Кларисса Сабар

И время остановилось

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Римма Генкина

Редактор: Екатерина Иванкевич

Главный редактор: Яна Грецова

Руководитель проекта: Дарья Башкова

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайн обложки: Денис Изотов

Корректоры: Татьяна Редькина, Ольга Улантикова

Верстка: Кирилл Свищёв

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2023, Éditions Charleston, 76 boulevard Pasteur, 75015 Paris – France

Published by arrangement with Lester Agency & Associates

© Фотография на обложке. Joanna Czogala / Arcangel Images

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Моему отцу, сумевшему передать мне свою любовь к Берри́, нашей родной земле

Тем бесконечно мужественным героиням и героям, часто безымянным, что боролись за нашу свободу

Никогда не знаешь, что готовит тебе прошлое.

Франсуаза Саган

Жизнь можно понять, лишь оглядываясь назад; но жить надо, только устремляясь вперед[1].

Люсинда Райли. Сестра Солнца

Пролог

Долина Неккара, Германия, 1931 г.

Поежившись на заднем сиденье автомобиля, Мари плотнее запахнула полы длинного широкого пальто с меховым воротником и бросила тревожный взгляд в окно. В этот холодный октябрьский вечер температура наверняка была не выше шести градусов. Ночь окончательно завладела темным молчаливым лесом. В бледных лучах луны, наполовину скрытой пеленой облаков, кроны деревьев выглядели зловеще.

– Включить бы фонарик… – прошептала она, прикоснувшись кончиками пальцев к хромированному металлу своего «Уандера».

Сидевшая впереди на пассажирском месте Ариэль резко обернулась. В полутьме ее густые кудрявые волосы казались плотной массой, облепившей лицо.

– Ни в коем случае! – отрезала она. – Было же ясно сказано: не использовать фонари без крайней необходимости.

– Может, и так, но мне неспокойно… Мы ждем уже больше двадцати минут. А вдруг их схватили? Что мы тогда будем делать?

Она содрогнулась. Хотя все пятеро мужчин прошли хорошую подготовку, предстоящая им операция была невероятно опасной.

– Полагаю, что станем придерживаться изначального плана, – невозмутимо отозвалась Ариэль. – Инструкции вполне однозначны: если они не вернутся через сорок пять минут, мы должны уехать.

– И бросить их на произвол судьбы? А Доминик? Вдруг что-то случится…

– Твой отец весьма изобретателен, я не вижу причин для беспокойства.

У молодой женщины затряслись руки. Она пригладила свои светлые волосы, пытаясь немного прийти в себя. Послушать Ариэль, так все кажется простым и продуманным до мелочей! Однако малейшая оплошность могла их погубить. Ей не следовало соглашаться на участие отца в этом рискованном деле. Возможно, было бы разумнее просто смириться.

– Рольф способен на худшее, – в отчаянии продолжила она.

Рольф. Имя предательства и унижения. Она больше не могла произносить его, не ощутив привкуса яда во рту.

У Ариэль вырвался сухой смешок.

– А вот об этом, дорогуша, тебе следовало подумать раньше. Видишь, к чему приводит непослушание родителю.

Эти слова задели Мари, но она молча проглотила горькую пилюлю. Она совершила ужасную глупость, позволив женатому мужчине соблазнить себя, и осознание этого было мучительным. Сколько раз она ускользала от бдительного отцовского надзора, чтобы встретиться с Рольфом. Убаюканная красивыми словами и обещаниями будущего, она ничего не заметила. Как она могла заподозрить, что и он, и его жена окажутся бессовестными монстрами, заранее разработавшими свой жестокий план?

Выпрямившись, она сглотнула слюну и сдавленно пробормотала:

– А вы что, никогда не совершали ошибок, Ариэль?

Собеседница снова обернулась и некоторое время смотрела на Мари. Ее взгляд смягчился, в уголках губ мелькнула тень чуть печальной улыбки.

– Конечно, совершала… Целую кучу, если уж хочешь знать, особенно в любви.

Она замолчала, погрузившись в свои мысли. Мари невольно задумалась: что же связывало ее отца с Ариэль? По всей видимости, их отношения выходили за рамки шпионских операций по заданию французской разведки. Шпионские операции… Подумать только, еще неделю назад она и понятия не имела об этих делах! Потребовался настоящий катаклизм, чтобы она узнала: ее отец не просто знаменитый шансонье. Он была потрясена. Впрочем, это многое объясняло – например, годовое турне по Германии, в то время как парижские сцены неистовствовали, требуя возвращения Леандра Моро.

Внезапно из леса донесся протяжный вопль, заставивший обеих подскочить.

– О Господи… – простонала Мари, хватаясь за сердце.

Ариэль развернулась к ветровому стеклу и всмотрелась в темноту.

– Это всего лишь сова, – засмеялась она, глядя в небо. – Должно быть, ее потревожил какой-то шум… Не удивлюсь, если парни скоро будут здесь.

И действительно, через пару секунд они увидели, как несколько фигур появились на той же тропинке, по которой перед этим ушли. Они шагали очень быстро, почти переходя на бег. В центре, бережно прижимая к груди сверток, шел отец Мари. Она облегченно выдохнула: у них получилось!

Мари торопливо открыла дверцу, чтобы он мог сесть в машину, в то время как Ариэль скользнула за руль, готовая стартовать. Четверо остальных забрались в другой автомобиль, припаркованный рядом.

– Поехали! – бросил Леандр, усаживаясь рядом с дочерью.

Та первым делом перевела взгляд своих голубых глаз на завернутого в толстое одеяло младенца, которого ее отец держал на коленях. Ребенок был поразительно неподвижен. Она тихонько погладила пальцем его лобик.

– Доминик… – прошептала Мари.

– Ну же, ты ведь знаешь, что впредь не должна произносить это имя. Не забывай об опасности.

– Легко сказать…

Леандр вздохнул.

– Милая, мне так больно, что тебе пришлось столько перенести. Я жалею, что не оставил тебя в Париже, где ничего подобного бы не случилось… Но нужно жить дальше.

Чувствуя, как подступают слезы, молодая женщина отвернулась к окну: там царила непроглядная ночь, сквозь которую стремительно мчался их автомобиль, унося ее к началу новой жизни. Где-то во французской деревеньке ее ждет место учительницы. В конце концов это, возможно, не так уж плохо – учить детей.

– Ты в порядке, дорогуша? – спросила Ариэль, бросив на нее озабоченный взгляд в зеркало заднего вида.

Мари медленно кивнула и невольно уступила непреодолимому искушению посмотреть на младенца, матерью которого уже никогда не будет. Шипы, терзающие сердце, вонзились еще глубже, но она не могла заставить себя отвести взгляд, запечатлевая в памяти мельчайшие черты ангельского личика и представляя, как бы они могли день за днем жить вместе. Рольф не только украл у нее ребенка, он отобрал у нее всю жизнь без остатка. Она сглотнула и снова повернулась к отцу.

– Ты их… убил?

Еще один встревоженный взгляд Ариэль. Леандр покачал головой.

– Нет, это не представлялось возможным. Рольф – видный член нацистской партии, мерзавцы преследовали бы нас до упора. Но, поверь, мы отбили у этой парочки желание попробовать еще раз.

Разумеется, Рольф был жесток и расчетлив, но прежде всего он заботился о собственной военной карьере. А его жена, убежденная, что нацисты рано или поздно придут к власти в Германии, из кожи вон лезла, чтобы помочь ему продвигать свои пешки на шахматной доске власти. Чета Карлингеров не рискнет оказаться в центре скандала, который может разрушить их честолюбивые замыслы. Однако никакая предосторожность не была лишней, вот почему Леандр принял решение, имевшее столь серьезные последствия. Оно далось ему нелегко, ведь он разбивал сердце дочери, но этот вариант все же был предпочтительнее любого другого.

– Ты никому не должна ничего рассказывать, – добавил он. – Ни в коем случае.

– Я и не собиралась.

Он сочувственно сжал ее руку.

– Я знаю. Помни, что тебе всего девятнадцать, твоя жизнь еще не окончена. Дом удобный, мы с твоей сестрой будем приезжать так часто, как только сможем. Нужно найти в себе силы, но я верю в тебя, Мари.

Стиснув зубы, молодая женщина коротко кивнула. Ей понадобится время, но она сумеет преодолеть страх, горе и несправедливость. Она научится жить с этой скорбью, которую ей запрещено называть по имени. И молиться – да, молиться, чтобы Рольфа испепелили все молнии ада.

И твердым голосом она пообещала:

– Да, я буду сильной.

1

Лиза, 2018 г.

– Ну что? Это серьезно?

Я сглотнула, услышав, как сдавленно прозвучал мой голос. Доктор Белланже, наш семейный врач, снял тонометр с руки моего дедушки Лулу и поднял голову, глядя на меня поверх очков. Непроницаемое выражение его лица отнюдь не умерило моей тревоги. Я прекрасно понимала, что Лулу уже не молод.

– Просто вазовагальный обморок, связанный со стрессом и переутомлением, – заверил врач со спокойной улыбкой. – Немного отдыха, и все придет в норму.

У меня вырвался глубокий вздох облегчения.

– Уф! Признаюсь, я здорово перепугалась.

Дедушка, явно забавляясь тем, что неожиданно оказался в центре внимания, попытался пошутить:

– Я же говорил, что сегодня на тот свет не собираюсь! Спасибо за сахар с мятной настойкой, – добавил он, глянув на Аннетт, которая была рядом, когда он упал в обморок.

Пожилая дама отпустила край стола, в который вцепилась, и принялась отчитывать Лулу:

– Ах ты паршивец, надо же было нагнать на нас такого страху! Если б твое сердце остановилось, моя мятная настойка уж точно не запустила бы его заново.

Врач с теплотой посмотрел на нее.

– Не стоит так переживать, мадам Лекомт, наш Луи – тот еще крепкий орешек. И его сердце прекрасно себя чувствует.

Несмотря на эти успокаивающие слова, дедушка все еще казался мне слишком бледным.

– Может, пойдешь наверх и приляжешь? – предложила я, положив руку ему на плечо.

– Вот еще! – возразил он. – Чашечка хорошего кофе, и полный порядок, верно, док?

Врач хмыкнул.

– Во всяком случае, вреда не будет, давление у вас немного пониженное. Поберегите себя, сейчас неподходящий момент бегать стометровку.

– Посмотрел бы я на того, кто попробует меня обогнать! – парировал дед.

Осмотр был окончен, и я проводила доктора Белланже в прихожую.

– Спасибо, что заглянули. Рада, что с ним все в порядке.

На пороге врач остановился и повернулся ко мне.

– Кстати, Лиза, я хотел сказать тебе пару слов.

У меня екнуло сердце. Похоже, сердечный приступ грозит уже мне.

– Да?..

Должно быть, я побелела как полотно, потому что он поспешил меня успокоить:

– Не беспокойся, сам по себе такой обморок не опасен. Но он мог неудачно упасть. Хорошо, что Аннетт оказалась рядом.

– Понятно. Вы думаете, подобное может повториться?

– Видишь ли, я боюсь, что он немного перегружен из-за ремонтных работ в доме.

– И что сделать, чтобы ему помочь?

– Может, пригласишь его к себе на время ремонта?

Я чуть не задохнулась.

– Ко мне?! Вы ведь его знаете, он в жизни не согласится оставить свой дом, он же до смерти боится стать обузой!

– Я знаю, Лиза. Но не думаю, что ему больше понравится пребывание в больнице, где он окажется, если упадет и получит травму. Скажи себе, что нет худа без добра.

Я поморщилась.

– Ладно, предложить-то я предложу, но результата не обещаю… Дед становится настоящим львом, когда сердится.

Доктор Белланже снова издал короткий смешок.

– Тогда держись! И не стесняйся звонить мне, если этому льву понадобится хорошая взбучка.

С мрачным видом я вернулась на кухню, где суетилась Аннетт, готовившая кофе. Вот что поможет дедушке лучше воспринять новость. Я достала с верхней полки чашки и расставила их на скатерти с узором из лимонов. Лулу, восседавший во главе стола, сверлил меня взглядом из-под кустистых бровей, напоминающих двух толстых гусениц. Его массивное лицо немного порозовело, и, если бы не единственная непослушная прядь, выбившаяся из зачесанных назад седых волос, которая упала ему на лоб, подрагивая в такт дыханию, никто и не подумал бы, что у него только что случился обморок.

– Что-то ты притихла, – заметил он.

– Я все думаю о ремонте. Наверное, он займет некоторое время.

– Ну да, большую часть лета, – посетовал он. – Мой дом стареет быстрее, чем я.

На это я могла только кивнуть. Даже если не ходить дальше кухни, можно было заметить, что краска облупилась, потолок весь испещрен мелкими трещинами, а водопроводные трубы протекали самым чудовищным образом и в самый неподходящий момент. В этом не было ничего удивительного, поскольку дом построили не вчера: еще в конце девятнадцатого века его велел возвести у речного брода один богатый промышленник, пожелавший обзавестись загородной резиденцией. Согласно семейной легенде, дед Лулу, сын простого крестьянина, в детстве часто проходил мимо и был совершенно очарован этим изящным буржуазным особняком. В своих фантазиях он представлял, как однажды будет там жить. Ценой упорного тяжелого труда он смог осуществить свою детскую мечту, выкупив дом после смерти первого владельца накануне Первой мировой войны. Увы, в нашей семье дом останется ненадолго – дед решил продать его на условиях пожизненной ренты. Он хотел завещать его мне, но я отказалась, не чувствуя в себе достаточно сил, чтобы поддерживать в нормальном состоянии такое большое и старое здание. Конечно, это решение далось мне нелегко – я питала истинную привязанность к этому особнячку, где проводила в детстве каждое лето, но у меня уже был собственный дом. К тому же, хоть я и обеспечивала себе вполне комфортную жизнь благодаря переводам художественной литературы, я не могла позволить себе подобной роскоши.

В то же время нельзя было допустить, чтобы дедушка угробил здесь здоровье. Собрав все мужество, я воспользовалась моментом, когда Аннетт разливала кофе по чашкам, чтобы затронуть эту деликатную тему.

– Нам нужно поговорить, Лулу. Это может тебе не понравиться, но вопрос серьезный.

Рука Аннетт замерла.

– Наверное, мне лучше уйти, – предложила она, явно почувствовав себя не в своей тарелке.

– О нет, останься. Мне наверняка понадобится союзница.

В этом деле мне была нужна именно такая помощница, как Ненетт – так мой дед называл свою подругу детства. Эта пухленькая женщина ростом чуть выше полутора метров выглядела как классическая бабуля с лучистыми морщинками в уголках глаз, появившимися с годами от частых улыбок, но она была отнюдь не из тех, кто позволил бы собой помыкать, скорее уж наоборот. Она никогда не была замужем, сама в одиночку возилась со своим стареньким «Пежо-104», упрямо отказываясь сменить его на какую-нибудь более современную модель, питала многолетнюю слабость к Яннику Ноа[2], дымила как паровоз, несмотря на свой почтенный возраст, и, по последним сведениям, даже хлопнула дверью клуба для старшего поколения (серьезного заведения!), потому что директриса посмела закрыть творческую мастерскую по четвергам, отдав предпочтение скрэблу. Она не боялась ничего и никого.

– Ну, как скажешь, – заинтригованно согласилась она.

Лулу опустил кусочек сахара в кофе, бросив на меня подозрительный взгляд. Я еще и слова не сказала, а он уже ощетинился, как еж. Пожалуй, лучше выложить все сразу.

– Доктор Белланже считает, что тебе стоит уехать из дома на время ремонта.

Дед тут же прекратил помешивать кофе.

– С какой стати? – мгновенно взвился он. – Потолок мне вроде на голову пока не падает.

– Не в том дело…

– А в чем тогда? – не сдавался он, решительно скрестив руки на груди.

Пытаясь выгадать несколько секунд, чтобы придумать аргументы поубедительней, я сделала глоток и чуть не выплюнула его обратно; кофе у Аннетт был на редкость мерзким и настолько крепким, что и мертвого бы поднял.

– Хм-м… Ты же знаешь, ремонт – дело до крайности шумное, а это может быстро довести до стресса. Не говоря уж о постоянно снующих туда-сюда рабочих; вроде как уже не чувствуешь себя дома, верно?

Он недоверчиво фыркнул.

– Странно, мне док почему-то ничего такого не говорил.

– Потому что за те тридцать лет, что он следит за твоим здоровьем, док прекрасно понял, какой ты старый упрямец! – воскликнула Аннетт, закуривая «Мальборо». – А я считаю, что он прав, никому неохота каждое утро натыкаться на тебя, валяющегося всеми четырьмя копытами кверху.

– Это была просто минутная дурнота, не стоит делать из мухи слона.

Его беспечный вид заставил меня закатить глаза.

– Если бы Ненетт не оказалась рядом, все могло бы кончиться куда печальней – надеюсь, ты и сам это понимаешь. Кстати, а что именно произошло?

Когда Аннетт около десяти утра позвонила мне, сообщив, что дед только что потерял сознание, я так переполошилась, что бросила трубку и помчалась сюда, не задав ни одного вопроса.

– Сам не знаю, – пробормотал он, уставившись в чашку. – Мне стало жарко, голова закружилась, ну и вот…

– Он был в зимнем саду, перекладывал коробки перед началом ремонта, – вмешалась Аннетт. – Я принесла варенье из красной смородины и нашла его там. Едва успела поздороваться, как он отключился. Словно его удар хватил.

Дед бросил на нее косой взгляд, но возражать не стал. Я воспользовалась этим, чтобы поднажать:

– Вот видишь, доктор не ошибся. Слишком много возни на тебя свалилось, стоит сбавить обороты.

– Да что ж такое, не успеешь постареть, как тебя уже хоронят! – заворчал он. – Ты же не запихнешь меня в одну из этих богаделен, где только смерти ждать, а? Я свою халупу люблю. Может, она и ветхая, зато у нее есть свой характер, как и у меня.

Я положила ладонь ему на запястье.

– Это же только на время, Лулу. И потом, мне не кажется, что мой дом похож на богадельню, «где только смерти ждать».

Тихий ангел пролетел. Морщины на лбу дедушки немного разгладились, когда до него дошел смысл моих слов.

– Погоди, ты хочешь, чтобы я переехал к тебе?

– Я подумала, что это хороший компромисс. Мой дом всего в десяти минутах отсюда, так что сможешь приглядывать за ремонтом, если у тебя возникнет такое желание. Что скажешь?

Не до конца убежденный, он попробовал возразить:

– Хм… Но ты вовсе не обязана это делать. На кой черт тебе вешать себе на шею престарелого деда?

– Или так, или я силой отволоку тебя к себе, – отрубила Аннетт. – Хотя с малышом Тимом тебе было бы куда веселее.

Стоило упомянуть моего сына, которому скоро исполнится десять лет, как лицо Лулу преобразилось. Его голубые глаза заблестели. Эти двое прекрасно ладили, разделяя страсть к бутербродам с паштетом на полдник и к прогулкам по берегу реки.

– Не уверен, что ему так уж понравится, если я буду постоянно торчать у него перед глазами, – все-таки заметил он.

Пришлось выложить последний козырь, который, как я надеялась, ему было нечем крыть:

– Ты уже столько времени обещаешь поучить его садоводству… Мои грядки в плачевном состоянии, сам знаешь. Без тебя мне их никак не довести до ума.

И это было истинной правдой. Я ни на гран не унаследовала «зеленую руку»[3] дедушки, к великому разочарованию Тима, мечтавшего выращивать собственные фрукты и овощи. Каждый раз мои попытки оказывались тщетными.

– А как же Полин? – спросил Лулу. – Разве она не может тебе помочь?

Упоминание подруги, жившей по соседству, вызвало у меня улыбку. Полин часто подшучивала надо мной из-за неудач с огородом, утверждая, что я способна угробить даже искусственное растение, если им обзаведусь.

– У Полин минуты свободной нет, Лулу. Она и так любезно делится со мной овощами, не могу же я просить ее еще и возиться с моими грядками.

– Ладно, – наконец капитулировал он, – похоже, у меня просто нет выбора. Если я и правда смогу заняться садом и огородом, то от меня по крайней мере хоть какой-то толк будет.

Успокоенная Аннетт обняла нас и отправилась к себе. Я предложила дедушке не тянуть и прямо сейчас собрать чемодан.

– Работы начинаются только в четверг, некуда спешить, – для проформы забрюзжал он.

– Ты в любой момент можешь передумать, я же тебя знаю. Лучше представь, как обрадуется Тим, когда тебя увидит!

– А ты умеешь настоять на своем, – засмеялся он.

Я улыбаюсь в ответ.

– Интересно, в кого это я пошла… Хочешь, поднимусь вместе с тобой и помогу собраться?

– Вот еще! – притворно оскорбился он. – Я еще не совсем лежачая развалина!

Уверенной рукой он ухватился за кованые перила лестницы и стал подниматься по ступеням. Я провожала его взглядом и, когда он скрылся из виду, не смогла сдержать тяжелого вздоха, думая о том, что его хорошее настроение может быстро улетучиться, как только он обнаружит, что его ждет.

Надо было ему сказать…

Нет, сейчас неподходящий момент, чтобы подливать масло в огонь, пусть сначала дедушка полностью придет в себя. Еще раз вздохнув, я прошла через гостиную и оказалась в зимнем саду со старомодной верандой и витражными окнами, сквозь которые утреннее солнце отбрасывало на пол яркие цветные пятна. В детстве я обожала забиться в одно из стоящих здесь старинных плетеных кресел с книжкой Энид Блайтон из серии «Великолепная пятерка». После смерти бабушки, сгоревшей от лейкемии в год, когда мне исполнилось четырнадцать, Лулу использовал помещение в основном для хранения своих бумаг. Сейчас у книжного шкафа выстроились в ряд коробки, которых я не видела, когда была здесь в последний раз. Я сразу узнала почерк дедушки в небрежных надписях, нанесенных красным маркером на каждую коробку: «Одежда Николь» (моей бабушки), «Книги», «Вещи Сесиль» (моей мамы). Зачем ему понадобилось складывать все это именно тут, ведь это помещение – одно из главных достоинств дома? Деталь, про которую не стоит забывать, начиная искать потенциальных покупателей. Впрочем, до этого момента еще далеко. Работы непочатый край: обои с розочками в английском стиле целыми полотнищами отклеивались от стен, оконные рамы прогнили. Мой взгляд упал на газету La Nouvelle République, небрежно брошенную на одну из коробок. Наклонившись, я заметила, что номер сегодняшний. Странно. Лулу, конечно, не фанат порядка, но и не из тех, кто разбрасывает вещи где попало. Я уже собралась отнести газету на кухню, когда мое внимание привлек один из заголовков: «Шатийон: На строительной площадке обнаружены человеческие останки».

Название нашего городка, насчитывающего всего две с половиной тысячи жителей, нечасто попадало на первые полосы, так что я поспешила прочесть статью. В ней говорилось, что скелет был найден на выезде из города, в поле, где собирались строить социальное жилье. По словам журналиста, экскаватор извлек на свет Божий «лоскуты грязно-серой одежды» и военный жетон, «совершенно проржавевший и наполовину сломанный, дающий основания полагать, что эти останки принадлежат немецкому солдату времен Второй мировой войны».

– Чем ты тут занимаешься?

Поглощенная чтением, я вздрогнула и резко обернулась.

– Лулу! Ты уже спустился?

– Я тебя звал два раза, но ты не отвечала. Уж решил, что ты ушла.

– Прости, не слышала. Все хорошо?

– Да, просто чемодан никак не закрывался. Но все уже в порядке, я справился.

– Ясно. Слушай, а что здесь делают эти коробки? Я думала, все это хранится на чердаке.

Дедушка почесал макушку.

– Да нет, все лежало по комнатам. Отдам-ка я это в благотворительный фонд, а то только место занимает, – добавил он, отводя взгляд. – Ну что, идем?

Я понимала, как ему, должно быть, тяжело избавляться от этих частичек прошлого. Каждый предмет одежды, каждая пластинка, каждая вещь, которую он решил отдать, будили в нем воспоминания о счастливых днях, когда жена была жива, а дочь еще разговаривала с ним. Его обморок, похоже, был неслучаен.

Я свернула газету, которую все еще держала в руках, и протянула ему.

– Вот, держи, я нашла ее на коробках.

– А, да, спасибо. Видимо, я забыл ее здесь со всем этим утренним переполохом.

Чувствовал он себя явно не в своей тарелке.

– Ничего страшного, не переживай. Видел статью про найденный скелет? Подумать только!

– Да, пробежал глазами.

– Интересно, удастся ли опознать этого солдата. Больше семидесяти лет прошло, обалдеть!

– Да они и морочиться не будут с поисками. Личный номер не разобрать, судя по статье.

– Жаль, у этого человека наверняка была семья… Его потомки вправе знать, что с ним случилось, разве нет?

Дедушка пренебрежительно пожал плечами.

– Это всего лишь бош[4], – пробормотал он. – Таких, как он, было пруд пруди.

Его голос звучал сухо, и я почувствовала, что дед раздражен. Мне следовало помнить, что Лулу не желает иметь ничего общего с тем, что связано с его детством. Запретная тема, которой он никогда не касался. В тех редких случаях, когда она всплывала в разговоре, в его взгляде мелькала тень, и я понимала, что лучше обсудить что-то другое. Бабушка как-то обмолвилась, что он потерял близких во время войны и его это до сих пор мучает. И все. Никто так и не удосужился посвятить меня в детали, а спрашивать я не решалась. Может, это и пробудило во мне интерес к прошлому. Желание собрать воедино фрагменты собственной истории, пролить свет на ее тайны. Романы, которые я перевожу, в основном исторические, и их действие часто происходит в первой половине двадцатого века. Это не совпадение.

– Ну что, поехали? – поторопил меня он. – Мне бы хотелось немного отдохнуть.

– Конечно, идем. – Я взяла его чемодан и отнесла в машину, пока он запирал дверь.

Прежде чем сесть в мой «Фольксваген-жук» цвета синий металлик, Лулу взял меня за руку.

– Знаешь, я ворчу, но на самом деле мне в радость перебраться к тебе.

– Разумеется, я знаю, – улыбнулась я.

– У тебя золотое сердце, Лиза. Это семейное.

Моя улыбка дрогнула.

– Мы тебя будем всячески ублажать, вот увидишь.

– Даже не сомневаюсь.

Я уселась за руль, чувствуя себя отвратительной лгуньей, недостойной того слепого доверия, которое он мне оказывает. Ну почему я ему все не рассказала, ведь хватило бы трех-четырех правильно подобранных слов? Я оказалась не в силах произнести их. Я боялась, что он расстроится или рассердится, узнав, что моя мать – его дочь, с которой он уже много лет в ссоре, – наконец возвращается в лоно семьи и тоже собирается побыть у меня.

Оставалось меньше сорока восьми часов, чтобы набраться духу ему это сказать.

2

– Притормози, ты нас угробишь! – воскликнул Лулу, вцепившись в ручку над стеклом, когда я свернула на узкую извилистую дорогу, ведущую к моему дому. Рытвины и ухабы заставляли нас трястись, как на заправском ралли, зато вдоль обочины по обеим сторонам выстроились величественные ясени, сплетавшиеся летом в изумительный зеленый свод.

Глянув на спидометр, я не удержалась, чтобы его не подколоть:

– Расслабься, я и до семидесяти километров в час не дотянула! Кстати, напомни, не тебя ли когда-то остановили за серьезное превышение скорости на этой самой дороге?

– Так ведь ты уже рожала! Вот и пришлось давить на газ, чтобы доставить тебя в роддом. И все закончилось совсем неплохо. Мне даже штраф простили…

– Ага, в обмен на хорошую бутылочку! Ладно, можешь выдохнуть, приехали, – сказала я, увидев, как впереди показались очертания домика с зелеными ставнями.

На самом деле это старая ферма, к которой примыкают две другие жилые постройки. Одну из них занимает моя подруга Полин со своим парнем Мехди. Третью купила супружеская пара пенсионеров из Парижа, которых мы видим только летом, когда они приезжают насладиться тишиной и покоем нашей глубинки. Чтобы добраться до этого уголка Берри, все еще хранящего свой нетронутый вид, следовало, свернув с автострады, проехать через живописные деревушки с названиями вроде Гупийер, Гишонри, Ренери или же – любимое название моего сына – Петоньер. Наша называется Оазис – из-за ручья, петляющего через лес, который начинается на краю нашего участка и простирается дальше за луга. По легенде, раньше там в полнолуние собирались ведьмы под охраной волков, чтобы творить свои заклятия, укрывшись в густом кустарнике и зарослях папоротника. Некоторые старики до сих пор верят в них и побаиваются этих мест. Лично я никогда не встречалась ни с волками, ни с ведьмами и ни на что не променяю этот тихий уголок, пусть мне хоть луну с неба посулят.

Впрочем, я не всегда жила здесь. Проведя детство в Туре, я уехала учиться в Анже на факультете иностранных языков. Через несколько месяцев на какой-то вечеринке встретила Бастьена, студента мединститута. Он сразу привлек меня своими темными кудрями, придававшими ему бунтарский вид, и возвышенными гуманистическими идеалами. После трех лет спокойных отношений Бастьену захотелось перейти на следующий уровень. Он решил, что нам следует вместе снимать квартиру и пожениться, как только мы закончим учебу. Я постоянно уклонялась от разговора на эту тему. Мне казалось, что спешить некуда. Зачем торопить события, когда нам и так хорошо? Я была молода. В те редкие моменты, когда я задумывалась о будущем, я мечтала о литературных кругах Парижа, представляла себя свободной продвинутой девушкой, покоряющей столицу. Тогда я еще не знала, что ужасная катастрофа вот-вот отнимет у меня красавца брюнета. Однажды январским вечером, когда Бастьен возвращался из забегаловки, где подрабатывал на полставки, его сбила машина – ее водитель выпил столько, что забыл притормозить на красный свет. Этот тип мчался с такой скоростью, что у моего любимого не было ни единого шанса. Он погиб на месте. Только когда мое сердце разорвалось, я поняла, как сильно его любила. Мне было двадцать четыре года, и я больше не хотела жить. Ведь у Бастьена уже не будет возможности стареть, переделывать с друзьями мир, наслаждаться любимыми блюдами, дышать… так чего ради? Все стало слишком в тягость, я не выносила ни малейшего всплеска жизни, не говоря уже о показной заботливости людей, шептавшихся у меня за спиной. Мне хотелось лишь одного: замкнуться в своем горе. Мне было плохо, очень плохо. А потом, однажды утром, после трех недель болезненного оцепенения, я проснулась от сильнейшего рвотного позыва. И инстинктивно поняла, что эта тошнота была вызвана не шоком от утраты, а, скорее всего, тем, что я забывала принимать таблетки. Прежде чем уйти, Бастьен оставил мне последний подарок, растущий в моем животе. Когда гинеколог подтвердила мои подозрения, я разрыдалась, но эта беременность подействовала на меня как удар током. Я решила принять ребенка как нежданную возможность исправить то, что мне не удалось построить в отношениях с Бастьеном. Его родители обвинили меня в безответственности, и больше я о них не слышала. Моя мать тогда только что подала на развод, а отец, преподаватель истории аудиовизуальных искусств, пытался заглушить работой осознание того, что их брак рушится, поэтому я естественным образом нашла приют у дедушки. Он не судил меня, а просто дал то утешение, в котором я нуждалась, позволив отгоревать в собственном ритме. Он уважал и мое молчание, и приступы плача, которые иногда накатывали на меня среди ночи. Не говоря ни слова, он заходил в детскую комнату моей мамы, где я обосновалась, и нежно гладил меня по спине, пока рыдания не стихали. А в тот день, когда он почувствовал, что я вновь готова смотреть в будущее, он посадил меня в свою машину и повез куда-то по деревенским дорогам. Был погожий мартовский день, солнце вновь вступало в свои права, по авторадио Шарль Азнавур пел «Désormais»[5], и я едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться, – с такой силой его слова отзывались в моем сердце.

«Отныне нас больше не увидят вместе,

Отныне мое сердце будет жить под обломками…»

Дедушка остановился перед маленьким домом, таким же потрепанным жизнью, как и я. Он был выставлен на продажу. Две спальни, крошечный кабинет, кухня, примыкающая к гостиной, и запущенный сад. Если дом мне понравится, дед был готов мне его подарить. В нашей глубинке, где ритм жизни задавали гул комбайнов и звон церковного колокола, цена квадратного метра снизилась настолько, что все можно было купить за гроши. Растроганная, я поняла, что этот домик – именно то, что мне нужно. Остаток беременности я провела, приводя его в порядок, чтобы создать уютное гнездышко для нас с малышом. Лулу отыскал лучших местных мастеров, которые заменили трубы и электропроводку, помог мне перекрасить ставни в фисташковый цвет, поклеить обои в спальнях. Его великодушие буквально наполнило светом мои сумрачные дни, мы стали еще ближе друг другу. Не знаю, что бы мы с Тимом делали без него.

Внезапно дедушкин голос вернул меня в сегодняшний день:

– А что, парижане еще не приехали?

Он окинул неодобрительным взглядом опущенные жалюзи на окнах четы пенсионеров, пока я парковала свой «Жук» у деревянной ограды.

– Нет, они собирались в путешествие по Шотландии. Приедут только в августе, но, по последним слухам, они собираются выставить дом на продажу.

Мы вышли из машины как раз в тот момент, когда Полин открыла свою дверь. Колокольчик, который она смастерила из собранных на пляже ракушек, весело затренькал на ветру, и моя подруга появилась на пороге в красной бандане, перехватывающей ее черные волосы.

– Привет, Лиза! Добрый день, Луи! – бросила она с заразительным энтузиазмом.

Лулу послал ей широкую улыбку.

– А вот и наша садовница, – заметил он ее испачканные в земле руки.

– Да уж! – согласилась она, вытирая ладони о джинсовые шорты. – У меня сегодня выходной, так что я решила собрать чеснок, пока листья совсем не высохли. Начальница опять будет возмущаться состоянием моих ногтей, ну и пусть.

Полин – помощница фармацевта в аптеке, что требует более-менее ухоженного вида.

– Решили заглянуть к нам, Луи? – продолжила она. – Редкий гость в наших краях.

И верно, в последнее время дедушка нечасто нас навещал. У нас с Тимом вошло в привычку ездить к нему самим с тех пор, как Лулу перестал водить машину, утверждая, что «за рулем дед – жди всяких бед». Иногда он устраивал нам сюрприз, заезжая во время велосипедной прогулки, но такое случается все реже и реже.

– Ремонт выгнал меня из дома. Так что я в вынужденном отпуске.

– Серьезно? – удивилась она. – Вы собираетесь погостить тут какое-то время?

Вообще-то можно было обойтись и без выпученных глаз.

– Похоже на то, – подтвердил Лулу.

– Ого. Так это ж отлично. Как здорово, что вы побудете с нами, хоть это и… ну… неожиданно.

Она сбилась, запуталась, и я решила вмешаться, пока она не проболталась о приезде моей матери. Полин – самое чудесное и веселое существо, какое я только знаю, но при этом она бывает удивительно бестактной. Она говорит без умолку, и частенько слова слетают с ее губ быстрее, чем мозг успевает их обработать.

– Прости нас, Полин, но Лулу устал. У него было… довольно насыщенное утро. Увидимся попозже?

Я послала ей выразительный взгляд, и она снова вытаращила глаза, сообразив, что я не затрагивала этой щекотливой темы в разговоре с дедом. Но, слава Богу, она меня не выдала.

– Эм… Ну да, конечно, до встречи. Отдыхайте хорошенько, Луи, я собираюсь угостить вас лучшим песто в вашей жизни!

Полин удалилась в облаке прекрасного настроения, а я поставила чемодан Лулу на землю, чтобы достать ключи.

За дверью показался любопытный нос Пьеретты – белой кошки, которую я подобрала три года назад, найдя ее полумертвой от голода (своим именем она обязана Тиму, которому я тогда читала басню Лафонтена про молочницу и горшок с молоком). Для нее это был почти подвиг: она до сих пор оставалась немного диковатой и сразу улизнула, едва дедушка наклонился ее погладить.

– По крайней мере, она не запрыгнет на меня среди ночи! Кстати, а где я буду спать?

– Займешь мою комнату, я вполне могу лечь на диване.

Правда, потом, когда приедет мама, мне придется что-нибудь придумать. Я бросила на деда нервный взгляд. Проще всего было бы поставить его перед свершившимся фактом… Нет, я не могу так с ним поступить.

– Помощь нужна? – спросил он, следуя за мной на кухню.

Да, прикупи мне немного смелости.

– Да нет, устраивайся, а я пока займусь обедом. Курица и рататуй уже в духовке, минут через двадцать все будет готово.

– Хорошо, договорились.

Лулу направился было в мою комнату, но спохватился и достал из сумки две большие кружки из толстого белого фаянса с розовой каемкой.

– Это для завтрака. Если не трудно, поставь куда-нибудь…

– Не стоило с этим заморачиваться, у меня есть все, что нужно, – кивнула я на полку, заставленную чашками.

– Мой кофе с молоком гораздо вкуснее в настоящей кружке! Ты не заставишь меня пить его из своих грошовых посудин!

– Ну, как хочешь, – уступила я, закусив губу, чтобы не расхохотаться при виде его оскорбленной физиономии.

Зачем ему перечить? У дедушки есть множество маленьких причуд, как и у большинства пожилых людей. Его шкафчики забиты пакетиками с солью и сахаром, собранными бог весть где. На завтрак он неизменно съедает два тоста с соленым маслом и джемом из красной смородины, слушает все утро Radio Nostalgie, потому что оно напоминает ему о субботних танцевальных вечерах, на которых он пел до начала восьмидесятых годов. Еще он каждый день смотрит на втором канале караоке-шоу, в котором тайно мечтает поучаствовать, и злится, когда кто-то из конкурсантов путается в словах, которые кажутся ему очевидными. Ну а по четвергам он встречается с приятелями в бистро, чтобы сыграть партию в белот. Это святое, традиция, которую он ни за что на свете не нарушит. Хотелось бы верить, что он приспособится к жизни у меня, – боюсь, в ближайшие дни его привычкам предстоит серьезное испытание.

Когда он вышел в коридор, собираясь разложить свои вещи, я украдкой глянула на сообщение с расписанием поездов, которое мне только что прислала мама. Надо будет улучить момент, чтобы предупредить и ее тоже. Я понятия не имела, как она сейчас настроена по отношению к дедушке. Единственное, в чем я была уверена, – ни один из них не ожидает воссоединения семьи. Оставалось надеяться, что они не развяжут холодную войну под моей крышей. Я предложила им приют от всего сердца, но совершенно не хотела, чтобы их старые обиды стали сказываться на мне и моем сыне.

Лулу вернулся, и мы сели за стол. Разговор сам собой зашел о ремонте. Первая бригада рабочих, которая должна заняться крышей, приступит к работе через три дня.

– Начать придется с этого, чтобы устранить протечки, – уточнил дедушка, с аппетитом уплетая овощи.

– То есть плесень возникла из-за протечек?

Два месяца назад, осматривая дом, чтобы оценить объем предстоящих работ, дедушка обнаружил зеленоватые пятна на стенах гостевой комнаты, которой не пользовались уже целую вечность.

– Да, – кивнул он, – все дело в крыше. Мне еще повезло, что это не распространилось дальше.

Посчитав момент подходящим, я рискнула прощупать почву:

– А мамина комната? Если я правильно помню, она была в довольно приличном состоянии.

Дед мгновенно насупился.

– Ее тоже придется подновить, особенно если у покупателей будут дети, – нехотя ответил он.

Дети… Я с трудом представляла себе, на что станет похож дом, когда в нем поселятся незнакомые люди. Эта перспектива меня огорчала, но Лулу прав, другого выхода нет. Он вкладывает в этот ремонт существенную часть своих сбережений, поскольку его пенсия почтальона слишком мала, чтобы все оплатить. Я понимала его желание компенсировать траты за счет пожизненной ренты.

После обеда Лулу прилег отдохнуть, а я отправилась за покупками. Пробежавшись по супермаркету, я поехала в центр. Здесь, на нескольких мощеных улочках, была сосредоточена жизнь нашего городка: кафе «Чик-Чирик», названное в честь семейства Луазо[6], несколько поколений которого владели им на протяжении десятилетий, парикмахерская, бакалея, булочная, книжный магазин и табачная лавка. Здесь же находились мэрия и памятник павшим воинам. Возможно, кто-то считает Шатийон-сюр-Эндр на границе Берри и Турени лишь унылой деревней, но я вхожу в число его горячих поклонников. Наш небольшой городок, пусть и немного сонный, все же стоит того, чтобы приехать сюда полюбоваться средневековыми улочками и круглым донжоном старинного замка, возвышающимся над городом с двенадцатого века. Я припарковалась недалеко от кафе, на холме со стороны церкви, и прошла на рыночную площадь, затененную липами, – одно из моих самых любимых мест. Отсюда открывались чудесные умиротворяющие виды: с одной стороны на окрестности, а с другой – на донжон. У его основания, в бывших вспомогательных строениях замка, от которого остались лишь остатки крепостных стен, располагались туристическое агентство и библиотека. В этот час в городке было тихо. Старики отдыхали, дети были в школе, а остальные – на работе. Прислонившись к невысокой стене, я достала из кармана телефон и позвонила маме.

– Здравствуй, дорогая, – сказала она, сняв трубку.

Господи, никогда я не привыкну к ее голосу, ставшему таким… боязливым. Это единственное определение, которое приходило мне в голову.

– Привет, мама, – отозвалась я, стараясь казаться веселой. – Я получила твое сообщение, но решила, что лучше позвонить.

– Что случилось? – встревоженно спросила она.

– Ничего, не волнуйся. Я заберу тебя на вокзале в среду, как мы и договаривались. Но случилось нечто непредвиденное. Ты будешь не единственной моей гостьей.

– Твой отец решил заехать? Это не страшно, мы же мирно разошлись.

Я напряглась, покачала головой, хотя она не могла меня видеть.

– Честно говоря, речь не о моем отце… а о твоем. Лулу сегодня утром почувствовал себя плохо.

– Как? Что случилось?

– Ничего серьезного, не переживай, просто он затеял большой ремонт в доме. В результате он не знает, за что хвататься.

– Ну надо же! – выдохнула она. – Поверить не могу, что он наконец-то решился заняться домом. Там же лет шестьдесят ничего не обновлялось, кроме телефонных линий.

– Вот поэтому работы и стали необходимостью. Короче, все это рискует затянуться и его утомить, поэтому доктор Белланже посоветовал мне пригласить его в гости.

После этих слов повисла пауза.

– То есть, если я правильно поняла, – медленно проговорила она спустя несколько секунд, – Лулу сейчас у тебя.

– Да. Как думаешь, вы сможете ужиться вместе? Я пойму, если нет, вот только не вижу другого выхода.

– Не знаю, все зависит от него… Он сам что говорит?

Ничего, потому что я трусиха.

– Он еще не в курсе. Я решила сначала обсудить это с тобой.

– Я не хочу создавать тебе проблемы, солнышко. Наверное, мне лучше подыскать номер в гостинице у вокзала.

– И речи быть не может! Я собираюсь поговорить с ним завтра и уверена, что он сумеет отнестись к ситуации здраво.

Я ни в коем случае не хочу выгонять дедушку, но, если обстановка накалится, он всегда может перебраться к Аннетт. А вот маме действительно нужно место, где она могла бы отдохнуть и прийти в себя, и какой-то задрипанный отель для этого совершенно не подходит.

– Спасибо, Лиза, – пробормотала она.

С неспокойным сердцем я повесила трубку. Совершенно очевидно, что Лулу не сможет вернуться домой в обозримом будущем; что же касается мамы, ей предстоит все хорошенько обдумать и, возможно, подыскать работу. Как знать, сколько времени на это потребуется, учитывая, что ей пришлось пережить. Смогут ли они жить под одной крышей? Погрузившись в эти мысли, я вдруг осознала, что ноги принесли меня к аптеке. А поскольку Лулу просил купить ему лекарство, я зашла внутрь.

– Добрый день, Лиза, – приветствовала меня начальница Полин. – Чем могу помочь?

– Здравствуйте, Фабьена, мне нужно…

Название лекарства совершенно вылетело у меня из головы. Надо было записать его. А так мне не оставалось ничего другого, кроме как попытаться объяснить, что именно мне нужно.

– Дайте мне, пожалуйста, что-нибудь от запора.

Аптекарша ответила выразительной полуулыбкой. Ой! Оглянувшись, я заметила другого клиента – высокого, довольно симпатичного парня с карими глазами и темно-русыми, слегка взлохмаченными волосами.

Уязвленная веселым взглядом, который он бросил мне в ответ, я пролепетала:

– Это не для меня, а для моего дедушки.

Немедленно заткнись!

Передо мной высилась стойка с губной помадой, и в висящем над ней зеркале я увидела свое не самое лестное отражение: наспех забранные в небрежный пучок каштановые волосы, пылающие щеки, в глазах – того же незабудкового цвета, как у матери и деда, – полная паника. И нелепая натянутая улыбка в стиле Чеширского Кота… Спасите! К счастью, хозяйка аптеки нашла в своих записях название злополучного лекарства Лулу. Собрав остатки чувства собственного достоинства, я сбежала, не дожидаясь продолжения беседы.

3

– Нет, ты только посмотри на этого кретина! Как можно быть таким остолопом!

Сидя перед телевизором, где шла его любимая передача, Лулу изливал свое возмущение на конкурсанта, посмевшего перепутать слова какой-то песни. Тим, расхохотавшись, подпрыгнул на диване. Он пребывал в большом возбуждении с самого возвращения из школы. Перекусив и сделав уроки, он отправился с Лулу в сад, где они воткнули в землю горлышки обрезанных пластиковых бутылок, чтобы полить помидоры и салат, которые еще можно было спасти. Затем они поспешили обратно в дом, опасаясь пропустить передачу. Приглядывая одним глазом за кастрюлей, где закипала вода для макарон, я с умилением наблюдала за этой парочкой. Их радость оттого, что они вместе, была заразительной.

– Настоящий остолоп! – повторил Лулу.

– А кто такой остолоп? – спросил его Тим.

– Тот, кто голову включить не способен. Чмо тупое.

Я бросила на него укоризненный взгляд.

– Лулу!

– А что? В этой песне нет ничего сложного. Думаешь, я поверю, что он не знает «Индокитая»[7]?

Недолго думая, он во весь голос затянул «Авантюриста». Мы с Тимом покатились со смеху: ну какой еще восьмидесятилетний старик способен на такое?

– Тебя надо снять на видео, деда! – хохотал мой сын.

В разгар веселья в заднюю дверь постучалась Полин. Я поспешила открыть.

– Вот песто, – объявила она траурным голосом.

– Заходи! Тим и Лулу решили заняться вокалом. Налить тебе вина?

– Не откажусь, – угрюмо кивнула она, взбираясь на высокий табурет.

Я забросила макароны в кипящую воду и поставила бокалы на барную стойку.

– У тебя такой вид, будто жизнь кончилась. Поссорилась с Мехди?

– Я сказала ему, что собираюсь перестать принимать таблетки.

– Ого. И он плохо отреагировал?

– Если бы… Он вообще не отреагировал!

– То есть? Он же должен был что-то сказать в ответ?

– Ну да… «Давай не сейчас, ты же знаешь, что у меня тренировка по боксу, я и так опаздываю», – процитировала она, обозначая кавычки пальцами. – А в прошлый раз он сослался на очередной аперитив с приятелями.

Я пригубила вино, чувствуя себя неловко. Разумеется, я была на стороне Полин, однако не могла полностью осуждать Мехди. Эта манера увиливать выглядела отвратительно, но она напомнила мне мое собственное поведение по отношению к Бастьену, когда он решил, что нам пора съехаться. Конечно, я была намного моложе Мехди, которому вот-вот стукнет сорок. Но, как всем известно, мужчины взрослеют позже.

– Нехорошо, конечно, с его стороны, – осторожно заметила я, – но это еще не означает, что он тебя разлюбил. Возможно, он просто еще не готов и боится тебе в этом признаться.

– Если он не готов после семи совместно прожитых лет, то никогда и не будет, – горько подытожила она. – И, между нами говоря, три аперитива с приятелями за десять дней наводят на определенные соображения.

– Но ты же не думаешь…

– Что он изменяет мне с девицей, у которой не тикают часики? Признаюсь, мелькала у меня такая мысль.

Я, как могла, постаралась ее успокоить:

– Полин, я уверена, что у Мехди никого нет. Очевидно, он сейчас переживает период сомнений, ведь решение завести ребенка – непростой шаг.

– Хм… Ты думаешь?

– Уверена.

Она громко шмыгнула носом и продолжила шепотом:

– Ну ладно, а ты? Уже поговорила с дедушкой?

– Пока нет.

– Нет? – ошарашенно переспросила она. – А чего ты, собственно, ждешь?

Понизив голос, я рассказала ей, что случилось с Лулу сегодня утром.

– Мне кажется, он лучше воспримет эту новость, хорошенько выспавшись.

– Да, это серьезный аргумент, – согласилась она. – С другой стороны, может, и хорошо, что они тут пересекутся на какое-то время. Это даст им возможность начать все с чистого листа. А Тим не проболтается? Он так ждет встречи с бабушкой.

– Никакого риска: я пригрозила, что не отпущу его в путешествие с моим отцом в августе, если он меня подведет. Я ужасная мать, да?

Полин подавила смешок.

– Это как посмотреть… А ты готова привести эту угрозу в исполнение?

– Ты же меня знаешь! – хихикнула я.

Никогда я не лишу сына общества его дедушки. После краткого периода опустошенности, последовавшего за разводом, мой отец быстро взял себя в руки и сделал все, чтобы участвовать в жизни Тима с самого его рождения. Вместе со своей второй женой Северин, которая тоже преподавала в лицее, они каждый год забирали Тима на две недели в августе и колесили с ним по дорогам Франции в автофургоне с прицепом. В этом году они собирались в Пиренеи. Тим ждал поездки с радостным нетерпением.

– Быстро мы все выпили, – констатировала Полин. – Прямо как заправские пьянчуги.

– Ничего, макароны уже готовы, можно садиться за стол. Останешься на ужин?

– Что за вопрос! Ты же не думала, что я позволю вам слопать весь песто без меня?

После ужина Тим поцеловал нас на ночь и отправился к себе в комнату вместе с Лулу, который пообещал ему интересную историю. Пока Тим натягивал пижаму, Лулу рассказывал ему о книге про Буффало Билла:

– Это была моя любимая книжка, когда я был в твоем возрасте. Надо как-нибудь ее тебе отдать. Если, конечно, мыши ее не сгрызли.

– Эта парочка просто неотразима, – заметила Полин, помогая мне убрать со стола.

– Лулу так редко вспоминает о своем детстве, – прошептала я, соглашаясь.

– Моя бабушка была такая же, тоже росла во время войны… Единственное, что она нам говорила: не стоит ностальгировать по тем временам.

– Наверное, они были очень травмированы – и лишениями, и ужасами, которые творили нацисты.

Полин кивнула.

– Кстати, я утром о тебе вспоминала; ты читала, что нашли останки какого-то немца?

– Да, видела в сегодняшней газете. Интересно, как он там оказался… Может, погиб в боях с маки́[8]?

В августе 1944 года макиза́ры из окружавших Шатийон лесов действительно вели сражения с немецкими оккупантами, которые двигались в сторону Нормандии. Наш городок тогда потерял человек тридцать убитыми, и с тех пор им каждый год воздавались почести на месте сражений.

– Так и знала, что тебя это заинтересует, ты же любишь подобные истории, – улыбнулась Полин. – Это могло бы стать началом книги, правда? Идиллия, окончившаяся трагедией: солдат, мобилизованный против воли, влюбляется в красивую местную девушку…

– Да ну, перестань! – остановила я ее. – Этот сюжет уже описан в тысяче романов.

– Но ведь такое действительно случалось, этого нельзя отрицать. Во время войны рождались прекрасные истории любви. И, разумеется, дети, – закончила она с душераздирающим вздохом.

Нас прервал желчный голос деда:

– В войне не было ничего романтичного, девочки, можете мне поверить. Тим заснул, и я тоже собираюсь ложиться.

Его хорошее настроение словно испарилось. Почему он так замыкается, стоит заговорить о том времени?

– Мне тоже пора, – заключила Полин. – Мехди, наверное, уже скоро вернется.

Подруга ушла, Лулу отправился в постель, а я решила немного поработать у себя в кабинете. Во всем доме эта комната лучше всего отражала мою личность: красивые темно-синие обои на стенах, паркет, оставленный в своем естественном цвете, плетеный стол, найденный на какой-то барахолке, и два книжных шкафа, забитых книгами и фотографиями. Как же мне повезло, что не нужно каждое утро отправляться в холодный безликий офис! Я включила компьютер, тут же заполнивший комнату мягким гудением. До отпуска я должна была сдать еще один перевод, и мне хотелось доделать его поскорее, тем более что сюжет был очень увлекательный. Автору, молодому англичанину двадцати пяти лет, удалось идеально вжиться в образ своей героини Кэтрин – лондонской суфражистки, оказавшейся в 1910 году в тюрьме, где условия были просто ужасающими. Однако этим вечером сосредоточиться никак не получалось. Полин прислала мне СМС, сообщая, что ее парень вернулся, но тут же улизнул спать, в моей голове крутилось множество мыслей, связанных с приездом матери. Одна из них особенно меня мучила: как сообщить эту новость Лулу? Конечно, у него доброе сердце, но характер при этом не сахар. Два часа спустя, тоже отправляясь спать, я все еще не имела ни малейшего представления, как поступить. Если бы я только могла сбежать и оставить их разбираться в том бардаке, который сама же и устроила!

4

На следующий день сын не находил себе места. Он вертелся как угорь, понимая, что до приезда моей матери остается меньше суток.

– Я нарисовал картинку для бабули, – сообщил он мне по дороге в школу. – Мы там все вчетвером на берегу реки. Как думаешь, ей понравится?

Я улыбнулась, глядя на его серьезную мордашку. Прогулка у реки для него святое, примерно как партия в белот для Лулу. Каждый год он с нетерпением ждет наступления теплых дней, чтобы вместе с прадедом отправиться к Эндру на велосипедах, навьюченных, как два ишака. Устроившись на берегу, они предавались своему любимому занятию – рыбалке. Сын, будучи натурой чувствительной, всегда норовил выпустить пойманных карпов обратно в воду, но иногда дед все же оставлял одну рыбину, чтобы позже запечь ее с помидорами и луком. И, разумеется, Тим уплетал этот ужин за обе щеки.

– Бабуля будет в восторге. Ей сейчас нелегко, так что любой знак внимания поможет ее поддержать.

Он вскинул на меня большие голубые глаза, обрамленные густыми ресницами.

– Ты это из-за дедушки говоришь? Может, он как раз обрадуется, когда ее увидит. Ведь она все-таки его дочь.

– Да, ты прав. Просто их отношения немного разладились. Восемь лет не разговаривать – это долго.

И тут прозвучал вопрос, которого я так боялась:

– А почему они поссорились?

– Это взрослые дела, дорогой. Главное, что они снова встретятся.

Я ушла от ответа, не желая его шокировать. Тим еще слишком мал, чтобы знать правду. Не стоит пока грузить его ни тем, что его бабушка едва вырвалась из ада семейного насилия, ни тем, что их ссора с Лулу связана с ее разводом. Грустная, хотя и банальная история. После двадцати четырех лет брака у мамы внезапно возникло желание попутешествовать и сменить обстановку, вырваться из уютной и надежной повседневной рутины. Папа же, будучи приверженцем привычного уклада жизни, не испытывал особого желания что-либо менять. Из-за постоянных ссор они в конце концов расстались. Лулу был очень расстроен, что мама подала на развод, даже не попытавшись спасти брак. Она вышла замуж в двадцать и в какой-то момент вдруг почувствовала, что молодость уходит, хотя и не жалела, что так рано родила меня. Поскольку отец хотел сохранить дом, он выкупил у матери ее долю, что и позволило ей осуществить свою мечту о путешествиях по миру. А после возвращения она подпала под чары Флориана, с которым познакомилась в интернете. Ее новый знакомый жил в Мюлузе и, по его словам, возглавлял некий стартап по разработке приложений для смартфонов. Лулу сразу почуял, что с ним что-то нечисто. Когда мама сказала, что переезжает к своему избраннику в Эльзас, дедушка попытался предостеречь ее, но она восприняла это в штыки, в довольно резкой форме упрекнув его в том, что он не хочет видеть ее счастливой. И без того раздраженный дед пришел в ярость: «И тебе не стыдно так вести себя на глазах у дочери и внука? Ты ломаешь себе жизнь, Сесиль!» Она ушла, хлопнув дверью, и с того дня они больше не разговаривали. На протяжении восьми лет мама безвылазно жила в Мюлузе. В тех очень редких случаях, когда я ездила с ней повидаться (она всегда находила предлог не появляться в Берри, что я относила на счет ссоры с Лулу), Флориан неизменно присутствовал при наших встречах, иногда меряя меня таким взглядом, будто я представляла для него некую угрозу. Он меня не любил, и это было взаимно, но я заставляла себя терпеть его, чтобы сохранить связь с матерью. Она радовалась встречам со мной и Тимом, но я при этом все же ощущала некоторую натянутость в ее улыбке, а сама она казалась потухшей и вовсе не такой счастливой, какой старалась выглядеть. Я решила, что их любовь остыла и ей, наверное, просто нужно время, чтобы это признать. Иногда я пыталась заговорить с ней об этом по телефону, но она уверяла, что все в порядке. Так продолжалось ровно до того момента, когда она оказалась в больнице с переломом запястья и разбитым лицом – очередная ссора переполнила чашу ее терпения, и она наконец пригрозила, что уйдет от Флориана. Врачи убедили ее обратиться в полицию, тем более что подобное случалось и раньше, о чем она, разумеется, никогда мне не говорила. Я была потрясена; конечно, я чувствовала, что у них что-то не так, но и представить не могла насколько!

Слава Богу, после выписки из больницы мама сразу попала в женский кризисный центр для жертв насилия. С тех пор этому подонку, против которого к тому же было возбуждено уже второе дело по обвинению в финансовых махинациях, было запрещено к ней приближаться решением суда. Однако мама еще целый месяц собиралась с духом, чтобы сообщить мне об этом. Ей было слишком стыдно – то самое пресловутое чувство вины жертвы. И только благодаря своему психотерапевту она три недели назад решилась наконец позвонить мне и рассказать обо всем, через что ей пришлось пройти. Потрясенная, я тут же предложила ей приехать ко мне, сюда, где она сможет, никуда не торопясь, залечить свои раны и оставить пережитое позади.

Когда я припарковалась у школы, Тим снова повернулся ко мне и проговорил с полной уверенностью:

– Они обязательно помирятся. Отношения – это как игрушки, их всегда можно починить, если они сломались.

Я ласково потрепала его по черным кудрям, так похожим на отцовские. От них доносился легкий яблочный аромат.

– Хорошо бы в мире было побольше таких чудесных созданий, как ты, мой дорогой.

Но он меня уже не слушал: в школу только что вошла девочка, в которую он был влюблен в тот момент.

– Я пошел, мам, а то опоздаю.

– Еще чего не хватало! Давай беги. И учись хорошенько.

Вернувшись домой, я застала дедушку сидящим за своей кружкой кофе с молоком. Жизнерадостно напевая песенку Брассенса, он пытался задобрить кошку кусочком масла. Выглядел он куда лучше, чем накануне, и я почувствовала себя еще более виноватой при мысли о том, что должна ему сообщить.

– Доброе утро, Лулу! Как спалось?

– Дрых как сурок.

– Я заметила! Тим поднял такой шум в ванной, а тебе хоть бы хны.

Он с наслаждением гурмана откусил кусочек тоста со смородиновым вареньем и принялся задумчиво меня разглядывать. Опасаясь худшего, я нахмурилась. Может, мама пыталась связаться со мной по домашнему телефону? Вряд ли, она обычно звонит на мобильник.

«Вряд ли» не значит «невозможно».

Занервничав, я решила налить и себе чашку кофе. Лулу по-прежнему не отводил от меня глаз; у меня возникло неприятное ощущение, что меня просвечивают рентгеном. Наконец у меня сдали нервы, и я уселась напротив него.

– Ладно, что не так?

Он выпрямился и посмотрел мне в глаза.

– Это скорее тебя надо спросить, Лиза. Со вчерашнего дня ты прямо сама не своя. Я думал, это из-за моего недомогания, но этим утром ты ведешь себя еще более странно.

– Правда?

– Да. Тебя что-то гложет, я же вижу.

Я чуть не уронила свою чашку. Ну почему дед так хорошо меня знает? Лови момент, подруга… Сделав глубокий вдох, я решилась:

– Лулу, я…

Он перебил меня, взмахнув рукой.

– Послушай, я тут хорошенько все обдумал. Доктор явно перегнул палку, попросив тебя взять меня к себе. Я слышал, как ты работала ночью, и я не хочу, чтобы ты выматывалась из-за моего пребывания здесь.

Я смотрела на него, раскрыв рот. Черт, он же совсем не о том. Не хватало еще, чтобы он вбил себе такое в голову…

– Мама некоторое время погостит у нас.

Все, бомба сброшена. Ответом мне был потрясенный вздох. И гробовая тишина. Три секунды, может, четыре. Короче, долго. Затем, не сводя с меня глаз, Лулу вытер усы салфеткой и аккуратно сложил ее. Его губы вытянулись в ниточку, лицо сделалось непроницаемым.

– И тот проходимец с ней?

– Нет. По правде говоря, они больше не вместе.

– Тем лучше, – сухо одобрил он. – Я этого типа всегда не выносил.

– И ты не ошибся. Он…

Я отвела глаза, чтобы дедушка не увидел, как они наполняются слезами.

– Мама рассказала, что он плохо с ней обращался. Бил ее.

Дед резко побледнел.

– Срань господня, вот ублюдок!

– Мне очень жаль, что я выложила тебе это вот так, но ты должен знать. Завтра утром я еду за ней в Тур.

Он медленно кивнул, видимо пытаясь переварить мой рассказ.

– Она хоть знает, что я здесь?

– Да, она в курсе. Я больше боялась твоей реакции, учитывая, как вы тогда сцепились.

Лулу вздрогнул, словно я его оскорбила.

– Лиза, это же было восемь лет назад! Сколько воды утекло.

– Но ты с тех пор с ней не общался, я думала, ты все еще сердишься.

– Я ждал, пока она сделает первый шаг, – признался он. – Может, это и не слишком умно с моей стороны, не буду спорить, но после того, что она мне тогда наговорила…

Он оторопело покачал головой.

– Мне и в голову не приходило, что все так серьезно, иначе я бы сам отправился за ней в Эльзас, можешь мне поверить.

– Знаю. Но, как я уже сказала, нет нужды ехать туда. Кризисный центр, который предоставил ей убежище, оплатил билеты на поезд, когда им стало известно, что она едет домой.

– Кризисный центр… убежище, – машинально повторил он, все еще в полном потрясении. – Расскажи мне, что произошло.

С трудом сдерживая ком в горле, я выполнила его просьбу. Описывать ему тот ад, в котором жила мама последние годы, было тяжело. Первая затрещина, букет цветов с извинениями, одиннадцать месяцев спустя – второй случай рукоприкладства. А потом это стало повторяться снова и снова, все по той же неизменной схеме. По ходу моего рассказа лицо дедушки становилось все мрачнее. Когда я закончила, мой кофе был холодным, но теперь Лулу знал все. У него в голове не укладывалось, что его дочь могла так легко оказаться во власти жестокого негодяя – к тому же, судя по всему, мошенника.

– Уверовала в него, как в Священное Писание, – ошеломленно пробормотал он.

– Полагаю, такое часто бывает, когда ты влюблен.

– О да! – с тяжелым вздохом подтвердил он. – Любовь порой толкает на ужасные глупости…

Я ждала продолжения, но подробностей не последовало. Взгляд Лулу рассеянно блуждал где-то далеко. Затем дед взял себя в руки:

– По крайней мере, она выпуталась из этой ситуации, а это главное.

– Да, но ты должен пообещать мне, Лулу, что не будешь на нее давить. Этот грязный козел подорвал ее веру в себя, путь к восстановлению может оказаться долгим. Нужно будет проявить тактичность.

С тактичностью у него всегда было не очень. При всей своей добродушной внешности дедушка порой бывал излишне прямолинеен. Сложив под подбородком свои покрытые старческими пятнами руки, он молча кивнул. Потом неожиданно наклонился ко мне.

– Скажи, ты сможешь отвезти меня сегодня в книжный? Мне нужно купить кое-что.

Этот заданный без всякого перехода вопрос меня, конечно, удивил, но Лулу – один из тех, кто прячет свою чувствительность за маской и меняет тему разговора, чтобы скрыть нахлынувшие эмоции. Разве можно на него за это сердиться?

* * *

Стояла теплая солнечная погода, и Лулу захотелось пройтись. Я оставила машину в нижней части городка на крутой улице со старыми домами и каштанами, ведущей к ярмарочному полю, и мы не спеша поднялись к мэрии.

– Подумать только, а ведь в моем детстве на этих улицах всегда было полно народу! – посетовал дедушка, когда мы проходили под раскачивающейся на ветру ржавой вывеской бывшего «Кафе дю Мэль».

Когда мы оказались наверху, я показала на десяток машин, припаркованных перед магазинами.

– Видишь, не так уж здесь и пусто. И потом, сегодня вторник, все на работе.

– Нет, теперь все не так. Когда-то здесь нельзя было и шагу ступить, не наткнувшись на соседа или знакомого.

Он остановился у аптеки.

– Видишь дату, выбитую наверху здания? 1844. Ты обращала на нее внимание?

– Конечно. Я еще подумала: надо же, какая древняя аптека!

– Нет, – вывел меня из заблуждения дедушка, – раньше здесь был магазин в несколько этажей, как в больших городах.

– Серьезно?

– Я все помню, как будто это было вчера, – кивнул он. – Там продавались белье, одежда, мебель. А в ярмарочные дни они открывали выход на улицу, ведущую к рынку, чтобы покупателям не нужно было делать крюк. Люди съезжались за покупками из всех окрестных деревень – кто на повозках, кто на автобусах. Для них это был настоящий праздник.

А я-то думала, что знаю этот городок как свои пять пальцев!

– Надо же! Хотелось бы мне это увидеть.

Потом он указал на витрину магазина слуховых аппаратов на другой стороне улицы.

– А там располагался Марселен, башмачник. Вот это был мастер! Он был признан лучшим ремесленником Франции за то, что изготовил для Всемирной выставки двухметровую пару сабо из орехового дерева. Помню, как он выставлял черновой вариант перед лавкой и мы с друзьями забирались внутрь и прятались там.

Тронутая тем, что он приоткрыл кусочек своего прошлого, которое обычно держал в тайне, я украдкой наблюдала за ностальгической улыбкой, играющей на его губах.

– Ты никогда не рассказывал мне об этом, Лулу.

– А зачем? Те дни давно прошли. Теперь всем подавай крупные торговые центры, где все под рукой. К счастью, среди молодежи есть еще те, кто заботится о сохранении небольших магазинчиков, – заключил он, указав подбородком на книжный магазин.

Его владельцы действительно отошли от дел в прошлом месяце, выйдя на пенсию, но из-за всего, что случилось с мамой, я, похоже, что-то упустила.

– Значит, они нашли кого-то себе на замену?

– Да, собственного сына. Лучшего варианта и не придумать.

– Привет честной компании! – провозгласил он, заходя в лавку.

Хозяин магазина, занятый расстановкой книг на витрине, сразу узнал голос деда.

– Здравствуйте, месье Луи! Пришли за новыми романами? Одну секундочку – и я к вашим услугам.

Он обернулся, и я замерла, не веря своим глазам: это был тот самый незнакомец из аптеки!

– Мы, кажется, уже встречались? – произнес он с хитрой полуулыбкой.

Серьезно?

Я наверняка покраснела как рак. Судя по ироничному взгляду карих глаз, он прекрасно помнил все обстоятельства нашей встречи.

– В аптеке, – услышала я свой каркающий голос.

Его улыбка стала шире, когда Лулу представил нас друг другу.

– Руди, это Лиза, моя внучка.

– Очень приятно, Лиза.

Я ограничилась кивком. Если бы я могла провалиться сквозь землю…

– Я как раз говорил Лизе, – продолжил ничего не заметивший дед, – то, что ваша семья сохранила магазин, – хорошее дело.

– Я бы скорее назвал это чудом! – воскликнул Руди. – Если бы Эстель не настаивала, что так будет лучше для малышки, мне бы не пришло в голову обосноваться в здешних краях. Но в конечном счете я об этом не жалею.

– Вот именно! – откликнулся Лулу. – Никто не собирается возвращаться в Шатийон, но стоит здесь оказаться – и уезжать уже не хочется.

– Да, как-то так. Ну что ж, какие книги посмотреть для вас сегодня?

Я сделала вид, что заинтересовалась журналами, позволив им удалиться вглубь магазина. Оттуда, где я стояла, было видно, что Руди целиком переделал отдел, отведенный под художественную литературу. Там стало светлее, чем раньше, и расставлено все аккуратнее. Лулу всегда был заядлым читателем – проглатывал по две книги в неделю и передавал их Аннетт, – поэтому я вместе с ним порадовалась, что книжный магазин продолжает работать. Пусть в этом Руди и есть что-то раздражающее, нельзя не признать, что его решение продолжить семейный бизнес было довольно смелым – только на этой улице за последний год как минимум три магазина навсегда опустили жалюзи. Лулу не так уж не прав, жалуясь на недостаточно оживленную жизнь в нашем городке.

– Я нашел что хотел, можем идти, – объявил дедушка, присоединяясь к небольшой очереди, выстроившейся у кассы.

Руди устремился за прилавок.

– Простите за задержку, я пока один, – извинился он перед ждавшими его клиентами.

А что, его жена с ним не работает? В таких случаях, когда супружеская пара переезжает в регион, чтобы продолжить семейный бизнес, муж и жена обычно ведут дела вместе.

– Мы на тебя не в обиде, дорогуша, – заверила его пожилая дама. – Если соберешься кого-то нанять, дай мне знать – моя внучка ищет подработку на лето.

– Я подумаю над этим, – пообещал он.

Подошла наша очередь, он пробил чек за книги Лулу. Поймав на себе его лукавый взгляд, я уже приготовилась к тому, что он сейчас поинтересуется у дедушки, уладились ли его проблемы с запором. Слава Богу, он удержался, вместо этого обратившись ко мне с вопросом:

– А вы случайно работу не ищете?

– Нет, я уже нашла.

Надувшись от гордости, Лулу принялся рассказывать, что я перевожу романы. Руди, которому, очевидно, было совершенно не до этого, невозмутимо его выслушал и ответил:

– Что ж, тем хуже для меня! Вот ваши книги, Луи. До скорой встречи, Лиза, здесь… или в аптеке.

Он снова одарил меня своей раздражающей кривой усмешкой, и я беззвучно выругалась, выходя из магазина. Интересно, он всегда такой невыносимый или меня удостоили особого внимания? Подавив раздражение, я спросила у дедушки, какие книги он выбрал. Он так быстро засунул покупки в сумку, что я не успела их рассмотреть.

– Да как обычно, парочку романов, – уклончиво ответил он.

Я не удержалась от смеха.

– Небось втихаря читаешь дамские романы в мягких обложках!

– Еще не хватало! – возмутился он, закатив глаза.

Когда мы вернулись в машину, он положил покупки себе в ноги и начал пристегиваться. В этот момент одна из книг выскользнула из сумки. Название, написанное крупными буквами, ясно читалось на темной обложке: «Возрождение после семейного насилия». Я ничего не сказала, но к глазам подступили слезы.

5

– Ну и как он это воспринял? – спросила мама по дороге в Шатийон.

Я взяла ее за руку. Длинные тонкие пальцы были ледяными, несмотря на жару. Я испытала потрясение, увидев ее на перроне вокзала. Исчезли гармоничные округлости, которые она когда-то подчеркивала красивыми нарядами: похоже, она потеряла как минимум десять кило с тех пор, как я приезжала к ней в Мюлуз чуть больше двух лет назад. Теперь она буквально утопала в слишком больших для нее джинсах и бесформенной футболке. Ее волос, в которых проглядывало множество седых прядей, слишком давно не касались руки парикмахера, но хуже всего был ее потухший взгляд. Видеть ее, всегда такую яркую и жизнерадостную, в подобном состоянии было невыносимо. Она выглядела настолько хрупкой, что я боялась раздавить ее, обнимая.

Я сглотнула и ответила:

– Скорее хорошо. То, что тебе пришлось пережить, стало для него настоящим шоком, но он больше на тебя не злится.

– Ясно. Хорошо.

Испытала ли она облегчение? Если да, то ничем это не выдала, продолжая теребить и без того уже ободранную кожу вокруг ногтя на большом пальце. Отчаянно пытаясь нащупать хоть какую-то позитивную тему, я спросила:

– Как тебе гостиница? Ты мне ничего не сказала.

Она посмотрела на меня и вроде бы немного оживилась.

– Да, конечно. Поездка в метро стала для меня таким испытанием, что, оказавшись в номере, я не сразу пришла в себя. Но все-таки смогла понежиться в ванной, а потом заказала доставку суши. Это было восхитительно, спасибо тебе, солнышко.

Ее радость, пусть и довольно сдержанная, согрела мне сердце. Поскольку маме нужно было делать пересадку в Париже, я поменяла второй билет и забронировала номер в уютном отеле, чтобы ей не пришлось метаться между двумя вокзалами и она смогла посвятить немного времени себе.

– Не за что, мама. Тебе нужно было немного расслабиться. И у нас тебе тоже будет хорошо, вот увидишь.

– Это так мило с твоей стороны, – печально вздохнула она. – Жаль, что я причиняю столько неудобств. У тебя и так полно хлопот из-за того, что мой отец переехал к вам.

– Поверь, ни о каких неудобствах и речи нет. Ты не представляешь, с каким нетерпением Тим ждет возможности побыть с тобой! Он уступает тебе свою кровать. Надеюсь, ты ничего не имеешь против Гарри Поттера, потому что он выбрал этот пододеяльник специально для тебя.

На самом деле мы приложили немало усилий, чтобы маме было у нас уютно. Мы тщательно пропылесосили каждый уголок и украсили гостиную цветами, которые Лулу накануне собрал на окрестных лугах. Этим утром, прежде чем отправиться в путь, я окинула свежим взглядом красивые занавески с розочками, темно-синий диван с мягкими подушками, фотографии на облицованной камнем стене и разноцветный букет на журнальном столике. Закрывая за собой дверь, я с удовлетворением подумала, что мой домик с зелеными ставнями станет для мамы надежным и уютным пристанищем.

– Похоже, малыш превратился в очаровательного джентльмена!

Я с улыбкой кивнула. В последний раз, когда она держала Тима на коленях, ему только-только исполнилось семь лет. И хотя я регулярно отправляла ей фотографии по электронной почте, живого общения они заменить все равно не могли.

– Он просто чудо. Ну, кроме тех моментов, когда по полчаса ковыряется в своей тарелке с хлопьями по утрам или притворяется глухим, когда его зовут к столу, потому что компьютерные игры куда интереснее зеленой фасоли.

– То есть ведет себя как обычный десятилетний мальчишка, – развеселилась мать.

– Совершенно верно… В любом случае, ему не терпится показать тебе свои любимые места. Имей в виду, на каникулах он собирается пригласить тебя на рыбалку. Но ты, конечно, можешь отказаться. Лично я эту рыбалку терпеть не могу.

– Нет-нет, я сделаю все, чтобы ему было со мной хорошо.

– И он со своей стороны тоже хочет сделать все возможное, чтобы тебя порадовать. Я ему объяснила, что злой дядя тебя сильно обидел, – разумеется, не вдаваясь в детали. Единственный человек, кто в курсе всего, не считая Лулу, – это Полин, моя соседка и лучшая подруга.

Мамины глаза округлились.

– Боже мой, что она подумает? Мне чудовищно стыдно.

– Стыдно? Но тебе нечего стыдиться, мама!

– Я страшно облажалась, Лиза. Если бы я не была такой наивной…

Я перебила ее, будучи не в силах выносить это самобичевание:

– Не будь к себе так строга. Ты чувствовала себя немного потерянной, когда встретила этого ублюдка, чем он и воспользовался. Типы вроде него всегда так поступают, они умеют распознавать уязвимых женщин. Я специально изучила этот вопрос.

Я едва удержалась, чтобы не проговориться, что даже Лулу купил книгу на эту тему. В конце концов, мне не полагалось это знать.

– Как твое запястье, получше?

– Да, почти зажило. Но придется походить на физиотерапию.

Этот гад ее не пощадил…

– Обязательно найдем тебе специалиста. Теперь ты в хороших руках.

Я сбросила скорость, подъезжая к перекрестку, от которого отходила дорога, ведущая к строительной площадке будущего социального жилья. Идеальный предлог сменить тему, рассказав о недавно обнаруженных на стройке останках.

– Где-то рядом с фермой Ормо, да? – спросила она.

– Точно. От нее оставались одни руины, так что они все снесли, кроме менгира на соседней поляне. Он все-таки туристический объект.

– Ах да, этот знаменитый менгир! Знаешь легенду? Деревенские жители были уверены, что он каждый год подрастает на несколько сантиметров… пока не сообразили, что это коровы, которых регулярно прогоняли мимо, утаптывают землю вокруг. Меня это всегда смешило.

Я хихикнула.

– Жаль, что нашлось рациональное объяснение, в этой легенде было свое очарование… Так вот, возвращаясь к тому немецкому солдату – видела бы ты лицо Лулу, когда я заговорила о статье в газете! Я ждала, что он выдвинет какую-нибудь гипотезу, а он не сказал ни слова. Замкнулся, как устрица.

– Для него война – абсолютное табу. В нашей семье никогда особо не умели говорить о болезненных вещах.

Мы свернули на дорогу, ведущую к моему дому.

– Почти приехали, – мягко сказала я.

Когда я выключила мотор, она тяжело вздохнула, выдавая свое волнение.

– Все будет хорошо, мама.

Я решительно взяла ее багаж, который состоял из простой дорожной сумки, и подбадривающе улыбнулась, приглашая выйти из машины. В этот момент на пороге показалась парочка – Лулу и Тим. Дедушка крепко обнимал моего сына за плечи. Их позе немного недоставало естественности, но порыв я оценила.

Чтобы разрядить атмосферу, я заговорила как ни в чем не бывало:

– Всем привет! Иди поздоровайся с бабушкой, Тим.

Дважды повторять не потребовалось. В следующее мгновение он уже обнимал мою мать за талию обеими руками.

– Здравствуй, дружок, – растроганно сказала она. – Я так рада снова тебя видеть.

– Я тоже! Я сделал для тебя рисунок, а еще я должен показать тебе свою комнату!

– Дай ей хоть в дом войти, дорогой!

Дед в свой черед двинулся нам навстречу. Маму охватила дрожь. Она не отрывала глаз от Тима и подняла голову, только когда Лулу оказался прямо перед ней.

– Здравствуй, папа, – осторожно проговорила она.

Между ними повисла неловкая пауза. Лулу разглядывал ее с невозмутимым видом, но его глаза затуманились. Наконец он кивнул, словно давая понять, что топор войны зарыт.

– Здравствуй, Сесиль, – хрипло сказал он. – Иди же, поцелуй своего старого папашу.

Они неловко обнялись, и дед продолжил:

– Ты, наверное, проголодалась. Я приготовил курицу с карри – это все еще твое любимое блюдо?

Мама молча кивнула, глаза ее блестели от слез. Я, не выдержав, шмыгнула носом.

– Ты что, плакать собралась? – поинтересовался Лулу. Тим уже тащил бабулю в свою комнату, рассказывая ей одновременно о Гарри Поттере, удочке, которую ему подарили на Рождество, и о высшем балле за диктант.

– Нет.

Притворившись, что поверил моей лжи, Лулу вытащил из кармана штанов клетчатый носовой платок и торопливо вытер глаза.

– Ну и славно. А у меня это из-за лука, который я резал в карри. Кстати, пора проверить, не подгорела ли моя курочка.

Он приобнял меня за плечи, и мы, широко улыбаясь, вошли на кухню.

6

«Это сильнее завета

Превыше откровения

Все мы – дети

Этого чудесного уголка Франции…»[9]

В машине по радио весело гремела новая песня группы Trois Cafés Gourmands. Очарованный Лулу кивал в такт головой, напевая цепляющую мелодию.

– Не забудь, что Ненетт сегодня ужинает у нас, – напомнил он, когда я притормозила у кафе «Чик-Чирик», где у него была назначена встреча с приятелями.

Дедушка пригласил Аннетт на ужин еще до своего обморока, и я предложила поужинать всем вместе у меня дома, чтобы ничего не отменять.

– Не волнуйся, я все помню! Только что говорила об этом с Полин. Они с Мехди охотно присоединились бы к нам, но уже идут на музыкальный праздник.

– Если тебе хочется пойти с ними, не стесняйся. Ты тоже имеешь право поразвлечься.

Заманчивое предложение. Через лобовое стекло я видела разноцветные флажки, развешанные вдоль главной улицы. В первый день лета, когда мы отмечаем традиционный праздник тысячи мелодий нашей жизни, городок принарядился в самые красивые цвета. Вечером перед кафе выступят три группы. Рок, эстрада, мюзет[10] – на любой вкус. У Паскаля – хозяина кафе – полно идей, как привлечь более динамичную клиентуру. Мне бы очень хотелось повеселиться, но Тиму завтра в школу, и потом, я не могла оставить маму без поддержки на таком испытании, как ужин. Она была еще слишком уязвима – я слышала, как она ворочалась в кровати Тима до поздней ночи. А утром за завтраком призналась мне, что не могла заснуть из-за тревоги: вдруг Флориан нарушит постановление суда о запрете приближаться к ней.

– Да нет, я останусь с вами, так тоже будет здорово. Как у вас утром все прошло с мамой?

Когда я вернулась из школы, Лулу утащил маму в сад заняться розами под тем предлогом, что мне лучше работается в одиночестве. Думаю, ему было важно провести какое-то время наедине с ней. Они провозились там почти до обеда, и мама вернулась румяной от усилий.

– Она молодец, – сказал мне Лулу. – Работа в саду полезна для здоровья.

– А как тебе ее моральное состояние? Ее взгляд загнанной лани разрывает мне душу.

– Это нормально, моя милая Лиза. Нелегко видеть свою мать с разбитым сердцем, но, знаешь, я уверен, что она справится. Ладно, мне пора, а то друзья объявят меня в розыск.

– Договорились, мы с Тимом заберем тебя после школы.

Не успела я доехать до конца улицы, как зазвонил телефон. На экране высветилось имя прораба, который занимался ремонтными работами у Лулу. Поскольку дедушка упорно не желал обзаводиться мобильником, мы дали рабочим мой номер на случай, если им понадобится с нами связаться. Я сразу же припарковалась у одной из витрин, чтобы ответить.

– Здравствуйте, мадам, извините за беспокойство. Ваш дедушка случайно не с вами?

– Гм, нет, я только что оставила его в городе. Что-то срочное?

Вернуться обратно заняло бы пару минут, но мне не хотелось прерывать традиционную партию в белот.

– Это по поводу крыши, нам нужен доступ во вторую часть чердака. Вы не знаете, как это можно устроить?

О чем это он? Я, наверное, что-то пропустила.

– Во вторую часть чердака?

– Да, в ту, где слуховое окошко.

Что еще за бред?

– Я… Мне кажется, это какая-то ошибка. Насколько я знаю, никакого дополнительного пространства под крышей нет.

– Есть, уверяю вас… Может, вам лучше своими глазами взглянуть?

– Хорошо, сейчас подъеду.

Я послала сообщение маме, предупредив ее, что ненадолго заскочу в дом Лулу, и снова завела мотор.

Десять минут спустя, пройдя через калитку, я увидела, что крыша дома накрыта брезентом, а вдоль фасада возведены леса. Трое рабочих, дожидаясь меня, пили кофе во дворе. Прораб с жизнерадостным видом двинулся мне навстречу.

– Сожалею, что пришлось вас побеспокоить, но так будет наглядно.

– Да. Потому что, должна признаться, я ничего не понимаю.

Он повел меня к задней части дома и указал на крохотное круглое окошко, вделанное в крышу.

– Видите слуховое окно? Наверху слева?

Я вынуждена была признать, что никогда не обращала на него внимания.

– Полагаю, оно должно быть частью чердака.

– Нет, – категорически возразил он. – Там определенно есть еще одно помещение.

С ума сойти! Скептически настроенная, я предложила подняться и посмотреть вблизи.

– Всяко лучше, чем попусту болтать, – согласился он.

Лестница, ведущая на чердак, находилась на втором этаже, в углу площадки, на которую выходили спальни. Ступеньки скрипели под нашими ногами, и на секунду я испугалась, не провалится ли под нами пол. Прошло уже бог знает сколько времени с тех пор, как я последний раз поднималась на чердак. Пару раз я пыталась сюда забраться, будучи еще любопытной девчонкой, но потом Лулу упомянул о семействе мышей, которое, как он подозревал, выбрало это место своим домом. Нечего и говорить, что желание вернуться туда у меня мгновенно исчезло! Я толкнула дверь, скрестив пальцы в надежде, что с тех пор грызуны нашли себе другое жилище.

– Ничего себе!

Я не удержалась от восклицания при виде кучи всякого старья, скопившегося здесь за долгие годы. Часы с кукушкой на трехколесной детской коляске, кривые стопки каких-то коробок, старый диван, обитый ситцем, ящики для фруктов, сплошь затянутые паутиной… и никаких признаков окошка, что немало меня озадачило. В недоумении я спросила прораба, что он думает по этому поводу. Тот указал мне на шкаф, стоящий у противоположной стены со слегка скошенным потолком.

– Вы позволите его передвинуть?

Я дала ему зеленый свет.

– Надо же с этим разобраться…

Несмотря на свое плачевное состояние, шкаф оказался довольно тяжелым. Внутри он был заполнен побитыми молью одеялами, которые давно следовало выбросить, а на них лежали старый пыльный ковер и шляпные коробки, так что рабочим пришлось попотеть. Тем не менее им все-таки удалось его отодвинуть. К моему изумлению, за шкафом обнаружилась небольшая деревянная дверь. Невероятно! Я подошла ближе и попыталась ее открыть, но ручка не поддавалась.

– Полагаю, вы не знаете, где ключ? – осведомился прораб.

– У деда их десятки, там, внизу… Проще взломать замок, чем возиться с подбором подходящего ключа.

Один из рабочих подошел и осмотрел механизм.

– Он так проржавел, что это вряд ли потребует больших усилий. Попробуем?

Я разрешила. Молодой человек проделал отверстие в цилиндре замка, а затем вскрыл его отверткой. Дверь открылась, издав зловещий скрип. За ней оказалась крошечная комната. Я чуть было не ущипнула себя, чтобы проверить, реально ли то, что увидели мои глаза: половину пространства занимала большая железная кровать без матраса, а рядом на полу стояло что-то вроде большой шкатулки. Из комнатки исходил затхлый запах сырости и запустения.

– Что ж, похоже, мы нашли наше окошко, – с удовлетворением отметил прораб, указывая на искомое отверстие. – Теперь можно будет устранить протечки.

Я осторожно вошла в эту грязную каморку, верхняя часть стен которой была покрыта черной плесенью. Стараясь не кривиться от отвращения, я присела на корточки, чтобы рассмотреть шкатулку. Застежки из кожи и металла указывали на то, что ей как минимум сотня лет. Не слишком громоздкая, максимум килограмма два, она все же была достаточно велика, чтобы хранить в ней… что? А вот это хороший вопрос! Игрушки? Детскую одежку? Письма? Ясно одно: судя по глухому звуку, исходящему изнутри, если хорошенько встряхнуть, шкатулка была не пустой.

– Не то чтобы я вас прогонял, но нам пора бы вернуться к работе, – сообщил мне прораб.

– Да, конечно. Я заберу шкатулку, если позволите. Она меня заинтриговала.

На самом деле я была потрясена. С детства я обожала рыться в ящиках шкафов и комодов. Я люблю старые бумаги, черно-белую жизнь, навсегда застывшую на фотографиях, люблю этот запах тайны. Наверняка в этой шкатулке нет ничего интересного, но она достаточно раздразнила мое любопытство, чтобы мне захотелось в этом удостовериться.

Мой собеседник расхохотался.

– Она же ваша, зачем вам мое позволение! В любом случае, удачи вам, милая дама, потому что в последний раз, когда мы нашли коробку при ремонте, там оказались драгоценности, и наследники сцепились из-за них, как последние старьевщики.

Рассеянно поблагодарив его, я распрощалась и вернулась к машине. По дороге я напряженно размышляла: знал ли дедушка о существовании этой комнатушки на чердаке? Если да, то почему он мне никогда не говорил о ней? И рабочим тоже? Он же должен был сообразить, что им придется туда заглянуть. Разве что он и сам был не в курсе… Эти вопросы крутились у меня в голове до самого дома. Мама сидела в саду, за столиком в тени вишневого дерева, листая какой-то журнал. Услышав мои шаги, она сначала с опаской подняла голову, но, поняв, что это я, расслабилась.

– Все в порядке у дедушки дома?

– С проблемой улажено. Зато у меня есть сюрприз, – кивнула я на шкатулку.

– Что это? – заинтригованно спросила она.

– Тебе этот предмет ни о чем не говорит?

Она отрицательно покачала головой.

– Где ты это нашла?

– Представляешь, на чердаке обнаружилась скрытая дверь, а за ней – еще одна комнатка. Там и стояла эта шкатулка.

– Что? – изумилась мать. – Потайная комната в доме? Ерунда какая-то!

Присев на один из кованых стульев, я рассказала, как мы с рабочими обнаружили эту загадочную комнату.

– Вероятно, когда-то это помещение было чем-то типа мансарды, но зачем его скрывать?

Мама смотрела на меня в замешательстве.

– Странно, я никогда ни о чем подобном не слышала… А эту шкатулку ты открывала? Что в ней?

– Еще нет, – ответила я, осторожно ставя ее на стол.

Мама провела пальцами по кожаному ремешку.

– Замка нет, – заметила она.

– Тем более стоит заглянуть внутрь. Мне не терпится узнать, что за сокровища там хранятся.

Наверное, всякие безделушки… Я расстегнула застежки, которые поддались без малейших усилий.

– Господи! – вскрикнула я, отпрянув.

Передо мной лежала черная фуражка с кожаным козырьком, украшенная орлом и черепом со скрещенными костями, – типичный головной убор офицера СС во время войны.

– Ужас какой, – пробормотала мама, прижав ладонь к губам. – Как эта жуть могла здесь оказаться?

Остальное содержимое шкатулки вызывало не меньшее замешательство. Под фуражкой я обнаружила конверт с черно-белыми фотографиями, на которых часто встречалось лукавое личико юной девушки. На одном из снимков она сидела рядом с высоким брюнетом, положив голову ему на плечо, на другом – стояла с группой молодых людей в лесу. Их одежда – берет, рубашка и брюки, подпоясанные широким ремнем, – походила на ту, что носили макизары.

– Ты знаешь эту девушку, мама?

– Нет, впервые ее вижу.

Кто эти незнакомцы? Я зачарованно их разглядывала. На последней фотографии была запечатлена другая женщина, со светлыми волосами, в элегантном вечернем платье по моде тридцатых годов. Она позировала в компании мужчины в военной форме и улыбалась в объектив, словно что-то обещая. На обратной стороне все еще читалась надпись, заставившая меня вздрогнуть: «Meine wunderschöne Marie».

– «Моей великолепной Мари», – перевела я.

Мама побледнела. И не без причины: Мари звали ее бабушку, мать Лулу.

– Черт… Думаешь, у нее была связь с нацистским офицером?

– Кто его знает. Во время войны всякое случалось…

От этой мысли у меня по спине пробежал холодок, и я постаралась отогнать ее подальше. Однако фуражка и фото наводили на крайне неприятные предположения.

– Смотри, – мама достала из шкатулки новый предмет. – Пуанты и… О! Какой-то блокнот.

Она протянула его мне. Я внимательно рассмотрела плотную обложку из черной, немного потертой кожи. Переплет начал сыпаться, когда я бегло пролистала пожелтевшие от времени страницы. Вслух я констатировала:

– Это личный дневник. Его вела некая Аурелия.

Мама нахмурилась.

– Аурелия? Все более и более любопытно…

– Почему?

– В раннем детстве я так назвала одну из своих кукол. Узнав об этом, отец пришел в ярость и пригрозил, что выбросит ее на помойку, если я не выберу другое имя. Я была совсем маленькой, мне едва исполнилось пять лет, но этот случай врезался мне в память.

Это было совсем не похоже на дедушку, он всегда легко ладил с детьми!

– А ты узнала, почему он так рассердился?

– Нет, никаких объяснений мне не дали. Но я убеждена, что неслучайно дала кукле это имя. Прошло много времени, и я помню все довольно смутно, но готова поклясться, что раз или два слышала, как его шепотом произносили родители. Такое осталось стойкое ощущение.

– Действительно, становится все интереснее… Давай начнем читать дневник и посмотрим, что там рассказывает эта Аурелия. Может, тогда станет понятней…

Глянув на часы, я прикинула, что у меня еще довольно много времени до того, как надо будет забирать Тима из школы.

– Нет, нехорошо читать то, что не предназначалось для твоих глаз… – ответила мать. – С другой стороны, я безумно хочу узнать, как фуражка какого-то эсэсовца могла очутиться в этой шкатулке, а сама шкатулка – в тайной комнате на чердаке. И что-то мне подсказывает, что мы вряд ли получим разъяснения от твоего деда.

– Так что же нам делать?

На ветку дерева над нами села малиновка. Мама какое-то мгновение на нее смотрела, а потом, впервые с момента нашей встречи, одарила меня настоящей широкой улыбкой:

– Давай нальем по чашечке чая и начнем читать!

Несколько минут спустя я вслух прочла первые строки дневника, написанные убористым, чуть наклонным почерком, который сразу же перенес нас обеих в другое время:

9 июля 1939 г.

Мне так странно писать в этом дневнике, даже страшновато. Я купила его случайно, под настроение, месяца три назад в «Галери Лафайет» на бульваре Османн – просто потому, что он мне приглянулся. Я и не думала, что он когда-нибудь пригодится.

Однако сегодня вечером, когда мы остались ночевать у Карлье, я почувствовала потребность излить свои мысли на бумагу. Хорошо, что я взяла этот блокнот с собой; я собиралась подарить его маленькому Лулу, моему племяннику, но в моей голове роится слишком много мыслей. Угроза войны, которую я до сих пор едва осознавала, вдруг стала обретать реальные очертания. Но это ничто по сравнению с тем сомнением, которое этим вечером закралось мне в душу: я думаю, что папа – шпион. Это кажется чем-то невероятным, даже безумным, и тем не менее… в том, что я услышала, трудно обмануться.

Но я должна изложить все с самого начала, чтобы разобраться. Все началось вчера, когда я была с Мадлен…

7

Аурелия, 1939 г.

Мадлен застыла под светящейся вывеской «Балажо», недоверчиво уставившись на подругу.

– Танцовщицей в кабаре? Но послушай, Аурелия, дорогая, ты же это не серьезно, верно?

– А почему бы нет? – обиженно буркнула Аурелия. – Не все кабаре – притоны разврата. Мой отец часто выступает в «Фоли-Бержер» и не становится от этого менее уважаемым человеком.

– Твой отец – мужчина, – возразила Мадлен, – а это совсем другое дело. В отличие от тебя, он не рискует, что по нему пройдутся шаловливые ручонки.

Аурелия закатила глаза. Иногда она задавалась вопросом: то ли Мадлен, которой, как и ей самой, было восемнадцать лет, разыгрывала из себя скромницу, то ли действительно была такой по натуре. Хорошо еще, что она пока не поделилась с подругой своими мечтами об Америке, та бы точно с ума сошла от шока!

Разгладив ладонями свое белое платье в мелкий коралловый цветочек, Аурелия не удержалась от того, чтобы слегка не поддразнить Мадлен.

– Однако ты же не отказалась пойти со мной сегодня. Только не говори, что тебе не понравилось, а то станешь отпетой врунишкой.

Мадлен улыбнулась. Нельзя было не признать, что обе они от души повеселились под звуки аккордеона, наигрывающего последние модные песенки.

– И все же мне пришлось навешать родителям лапшу на уши, сказав, что мы идем в кино.

– Я тоже что-то наплела отцу, – хихикнула Аурелия. – Если он спросит, мы смотрели последний фильм Ренуара[11] и он просто потрясающий.

– Ты же говорила, что мы вернемся раньше него, – тут же встревожилась Мадлен.

– Может, и вернемся. Никогда не знаешь, в котором часу он придет, когда ужинает в «Полидоре».

В последнее время ее отец так часто посещал этот знаменитый ресторанчик в шестом округе, что Аурелия начала подозревать, не встречается ли он там с какой-то женщиной. Разумеется, расспросить его об этом было невозможно; пару раз она пыталась, но он сразу обрывал ее, замечая, что это не ее дело.

– Тогда нам лучше поспешить, – заторопилась Мадлен. – Возьмем такси?

Аурелия помотала головой. Ее красивые золотисто-каштановые волосы рассыпались по плечам.

– Я бы предпочла пройтись. Вечер такой теплый, хочется прогуляться.

После того как они протанцевали все последние два часа, перспектива сорок пять минут тащиться пешком до просторной османовской[12] квартиры рядом с Оперой, где жила подруга, заставила Мадлен застонать.

– Если бы я знала, то надела бы более подходящие туфли.

– Да просто разуйся. Погода такая хорошая, ну же, пойдем! – воскликнула Аурелия, потянув ее за руку.

Опьяненная ночной атмосферой, девушка буквально сияла. Так уж влиял на нее Париж. Она любила веселую какофонию оживленных улиц, где сновали гуляки, с громким смехом вваливаясь в ночные клубы и кабаре. В последние годы в роскошных дансингах стало появляться все больше американцев, приходивших послушать выступления певцов или пропустить стаканчик под звуки джазового оркестра… Все это так возбуждало! Приближался День взятия Бастилии, и Аурелия наслаждалась каждой секундой этой праздничной атмосферы. Поэтому она и настояла на том, чтобы сходить в «Балажо» – танцевальный бар на улице Лапп, открытый три года назад самой Мистенгет[13] и очень быстро ставший одним из полюсов притяжения в столице. Девушка была туда вхожа благодаря известности ее отца, Леандра Моро, который уже два десятилетия развлекал Париж юмористическими куплетами.

Шагая вслед за мужчиной в плоской кепке, который, насвистывая, курил «Житан», Аурелия продолжила разговор:

– Что касается кабаре, то, знаешь ли, там может подвернуться масса интересных возможностей. И я говорю не только о моем отце; вот, например, Жозефина Бейкер[14]…

– Эта чернокожая женщина, которая выступает полуголой? – возмущенно воскликнула Мадлен. – Ты же не опустишься до того, чтобы выставлять себя в подобном виде, с твоей-то классической балетной подготовкой!

– Ну, балет – это уже в прошлом, – грустно вздохнула Аурелия.

Каблучки их туфель на ремешках стучали по тротуару, а она вспоминала тот ужасный октябрьский день 1933 года, положивший конец ее заветной мечте стать прима-балериной. Тем утром на столицу обрушился сильный снегопад, на несколько недель раньше обычного срока. Очарованная белой мягкой пеленой, окутавшей все вокруг, двенадцатилетняя Аурелия отправилась с отцом в сад Тюильри, чтобы поиграть в снежки. Увы, на мгновение отвлекшись, она соскользнула со скамейки, на которую забралась, и сломала бедро. Открытый перелом зажил за несколько месяцев, но рост поврежденной кости замедлился. С тех пор не могло быть и речи о том, чтобы вернуться к интенсивным тренировкам, необходимым для исполнения пируэтов и антраша.

– Ты могла бы стать киноактрисой, – предложила Мадлен. – У твоего отца огромные связи, а ты так похожа на Даниэль Дарьё[15], что быстро получила бы роль, я уверена. Видела ее последние фото в Pour vous[16]? Вы словно близнецы!

Аурелия пожала плечами. Наделенная не слишком робким обаянием и задорной мордашкой, она прекрасно осознавала свое сходство с «невестой Парижа», как пресса окрестила молодую актрису, но сравнение на этом и заканчивалось. Она с огромным удовольствием смотрела фильмы в кинозале «Парамаунт Опера», но вот идея играть самой ее совершенно не привлекала.

– Да ну. Мне быстро наскучило бы изображать из себя кого-то другого. Думаю, для этого я слишком цельная натура.

– Тут ты не права, – возразила Мадлен. – У актрис куда больше класса, чем у девиц из варьете с их легкими нравами.

Аурелия застыла посреди тротуара. Ей не хотелось ссориться с подругой, но та порой доводила ее до белого каления.

– Моя мать была танцовщицей, но это не значит, что она вела распутную жизнь, – гневно заявила она.

Мадлен прикусила губу, поняв, что зашла слишком далеко.

– Прости, я не это имела в виду. Просто тогда было другое время. Ты ведь не обиделась, правда?

При виде покаянной физиономии подруги Аурелия расхохоталась:

– Конечно, нет, дурочка, не делай такое лицо, словно тебя ведут на казнь! Но я не люблю предрассудков, тем более когда они затрагивают мою мать. Иногда ты мне напоминаешь этих жутких монашек из школы Святой Троицы. Тебе не хватает только палки, чтобы наставить меня на путь истинный.

Мадлен тоже рассмеялась.

– Ты всегда была такой непоседой на уроках! Хорошо, что я давала тебе списывать, так что ты всегда умудрялась выкрутиться.

– Еще бы, святые сестры меня терпеть не могли, – хмыкнула Аурелия.

Поскольку обе девушки жили рядом с Оперой, они ходили в одну и ту же частную школу. Аурелия определенно не сохранила о ней хороших воспоминаний – единственной дисциплиной, которую она признавала, был урок танцев. Монахини, преподававшие им, были такими строгими, что за глаза Аурелия называла их «старыми перечницами».

– Ты по ней не скучаешь? – вдруг спросила Мадлен.

Аурелия распахнула большие сияющие глаза.

– По кому? По школе?

– Нет, по маме. Наверное, ты иногда ее вспоминаешь.

Девушка на секунду задумалась.

– Я ее совсем не знала, так что мне легче, чем сестре. Но иногда я пытаюсь представить, как бы она выглядела сейчас, если бы еще оставалась с нами… Она была такая красивая.

У Аурелии перед глазами возникла фотография в рамке, которая стояла у отца на пианино. Одетая в длинную струящуюся тунику, ее мать, знаменитая танцовщица Зели Моро, изображала балетное па, зажав в зубах розу, а у ее ног лежал маленький фокстерьер. Девушке этот снимок всегда казался изумительным и исполненным элегантного веселья без всякой вульгарности. К несчастью, Зели умерла от тяжелой преэклампсии, производя на свет Аурелию. Мари, ее старшей сестре, было тогда девять лет. Их убитый горем отец сумел все же совместить воспитание двух маленьких дочерей и свою работу, требовавшую от него многочисленных путешествий по миру. Когда он уезжал, на смену заступала няня. Решительно устремив свой взор в будущее, Леандр позаботился и о том, чтобы Аурелия не испытывала вины за трагические обстоятельства своего рождения. Он объяснил дочери, что Зели страдала от повышенного давления задолго до беременности.

– Она, конечно же, сопровождала твоего отца в его турне, – осторожно предположила Мадлен. – Наверное, они были очень гламурной парой, как говорят в Голливуде.

– Это правда, – кивнула Аурелия. – Думаю, папа очень ее любил… И тому есть доказательство: он больше так и не женился.

Она знала, что у него случались романы, – это не было секретом, учитывая его известность, – но ни одна женщина так и не заняла место Зели в его сердце.

Мадлен сменила тему.

– А как дела у твоей сестры?

– Ей стало проще с тех пор, как Лулу подрос и пошел в школу. Но мы живем так далеко друг от друга… иногда мне кажется, что я совсем ее не знаю.

Аурелии было всего десять лет, когда Мари, вернувшись из почти годового турне их отца по Германии, приняла решение переехать в Берри, где у Леандра был дом. Молодая женщина стала учительницей и вышла замуж за Готье, с которым познакомилась на танцах. Вскоре после свадьбы у них родился малыш Луи. Аурелия была рада, что сестре нравится ее новая жизнь, но в глубине души ей хотелось удержать ее рядом с собой подольше, поэтому любое упоминание о Мари вгоняло ее в грусть. Она хмыкнула.

– Знаешь, у меня тоже ноги устали. Давай все-таки доедем на такси, так будет лучше.

Аурелия помахала водителю, чей черно-красный «Рено» как раз проезжал мимо, и меньше чем через десять минут они подъехали к ее дому на улице Шоссе д’Антен. Открывая решетку лифта, она испустила вздох облегчения.

– Я совершенно выдохлась! Если папа еще не вернулся, я бы с удовольствием выпила стаканчик чего-нибудь подкрепляющего.

Мадлен снова всполошилась.

– Аурелия!

– Да успокойся, – прыснула та, – я имела в виду стакан молока.

Подруга шутливо шлепнула ее по плечу, и они снова расхохотались, открывая дверь. Зайдя первой, Аурелия замерла: на диванчике в прихожей с лепниной на стенах и безупречно натертым паркетом сидел ее отец.

– Папа? – ахнула она.

– Вот и ты наконец, – произнес он, вставая. – У меня впечатление, что ваш киносеанс сильно затянулся.

Аурелия в смущении посмотрела на отца. Несмотря на довольно добродушный вид, от него исходила природная властность, невольно вызывающая уважение, пусть даже под его густыми, лихо закрученными вверх усами с сильной проседью нередко мелькала улыбка. Аурелия унаследовала от него лукавый взгляд голубых глаз. Однако в данный момент Леандр явно не был расположен веселиться. Он выжидательно смотрел на дочь, и, как Аурелия ни напрягала мозги, ей в голову не приходило ни одной правдоподобной лжи.

– Ну, я… мы… – залепетала она. – Понимаешь, мы встретили подругу и…

Отец прервал ее взмахом руки.

– Не утруждайся. Жо позвонил мне, как только увидел тебя в своем заведении.

– Ох…

Пристыженная Аурелия опустила глаза, встретившись взглядом со своим отражением в большом зеркале, висящим над диванчиком. Ее щеки были пунцовыми. Она должна была сообразить, что хозяин «Балажо» тут же настучит на нее отцу.

– И только потому, что он пообещал мне приглядеть за вами обеими, я не отправился туда сам, чтобы в принудительном порядке забрать тебя домой, – продолжил Леандр. – Что на тебя нашло, зачем ты мне соврала?

– Прости, папа, но мне так хотелось потанцевать… И потом, я слышала, что этим вечером в «Балажо» будет Марлен Дитрих, я не могла это пропустить.

Отец, воздержавшись от комментариев, повернулся к Мадлен.

– Ну, а ты? – строго спросил он. – Будешь утверждать, что моя дочь не оставила тебе выбора, потащив за собой?

– Но именно так все и было, папа, – вмешалась Аурелия, увидев, что подруга совсем стушевалась. – Мадлен была уверена, что мы идем на фильм Ренуара.

Не поддавшись на эту уловку, Леандр многозначительно усмехнулся.

– Гм… То есть ты хочешь, чтобы я поверил, будто она не врала своим родителям, так?

– В некотором смысле так оно и есть. Будет нехорошо, если ее посадят под домашний арест по моей вине.

Мадлен была дочерью высокопоставленного судейского чиновника, которую воспитывали в куда более строгих правилах, чем Аурелию. И девушка знала, что родители без колебаний накажут ее подругу.

– Вы же ничего им не скажете, правда, месье Моро? – дрожащим голоском взмолилась Мадлен.

Ее темные глаза наполнились едва сдерживаемыми слезами. Еще чуть-чуть, и она разрыдалась бы.

– Ладно, на этот раз все прощено и забыто, – сдался Леандр с отеческой улыбкой. – К счастью, с вами не случилось ничего дурного. Я бы вполне мог сопроводить вас, если бы ты соизволила сказать мне об этом, Аурелия.

– Но ты же был на одном из этих своих ужинов в «Полидоре».

– Верно, но мы закончили чуть раньше, чем планировали. Короче… Надеюсь, это мелкое вранье себя хотя бы оправдало: вы увидели Дитрих?

Удрученные девушки синхронно покачали головами.

– Нет, это были просто слухи.

– Я в курсе, – не без ехидства заметил Леандр. – Марлен сейчас в Лондоне.

– Так вы в самом деле с ней знакомы? – восхищенно воскликнула Мадлен.

Леандр пожал плечами.

– Мы пересекались пару раз в прошлом, не более того. Но в сегодняшней газете я видел ее фотографию, сделанную на выходе из Театра Герцогини в Вест-Энде. На ней было очень эффектное платье, расшитое большими божьими коровками. Вам бы понравилось, – закончил он, подмигнув девушкам.

Аурелия подавила зевок. Она чувствовала себя на редкость глупо.

– Я еще раз прошу прощения, что соврала тебе, папа. Нам с Мадлен лучше пойти спать.

– Весьма разумное решение, – согласился Леандр. – Но сначала я хотел бы поговорить с тобой с глазу на глаз, дочка.

Его тон снова стал строгим, и Мадлен пробормотала, что ей нужно в ванную.

– Но, папа, не станешь же ты меня наказывать за такой пустяк? – запротестовала Аурелия, идя за отцом в библиотеку.

Леандр зажег стоящую на маленьком столике лампу от Тиффани и уселся в свое любимое кожаное кресло. Движением подбородка он предложил дочери сесть напротив него на диванчик. Комната, полностью обставленная мебелью из красного дерева, выглядела одновременно мрачной и уютной. Большую часть паркета покрывал персидский ковер, окна были занавешены плотными кремовыми шторами. Именно здесь Леандр уединялся, когда ему нужно было что-то спокойно обдумать в тишине. Он налил себе стаканчик джина и перевел взгляд на дочь.

– Я не собираюсь тебя наказывать, Аурелия. Сдается мне, ты уже вышла из этого возраста.

Успокоившись насчет своей участи, девушка расслабилась и откинулась на диванные подушки.

– Тогда в чем дело? – решилась она осведомиться.

Леандр, слегка напрягшись, отпил глоток.

– Ничего серьезного. Просто я решил, что в этом году мы поедем в деревню чуть раньше обычного.

Аурелия, уже забравшаяся с ногами на диван, не стала скрывать недовольства.

– Но… Ты ведь обещал сводить меня на ревю Жанны Обер[17] в «Фоли Бержер»! Ты же знаешь, как я мечтаю с ней встретиться.

– Как-нибудь в другой раз. Твоей сестре нужна помощь в этом большом доме, тем более что она со своими учениками готовится к патриотическому выступлению на празднике. У нее очень много работы.

Девушка вздохнула. Какая тоска, каждый год одно и то же! Леандр настаивал, чтобы август они проводили в Берри. Конечно, поездка давала возможность увидеться с Мари, которую Леандр поселил в семейном доме вместе с мужем и сыном, но Аурелия все равно считала это тяжкой повинностью. Сам по себе дом ей нравился, но в этом деревенском захолустье было совершенно нечем заняться юной особе, привыкшей к парижской суете. А теперь речь о том, чтобы уехать туда еще раньше. Это лето будет ужасно долгим!

– Я уверена, что Мари прекрасно справляется и без нас, папа. Только на прошлой неделе она говорила мне, что Готье сидит с Луи, когда она задерживается в школе. Пожалуйста, я…

Леандр прервал ее, дав понять, что вопрос обсуждению не подлежит.

– Мне также нужно проверить бухгалтерию и посмотреть вместе с арендаторами, какой доход принесла нам ферма за последние месяцы.

На этой ферме, расположенной в местечке Ла-Шемольер, он сам и вырос. Приобретя неподалеку собственный дом, Леандр думал уговорить родителей туда перебраться, но те цеплялись за свою ферму до последнего вздоха. В результате он так и не смог заставить себя ее продать, предпочтя найти пару арендаторов, Нестора и Марселину, чтобы те ею занимались.

– Ну и ладно, в любом случае ты сделаешь по-своему, – надулась Аурелия со свойственной подросткам обидчивостью.

Отец попытался смягчить ее настрой.

– Ты можешь взять с собой книги и пластинки, если боишься заскучать. У твоей сестры есть граммофон.

– Потрясающе, – буркнула она себе под нос. – И когда мы отправляемся?

Леандр одним глотком допил джин и с удовлетворенным видом поставил стакан на разделявший их журнальный столик.

– Выезжаем завтра утром.

Аурелия подскочила как ужаленная.

– Так скоро? – вскричала она. – Ты не мог предупредить меня заранее?

– Честно говоря, все решилось в последнюю минуту. О чемодане не беспокойся, я попросил горничную собрать его, прежде чем она ушла домой.

Девушка вышла из комнаты, совсем пав духом. Ей предстояло провести два нескончаемых месяца в глуши, в компании коров и крестьян. Почему Мари решила похоронить себя там, хотя могла бы жить в Париже так же счастливо, как она сама?

– Да, и последнее, – добавил Леандр, выйдя вслед за ней. – На завтра выбери одежду понарядней, потому что по дороге мы заедем в Рамбуйе, к Карлье. Переночуем у них. Бланш устраивает прием в саду, Ариэль с мужем тоже приглашены.

Стоило упомянуть Ариэль, одну из самых близких подруг отца, и Аурелия мгновенно забыла о своей печали от расставания с Парижем. Они были близки с самого ее детства. Ариэль часто навещала Аурелию, пытаясь восполнить то, чего девочка не смогла получить от матери. Желание стать танцовщицей возникло тоже благодаря Ариэль – она была известной балериной. Кстати, пятнадцать лет назад именно на одном из своих спектаклей она и познакомилась с Леандром, пришедшим, чтобы рукоплескать ей. Аурелия думала, что Ариэль могла бы стать ее крестной, если бы не была иудейкой по вероисповеданию. Она уже с радостью предвкушала встречу! Да и Жюльен, сын четы Карлье, с которым у Аурелии были чудесные отношения, тоже наверняка там будет. В конечном счете отцу удалось вернуть на ее лицо улыбку.

– Здорово! – воодушевилась она. – Я надену синее муслиновое платье, оно как раз подойдет!

8

На следующий день в саду супругов Карлье полным ходом шла вечеринка. Хозяева не поскупились на организацию: в парке позади особняка был установлен огромный белый шатер – там разместился буфет, ломившийся от всевозможных блюд – одно аппетитнее другого. Солнце, сиявшее в безоблачном небе, освещало ухоженный изумрудно-зеленый газон. Все выглядело просто безупречно! Гвоздем программы, несомненно, был стол, на котором возвышалась пирамида из бокалов; официант в белом кителе наполнил игристым бокал на самой вершине, и под общие аплодисменты марочное шампанское каскадом потекло вниз, наполняя остальные бокалы.

Официанты кружили среди множества приглашенных, предлагая закуски и напитки. Аурелия узнала лишь нескольких представителей мира искусства, в основном гости были аристократами из высших кругов. Атмосфера была веселая, о чем свидетельствовали постоянные взрывы смеха и голоса, звучавшие все громче по мере того, как убывали щедрые запасы спиртного. У бассейна группа мужчин с набриолиненными волосами столпилась вокруг радиоприемника, слушая репортаж с Гран-при Франции, где победителем, судя по всему, должен был стать немецкий гонщик Герман Ланг. Чуть поодаль пары кружились под звуки фокстрота Бенни Гудмена, доносящиеся из граммофона. Аурелии хотелось присоединиться к Ариэль, сидящей в тени с другими дамами, но все плетеные кресла были заняты. Отца она потеряла из виду – скорее всего, он удалился внутрь особняка вместе с его хозяином. Не зная, чем заняться, Аурелия взяла с подноса какой-то розовый коктейль и направилась в сад, где надеялась отыскать сына хозяев, которого до сих пор не было видно. Он действительно находился там – читал книгу, спокойно устроившись на скамейке. Услышав шаги, он оторвал нос от страницы и тут же вскочил.

– Аурелия! – радостно воскликнул он. – Соскучилась по старому другу?

Девушка одарила его искренней улыбкой.

– У меня разболелась голова от этой суматохи. А может, от шампанского. В любом случае я весьма удивлена тем, что застала тебя одного, Жюльен Карлье. Куда же подевались твои многочисленные поклонницы?

Жюльен расхохотался и без церемоний расцеловал Аурелию в обе щеки. Девятнадцатилетний студент Высшей нормальной школы был очень привлекательным молодым человеком с мечтательным характером, стройной фигурой и тонкими усиками. Многие девушки мечтали его захомутать, но он оставался к ним совершенно равнодушным. Аурелия же никогда не стремилась его очаровать; их родители так давно и тесно общались, что они относились друг к другу скорее как брат и сестра.

Вслед за Аурелией Жюльен снова уселся на скамейку, слегка ослабив галстук-бабочку.

– Мне навязали жуткую девицу с писклявым голосом. Ей семнадцать, а ведет себя как двенадцатилетняя, полный кошмар! Еле от нее отделался. Не понимаю, зачем мать упорно подсовывает мне таких дурочек.

– Она настроена любой ценой тебя женить. Кстати, похоже, она и за меня взялась: представляешь, набросилась на меня с вопросами, есть ли у меня кто-нибудь.

И действительно, двумя часами ранее, когда Аурелия только приехала и зашла в отведенную ей комнату, чтобы подкрасить губы, к ней заглянула мать Жюльена, сказав, что хочет немного поболтать. Сделав комплимент платью, замечательно подходящему к голубым глазам, она засыпала Аурелию не слишком скромными вопросами о ее любовных делах: встречается ли она с кем-либо? Может, Леандр уже познакомил ее с достойным молодым человеком? У такой красивой девушки, как она, наверняка нет отбоя от кавалеров! Зная словоохотливый характер Бланш, Аурелия не стала обижаться. В сущности, это нормально, что та пытается подыскать хорошую партию для своего сына. Бланш де Гриньи была единственной наследницей семьи, заработавшей состояние на недвижимости, извлекая прибыль из обновления Парижа бароном Османом. Она удивила всех, когда после окончания Великой войны[18] вышла замуж за архитектора весьма скромного происхождения. Хотя Жорж Карлье был талантлив и о нем иногда поговаривали в светских кругах, в то время он еще не был по-настоящему известен. Отец Бланш нанял его по совету коллеги для разработки проекта нового высококлассного отеля на термальном курорте в Пиренеях. И на одном из ужинов Бланш влюбилась в этого мягкого мечтателя, страстно увлеченного своей работой. Состояние семейства де Гриньи, в отличие от многих других, смогло пережить эту войну, поэтому родители Бланш смирились с браком по любви, после которого карьера Жоржа пошла в гору. В какой-то момент Леандр тоже обратился к нему, желая обновить свою квартиру, и они подружились. Легкомысленная и живая по натуре Бланш обожала устраивать приемы в своем особняке в Рамбуйе и выступать в роли свахи для своего единственного сына, который, однако, совершенно не торопился остепениться.

Вышеупомянутый сын отправил в рот очередную меренгу со взбитыми сливками, которыми предусмотрительно запасся, и расхохотался:

– Неужели мать в самом деле представляет нас вместе? Похоже, она в отчаянии. Пусть плетет интриги сколько угодно, я все равно никогда не женюсь…

Аурелия легонько шлепнула его по запястью.

– Тише, вот и она!

К ним действительно направлялась Бланш в элегантном длинном платье с фестончатым краем.

– А! Вот вы где, дети! – расплылась она в широкой улыбке. – А я вас повсюду ищу. Герцогиня почтила нас своим присутствием, вы непременно должны подойти ее поприветствовать.

– Пощадите, матушка! – вздохнул Жюльен. – И зачем только вы ее пригласили? Вы же знаете, что я считаю эту женщину невыносимо скучной.

– Ну же, я ведь не прошу тебя вести с ней долгие беседы, просто прояви учтивость. Газеты не преминут рассказать о ее визите в наш дом, и это хорошо скажется на нашей репутации.

Жюльен с сокрушенным видом сделал знак Аурелии, показывая, что у них нет выбора.

– О какой герцогине речь? – осведомилась девушка.

Бланш взглянула на нее с недоумением, как будто ответ был очевиден.

– Герцогиня Виндзорская! Уоллис!

На пару секунд Аурелия потеряла дар речи. Уоллис Симпсон прославилась тем, что тремя годами раньше стала причиной отречения короля Великобритании Эдуарда VIII от престола. Тогда эта история наделала много шума. С тех пор чета жила во Франции, и ее выходы в свет часто упоминались в прессе, но Аурелия все равно была поражена, что столь важная гостья появилась на приеме в саду у Карлье.

Словно прочтя ее мысли, Бланш пояснила:

– Жорж недавно выполнял кое-какие работы для большого друга герцога, Шарля Бедо. Тот был так доволен переменами в обустройстве своего замка, что рассказал о Жорже всем вокруг. Разве это не замечательно?

Орели поняла, что Бланш, вероятно, надеется, что вскоре бывший король присоединится к обширной клиентуре ее супруга. И, судя по толпе, образовавшейся вокруг герцогини у фонтана с шампанским, хозяйка дома была не единственной, кто стремился добиться высочайшего расположения. Оставив Аурелию, Бланш увела сына в направлении американки.

– Нравится ли вам наше шампанское, дорогая Уоллис? – поспешила она спросить.

– Оно изумительно, – промурлыкала герцогиня по-французски с сильным американским акцентом.

– Я счастлива, что оно пришлось вам по вкусу. По словам моего мужа, это одна из лучших марок, какие только у нас есть, оно из подвалов Мерсье. Позвольте представить вам моего сына Жюльена, он обучается естественным наукам.

Держась в отдалении, Аурелия внимательно разглядывала герцогиню, пока ее друг пытался выдавить из себя несколько вежливых слов. Уоллис Симпсон не была в прямом смысле слова красавицей, но, безусловно, питала склонность к шику, о чем свидетельствовало ее небесно-голубое платье от Скиапарелли, дополненное двумя нитками жемчуга. Ее прямые блестящие волосы были уложены по обеим сторонам головы в два кольца из кос, все в целом подчеркивало ее стройность. Герцогиня явно наслаждалась всеобщим вниманием, оживленно смеясь и отвечая на вопросы.

– Долина Шеврез совершенно очаровательна, – донеслись до Аурелии ее слова, обращенные к Жюльену. – Мы с Дэвидом подумываем обзавестись загородной резиденцией в окрестностях Парижа. Кто знает, возможно, вскоре мы станем соседями?

С порозовевшими от волнения щеками Бланш, казалось, ликовала. Тут Аурелия увидела, как Ариэль поднялась и направилась к ней. Темные волосы с изысканным отливом, стройная фигура, которую подчеркивало черное шелковое платье, расшитое узором из цветов вишни, – в свои сорок лет она выглядела очень элегантно.

– Какая неприятная эта Уоллис Симпсон, – проговорила она, глядя на происходящее с нескрываемым презрением.

Аурелия выгнула бровь.

– Правда? Я нахожу ее довольно освежающей. Не всякому дано так свободно чувствовать себя в обществе. Я бы не смогла непринужденно болтать со всеми подряд, как она.

У Ариэль вырвался горький смешок.

– Не обманывайся, она тщательно выбирает собеседников; Жакоба эта гарпия даже не удостоила рукопожатием. Я слышала, что она не любит евреев, и, пожалуй, начинаю в это верить.

Никогда еще Аурелия не видела подругу отца такой подавленной. Обычно она была в бодром расположении духа, готовая наслаждаться маленькими радостями жизни. Подобная враждебность была ей не свойственна. Может, дело в ее новом образе жизни? В конце тридцать седьмого года Ариэль поставила точку в своей карьере прима-балерины, выйдя замуж за Жакоба Беренсона, весьма видного парижского банкира. Через несколько месяцев на свет появилась их дочь Дина. Аурелия предположила, что, возможно, Ариэль немного скучает в своей новой роли домохозяйки, тем более что матерью она стала довольно поздно. Балетный талант дал ей возможность выступать на самых престижных сценах мира, и ей наверняка казалось странным не путешествовать так много, как раньше.

– Как дела у малышки? – спросила Аурелия. – У меня такое чувство, что я ее не видела целую вечность.

Ариэль, просияв гордой улыбкой, взяла девушку под руку и увлекла ее к столику с десертами.

– Дина уже такая бойкая! В прошлом месяце начала ходить, и теперь я постоянно бегаю за ней, следя, чтобы она не ушиблась. Однажды и ты узнаешь, что это такое.

Аурелия покачала головой, откусывая шоколадное пирожное.

– Я никуда не спешу. Если мне удастся устроиться в мюзик-холл, вряд ли это будет совместимо с семейной жизнью, уж тебе ли не знать.

– Твой отец со мной об этом говорил, и в самом деле…

Ее прервал взрыв смеха герцогини. В сопровождении Бланш та подходила к буфету, предельно внимательно слушая свою собеседницу. Ариэль отвела Аурелию немного в сторону, за колонну.

– Еще не хватало, чтобы мне пришлось с ней раскланиваться, – заметила она, как бы оправдываясь.

Из своего импровизированного укрытия они могли прекрасно слышать разговор двух женщин. По всей видимости, речь зашла о политике, поскольку Уоллис заверяла Бланш:

– Я не сумею вам ответить, дорогая. У меня же нет никаких официальных полномочий, я всего лишь супруга бывшего короля, который даже не был коронован.

Подобное лицемерие вызвало у Ариэль невольную гримасу. Бланш вернулась к сути вопроса:

– Надеюсь, я ничем вас не задела, это было простое любопытство с моей стороны. Ведь у вас наверняка есть свое мнение на этот счет, вы же с ним встречались.

Герцогиня помолчала несколько мгновений, затем ответила низким спокойным голосом:

– Что ж, могу сказать одно: из этого раздули целую историю, но заверяю вас: герр Гитлер вовсе не так опасен, как принято считать. Напротив, нам с мужем он показался весьма приятным человеком.

Голоса отдалились. Аурелия заметила, что Бланш отвела герцогиню к бассейну, где кто-то уступил ей кресло. Ариэль прикурила сигарету «Уик-энд» и раздраженно выдохнула первую струйку дыма.

– Как она может говорить такое? – взорвалась она. – Гитлер унизил немецких евреев, лишил их гражданства, вынудил отправиться в изгнание! Не говоря уже об аннексии Австрии и Чехословакии… и поверь, он на этом не остановится. Какое бесстыдство называть его приятным!

Аурелия нахмурилась. Как и все, она слышала разговоры о фюрере и о той угрозе, которую он представлял для части Европы. Фотографии разбитых витрин, появившиеся в прессе в ноябре тридцать восьмого года, после Хрустальной ночи, и тысячи евреев, бегущих из страны, вызывали тревогу, но это происходило по ту сторону границы, далеко от ее страны и ее подростковых забот! А слухи о надвигающейся войне рано или поздно улягутся… С другой стороны, Аурелия тоже не могла понять, с какой стати герцогиня Виндзорская защищала Гитлера, который фактически приравнивал иудаизм к преступлению. Это было безумием, если только она сама не разделяла его антисемитских взглядов.

– Думаешь, она действительно ненавидит евреев? – спросила девушка.

Ариэль взяла ее за подбородок, вынуждая смотреть себе прямо в глаза.

– Не забивай себе этим голову, милая. Лучше повеселись с друзьями, там твое место, – добавила она, указывая на Жюльена, который устроил импровизированную игру в жмурки с компанией их возраста.

Для Аурелии этого было вполне достаточно, чтобы вернуться к привычной беззаботности.

* * *

В тот же вечер, когда гости семейства Карлье разъехались, Аурелия разговаривала с Бланш и Жюльеном в гостиной, оформленной в стиле ар-деко – с яркими обоями, расписанными как павлиньи перья, – в то время как ее отец вышел на одну из террас выкурить сигару в компании Жоржа. Бланш предложила двум молодым людям партию в бридж, но те поспешили отказаться.

– Ну как, хорошо ли вы провели день? – спросила хозяйка. – Я слышала, вы много смеялись, это добрый знак.

Жюльен, сидевший в кресле напротив матери, вытянул длинные ноги и улыбнулся, вспоминая их дневные забавы.

– Эта ломака Марта де Франквиль чуть не свалилась в воду, когда ей завязали глаза, было очень смешно.

– Не следует так о ней отзываться, – одернула его мать. – Она романтичная барышня из очень хорошей семьи. По правде говоря, я надеялась, что ты завяжешь с ней отношения.

Аурелия чуть не поперхнулась, Жюльен скривился.

– Единственное, что я ей завязал, это повязку на жмурках, – ответил он с ноткой злорадства. – И получилось не слишком удачно, я думал, придется вылавливать ее из бассейна.

Бланш сморщила нос. Она явно ждала другого ответа.

– Может, для тебя это и не имеет значения, но тебе уже давно пора встречаться с девушкой нашего круга, Жюльен.

– Вы отлично знаете, матушка, что для меня на первом месте учеба.

– Я это прекрасно понимаю, но придет день, когда ты захочешь жениться и продолжить наш род. Подумай об этом, пока еще остались незамужние девицы.

Жюльен возразил с напускным равнодушием:

– Не беспокойтесь, в крайнем случае я всегда могу жениться на богатой вдовушке. Это событие будет обсуждаться во всех подробностях, к величайшему вашему удовольствию.

– Ты невыносим! – вздохнула Бланш. – А ты что об этом думаешь, Аурелия?

Смутившись, девушка облизала губы и перевела взгляд на одну из высоких пальм в горшках, стоявших по обе стороны от камина. У нее не было ни малейшего желания отвечать на этот вопрос. С тех пор, как Жюльен прошлым летом доверил ей свою самую большую тайну, она боялась случайно его выдать. Ее друг не имел ни малейшего желания жениться, потому что его привлекали вовсе не девушки. Но если это станет известно, последствия для его будущего рискуют оказаться самыми неприятными, а он с нетерпением ждал окончания учебы, чтобы переехать в Соединенные Штаты.

– Думаю, Жюльен просто еще не встретил подходящего человека, – осторожно высказалась она. – Возможно, влюбившись, он увидит все в другом свете.

Жюльен благодарно подмигнул ей, что не ускользнуло от Бланш. Неверно истолковав их сообщнический взгляд, она тут же смягчилась, понимающе улыбнувшись.

– О! Да, конечно. Между нами говоря, малышка де Франквиль и впрямь довольно высокомерна и несносна. Жюльену нужна живая, искрометная девушка вроде…

Ей не удалось развить мысль, так как в гостиную вернулись Жорж и Леандр.

– Аурелия, тебе лучше отправиться спать, – посоветовал отец. – Мы рано выезжаем завтра, и нам предстоит долгая дорога.

– Как, уже, папа? – огорчилась она. – А я собиралась немного почитать перед сном, Жюльен одолжил мне роман.

Аурелии так понравился фильм «Приключения Робин Гуда» с Эрролом Флинном, что она не устояла перед предложением Жюльена прочитать книгу Александра Дюма, которая и легла в основу сюжета.

Друг положил ей руку на плечо.

– Оставь его себе на каникулы, отдашь мне позже.

– Сколько часов вы будете в пути? – поинтересовалась Бланш.

Леандр взял стаканчик виски, протянутый Жоржем.

– Практически весь день, – прикинул он. – Двести шестьдесят километров – это не шутка.

Его собеседница кивнула и перевела взгляд на Аурелию.

– Твой отец прав, дорогая, тебе лучше пойти спать. Я всегда терпеть не могла долгие поездки на машине, это так неудобно и скучно.

– В таком случае я тоже пойду, – решил Жюльен.

Они с Аурелией пожелали родителям доброй ночи и по внушительной лестнице, покрытой красным ковром, поднялись на площадку, куда выходили двери восьми спален особняка.

– Ты никогда не путаешься во всех этих дверях? – пошутила девушка, глядя, как Жюльен уверенно сворачивает налево.

– С чего бы! Эту старую развалюху я знаю как свои пять пальцев. Кстати, спасибо, что выручила меня. Мать, вероятно, теперь вообразит, что я влюблен в тебя, и оставит меня в покое хотя бы на несколько недель.

– Ты бы поступил так же на моем месте. Знаешь, если хочешь спокойно дотянуть до отъезда в Нью-Йорк, мы вполне можем сделать вид, что… Ну, ты понимаешь.

Ее голос звучал так неуверенно, что Жюльен рассмеялся.

– Аурелия, ты бесподобна! Мне было бы неловко ставить тебя в такое положение, но, если мать станет слишком настойчивой, обещаю подумать об этом.

– Ладно, – кивнула она, поправляя прядь волос. – Ой, я оставила свои сережки в гостиной… Вот идиотка!

Девушка и вправду сняла их некоторое время назад, устав от тяжести марказита и белого топаза.

– Пойдем заберем.

Сбежав по ступенькам, они остановились у чуть приоткрытой двери в гостиную. Расположившись в больших кожаных креслах со стаканами виски в руках, Леандр, Жорж и Бланш беседовали, и лица у них были на редкость озабоченные.

– Я пыталась расспросить ее о намерениях Гитлера, – говорила Бланш, – но она отвечала очень уклончиво. На мой взгляд, она знает куда больше, чем утверждает.

Жюльен хотел было зайти внутрь, но Аурелия удержала его за руку, сделав знак молчать. По всей видимости, разговор касался герцогине Виндзорской, и это ее заинтриговало.

– Связи герцога с нацистами вызывают серьезные опасения, – отозвался Леандр. – Нет сомнений, что британское правительство куда больше озабочено его симпатиями к Гитлеру, чем его любовными похождениями. Его отречение стало настоящим облегчением.

– Охотно верю, – поддержал его Жорж. – Газеты писали, что во время поездки в Германию он несколько раз делал нацистский приветственный жест. Не исключено, что он вернет себе корону, если Гитлер станет хозяином Европы…

Бланш вздрогнула.

– Вы меня пугаете, оба. Новая война просто невозможна!

Леандр поспешил ее разубедить.

– Увы, еще как возможна. Я вчера ужинал с Ариэль и двумя другими парнями, которые были на задании в Германии одновременно с нами, и наши источники единодушны: судя по всему, немцы ведут переговоры с русскими. Боюсь, угроза растет. Гитлер не остановится ни перед чем ради мирового господства.

Потрясенная Аурелия прижала ладонь к губам. Ее отец был в Германии «на задании»? Вместе с Ариэль? Что все это значит?

– Поэтому ты решил отправиться в деревню раньше намеченного? – уточнила Бланш.

Аурелия увидела, как отец кивнул.

– В ближайшие недели события рискуют пойти по нарастающей. Мои дочери будут там вместе и в большей безопасности.

– Боже правый! – пробормотала Бланш в ужасе.

Ошеломленные не меньше нее, Жюльен и Аурелия переглянулись и направились обратно к спальням. Оказавшись наверху, девушка уже не могла сдержать шквал вопросов, возникающих у нее в голове.

– И как, по-твоему, мы должны это понимать? – спросила она своего друга.

– Похоже, твой отец на досуге подрабатывал шпионом. Или до сих пор подрабатывает.

У Аурелии перехватило дыхание. Она прислонилась к стене, оглушенная этой новостью.

– С ума сойти, – пробормотала она. – Но раз он так свободно говорит об этом с твоими родителями…

– Значит, они тоже в этом замешаны, – закончил Жюльен.

Какое-то мгновение они ошеломленно смотрели друг на друга, после чего Аурелия спросила:

– А ты веришь в эту историю с войной?

Рассказы тех, кто пережил события 1914–1918 годов, звучали просто чудовищно. Неужели люди могут допустить, чтобы подобное зверство повторилось?

– Разумеется, нет, – успокоил ее Жюльен. – Все не может зайти так далеко, это просто исключено.

Аурелия кивнула и улыбнулась ему в ответ.

– Ты прав, это совершенно немыслимо. Они наверняка паникуют на пустом месте.

Однако чуть позже, записывая все произошедшее в дневник, который изначально собиралась подарить племяннику, девушка не могла избавиться от гнетущего чувства тревоги, смешанного с глубокой растерянностью. Значит, на своих пресловутых ужинах в «Полидоре» отец встречался не с женщиной, а со шпионами… Открывшаяся ей реальность была настолько ошеломительна, что даже письменное изложение ситуации не слишком помогало осознать, что все это на самом деле значит. Она не поверила в расплывчатые объяснения отца насчет их преждевременного отъезда в Берри, но подтверждение того, что ее скептицизм был оправдан, не принесло облегчения. Оставалось лишь надеяться, что никакой войны не будет, потому что у девушки не было ни малейшего желания прозябать месяцами в глуши.

9

14 июля

Аурелия вышла из темно-бежевого «Бугатти», который ее отец припарковал в маленьком дворе фермы. Их седан тридцать седьмого года выпуска не остался незамеченным, когда они четыре дня назад проезжали через город, и слухи о приезде Леандра разлетелись со скоростью лесного пожара. Пусть жизнь артиста была далека от крестьянской, отец тем не менее пользовался всеобщим уважением. Его известность создала городку определенную репутацию.

– Думаешь, они куда-то ушли? – спросила девушка, удивленная тем, что никто не встречает их у порога.

– Надеюсь, что нет. Было бы досадно опоздать.

Леандру нужно было забрать яйца у своих арендаторов, и он предложил подвезти их на патриотический праздник, который проходил на городской ярмарочной площади. Их дочь Аннетт, ученица Мари, должна была читать там стихотворение, так что лучше было избавить девочку от долгой прогулки под палящим солнцем.

Дверь курятника со скрипом открылась, и оттуда появилась Аннетт в переднике поверх красивого белого платья, отделанного тюлем. Она побежала к ним, не заботясь о своих юбках, опасно развевающихся над грязной землей. Аурелия поморщилась; как бы проворна ни была девочка, если она упадет, ткань окажется безнадежно испорчена.

– Здравствуйте, месье Моро, здравствуйте, мадемуазель Аурелия, – проговорила запыхавшаяся малышка, подбежав к ним. – Я ходила дать остатки от завтрака курам. Мы ведь еще не опаздываем, правда?

– Здравствуй, Аннетт, – приветствовал ее Леандр. – Мы приехали немного раньше, не волнуйся. Твоя мама дома?

Бросив на Аурелию взгляд, полный восхищения, девочка махнула рукой в сторону задней части двора. Пройдя туда за ней, они обнаружили Марселину, которая накладывала в кроличьи клетки свежескошенную траву. Та обернулась, заслышав их шаги.

– А, это вы, месье Моро, – сказала она, уважительно ему кивнув.

Аурелия заметила, что арендаторша выглядит взволнованной. Она уставилась себе под ноги, словно хотела провалиться сквозь землю.

– Как же так, вы еще не готовы? – удивился Леандр.

Марселина закрыла последнюю клетку.

– Минуточку, – ответила она. – Просто с утра дел невпроворот. Мой Нестор уехал в поле, надо убрать сено, а то как бы гроза не началась в такую жару.

Леандр кивнул.

– Надеюсь, он не один там этим занимается?

– Нет, он подрядил Пабло Кабреро, мужа Хосефы, той испанки, что прибирает в школе. Какая я глупая, вы же их прекрасно знаете! В общем, работящие люди, этого у них не отнять.

Аурелия вспомнила, что видела эту пару в декабре. Кабреро бежали из своей страны от режима Франко после гибели старшего сына, убитого в бою на стороне республиканцев. Сначала они оказались в одном из лагерей, наспех сооруженных на юго-западном побережье, а потом им предложили перебраться в Берри, где принимали группы гражданских беженцев. Хосефа сразу нашла работу в школе, а ее муж перебивался случайными заработками. Их второй сын, Томас, предпочел попытать счастья в окрестностях Парижа вместе с женой и двумя детьми. Что до остальных членов семейства – двоюродных и троюродных, – они обосновались в Шатору.

– Да, они очень достойные люди, – подтвердил Леандр.

После короткой паузы Марселина продолжила:

– Это еще не все, но давайте не будем торчать тут, как колья в поле. Пойдемте-ка внутрь, а то еще запачкаете наряды.

Аурелия подумала, что их одежда и впрямь выглядит странновато посреди этого скотного двора. На отце была шляпа-канотье, серый пиджак и коньячного цвета ботинки-дерби от Берлути. Сама же она выбрала платье в розово-голубую полоску и соломенную шляпу с широкими полями. Последние дни в округе стояла тяжелая душная жара.

– Вы еще больше похорошели, мадемуазель Аурелия, – сделала ей комплимент Марселина, ведя их в дом. – Не хуже звезд из этого Холивуда.

– Очень любезно с вашей стороны, – поблагодарила ее Аурелия. – Я и не знала, что вы интересуетесь кино.

– Ну, это громко сказано! – рассмеялась фермерша. – В жизни ни одного фильма не видела. Это моя сестра, та, что работает портнихой в Шатору, выписывает журналы мод. Она мне привозит их, когда в гости приезжает, все развлечение. Времени-то у меня особо нет, чтоб их читать, но, ей-богу, вы такая же элегантная, как тамошние дамочки. Хотя, по мне, малость бледненькая, но ничего, добрый деревенский воздух пойдет вам на пользу.

«Если можно так назвать запах коровьего навоза», – подумала Аурелия. Ей уже не хватало Парижа с его кипением жизни, она изнывала от скуки с тех пор, как приехала в Шатийон, где время тянулось невыносимо медленно. Она уже дочитала книгу, которую дал ей Жюльен, а сестра, работавшая весь день в школе, к вечеру слишком уставала, чтобы уделить ей час-другой. Нет, заняться здесь было решительно нечем, оставалось лишь сидеть и ждать.

Марселина провела их на кухню, одновременно служившую гостиной, и предложила присесть и подождать, пока она переоденется во что-нибудь поприличнее. Комната была обставлена на деревенский манер крепкой тяжеловесной мебелью: большой деревянный стол, стулья с плетеными сиденьями, сундук, в котором наверняка хранилась вся их жизнь, кресло и печь. Все сверкало чистотой и не было никаких излишеств, кроме букета васильков в стакане с водой, украшавшего центр стола.

– Налей же им по паре капель грушевой наливки, Ненетт, – бросила Марселина дочке, прежде чем скрыться у себя в комнате.

От вкуса спиртного Аурелия скривилась.

– Ну, как себя чувствуешь? – спросила она у девочки, стараясь незаметно отодвинуть стакан. – Не боишься рассказывать стихотворение перед всеми?

Ее сестра так переживала, как бы дети не произвели плохое впечатление, что Аурелия ожидала того же от учеников. В этот праздничный день мэр намеревался произнести речь, по завершении которой на ярмарочной площади будет посажено дерево свободы. Поскольку Европа переживала серьезные потрясения, правительство дало четкие указания: сто пятидесятую годовщину революции следует отпраздновать в как можно большем числе коммун. А раз уж это событие совпало с окончанием учебного года, у Мари и директора школы родилась идея привлечь к участию детей. Один из них прочтет Декларацию прав человека, а другие продекламируют несколько стихотворений.

Посмотрев на Аурелию, Аннетт тряхнула подстриженными в короткое каре волосами.

– О нет, мадемуазель! Я не из робких, и потом, ваша сестра с нами все хорошо разучила.

– Вот и отлично, девочка моя, – одобрительно отозвался Леандр. – Ты такая умная, что наверняка получишь самый лучший приз.

В глазах девочки мелькнул гордый огонек.

– Я надеюсь получить книгу, – доверительно сообщила она. – Мадам Мари сказала, что у меня хорошие шансы.

Марселина вернулась на кухню. Она сменила крестьянскую одежду на чистые блузку и юбку.

– Не забудьте про яйца, месье Моро, – кивнула она на корзинку, стоящую на подоконнике. – И вот, – добавила она, надев на голову дочери шляпку, украшенную лентой цветов французского флага, – это дополнит твой наряд.

Аннетт с сияющими глазами повернулась к Аурелии:

– Как я вам, мадемуазель Аурелия?

– Ты восхитительна.

Аннетт хихикнула от удовольствия.

– Ну что, поехали, – сказал Леандр.

Подойдя к машине, Марселина снова разволновалась.

– Все в порядке? – спросил Леандр.

Фермерша вытаращила растерянные глаза.

– Так ведь… Мне-то можно и не ехать.

Тыча в машину пальцем, она добавила:

– Эта ваша машина… Я отродясь на таких не ездила.

– Я не буду гнать, – пообещал Леандр. – До города всего пять километров, доберемся в два счета.

– Может, и так, но что люди подумают? Лучше я пешком пойду. Арендаторша в хозяйской машине! Не место мне там, месье Моро, еще решат, что я нос задрала…

Леандр разразился добродушным хохотом.

– Черт возьми, ну вы даете! Если кому-то что-то не понравится, пусть обратится прямо ко мне, я найду, что ответить. А сейчас давайте поспешим, будет досадно, если Аннетт опоздает на церемонию.

Двадцать минут спустя Аурелия с отцом уже сидели в первом ряду, отведенном для почетных жителей городка. Они заняли местечко для Готье, мужа Мари, а семья мэра, который был другом детства Леандра, расположилась на другом конце ряда вместе с директором кожевенного завода, его женой и младшей дочерью. Марселина присоединилась к группе местных жительниц неподалеку, оставив Аннетт в компании других школьников, сгрудившихся за сценой. Разодетая толпа заполнила все ярмарочное поле. Все семьи были здесь: булочник и его шестеро детей, чета бакалейщиков, рабочие и даже врач. Одетые в свои лучшие платья и пиджаки, все рассаживались по скамейкам, приветствуя друг друга и обмениваясь комментариями об успехах своих детей. Все восемь учеников, которых деревня представила к экзамену на получение аттестата, успешно его сдали, а это кое-что да значит!

Аурелии хотелось бы проникнуться всеобщим приподнятым настроением, но ей это никак не удавалось. Патриотический порыв ощущался почти физически благодаря флагам, присутствию мэра и ветеранов войны, и это возвращало ее мысли к подслушанному разговору между отцом и родителями Жюльена.

Не выдержав, она наклонилась к Леандру и тихо спросила:

– Папа, будет война?

Отец резко выпрямился на стуле, словно его в зад ужалила оса. Он явно не ожидал подобного вопроса. Оглянувшись по сторонам, он достал сигарету из серебряного портсигара и закурил.

– Полагаю, до тебя дошли слухи, – наконец сказал он.

Не желая нарываться на выговор за то, что они с Жюльеном подслушивали у дверей, она просто кивнула.

– Боюсь, что так, – признал он. – Фотографии жителей Праги, которых вынуждают выполнять нацистское приветствие при встрече с солдатами, ужасают… С моей точки зрения, это не предвещает ничего хорошего.

Девушка сглотнула.

– То есть?

– Весьма вероятно, что Гитлер готовится к вторжению в Польшу, несмотря на пакт о ненападении. А в таком случае наша страна непременно объявит войну. И я знаю многих, кто будет рад сойтись с ним в бою.

Несмотря на эти тревожные слова, Аурелия постаралась совладать с охватившим ее беспокойством.

– Наша армия сумеет дать им отпор, если они вздумают напасть на нас, правда? Это не должно затянуться надолго.

Его большая ладонь сжала ее плечо успокаивающим жестом.

– Не думаю, что они дойдут до того, чтобы захватить нас, мы остановим их раньше. Что бы ни случилось, дорогая, здесь тебе ничто не угрожает.

Их разговор прервало появление Готье. Тридцатилетний сын бывшего начальника вокзала был высоким красивым мужчиной с мягким взглядом. Он заведовал почтовым отделением городка, и все так прониклись к нему сочувствием после безвременной кончины его родителей, умерших один за другим от сердечного приступа, что теперь он и шага не мог ступить, чтобы его не окружили знакомые.

– Право слово, похоже, сюда съехался весь кантон! – пошутил он. – Я уж думал, не доберусь до вас!

– Папе тоже пришлось пожимать огромное количество рук, – развеселилась Аурелия. – Сложно остаться незамеченным, если рядом знаменитый шансонье.

Леандр скромно отмахнулся.

– Да ладно тебе! Большинство из них помнят меня младенцем, они просто подходили узнать, как дела.

Готье протянул Аурелии кулек с леденцами, купленными у кондитера неподалеку. Девушка взяла конфетку и дала ей растаять на языке, наслаждаясь кисло-сладким лимонным вкусом.

– Хорошие, – одобрила она. – А папа купил булочки для Лулу в лотке Шаркуна.

Так прозвали булочника из-за его немного шаркающей походки.

– Вы его слишком балуете, – вежливо запротестовал Готье. – Он и так уже порядочная обжора.

– Должен же он хоть что-то унаследовать от своего деда! – отшутился Леандр. – Кстати, о Шаркуне: похоже, его сыночку уже не терпится промочить горло в «Чик-Чирике».

Аурелия и Готье машинально повернули головы к Толстому Беберу, сыну булочника. Парню еще не было и двадцати, а он уже слыл отъявленным пьянчугой. Устроив на скамье все сто сорок килограммов, он, скрестив руки на груди, то и дело поворачивал свою отечную физиономию в сторону улицы, ведущей к бару.

– У него «Перно» сочится из всех пор, – заметил Готье. – В тот день, когда он унаследует бизнес отца, булочки станут уже не так хороши.

– Или, наоборот, это только придаст им вкуса, – хохотнул Леандр и перевел разговор на бал, который должен был состояться вечером в открытом ресторанчике на берегу.

К большому разочарованию Аурелии, ни о каком походе туда не могло быть и речи из-за ужина с директором кожевенного завода, запланированного ее отцом. Вечер обещал быть тягостным. Ей совсем не нравилось семейство Тардье – манерных и претенциозных буржуа. Прошлым летом их старший сын Шарль попытался за ней приударить, но девушка оставалась совершенно холодна и никак не реагировала на его ухаживания. Этот нервный парень с телосложением борца был ей очень неприятен.

– Я бы лучше пошла потанцевать, – объявила она.

Леандр взглянул на нее и ответил тоном, не допускающим возражений:

– Не сомневаюсь, однако настаиваю, чтобы вечером ты осталась с нами. Тардье пользуются большим влиянием в округе.

Аурелия не стала скрывать своего разочарования. Насколько лучше ей было бы в Париже, где она могла веселиться вместе с Мадлен!

– Вашей дочери хочется развлечься, – вмешался Готье, – это нормально в ее возрасте. Вчера приехал передвижной цирк, они будут давать представления на протяжении трех недель. Можно сходить как-нибудь вечерком, что скажете?

– Прекрасная мысль, – одобрил Леандр, очевидно забыв, что его дочери уже не пять лет.

Неожиданно присутствующие разразились аплодисментами. Октав Рабье, мэр Шатийона, встал у микрофона. Аурелия увидела, как ее сестра поднялась на эстраду, украшенную синими, белыми и красными флажками, где ее уже ждали ученики, взволнованные важностью события. В платье, подпоясанном шелковым кушаком в цветах триколора, Мари была ослепительна, хотя и немного нервничала. Мэр начал свою речь, поздравив детей, получивших аттестат об окончании школы. По его словам, подобным успехом они целиком обязаны директору школы, месье Бруару, а также Мари, которую он назвал превосходной самоотверженной учительницей. Та покраснела, когда раздались аплодисменты. Мари очень серьезно относилась к своим обязанностям, но по натуре была человеком скромным и не любила привлекать к себе внимание.

Потом тщательно подготовленные ученики по очереди выходили к микрофону. Кто-то выпаливал свой текст на одном дыхании, кто-то читал дрожащим от волнения голосом. Когда пришел черед Аннетт, Аурелия послала ей широкую ободряющую улыбку. Девочка выбрала отрывок из стихотворения Юга Лапера, автора из Берри, воспевавшего свою родную землю. Она начала читать ясным голоском:

Берри наш не похож на те края,

Где горы устремляются в зенит,

Но свежесть там, журчание ручья,

И тучный колос золотом звенит.

Там воздух чист, обилен урожай,

Трава густая и поля цветов –

Все потому, что двери в этот край

Всегда закрыты были для врагов.

Аннетт сорвала щедрые аплодисменты. Эти несколько строк так хорошо выражали чувства большинства присутствующих! В завершение церемонии все дети вышли вперед и запели «Марсельезу». Аурелия, Леандр и Готье весело замахали в ответ на приветствие Луи, которого Мари поставила в первый ряд. Этот крепкий шестилетний малыш пел с огромным воодушевлением, не сводя глаз с деда, который никогда еще не испытывал такой гордости. Волнение усилилось, когда ветераны Великой войны встали по стойке смирно. Со слезами на глазах Аурелия сказала себе, что люди не могут быть настолько безумны, чтобы вступить в новый мировой конфликт после того, как предыдущий разрушил столько семей и унес столько человеческих жизней.

10

– Луи заснул, – объявила Мари, входя в гостиную. – Может, пройдемся немного, Аурелия?

– Не откажусь! – живо откликнулась девушка, откладывая книгу, которую собралась почитать. – Мне необходимо размять ноги после этого ужасного вечера.

Как она и предполагала, ужин оказался чудовищно скучным. Мужчины только и говорили, что о политике и экономике. Кожевенный завод Аристида Тардье с высокой трубой котельной, видневшейся издалека, был одним из главных источников рабочих мест в округе, причем настолько существенным, что задавал ритм местной жизни своими четырьмя гудками в день. Супруга Тардье, мадам всезнайка, уверенная, что весь мир перед ней в долгу, не упускала случая напомнить гостям о своем высоком происхождении. Все в этой женщине было сплошным притворством. Она не единожды бросала укоризненные взгляды на Луи, который сидел за столом вместе с ними.

– Согласитесь, не часто увидишь, чтобы ребенку этого возраста позволялось ужинать в обществе взрослых, – с нажимом высказалась она, когда жизнерадостный мальчуган заговорил, не дожидаясь приглашения, – ему не терпелось рассказать, как он был рад своему участию в праздничном выступлении.

Раздраженно блеснув глазами, Мари тем не менее вежливо ответила:

– Нас с сестрой воспитывали именно так, и я не вижу причин, почему мне надо поступать иначе.

– О, конечно же. Выдающийся успех вашего отца чуть не заставил меня забыть о ваших крестьянских корнях. Полагаю, не так-то легко избавиться от старых привычек.

– А ваши дети, дорогая мадам, чем заняты, пока мы тут беседуем? – вмешалась Аурелия, радуясь, что их старший сын, слава Богу, не трется около нее.

– Они со своей няней. Ну, за исключением Шарля, разумеется, – он отправился на танцы. Молодо-зелено, – добавила она со снисходительной улыбкой.

Поскольку Аурелия играла на фортепьяно, отец попросил ее исполнить прелюдию Баха, пока они потягивали кофе с коньяком в гостиной. Оба Тардье пришли в восторг от ее таланта и даже предложили ей давать уроки их младшей дочери Элизабет. Не слишком соблазнившись их предложением, Аурелия кое-как выкрутилась, пробормотав, что подумает. Гости раскланялись, едва допив кофе, что принесло ей большое облегчение.

Леандр закупорил хрустальный графин с коньяком и посмотрел на Аурелию.

– Ты нескоро увидишь их снова, на август они уезжают в Виши, в семью мамаши Тардье.

– Тем лучше. Ума не приложу, как муж ее терпит. Она такая высокомерная! Их дети учатся у тебя в школе, Мари?

Сестра отрицательно покачала головой.

– Младшему сыну, Морису, четырнадцать, он учится в частной школе-пансионе. А малышке, которой сейчас семь, мать не позволяет общаться с деревенскими детьми – она приглашает учителей, которые дают ей уроки на дому.

– Хм… «Это вопрос статуса», разумеется – передразнила Аурелия мамашу Тардье с ее высокомерным тоном. – Так, я готова, пошли.

– Слишком далеко не уходите, – посоветовал Леандр. – За лугом, у железной дороги, расположился цирк.

– Ты боишься, что оттуда сбежит медведь? – хихикнула Аурелия.

– Медведь – нет, а вот какие-нибудь парни с дурными намерениями – вполне возможно.

Девушка закатила глаза. Как ее отец, куда более либеральный и терпимый, чем большинство его друзей, умудрялся иногда вести себя как настоящая наседка?

– Мы просто пройдемся по дороге позади дома, – пообещала Мари. – Так или иначе, мы ненадолго – надвигается гроза.

Сестры вышли в опускающиеся сумерки. Мари не ошиблась: воздух был тяжелым, а небо на горизонте наливалось чернотой, грозя обрушить на них потоки воды. Аурелия улыбалась, идя за сестрой к старой калитке в глубине сада, наполовину скрытой буйной растительностью. Несмотря на разницу в возрасте, сестры были по-настоящему близки с самого рождения Аурелии, и этот немного запущенный уголок усадьбы быстро стал их излюбленным местом для игр. Бывало, Мари сажала ее к себе на плечи, и они отправлялись в безумные приключения по лугам, раскинувшимся там, за забором. Аурелия до сих пор помнила аромат лавандового шампуня сестры, смешанный с запахом цветов и созревших колосьев. Мари очень мало изменилась со времен их благословенного детства. В свои двадцать семь лет она была очень похожа на мать золотыми, как солнце, кудрями и высокими лепными скулами, придававшими ей царственный вид. Только глаза, когда-то такие смешливые, иногда затуманивались облачком грусти. О чем она думала в эти моменты?

– Я так рада вернуться сюда с тобой, – призналась Аурелия.

Они открыли скрипнувшую створку калитки. Мари взяла сестру под руку.

– Тебе, наверное, кажется, что в последние дни я совсем про тебя забыла, – извинилась она.

По-прежнему улыбаясь, Аурелия пожала плечами.

– Ты же была занята, репетировала с детьми. Кстати, у тебя здорово получилось. Ты хорошая учительница, Мари.

– Спасибо, дорогая. А тебя преподавание не привлекает? Мамаша Тардье не ошиблась, расхваливая твой талант к фортепьяно.

– Нет, – ответила Аурелия. – Когда мы вернемся в Париж, я снова начну брать уроки танцев, чтобы наконец выступать на сцене.

Мари задумчиво посмотрела на сестру.

– Это потребует от тебя адской дисциплины. Не хочу тебя отговаривать, но даже если твоя нога полностью восстановилась после того несчастного случая, сомневаюсь, что ты сможешь пробиться в балет.

– Поэтому я думаю скорее о мюзик-холле. В Париже он сейчас в моде, стоит только посмотреть, как переполнены подобные заведения.

– Ты достойная наследница наших родителей, – с нежностью заключила Мари. – Было бы забавно, если бы ты смогла сопровождать папу в его турне.

– Это не совсем то, к чему я стремлюсь, – призналась Аурелия. – Жюльен… ну, сын Карлье, знаешь его?..

Сестра кивнула, приглашая ее продолжать.

– Так вот, он собирается после окончания учебы перебраться в Нью-Йорк. Я подумала, что, набравшись опыта, тоже смогу уехать туда. Было бы замечательно, как считаешь?

Она впервые поделилась с кем-то своей мечтой. Часто по вечерам она представляла свое имя на афише одного из театров, которые так любят в Америке, вроде бродвейских. Как же, наверное, здорово жить своим увлечением. Получать деньги за то, что танцуешь, – это же несказанная удача!

– Прекрасный план, – согласилась Мари. – А папа что о нем думает?

– Ну, мы с ним это еще не обсуждали. Он собирался сводить меня на одно шоу в Париже и познакомить с их звездой, но раз мы здесь… видимо, не судьба, – вздохнула она.

– Очень жаль, – искренне посочувствовала Мари. – Но будут и другие ревю. Просто попозже.

– Не знаю. Папа, похоже, убежден, что мы движемся прямиком к новой войне. И еще… только не говори ему, ладно? Я подслушала странный разговор между ним и родителями Жюльена.

Она замолчала и искоса глянула на сестру, прежде чем добавить:

– Он упоминал задание в Германии… Мари, я думаю, что наш отец шпион.

Аурелия почувствовала, что сестра напряглась.

– Да что ты такое говоришь? – слишком поспешно откликнулась Мари. – Ты просто фильмов насмотрелась!

Аурелия обиженно скрестила руки на груди.

– Я не выдумываю, поверь. Мать Жюльена даже расспрашивала герцогиню Виндзорскую о Гитлере, я была там с Ариэль, когда они об этом говорили. А потом она все передала папе.

Мари вытаращила глаза.

– Ты встречалась с Уоллис Симпсон и молчишь об этом? Какая она? Ну же, расскажи!

Аурелия пожала плечами.

– Я видела ее лишь мельком, слишком мало, чтобы составить какое-то мнение. А вот Ариэль ее терпеть не может. Кстати, насколько я поняла, она тоже работает на разведку.

Мари сделала медленный вдох.

– Тебе не стоит в это лезть, Аурелия. Это их дела, нас они не касаются.

– Тебе что, совсем не любопытно? – продолжала настаивать девушка. – Ведь это же так захватывающе!

– Есть масса других, куда более интересных вещей, – возразила Мари. – Ладно, – добавила она зевая, – что-то я совсем устала, пойду домой. Ты идешь?

Аурелия покачала головой. Было всего десять вечера, и ей совсем не хотелось спать.

– Я еще немного прогуляюсь. Разомну ноги.

– Ладно, но будь осторожна. Ты рискуешь промокнуть до нитки – гроза вот-вот начнется.

Аурелия пообещала, что будет внимательна, и, подождав, пока сестра повернет обратно, продолжила путь. Вокруг царил покой, чуть нарушаемый хриплым кваканьем лягушек. Несмотря на жару, в воздухе витал запах влаги от протекавшей неподалеку реки. Она решила дойти до берега, чтобы смочить ноги, а потом уже вернуться домой. При свете луны путь до реки, протекавшей за лугом, занял минут десять. Спустившись по склону, она оказалась на покатом заросшем берегу и уже собралась снять туфли, как вдруг услышала всплеск и увидела рябь, пошедшую по воде. В реке кто-то был! Она застыла. В этом месте русло было не очень широким, от силы метров десять, но в середине глубины было достаточно, чтобы спокойно поплавать. Прищурившись, она различила какой-то силуэт, но уже потемнело, чтобы как следует рассмотреть купальщика.

«Лишь бы им не оказался этот противный Шарль Тардье!» – подумала она. Хотя нет, этот парень не забрался бы так далеко, чтобы искупаться, разве что привел с собой какую-нибудь бесстыжую девицу или подвыпивших приятелей. А этот загадочный пловец был, по всей видимости, один. Он начал напевать песню Шарля Трене «Boum!»[19]. Аурелия понимала, что ей следует уйти, но словно безмолвная таинственная сила приковала ее к месту. «Когда наше сердце делает “бум”»… – его голос был одновременно мужественным, юным, мягким и низким. И ей нравилось слушать его вот так, тайно.

Внезапно порыв ветра разогнал тучи, скрывавшие луну, и на воду легло колышущееся отражение светила. Аурелия спряталась за дерево, вытянув шею. Она успела увидеть только бледный торс и копну темных волос, прежде чем купальщик с головой ушел под воду. Когда он снова вынырнул, то оказался так близко к ней, что Аурелия ахнула от неожиданности. По обезоруживающе красивому профилю можно было угадать лицо с тонкими, но резкими чертами. Ему было лет двадцать, если только ночь не обманывала. В тот момент, когда он повернулся, чтобы выбраться на берег, взгляд девушки упал на низ спины, где начинались его ягодицы. Странный трепет зародился у нее в груди, словно там вдруг запорхали бабочки. Она сделала шаг в сторону, чтобы получше спрятаться, но второпях споткнулась о корень, и ее нога соскользнула. Она не сдержала вскрика, чувствуя, что съезжает вниз, и лишь в последний миг удержалась, ухватившись за ветку орешника. Затаив дыхание, она мысленно молилась, чтобы незнакомец ее не услышал. Но слишком поздно – он уже возвращался, пытаясь определить, откуда донесся звук.

– Есть тут кто? – крикнул он.

Дойдя до места, где пряталась девушка, он замер – их взгляды встретились сквозь ветви. Аурелия, не в силах пошевелиться, смотрела в пристально изучающие ее бархатно-карие глаза. Две или три секунды они разглядывали друг друга в полной тишине, которую внезапно разорвал удар грома. Только тогда Аурелия отпрянула и побежала. Когда она добралась до отцовского дома, ее сердце колотилось как бешеное. Как только она закрыла за собой дверь, на землю начали падать крупные капли дождя.

* * *

На протяжении следующих двух дней Аурелия не могла думать ни о чем, кроме таинственного юноши. Луи и Мари, у которых начались каникулы, предлагали ей самые разные занятия, от импровизированной партии в теннис в саду до лодочной прогулки вокруг брода, но все было напрасно – она ни на чем не могла сосредоточиться. В своих грезах она неизменно возвращалась к нему. Как можно настолько увлечься тем, чье лицо ты едва рассмотрела? Просто безумие. Твердо настроившись попытать судьбу, на третий день она заявила, что была бы очень рада устроить пикник на берегу реки. Дождь, принесенный грозой, продлился всего несколько часов, после чего вернулась душная летняя жара, но у кромки воды еще можно было найти немного прохлады.

Около полудня они отправились в путь через поля. Луи резвился, насвистывая песенку, которую его знаменитый дед записал на исходе Великой войны, – в ней предлагалось «выпить за победу». Шагая легче обычного, Аурелия привела их на то место, где случайно подстерегла незнакомца. Странно было вернуться туда в разгар дня – при свете все выглядело совсем по-другому. Мари расстелила покрывало в тени, поставила корзинку с едой. Аурелия бросила взгляд на реку. При воспоминании об обнаженном теле незнакомца она почувствовала, что заливается краской. Сестра, явно заметив ее смятение, подозрительно прищурилась.

– Что с тобой? Ты что-то не слишком разговорчива в последние дни.

– Ничего, все в порядке, – пробормотала Аурелия.

– Бьюсь об заклад, она до сих пор дуется на меня за то, что мы не попадем на Жанну Обер в «Фоли Бержер», – виновато предположил Леандр. – А хорошая джазовая пластинка на семьдесят восемь оборотов не поможет мне вымолить прощение? Они продаются в городском универмаге, представляешь?

– Нет, я… мне не нужна новая пластинка, папа. Наверное, на меня жара так действует.

– Это правда, она ужасно выматывает, – согласилась Мари, усаживаясь рядом с сестрой. – Подумать только, бедняга Готье вынужден сидеть взаперти у себя на почте в такую погоду! Я лично просто счастлива, что ноги моей не будет в школе до октября.

– А я счастлива, что моей ноги вообще больше никогда не будет в школе, – пошутила Аурелия.

Леандр отправился набрать плоских камешков, чтобы поучить внука искусству пускать блинчики. Когда они закончили, все четверо пообедали сочными помидорами, сыром, хлебом и грушами, после чего Мари увела Луи к ясеням и березам, чтобы помочь ему пополнить гербарий. Леандр растянулся на траве, желая немного вздремнуть, а Аурелия осталась маяться бездельем. Судя по всему, ее незнакомец не собирался материализоваться перед ней как по волшебству. Но ведь он не был плодом ее воображения! Мог ли он быть одним из местных жителей? Маловероятно. Молодой человек совершенно не походил на крестьянина, она готова была дать руку на отсечение. Тогда кто же он? Можно подумать, она встретилась с одним из тех мистических существ, которых старики не могли даже упомянуть, не перекрестившись несколько раз кряду. В конце концов, в здешних местах ходило множество легенд, грозивших самыми страшными проклятиями любому, кто столкнется с кем-то из этих порождений лесов и вод…

Видимо, Аурелия задремала, потому что внезапно очнулась от радостных криков. Открыв глаза, она увидела десяток ребятишек, плещущихся в реке. Отец тоже проснулся. Солнце изменило свое положение на небе. Аурелия поправила шляпку.

– Не знаю, откуда взялись эти дети, но их слишком много… – сказала она.

Леандр привстал, разглядывая малышей, которые брызгались, встряхиваясь, как ополоумевшие собаки.

– Наверное, они из цирка. Шатер установили прямо за теми дубами, – указал он на деревья, опоясывавшие лужайку с другой стороны.

Цирк! Ну конечно же!

Аурелия взяла себя в руки, стараясь не выдать охватившего ее возбуждения. Как же она сразу об этом не подумала? Молодой человек, наверное, был членом цирковой труппы, это единственное объяснение!

Мари и Луи вернулись с ворохом листьев и цветов.

– И что, за ними никто не следит? – возмутилась она, встревоженная отсутствием взрослых рядом с этой оравой детей.

– Они способны сами о себе позаботиться, – возразил ее отец. – И потом, самым старшим уже лет по двенадцать, так что они присматривают за младшими. Эти ребята держатся друг за друга.

Естественно, Луи тоже попросил разрешения искупаться. Аурелия увидела, как губы сестры скривились в гримасе отвращения.

– Ни в коем случае, Лулу, еще не хватало, чтобы ты вшей подцепил. Кто знает, может, эти дети ходят на реку, только чтобы помыться?

– Они не похожи ни на цыган, ни на бродяг, – возразила Аурелия.

– И я так не думаю, ведь это известный цирк, – поддержал ее Леандр. – Афиши развешаны по всему городу, мы тоже пойдем послезавтра на вечернее представление.

Внезапно раздался долгий свист. Дети все как один выскочили из воды и убежали в сторону луга.

– Что ж, проблема решена, – объявила Мари, целуя сына в загорелую щечку. – Можешь пойти искупаться, Луи, только недолго. Дедушка собирается взять тебя на рыбалку завтра утром, вставать придется рано.

Аурелия смотрела, как племянник бежит к воде с широкой улыбкой на круглощеком личике. Она и сама улыбалась, только что осознав: если молодой человек из реки действительно работает в цирке, значит, он наверняка ждет окончания представления, чтобы пойти поплавать при свете луны. И она намеревалась проверить эту гипотезу, как только стемнеет.

11

Их было трое. Двое парней и девушка, смеясь, плескались в воде. Среди них был и ее незнакомец – она сразу узнала его по густым темным волосам и стройной фигуре. Укрывшись за орешником, Аурелия наблюдала за ними, охваченная странным чувством. Кто же эта молодая женщина с мускулистыми ногами, которая купалась в одной сорочке вместе с двумя мужчинами? Без тени стеснения она забавлялась, кувыркаясь через голову, так свободно, как местные девушки себе никогда бы не позволили. По крайней мере, парням хватило приличия остаться в кальсонах. Аурелия уловила легкий русский акцент в интонациях их подруги, которая не переставала восхищаться спокойствием этих мест.

– Я вполне могла бы начать здесь новую жизнь, когда мое тело уже не будет достаточно гибким для трапеции, – весело заявила она.

Второй парень – рыжий, явно пребывавший в веселом расположении духа – тут же сострил:

– Учитывая, как ты истошно вопишь при виде любой букашки, эта сельская идиллия долго не продлится, Саския!

В ответ на эту шпильку он получил кучу брызг в лицо.

– Ах ты, зараза! – вскричал рыжий. – Помоги мне ее утопить, Антуан!

Антуан. Значит, молодого человека, который не выходил у нее из головы, зовут Антуан. Аурелия тихо проговорила это имя, перекатывая его на языке, как дорогое сердцу слово. Тем временем компания вылезла на противоположный берег и расположилась там. Кто-то откупорил бутылку – очевидно, вина. Ее начали передавать по кругу, каждый отпивал глоток и курил в ожидании следующего. Аурелия не могла расслышать весь их разговор, но было заметно, что эту троицу связывают истинно товарищеские чувства. Когда девушка по имени Саския поднялась, Аурелия поняла, что они собираются возвращаться в свой лагерь. Разочарованная, она хотела было тоже повернуть назад, но увидела, как Антуан махнул рукой товарищам, чтобы те его не ждали.

– Я скоро приду! – крикнул он вслед Саскии и рыжему, которые уже были на другом конце луга.

Затем Антуан встал лицом к реке и вгляделся в горизонт, словно желая проникнуть в его тайны. Через несколько секунд он снова зашел в воду, немного поплавал и лег на спину, позволив течению отнести себя к тому месту, где стояла Аурелия.

Как и в прошлый раз, она затаила дыхание, боясь, что он ее услышит. Внезапно он повернулся и снова вгляделся в темный ночной пейзаж.

– Вы вернулись, верно? – проговорил он.

Дрожащей рукой Аурелия раздвинула тонкие ветки, мешавшие рассмотреть его лицо. Антуан не мог ее увидеть с того места, где находился, но заметил движение листвы.

– Я так и думал, – спокойно сказал он.

Смущенная и немного пристыженная тем, что ее раскрыли, Аурелия промолчала.

– Не так уж часто за тобой подглядывают во время купания, – продолжил Антуан, заставив ее покраснеть еще сильнее. – Надеюсь, вы были не слишком шокированы? И кстати, могу я узнать, с кем разговариваю?

– Меня зовут Аурелия, и я за вами не подглядывала, – она была задета за живое, но вновь обрела свойственную ей уверенность.

Тем не менее она не решилась покинуть свое укрытие.

– Серьезно? Тогда что же вы, Аурелия, здесь делаете?

В какую-то секунду девушка была готова сбежать, но в итоге не двинулась с места. Этот Антуан наверняка не опасен, иначе он бы уже вылез из воды, чтобы заставить ее выйти из убежища, может быть, даже силой. Но он даже не вышел из воды и только чуть шевелил руками, чтобы оставаться на плаву.

– Я здесь на отдыхе, – решилась она ответить. – В тот вечер я просто гуляла и наткнулась на вас. Я почувствовала себя глупо и поэтому спряталась. И вовсе не собиралась за вами подглядывать.

– Однако именно этим вы и занимались десять минут назад, – лукаво заметил он.

Аурелия сглотнула.

– Как… как вы узнали, что я здесь?

– Я не был уверен. По правде говоря, я уже третий вечер ждал какого-нибудь знака от вас.

– Правда? – выдохнула она, не веря своим ушам.

Не говоря ни слова, Антуан вновь поплыл к девушке, которая поспешно отступила на шаг.

– Почему бы вам не показаться? – поинтересовался молодой человек. – Я не причиню вам никакого вреда.

Аурелия отвернулась, волнуясь и терзаясь сомнениями. Как ему объяснить, что этот разговор и нравился ей, и вгонял в смятение? В отличие от своей подруги Мадлен, она уже не была невинной девочкой и даже два раза позволяла себя поцеловать – правда, без всякой страсти, – но тут было нечто иное. Странное ощущение, от которого у нее кружилась голова и бежали мурашки. Никогда прежде ее тело и разум не реагировали так на присутствие мужчины, и это выводило ее из равновесия.

Она попыталась замаскировать свое смущение шуткой.

– Мы же и так прекрасно беседуем, разве нет? В любом случае мне пора идти, я обещала не задерживаться.

– Уже? Но вы ведь вернетесь?

– Я…

Аурелия в смятении умолкла. Антуан подплыл так близко, что ей достаточно было протянуть руку, чтобы прикоснуться к гладкой белой коже его плеча.

– Что ж, – сумела она взять себя в руки, – вам остается только ждать от меня нового знака.

И, не дожидаясь ответа, она развернулась и убежала прочь.

* * *

На следующий день Аурелия снова пришла к реке. Прошедшие двадцать четыре часа показались ей нескончаемыми. Ее мысли беспрестанно возвращались к молодому человеку, и теперь, когда солнце село, она боялась новой встречи так же сильно, как и ждала ее. Но Антуан не появился. Цирковое представление наверняка уже закончилось, почему же его нет? Он посмеялся над ней? Она разочарованно покачала головой. В конце концов, циркачи не отличались постоянством. Переезжая из города в город, они наверняка не обременяли себя ни обязательствами, ни привязанностями. И что только она себе вообразила? Нет, она подождет не больше двадцати минут, решено.

– И тем хуже для него, если он решил надо мной посмеяться, – пробормотала она, пытаясь подавить разочарование.

Впрочем, ее сомнения вскоре развеялись. Едва луна взошла над горизонтом, как она различила на другом берегу очертания мужской фигуры. Девушка тут же просияла, мысленно обругав себя дурочкой. Ей бы следовало держаться настороже, это же ненормально – так переживать из-за парня, с которым она едва перекинулась парой слов. На другом берегу Антуан начал нарочито медленно раздеваться. Закусив нижнюю губу, Аурелия смотрела, как он расстегивает рубашку, а затем складывает ее с подчеркнутой аккуратностью. Проделав то же самое со штанами, он скользнул в тихую прохладную воду и сделал несколько гребков, словно бы совершенно не интересуясь, здесь девушка или нет. Что за игру он затеял? И тут Аурелия вспомнила, как распрощалась с ним накануне, намекнув, что он должен ждать от нее знака. На этот раз ей самой следовало заявить о себе, он не сделает первого шага.

– Кхм, кхм, – кашлянула она.

Антуан застыл на середине реки.

– Аурелия? – окликнул он.

– Да, это я, – ответила она. – Я уже думала, что вы не придете.

Она ждала, что он объяснит причину своей задержки. Однако до нее больше не долетало ни единого звука. Девушка, нахмурившись, подошла ближе к берегу. Но как она ни вглядывалась в поверхность воды сквозь ветви орешника, Антуана нигде не было. Странно, не могло же его унести течением, река вовсе не быстрая… Вдруг юноша резко вынырнул. От неожиданности Аурелия вскрикнула.

– Ага! – рассмеялся он, довольный произведенным эффектом. – Наконец-то я снова вижу ваши прекрасные глаза.

Рассердившись, что ее провели, Аурелия возмущенно воскликнула:

– Вы сейчас добьетесь того, что я уйду!

– Вы точно этого не сделаете, особенно после того, как ждали меня, рискуя быть съеденной комарами, – парировал он, скорчив забавную рожицу.

– Пф-ф… А где вы пропадали, кстати?

– Представление немного затянулось. Одной девушке из публики стало дурно – она решила, что старина Борис сейчас растерзает дрессировщика. Я работаю в цирке, – пояснил он.

– Ясно, – кивнула Аурелия, усаживаясь на траву. – По правде говоря, я так и подумала, что вы из цирка. А кто такой Борис?

Антуан хотел было выбраться на берег и сесть рядом, но, перехватив ее взгляд, передумал.

– Борис – это тигр, – сообщил он. – С таким же свирепым нравом, как у вас.

Аурелия улыбнулась, наслаждаясь их невинной игрой.

– Не слишком оригинально! – отозвалась она. – А как звали ту девушку, вы в курсе? Мне просто любопытно, у кого оказались слишком слабые нервы для циркового номера.

Глаза молодого человека сузились. Луна уже не была полной, но его темные радужки все же улавливали слабые отблески ее света.

– По словам Фирмена – канатоходца, который привел ее в чувство, – девушку зовут Полетт. У нее каштановые волосы и ей лет шестнадцать-семнадцать.

– А, тогда это наверняка одна из дочек Шаркуна, булочника. В любом случае мне не терпится увидеть Бориса в деле: мы с семьей пойдем на представление завтра вечером, мой племянник весь в предвкушении. А у вас какой номер?

Антуан приподнялся из воды ровно настолько, чтобы облокотиться на полоску травы, проходящую вдоль берега под орешником. Теперь его лицо оказалось на одном уровне с лицом Аурелии, и его карие глаза смотрели прямо в ее.

– Узнаете завтра вечером, – многообещающе произнес он.

Аурелия почувствовала, как по ее телу пробежала дрожь, никак не связанная с температурой воздуха. Она подыскивала достойную реплику, как вдруг с противоположного берега раздался голос:

– Антуан! Двадцать минут прошли, старина, пора поднять бокалы!

Антуан поморщился и, сложив ладони рупором, крикнул:

– Иду!

С огорченным видом обернувшись к Аурелии, он объяснил:

– Мы отмечаем день рождения Роже – того, что вы видели вчера. Никак не могу это пропустить.

– Конечно, – согласилась она, разочарованная тем, что их встреча так быстро подошла к концу.

– Кстати, кажется, это натолкнуло меня на одну идею, – задумчиво добавил молодой человек.

– Какую? – заинтересовалась Аурелия.

– Вы слишком любопытны, – поддразнил ее он. – Завтра увидите.

Его смех был мягким и теплым.

– Спорим, вы меня не узнаете, – бросила она ему вызов.

– Вы так уверены?

Она не ответила, чувствуя, как сдавило горло от внезапно пробудившегося в ней смутного страха: а вдруг все волшебство исчезнет, как только они откроются друг другу? Вдруг им больше нечего будет сказать?

– Мне и правда пора, – сказал Антуан, – не буду вас больше задерживать. До завтра, Аурелия.

– Да, до завтра, – прошептала она, глядя, как он удаляется уверенным кролем.

* * *

Когда Аурелия и остальные члены семьи присоединились к очереди, выстроившейся у входа в цирк, на полосатом красно-белом шатре уже мигали маленькие фонарики. Там собралось человек пятьдесят, причем некоторые приехали из соседних коммун. Не каждый день знаменитый цирк «Амар» парковал свои фургоны в этом уголке Берри, так что следовало ожидать, что зрительный зал будет полон на протяжении всех трех недель пребывания цирка в Шатийоне. Малыш Луи, пухленькие ручонки которого крепко сжимали в своих ладонях Мари и Аурелия, не мог устоять на месте. Его отец и Леандр коротали ожидание, переговариваясь со знакомыми горожанами. Аромат засахаренного арахиса, который продавался с лотка рядом с кассой, витал в воздухе, внося еще одну нотку в праздничную атмосферу. Когда подошла их очередь, они купили билеты и, несмотря на протесты Мари, Леандр купил еще пакетик лакомства для внука.

Пройдя за плотный алый бархатный занавес, открывающий проход к арене и зрительским местам, все пятеро уселись в первом ряду. Взволнованная Аурелия старалась унять сбившееся дыхание. Она надела свое любимое платье, желтое в белый горошек, с подобранной в цвет жилеткой, и побрызгалась духами Soir de Paris, позаимствованными у сестры. Теперь от ее декольте исходил пудровый аромат персика, абрикоса, ванили и фиалок. В то время как зрители начинали выказывать признаки нетерпения, Аурелия, вытянув шею, пыталась заглянуть за кулисы, однако ей не удалось ничего увидеть. Антуана нигде не было видно – то есть он не работал в кассе, не стоял за лотком со сладостями. Может, он отвечал за кормление зверей? Или дрессировал слонов? А вдруг он был эквилибристом?

Его стройное тело казалось достаточно гибким и мускулистым для этого.

– Хочешь? – спросил Луи с набитым ртом, протягивая ей пакетик с засахаренными орешками.

– Пока нет, спасибо, Лулу, – покачала она головой. – Мне вполне хватило ужина.

– Однако, – заметила Мари, – нельзя сказать, что ты много съела. К курице едва прикоснулась. Уж не заболела ли ты?

Аурелия попыталась списать отсутствие аппетита на то, что она взволнована, как ребенок.

– Я уже много лет не была в цирке, ты не представляешь, как меня восхищает работа акробатов!

Акробат. Да, Антуан должен быть одним из них, она прекрасно представляла его стоящим на спине мчащейся галопом лошади.

– Начинается! – вдруг закричал Луи.

И действительно, свет постепенно погас, освещенным остался только манеж. Все горячо зааплодировали, когда ведущий вышел, чтобы объявить начало представления. Разнообразные красочные номера следовали друг за другом в бодром темпе, прерываемые бурными овациями зрителей, довольных тем, что они не зря потратили денежки. Выступление тигров, которыми твердой рукой управлял дрессировщик, вроде бы не прилагавший видимых усилий, чтобы заставить их двигаться и выполнять команды, произвело фурор. То же можно сказать и о медведях, имевших огромный успех. Их номер был выверен до мельчайших деталей, как и выступление слонов. Эти величественные животные торжественно исполняли свои трюки, иногда довольно трудные – например, когда требовалось опуститься на колени или проползти под собратом. За ними последовали собаки и обезьяны, которые вызвали всеобщее веселье, скатываясь с горки, потом пришел черед наездников с великолепной вольтижировкой на своих англо-арабских скакунах. Им тоже много аплодировали. Но каким бы захватывающим ни было зрелище, Аурелия отчаянно хотела увидеть Антуана. Ей показалось, что она заметила его среди акробатов, порхавших и крутящихся в воздухе, но потом она поняла, что у того парня были не такие темные волосы. Зато она узнала Саскию в сверкающем костюме, украшенном перьями. Та демонстрировала чудеса гибкости.

И только во время второго выхода клоунов до Аурелии дошло, что Антуан, должно быть, скрывается под маской одного из них. Было невозможно различить их черты под толстым слоем грима и париками, которые оба надели. А разговаривали они так визгливо и с таким раскатистым «р», что узнать голос было просто нереально. Однако позже, когда представление уже подходило к концу, один из этой парочки внезапно потребовал всеобщего внимания.

– Сегодня, – возвестил он, – мы отмечаем день рождения моего товарища Бадена – клоуна с нежным сердцем. Сколько тебе стукнуло, старая обезьяна? Семь лет или же все сто?

– Ровненько посередине, старина Чарли, – прогнусавил тот, вызвав новый взрыв смеха.

Тот, кого назвали Чарли, повернулся к публике. Аурелия вздрогнула, когда его взгляд скользнул по той стороне зрительного зала, где сидела она. Это был он, она узнала бы его глаза из тысячи. Выдержав театральную паузу, клоун весело объявил:

– И вот что я скажу вам: какой же день рождения без конфет! Что скажете, дети? Хотите получить по лакричному леденцу?

– Да-а-а! – тут же вскричали десятки маленьких светловолосых головок.

Сделав напоследок еще по одному кувырку, Чарли и Баден приступили к раздаче лакричных палочек. Когда подошел черед Луи, перед ним предстал Чарли собственной персоной.

– Как тебе повезло, Лулу! – похлопал внука по плечу Леандр. – Смотри, не забудь поблагодарить.

– Спасибо, месье Чарли! – с признательностью проговорил Луи.

– Пожалуйста, малыш, – ответил клоун мягким низким голосом.

Аурелия робко подняла на него глаза. Взгляд Антуана задержался на ней, порождая в ее теле чудесное ощущение тепла, близкое к опьянению. Время, казалось, остановилось, пока они улыбались друг другу, а затем молодой человек перешел к следующему ряду.

– Надо же, – прошептала Мари на ухо сестре, – похоже, ты приглянулась этому клоуну!

Вместо ответа Аурелия залилась смехом, легким, как пузырьки шампанского.

12

Час спустя, подойдя к реке, Аурелия увидела, что Антуан уже ждет ее под орешником. На нее нахлынуло чувство облегчения, смешанного с возбуждением и страхом.

– Добрый вечер, Чарли, – сдавленным от непонятного волнения голосом проговорила она.

Молодой человек обернулся и с очаровательной улыбкой шагнул вперед, остановившись всего в нескольких сантиметрах от нее.

– Вы восхитительны в этом платье.

– Спасибо, – ответила она, смущенная тем, что впервые видит его лицо так близко. Теперь, когда его больше не скрывали ни ветки, ни клоунский грим, она поняла, что Антуан еще красивее, чем ей казалось. Его бледная кожа контрастировала с темными глубокими глазами, вглядывающимися в нее с самым пристальным вниманием. Тут она заметила, что его волосы, непослушными кудрями падавшие на лоб, были совершенно сухими – как и его одежда.

– Этим вечером у вас нет желания поплавать? – лукаво осведомилась она.

– Нет, – мягко засмеялся он, – на этот раз обойдусь. Я нашел брод чуть ниже по течению. Только не говорите мне, что вы сами собрались искупаться, а?

Это был скорее вызов, чем вопрос, но Аурелия решила не принимать его – несмотря на все свое смятение, она была слишком благоразумна, чтобы раздеваться при парне, каким бы привлекательным он ни был.

– Как вы узнали меня на представлении? – решила она сменить тему.

На щеке Антуана появилась ямочка.

– Это было несложно, – признался он. – Вы же упомянули о племяннике. Мне оставалось лишь отыскать мальчика в сопровождении девушки с чудесными голубыми глазами.

Хоть и было уже темно, Аурелия отвернулась, чтобы он не заметил, как она краснеет.

– У моей сестры тоже голубые глаза.

– Но они не похожи на два сапфира. Как вам понравился наш с Роже номер?

– Это было очень забавно. И уж точно сюрприз с днем рождения очень понравился детям.

Антуан весело закивал.

– Я с утра опустошил бакалейную лавку, скупил все конфеты. Хозяева были в восторге. Но другого способа приблизиться к вам во время представления я не нашел.

Обескураженная такой прямотой, Аурелия прошла вперед и села лицом к реке. Антуан присоединился к ней, и несколько секунд они молча сидели рядом. Потом молодой человек прочистил горло.

– Я хотел вас спросить: тот мужчина с седоватыми усами, который был с вами, – это ваш отец?

– Да, а что?

– Его лицо мне знакомо… Уверен, что где-то уже его видел.

Аурелия улыбнулась. Ее отец был слишком известен, так что она привыкла к такого рода замечаниям.

– Возможно, вы видели его фото в газете или знаете его песни. Мой отец – Леандр Моро, – объяснила она без всякого хвастовства.

– Черт возьми, точно! – воскликнул Антуан. – С ума сойти! Я и не знал, что он живет в этих краях.

– Папа из местных. Родился на ферме в трех километрах от города. Но поскольку всякое шутовство ему давалось лучше, чем работа в поле, он подался в Париж, чтобы начать карьеру артиста.

– И у него неплохо получилось, – с восхищением заметил молодой человек. – А он не возражает, что вы прогуливаетесь одна в такой поздний час?

Этот вопрос скорее позабавил Аурелию, чем обидел.

– О, мне нечего бояться. Наш дом прямо за лугом, чуть выше. А этот участок земли входит в наши владения, так что по ночам здесь никто не бродит.

– Хм… кроме некоторых бродячих циркачей без стыда и совести, как я понимаю, – возразил он с тем лукавым видом, который принимал всякий раз, когда шутил.

Аурелия почувствовала, как жар заливает шею. Не отрывая глаз от воды, она попыталась продолжить разговор как ни в чем не бывало.

– Итак, расскажите мне, Чарли, как становятся клоунами? Вы довольно молоды – полагаю, ваши родители тоже работают в цирке?

– Нет, я из куда более традиционной семьи. Мой отец врач, а мать… ну, она жена врача, со всем, что из этого вытекает в смысле чинопочитания и благотворительности.

Аурелия слушала, как он рассказывал о своем детстве в Нанте. По его словам, оно было донельзя скучным.

– Отец надеялся, что я пойду по его стопам, но еще подростком я понял, что хочу не этого. Учеба меня не интересовала, мне необходимо было постоянно быть в движении, в отличие от сестры, которая обожала, когда с ней обходятся как с комнатной собачкой. Поверите ли, когда я ее видел в последний раз, она активно выступала за возвращение корсета?

– Редкая птица, судя по всему, – саркастично прокомментировала Аурелия.

Они обменялись улыбкой, и Антуан продолжил:

– Три года назад, когда мне было восемнадцать, в Нант приехал цирк. Из любопытства я сходил на несколько представлений. И тут меня осенило: вот оно, мое призвание! Понадобилось меньше двух часов, чтобы это понять. Незадолго до отъезда труппы я отправился к директору, хотел убедить его взять меня. С моей стороны это было изрядным нахальством, учитывая, что никакого опыта у меня не было. Но он решил дать мне шанс. Нетрудно догадаться, что родителям это не понравилось.

– И что же было дальше?

Антуан пожал плечами.

– Да ничего особенного. Отец велел продолжать учебу, иначе грозился лишить меня содержания. Тогда я собрал вещи и ушел.

– Печально.

– Для них – может быть. А что касается меня, я никогда еще не был так счастлив, – заверил он. – Путешествия и свобода – только это и есть настоящая жизнь. Ну а вы чем занимаетесь? Полагаю, вам нет нужды работать.

Аурелия округлила глаза, сделав вид, что обиделась.

– Не стоит заблуждаться, что раз я тоже получила определенное воспитание, то буду разыгрывать из себя «комнатную собачку», как вы удачно выразились. Мой отец не из тех, кто возражает против того, чтобы его дочери работали. Например, моя сестра – учительница.

Антуан одобрительно кивнул.

– Ваш отец сумел остаться простым человеком, и это здорово. Нет ничего отвратительней лицемерных буржуазных ценностей.

– В таком случае вам повезло, что вы не знакомы с семейством Тардье! – рассмеялась Аурелия. – Они хозяева кожевенного завода и вообще идеальная иллюстрация всего, что вам не по душе. Не хотелось бы мне расти в такой семье.

– А чего бы вам хотелось?

– Танцевать, – без колебаний ответила Аурелия.

Теперь пришел ее черед делиться своими мечтами. К ее удивлению, Антуан, казалось, искренне интересовался ее рассказом, и они болтали с непринужденностью давних знакомых, потеряв счет времени.

– Мне пора возвращаться, – в какой-то момент спохватилась Аурелия. – Конечно, отец позволяет мне гулять, но он будет беспокоиться, если я задержусь надолго.

Она поднялась. Антуан тоже встал, оказавшись с ней лицом к лицу.

– Ты вернешься завтра вечером? – спросил он.

Она сглотнула. Они стояли так близко друг к другу, что она чувствовала аромат его мыла, смешанный с мускусным запахом кожи.

– Конечно, вернусь, – наконец удалось выговорить ей.

Между ними повисло многозначительное молчание, а потом Антуан шагнул к ней и, взяв за руку, притянул к себе.

– Как же я мечтаю поцеловать тебя, – выдохнул он.

Он не успел закончить фразу, как Аурелия коснулась его губ своими. Завладев ее ртом, он ответил с неведомой ей доселе страстью. Пораженные страстностью этого поцелуя, они засмеялись и обменялись улыбкой.

– Ты невероятная, – прошептал он, нежно очерчивая пальцами ее подбородок. – До завтра, Аурелия.

– До завтра, – откликнулась она, с сожалением отстраняясь.

* * *

Этот ритуал повторялся каждый вечер, за исключением одного, когда Аурелия была вынуждена присутствовать на ужине у мэра вместе со всей семьей, и двух-трех других, когда Антуана удерживали его обязанности в цирке. Устроившись под орешником, они рассказывали друг другу о своей жизни, грызя засахаренные орешки и попивая вино, перемежая истории пылкими поцелуями. Бунтарь по натуре, Антуан начинал горячиться, говоря о своем отвращении к буржуазии, которая, по его мнению, несла ответственность за столь серьезное социальное неравенство, царившее в обществе. Когда Аурелия спрашивала, что он думает о слухах про войну, он вспыхивал не меньше, утверждая, что власть имущие вполне способны развязать новый конфликт просто потому, что военная промышленность приносит барыши. Девушке нравился его мятежный характер, при этом с ней он был нежнейшим из мужчин. Он относился к ней с уважением и не стремился перейти границы, пусть даже его руки все дольше задерживались на ее теле по мере того, как они все лучше узнавали друг друга. Хотя они хранили свой роман в секрете, Аурелии стоило огромных трудов скрывать тысячи эмоций, которые этот молодой человек будил в ней. Рядом с ним каждый квадратный сантиметр ее кожи становился словно наэлектризованным, а в остальное время ее переполняла невероятная энергия. Ее внезапная веселость не укрылась от Мари, которая засыпала сестру вопросами, пытаясь понять, отчего та пребывает в таком приподнятом настроении.

– Ты что, встретила какого-то парня? Знаешь, я заметила, что ты таскаешь мои духи.

Аурелия ловко уклонялась от ответа и пряталась у себя в комнате. Сидя на широком подоконнике, она пыталась читать, чтобы не смотреть на стрелки, слишком медленно ползущие по циферблату ее часов, или изливала душу в дневнике, описывая то абсолютное блаженство, которое испытывала в присутствии Антуана. Она также отвечала на письма Мадлен, которая смертельно без нее скучала и вскоре собиралась с матерью на баскское побережье. Эта идиллия продолжалась почти две недели.

В первое воскресенье августа, чуть позже шести вечера, Аурелия толкнула калитку усадьбы, вернувшись домой вместе с Луи. Зная, что в этот вечер они с Антуаном не смогут встретиться, поскольку он обещал помочь в зверинце, она решила отвести племянника в цирк на дневное представление. Ливень, разразившийся накануне, также помешал их свиданию, и она ужасно по нему соскучилась. Провести врозь целых два вечера подряд – это было слишком. Даже под своим клоунским гримом Антуан едва не утратил самообладания, увидев ее среди зрителей. Ближе к концу представления он умудрился раздобыть розу, которую и протянул ей, громогласно заявив:

– Ох, и хороши же здесь красотки! Нынче вечером клоун с нежным сердцем вовсе не Баден, а Чарли! Благодарю вас, дамы и господа!

С розой, приколотой к вырезу платья, Аурелия зашла во двор, все еще улыбаясь и весело поглядывая на Луи. Малыш никак не мог насытиться цирком.

– Мы же еще сходим туда, правда? Мне так нравится смотреть на медведей. А еще на клоунов. Ты же тоже их очень любишь, – добавил он, указывая на розу.

Рассмеявшись, Аурелия взъерошила ему волосы. И тут у нее екнуло сердце – она вдруг увидела, что отец укладывает чемодан в машину, припаркованную перед входной дверью. Неужели они уже возвращаются в Париж? Так скоро?

– Папа? – окликнула она, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно.

Закрыв дверцу «Бугатти», Леандр поднял глаза на дочь. Его смущенный вид не предвещал ничего хорошего.

– А, вот и ты, дорогая, – сказал он. – Я как раз ждал, когда ты вернешься.

– Зачем? Что происходит?

«Только не увози меня от Антуана, умоляю!» – подумала она, едва сдерживая подступающие к глазам слезы.

– Послушай, – начал Леандр, осторожно подбирая слова, – мне позвонили, и я должен вернуться в Париж, уладить кое-какие дела. Понимаю, что ты не очень любишь провинцию, и меня это печалит, но я не могу взять тебя с собой, лучше тебе остаться с сестрой.

Аурелия подавила вздох облегчения.

– Ничего страшного, папа. На самом деле мне здесь совсем не скучно.

Она улыбнулась, осознав, что впервые ей совершенно безразлично, что она не едет в Париж. Лишь бы не разлучаться с Антуаном. Это казалось безумием, тем более что они и знакомы-то были всего две недели, но она уже не мыслила жизни без него. Через неделю цирк должен был покинуть деревню, и она уже придумала, как остаться с любимым: надо поступить в труппу цирка.

Нельзя было упускать эту возможность. Конечно, ей придется проявить немалую отвагу, чтобы убедить и их директора, и отца, но дело того стоило, и она рассчитывала на поддержку Антуана.

Во вторник вечером, когда они сидели обнявшись на берегу реки, Аурелия решилась об этом заговорить:

– Знаешь, – начала она, – я тут хорошенько подумала.

– Правда? И о чем же? – поинтересовался он, зарывшись носом в ее волосы.

– О нас с тобой. Цирк ведь скоро начнет сворачиваться и…

Молодой человек замер, потом выпрямился и посмотрел на нее.

– Ох, – удрученно выдохнул он, – ты хочешь, чтобы мы перестали встречаться, да?

– Да нет же, дурачок! – воскликнула она. – Наоборот, я хочу сделать все, чтобы мы были вместе. Как ты знаешь, я долго занималась танцами, это моя настоящая страсть. Вот я и подумала – может, твой директор возьмет меня на работу, как считаешь?

Антуан молчал, ошарашенно уставившись на нее. Обескураженная отсутствием реакции, Аурелия неуверенно пролепетала:

– Мне казалось, тебе понравится эта идея. Я ошибалась?

Антуан покачал головой.

– Я… Аурелия, ты уверена? Мне хорошо с тобой, но цирковая карьера требует огромных жертв. Ты очень редко будешь видеть семью, и эти постоянные переезды… и потом, неизвестно, согласится ли твой отец…

– Мнение моего отца не имеет значения, – прервала она. – Как бы безумно это ни звучало, я люблю тебя, Антуан, понимаешь? Я пойду за тобой на край света, если ты попросишь.

– Аурелия, – вздохнул он, гладя ее висок, – каким же эгоистом я был бы, если бы попросил тебя об этом.

Аурелия прижалась щекой к его ладони, осыпая поцелуями каждый палец.

– Тогда это я, я тебя прошу: забери меня с собой.

Лихорадочный блеск промелькнул в глазах Антуана, он взял ее лицо в свои ладони и яростно поцеловал. Внезапно он крепко прижал ее к себе, и она поняла, что больше не хочет и не может сопротивляться той волне желания, что захлестывала ее всякий раз, когда он прикасался к ней.

– Подожди, – прошептала она, задыхаясь.

Отступив на шаг, она начала застенчиво расстегивать пуговицы платья.

– Господи, что ты делаешь? – хрипло пробормотал он дрожащим от возбуждения голосом.

– Иду купаться, – тем же тоном ответила она. – Ты со мной?

Она затрепетала, когда Антуан впился взглядом в ее обнаженное тело, словно хотел впечатать в память каждый изгиб. Аурелия протянула руку, и после секундной заминки он взял ее в свою.

Много минут спустя, когда они выбрались обратно на берег, все еще трепеща от потрясающих ощущений, воспламенявших их слившиеся тела, Аурелия прильнула к Антуану, чей гладкий торс все еще был влажным от долгого пребывания в воде.

– Твой отец убьет меня, если ты со мной уедешь, – сказал он, нежно поглаживая ее плечо.

– Я вас познакомлю, он поймет.

– Да, так будет лучше для нас обоих.

– Как же хорошо с тобой, – прошептала она ему в самое ухо.

Ответом ей был лишь легкий умиротворенный храп.

На следующий день, когда необычайно жизнерадостная Аурелия уже собиралась выйти из дома, ее вдруг остановила Мари.

– Снова собираешься где-то бродить? Мне бы не хотелось, чтобы ты уходила далеко от дома, мало ли что может случиться в нынешние времена.

Аурелия едва сдержала жест нетерпения.

– Ты же прекрасно знаешь, что я никогда далеко не хожу. Максимум на ту сторону луга.

Бросив взгляд в сторону гостиной, где Готье был погружен в чтение газеты, Мари повела сестру в сад и усадила на стул под плетистой розой, вьющейся по шпалере.

– Аурелия, если ты с кем-то встречаешься, можешь мне об этом сказать. Мне тоже было восемнадцать. Тогда я бы очень хотела поговорить с матерью или старшей сестрой.

На краткий миг Аурелия была готова довериться ей, но передумала. Накануне, перед тем как они расстались, Антуан пообещал переговорить с директором цирка и устроить их встречу. Тот не имел ничего против образующихся парочек при условии, что новички что-то смогут привнести в труппу. Этот деловой подход вполне устраивал Аурелию: если уж решаться на отъезд, то хотя бы будучи уверенной, что ей найдется место в труппе. Она достаточно верила в свой талант танцовщицы, чтобы твердо надеяться найти себе применение. А если этого окажется недостаточно, она научится ухаживать за животными. Никакая работа ее не пугала, лишь бы оставаться с Антуаном. Но она не могла сказать это сестре – по крайней мере, сейчас. Мари была так благоразумна, она наверняка попыталась бы ее отговорить.

– Ты слишком много себе напридумывала, – ответила она, надеясь, что глаза не выдадут ее вранья. – Ни с кем я не встречаюсь.

Мари снисходительно ей улыбнулась.

– Ладно. И все же будь осторожна. Готье слышал, будто дочь булочника скомпрометировала себя с канатоходцем. Говорят, ее брат, Толстый Бебер, просто рвал и метал, грозил с ними разобраться.

– Да что ты? И чем все закончилось?

– Кажется, вмешался мэр и потребовал, чтобы цирк уехал.

Аурелия похолодела.

– Что? – с трудом проговорила она.

Не дожидаясь ответа Мари, она помчалась к реке. Задыхаясь, сбежала с откоса, ведущего к берегу. Страшное предчувствие узлом стянуло желудок, когда она увидела, что Антуана и впрямь нигде нет.

– Нет! Нет, нет! – взмолилась она, еще не веря.

Ее взгляд упал на листок бумаги, прижатый большим камнем, под орешником. Несмотря на жару, у нее по спине потекли струйки холодного пота. Она нагнулась, подняла сложенный вдвое листок и развернула его дрожащими пальцами. Это было адресованное ей письмо. Сделав глубокий вдох, чтобы набраться мужества, она прочла:

Моя милая Аурелия,

С разбитым сердцем пишу тебе эти несколько строк. Мы вынуждены сняться с места раньше, чем планировалось. Я тебе рассказывал про девушку, которую Фирмен привел в чувство после обморока, – похоже, они потом не раз встречались. Ее брат – здоровый, как бык, – застал их вместе и утверждает, что его сестра обесчещена. Он пригрозил, цитирую, «спалить цирк, чтобы мы все сгорели, как солома». И наверняка он бы так и сделал. Директор хотел уладить дело, но парень просто слетел с катушек. Вмешался мэр и приказал нам немедленно убираться, иначе он спустит на нас жандармов. Нам не оставили выбора. Я буду так скучать по тебе, любовь моя!

Я хотел бы крепко обнять тебя напоследок, но нам велели без промедления собирать пожитки, так что у меня едва хватило времени написать это письмо, которое, надеюсь, ты найдешь. Это тяжело, и все же я думаю, что в каком-то смысле, может, оно и к лучшему. Ты достойна большего, намного большего, чем жизнь бродячей актрисы. Мы еще встретимся, Аурелия, я уверен в этом, как и в том, что наши души предназначены любить друг друга. Посвяти себя своим мечтам, и даже если ты не будешь меня ждать, никогда не забывай те невероятные узы, которые связывали нас на протяжении этих чудесных двух недель. Самых прекрасных в моей жизни.

Обнимаю тебя с той же силой, с какой буду думать о тебе каждый день,

Антуан

Раздавленная, Аурелия рухнула на колени в траву. Отчаянные рыдания вырвались из ее груди, по щекам потоком хлынули слезы. Как такое возможно? Она так плакала, что не услышала, как подошла сестра. Позже она узнала, что Мари, обеспокоенная ее внезапным бегством, пошла следом за ней. Но только почувствовав, как легкая рука касается ее содрогающейся спины, Аурелия осознала ее присутствие.

– Он уехал без меня… – сквозь всхлипы проговорила она.

Следующие дни прошли как в тумане. Каждый вечер Аурелия засыпала, обещая себе, что больше не будет оплакивать свою судьбу, но ничего не получалось. Она просыпалась в слезах часа в три или четыре ночи, вставала с постели, чтобы открыть окно спальни и вдохнуть воздух, напоенный ароматом садовых роз и сена с окрестных полей. Несмотря ни на что, ее не покидала надежда, что из темноты появится Антуан, чтобы забрать ее и увезти с собой. Но этого, разумеется, не происходило, и она чувствовала себя преданной. От их нежных вечеров у реки ей не осталось ничего, кроме печали и воспоминаний о его озорной улыбке, от которой у нее замирало сердце.

Мари даже не стала просить у нее объяснений. Колеблясь между сочувствием и огорчением, она лишь упомянула о риске возможной беременности.

– Антуан обо всем позаботился, – заверила Аурелия, утирая слезы.

– Это хорошо. Я знаю, что ты чувствуешь себя опустошенной, но, поверь, ты найдешь в себе силы встать и двигаться дальше.

Аурелия закусила губу, чтобы не поинтересоваться язвительным тоном, что может об этом знать сестра, которая уже столько лет наслаждается идеальной любовью со своим Готье. Но Мари не заслужила подобного, поэтому, вместо того чтобы выплеснуть на нее гнев и печаль, она заставила сестру поклясться ничего не говорить отцу. Когда тот через две недели вернулся из Парижа, у него было хмурое озабоченное лицо и он надолго запирался в зимнем саду, служившем ему кабинетом. Он даже не заметил тоски Аурелии.

– Что происходит, Леандр? – наконец решился спросить его Готье как-то утром, видя, что проделки маленького Луи в очередной раз оставили деда безучастным.

Леандр устало вздохнул. Аурелия внимательно на него посмотрела: широкие плечи отца, казалось, ссутулились, а морщина между бровями стала еще глубже.

– Простите, я не хотел вас волновать… Я воспользовался поездкой в Париж, чтобы встретиться с одним знакомым из военного министерства. Гитлер твердо вознамерился аннексировать Данциг. Война не за горами.

– Не понимаю, каким образом это нас касается? – вмешалась Мари.

– Он со дня на день нападет на Польшу. Наша страна обязалась оказать военную поддержку, если такое случится. Армейские резервисты уже наготове.

– Но противники Гитлера быстро восстановят мир, по-другому и быть не может, верно? – с надеждой сказал Готье.

– Я восхищаюсь твоей верой и надеюсь, что ты окажешься прав, – серьезно ответил Леандр. – Вот только этот никудышный художник, похоже, хорошо подготовил свою армию, и поэтому я опасаюсь худшего.

Чуть позже, когда Аурелия бесцельно ходила кругами по своей комнате, она расслышала приглушенный голос сестры, которая на улице разговаривала с отцом. Выглянув в окно, она заметила, что Мари очень взволнована.

– А Доминик? – услышала Аурелия встревоженный вопрос сестры. – Если Рольф выследит нас…

– Этого можешь не бояться, – прервал ее отец. – Гитлер настроен воинственно, но он недостаточно силен, чтобы захватить нас. Ты ведь никому об этом не говорила?

– Ну, папа, за кого ты меня принимаешь? Я ничего не сказала даже Аурелии, когда она поделилась со мной своими подозрениями на твой счет, так что можешь не сомневаться во мне.

– Я не сомневаюсь, дорогая… Сестра с тобой больше об этом не заговаривала? Боюсь, мой отъезд в Париж мог ее насторожить.

– Не волнуйся, она была слишком занята тем, что… Думаю, она нашла себе подруг из местных.

– Хорошо, очень хорошо, – кивнул Леандр.

Их слова вызвали в голове Аурелии вихрь вопросов, вернув ее к тому вечеру в особняке Карлье. Значит, Мари знала, чем занимается отец? Странно, но Аурелия не почувствовала обиды. Только удивление. А кто такой Доминик? Друг Мари? Кодовое имя другого шпиона? Насколько ей было известно, среди их близких никто не носил такое имя.

Однако дальнейший ход событий заставил ее отложить эти вопросы на потом. Менее чем через две недели после этого странного разговора, когда август уже уступал место сентябрю, Гитлер захватил Польшу, и по всей стране была объявлена всеобщая мобилизация. Потрясенная видом плаката, призывающего миллионы мужчин на военную службу, Аурелия нашла себе единственное убежище – уголок у реки, ставший свидетелем ее мимолетного счастья. Антуана наверняка тоже призвали. Эта мысль только усилила ее боль. Не сводя глаз с поверхности воды, по которой ветер гнал легкие волны, она долго сидела под орешником, глядя на пейзаж, все такой же безмятежный, в то время как ее мир, казалось, вот-вот рухнет.

На следующий день Франция объявила войну Германии.

13

Лиза, 2018 г.

– Привет! Надеюсь, я не помешала.

Голос Полин оторвал нас от чтения, резко вернув в настоящее. Мама тут же закрыла дневник и убрала его в шкатулку.

– А, это ты! – сказала я, вставая. – Нет, не помешала, мы тут просто… разбирали семейные вещи. Кстати, познакомься, это моя мама.

Полин подошла и тепло пожала ей руку.

– Очень приятно, мадам. А я Полин, соседка и подруга на полную ставку, няня на полставки, а по совместительству поставщик фруктов и овощей, – перечислила она шутливо.

На лице матери появилась улыбка. Я предупредила ее, что подруга любит изъясняться длинными фразами.

– Да, я слышала о вас. Но, пожалуйста, зовите меня просто Сесиль.

– Договорились, – кивнула Полин и снова переключила внимание на меня. – Я увидела тебя в саду, когда подходила, поэтому решила заглянуть. Я принесла клубнику, хватит ее?

– Черт! Я не сделала тесто для пирога!

Поглощенная чтением дневника Аурелии, я совершенно забыла, что должна была позаботиться о десерте.

– Я могу этим заняться, – вмешалась мама. – Сейчас всего четыре, время еще есть.

Я с облегчением кивнула.

– О да, спасибо! Я бы с удовольствием предложила тебе выпить с нами чая, Полин, но мне уже скоро ехать забирать Тима из школы.

– Нет-нет, в любом случае у меня тоже нет времени. Перерыв почти закончился, мне нужно обратно в аптеку, а потом мы с Мехди заедем за моим отцом, чтобы вместе пойти на музыкальный фестиваль.

– Расскажешь мне потом, интересно ли было.

Присутствие матери не позволяло мне расспросить, уладились ли разногласия с Мехди. Не хотелось ставить Полин в неловкое положение.

– Я принесу тебе на хвосте все сплетни при условии, что ты оставишь мне кусочек пирога, – ответила она.

– По рукам!

Не успела я поблагодарить ее за клубнику, как она стрелой умчалась прочь.

– Она кажется очень милой, – одобрительно заметила мама.

– Да, мне с ней повезло: есть на кого положиться при любых обстоятельствах. Ну, – продолжила я, переводя взгляд на шкатулку, – что будем делать с дневником?

Мама снова открыла крышку, достала дневник и принялась внимательно его разглядывать.

– Не знаю, – вздохнула она через какое-то время. – Не понимаю, почему никто никогда не говорил про Аурелию. Это, конечно, она на тех фотографиях.

Еще раз просмотрев снимки, я не могла с ней не согласиться. Значит, Аурелия была тетей моего дедушки. Как же так вышло, что он о ней никогда не упоминал? Если только…

– Может, это она, а не Мари крутила роман с немцем?

Мама отложила дневник, покачав головой.

– В этом нет логики. Фотография, на которой Мари стоит под руку с этим военным, совершенно недвусмысленна.

– «Моей великолепной Мари», – повторила я, снова всматриваясь в снимок. – Значит, что-то произошло, но что именно? И какая связь между Аурелией и фуражкой, спрятанной в этой шкатулке?

Мама снова покачала головой.

– Понятия не имею… Возможно, Аурелия влипла в неприятности, узнав, что ее отец шпион?

– И это тоже в голове не укладывается. А ты была в курсе?

– Нет, твой дедушка говорил мне только, что Леандр был в свое время знаменитым певцом. Он показывал мне несколько пластинок, когда я была еще ребенком. И ничего более. Я его не знала, мне было всего два года, когда Леандр умер, вскоре после Мари.

Я задумчиво вздохнула.

– Похоже, в прошлом нашей семьи есть немало темных пятен.

Я помолчала, пытаясь все это переварить. Потом, перечитав наугад одну из страниц дневника, я невольно загрустила из-за оборвавшейся истории Аурелии с Антуаном. Какая чудесная любовь могла бы у них быть, если бы их не разлучили из-за какого-то тупого пропойцы. И тогда у меня в мозгу сложилась новая гипотеза.

– А что, если Аурелия нашла способ присоединиться к цирку?

Мама, с особой чувствительностью воспринимавшая все, что касалось животных, с трудом сдержала гримасу.

– Возможно, но надеюсь, что нет. Ты же сама читала описание: бедные слоны, которых заставляли становиться на колени, чтобы повеселить публику… Как же они, наверное, мучились! Мне противно об этом думать.

– Это были другие времена, мама. Слава Богу, все меняется, в людях просыпается осознанность. Что же касается Аурелии, то единственная возможность узнать, что с ней случилось, – как можно скорее продолжить чтение…

– Ты права, но…

Она замялась в нерешительности.

– Нужно поговорить с твоим дедушкой. Прораб в любом случае расскажет ему о ходе работ во всех подробностях. И если он знал об этой потайной комнате, то поймет, что ты взяла шкатулку.

Черт, об этом я совсем не подумала! Конечно, Лулу рассердится, если узнает, что я была с рабочими, когда они обнаружили мансарду, и ничего ему не сказала. Эта потайная комната отнюдь не так безобидна, как может показаться. Мне хотелось бы думать, что дедушка о ней ничего не знал, но его систематическое упорное нежелание говорить о прошлом сейчас свидетельствовало не в его пользу.

– Мы не сможем выложить ему все этим вечером, раз с нами ужинает Аннетт… Представляешь, какое настроение будет за столом…

Мама, кивнув, убрала дневник в шкатулку.

– Давай подождем до завтра, когда Тим будет в школе.

– Да, так будет лучше. Кстати, о Тиме, – добавила я, глянув на часы, – его уроки заканчиваются через четверть часа, мне пора. Спрячу все это у себя в кабинете, чтобы Лулу случайно не наткнулся.

– Конечно, дорогая, иди. Я пока займусь пирогом.

– Спасибо.

* * *

Четыре часа спустя мы все собрались в саду, наслаждаясь золотистым светом первого летнего вечера. После аперитива Аннетт нарезала беррийский паштет – знаменитое местное блюдо, – который принесла с собой.

– Вот чего я не ела уже много лет! – облизнулась мама, когда дедушкина подруга протянула ей тарелку.

При виде жирного мяса и вареных яиц, выглядывающих из слоеного теста, я подумала: хорошо, что Полин не пришла к нам на этот ужин, – у нее бы инфаркт случился.

– Чего ты смеешься, мам? – спросил Тим, принимаясь за свою порцию.

– Да так. Представила себе физиономию Полин, если бы она осталась с нами.

– Она вегетарианка, да? – догадалась мама.

С полным ртом я кивнула.

– Да, яйца она еще ест, но мяса не выносит. Она выросла в окружении лошадей и смотрит на животных как на друзей.

Дедушка повернулся к маме и подмигнул ей.

– Ты ведь тоже обожала лошадей, Сесиль, помнишь? У Ненетт была такая рыжая кобыла…

– Бибиш, – вставила та.

– Отличная животина, ты все время хотела на ней покататься, когда была маленькой.

– Да, помню, – подтвердила мама. – Именно благодаря Бибиш я потом и записалась в школу верховой езды.

Тим смотрел на нее округлившимися глазами.

– Ого, ты ездила верхом, бабуля?

Мать молча кивнула с мягкой улыбкой на губах.

– Она даже выигрывала соревнования по конкуру, – с гордостью сообщил Лулу.

На этот раз я тоже не сдержала удивления:

– Ты мне никогда не рассказывала, мама! Это же классно!

– Да тут нечем особо хвастаться, – скромно откликнулась мама. – Мне тогда было лет двенадцать–четырнадцать.

– Да, но ты была помешана на лошадях лет с четырех, – возразила Аннетт. – Сейчас, наверное, уже больше не ездишь верхом?

– Нет, теперь это все в прошлом.

Мне показалось, в ее голосе прозвучала нотка сожаления. Но расспросить ее я не успела, потому что Аннетт уверенно положила всем по второй порции паштета.

– Надо доесть, – не стала слушать она наши протесты. – Я же сама его готовила, значит, он не может храниться так же долго, как вся эта промышленная дрянь из супермаркета.

– У нас еще пирог на десерт, получится многовато, – возразила мама.

Аннетт посмотрела на нее поверх очков, недовольно поджав губы. От уголков ее рта разбежалась сеточка мелких морщин.

– Не в обиду будь сказано, Сесиль, но тебе не мешало бы подкормиться. Ты отощала как воробей, так что ешь, уж коль ты здесь.

Повисла пауза. Я допила остатки воды из стакана, мама принялась ковырять вилкой в тарелке. Тим исподтишка бросал на нас вопросительные взгляды. Дед шумно откашлялся и встал, заявив, что пойдет зажжет уличные фонари.

– Скоро станет темно, как у коровы в заднице, ничего не разглядеть.

Это было чистое вранье – небо только-только начало окрашиваться красивыми розово-оранжевыми переливами, но я воздержалась от комментариев. Когда он снова к нам присоединился, над столом по-прежнему висела глубокая пауза, и Аннетт, от которой, конечно же, не ускользнула возникшая неловкость, не отрывала глаз от клеенки. Мать нарушила молчание, предложив сходить за десертом.

– Я тебе помогу, бабуля! – мгновенно вскочил Тим.

Когда они оба скрылись в доме, Лулу наклонился к Аннетт.

– Думай, что говоришь, Ненетт, – прошептал он ей, подчеркивая каждое слово. – Моя девочка оправится, но ей нужно время.

– Я не хотела ее задеть, – оправдывалась старушка с искренне огорченным видом. – Я ведь из лучших побуждений…

Она выглядела такой расстроенной, что я ободряюще улыбнулась ей.

– Разумеется, ты хотела как лучше. Просто некоторые моменты все еще требуют деликатности, в том числе не стоит говорить маме, насколько она похудела. Это неизбежно будит у нее дурные воспоминания.

Мы замолчали, увидев, что они возвращаются: Тим нес десертные тарелки, а мама – красивый пирог, который испекла к ужину. Поставив его в центр стола, она многозначительно посмотрела на нас.

– Знаете, я бы предпочла, чтобы вы перестали со мной носиться, – заявила она очень спокойным тоном. – Молчанием мне не поможешь.

Аннетт слабо улыбнулась.

– Прости меня, я неловко выразилась.

– Нет, напротив. Очень мило, что вы хотите меня защитить, – продолжила она, поворачиваясь к Лулу, – но я крепче, чем вам кажется. И совершенно незачем следить за каждым словом из страха задеть мои чувства, это только лишний раз смущает и вас, и меня.

Сидящего напротив дедушку ее слова, казалось, застали врасплох. Я же почувствовала себя довольно жалкой со своими призывами проявить больше такта. До меня дошло, что прежде всего нам не хватало естественности.

– Я совершенно согласна с тобой, Сесиль, – заявила Аннетт. – То, что тебе пришлось пережить, ужасно, но ты никогда не была из тех, кто плачется на свою судьбу, верно?

Лулу сделал подруге страшные глаза, явно опасаясь, что мама сейчас замкнется в себе. Но та лишь кивнула.

– Не буду утверждать, что я в полном порядке, это была бы неправда, – произнесла она дрогнувшим голосом. – Я не сплю по ночам, потому что мне страшно, и мне до сих пор иногда кажется, что я сама виновата во всем, что произошло. Но я хочу двигаться вперед. Это единственное, в чем я уверена.

Кадык дедушки дернулся, когда он сглотнул.

– Вот и хорошо, дочка, – запинаясь, пробормотал он. – Мы сделаем все возможное, чтобы тебе помочь, обещаю.

Еле сдерживая слезы, я смотрела, как они улыбаются друг другу.

– Спасибо, – сказала мама. – Вообще-то я подумываю найти работу. Это уже стало бы шагом вперед.

Я озадаченно уставилась на нее. Мне очень хотелось ее поддержать, но все же эта идея казалась мне немного преждевременной.

– Ты уверена, что уже готова? Торопиться некуда, можешь еще какое-то время отдохнуть.

Она ответила не сразу, начав нарезать пирог, чтобы чем-то занять руки.

– Я не говорю, что прямо завтра начну обходить все заведения подряд, повсюду оставляя свое резюме, но, если честно, мне поднадоело топтаться на месте, это не то, к чему я стремлюсь. И психолог, с которым я работала, тоже считает, что чем дольше я буду тянуть, тем сложнее будет начать.

– Ты собираешься снова преподавать в колледже? – с сомнением спросил Лулу.

До того, как ее жизнь превратилась в кошмар, мама работала учителем, как и мой отец. То, что она родила меня довольно рано, не помешало ей закончить образование и стать преподавательницей музыки.

– Нет, – призналась она. – У меня нет ни сил на подростков, ни желания ехать неизвестно куда. Я предпочла бы остаться здесь, рядом с вами. Я подумаю над тем, что для меня сейчас будет лучше, пусть даже на первых порах это будет всего несколько рабочих часов в неделю. Все равно это стало бы неплохим стартом.

– Может, для начала стоит сходить к физиотерапевту? – заметил Лулу, подбородком указывая на фиксирующую повязку, охватывающую ее запястье.

– Непременно. Но, как я уже вчера говорила Лизе, рука почти в порядке, так что она ничем не помешает моим планам.

– Ты уверена, что еще не слишком рано? – пробормотал дед.

Казалось, дедушка переживает больше мамы, которая только покачала головой.

– Папа! Уже почти два месяца, как я ушла от Флориана. Мне необходимо собраться с силами, чтобы вновь обрести себя, но для этого вы все должны прекратить относиться ко мне как к хрупкой безделушке. Договорились? – закончила она, с вызовом вздернув подбородок.

Я не могла выговорить ни слова, боясь заплакать, поэтому лишь взволнованно улыбнулась в ответ. Как же я гордилась тем, что она готова начать все сначала, несмотря на пережитое!

– Договорились, – сдался Лулу.

Аннетт ободряюще похлопала его по руке. И тут голос Тима призвал нас вернуться в реальность:

– Так что, мы будем есть десерт?

14

Я надеялась этой ночью добрать часы сна, потерянные в предыдущую, но не тут-то было. Пока весь дом мирно посапывал, мой мозг, похоже, твердо вознамерился детально разобраться с событиями минувшего дня. Мамины планы обнадеживали меня на счет ее душевного состояния, но я понятия не имела, что думать о существовании в нашей семье Аурелии.

Меня это так грызло, что я едва не вылезла из постели, чтобы продолжить чтение ее дневника. Меня останавливало лишь присутствие Лулу в соседней комнате: не дай Бог он встанет по нужде и застукает меня с дневником в руках.

А пока я продолжала ломать голову над тем, почему имя Аурелии оказалось вычеркнуто из семейной истории. Сколько я ни рылась в памяти, в ней не всплывало ни единого намека. Мне даже пришла мысль, что, возможно, ее сердце, разбитое отъездом Антуана, не выдержало и она совершила роковой поступок, бросившись в реку. После чего Мари, сама не своя от горя, отдалась немецкому солдату… Нет, не сходится – Аурелия и дальше вела дневник. Неподвижно лежа в тишине, я позволила своим мыслям беспорядочно блуждать, пока ближе к двум ночи меня наконец не одолел сон.

Излишне говорить, что утреннее пробуждение было тяжелым. Я отвезла Тима в школу и, вернувшись домой, присела рядом с дедушкой, в одиночестве поглощавшим свой завтрак на свежем воздухе.

– Мама еще не вставала?

– Нет, похоже, она намерена проспать до обеда.

Вот незадача. Я-то собиралась прямо с утра обсудить щекотливую тему шкатулки и надеялась, что мама будет рядом, поддерживая меня в этот роковой момент.

Я беспокойно заерзала на стуле, а дедушка продолжил:

– Ей нужно хорошенько отдохнуть после вчерашнего вечера, она отвыкла от такого.

Он был прав, конечно. Пусть я и не представляла в полной мере, через что прошла мама, нетрудно было предположить, что переезд из места, где она жила в изоляции и страхе, в мой дом, где царило веселье и все время толпился народ, мог несколько выбить ее из колеи.

– Да, для нее это серьезная перемена. В любом случае то, что она хочет снова выйти на работу, – хороший знак.

– Согласен, но нам стоит быть начеку. В ближайшие дни ее настроение может резко перемениться.

– То есть?

Он поставил свою кружку и прокашлялся.

– Ну, я тут кое-что почитал о семейном насилии. В один день женщина готова горы свернуть, а на следующий чувствует себя совершенно подавленной. Так работают механизмы восстановления.

– Ясно, в конечном счете это похоже на траур. То есть совсем другое, конечно, но я прошла через такие перепады после… после смерти Бастьена.

После моих слов повисла короткая пауза.

– Я не хотел бередить тяжелые воспоминания, – извинился дедушка.

– Ничего, все в порядке.

Имя Бастьена, когда я произносила его вслух, все еще звучало для меня немного странно, но я больше не чувствовала той невыносимой боли, что разрывала мне сердце при мысли о нем в первые два года после потери. Пусть Бастьен оставил неизгладимый след в моей душе, – можно ли до конца оправиться от смерти своей первой любви? – я больше не могла предаваться той же печали, вспоминая путь, проделанный рука об руку с Тимом, и тот свет, который Бастьен оставил после себя, словно самый чудесный из даров.

– Ладно, – подытожил дедушка. – Предлагаю разбудить твою мать через час, если она еще не вылезет из постели. Лучше не терять бдительности.

– Да, ты прав. Спасибо за все, что ты для нее делаешь.

Он пожал плечами с напускным безразличием, но меня это не обмануло: я видела, что он тронут. По правде говоря, я была поражена тем, что ему удалось предать забвению восемь лет их взаимного молчания, чтобы помочь ей прийти в себя. Зная характер Лулу, я на это особо не рассчитывала. Эти мысли неизбежно вернули меня к находке на чердаке. Лучше уж рассказать ему все прямо сейчас и покончить с этим. С языка начали срываться первые слова:

– Лулу, я…

Фраза натолкнулась на барьер моих губ и сделала не слишком достойный разворот. Я умолкла, уже жалея, что открыла рот. Дедушка вопросительно смотрел на меня.

– Вообще-то я должна заплатить Полин за клубнику. Вчера руки не дошли.

Не дожидаясь его реакции, я выхватила из бумажника купюру в пять евро, перешла через гравийную дорожку, на которой мы паркуем машины, и постучалась в дверь подруги. Только она сможет мне посоветовать, как лучше поговорить с дедом. Она ведь не ошиблась, когда накануне маминого приезда предположила, что оба они смогут все начать с чистого листа. Так что, возможно, она одарит меня каким-нибудь мудрым советом и относительно вчерашней находки. Впрочем, мои надежды быстро испарились, поскольку дверь открыл Мехди.

– О, привет, Лиза! – удивленно воскликнул он. – Ты к Полин? Она только что отправилась на работу.

Ну что я за дурында, можно ж было сообразить! Меня так и подмывало прямо спросить его, не изменяет ли он моей подруге, но я не была уверена, что он оценит такой заход. Поэтому, напустив на себя нейтральный вид, я протянула ему пять евро.

– Это за клубнику, которую мне вчера принесла Полин. Отличные были ягоды.

– Ага, ладно. Но она ни за что не возьмет эти деньги, ты же знаешь.

– Придется взять, потому что мне не удалось отложить вам пару кусков пирога. Обжоры, которые называют себя моей семьей, все слопали.

Мехди улыбнулся.

– Что ж, тогда разбирайся с хозяйкой сама. Я намерен сварить себе кофе перед уходом, будешь чашечку?

Задерживаться я не планировала, но в голове уже звучал голос Полин, умоляющий меня согласиться хотя бы для того, чтобы прощупать почву и попытаться выяснить причину странного поведения Мехди.

– Почему бы нет? Ночь выдалась короткой, лишняя доза кофеина не помешает.

Он посторонился, пропуская меня в дом, и мы прошли на кухню, которую Полин выкрасила в яркий малиновый цвет.

– Ну, что новенького? – спросила я, усаживаясь на один из разномастных пластиковых стульев, найденных на какой-то барахолке. – Сто лет не виделись.

Он налил эспрессо и поставил передо мной чашку.

– Да уж, – согласился он. – У меня сейчас полный завал на работе! Поразительно, но спрос в нашем регионе растет как на дрожжах.

Мехди руководил агентством недвижимости в пятнадцати километрах от Шатийона. Помешивая кофе, я откликнулась:

– К земле всех потянуло, что тут скажешь! Раньше Берри считался захолустьем, а теперь народ рвется на природу.

– По крайней мере это хорошо для моего бизнеса! Хотя я не отказался бы иметь побольше свободного времени. Работа часто затягивается допоздна, а еще два раза в неделю бокс по вечерам, и в итоге я почти не вижу Полин… Ну и…

Он испустил страдальческий вздох. Я не знала, как это истолковать. Вне всяких сомнений, Мехди, с его смуглой кожей, оттеняющей карие глаза с зелеными искорками, и идеально сидящими костюмами, которые он каждый день надевает на работу, был привлекательным мужчиной, наверняка не обделенным женским вниманием. Однако за девять лет нашего знакомства я не видела, чтобы он пускал в ход свои чары при общении с другими женщинами из нашего с Полин окружения. Я всегда воспринимала их как сплоченную и щедрую пару, хоть и довольно оригинальную. Несмотря на то что меня с Мехди не связывало то же взаимопонимание, что было у нас с Полин, я всегда видела в нем друга и, честно говоря, мне было бы больно узнать, что он ей неверен, тем более что для Полин это стало бы большим ударом.

– А ты сама как? – без перехода продолжил он. – Что там у твоих мамы с дедушкой?

Как любезно с его стороны беспокоиться об этом. Отхлебнув кофе, я ответила:

– Пока вроде неплохо. Прямо-таки сердечное согласие. Посмотрим, как долго это продлится.

Мой мрачный тон не ускользнул от его внимания.

– Странно, но у тебя сейчас выражение лица как у нашкодившей девчонки, – заметил он.

– Хвалю за проницательность; да, именно так я себя и чувствую. Понимаешь, еще неделю назад я была убеждена, что не существует ничего более рискованного, чем поселить мать и Лулу под одной крышей. Так вот, оказалось, что можно сделать и кое-что похуже – вытащить на свет божий семейную тайну именно тогда, когда они живут под одной крышей…

– Да ну? – вытаращил глаза Мехди. – И что за тайна?

Я принялась рассказывать, как обнаружила мансарду на чердаке и что из этого получилось.

– Проблема в том, что я почти уверена: дедушка знал о существовании этой комнаты, а значит, и о шкатулке.

– Но тебе ведь необязательно сообщать ему, что ты начала читать дневник, а?

Я покачала головой.

– Он поймет, что я не устояла, он же меня знает… Ну почему я вечно влипаю в щекотливые ситуации?

Мехди одарил меня насмешливой улыбкой.

– Этим вопросом следовало задаться, прежде чем тащить шкатулку к себе.

– Спасибо, утешил… И потом, как я могла догадаться, что там внутри?

– Ты наверняка изводишь себя на пустом месте. Твой дед был тогда совсем мальчишкой. Готов поспорить, он и не помнит об этой шкатулке.

Покидая дом Полин и Мехди несколькими минутами позже, я думала, что совершенно не приблизилась к разгадке. Мало того, что я по-прежнему не знала, есть ли у Мехди грешки за душой, так ему еще и удалось зародить во мне сомнение: мог ли дедушка вытеснить образ тети в глубины памяти настолько, что начисто о ней забыл? Если так, то, значит, пережитое ими нанесло глубокую травму, что нисколько меня не радовало.

Хорошая новость, ожидавшая меня по возвращении домой, заключалась в том, что мама уже проснулась и выглядела довольно бодрой. Как и накануне, она отправилась с Лулу в сад, что позволило мне спокойно поработать. Как бы меня ни подстегивала мысль об отпуске после завершения перевода, я не могла ни на секунду забыть о шкатулке, убранной в ящик письменного стола. Она словно звала меня, уговаривая продолжить чтение дневника Аурелии. Можно же воспользоваться тем, что дедушка вышел из дома, это так просто… Однако письмо от Алис, издательницы, которой я должна была сдать перевод, вернуло меня с небес на землю. Она желала знать, будет ли текст готов через две недели. Те полгода, о которых мы договорились, подходили к концу, а мне еще оставалось перевести около тридцати страниц. Я должна успеть при условии, что не буду отвлекаться. А значит, нельзя поддаваться навязчивому зову дневника. Приняв это твердое решение, я послала Алис обнадеживающее сообщение, а затем с Пьереттой, свернувшейся клубком у меня на коленях, без промедления погрузилась в работу.

После обеда мама, убирая со стола, бросила на меня выразительный взгляд. Не требовалось быть тонким психологом, чтобы уловить намек: мы должны поговорить с Лулу, сейчас или никогда, тем более что он собирался поехать посмотреть, как идут работы. Выбора не было. Но для начала я хотела убедиться, что он в хорошем расположении духа. Поглощенный записью вчерашней передачи по караоке, Лулу за весь обед не произнес ни слова, не считая комментариев по поводу способностей обоих финалистов, так что я не очень представляла, с какого боку к нему лучше подступиться.

– Как продвигаются ваши работы в саду? – поинтересовалась я, доставая чашки для кофе.

Дедушка, в этот момент протиравший стол, повернул ко мне голову.

– Через пару недель у тебя будут отличные помидоры. Их посадили правильно, на солнечной стороне.

– Это все благодаря Полин. Если бы она не напомнила мне посадить семена в марте, я бы вполне могла спохватиться только в начале июля, а потом удивляться, что летом так ничего и не созрело.

Мама, едва слышно вздохнув, вернулась за стол.

– Ты не хочешь немного вздремнуть, прежде чем ехать к себе? – спросила она своего отца.

Ну же, скажи «да»!

– Нет, зачем? Сиеста – это для стариков, – пошутил он.

Я невольно поморщилась. В данный конкретный момент я бы предпочла рыть себе могилу, чем заводить этот разговор. Я поставила чашку на стол. Мои губы дрожали.

– Да, кстати, по поводу дома… мы с мамой должны тебе кое-что сказать.

Лулу с обеспокоенным видом посмотрел на нас. Я ждала, что мама меня поддержит, но она только покосилась на него, не решаясь заговорить.

– Ну и что там? – спросил он. – Крыша провалилась?

Я услышала собственный нервный смешок, а затем – свой же голос, прозвучавший с преувеличенной непринужденностью:

– О, нет, все не так серьезно, не волнуйся.

– Раз так, может, перейдете к сути вместо того, чтобы устраивать танцы вокруг да около. Я никогда не был хорошим танцором.

Что ж, будь что будет!

– Сейчас вернусь, – сказала я, направляясь в свой кабинет.

Через полминуты я молча вышла оттуда, держа в руках шкатулку. По тому, как он побледнел, я поняла, что он прекрасно осведомлен о ее содержимом.

– Как… как это к тебе попало? – глухо проговорил он.

– Мне вчера позвонили рабочие, пока ты играл в белот. Им нужен был доступ… в скрытую мансарду на чердаке. Судя по всему, именно там и произошла протечка.

Несколько секунд Лулу смотрел на шкатулку с явным отвращением. На какое-то мгновение я испугалась, что он снова потеряет сознание, но он взял себя в руки:

– Черт, я об этом не подумал. Для меня мансарды больше не существовало.

– Но почему? – спросила мама, вновь обретя дар речи. – Это как-то связано с нацистской офицерской фуражкой?

Лицо деда побагровело.

– А вы что, еще и сунули нос в эту шкатулку?

– А что, по-твоему, мы должны были просто строить догадки? – парировала мама. – Я и не знала, что у тебя была тетя. Почему ты молчал о ее существовании?

Как и следовало ожидать, он прикрылся агрессивным раздражением.

– Я не желаю говорить о прошлом. По крайней мере, об этом прошлом. А теперь мы положим эту шкатулку туда, где она была. Мне давно уже следовало ее сжечь.

Это замечание моментально вывело меня из себя.

– Сжечь? Ну конечно, так же проще всего! А если мы хотим знать?

– Вот черт, в голове не укладывается! Да начхать сто раз на это долбаное прошлое!

Я невольно повысила голос:

– Если тебя оно не интересует, дай нам хотя бы прочесть дневник. Неужели мы так много просим?

– Это совершенно лишнее, – огрызнулся он, скрестив руки на груди.

– Да уж! – вздохнула мама. – Вижу, ты с годами не меняешься…

Лулу в ярости вскочил, едва не опрокинув стул. Он испепелял нас взглядом.

– Вы меня достали по самое не хочу! Я так и думал, что от этого будут сплошные проблемы! – взорвался он, направив гневный палец на мать.

Я с ужасом увидела, как она вся сжалась. Но когда наши взгляды встретились, она, казалось, вспомнила, что ей больше нечего бояться. И, выпрямившись, тоже встала.

– Это ты обо мне, да? От меня сплошные проблемы? – бросила она. – Что ж, прости, что я нарушила твой жалкий эгоистичный покой!

– Сесиль, погоди! Я не хотел…

Но мама уже развернулась и бросилась в комнату Тима, захлопнув за собой дверь. Обернувшись к Лулу, я зажмурилась, пытаясь удержать навернувшиеся на глаза слезы.

– Ну что, доволен собой? Не нашел ничего лучшего, чем наорать на нее после всего, что она вытерпела?

Он сконфуженно потер переносицу.

– Я не хотел выходить из себя, – буркнул он. – Но какого черта вам понадобилось ворошить эти древние истории, скажи на милость? Прошлое должно покоиться в мире.

– А тебе никогда не приходило в голову, что эти «древние истории» – прошлое нашей семьи? Видимо, нет, – бросила я, встретив его насупленный взгляд. – А вот меня оно интересует, это прошлое, и мне очень хотелось бы узнать правду!

– Правду, правду! – проворчал он. – От этой правды часто один вред, можешь ты вбить это себе в башку, а?

У меня вырвался измученный вздох. Я слишком мало спала в предыдущие ночи, и мое терпение было на исходе.

– Ладно… оставь при себе свои секреты, если тебе так хочется. А я лучше пойду к маме, это сейчас важнее.

Не пытаясь разобрать, что он бормочет в ответ, я вышла из комнаты и увидела мать – она сидела на краешке постели Тима, обхватив голову руками.

– Это я, мама, – мягко сказала я. – Ты как?

Она подняла ко мне залитое слезами лицо и вытерла щеки тыльной стороной ладони. Она была бледна, черты лица заострились.

– Он меня бесит, – всхлипнула она. – Что за мерзкий характер, слова сказать нельзя!

Я успокаивающе погладила ее по спине.

– Он и правда погорячился, но вовсе не хотел тебя напугать. Поверь, он уже жалеет, что накричал на тебя.

– Он сказал ровно то, что думал, Лиза, – грустно ответила она. – От меня действительно сплошные проблемы.

В этот момент в дверях показалась фигура деда. Секунду он смотрел на нас, потом обратился к матери:

– Ты ошибаешься, Сесиль, я не имел в виду ничего такого.

Она подняла на него лицо, на котором было написано недоверие.

– Однако именно на меня ты с таким гневом уставил палец.

– Это вышло случайно. Я говорил об этой ситуации в целом. Если бы я не переехал сюда, вы бы не… Короче, сейчас я хочу все-таки поехать посмотреть, как там продвигаются работы.

Не дожидаясь ответа, он ушел в гостиную, и я услышала, как он гремит ключами.

– Надо же быть таким упрямым! – пробормотала мать.

– Да… – кивнула я.

Не прошло и пары дней, как мама и дедушка вместе, и они уже сцепились! Мой оптимизм относительно их примирения был, пожалуй, слегка преждевременным. Если так пойдет и дальше, лето будет не просто долгим. Оно будет очень долгим.

15

Когда мы подъехали к дедушкиному дому, небо заволокли тяжелые тучи, предвещавшие грозу ближе к вечеру. Выбравшись из моего «Фольксвагена», Лулу поспешил навстречу рабочим, не удостоив нас и взглядом. Перед выходом он сунул шкатулку в большую сумку и теперь прижимал ее к себе с такой силой, будто от этого зависели судьбы мира.

– Жарко, конечно, но, может, все-таки заварить чаю? – предложила мама перед тем, как зайти в дом. – У меня такое впечатление, что твой дедушка застрянет здесь надолго.

– Почему бы и нет? В любом случае он не позволит нам ходить с ним, пока не спрячет шкатулку, так что…

Я тоже шагнула было на крыльцо, но передумала.

– Вообще-то я бы сначала спустилась к реке, из чистого любопытства.

Мама послала мне понимающую улыбку.

– Хочешь взглянуть на место, где зародилась любовь Аурелии и Антуана…

– Есть такое, да. Пойдешь со мной?

Она покачала головой без энтузиазма.

– Нет, сегодня у меня не слишком романтический настрой. Но ты иди, а я пока поставлю чайник.

– Ладно, я ненадолго. Да, и пока не забыла: я видела в зимнем саду коробку с твоим именем, может, тебе стоит взглянуть, что в ней.

– Да? Ладно, посмотрю. Ну, до скорого!

Мама зашла в дом, а я обогнула его и направилась вглубь сада. Калитка, через которую Аурелия бегала на свидания с Антуаном, была мне хорошо знакома – в детстве бабушка часто водила меня гулять по этим тропинкам. Однако я давным-давно сюда не забиралась и была почти готова к тому, что калитка окажется заперта на висячий замок. Но, подойдя ближе, я увидела, что это не так. Прутья ограды проржавели и сильно обветшали, но калитка не была закрыта даже на ключ. И неудивительно: в эту глушь никто никогда не забредал. Калитка зловеще заскрипела, когда я толкнула ее и застыла, ошеломленная открывшимся видом: за время моего отсутствия растительность буйно разрослась, вернув себе былые владения.

Трава с ромашками и лютиками доходила мне до колен и цеплялась за джинсы при каждом шаге. Все дышало почти нереальным покоем. Лишь шорох моих шагов и пронзительное пение молодых дроздов нарушали мирную тишину этого душного июньского дня. Через пять минут я добралась до покатого откоса, нависавшего над берегом реки. Вдали вырисовывались очертания поляны, на которой когда-то стоял цирковой шатер. Но мое воодушевление быстро угасло: место явно было заброшено много лет назад. Деревья – кажется, березы и орешник – захватили большую часть берега, усеянного засохшими ветвями. На что я надеялась, придя сюда, – уловить дух минувшей эпохи? Или разочарование из-за того, что меня лишили дневника, мешало в полной мере оценить красоту этого места…

Аурелия, какие тайны хранит твой дневник?

Очевидно, они откроются мне не здесь. Смирившись с этим, я поднялась обратно к дому. Прораба и дедушки во дворе уже не было. Наверное, Лулу сейчас заливает шкатулку толстым слоем цемента, чтобы я уж точно больше не смогла сунуть нос в прошлое. Не могу сказать, что я очень злилась. Впрочем, нет, могу. Реакция Лулу меня задела.

– Мама? – позвала я, заходя в дом.

– Сейчас, я в зимнем саду! – откликнулась она. – Ты была права, я откопала кучу интересного!

Я улыбнулась, радуясь за нее. Зайдя на кухню, я достала две чашки из шкафа, и тут появилась мама с коробкой, которую она тут же водрузила в центр стола.

– Та-дам! – театрально воскликнула она, извлекая из нее портативный оранжевый проигрыватель, похожий на вафельницу.

– Ого! Думаешь, он еще работает?

Она радостно кивнула, возбужденная своей находкой.

– Да, я его включила, чтобы проверить. Потрясающе, правда? И смотри, тут все мои пластинки.

Она доставала их одну за другой: Франс Галль, Шейла, Кристоф, Джо Дассен, The Rubettes… все поколение «йе-йе»[20] промелькнуло перед моими глазами.

– Sugar baby love, sugar baby lo-o-ove… – запела она знаменитую песню группы The Rubettes. – Обязательно нужно показать это Тиму!

Она радовалась как девчонка, и я невольно рассмеялась. Затем последовало несколько книг из серии «Великолепная пятерка» и игрушка «так-так» – два шарика ядовито-зеленого цвета, соединенные шнуром, который раскручивали так, чтобы шарики сталкивались, издавая громкий треск.

– Надо же, я совершенно забыла об этой штуке, – улыбнулась мама. – Но лучшая находка – это мой «Полароид», я и не думала, что папа его сохранил!

– Что? У тебя был «Полароид»?

– Не ожидала, да? – рассмеялась она, аккуратно вертя фотоаппарат в руках. – Мне его подарили на первое причастие, когда мне было двенадцать. Вроде все в порядке, но у меня что-то не получается его включить.

Я тоже попробовала – и тоже безрезультатно. Ладно, разберемся позже. Когда мама передвинула коробку, чтобы освободить нам место для чая, со стола упала газета. Нагнувшись за ней, я заметила, что это тот самый номер, вышедший в начале недели, в котором говорилось об обнаружении останков. Я застыла, уставившись на заголовок: а вдруг зарытый в поле солдат был как-то связан с моей семьей? От этой мысли у меня перехватило дыхание. Конечно, куда вероятнее, что того типа убили участники Сопротивления или он погиб в стычке с макизарами. Но теперь во мне поселилось сомнение, и я понимала, что избавиться от него смогу, лишь узнав правду, эту треклятую правду, которую дед так старался замолчать. Надо же быть таким упертым! И конечно, он зашел как раз в тот момент, когда я собралась спросить маму, что она думает о моей гипотезе. Всякий след раздражения исчез с его лица, он был бодр и весел, словно ничего не произошло.

– А, вот вы где! – сказал он с подозрительным воодушевлением.

– Я показывала Лизе сувениры из моего детства, – пояснила мама. – Ты не возражаешь, если я заберу эту коробку? Уверена, что она заинтересует Тима.

– Не стесняйся, это же твои вещи.

Слава Богу, ему хватило такта не уточнить, что изначально он собирался отдать все это на благотворительность.

– Ну а ты как, – спросила мама, – увидел все, что хотел?

– Да, парни закончат с крышей в начале следующей недели. Потом примутся за трубы и электрику. Вот на это, по их словам, уйдет больше всего времени.

Ну хорошо, а на чердак ты поднимался? Спрятал дневник Аурелии? Куда?

Конечно, задать ему эти вопросы я не могла – еще не хватало, чтобы он опять завелся. Поэтому ограничилась лаконичным:

– Мы собрались выпить чаю. Ты будешь?

– А я хотел пригласить вас в «Чик-Чирик». Ну, если вы не против…

Мы с мамой украдкой переглянулись. Похоже, дедушка пытался загладить свою вину, так что глупо было бы отказываться.

Десять минут спустя мы уже сидели втроем за столиком в кафе: мама – на темной деревянной скамье, мы с дедушкой – на стульях напротив нее. Больше в зале не было ни души, не считая двух восьмидесятилетних клиентов у стойки бара, обменявшихся с Лулу парой стандартных фраз. Паскаль, он же Чик-Чирик (пятый по счету носитель этого прозвища с момента основания заведения), в мгновенье ока принес наш заказ.

– Вы попали на момент затишья, – подчеркнул он, пристально разглядывая маму. – Давненько тебя не было видно в наших местах, Сесиль. У тебя все хорошо?

Он задал вопрос с самым доброжелательным интересом, но мама напряглась.

– Да, все в порядке. Как видишь, вернулась в отчий дом.

Чик-Чирик искренне улыбнулся.

– Ага, твой отец говорил, что ты решила снова поселиться в наших краях. Это здорово! Надеюсь увидеть тебя на встречах выпускников.

– А вы все еще собираетесь? Знаешь, я не очень-то люблю подобное… – проговорила она, уткнувшись в стакан чая со льдом.

Чик-Чирик, не склонный обижаться по пустякам, только пожал широкими плечами.

– Как знаешь. Но если передумаешь – милости просим. Мюриэль будет очень рада, она давно уже гадает, где ты и что ты.

– Я подумаю, спасибо, – без всякого энтузиазма ответила мама.

Дождавшись, пока Чик-Чирик отойдет, я повернулась к ней.

– Вы что, вместе учились в школе?

Она наконец подняла голову.

– Да, и Мюриэль была моей лучшей подругой. Не знала, что она все еще живет здесь.

– Она заведует медиатекой, – сообщил Лулу. – И правда, когда-то вы были не разлей вода. Часами сидели у тебя в комнате, горланя песни Шейлы.

Мама тихонько рассмеялась.

– Помню-помню. И мы все хотели носить такую же прическу, какая была у нее на обложке альбома «Spacer»[21].

– Здорово было бы вам встретиться и вспомнить все это, – сказала я, прихлебывая кофе. – Может, возобновить общение?

Лулу согласно кивнул.

– Не думаю, – возразила мама.

– Почему? Как я поняла, она была бы рада узнать, что у тебя нового.

– Нет, я… В общем, не представляю, как буду описывать ей печальные обстоятельства моей жизни. Сама подумай, каково мне будет ей рассказывать, что в 55 лет я оказалась безработной, вынужденной искать приюта у дочери?

– Мама, друзья для того и существуют, чтобы поддерживать друг друга. Посмотри на Чик-Чирика, он тебя принял без всяких церемоний.

Совершенно не убежденная моими доводами, она пожала плечами и сменила тему разговора:

– Кстати, о Чик-Чирике – интересно, он собирается нанять уборщицу? Видели паутину на потолке? Может, предложить ему свою помощь на неполный день?

– Этим уже занимается сестра его жены, – возразил дедушка, допивая свою «Перрье» со вкусом лимона. – Но если ты всерьез собираешься искать работу, то в книжном – вон в том, напротив, – хозяину требуется помощница. Давай замолвлю словечко – уверен, он даст тебе шанс.

Дельное предложение, хотя я плохо представляла себе маму в подчинении у этого Руди.

– Даже не знаю, – сказала она, немного подумав. – Все эти клиенты, которых надо обслуживать… меня это немного пугает.

Какая жалость! И как печально видеть, что она воспринимает других людей с недоверием, хотя общение наверняка пошло бы ей на пользу. Но я не собиралась так просто сдаваться. Маме нужно вернуть веру в себя. И тут меня осенило:

– В любом случае ты не можешь пойти устраиваться на работу без хорошей стрижки и подходящей одежды, которая будет сидеть по фигуре. Завтра днем этим займемся.

– У меня нет денег на такие безрассудства, – резко возразила она.

– Расслабься, я же не поведу тебя к Диору! Полин вручила мне на Рождество подарочную карту, но мне сейчас ничего не нужно. Можешь ею воспользоваться, пока срок не истек.

– Ладно, уговорила, – сдалась она. – При условии, что мы не будем там торчать часами.

Что до прически, я предложила записаться к Розелин, чей салон располагался в ста метрах от кафе. Лулу расплатился по счету, и мы двинулись вперед по торговой улице. Я невольно пыталась представить, как выглядел городок во времена, когда по мощеной дороге, идущей через центр, ездили в основном велосипеды и телеги, а автомобили встречались лишь изредка. Была ли нынешняя кондитерская напротив табачной лавки магазином приснопамятного Шаркуна? Возможно, мой дедушка – в то время десятилетний мальчик в пелерине и коротких штанишках – каждый день в сопровождении Мари шел в школу мимо памятника павшим и мясной лавки?

Записав маму к Розелин на завтра, я стала рассуждать вслух, что делать дальше, – еще оставалось немного времени до того, как надо будет забирать Тима из школы, но смысла заезжать домой уже не было. И мы решили немного прогуляться по улочкам городка. Пройдя через рыночную площадь, мы вышли к зданию бывшей школы. Я предложила подняться на донжон, раз уж мы рядом.

– Не уверен, что ноги донесут меня до самого верха, – запротестовал было дедушка. – Ну, в крайнем случае подожду вас внизу.

Впрочем, это не помешало ему поспешить в офис по туризму и взять ключ, внеся символический евро за визит. Туристический сезон еще не начался, так что мы, к нашему удовольствию, оказались единственными посетителями. Мы прошли по ухоженной дорожке, после чего Лулу успешно преодолел каменные ступени, заросшие одуванчиками и огуречной травой, которые вели к крепостной стене. Внутрь башни мы проникли по металлической лестнице – старые переходы давно разрушились.

– Похоже на пыточную камеру, – поежилась мама, указывая на вделанные в стены оковы. – Я и забыла, что это выглядит так впечатляюще.

– Тут же когда-то была тюрьма, – напомнил ей Лулу. – Во времена Плантагенетов шутки были плохи!

– А подземелья по-прежнему закрыты для посещений?

– Да, снаряды в сороковом году нанесли слишком серьезный ущерб, бреши так и не заделали.

Не успела я открыть рот, чтобы расспросить его поподробнее, как он ускользнул и стал подниматься по очень крутой лестнице, ведущей на самый верх.

– Пойдемте полюбуемся видом, время не ждет.

Для человека, который опасался, что не сумеет преодолеть подъем, дед довольно резво взобрался на вершину башни. Когда мы через несколько минут присоединились к нему, он стоял, вперившись взглядом в горизонт и окрестный пейзаж. Мама, подойдя, тоже залюбовалась потрясающим видом на старый город внизу, городской парк с прорезавшим его каналом и расстилавшуюся вдали долину Эндра.

– Потрясающе, – выдохнула она.

Внезапно Лулу, обернувшись, сжал ей руку.

– Я должен тебе сказать… я очень сожалею, что давеча так раскричался. Знаю, я тебя напугал, это было… прости.

Хоть он и старался говорить самым обычным тоном, я знала, что эти слова шли от сердца и потому были особенно ценны. Мама молча кивнула и взяла его за руку. Поднявшийся ветер заставил меня заморгать. А может, дело было в нахлынувших чувствах. Дедушка громко прокашлялся и продолжил:

– И все же одно не дает мне покоя, если позволишь спросить: почему ты не попросила у нас помощи? Ведь мы могли бы…

– Нет, папа, – прервала его она. – Никто ничего не мог сделать, потому что я оттолкнула всех, кого любила. Я оказалась в полной изоляции, мне было стыдно, но главное – я не хотела признавать, что стала жертвой насилия. Мною владела почти иррациональная потребность верить, что Флориан изменится. Эта надежда пожирала меня, высасывала из меня силы. Если бы не тот врач в больнице, мне бы никогда не хватило духу уйти. Я словно умерла изнутри…

Ее голос сорвался, глаза налились слезами. Я украдкой смахнула слезинку с собственной щеки и обняла ее за талию, пристроив подбородок ей на плечо, в то время как Лулу сосредоточенно разглядывал пейзаж. Так прошло добрых пять секунд, прежде чем он обернулся, улыбаясь во весь рот:

– Ну что ж, ты правильно сделала, что приехала, моя девонька. Не сомневайся: мы все вместе вернем тебя к жизни.

16

На следующее утро, припарковавшись у муниципального бассейна, я заметила, как Тим потирает заспанные глаза и зевает во весь рот.

– Ты плохо спал, котенок? – спросила я, выключая двигатель.

– Деда храпит, – проворчал Тим. – Очень громко. Очень-очень громко.

– Может, ты перепутал и это была гроза?

Сын, схватив свой рюкзачок с акулами, бросил на меня сердитый взгляд.

– Гром не храпит, мама, он гремит. Когда мне вернут мою кровать? А еще, – добавил он, открывая дверь бассейна, – вчера меня отругала учительница, потому что я чуть не заснул на уроке истории.

Чувство вины тут же накрыло меня с головой. Я и не замечала, что он так замучился!

– Бедняжка, прости меня. Мы что-нибудь придумаем, и уже сегодня ты будешь спать в своей постели.

Я представления не имела, что сделаю, но непременно должна была найти какой-то выход.

В пропахшем хлоркой вестибюле Тим сосредоточенно уставился в застекленный проем.

– Она, наверное, новенькая, я ее не знаю, – заявил он, нахмурившись.

Я посмотрела туда, куда он указывал. Девочка в красном платье на бретельках шагала, приволакивая ноги, а с ней шел… Ох. Хозяин книжного.

– Почему ты морщишься? – спросил Тим, когда дверь открылась, пропуская новых посетителей.

– Я не морщусь, с чего ты взял?

Не сомневаюсь, Руди узнал меня сразу, как только вошел в вестибюль. Это несложно – всякий раз, когда мы встречаемся, я выгляжу как пугало.

– О, здравствуйте! – кивнул он, подходя к нам. – Не ожидал вас здесь увидеть.

Странно, но мое присутствие его как будто успокоило. Во всяком случае, насмешливая улыбочка явно осталась в книжном магазине.

– Я привела сына на занятие по плаванию. А вы с дочерью, да?

Он кивнул и приобнял за плечи, будто защищая, светловолосую курносую девочку с личиком, усеянным веснушками, как поцелуями фей.

– Да, Милли сегодня в первый раз, – объяснил он. – Тренер предложил оценить ее возможности перед записью на следующий учебный год, но у нее диспраксия и она никого здесь не знает, поэтому немножко волнуется.

– Папа! – воскликнула Милли, глядя на него с упреком. – Совсем необязательно все рассказывать.

Тим принялся с любопытством ее разглядывать, словно пытался высмотреть на ее лице следы ужасной болезни.

– А что такое дискрапсия? – поинтересовался он.

– Дис-прак-сия, – поправила его девочка, закатив глаза. – Я не могу сама завязывать шнурки или там кататься на велосипеде. Вырезать тоже не могу, и почерк у меня плохой. Про плавание даже не спрашивай.

Ее взрослость меня тронула, и мне захотелось ее приобнять. Но, не слишком хорошо зная ее отца, я решила воздержаться.

– Сколько тебе лет? – продолжал допрашивать Тим.

– Скоро девять. Но в школе Маэли и Ленни говорят, что я как большой младенец. Сам понимаешь, какая там атмосферка.

– Да тьфу на них, несут что попало. Идем, я покажу тебе раздевалки… Хочешь клубничную карамельку? Мне деда купил. Пока, мам! – добавил он, помахав мне рукой.

Мы с Руди смотрели, как они шли к кабинкам. Для меня стало приятным сюрпризом, что Тим взял Милли под свое крыло, не дожидаясь, пока я попрошу. Я рассчитывала, что сумею привить ему безусловное уважение к девочкам, – и, кажется, мне удалось!

– Ну что ж, думаю, Милли в надежных руках, – довольно улыбнулся Руди.

– Да-да, не тревожьтесь. Тим иногда слишком болтлив, но они подружатся, я уверена.

Он открыл дверь вестибюля, пропуская меня вперед, и я нацепила на нос солнечные очки, прежде чем задать вопрос:

– Значит, вы уже нашли того, кто будет помогать вам в магазине? Вряд ли вы закрываетесь в субботу утром…

Он покачал головой.

– Нет, сегодня меня выручила мама, я просто должен был проводить Милли. А вас все-таки заинтересовало мое предложение?

Насмешливая улыбочка вернулась. Я так и знала!

– Боюсь вас разочаровать, но нет. Впрочем, я, кажется, кое-кого знаю…

Я остановилась, осознав, что поспешила. Мама ясно дала понять, что пока не готова к общению с клиентами. Ставить ее перед свершившимся фактом было бы неконструктивно – ни по отношению к ней, ни по отношению к Руди.

– Итак? – подбодрил меня он, когда я остановилась у своей машины.

– Нет, забудьте, я поторопилась. Я думала о своей маме – у нее были трудные времена, и она ищет новую работу. Но, кажется, она пока не готова для такой должности.

Руди явно неверно меня понял, потому что бросился уточнять:

– Нет, ей не нужно приходить ни свет ни заря, если вас это беспокоит. Доставкой газет я буду заниматься сам. Она уже работала в торговле?

– Никогда, она была учительницей музыки. Ничего общего, конечно.

Он кивнул, и я поняла, что у него в голове крутится масса вопросов, которые он не решается задать.

– Ну, если ваша мама захочет со мной встретиться, пусть не стесняется. Магазин работает ежедневно, кроме воскресенья.

Вот черт, эти карие глаза буквально меня умоляли! Я дрогнула и ответила:

– Не могу ничего обещать, но передам ей ваше предложение.

– Отлично! Ладно, мне пора бежать, надо забрать машину от дома, а потом – за прилавок.

– Вы пришли пешком?

Да, идиотка несчастная, именно это он тебе и сказал. Разве что у него есть личный джет.

– Да, я снимаю квартиру за каналом, прямо у городского парка. Тут недалеко, минут пять пешком.

Действительно, совсем близко, и прогуляться приятно, если пройти через маленький парк, потом перейти реку у бывшего кожевенного завода и подняться по улице де Пон. Нет смысла предлагать его подвезти.

– Хорошо, я сообщу вам, если мама решится.

Он попрощался, и, прежде чем пойти в «Чик-Чирик», где Полин ждала меня за кофе, я ответила на папину СМС: он беспокоился, что там с Лулу и мамой. Его забота меня тронула. Я, конечно, давно выросла и перестала верить, что родители в один прекрасный день снова будут вместе, но всегда была признательна им за то, что они не позволили ненависти омрачить их отношения. Жизнь сыграла с нашей семьей не одну злую шутку, но мама и папа хотя бы уважают друг друга – в отличие от многих пар, рвущих друг другу глотки из-за ложной гордости, пренебрегая благополучием своих детей. Каким отцом стал бы Бастьен, останься он в живых? Ладили бы мы или превратились в пару, которая вечно собачится? Глупо изводить себя этими вопросами – ответов нет и не будет. Важно только настоящее. Поэтому я поспешила успокоить папу. Напряжение между мамой и Лулу исчезло после их разговора на башне, и я подумала, что сейчас, увы, не самое подходящее время снова расспрашивать деда об истории со шкатулкой.

Минут через десять мы с Полин потягивали кофе на террасе, наблюдая за чередой старичков, семенящих по тротуару и заглядывающих то к бакалейщику за пачкой сахара, про которую совсем забыли, когда делали покупки, то к булочнику за утренним круассаном или за «буханочкой» на выходные. Они приветствовали друг друга, болтали, обменивались новостями о внуках, жаловались на здоровье.

– Может, и мы такими будем в их возрасте, – засмеялась Полин. – Но давай о важном. Мехди ничего особенного тебе не сказал вчера?

Я на секунду задумалась, припоминая нашу короткую беседу.

– Нет, ничего такого. Он устал, но это, скорее всего, из-за работы, любовница тут ни при чем. Он тебя любит, не сомневаюсь.

– Но пока он по-прежнему бегает, как от чумы, от любого разговора, если в нем всплывает слово «ребенок». Бесит, – поморщилась она, подперев голову рукой.

– Да, понимаю… А если ты перестанешь поднимать эту тему… ну, скажем, на неделю? Может, ему кажется, что ты на него давишь? Ну, ты же знаешь мужчин. И это объясняет, почему он так часто встречается с приятелями.

Полин с озадаченным видом поставила чашку.

– Ох… Думаешь, я превратилась в какую-то горгону?

Я засмеялась, представив ее со змеями вместо волос.

– Нет, конечно! Хотя, если подумать, это было бы удобно – превращать взглядом в камень всех надоедливых посетителей аптеки…

Она замахнулась на меня салфеткой, а потом наклонилась поближе с заговорщическим видом.

– Кстати, об аптеке… Кажется, кто-то попросил средство от запоров в присутствии очаровательного хозяина книжного магазина? Мне начальница рассказала. Хотела бы я видеть твою физиономию!

Я закатила глаза.

– А я хотела бы, чтобы мне перестали напоминать об этом неловком моменте! Но, думаю, уже весь город в курсе… Кстати, я встретила его в бассейне, когда отводила Тима. У него прелестная дочка.

Полин допила кофе и одарила меня своей самой лучезарной улыбкой.

– Да нам не важна его дочка, дорогая! Нас интересует он сам. Он уж точно не стал бы спать на диванчике в гостиной – с такой-то мужественной челюстью и такими глазищами! Ну я-то при мужике, хотя, может, и ненадолго, а вот ты…

– А я, если и не говорю о кишечных проблемах, появляюсь перед ним одетая как нимфетка-переросток, – пожаловалась я, указывая на свою розовую майку с крупными маргаритками, надетую на бегу. – Конечно, он довольно симпатичный, это только слепой не заметит, но ты упускаешь одну маленькую деталь: он занят.

– А-а. Да, неувязочка, – согласилась она.

– Именно. И, наверное, очень любит жену, раз вернулся сюда по ее настоянию, как он объяснял моему деду.

Полин изобразила ужас.

– У нее, наверное, тоже змеи вместо волос… Ладно, мне пора на работу, увидимся позже. И, ради Бога, переодень ты эту майку и хоть глаза подкрась, что ли, даже если красавчик уже занят!

Перед уходом я обсудила с Чик-Чириком последние детали праздника: мы решили отметить день рождения Тима в кафе, на следующий день после финала чемпионата мира по футболу. Устроим отличную вечеринку – пусть приглашает кого хочет. По такому случаю Чик-Чирик приготовит чизбургеры и закажет огромный торт в кондитерской.

– А еще я подготовлю музыкальную викторину, – с воодушевлением сообщил он. – Мой шурин согласился одолжить аппаратуру. Твоя мама тоже будет?

– Разумеется! А еще Полин с Мехди, и Аннетт обещала, и Маэль, лучший друг Тима, придет с родителями. Папы не будет, они с супругой едут на неделю в Венецию, но с ними мы отпразднуем в августе.

– Договорились, – кивнул Чик-Чирик. – Оставлю за вами дальний зал.

Я тепло его поблагодарила. Благодаря ему Тим надолго запомнит свой десятый день рождения!

* * *

Три следующих дня пролетели с бешеной скоростью. Мы обновили мамин гардероб, и к тому же теперь она щеголяла с короткой стрижкой а-ля Шэрон Стоун и элегантными серебристыми прядями, а воскресенье мы посвятили прогулке по ренессансному замку Валансе. Тиму там очень понравилось. Чтобы его больше не беспокоил храп Лулу, я уложила его у себя в кабинете, перетащив туда матрас, – ведь Тим как истинный джентльмен все же настоял на том, чтобы уступить свою кровать бабушке.

И сегодня, в среду, моя дневная программа ничем не отличалась от двух предшествующих дней: я работала. Аннетт собиралась заглянуть к нам вечером на аперитив. Я очень надеялась улучить момент и поговорить с ней об Аурелии – спросить, помнит ли она ее.

Оторвавшись от экрана компьютера, я встала и выглянула в приоткрытое окно кабинета. Мама решила погреться на солнце и устроилась с книгой напротив зеленых пастбищ, простиравшихся до самого леса. Немного ближе Тим и дед возились в саду. Лулу в синем фартуке расхаживал между грядками, а мой сын весело скакал вокруг. Прислушавшись, я различила, как дед добродушно ворчит:

– Да не топчись ты там, негодник! Подавишь петрушку.

Тим немедленно встал на цыпочки и стал осторожно пробираться между грядками. Лулу вручил ему цинковую лейку.

– Только лей потихоньку, деточка, – наставлял он внука. – Как птичка писает, не больше, а то затопишь. Дедуля дело говорит.

Я улыбнулась, почти жалея, что не снимаю эту сцену. Можно было бы потом смотреть, чтобы поднять настроение.

Я уже собралась вернуться к переводу, когда покой этого чудесного дня внезапно нарушил пронзительный крик.

– Не трогай меня!

Узнав мамин голос, я кинулась вон из комнаты, схватив на бегу нож для хлеба. Мысль, что телефон был бы полезнее, все же промелькнула у меня в голове, но я уже нарисовала в воображении тысячу возможных сценариев, поэтому действовала инстинктивно и не раздумывая помчалась вниз, а потом во весь дух припустила по двору. Сзади пыхтел перепуганный Лулу, следом бежал Тим.

– Черт вас дери… – сдавленно ругался дед.

– Мама! – воскликнула я, увидев, как она, смертельно бледная, прижимает руки к груди.

Я остановилась, задыхаясь, и обнаружила причину ее ужаса – высокого мужчину с морщинистым лицом и длинными седеющими волосами. Он стоял перед мамой, держа за повод красивую серую лошадь. Это был Оливье, отец Полин. Милейший человек, но его великанская стать производила внушительное впечатление, и мама с ужасом смотрела на него.

– Оливье! – кивнула я, становясь между ними. – Что случилось?

– Здравствуй, Лиза, – пролепетал он, ошеломленный тем, какой переполох вызвал. – Я искал Полин, хотел показать нашу новую лошадь, но она вырвалась. Не хотел вас напугать, – извинился он, переведя взгляд на маму.

Полностью придя в себя, я бросила нож на шезлонг и повернулась к маме, чтобы объяснить, кто такой Оливье.

– Простите… – забормотала она, смущенно сцепив руки. – Я уснула и… не знаю… когда я открыла глаза и увидела вас так близко, я подумала, что…

Оливье прервал ее, замотав головой:

– Нет, это я виноват. Надо было сообразить, что Гайя опять улизнет. И хоть предупредить вас, что приду, а не сваливаться как снег на голову.

Мама выдавила робкую улыбку, потом подошла к кобыле и погладила ее морду.

– Какая ты красивая, Гайя, – прошептала она ей.

– Смотрю, вы любите лошадей, – заметил Оливье.

Лулу не упустил случая – во второй раз за неделю – рассказать про былые мамины подвиги на скачках. Оливье выразил восхищение и добавил:

– Будете рядом со школой верховой езды – с удовольствием все вам покажу, чтобы загладить свою оплошность. Среди наших питомцев есть великолепные экземпляры.

Мне мерещится – или между отцом Полин и мамой проскочила искра? Не то чтобы я была против, просто неожиданно. После развода – а Полин тогда было четыре года – Оливье посвящал жизнь только лошадям и дочери, которую вырастил практически один, поскольку у его бывшей жены материнский инстинкт был явно недоразвит.

– Спасибо, это очень любезно, – ответила мама.

Еще и краснеет!

Оливье снова рассыпался в извинениях за беспокойство и покинул нас, чтобы отвести Гайю обратно. Как только он исчез из вида, мама судорожно вздохнула.

– Вам наверняка за меня ужасно стыдно, – расстроенно проговорила она.

– Ни капельки! – уверил ее Тим и полез к ней обниматься. – Это маме должно быть стыдно – махала тут ножом, как будто хотела разрезать Оливье пополам, а он ведь в три раза крупнее ее.

Что ж, его замечание хотя бы разрядило обстановку.

– Ба, ты идешь? – не унимался Тим. – Ты обещала показать мне ту штуку, которая крутит пластинки. А скоро полдник! Деда принес куриный паштет, сделаем бутерброды.

Пока Тим с мамой поднимались к дому, дружно хохоча, растроганный Лулу повернулся ко мне:

– Знаешь, так звучит счастье.

17

– Держи, вот редис и черри, – объявила Полин, усаживаясь рядом с Мехди. – Уж если напрашиваться в гости, так хоть не с пустыми руками.

– Ну что ты, не стоило! – воскликнула я. – Раз я вас пригласила, значит, угостить есть чем.

Полин явилась, когда мы с матерью накрывали на стол в саду, – извиниться за недавний инцидент с отцом. Мама заверила ее, что ничего страшного не случилось и вообще-то во всем виновата она одна.

– Не надо мне было орать как ненормальной!

Хотя, судя по ее рассказу, дело не ограничилось криками: в панике она пыталась защищаться, решив, что Оливье хочет на нее напасть. Вот когда он перехватил ее запястье – хорошо хоть здоровое! – она и завопила: «Не трогайте меня!»

– Как бы то ни было, – ответила матери моя подруга, – он действительно хочет показать вам школу верховой езды. Надо будет это устроить.

У Полин с Мехди не было особых планов на вечер, и я пригласила их присоединиться к нам. Не хватало только Аннетт – но ее старенький «Пежо» как раз затарахтел на дороге. Выживший каким-то чудом CD-плеер хрипло выводил песню Янника Ноа, которую пожилая дама продолжала с упоением горланить, даже выбравшись из машины.

– Ненетт! – возмутился Лулу. – Ты поешь как дырявая кастрюля.

Аннетт пожала плечами – пронять ее всегда было не так-то просто.

– И чего? Тебе не нравится мой голосок а-ля Жококер?

Сначала я не поняла, потом, едва сдержав смех, выдавила:

– А! Джо Кокер!

– Ну да, а я что говорю? Он еще пел в том фильме с Ким Басинжер, это было что-то… Ну что, как неделька прошла? – осведомилась она.

Лулу между тем тянул ее на кухню – ставить в духовку вторую запеканку.

Расставляя симпатичные свечки на бирюзовой скатерти, мама красноречиво вскинула бровь.

– Если папа не собирается отходить от Ненетт ни на шаг, ума не приложу, как ты поговоришь с ним об Аурелии… – вздохнула она.

– Он так и отказывается говорить на эту тему? – удивилась Полин.

Я уныло киваю головой. Тут появился Тим – щеки пылают, под мышкой футбольный мяч, чемпионат мира как-никак.

– А может, дедуля и Ненетт влюбились? – хихикнул он.

Мы с мамой оторопели. Мне никогда не приходило в голову взглянуть на их отношения под этим углом, да и ей, судя по лицу, тоже.

– В таком случае Аннетт пригласила бы его к себе, верно? – предположила она.

– Если только они не хотят лишних подозрений, – заметил Мехди. – Они же сто лет друг друга знают, верно?

– Тс-с-с! Идут, – шепнула Полин.

Через несколько минут мы уже поднимали стаканы, чтобы выпить за дружбу и лето. Кексы с оливками и томатами исчезали один за другим, разговор становился все оживленнее. Тим, который, пока никто не видел, налопался чипсов с паприкой, вдруг пожаловался, что у него заболел живот.

– Ну еще бы, котенок, – укоризненно сказала я. – Иди приляг на диван, можешь мультик посмотреть, если хочешь.

– Ох уж эти дети… – мечтательно вздохнула Полин, глядя, как он уходит в дом.

Я уже собралась сделать ей страшные глаза, а то и ввернуть в разговор словечко «горгона», чтобы напомнить о нашей недавней беседе. Но тут Лулу, порядком разгоряченный розовым вином, повернул подбородок в сторону Мехди и поинтересовался, широко улыбаясь:

– А вы-то когда собираетесь за дело приниматься?

За вопросом последовала гробовая тишина. Полин, готовая взорваться, со стуком поставила бокал на стол, Мехди прокашлялся.

– Да куда спешить-то, – пробормотал он, избегая взгляда моей подруги, которая из помидорно-красной сделалась белой, как таблетка.

Неправильный ответ, дружище. Совсем-совсем неправильный.

Явно не осознавая, какую неловкую ситуацию он только что создал, Лулу продолжал гнуть свое:

– Глупо же тянуть резину. Много кто мечтает о детях, да у них уж не получается.

Может, пора убрать подальше бутылку розового?

– Да отцепись ты от бедолаг! – живо вмешалась Аннетт. – Еще в тоску их вгонишь своими глупостями.

Слава Богу, звякнул таймер духовки, сообщая, что запеканка готова. Я мигом поднялась и, видя страдальческую мину Полин, позвала ее помочь. Тут мой мобильник запел «Over the Rainbow»[22] – звонок.

– Можешь ответить, Лулу? – бросила я, направляясь на кухню. – Я мигом.

Оказавшись в доме, Полин не сдержалась:

– Вот козел, просто слов нет!

Поскольку Тим лежал на диване в паре метров, я жестом показала ей говорить тише.

– Ты не находишь, что он наглеет? Ляпнуть такое как ни в чем не бывало, хотя кишка тонка хоть словом со мной перемолвиться!

Осторожно извлекая запеканку из духовки, я признала, что Мехди протупил.

– Забудь мои слова про «горгону», вам просто необходимо поговорить начистоту, причем не откладывая, как только вернетесь.

Во дворе Лулу все еще висел на телефоне. Я хихикнула, глядя, как он держит мобильник в вытянутой руке, словно боится излучения.

– Отлично, до скорого, – попрощался он и нажал отбой.

– Кто звонил-то? – полюбопытствовала я, ставя запеканку на стол. – Я вроде никого не ждала.

– Теперь ждешь. Это был ветеринар, твою кошку нашли, Руди подобрал ее на перекрестке, на дороге в Лош.

Я запаниковала:

– Что? С ней все в порядке?

– Да, он отвез ее в клинику опознать. Говорит, отбивалась как бешеная, но обошлось, скорее перепугалась, чем пострадала. Руди везет ее к нам, ему одолжили переноску.

С облегчением я рухнула на стул.

– Черт, я-то думала, она просто спряталась, как всегда, когда в доме народ. Спасибо хоть под колеса не угодила…

Дед успокаивающе тронул меня за плечо.

– Говорю же, все хорошо. Она наверняка перепугалась, услышав пение Аннетт.

Через несколько минут у дома припарковался книготорговец. Прослышав о похождениях Пьеретты, Тим стрелой метнулся навстречу и вернулся сияющий, в сопровождении Руди с дочкой. Кошка в переноске издавала жуткое шипение.

– Спецдоставка! – объявил Руди, протягивая мне переноску. – Ее действительно зовут Пьеретта? Или ветеринар меня разыграл?

Я была так переполнена благодарностью, что даже не думала его одернуть, а вместо этого сдавленно рассмеялась.

– Знаю, странная кличка, но ее правда так зовут… В любом случае мне жизни не хватит вас отблагодарить. Спасибо, что вы ее поймали! С ней в первый раз такое.

Он сочувственно улыбнулся.

– Надо было иметь каменное сердце, чтобы бросить ее на дороге. Перепугалась так, что забилась в машину, едва я дверь открыл.

– Надо же, впервые на моей памяти. Она дичится людей.

Словно в подтверждение моих слов, Пьеретта ринулась в дом, припадая к земле, едва я выпустила ее из переноски.

– Ладно, парень, оставайся-ка с нами поужинать, – пригласил его Лулу тоном, не терпящим возражений.

– Очень любезно с вашей стороны, но я ненадолго. Милли завтра в школу.

Тим, весьма обрадованный тем, что заполучил на вечер приятельницу, повернулся к девочке:

– Я как раз собирался посмотреть «Кунг-фу панду», ты не против?

Пока я несла им по куску запеканки, разрешив поесть перед телеком, книготорговец плюхнулся на единственный свободный стул рядом. Нельзя не отметить, пах он приятно – свежим парфюмом с ароматом амбры. А эта родинка над воротом… Стоп! Чтобы взять себя в руки, я протянула ему блюдо, заметив, что Тим много рассказывал мне о Милли после их совместных занятий плаванием.

– Он удивился, что ее нет в школе. Решил, приболела.

– Да нет, что вы. Милли учится в Сен-Фловье, вот он ее и не встретил.

Я озадаченно приподняла бровь. Странно отправлять ребенка в школу за десять километров, когда и в Шатийоне вполне приличная.

– Да? А почему? Вы ведь живете здесь.

– Я-то да, но моя бывшая жена…

Черт, черт, черт!

Под столом Полин от души пнула меня по голени, но я постаралась не подать виду.

– Простите, я не знала…

Щеки у меня, кажется, пылали, и я наверняка здорово смахивала на переваренного омара. Нервно отхлебнув воды, я отважилась снова взглянуть на Руди.

– Да ничего страшного, – непринужденно отмахнулся он. – Мы развелись мирно. Эстель купила дом в Сен-Фловье, поближе к родителям. А я поехал следом, так было лучше для Милли. А потом подвернулся момент, и я взял на себя книжный магазин.

Полин, слегка окосевшая после всего-то двух бокалов вина, горячо поддакнула с блаженной улыбкой:

– Вот это я понимаю – поступок настоящего мужчины!

Обиженный Мехди зло покосился на нее.

– Спасибо за комплимент, – проворчал он.

К счастью, у Аннетт хватило ума избавить нас от семейных разборок. Она тут же предложила принести десерт – мороженое и кокосовое печенье от Лулу. Мы наслаждались угощением, болтая о самых разных вещах. А мама внимательно разглядывала Руди, который перешучивался с дедом.

Немного погодя она застенчиво прокашлялась:

– Кхм… Лиза мне говорила, вы ищете помощника?

– Именно так, – мягко подтвердил он. – Мне нужен человек на кассу, в основном на вторую половину дня. Освободить мне время для заказов и прочей бумажной волокиты.

Его карие глаза задержались на мне чуть дольше, чем следовало бы. Смутившись, я невольно залюбовалась мускулистыми предплечьями, широкими ладонями и губами, четко очерченными, будто дольки мандарина. Чертовски привлекательный мужчина, ничего не скажешь.

Уймись, Лиза. Уймись.

Кажется, мама задала ему очередной вопрос, потому что Руди ответил:

– Да нет, никаких конкретных требований. Заходите как-нибудь с утра, если интересно.

Тут вбежали возбужденные дети. Тим гордо потрясал проигрывателем, Милли тащила стопку пластинок-сорокапяток.

– Можно послушать музыку? – спросил сын. – Мы тут нашли кучу всего!

– Можно, раз уж ты разобрался, как включать, – хмыкнула мать. – Правда, не уверена, что эти старые песни тебе понравятся.

Тим бережно водрузил аппарат на подоконник и поставил пластинку. Первые ноты «Ça plane pour moi»[23] Пластика Бертрана заглушили стрекот сверчков, до того заполнявший воздух.

– Ничуть не устарело! – одобрила Аннетт, посмеиваясь над ерзающей на стуле Полин.

– Наоборот, мне жутко нравится! – воскликнула подруга. – У-у-у-у! Comme un Indien dans son igloo…[24]

В ребяческом восторге Милли схватила Тима за руки и пустилась с ним в пляс, распевая:

– Ça plane pour moi, moi, moi, moi, moi…[25]

Глядеть на то, как они кружатся и верещат, перевирая слова и не обращая внимания на зрителей, было одно удовольствие. Насколько было бы легче жить, если бы мы в душе оставались детьми! Мы с Руди обменялись умиленными улыбками, пока Лулу и Аннетт хором распевали:

– You are the king of the divan! Qu’elle me dit en passant[26]. У-у-у-у!

Мама сделала вид, что удивлена.

– Надо же, папа, я и не знала, что ты тайком слушаешь мои пластинки!

Не удержавшись, я схватила телефон – сделать пару снимков. Мама наклонилась ко мне:

– Тим хочет пофотографировать «Полароидом», но я что-то не могу его наладить. Может, где-нибудь неподалеку можно купить?

– Давайте я гляну, если хотите, – вызвался Руди. – У моих родителей их целая коллекция, так что я немного разбираюсь.

Дети снова включили пластинку, а Лулу поднялся со стула, напевая себе под нос. На миг мне показалось, что сейчас он пустится в пляс вместе с ними. Но он скрылся в доме и вернулся через минуту с бутылкой настойки. Странно, не припомню, чтобы я ее покупала…

– Глоточек ратафии, чтобы промочить горло? – предложил он.

– Спасибо, не стоит, – отказался Руди, – мне еще Милли к родителям везти, мама отведет ее утром в школу. Я как раз к ним и ехал, потому и оказался на той дороге. Кстати, нам уже пора.

– Схожу за «Полароидом», – сказала я, вставая.

Когда я вернулась, Тим уже выключил музыку и ждал вместе с Милли у машины Руди.

– Спасибо за чудный вечер, Лиза.

– Это вам спасибо. Без вас Пьеретта пропала бы.

– Может, перейдем на «ты»?

– Согласно, перейдем! Вот, держи «Полароид».

Передавая фотоаппарат, я случайно коснулась его пальцев. От его улыбки по шее пробежала странная дрожь. На одно безумное мгновение мне показалось, что он так же тянется ко мне, как я к нему. К счастью, он быстро отвернулся, пообещав маме в ближайшее время заняться «Полароидом».

Когда он отошел, Полин испустила, наверное, сотый за вечер вздох:

– Ох, ну и ну! Вот с кем бы я не прочь согрешить по-взрослому. Хочу ребенка от этого мужчины, сейчас, немедленно!

Хихикнув, я заметила, что в последний раз она говорила то же самое, когда пускала слюни на фото Генри Кавилла.

– Ну да, но все так реагируют на Генри Кавилла, – парировала она и повернулась к маме. – Правда же, Сесиль?

– Я даже не представляю, о ком вы, – засмеялась мать.

Потрясенная Аннетт застыла.

– Ну ты даешь, это же тот, который Супермен! – пояснила она, как будто это была общеизвестная истина. – И фигура, и вообще мужчина что надо…

Она явно собиралась продолжать свои игривые комментарии, и я со смехом ее перебила:

– Ну надо же! Ты знаешь Генри Кавилла?

– Между прочим, у меня подписка на «Нетфликс», а еще я сижу в социабельных сетях. Надо же чем-то себя занять.

Новый взрыв хохота.

– Серьезно, Лиза, – не отставала Полин, – тебе надо попытать счастья. Руди такой аппетитный.

Я уже собралась возмутиться, но тут и мама внесла свою лепту:

– Что правда, то правда, очень привлекательный парень. И неглупый.

– Одна неувязочка, – задумчиво протянула Аннетт, – он-то высоченный, а ты не очень. Но ничего, как-нибудь приладитесь.

На помощь, вытащите меня отсюда!

Вся красная, я развернулась к ним и протестующе замахала руками.

– Стоп! Хватит, сводницы вы несчастные! И слышать ничего не хочу.

Нет, вы только подумайте! Ладно, сердце у меня замирает всякий раз, когда Руди смотрит мне в глаза, но это еще ничего не значит.

– Очень жаль, – прощебетала Полин. – Но я уверена, что ты передумаешь.

Черт с тобой, сделаю вид, что ничего не слышала. Мама взяла меня под руку. Глядя вдаль, она решительно заявила:

– Я решила попроситься в книжный магазин.

Я замерла.

– Ой, правда? И что тебя заставило передумать?

– Чья-то смазливая физиономия, – съязвила Полин.

Мама снова засмеялась.

– Для меня он, пожалуй, слишком молод. Нет, во-первых, он был очень мил. И еще…

На мгновение она запнулась.

– Мы просто чудесно провели этот вечер, я уже забыла, когда в последний раз так веселилась. Мне определенно не помешает общение. Понятно, что прошлое не исправишь, но настоящее все еще в моих руках. Так что либо сейчас, либо никогда.

Обезумев от радости, я крепко ее обняла. Хотелось высказать восхищение тем, что она наконец-то решилась шагнуть к свету, похвалить за боевой дух… Но мои молчаливые объятья стоили тысячи самых прочувствованных слов.

* * *

Ей удалось. Утром мама встала ни свет ни заря и попросила подбросить ее до книжного, когда я повезу Тима в школу. Зайти внутрь, впрочем, сначала не позволила – хотела поговорить с Руди с глазу на глаз. Не знаю, действовал ли он из дружеских чувств к деду или и впрямь счел маму подходящей кандидатурой, но факт оставался фактом: ее первая рабочая смена была намечена уже на сегодня после полудня. А поскольку сегодня у нас четверг, то сначала я завезла Лулу к Чик-Чирику на традиционную партию в белот.

– Если что случится, Сесиль, сразу иди ко мне, – велел дед.

– Все будет хорошо, – заверила она.

Все-таки это удивительное мужество – встретиться лицом к лицу со своими страхами! Но в ее голосе мне послышалась нервозность, и я настояла на том, чтобы сопроводить ее внутрь.

Когда мы вошли, Руди напевал «Все клево у меня». Похоже, со слухом у него чудовищно плохо. И я не удержалась от добродушной подколки:

– Голосок что надо!

– О, привет, вот и вы! – весело встретил нас он, очевидно, пребывая в прекрасном расположении духа. – Ну что, готова доверить мне маму, Лиза?

Я просто кивнула. Мама уже ушла в подсобку – сложить свои вещи.

– Я заеду за ней после школы, ладно?

– Да, трех часов достаточно для первого дня. Не беспокойся, поначалу я побуду рядом сколько нужно.

– Спасибо, Руди, правда. Очень мило с твоей стороны.

Я знала, что с ним мама в безопасности. Не отводя от меня глаз, он добавил:

– Если как-нибудь на днях захочешь пропустить стаканчик…

Мамино возвращение избавило меня от необходимости отвечать. Может, это и к лучшему. Руди привлекал меня, глупо отрицать, но я его едва знала, а главное, не считая двух-трех ничем не закончившихся свиданий, я ни с кем не встречалась после Бастьена. Кажется, сама мысль о вступлении в новые отношения, пусть даже мимолетные, вгоняла меня в ужас.

– Ну, я готова! – объявила мама.

Я ободряюще стиснула ей плечо.

– Удачи, мама, и до скорого!

И вот я снова оказалась на тротуаре – дура дурой. Мне бы пойти домой и заняться последней главой перевода – но я отдавала себе отчет, что сосредоточиться вряд ли удастся. Я была одна, впереди – около двух часов, и в глубине души меня страшно тянуло дочитать дневник Аурелии. Я понимала, что не стоит, но, заведя свой «Жук», почти против воли поехала к дому деда. Я хотела знать, почему Лулу прячется за этим оглушительным молчанием, почему имя его тети ни разу не произносилось, пока я не обнаружила шкатулку, почему его мать запечатлена на фотографии рядом с немцем…

Пересекая двор, я сдержанно поздоровалась с рабочими и объяснила, что заехала за вещами деда. Все равно никто не станет проверять. Затем я взлетела по лестнице через две ступеньки и распахнула дверь спальни деда: шкатулка наверняка была спрятана именно здесь. По крайней мере, это казалось наиболее логичным. Опустившись на колени, я пошарила под кроватью, потом в шкафу, в комоде, в тумбочке… Ничего.

Черт, черт, черт!

Я и не ждала, что дед облегчит мне задачу, но все же было обидно. Раздосадованная, я спустилась в гостиную, побрела в летний сад и плюхнулась в одно из плетеных кресел – как следует поразмыслить. Ну и куда он запрятал эту чертову шкатулку? Мой взгляд упал на огромный книжный шкаф, занимавший всю стену. В самом низу – ряд закрытых полок. Сердце заколотилось, я подошла и принялась их открывать. Ура! За третьей дверцей обнаружилась шкатулка, замотанная в тряпицу. Лулу ловко ее спрятал, я могла и не заметить! Любопытство только распалилось. Нетерпение пересилило: я схватила дневник и, подавив легкое чувство вины, вернулась в кресло. Из кухни доносился визг пилы.

18

Аурелия, 1940 г.

В середине апреля Париж был холоден и сонлив. Аурелия, которой недавно исполнилось девятнадцать, куталась в синее пальто с латунными пуговицами и зябла. Температура не поднималась выше шести градусов, а в последние дни постоянно лил дождь – и хорошо еще, если не валил снег. «Настоящая зимняя погодка», – подумала она, выбираясь из такси. Франсуаза Монтиньяк, мать Мадлен, вызвала его для девушек после катания на лодке в Булонском лесу – грех было не воспользоваться редким просветом в небе. Аурелия умирала от скуки во время этой прогулки. Мадлен с матерью трещали без умолку, и все разговоры крутились вокруг каких-то светских пустяков, будто в эту самую минуту миллионы мужчин не были на фронте. Ей стоило немалых усилий делать вид, что она веселится. Подумать только, всего несколько месяцев назад она с радостью поддержала бы эту болтовню!

А ведь ее визит начался не так уж плохо: за десять дней до этого, когда отец предложил ей поехать с ним в Париж, где он собирался дать несколько концертов для поднятия духа публики, Аурелия чуть не запрыгала от радости. Зима в Берри выдалась унылой – лишь послания Готье, который писал Мари из своего расположения в Лотарингии, приносили немного света в бесконечную череду заснеженных дней. Сам он страдал от чудовищных погодных условий, но очень надеялся, что эта «странная война» со дня на день закончится, тем более что французы до сих пор не видели и тени бошей. На Рождество он прислал малышу Луи пряничного святого Николая, а Мари написал, что им выдали огромную банку вишен в бренди. До грозных сражений, которых все так боялись, было еще ой как далеко!

Да и вообще, по обе стороны фронта мало что происходило. Аурелия пыталась справиться с пустотой в своей жизни. Сестра снабжала ее книгами Пруста и Мориса Леблана, но и этого было уже недостаточно. Лишь безмятежная красота полей и реки дарила покой ее истосковавшейся по живым впечатлениям душе. Впрочем, стоило спуститься на берег Эндра, и меланхолия брала свое – девушка вспоминала мгновения, проведенные здесь с Антуаном. В Париже отец сводил ее в музей, они побывали на ревю Жозефины Бейкер, но ничто уже не было прежним. В качестве дани уважения британским экспедиционным силам, пришедшим на помощь Франции, артистка включила в репертуар песню «Ô mon Tommy!»[27] – а в программке указывалось ближайшее бомбоубежище на случай тревоги. Отравляющих газов боялись настолько, что всему населению выдали противогазы, а в ночи не дозволялось зажигать ни единого огонька. Даже фары автомобилей и велосипедов замазали синей краской. Столица, казалось, утратила былую очаровательную беззаботность.

Мать Мадлен остановилась перед входом в свой дом.

– Может, отправитесь перекусить в «Ритц»? – предложила она девушкам. – Сегодня ограничение на мясо, зато с выпечкой все в порядке.

Разрумянившаяся от холодного ветра Мадлен одобрительно захлопала в ладоши:

– Чудесная мысль, хоть согреемся! Да и поболтаем напоследок перед твоим отъездом, Аурелия. Подумать только, ты уже завтра уезжаешь…

Франсуаза как-то странно улыбнулась дочери. Аурелия не поняла этой улыбки.

– Развлекайтесь и не засиживайся допоздна, Мадлен! – крикнула мадам Монтиньяк напоследок и скрылась в парадной роскошного дома.

Аурелия взглянула на часы. Она собиралась встретиться с Ариэль в Тюильри, но еще оставалось немного времени. От улицы Шоссе д’Антен до «Ритца» подруги дошли всего за десять минут. В ресторане было на удивление малолюдно для этого времени суток, когда обычно дамы и барышни неспешно пьют чай в изысканном зале, украшенном изящной деревянной резьбой в стиле ар-деко и комнатными растениями. Девушек усадили в уютные кресла, и официант принес им по чашке густого горячего шоколада и печенье, которое они с удовольствием ели, обмакивая в ароматный дымящийся напиток. Мадлен задумчиво разглядывала Аурелию, одетую в элегантную твидовую юбку и ярко-алый шерстяной кардиган. Та хранила молчание.

– Что-то ты неразговорчива. Я почти ничего не знаю о твоей жизни со времен последних писем, – рискнула начать Мадлен.

Аурелия машинально поправила берет и потупилась, не отрывая глаз от чашки.

– Знаешь, в моей жизни нет ничего увлекательного. Дни напролет слоняюсь без дела, чего-то жду.

– Бедняжка ты моя, – посочувствовала Мадлен. – Ты ведь больше всего на свете мечтала танцевать, а теперь… Эх, как обидно!

Аурелия бросила на подругу колючий, жесткий взгляд, которого та, увлеченно уплетая третье печенье кряду, даже не заметила. Неужели так обязательно бередить едва поджившую рану?

– Война ведь не вечна, – вздохнула Аурелия. – Вот вернусь насовсем в Париж, и ничто не помешает мне попытать счастья. Люди захотят развлечений после всех этих ужасов.

Мадлен поставила фарфоровую чашечку на блюдце и склонила голову, стараясь поймать взгляд подруги.

– Ты все еще думаешь о том парне? Ну, с которым вы прошлым летом… Антуан, кажется?

– Нет, конечно, – солгала Аурелия, хотя лишь одно упоминание о нем мигом всколыхнуло в душе бурю эмоций. – Да и вообще, он ни разу о себе не напомнил.

После потрясения первых дней, последовавших за спешным отъездом цирка, девушка решила, что сможет превозмочь тоску, беря пример с сильной духом Мари: та и не думала раскисать в разлуке с Готье. Горечь утраты понемногу сменилась надеждой – надеждой, что Антуан все же объявится: ведь он знал, где ее искать. Каждый Божий день она ждала почтальона, но тщетно. Минуло восемь месяцев, а она по-прежнему понятия не имела, что сталось с пленившим ее сердце красавцем брюнетом.

И все же Аурелия отказывалась верить, что он просто посмеялся над ней. Стал бы он оставлять записку под орешником – их орешником, – если бы ровным счетом ничего к ней не чувствовал? Хотя к чему теперь об этом… Они, наверное, уже никогда не увидятся.

– Вижу, тебя это гложет, – не унималась Мадлен. – Давай рассуждать здраво. Наверное, его тоже призвали. Если ему двадцать один и он здоров…

Аурелия нетерпеливо перебила подругу:

– Прошу тебя, хватит о нем. – И уже мягче добавила: – Лучше расскажи о том своем дальнем родственнике, которого ты так расхваливала в последнем письме.

Мадлен разом подобралась и заулыбалась. Аурелия поняла: та как раз ждала этого вопроса.

– Пьер-Ив попросил у папы моей руки. Мы поженимся! – возвестила она, сияя от счастья.

– Боже, как чудесно! – восхитилась Аурелия, стараясь подавить горькую зависть.

– Еще бы! Мама потому и отправила нас в «Ритц» – хотела, чтоб я сообщила тебе эту новость до твоего отъезда. Ох, надеюсь, я не очень тебя расстроила?

Аурелия сглотнула подступивший ком и выдавила ответную улыбку.

– Вовсе нет. Я безумно за тебя рада! И когда свадьба?

Мадлен чуть помрачнела.

– В принципе, не раньше чем через месяц, когда ему в следующий раз дадут увольнительную. Но в наше время ни в чем нельзя быть уверенной…

– Ну-ну, не вешай нос! Скоро станешь настоящей мадам. А где он сейчас служит?

– В Нормандии. Пишет, на фронте затишье. Но по тому, о чем он умалчивает, я догадываюсь, что у них там полнейшая неопределенность. Папа прав: нам лучше примкнуть к Гитлеру. Это было бы выгоднее.

Аурелия изумленно округлила глаза.

– Твой отец всерьез так считает? По-моему, не слишком патриотично.

– Гитлер сумел возродить экономику своей страны, и его армия невероятно сильна. Нам незачем с ним воевать.

Аурелия не верила своим ушам. Как подруга может повторять подобное?!

– А как же Польша? – вспыхнула она. – И что он творит с евреями?

– Евреи! – презрительно бросила Мадлен. – Это из-за них мы дошли до такой жизни! Если бы они не развратили Европу, я бы, может, давно была замужем. Они ничем не лучше испанских беженцев, которые, говорят, только и делают, что грабят да женщин насилуют.

– Мадлен! – воскликнула потрясенная Аурелия. – Я знаю одну испанскую семью, которую приютили в Шатийоне. Уверяю тебя, это чудеснейшие люди!

Хосефа, школьная уборщица, частенько забегала к Мари, стряпала что-нибудь вкусненькое, чтобы той было полегче. А ее муж Пабло – сама доброта. Он охотно чинил сломанную мебель, не требуя ничего взамен, или сам развозил дрова одиноким старикам. Аурелия понятия не имела, откуда у семейства Мадлен такие предрассудки, но выслушивать подобные гадости было невыносимо.

– Ну, если ты так говоришь… – хмыкнула не слишком убежденная Мадлен. – Ладно, глядишь, скоро вся эта канитель закончится. Ты хоть в кино сходила, раз уж выбралась в Париж?

Аурелия молча покачала головой. После откровений подруги трещать о пустяках не было никакого желания. Одетая в шерстяное розовое платье, Мадлен демонстрировала самодовольство и тщеславность, которых Аурелия раньше в ней не замечала. Куда только подевалась та застенчивая девочка, которая и шагу боялась ступить без оглядки на родителей?

– Мама водила меня на новый фильм с Даниэль Дарьё, – продолжала Мадлен, явно не замечая, в какое смятение повергла Аурелию. – Недурно, вот только в какой-то момент она появляется в купальнике! Нет, ты представляешь? Какое бесстыдство!

– Да ну? – механически обронила Аурелия, взглянув на часы. – Ох, мне пора бежать. Совсем про время забыла.

– Как, уже?! Но нам столько всего нужно обсудить с июля!

– Как-нибудь в другой раз, – торопливо пообещала Аурелия. – Мне нужно еще кое-куда заскочить, а вечером отец ведет меня в ресторан.

Мадлен кивнула.

– Ну да, последний день всегда суматошный. Надо, наверное, еще горничной помочь чемоданы собрать.

На самом деле Жермен упаковала багаж еще с утра, но Аурелия не стала разубеждать подругу. После разговора с ней во рту стоял горький привкус желчи. Мадлен неспешно двинулась в сторону дома, а Аурелия вышла на улицу Кастильоне и направилась к Тюильри. Ходьба помогала обдумать чудовищные речи подруги. И давно ли Мадлен так люто ненавидит евреев? Наверняка просто повторяет за отцом… Но неужели нечто подобное говорит почтенный судья, который не раз захаживал на вечера к Леандру, где непременно бывали Ариэль с мужем? Какая жуть!

Погрузившись в невеселые мысли, Аурелия нырнула в парк. Тротуары почти обезлюдели, однако по аллеям все же прогуливались парижане, решившие насладиться погожим деньком. Мальчишки с визгом и гиканьем носились вокруг, а их матери и няньки, снисходительно поглядывая на проказников, прогуливались вдоль статуй и фонтанов, чтобы согреться. Ариэль сидела на скамейке – в элегантном красном пальто с поясом и черной шляпке с большим бантом, лихо сдвинутой набок. Густые каштановые локоны рассыпались по плечам. Ее дочь Дина мирно спала в коляске под толстым одеяльцем.

– Куда подевалась твоя лучезарная улыбка? – поинтересовалась Ариэль, расцеловав Аурелию. – Я-то думала, ты обрадуешься встрече.

Девушка смущенно прикусила губу. Не хотелось тревожить подругу, посвящая ее в причины своего уныния.

– Что ты, я безумно рада с тобой пересечься! – заверила она. – Просто эта бесконечная зима, эта непонятная война… Порой так тяжело на душе!

Ариэль печально кивнула.

– Да уж, времена нынче нелегкие. К счастью, есть и хорошие новости. Нам удалось вывезти отца из Польши как раз перед тем, как немцы начали облавы в Варшаве. Теперь он в безопасности, в Швейцарии.

– Слава Богу. Представляю, каково ему было все бросить и бежать.

– Лучше так, чем попасть в лапы нацистов. Дорогая, это же немыслимо – что они творят с евреями!

Аурелия сглотнула. Страшно было даже думать о подробностях, но жажда узнать правду пересилила.

– Например?

– Отец видел, как солдаты до смерти забили старика за то, что он не желал уступать им квартиру. Измывались над ним до последнего вздоха, а когда умер – расхохотались. И все лишь потому, что он еврей.

– Какой кошмар! Неужели никто не может их остановить?

В политике Аурелия мало смыслила, но одно знала точно: поддерживать Гитлера – все равно что рукоплескать злу. Рано или поздно Мадлен тоже это осознает.

– Сама постоянно об этом думаю, – призналась Ариэль. – Как в наши дни возможно такое варварство? Почему никто не разделается с этим проклятым Гитлером? Не знаю, что и сказать… Да что я о грустном – тебе хоть нравится в Берри?

Умолчав про Антуана, Аурелия сказала, что освоилась в тех краях куда быстрее, чем ожидала, хотя развлечений явно маловато.

– Ну надо же! – всплеснула руками Ариэль. – Хорошо, что я не вышла замуж за твоего отца – со скуки бы умерла!

– По-моему, это было бы чудесно, – возразила Аурелия. – Стала бы мне как мама. Почему вы с папой даже не думали…

Ариэль, посмеиваясь, оборвала ее на полуслове:

– Мы с твоим отцом всего лишь хорошие друзья, вот почему. Правда, поначалу я надеялась, что… А, да что теперь! Единственной его любовью была Зели, твоя мама. Что ж, и прекрасно – иначе я бы не встретила Жакоба и не родила мою чудесную Дину, – подытожила она, вынимая из коляски малышку, которая как раз проснулась.

Аурелия смотрела на них, тронутая до глубины души. Они были так безмятежно счастливы, что девушка невольно взмолилась: хоть бы безумие нацистов не разрушило эту идиллию.

* * *

– Ты будто не в духе, Аурелия, – заметил отец несколько часов спустя, налегая на налима. – Совсем ничего не ешь.

Они ужинали в «Полидоре», до отказа забитом посетителями. Пусть Леандр и разъезжал на «Бугатти» и носил костюмы от лучших портных, душой он тянулся к простым радостям вроде этого непритязательного кабачка. И уж точно предпочитал его шикарным заведениям, таким как «Максим», где частенько бывали его собратья по цеху. Сегодня, за неимением мяса, они заказали копченого лосося и налима с шалотом в белом вине. Ароматное блюдо не помогало Аурелии забыть мерзкие речи подруги.

– Я встречалась с Мадлен, – призналась она, ковыряя вилкой рыбу. – Она очень… изменилась.

– Вы поссорились? Мне казалось, прогулка на лодке прошла мирно.

Аурелия с удовольствием пригубила бархатистое вино и отставила бокал.

– Да нет, не в этом дело. После лодки мы зашли перекусить в «Ритц», и я увидела ее с такой стороны, которая мне совсем не нравится. Ее отец поддерживает Гитлера – и она туда же.

Она вкратце пересказала отцу жуткие речи, которые произносила Мадлен, поедая печенье. Леандр нахмурился – скорее встревоженно, чем удивленно.

– Да-да, я тоже слышал, что он антисемит, – негромко подтвердил он. – Кажется, его бывший партнер присвоил крупную сумму и скрылся. Так вышло, что этот прохиндей оказался евреем.

Позабыв о манерах, Аурелия откинулась на спинку диванчика и скрестила руки на груди.

– Но это же не оправдание!

– Аурелия, потише, умоляю! – шепнул отец, взволнованно оглядываясь. – Конечно, это не оправдание. Но что поделаешь? Увы, слишком многие рассуждают как он, и таких людей больше, чем ты думаешь.

– Они так спокойно общались с Ариэль и Жакобом! Разве не бред? Боюсь, мне будет трудно дружить с Мадлен, зная, что у нее на уме.

Леандр одарил дочь нежнейшей улыбкой.

– Ты такая же непримиримая, как твоя мама, милая. Не забивай себе голову мерзкими убеждениями Мадлен. Мы все равно не скоро вернемся в Париж.

– Это еще почему? – встрепенулась Аурелия. – Немцы же притихли. Выходит, войне скоро конец?

Леандр сделал знак официанту, чтобы тот убрал со стола. На десерт они заказали профитроли с шоколадом.

– Все не так просто, – начал отец, когда официант отошел. – Ждем наступления со дня на день.

Аурелия покосилась на отца поверх бокала.

– Откуда ты знаешь?

– Утром заходил в военное министерство, была встреча. Помнишь, у меня друг там работает?

Аурелия с трудом удержалась от нетерпеливого жеста. Когда же папа перестанет считать ее неразумным ребенком? Неужели он не понимает, что она прекрасно догадывается о его связях со шпионскими кругами?

– Папа! – прошептала она. – Я уже не ребенок, и я хотела бы, чтобы…

Тут официант принес профитроли. Леандр поблагодарил и в предвкушении потер руки.

– Чудесно! – одобрил он, поворачиваясь к дочери. – Со всей этой кутерьмой я же не сообщил тебе главную новость.

– Какую еще новость? – безучастно переспросила Аурелия, уязвленная тем, что отец пытается увести разговор в сторону, лишь бы не отвечать на ее вопросы.

Леандр плеснул себе еще вина.

– Как ты знаешь, Жюльен, сын Карлье, не попал под мобилизацию из-за возраста. Был бы на два месяца постарше – и все!

– Я помню, папа. И что?

– Поскольку общежитие пока закрыто, учебу ему пришлось отложить. А твоя сестра после отъезда директора в Лотарингию совсем с ног сбилась. Вот мы и решили: пусть Жюльен поработает в школе, возьмет малышей.

Аурелия удивилась:

– Разве так можно?

– Ну конечно. Он учится в «Эколь нормаль»[28], к тому же сейчас особые обстоятельства. Все улажено – заберем его завтра утром.

Позабыв о дурном настроении, Аурелия с радостным визгом повисла у отца на шее.

– Чудесно, папа! Не терпится показать ему наши края!

* * *

С приездом Жюльена жизнь предстала перед Аурелией в более светлых красках. По вечерам после ужина они вместе любили прогуляться до края городка. Там они всякий раз останавливались полюбоваться далекими крышами домов и возвышающимся над ними донжоном. Аурелия вдруг поняла, что совсем не тоскует по Парижу – особенно после разочарования в Мадлен. Здесь ей нравилось все: и умиротворяющая тишина сельских просторов, и свежесть влажного весеннего воздуха. Как-то раз она привела Жюльена на берег за домом и рассказала об Антуане. Друг искренне посочувствовал ее первой любовной драме.

– Может, он даст о себе знать, когда война кончится, – предположил он. – Судя по твоим словам, между тем, как цирк уехал, и всеобщей мобилизацией прошло всего две недели. Все случилось очень быстро.

Аурелия, конечно, в это не слишком верила, но оптимизм Жюльена действовал на нее успокаивающе, будто целебный бальзам. Впрочем, природное обаяние и чувство юмора парня очаровывали решительно всех. Мари не уставала осыпать его похвалами, восхищаясь самозабвенной преданностью профессии. Хосефа мигом прикипела к нему всей душой, как к родному сыну, – она только и мечтала, как бы накормить его повкуснее и посытнее. Даже Марселина, жена арендатора, всякий раз улыбалась, когда Жюльен сопровождал Леандра на ферму. Малыш Луи и прочие ученики души не чаяли в своем забавном юном учителе, таком чутком и терпеливом. Чтобы привить детям любовь к чтению, он подолгу читал им вслух целые отрывки из «Буффало Билла» или «Тома Сойера». А уж сколько девчонок строило ему глазки на переменах, мечтая попасть к нему в класс! Неудивительно, что Мари быстро уверилась: вот он, идеальный жених для Аурелии. Та только покатывалась со смеху:

– Мы с Жюльеном? Боже, ну и шуточки у тебя!

19

Два месяца спустя

– Отойди от окна, Аурелия. Следует быть осторожней, эти люди могут нагрянуть в любой момент.

В тот вечер, 16 июня, Леандр нервно мерил шагами гостиную, отгороженную от мира плотными синими шторами. Двумя днями ранее победоносный вермахт под фанфары ступил на Елисейские Поля, посеяв хаос и обратив в бегство тысячи парижских семей. На самом деле люди начали уезжать еще в середине мая, после неожиданного прорыва под Седаном в Арденнах, которое положило начало разгрому французской армии. Деморализованные солдаты хлынули в южном и западном направлениях, чаще всего скитаясь без всякой цели.

По мере продвижения немцев перепуганное гражданское население устремилось в Бельгию или в города на севере Франции в поисках безопасного убежища подальше от захватчиков. Падение Парижа неминуемо должно было ухудшить ситуацию, тем более что правительство укрылось в Бордо. В ближайшие часы ожидался настоящий поток беженцев.

– Пока ничего особенного не происходит, – возразила Аурелия. – Все тихо, только ветер усилился.

Бледная, осунувшаяся от тревоги Мари поднялась с одного из обитых ситцем кресел, стоящих у камина, и подошла к Аурелии, которая, несмотря на предупреждение отца, продолжала вглядываться в темную притихшую улицу.

– А вдруг Готье вернется, папа? – произнесла она тоном, в котором одновременно сквозили и надежда, и отчаяние. – Лучше на всякий случай оставить заднюю дверь открытой, чтобы ему не пришлось ночевать на улице.

Аурелия успокаивающе обняла сестру за похудевшую талию. С момента ужасного поражения французов Мари не получала никаких известий от мужа. Жив ли он? Ранен? Оказался в плену или пробирается к своим? Молодая женщина отказывалась поверить в его смерть, но неопределенность разъедала ей душу. Аурелия прекрасно ее понимала – она сама точно так же тряслась за Антуана.

Она казалась себе смешной – столько думать о том, кто ее бросил, – но не могла бороться с собственным сердцем. Большую часть ночи она лежала без сна, представляя себе Антуана на фронте, потом бредущего от деревни к деревне или попавшего в плен. Однако запрещала себе даже думать о худшем. Это было слишком ужасно.

– Нет, все должно быть заперто, – ответил Леандр. – Некоторые города были разграблены, мы должны думать о своей безопасности. Если Готье вернется, он просто позвонит в дверь.

Мари мужественно кивнула, по-прежнему всматриваясь в ночь через щель между шторами. Скрестив руки на груди, Аурелия обернулась к отцу:

– Ты ведь собирался днем позвонить Ариэль. Что она сказала? Она приедет?

Леандр тяжело вздохнул.

– Телефонная связь очень плохая, но мне удалось кое-как до нее дозвониться. Они с Жакобом не намерены покидать Париж.

– Что? – воскликнула Аурелия. – Они ведь знают, на что способны эти грязные боши!

Послышались торопливые шаги – Жюльен, который на втором этаже читал Луи книжку, сбежал по лестнице и влетел в гостиную.

– Что случилось? – взволнованно спросил он. – Я услышал, как ты вскрикнула, Аурелия.

– Ариэль остается в Париже, – ошеломленно повторила та. – Несмотря на все грозящие им опасности.

Аурелия не забыла мерзких слов Мадлен и, хотя отец уверял ее в обратном, теперь опасалась, что они отражают мнение большинства французов. Что ждет евреев, если немцы победят?

Жюльен подошел к подруге и успокаивающе положил ей руку на плечо.

– Ладно тебе, мы же во Франции. Правительство защитит всех своих граждан, иначе быть не может. Верно, Леандр?

Лицо Леандра напряглось, но он не ответил, в отличие от Мари, которая, услышав эти слова, резко повернулась и уставилась на молодого человека.

– Правительство! – взорвалась она. – О чем ты, Жюльен, ты их видел? Сборище трусов и лжецов, вот они кто! Они твердили, что линия Мажино преградит путь немцам. И что в итоге?

Ее глаза метали молнии, словно вторя тем, что за окном вдруг прорезали антрацитовое небо, затянутое тяжелыми тучами. Вдали послышались раскаты грома. Аурелия подумала, что никогда еще сестра не была так красива, как в этот момент, раскрасневшаяся от обжигающего гнева, который слишком долго сдерживала. На секунду в комнате повисла тишина, затем Жюльен, нахмурив брови, задумчиво кивнул и снова обратился к Леандру:

– А мои родители? Полагаю, Рамбуйе тоже не избежал бомбардировок.

– И верно, мой мальчик, со всеми этими ужасными новостями я забыл тебе сказать – твои родители в порядке. Над лесом два немецких истребителя атаковали транспортный самолет, перевозивший военные грузы, но особняк не задело.

– Что ж, будем надеяться, что и дальше…

В этот момент кто-то яростно забарабанил в дверь, заставив всех вздрогнуть. Аурелия почувствовала, как пальцы сестры вцепились в ее руку.

– Может, это Готье! – прошептала Мари.

Если бы Жюльен, стоявший в дверях, не преграждал ей путь, Мари уже бросилась бы открывать дверь в безумной надежде увидеть за ней мужа.

– Погоди, – остановила ее Аурелия. – С чего ты взяла, что это он?

– Но…

– Аурелия права, – поддержал ее Леандр, – не надо торопиться. Возможно, это беженцы, а если их десятки, то мы не сможем всем им помочь.

Стук возобновился с удвоенной силой. Все четверо нерешительно переглянулись. Леандр взял кочергу, стоявшую у камина.

– Ждите меня здесь, – велел он.

– Ни за что! – запротестовала Мари. – Что ты сможешь сделать один, если они захотят ворваться силой?

Но отец уже выходил из комнаты, решительно настроенный узнать, кто так ломится в дверь. Аурелия двинулась следом, Мари и Жюльен тут же присоединились к ней. Сквозь стекло они разглядели несколько силуэтов, один из них был довольно массивным.

– Кто там? – грозно крикнул Леандр.

– Сеньор Моро! – ответил голос с сильным испанским акцентом. – Это я, сын Кабреро, испанцев из школы!

– Томас? – удивился отец Аурелии, отпирая замок.

На крыльце стоял красивый мужчина – высокий, широкоплечий, с зелеными глазами. С ним были темноволосая женщина с измученным лицом и двое детей, мальчик и девочка, не старше шести лет. Их одежда превратилась в лохмотья, от них несло потом и грязью.

– Ну и ну! – воскликнул Леандр, разглядывая их. – Хосефа не предупредила нас о вашем приезде.

– Простите, что мы так врываемся, – извинился испанец. – Мы бежали из Парижа, и моя мать еще не в курсе. До школы осталось всего два километра, но Соледад и дети совсем выбились из сил.

Аурелия не могла оторвать взгляд от этой изголодавшейся и измученной семьи. Мари же решительно шагнула вперед и пригласила их в дом:

– Заходите, вам нужно поесть и отдохнуть.

– Спасибо, мадемуазель, – пробормотала жена Томаса.

Помогая молодой женщине снять пальто, Аурелия обратила внимание на ее выступающий живот.

– Вы, наверное, совсем измотаны после стольких дней пути, – посочувствовала она.

Соледад нашла в себе силы выдавить легкую улыбку.

– Измотана, грязна и напугана, – призналась она, с трудом подбирая нужные слова. – Хосефа говорила, что вы очень хорошие люди, поэтому муж решил зайти к вам.

– И правильно сделал, – одобрил Леандр. – Переночуете здесь, а завтра я отвезу вас в школу. Кстати, вам крупно повезло: мои дочери – королевы омлета с пряными травами!

Томас забрал четыре чемодана, которые оставил у калитки, и присоединился к остальным на кухне, где Аурелия уже достала яйца и начала взбивать их для омлета, а Мари накрывала на стол.

– Вещей у вас совсем немного, – заметил Леандр, доставая хлеб.

Томас покачал головой и поскреб пальцами жесткую щетину, которой зарос его подбородок.

– Мы взяли только самое необходимое. Знали, что дорога будет очень тяжелой.

– Как давно вы в пути? – спросил Жюльен.

Соледад повернулась к нему. Ее темные глаза в обрамлении густых ресниц блестели от усталости.

– Завтра будет шесть дней. Было так страшно, что немцы войдут в Париж.

– Увы, теперь это свершившийся факт, – сообщил ей Леандр. – Французский фронт полностью развалился.

Томас мрачно кивнул.

– Я так и думал. Мы встретили на дорогах много людей и видели ужасные вещи.

Он поднял лицо к Аурелии, ставившей на стол огромный омлет. Девушка на мгновение застыла, увидел его загнанный взгляд. Его рубашка на плече была испачкана кровью, и она задумалась, откуда взялась эта кровь, ведь он вроде не был ранен.

– А французских солдат вы не встречали? – спросила Мари, наливая в две кружки молоко для детей.

Соледад кивнула.

– Некоторые пытались поддерживать видимость порядка, но большинство были совершенно потеряны. Из-за бомбежек все бежали кто куда, дрались за кусок хлеба или глоток воды. Хуже всего было в Орлеане.

Ее глаза наполнились слезами, и она замолчала, чтобы не расплакаться. Томас продолжил вместо нее:

– Весь город в огне, мосты взорвали. Мы едва успели пройти, но это нам далось нелегко. Там повсюду были… мертвые. Мы делали все возможное, чтобы Хорхе и Клаудия этого не увидели, – добавил он, указывая на детей.

Проглотив кусок омлета, он объяснил, что им удалось срезать путь через лес, а потом выйти на проселочную дорогу, где незадолго до этого нацистские самолеты расстреляли колонну штатских. Тела уже убрали, но повсюду валялись вспоротые чемоданы, обломки телег, обрывки одежды. К счастью, им попался автомобиль, переднеприводной «Ситроен», который Томас сумел завести.

– Мы проехали несколько километров, но перед Блуа кончился бензин, – сокрушенно сказала Соледад. – И дальше мы пошли пешком.

– У меня ножки болят, – захныкала маленькая Клаудия.

Видя, что их тарелки и кружки уже опустели, Мари наклонилась к детям.

– Я знаю, что уже поздно и вы наверняка хотите спать, но как насчет горячей ванны? – предложила она. – А потом вас будет ждать мягкая постелька.

Несмотря на усталость, Хорхе и Клаудия вскочили со стульев и прижались к молодой женщине. Томас благодарно улыбнулся ей.

– Спасибо, сеньора, это очень великодушно с вашей стороны.

Соледад хотела помочь, но Мари отказалась, настаивая, что той нужно отдохнуть.

– Остался еще карамельный пудинг, поешьте, а потом тоже подниметесь вымыться.

Леандр принес десерт. Аурелия машинально посмотрела на окровавленную рубашку Томаса. Перехватив ее взгляд, тот опустил голову, уткнувшись в свой бокал с вином.

– Недалеко от Орлеана нас обстреляли самолеты. Мы залегли в траву, пытаясь укрыться, а один старик встал и начал грозить им кулаком. Я попытался его образумить, но просвистела бомба и этого человека…

Ему не нужно было заканчивать фразу. Аурелия, Леандр и Жюльен поняли весь ужас пережитого им: разорванное тело старика, трава, залитая кровью.

– Чудо, что вы остались живы, – пробормотал белый как полотно Жюльен.

Гордо вскинув голову, Томас положил ладонь на округлившийся живот жены.

– Настоящее чудо – это малыш, который появится на свет через два месяца. Нет большей надежды, чем дети, ради них мы и должны бороться. Нацистам не победить.

Взволнованная силой его слов, Аурелия не смогла сдержать слезы, скатившейся по щеке. Жюльен улыбнулся ей, Леандр налил себе бокал вина и высоко поднял его, провозгласив:

– За надежду и чудеса!

В освещенной свечами кухне с задернутыми шторами эти слова прозвучали почти как обещание.

* * *

На следующее утро в городок хлынули сотни беженцев. Снова выглянуло солнце. Мари, Луи и Жюльен отправились в школу на велосипедах, а Леандр только что вернулся, отвезя Томаса с семейством в домик Пабло и Хосефы, когда на дороге показалась масса темных фигур. Раскрыв рот, Аурелия смотрела на вереницу целых семей, нагруженных всевозможными вещами: матрасами, птичьими клетками, портретами предков в золоченых рамах… Эти люди тащили с собой всю свою жизнь – кто в тачке, кто в ручной тележке. Лаяли собаки, плакали и кашляли дети. Лошади и машины встречались лишь изредка, несколько человек толкали велосипеды. Все выглядели изнуренными.

– Папа, мы должны хотя бы принести им воды! – всполошилась Аурелия. – Посмотри, они едва держатся на ногах.

– Нет, я запрещаю тебе пока выходить, – твердо возразил отец. – Если мы хоть что-то дадим одному, за ним последует сотня других, понимаешь? Я позвоню мэру, мы найдем выход.

– Не представляю, что сможет сделать Рабье, – презрительно фыркнула она. – Он сдается перед малейшей трудностью.

По правде говоря, девушка не простила мэру изгнания цирка из-за угроз Толстого Бебера. Что он за человек, если претендует на управление городом, избегая любых конфликтов? Однако, к ее величайшему удивлению, не прошло и десяти минут, как отец объявил, что Октав Рабье готов предоставить для помощи беженцам общественный зал собраний. Большинство из них не собирались здесь задерживаться, так что им вполне хватит этой возможности несколько часов передохнуть.

– Идем со мной, нужно объяснить им, как туда добраться.

Леандр и Аурелия вышли за калитку, где на них уставился десяток измученных жаждой людей. От них так несло, что девушка невольно чуть не сделала шаг назад. Ее отец сообщил им о решении мэра, что заставило их поспешно двинуться в сторону городка. Весть быстро разлетелась среди беженцев, которых на глазах становилось все больше из-за прибытия переполненного поезда. Был организован сбор молока на фермах, у пекаря запросили побольше хлеба. Не в силах сидеть сложа руки, Аурелия сопровождала отца, который благодаря своему «Бугатти» мог быстро доставлять собранные продукты. Часы на церковной колокольне как раз пробили полдень, когда они привезли последнюю партию груза, состоящую из сыра, хлеба, кофе и шоколада. Зайдя в зал, Аурелия поняла, что происходит нечто необычное. Общая суета немного поутихла, а на краю стола потрескивал радиоприемник. Почти все взгляды были прикованы к мэру, который нервно крутил ручки настройки. Обходя сидящих прямо на полу людей, которые перекусывали или отдыхали, Аурелия с отцом пробрались к столу.

– Что происходит, Октав? – спросил Леандр.

– Не знаю, – ответил мэр. – Через несколько минут будет выступать Петен.

Мужчина рядом с ними воскликнул:

– Уж кто-кто, а Маршал точно вышвырнет бошей вон!

– Святая правда! – подхватил кто-то. – Только такой герой, как он, и может нас спасти.

Аурелия перевела взгляд на отца, который озадаченно смотрел на приемник.

– Что ты об этом думаешь? – тихо спросила она.

По его глазам она поняла, что ничего хорошего он не думает. Однако он воздержался от того, чтобы поделиться с ней своими сомнениями.

– Не знаю, дорогая. Давай послушаем, что он скажет.

Прошло еще четверть часа, прежде чем из приемника наконец раздался голос: «К вам обращается маршал Петен…»

Все затихли. И Филипп Петен объявил французам, что по призыву президента республики он отныне берет на себя руководство правительством. Произнеся несколько прочувствованных слов в адрес сражающихся на фронте солдат и скитающихся по дорогам изгнанников, он дребезжащим тоном возвестил: «С тяжелым сердцем я говорю вам сегодня, что нужно прекратить сражение. Этой ночью я обратился к противнику с вопросом, готов ли он со мной, как солдат с солдатом, искать способы с честью положить конец военным действиям после стольких боев. В эти времена испытаний пусть все французы сплотятся вокруг правительства, которое я возглавляю, отбросив страх и руководствуясь только своей верой в судьбу их родины…»

Аурелия сдержала вскрик изумления. Правильно ли она поняла? Неужели Маршал и впрямь говорил о перемирии? Оглядевшись по сторонам, она увидела, что многие плачут. От облегчения или стыда – трудно было разобрать. Лишь когда мэр выключил радио, какая-то пожилая дама наконец нарушила повисшее в зале тяжелое молчание:

– Так что же… Война окончена, да?

– Да, но мы ее проиграли, – сокрушенно отозвался мужчина, по всей видимости ее муж, с выражением глубокой печали на лице.

Зал оживился так же быстро, как до этого замолк, слушая Петена. Каждый стремился вставить свое слово: одни радовались окончанию войны, полностью доверяя решениям Маршала, другие, составлявшие меньшинство, скептически высказывались о возможных последствиях. Аурелия вышла на улицу вслед за отцом и мэром. Их лица оставались замкнутыми и суровыми. Тысячи мыслей кружились у нее в голове в бешеном вихре. Образ Мадлен, громко возглашающей, что Франция должна присоединиться к Гитлеру, накладывался на слова Ариэль о том, что он делал с евреями. Перемирие на условиях, невыгодных для Франции. Что ждет их в будущем?

– Мать его! – в ярости бросил Леандр, подходя к своей машине. – Так продать нас врагу… Абсолютный позор!

– Эти ублюдки нас теперь выпотрошат по полной, – добавил мэр, все еще пребывая в шоке. – Как Петен мог так с нами поступить?

Однако спустя несколько дней это жгучее чувство пережитого предательства уступило место проблеску надежды – некий генерал де Голль выступил из Лондона в эфире BBC, призывая отвергнуть капитуляцию. Лишь несколько французских газет перепечатали текст этой речи, опубликованный наутро в The Times. Леандр зачитал его семье.

– «Что бы ни случилось, пламя французского сопротивления не должно погаснуть, и оно не погаснет. Завтра, как и сегодня, я буду говорить по радио из Лондона…» – закончил он.

Мари слушала, прикрыв рот рукой, с влажными глазами, а Аурелия вытирала катившиеся по щекам слезы. «Пламя французского сопротивления не должно погаснуть!» Значит, не все смирились с поражением! Как же приятно было это слышать, как хорошо плакать от радости после пораженческих речей Петена.

– Какой смелый человек! – пробормотал Жюльен.

Леандр взволнованно согласился:

– Отныне мы последуем за ним. Его голос – это голос свободы.

20

– Вот, мадемуазель Аурелия, наденьте-ка этот фартук, а то запачкаете вишней свое красивое платье.

Девушка с улыбкой поблагодарила Марселину и надела шляпу. В этот жаркий солнечный день она поехала с отцом на ферму, поскольку он хотел поговорить с арендаторшей о Томасе. Молодой испанец собирался отправиться в Шатору на поиски работы, но было решено, что он останется вместе с семьей в Шатийоне, по крайней мере до рождения ребенка. Врач сказал, что Соледад до тех пор нельзя никуда ездить, даже на машине или на поезде. Поскольку Нестор, муж Марселины, все еще не вернулся с фронта, Леандр сообщил фермерше, что Томас и Пабло будут все лето заниматься полевыми работами.

– Добрую новость вы мне принесли, месье Моро! – обрадовалась та. – Не буду врать, я уж и не знала, как управлюсь со всем одна. Урожай-то поспеет раньше, чем наши мужчины вернутся, вот ведь незадача.

Когда они приехали, Марселина намеревалась пойти в сад собирать вишню, поэтому Аурелия предложила немного задержаться и помочь, что Леандр вполне одобрил. В приподнятом настроении они вышли из дома.

– Погодите, я велик возьму! – заявила Аннетт, устремляясь к амбару.

Леандр хлопнул в ладоши, изображая нетерпение.

– Давай, давай, скорее! Вишня сама не соберется!

Вооружившись плетеными корзинами, они двинулись к саду по дороге вдоль поля. Марселина со вкусом расписывала, какое варенье она собирается варить из собранных ягод.

– Если у вас останется немного вишни, – ответила Аурелия, глотая слюнки, – я бы взяла ее, чтобы приготовить клафути[29].

– Да вот еще! – запротестовала фермерша. – Я сама испеку вам клафути, ваш отец может заехать завтра и забрать.

Они еще не дошли до места, когда над их головами внезапно раздался гул. Все четверо дружно вскинули глаза, пытаясь определить, откуда идет звук. Гудение усилилось, и тут они увидели: эскадрилья из шести самолетов рассекала безоблачное синее небо, направляясь прямо к городу. Аннетт, таращась на них с разинутым ртом, свалилась с велосипеда.

– Боши! Ложитесь в канаву! – закричал Леандр.

Аурелия бросилась в траву, и отец прикрыл ее тело своим. Страх сдавил ей грудь, грохот стал невыносимым. Она ждала, что в любой момент услышит жуткий свист падающей бомбы, как рассказывал Томас, но адский грохот самолетов резко оборвался, и разом воцарилась тишина. Прижав ладони к ушам, Аурелия решилась поднять голову, лишь когда отец отстранился.

– Все в порядке, дорогая?

Девушка дрожала всем телом, ее сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвется.

– Я… Думаю, да, – пролепетала она.

Марселина и Аннетт тоже поднялись. Напуганная девочка не совладала с мочевым пузырем и жалась к матери, которая, как могла, пыталась ее успокоить.

– Ну, ну, все уже кончилось, моя маленькая. Они что, нападают на нас? – спросила она скорее возмущенно, чем испуганно.

– Похоже, они пытаются нас запугать, – предположил Леандр.

– Город вроде не пострадал, – проговорила Аурелия, еще не до конца пришедшая в себя.

Отец покачал головой.

– Похоже, что так, иначе мы бы услышали взрывы. Заедем в мэрию по дороге домой, может, Октав знает больше.

– А мне-то что делать, месье? – спросила Марселина.

Леандр посоветовал ей возвращаться домой.

– Я приеду к вам завтра утром. Вряд ли самолеты вернутся, но на всякий случай не зажигайте света вечером, чтобы вас не засекли сверху.

Аурелия неохотно последовала за отцом. После пережитого ужаса она все бы отдала, чтобы погрузиться в ванну и успокоить нервы настойкой флердоранжа, а не отправляться к мэру.

– Спорим, Рабье убежал домой и спрятался, – ворчала она, пока Леандр выруливал на дорогу на своем «Бугатти». – Этот человек трус.

– Я знаю, что ты его не слишком жалуешь, но он совсем не так труслив, как тебе кажется.

Аурелия раздраженно махнула рукой.

– Сразу видно, что тебя здесь не было, когда он выгнал цирк в том году! Только потому, что Толстый Бебер устроил истерику.

– И не совсем на пустом месте, если я правильно понял. Его сестра была скомпрометирована, она могла оказаться беременной. Октав не мог допустить, чтобы это переросло в самосуд или чтобы другие девушки позволили вскружить себе голову.

Хотя отец и не знал о ее истории с Антуаном, Аурелия почувствовала, что краснеет.

– Почему ты вечно защищаешь Рабье? – спросила она, пытаясь скрыть свое смущение.

– Потому что он неплохой человек. Мы вместе учились в школе, он был веселым и рассудительным парнем. Хотел стать священником, но семья этому воспротивилась, так как он был старшим сыном. Его отец и дед были нотариусом и мэром, и от него ждали, что он подхватит эстафету. В итоге его тяготит жизнь, которую он не выбирал.

– Ну… Лучше бы ему позволили стать священником, – пробормотала Аурелия.

Въехав в город, они замолчали – вокруг было непривычно тихо. Пустынные улицы поражали своим спокойствием, лишь из какого-то приоткрытого окна доносилась песня Люсьен Буайе «Parlez-moi d’amour»[30].

– Похоже, не только мы перепугались, – вздохнул Леандр, когда они остановились на площади перед ратушей.

Октав Рабье с удрученным видом принял их в своем кабинете. Невысокий кругленький мужчина протянул Леандру бокал с коньяком, потом налил себе тоже. Седина в его волосах была заметна как никогда.

– Полагаю, ты слышал, как самолеты люфтваффе пролетели над городом? – осведомился отец Аурелии.

По лицу мэра пробежала короткая судорога, он сел в кресло и принялся медленно вращать спиртное в бокале.

– Еще бы! – ответил он, нервно дергая ртом. – Я был на улице, когда пролетели самолеты. Мы все укрылись у Чик-Чирика, началась настоящая паника. Двое или трое молодых ребят утверждали, что это привет от Муссолини.

– Итальянцы? Но почему? – удивилась Аурелия.

Мэр залпом проглотил коньяк и проговорил усталым хриплым голосом:

– С тех пор, как десять дней назад их проклятый засранец дуче объявил нам войну, люди видят итальяшек повсюду. Сволочные макаронники, легко встать на сторону победителя… Да, ты очень кстати явился, Леандр, я как раз собирался ехать к тебе. Новости не самые радостные.

Аурелия увидела, как отец напряженно выпрямился на стуле.

– Даже так? Радио и телефонные линии с утра выдавали одни помехи, так что я, признаюсь, совершенно не в курсе.

Сложив руки на груди, мэр испустил тяжелый вздох.

– После вчерашней бомбардировки Шатору на рассвете был объявлен открытым городом. И туда сразу же вошли немецкие танки.

– Боже правый! – выдохнула Аурелия.

Она не верила своим ушам. Не может быть!

– И это еще не все, – продолжил Рабье. – Части 3-го батальона и 21-го полка алжирских стрелков только что встали лагерем рядом с Шатийоном, на старой ферме Перренов в Ормо. По их словам, завтра там появятся немецкие войска, и они намерены дать бой.

– Они что, с ума сошли? – вскочил Леандр. – У них недостаточно сил!

У мэра поникли плечи.

– Увы, я прекрасно это знаю. Вместе с группой жителей я отправился уговаривать их уйти, но тщетно. Они желают биться до конца.

Вцепившись в подлокотники кресла, Аурелия нахмурилась.

– Я не понимаю, мне казалось, что наша армия сдалась.

– За исключением некоторых храбрых солдат, – уточнил Леандр. – Вот только это гиблое дело, мы не сможем сдерживать продвижение нацистов.

Аурелия удивленно взглянула на отца. Что на него нашло, откуда эти пораженческие речи? Разве не он еще вчера рукоплескал де Голлю, читая его воззвание? Она не успела попросить более подробных объяснений, потому что Леандр продолжил, обращаясь к мэру:

– Нужно эвакуировать город, Октав. Сражение может иметь тяжелые последствия.

Тот налил себе второй бокал коньяка.

– Слишком поздно, всех уже не предупредить. В любом случае многие семьи уже покинули город, узнав, что французские части отказываются уходить. Мы вряд ли можем что-то сделать.

Он выглядел подавленным, его бегающие глаза старались не встречаться со взглядом Леандра. Что за жалкое зрелище представлял собой этот «избранник народа»! Аурелия едва сдержалась, чтобы не бросить ему в лицо презрительное замечание. Ее отец уже поднялся, собираясь уходить.

– Ближайшие часы станут решающими, Октав, – сказал он, задержавшись в дверях. – Надеюсь, ты сумеешь принять верные решения для общего блага.

Словно придавленный гнетом слишком тяжелого для него бремени, Рабье медленно наклонил голову.

– Конечно, Леандр, конечно. Я не переживу, если город окажется в руках бошей, только не это, – добавил он, снова вздохнув, и склонил лицо над бумагами, устилавшими письменный стол.

Выйдя на улицу, Леандр предупредил дочь, что отвезет ее домой, а потом отправится за семейством Кабреро.

– У нас они будут в большей безопасности, чем в школе, – заметил он, открывая дверцу «Бугатти».

– А Марселина и Аннетт на их отдаленной ферме? – забеспокоилась Аурелия. – Может, забрать к себе и их тоже?

Положив обе руки на руль, отец на мгновение задумался.

– Что ж… Бои, наверное, не дойдут до тех мест, но ты права. Было бы неосмотрительно оставить их одних без всякой защиты. Значит, я сделаю две ходки.

Машина медленно двигалась по улочкам города, на которых не видно было жителей. А ведь обычно июньскими вечерами здесь царило оживление. Старики, пользуясь свежестью приближающейся ночи, выходили подышать воздухом, а женщины вязали или болтали, глядя, как дети гоняются друг за другом в тот час, когда округа окутывается розовым и золотым. Но в этот вечер все дышало грустью, особенно слишком тихие улицы Шатийона, в то время как лучи заходящего солнца еще воспламеняли воды Эндра.

«Затишье перед бурей», – подумала Аурелия.

На выезде из деревни, немного не доезжая до поворота к их дому, девушка бросила неуверенный взгляд на отца.

– Скажи, ты серьезно сейчас говорил насчет продвижения нацистов? Ты правда думаешь, что у нас нет ни единого шанса?

Леандр отрицательно покачал головой.

– Следует реально оценивать положение вещей, моя дорогая. Наши силы неравны, и разница огромна.

– Я была уверена, что ты поддерживаешь де Голля, – разочарованно возразила она. – А ты, оказывается, такой же пессимист, как этот старый маразматик Петен.

– Поддерживать генерала не значит закрывать глаза на очевидное. Армии и правительству не удалось остановить немцев, и теперь нет смысла ввязываться в неравные бои. Наоборот, следует проявить терпение и прибегнуть к саботажу, исподволь подтачивая их силы. Сопротивление будет организовано, Аурелия, но то, что они собираются сделать, преждевременно.

Аурелия была слишком встревожена, чтобы улыбнуться, но убежденность отца ее немного успокоила.

– И ты собираешься в нем участвовать, в этом сопротивлении? – спросила она.

Леандр остановил автомобиль у ворот дома и с нежностью посмотрел на дочь.

– Да. Это мой долг патриота, Аурелия. Так или иначе, я найду способ исполнить то, что следует.

В глазах Аурелии блеснула решимость, и она заверила:

– И я тебе в этом помогу, папа.

* * *

На следующее утро телефонная связь восстановилась, и Леандр узнал, что накануне бомбардировкам подверглись три коммуны департамента: Валансе, Исудён и Левру. Были разрушены многие дома, погибло около сотни человек. Осознав, что беда прошла всего в нескольких километрах от них, Аурелия почувствовала, что у нее подкашиваются ноги. Но задумываться об этом было некогда – ее отцу позвонил мэр и сообщил, что в одиннадцать часов на въезде в Шатийон со стороны Блуа появился немецкий офицер с белым флагом. Ночью пехотная дивизия генерала Зиберта разместила свою артиллерию и танки на окрестных фермах, а французы развернули орудия на улице де Пон, на переходе у железной дороги и около Ярмарочного поля. Повсюду были расставлены пулеметы. Все было готово к бою с врагом.

Хосефа, Марселина и Соледад суетились на кухне, пытаясь не сойти с ума, а Мари и Жюльен занимались с детьми, превратив гостиную в подобие классной комнаты. Аурелия, в ужасе от происходящего, не покидала кабинета отца, обосновавшись на диване, обитом кремовым бархатом, вместе с Пабло и Томасом, которые были взволнованы не меньше нее. Нацисты были верными союзниками Франко, от режима которого бежала их семья, и они опасались худшего, если немцам удастся установить полный контроль над Францией.

– Что он сказал, этот офицер? – нервно спросила Аурелия.

– Что они хотят избежать кровопролития и занять город на максимально благоприятных условиях.

– Брехня! – пробормотал Пабло. – Это скоты, убивающие невинных.

– В любом случае наши войска отказываются их пропускать, – ответил Леандр. – Ситуация рискует и затянуться, и обостриться.

Впервые за этот день Аурелия внимательно посмотрела на отца. Каким же усталым он выглядел! После бессонной ночи под его голубыми глазами набрякли тяжелые мешки, отчего он казался старше своих лет.

– Тебе нужно пойти отдохнуть, папа. Я позову тебя, если кто-то позвонит.

Слабо улыбнувшись, Леандр махнул рукой, давая понять, что в этом нет необходимости.

– Давайте лучше пообедаем, пока все тихо. А там видно будет.

За едой все смогли немного расслабиться благодаря детям, не осознававшим происходящее в полной мере, после чего началось долгое мучительное ожидание. Чтобы скоротать время, Аурелия попыталась сыграть в домино с сестрой, Жюльеном и малышами, но настроение было не то.

Леандр с остальными беседовали на кухне, когда около половины четвертого наконец-то зазвонил телефон. Аурелия вскочила и пошла вслед за отцом в зимний сад. Тот сначала отвечал собеседнику односложно, но потом его лицо внезапно побагровело, и он загромыхал:

– Твою мать! Они что, так ничего и не поняли? Угробят себя и нас за компанию!

Аурелия почувствовала, как тяжесть сдавила грудь. Пошатнувшись, она ухватилась за спинку стула, чтобы не упасть. Повисла короткая пауза, после которой отец продолжил:

– Разумеется, нужно предупредить жителей, Октав. И немедленно!

Когда он повесил трубку, все уже сгрудились вокруг него.

– Ну что? – нетерпеливо спросила Мари.

Леандр с убитым выражением лица схватил графин с виски, налил себе стакан и выпил его залпом, как мэр накануне.

– Они собираются нас бомбить, – мрачно произнес он. – Полчаса назад немецкий генерал снова явился к въезду на мост с белым флагом. Как он ни объяснял, что перемирие будет вот-вот подписано, командир подразделения велел ему убираться. Немец на взводе, он предупредил, что в таком случае в пять часов пополудни начнется массированная атака.

– Dios mío![31] – вскричала Хосефа, хватая за руку мужа. – Это меньше чем через два часа.

– Что будем делать? – снова спросила Мари. – Не можем же мы просто сидеть и ждать, когда их бомбы начнут сыпаться нам на головы!

Собрав волю в кулак, Леандр твердо сказал:

– Я вижу только один выход – вам надо укрыться в подвале. Возьмите матрасы, одеяла, продукты – все необходимое, чтобы продержаться хотя бы одну ночь.

Сначала опешив, Аурелия быстро взяла себя в руки.

– Что значит «вам»? А ты с нами не пойдешь?

– Пойду, но сначала я должен помочь оповестить людей. Я вернусь до атаки, – пообещал он, берясь за шляпу. – Не теряйте времени.

На рассвете, который пришел вслед за самой тревожной ночью в их жизни, Аурелия с семьей поднялись обратно в дом. С трех или четырех часов ночи уже не было слышно никакой канонады, над полями всходило солнце, и мягкий розоватый свет пробивался сквозь ставни. Почему это спокойствие не передавалось людям? На кровати постелили матрасы, дети были уложены, и Мари уже собралась молоть кофе, как вдруг в дверь позвонили.

Была половина седьмого утра. Заподозрив неладное, Леандр отправил всех на второй этаж. В последний момент Аурелия решила спуститься, чтобы остаться с ним. Отец уже открывал дверь, так что у него не было возможности отругать ее и отправить обратно. Перед ними стоял мужчина в форме немецкого мотоциклиста.

– Месье Моро? – спросил он с жутким акцентом.

С округлившимися глазами Аурелия увидела, как отец кивнул. Солдат отдал им честь, щелкнув каблуками.

– Я прибыль по поручений мейн шеф генераль Зиберт, он просиль передать вам послания.

– Слушаю вас, – настороженно ответил Леандр.

– Мэр ваша коммуна найден мертвый рано утром, он повесился, – отчеканил немец. – Он оставиль записка, где говорит, что только вы способны занять этот пост теперь.

Леандр побледнел.

– Твою мать, только этого не хватало.

Солдат невозмутимо продолжил:

– Мои начальники хотят говорить с вами. Они ждут вас в восемь тридцать в ратуша. Auf Wiedersehen, месье и мадемуазель. До свидания.

Солдат снова щелкнул каблуками и удалился, оставив Аурелию и ее отца в полной растерянности.

* * *

Следующие часы прошли в полнейшей неразберихе. Большинство членов городского совета еще не вернулись с фронта, поэтому Леандру, назначенному мэром, пришлось взять на себя управление городом.

Он узнал, что ожесточенный бой продолжался до середины ночи. Бомбардировка оказалась не такой масштабной, как ожидалось, но осколки снарядов задели крепостную стену донжона и саму башню, а также старый церковный колокол, убили двух горожан и частично разрушили один дом. Алжирские стрелки и немецкие солдаты в конце сражения перешли в рукопашную, и город, обложенный со всех сторон, вынужден был капитулировать, несмотря на всю доблесть, проявленную его защитниками. Враг вошел в городские кварталы ранним утром 22 июня.

Как новый мэр Леандр столкнулся с необходимостью размещать немцев в пустующих домах городка, а здание на рыночной площади было превращено в лазарет. Объявление перемирия повлекло за собой беспорядки. Началась стрельба, солдаты вермахта вынудили кюре звонить во все колокола, однако их начальство, не желавшее нагнетать обстановку, категорически запретило подобные действия. Следующую неделю жители Шатийона прожили в страхе из-за череды все новых ограничительных предписаний. Был объявлен комендантский час с девяти вечера до шести утра, огнестрельное оружие подлежало конфискации. Любое неповиновение или попытка саботажа карались санкциями вплоть до смертной казни. Кроме того, победители реквизировали огромное количество зерна, сена, соломы, фуража, дров, домашней птицы и даже шоколада. В Ла-Шемольер Марселине пришлось заколоть свинью для солдат, разместившихся в соседнем доме.

– Проклятые фрицы! – пробурчала она, когда Леандр попросил ее не слишком возмущаться. – Они так всю кровь из нас выпьют.

Однако она получила девятьсот франков в качестве компенсации, а Аннетт солдаты угостили конфетами.

Аурелия больше не решалась гулять по берегу реки. Да и отец строго-настрого запретил ей это, опасаясь непристойного поведения солдат, хотя тем и был дан приказ уважительно относиться к местному населению. Сама девушка скорее боялась не сдержать гнева, столкнувшись с «серо-зелеными», как их прозвали, в том самом месте, которое служило приютом их с Антуаном любви. Сама мысль, что их сапоги будут топтать нежную траву ее тайного сада, выворачивала ей душу, и она металась, словно львица в клетке, ожидая, пока страсти улягутся. Два или три раза ей снились жуткие кошмары, в которых нацисты расстреливали Антуана на ее глазах. Однажды ночью она даже проснулась, выкрикивая его имя, так что на следующее утро отец спросил ее, кто такой Антуан.

– Я… я не знаю, – залепетала она, застигнутая врасплох.

Мари пришла ей на выручку, на ходу придумав объяснение:

– Аурелия целыми днями читает, не удивлюсь, если это герой какого-то из ее романов.

– Да, точно, – Аурелия сделала вид, что припоминает, о чем речь. – Я же недавно читала «Семью Тибо»[32], там так зовут одного из братьев. Понятия не имею, почему он мне приснился, так глупо все в голове смешалось!

Леандр скептически взглянул на нее, но не стал продолжать расспросы. Ему и без того забот хватало.

Так прошли семь долгих дней. Наконец было установлено, что по условиям перемирия департамент относится к свободной зоне, и в ночь на 30 июня немцы покинули Шатийон, оставив за собой усталых и неоднозначно настроенных по отношению к ним жителей.

21

Октябрь 1940 г.

Аурелия встала на рассвете и бесшумно скользнула в ванную комнату, чтобы почистить зубы и одеться. Ее передернуло при виде июльского номера журнала Signal[33], который там оставил Луи. Впечатленный обложкой с надписью «Париж сдается» и изображением двух нацистских самолетов над Эйфелевой башней, мальчик частенько листал его со смесью ужаса и восторга, не понимая, что эта картинка – фотомонтаж, созданный в пропагандистских целях.

Давно пора выбросить эту дрянь! Аурелия нагнулась, подняла журнал и продолжила собираться. Вняв совету Мари одеться поскромнее, она выбрала бежевую блузку, юбку в мелкую черную клетку и темно-синий кардиган, дополнив наряд ботинками на небольшом каблуке. Соорудила на голове пучок, но поняла, что эта прическа придает ей слишком строгий вид. Снова распустив волосы, она взяла несколько заколок, чтобы закрепить непослушные пряди и оставить открытым лицо. Руки дрожали так, что ей пришлось несколько раз все переделывать, прежде чем она добилась желаемого результата.

– Ты уже встала? Экая ранняя пташка.

Аурелия обернулась, услышав голос Мари. Сестра с нежностью смотрела на нее, стоя на пороге ванной в домашнем халате.

– Не могла больше спать. Скажи, я нормально выгляжу?

– Ты изумительна.

Аурелия скорчила недоверчивую гримасу.

– Нет, это ты изумительна. А я рядом с тобой выгляжу неуклюжим подростком. Разве я смогу завоевать хоть какой-то авторитет?

– Не говори глупостей. Если бы я сомневалась в твоих способностях, то не предложила бы тебе это место. Идем выпьем цикория, папа раздобыл свежего хлеба и масла, надо ловить момент!

Расправив плечи, чтобы выглядеть увереннее, Аурелия прошла за сестрой на кухню. Она не знала, что ждет ее в первый рабочий день, и потому нервничала. Тем не менее, когда два месяца назад Мари спросила, не хочет ли сестра два раза в неделю вести уроки пения и поэзии, Аурелия согласилась не раздумывая. Лето прошло в тягостном оцепенении, округу накрыла удушающая жара, принесшая с собой дурные новости: в конце июля, когда ученики сдавали выпускные экзамены, перенесенные из-за июньских боев, Мари получила наконец открытку от Готье. Он сообщал, что попал в плен в середине мая, когда вел военную колонну в Уазу. Его отправили в Германию, и с тех пор он находился в лагере в Луккенвальде, к югу от Берлина, где вместе с другими пленными работал на лесопилке. Готье ничего не писал о том, в каких условиях их содержат, но просил Мари прислать посылку, поскольку ему нужны одеяла и теплая одежда на зиму. Хотя все были рады узнать, что он жив, для Мари это известие стало серьезным ударом – она поняла, что еще не скоро увидит мужа. Марселина на ферме получила похожее письмо: ее Нестор был ранен и задержан в Лотарингии, а затем, едва нога зажила, его отправили батрачить на баварских землевладельцев.

– Даже не знаю, как мы справимся без наших мужчин! – жаловалась арендаторша. – Урожай этого года, считай, пропал, собирать его некому. И Маршал, конечно же, ничем нам не поможет, чтоб его!

Пытаясь хоть как-то приободрить обеих женщин, Аурелия заверила их, что они смогут быть такими же сильными, как мужчины.

– Вспомните женщин во время войны 1914 года! Они никогда не сдавались!

Марселина тщательно утерла слезы и пробормотала извиняющимся тоном:

– Вы правы, мадемуазель Аурелия. Нет у нас права жаловаться, когда многие страдают куда больше нашего. Как хорошо, что вы такая мужественная!

Вот тогда-то Мари и пришла в голову мысль привлечь младшую сестру к преподаванию художественных дисциплин в школе, что позволило бы им с Жюльеном сосредоточиться на основных предметах. В стране катастрофически не хватало учителей, так что окружная инспекция по вопросам образования не стала возражать.

Аурелия, найдя себе достойное занятие, не скрывала радости. Однако теперь, перед самым началом учебного года, она испытывала серьезные опасения, и тот факт, что Изабель Тардье с детьми вернулись в городок после многомесячного пребывания в Виши, лишь усугубляло эти страхи. Частных преподавателей больше не было, поэтому семейство оказалось вынуждено записать свою дочь Элизабет в начальную школу. И от этого явно не приходилось ждать ничего хорошего! По просьбе Леандра Аристид Тардье нашел на своем кожевенном заводе работу для Томаса, который после рождения в августе ребенка – прелестной девочки, названной Викторией, – решил остаться в Шатийоне, пока Соледад не наберется сил и малышка не окрепнет. Тардье слыл хорошим хозяином, но не было сомнений, что его жена с ее великосветскими замашками при случае заставит их почувствовать себя обязанными. Но если Аурелии не придется каждый вечер беседовать с мамашей Тардье, а ее старший сын Шарль больше не будет пытаться с ней флиртовать, как летом 1938 года, ситуация останется вполне сносной…

– О чем задумалась? – спросила ее Мари, ставя на стол две дымящиеся кружки.

Аурелия положила ломоть хлеба поджариваться на старой дровяной плите, предвкушая, как будет медленно таять намазанное на него масло.

– О сыне Тардье… Я на днях столкнулась с ним у канала. Он с двумя другими парнями разглагольствовал – хорошо, мол, что Петен взял всю власть в свои руки. Вот идиот!

– Хм, неудивительно, – заметила Мари, с удовольствием уплетая свой кусок хлеба. – Родители мамаши Тардье считаются в Виши влиятельными людьми. А сейчас, когда там обосновалось правительство, для них настали золотые деньки. Надеюсь, он хоть не приставал к тебе?

Вытерев масло, которое потекло у нее по подбородку, Аурелия ответила:

– Нет, он меня даже не заметил. Я проскочила в тот момент, когда он рассказывал приятелям, что предпочел бы зваться Филиппом, а не Шарлем[34]. Представляешь уровень кретинизма…

– Ясное дело, одно из двух имен сейчас звучит лучше другого, – бросил Леандр, заходя на кухню. – Ладно, пусть этот дурак тешится своей глупостью. Как ты, Аурелия? Готова к первому рабочему дню?

Девушка поднялась, чтобы налить ему кружку цикория.

– Уже не уверена, что была права, когда согласилась… Чему я смогу научить этих детей?

– Моим песням, – пошутил он. – У меня в репертуаре была парочка, где я высмеиваю фрицев, сегодня они прозвучали бы вполне в духе времени. Вот, например: «Что за крысы эти боши! Травишь, травишь – их все больше!»

Его насмешливый голос, который он обычно приберегал только для публики, заставил рассмеяться обеих дочерей. Аурелия чуть было не пролила цикорий себе на блузку.

– О, папа! – захохотала она. – Твой зычный голос, наверное, был слышен до самой демаркационной линии!

Мари, снова хихикнув, убрала опустевшую кружку.

– Жюльен еще не спускался? – поинтересовалась она, собираясь подняться и разбудить Луи.

– Он бреется, – сообщил Леандр. – Бедный парень, он совсем нос повесил с тех пор, как его родителям пришлось разместить у себя немецкого капитана. Они ведь собирались присоединиться к де Голлю, а теперь связаны по рукам и ногам.

– У нас он по крайней мере свободен в своих передвижениях, – заметила Аурелия. – И все же ему будет приятно вернуться домой на Рождество. Надеюсь, он не наделает там глупостей… Ты смог раздобыть ему аусвайс?

Леандр кивнул.

– Я сделал для каждого из нас. Едва ли не единственный плюс в том, чтобы быть мэром.

Ноздри Аурелии дернулись от возмущения.

– Мне он не понадобится, – клятвенно заверила она. – Я ни за что не вернусь в Париж, пока там хозяйничают нацисты.

Ее отец и сестра обменялись веселыми взглядами. Вот это перемена!

– Ты – и отказываешься ехать в Париж? Кто похитил мою младшую сестричку? – поддразнила ее Мари. – А я-то надеялась полюбоваться на твою шикарную свадьбу в Нотр-Дам…

Аурелия показала ей язык – как в детстве, когда она была озорной, задиристой девчонкой.

– Ну нет, старушка, не родился еще тот, кто на мне женится!

– Очень надеюсь! – состроил возмущенную мину Леандр, закатив глаза.

Они снова расхохотались – тем милым раскрепощающим смехом, который вернул им немного беззаботности, утраченной после стольких тревог и потрясений.

* * *

Учебный год начался в особой атмосфере. В школе появились новенькие – три ученика из Парижа, чьи родители предпочли покинуть столицу и перебраться в свободную зону. Каждый класс теперь украшал портрет Петена, которому надлежало поклоняться, а учителя были обязаны включать в программу нравственного воспитания «долг перед Господом» и внушать ученикам новый девиз страны: «Труд, Семья, Отечество». Эти директивы ужасно расстроили Мари, которая, не имея возможности их ослушаться, включила в свои уроки обсуждение понятия «уважение к другому».

– Оно начинается с вежливости и учтивости по отношению к каждому, – объясняла она детям однажды днем, когда Аурелия ждала за дверью начала урока поэзии.

– Даже к евреям? – встревожился сын парикмахера с улицы де Пон.

После принятия закона от 3 октября, запрещавшего евреям занимать любые административные должности, служить в армии и заниматься профессиями, влияющими на общественное мнение, они стали настоящей мишенью для населения, чей антисемитизм открыто поощрялся правительством. Хотя в Шатийоне проживала всего одна еврейская семья – пожилая чета Леви, – Аурелию просто тошнило от того, как с ними обращались.

– Разумеется, Дом… Доминик. Евреи – такие же человеческие существа, как и все остальные. Вежливость по отношению к ним, как и к любому другому, – это минимум воспитанности, который мы обязаны проявлять.

Аурелия насторожилась, заметив, что сестра запнулась на имени мальчика, которому отвечала. Она вспомнила встревоженный голос Мари, произносящий это имя, Доминик, в разговоре с отцом в тот день, когда объявили всеобщую мобилизацию. Почему оно, судя по всему, так ее волновало? Девушка нахмурилась, задумавшись, как бы ненавязчиво затронуть эту тему и разговорить Мари. Сестра явно что-то скрывала от нее. Может, у нее до Готье был другой мужчина? Аурелия вздохнула, понимая, что какие-то детали от нее ускользнули. Но на этом ее размышления прервались – дверь класса отворилась. Настал ее черед вести урок, на котором она собиралась прочесть детям «Ворону и Лисицу».

Разумеется, Изабель Тардье вскоре узнала, что именно обсуждается на этих уроках нравственного воспитания. Однажды вечером, когда обе сестры наводили порядок в классе, они увидели мадам Тардье, с разгневанным видом идущую через школьный двор.

– Я не потерплю, чтобы моей дочери забивали голову всякими голлистскими поучениями! – бросилась она в атаку, бесцеремонно ворвавшись в классную комнату. – Не такой должна быть школа во Франции!

Не теряя самообладания, Мари повернулась и ответила:

– Добрый вечер, мадам Тардье. Не могли бы вы объяснить, что привело вас в такое состояние? Не припомню, чтобы я заставляла учеников слушать Radio Londres[35].

Аурелия, собиравшая рисунки, которыми дети проиллюстрировали стихотворение, с трудом сдержала улыбку. Стоящая в дверном проеме Изабель Тардье так тряслась от ярости, что ее нелепая шляпка-таблетка с вуалью, казалось, вот-вот слетит с головы.

– Эти ваши разговоры о евреях! – прошипела она. – Вы недолго продержитесь на должности учительницы, если я расскажу о них отцу. Он близок к Маршалу, если вы не в курсе.

– Вообще-то здесь уже сложно найти кого-то, кто был бы не в курсе, – иронично заметила Мари. – Так вот, могу вас заверить, что не собираюсь «забивать голову» никому из учеников. Моя задача заключается не в том, чтобы заниматься политикой, а в том, чтобы напомнить им о фундаментальных ценностях нашей страны.

Взгляд Изабель Тардье выразил все презрение, на какое только она была способна. Какое-то мгновение обе женщины смотрели друг на друга в упор, а затем Мари продолжила, указывая на дверь:

– Если вам нечего добавить, мадам Тардье, я вас не задерживаю.

– Не играйте с огнем, – процедила та сквозь зубы.

Бросив эту скрытую угрозу, она развернулась на каблуках и удалилась, окутанная облаком Shalimar[36].

– Вот же сволочь! – ругнулась Аурелия. – Если ее что-то не устраивает, пусть отдает свою доченьку в частную школу.

– Она этого не сделает. Монахини принимают в свои классы детей из сиротских приютов, сама понимаешь, это недостойная компания для ее отпрыска.

– С ней надо поосторожнее, – мрачно заметила девушка. – Эта тетка уже донесла бы на нас, если бы мы не были в свободной зоне.

Мари, вытиравшая разрисованную мелом доску, не стала спорить.

– Папа сказал, что с этого времени мы не должны никому говорить о своих симпатиях к генералу де Голлю. Это может стать очень опасно, учитывая, что он заочно приговорен к смерти.

Аурелия встала и подошла к окну, глядя на осенний дождь, омывающий школьный двор.

– А ведь их драгоценный Петен должен был разгрести все это дерьмо… – вздохнула она с угрюмым видом.

* * *

Три недели спустя ноябрь накрыл окрестности своим ледяным покровом, приведя за собой волну холода с резкими порывами ветра. Склонившись над плитой, где варился суп из ячменя и капусты, Аурелия помахивала руками над кастрюлей, пытаясь их согреть. Топлива для обогрева не хватало, да и нормально питаться становилось все сложнее. Сколько еще времени это продлится?

Правительство без зазрения совести перекладывало ответственность на англичан, хотя в действительности, как рассказал Леандру один железнодорожник, целые вагоны мяса, овощей и дров ежедневно уходили в Германию. Благодаря продуктам с фермы у Леандра и его дочерей было достаточно овощей, молока и яиц, в отличие от кофе, сахара, масла и муки, которые Леандр, когда в магазинах ничего не оставалось, покупал понемножку на черном рынке. Чтобы Марселина тоже могла прокормить себя и Аннетт, было решено есть мясо только раз в неделю. К счастью, в реке хватало рыбы, но теперь, с приходом ранней суровой зимы, им придется искать другие решения.

Немного отогрев пальцы, Аурелия поставила в деревянный ледник крем-брюле, которое только что достала из духовки, – его они съедят на десерт после супа. После полудня Аурелия не работала, и у нее вошло в привычку готовить еду на всех. Еще год назад она и курицу была не способна отварить, а теперь с удовольствием возилась на кухне. Ей нравились эти моменты покоя, после которых оставалось еще достаточно времени, чтобы почитать на диване в зимнем саду, укутавшись в плед.

Она думала о романе Агаты Кристи, за который собиралась приняться, как только суп будет готов, когда раздался громкий стук в кухонное окно, заставивший ее вздрогнуть. Схватившись за сердце, она обернулась и вскрикнула при виде косматой головы с густой черной бородой, уставившейся на нее через застекленную дверь. Господи, откуда взялся этот оборванец?

– Кто вы? Что вам нужно? – испуганно спросила она.

Стекло было довольно тонким, и незнакомец заулыбался, услышав девушку.

– Аурелия, это я! – проговорил он сиплым голосом.

Этот голос… Не может быть! Ее сердце понеслось вскачь; голова закружилась, и она изо всех сил вцепилась в край стола, чтобы не упасть.

– Аурелия, – повторил мужчина, – прошу, впусти меня. Я замерз.

Это был он! Обезумев от радости, девушка бросилась открывать дверь.

– Антуан! – воскликнула она в смятении, кидаясь ему на шею. – Это ты, ты здесь! Но… как же ты воняешь!

Высвободившись из ее объятий, молодой человек издал смешок и отступил на шаг, чтобы получше ее разглядеть.

– Я так и думал, что ты не сразу меня узнаешь. Прости за мой вид, пришлось брать что подвернулось.

Девушка внимательно его оглядела. Всклоченные волосы, жуткая борода, закрывающая пол-лица, черная от грязи одежда, в том числе подвязанные какой-то веревкой штаны, явно вытащенные из помойки, – она и впрямь вряд ли признала бы его, если бы они столкнулись на улице.

– Заходи и расскажи мне все, – велела она.

Усадив его на стул, она налила ему миску супа, который он тут же проглотил, не говоря ни слова. Аурелия не могла отвести от него глаз: он так отличался от того Антуана, в которого она влюбилась без памяти пятнадцать месяцев назад.

– Спасибо, – сказал он, когда кружка опустела. – Уже и не помню, когда я в последний раз нормально ел…

Ужасный приступ кашля прервал его слова. Аурелия встала и принесла ему стакан воды, немного сыра и ломоть серого плотного хлеба, который они привыкли есть с тех пор, как возник дефицит продуктов.

– Что с тобой случилось? Полагаю, тебя отправили на фронт, но потом?

Антуан медленно прожевал клейкий хлеб, прежде чем ответить:

– Я возвращаюсь из ада, Аурелия. Мой полк и я вместе с ним в мае попали в ловушку в Вогезах. Командование нас бросило, и мы решили сдаться, чтобы спасти свои шкуры. Это может показаться трусостью, но выбора у нас не было.

Аурелия покачала головой.

– Если кого и следует винить в недостатке мужества, так это ваше командование, – успокоила его она. – И что же было дальше?

Антуан снова закашлялся, после чего продолжил:

– Около месяца нас продержали, как коров, на поле, обнесенном колючей проволокой, с пулеметами по четырем углам. В животах пусто, ни водопровода, ни канализации, боши заставляли нас спать прямо на земле. А потом однажды утром нас запихнули в вагоны для скота и отвезли в трудовой лагерь в Германии.

Потрясенная Аурелия слушала рассказ Антуана о том, как его отправили на металлургический завод, где условия работы мало чем отличались от рабских.

– За нами постоянно следили охранники. Приходилось вкалывать по десять часов в день и довольствоваться мерзкой похлебкой из брюквы в качестве еды. К этому еще можно привыкнуть, самое страшное – это побои, которыми тебя осыпают по любому поводу. Одному из пленных как-то в кровь разбили лицо только за то, что у него разболелась голова и он посмел на минуту присесть.

Он сглотнул. Аурелия сжала его руку и встала, чтобы приготовить горячий чай.

– Но ты сумел сбежать! – с комом в горле проговорила она.

Антуан медленно кивнул, словно теперь, оглядываясь назад, сам не мог поверить в этот подвиг.

– Да. Это просто чудо.

– Как тебе это удалось?

– Грузовик, привозивший хлеб на неделю, всегда парковался в одном и том же месте, позади кухонных построек. Однажды утром, воспользовавшись тем, что охранники были заняты – избивали бедолагу, укравшего сигареты, – я решил рискнуть и прошмыгнул за барак. Это заняло всего десять секунд, но мне они показались десятью минутами. Я был весь в поту, сердце колотилось как никогда в жизни, настолько я был уверен, что меня сейчас прикончат, расстреляют в спину. Но нет, они меня не заметили.

Потом Антуан забрался под брезент в кузове грузовика, который выехал из лагеря без всякого досмотра. Аурелия побледнела при мысли о том, чем мог закончиться этот побег.

– Ох, Антуан! Тебя бы убили, если бы обнаружили!

– Вне всяких сомнений. Но этого не случилось, – улыбнулся он. – Я спрыгнул с грузовика где-то в полях, прямо на ходу. При падении только локоть оцарапал. Мне повезло, очень повезло.

После этого молодой человек проходил по двадцать километров в день вдоль железнодорожных путей, убивал мелкую дичь, чтобы прокормиться, пил из ручейков, через которые ему иногда приходилось перебираться, и спал в сараях.

– Спустя неделю я наконец добрался до границы и думал, что тут-то меня и сцапают, но шел проливной дождь, так что мне не встретился ни один патруль.

Дождавшись серого рассвета с клочьями тумана, он направился к какой-то ферме. Там жила семья, люто ненавидящая немцев, которая приютила его и накормила.

– Ты не представляешь, какое это было счастье – выпить кофе с молоком и надеть чистую рубашку! Одежда этого славного фермера оказалась мне слишком велика, но это было уже неважно.

Аурелия никак не могла прийти в себя. Антуана могли сто раз поймать, но он сейчас здесь, с ней. Просто невероятно!

– Как тебе удалось добраться до свободной зоны? Говорят, там очень строгий контроль.

– Сначала я доехал на поезде до Парижа, потому что этот маршрут боши не прочесывают. Потом сел на другой поезд на вокзале Аустерлиц, но во Вьерзоне пришлось спрыгнуть на пути, потому что началась проверка. В последний момент я смог заскочить в поезд, идущий в другую сторону, в Турень, и доехал до Шенонсо. Ты в курсе, что демаркационная линия проходит прямо через тамошний замок?

– Нет, я не знала.

– Владельцы этим пользуются, чтобы переправлять людей на нужную сторону, благодаря им мне это и удалось. А дальше я пошел пешком, снова ночуя то в сарае, то в хлеву.

Антуан замолчал, а затем робко ей улыбнулся.

– У меня была единственная цель: отыскать тебя.

Он взял ее руку и осторожно поцеловал. Аурелия хотела расспросить его еще, узнать, почему он уехал с цирком без нее, но не могла отвести взгляд от глаз молодого человека, с трудом сдерживая желание прижаться к нему, несмотря на грязь и жалкий вид. Как же она по нему скучала! Новый приступ кашля скрутил его пополам.

– Господи, да у тебя жар! – воскликнула она, прикоснувшись к его лбу. – Надо позвать врача…

В этот момент дверь распахнулась и вошел Леандр, вернувшийся из мэрии. Он остолбенел, увидев, как его дочь склонилась над мужчиной, похожим на бродягу.

– Аурелия? Кто это?

Девушка выпрямилась. С неожиданной для себя твердостью она выдержала взгляд отца и не дрогнув ответила:

– Папа, это Антуан.

Леандр стойко принял удар. Антуан?.. Внезапно он вспомнил, как Аурелия выкрикивала это имя несколько месяцев назад, когда ей приснился страшный сон. Найдя в себе силы подняться, молодой человек протянул ему руку:

– Антуан Гибер, месье, рад с вами познакомиться.

Больше он ничего сказать не успел. Жар вкупе с головокружением сделали свое дело, и он повалился на Леандра, который едва успел подхватить его, чтобы тот не рухнул на плиту.

22

Антуана устроили в гостевой комнате на втором этаже. Вызванный Леандром врач незамедлительно прибыл к больному и поставил диагноз: тяжелый бронхит.

– Еще несколько дней, и началась бы пневмония, – пояснил он отцу Аурелии. – Бульон, отдых, и он скоро встанет на ноги.

Пока шел осмотр, Аурелию отправили на кухню вместе с Мари, только что вернувшейся из школы.

– Это тот самый Антуан, в которого ты влюбилась? – поинтересовалась она после того, как отец ввел ее в курс дела.

Аурелия кивнула и поведала сестре обо всем, что пришлось пережить молодому человеку, чтобы добраться до Берри. Ошеломленная ее рассказом, Мари была вынуждена сесть.

– Мне и в голову не приходило, что можно сбежать из этих лагерей, – произнесла она убитым голосом.

Аурелия поняла, что сестра задается вопросом, почему Готье не поступил так же.

– Это исключительный случай, – пояснила она. – Антуану очень повезло, немногим удается бежать, не попавшись.

Мари опомнилась.

– Готье никогда не совершит подобного безумства, пока думает о Луи. Твой Антуан продемонстрировал редкое мужество, но в то же время и немалое безрассудство, верно?

Аурелия улыбнулась.

– Я бы скорее назвала это надеждой.

– Да, может быть. И что ты собираешься рассказать папе, чтобы объяснить его присутствие здесь?

– Думаю, он уже более-менее догадался, – поморщилась девушка.

Сестра ободряюще сжала ее плечо.

– Все будет хорошо, не волнуйся.

Когда доктор ушел, Леандр не терпящим возражений тоном объявил, что желает поговорить с Аурелией наедине. Мари поднялась на второй этаж заняться больным, бросив сестре ободряющий взгляд.

– Полагаю, пробил час объяснений… – пробормотала Аурелия, побаиваясь реакции отца.

Две или три секунды Леандр разглядывал дочь со смесью печали и строгости на лице. Затем тяжело вздохнул.

– Что ж, похоже, еще одна моя дочь выросла, а я и не заметил. Моя малышка уже влюблена… Откуда он взялся, этот Антуан? Будь он из местных, я бы его знал.

Понимая, что врать бессмысленно, Аурелия решила сыграть в открытую:

– Я познакомилась с ним, гуляя вечером у реки. Он из той цирковой труппы, которую Рабье выгнал прошлым летом.

– Понятно. Так вот почему ты так злилась на беднягу.

Смутившись, Аурелия опустила голову.

– Я… Да, правда, и я теперь понимаю, что это было не очень умно с моей стороны. Просто то, что было у нас с Антуаном, это так необыкновенно, так…

– Ты была влюблена, это я уже понял. Что многое объясняет – например, почему ты была такой подавленной, когда я вернулся из Парижа, после отъезда цирка.

– Я и не знала, что ты заметил. Ты был так обеспокоен угрозой войны.

Опершись руками о стол, Леандр наклонился к дочери.

– Любящий отец замечает все, Аурелия. Просто я списал твое состояние на скуку и страх перед конфликтом с Германией. А на самом деле это было последней из твоих забот.

– Прости, папа, – сказала она со слезами на глазах. – Ты, наверное, считаешь меня ужасной эгоисткой.

Леандр невесело усмехнулся.

– Конечно же нет, дочка. Мы не выбираем, любить или нет. Любовь обрушивается на нас без всякого предупреждения, она согревает сердце, иногда разбивает его, и все остальное тогда не имеет значения. Это прекрасно – любить в такие тяжелые времена.

– Значит, ты не сердишься? – озадаченно спросила она.

– А это уже другой вопрос. В данный момент мне очень хотелось бы знать, как твой Антуан оказался на моей кухне средь бела дня.

Аурелия рассказала ему про побег молодого человека.

– Твою ж мать! – выругался Леандр. – У него что, нет родных, у кого он мог бы укрыться?

– Нет… точнее, все сложно. Его родители в Нанте, но, насколько я знаю, они осуждают его образ жизни и больше не желают о нем слышать.

Леандр задумчиво покачал головой.

– В Нанте… хорошо. Что ж, учитывая состояние его здоровья, я, конечно, не вправе отказать ему в гостеприимстве. Однако он не сможет оставаться у нас в доме бесконечно.

Что? Отец собирается выставить Антуана, как только тому станет лучше? Аурелия начала протестовать:

– Но, папа…

Леандр движением руки заставил ее замолчать.

– Мы поговорим об этом позже. Сейчас мне нужно сделать пару звонков и вернуться в мэрию. Люди голодают из-за нехватки продуктов по вине немцев, но все шишки, естественно, валятся на мэра. У меня уже силы на исходе.

* * *

В первые три дня Антуан заставил всех поволноваться; жар спал лишь немного, и, хотя он просыпался только для того, чтобы сделать несколько глотков куриного бульона или травяного отвара, сон его был очень беспокоен. Но с помощью Хосефы, которую Леандр нанял в качестве сиделки, он все же начал понемногу набираться сил. Терпеливая и заботливая испанка помогла ему сбрить густую бороду, подстригла волосы и старалась кормить за двоих. Хосефа ревностно оберегала своего пациента, запрещая кому бы то ни было лишний раз утомлять его. Леандр даже поставил для нее дополнительную кровать, чтобы она оставалась на ночь, так что Аурелии, к ее великому огорчению, никак не удавалось побыть с Антуаном наедине. Молодые люди обменивались полными надежды улыбками, но прикоснуться друг к другу так ни разу и не смогли. Только маленькому Луи дозволялось оставаться рядом с больным более пяти минут кряду. Его детская жизнерадостность шла Антуану на пользу.

Мальчик, разумеется, не связал его с тем клоуном, который так смешил его во время цирковых представлений, но ему очень нравился «дальний родственник», которого приютили на время болезни, и Луи развлекал его как мог, читая вслух длинные отрывки из историй про Буффало Билла, своего любимого героя.

Через десять дней врач объявил Антуана здоровым. Тогда Леандр вызвал его и Аурелию к себе в кабинет.

– Здравствуйте, Антуан, – сердечно поздоровался он, в то время как Аурелия присела на диван. – Рад видеть, что вы поправились.

Если молодой человек и чувствовал себя неловко, он этого никак не показывал.

– Все благодаря вашей доброте, месье, и заботам Хосефы, – ответил он. – Она чудесная женщина.

– Это верно. Мы можем положиться на нее, что бы ни случилось. Но я хотел бы поговорить с вами, мой мальчик, не о Хосефе.

Антуан состроил гримасу, которая при других обстоятельствах могла бы показаться комичной.

– Я так и предполагал… И прежде всего хотел бы извиниться за причиненные вам неудобства. Я непременно все компенсирую, как только буду в состоянии это сделать.

Леандра это, казалось, позабавило.

– Несмотря на свой плутоватый вид, вы вежливы, так что я не удивляюсь, что моя дочь перед вами не устояла.

С замиранием сердца Аурелия встретилась взглядом с Антуаном, который ответил ей улыбкой. С подстриженными волосами и гладко выбритым подбородком он был так же привлекателен, как и при их первой встрече. Она сдержала ностальгический вздох, подумав о том, как далеки теперь те беззаботные времена, когда она обнимала его под кустом орешника на берегу реки!

– Плутоватый вид? – повторил Антуан. – Уверяю вас, месье, я не проходимец.

Леандр прочистил горло. Аурелия выпрямилась: отец собирался перейти к серьезным вещам.

– Да, хм, ну что ж… Надеюсь, вы простите мне такую бесцеремонность, но я позволил себе навести о вас кое-какие справки.

– Папа! – возмутилась Аурелия.

– Нет, оставь, – перебил ее Антуан. – Вполне естественно, что твой отец хочет знать, кого приютил под своей крышей.

Леандр одобрительно кивнул и с нажимом добавил:

– Особенно если этот молодой человек значится как член коммунистической партии. Вы должны понять мои опасения, по нынешним временам это опасно.

Последовала короткая пауза, которую нарушила Аурелия, встав с дивана.

– Это правда, Антуан? – с ноткой тревоги осведомилась она. – Коммунистическая партия?

Челюсти молодого человека чуть заметно сжались.

– Вам прекрасно известно, что партия была распущена в прошлом году правительством Даладье, – ответил он Леандру. – Я не могу быть членом организации, которой не существует.

Одним лишь взглядом отец Аурелии дал понять, что так просто его не проведешь.

– Не держите меня за дурака, – парировал он. – Мне известно и то, что активисты борются за выживание партии и создают подпольные структуры. Я не осуждаю вас; более того, я считаю, что вы проявили мужество и решительность, сбежав из лагеря. Однако мой статус ставит меня в весьма деликатное положение. В городе мне полностью доверяют, но если возникнут хоть малейшие сомнения на ваш счет…

– Но, папа, – прервала его Аурелия, – мы же в свободной зоне!

– Что не мешает французской полиции сотрудничать с оккупированной зоной, а немецкому гестапо совершать рейды на нашей стороне, когда они считают это необходимым. Достаточно одного доноса, чтобы все рухнуло.

– То есть Антуан не может остаться у нас, ты это пытаешься сказать? – воскликнула она со слезами в голосе.

Леандр с нежностью посмотрел на дочь.

– Нет, не может, это было бы слишком рискованно, – подтвердил он. – Я могу взяться достать вам фальшивые документы, Антуан, но это займет некоторое время. Будучи мэром, я вынужден проявлять удвоенную осторожность – не только из-за себя, но прежде всего ради будущего дочерей.

Антуан спокойно кивнул.

– Вы проявили большое великодушие, приютив меня, когда я был совсем плох, месье, и я не могу обижаться на вас за осмотрительность.

– Есть ли у вас, по крайней мере, запасной план? – с озабоченным видом поинтересовался Леандр. – Мне все же немного совестно отпускать вас вот так на все четыре стороны.

Молодой человек пожал плечами.

– Если быть до конца честным, я подумываю присоединиться к сети, которая доставляет еврейских детей в замок Шенонсо, чтобы потом переправить их дальше на юг. Эти люди помогли мне, и для меня важно ответить им тем же. Если вам случайно известно какое-нибудь место, где я мог бы укрыться, не компрометируя вас…

Леандр восхищенно присвистнул и широко улыбнулся.

– А ты мне определенно нравишься, парень. Мы найдем решение, не беспокойся.

23

На следующий день Антуан узнал, что может провести зиму на чердаке у Марселины при условии, что не доставит ей хлопот. У арендаторши было доброе сердце, и она не видела никаких препятствий к тому, чтобы приютить парня, пусть даже подпольно.

– Когда идет война, нужно держаться друг за дружку, – заверила она Леандра.

Когда станет потеплее, молодой человек сможет подыскать себе другое убежище. Что касается его планов, Леандр сказал, что задействует свои контакты, необходимые для их осуществления.

– А взамен, мой юный друг, – добавил он, – я требую, чтобы моя дочь никоим образом не была замешана во всем этом, иначе я не откажу себе в удовольствии собственноручно открутить тебе голову. Я достаточно ясно выразился?

Возвышаясь над Антуаном во весь свой почти двухметровый рост, он явно не шутил.

– Даю вам слово, – поклялся Антуан.

Когда наступила ночь, они отправились к Марселине. Аурелии было позволено сопровождать их. Выключив фары, Леандр осторожно продвигался по проселочной дороге.

– Прибыли, – объявил он через двадцать минут. – Дом там, в конце дорожки.

В темноте, сквозь которую пробивался лишь свет большой круглой луны, Антуану удалось разобрать буквы на дорожном указателе:

– Ла-Шемольер[37]… Забавное название.

– По крайней мере сюда никто не явится тебя искать, – заверил его Леандр.

Они вышли из «Бугатти», и Леандр трижды постучал в дверь. Марселина встретила их со свечой в руке. В чугунной печи горело толстое дубовое полено, распространяя по комнате уютное тепло.

– Заходите же! Я как раз вливала уксус в кровь кролика, чтобы не дать ей свернуться.

Аурелия еле сдержала тошноту, заметив банку с красной жидкостью, стоящую посреди стола.

– По капельке сливовицы? – предложила им арендаторша. – А то вы что-то бледненькая, мадемуазель Аурелия.

– Мне не надо, спасибо, – отказалась девушка. – Я просто немного устала.

Марселина понимающе покивала.

– С такой холодрыгой оно и понятно, бедная девочка. Я вот все думаю, каково оно там, в Германии, – добавила она, протягивая рюмки мужчинам. – От Нестора уже целый месяц ни единой весточки, надеюсь, он там не очень мерзнет.

– Мари отправила посылки, в том числе и для вашего мужа, – успокоил ее Леандр. – Мы положили одеяла и теплые носки.

– Мне прям неловко, месье Моро. Вы слишком щедрый, все так и говорят: свою рубашку снимете, коли надо. Уж не знаю, как смогу вас отблагодарить.

– Вы это уже сделали, согласившись приютить у себя Антуана.

– Да ну! – отмахнулась та. – Сами посудите, экий паренек красивый, не оставлять же его спать на улице!

Все рассмеялись, после чего Леандр заговорил более серьезно:

– Кстати, что вы сказали Аннетт? Она видела Антуана только в костюме клоуна, но выйдет глупо, если она его все-таки узнает.

– Да ничего я ей не говорила! Дети, они ж любят поболтать, особенно когда не надо. Вам придется прятаться, если моя девонька не в школе или не спит, месье Антуан.

Тот благодарно улыбнулся ей.

– Разумеется, Марселина. Обещаю вести себя как можно незаметнее.

Антуан допил свою сливовицу, и Леандр попросил дочь показать парню чердак, пока сам он поговорит с Марселиной о делах на ферме. Обрадовавшись возможности наконец-то остаться с молодым человеком наедине, Аурелия не заставила просить себя дважды и побежала в сарай за лестницей.

– Твой отец – потрясающий человек, – заявил Антуан, идя за ней следом. – Не знаю, как он раздобыл сведения обо мне, но я вздохнул с облегчением, узнав, что могу остаться.

Аурелия остановилась у двери в сарай и пристально посмотрела на него. Может ли она ему доверять? Инстинкт подсказывал, что да.

– Вообще-то я почти уверена, что папа выполняет шпионские задания. Не смотри на меня так, – сказала она, увидев, как у Антуана округлились глаза. – Он думает, что я не в курсе, но он раньше всех знал, что в самом скором времени ждет нашу страну, и я слышала кое-какие разговоры, не оставляющие места для сомнений. Полагаю, он сделал пару запросов членам своей сети, чтобы удостовериться, что ты не перережешь нам глотки среди ночи.

– Надо же! Удивительно, что он не отправил меня в Нант, чтобы сдать немцам.

– Наша семья никогда не станет коллаборационистами, Антуан. Для борьбы с нацистами мы сделаем все, что будет в наших силах.

Не говоря ни слова, молодой человек обхватил ее за талию и привлек к себе. Аурелия закрыла глаза, отдаваясь теплу его объятий.

– Сердце мое, – прошептал он ей на ухо. – Я так ждал этой минуты.

Он осыпал поцелуями ее шею и поднялся выше, ища губы. Задыхаясь от желания, девушка все же отстранилась под пылким и растерянным взглядом возлюбленного.

– В чем дело? – спросил он.

– Я… Ты уехал без меня, – сказала она с упреком. – Может, сейчас, пятнадцать месяцев спустя, и нет никакого смысла об этом говорить, но ты даже не представляешь, какую боль мне причинил.

Антуан нахмурился. Он вгляделся в ее прекрасные голубые глаза, в которых стояли слезы, пытаясь понять.

– Разве ты не нашла моего письма под орешником?

– Нашла, конечно. И жутко на тебя разозлилась, Антуан, ведь ты обещал, что мы уедем вместе.

Молодой человек нежно погладил ее по виску.

– Ты бы быстро почувствовала, что эта жизнь не для тебя, Аурелия. Я не имел права мешать тебе осуществить свои мечты; рано или поздно ты бы меня возненавидела. Но поверь, я не раз об этом пожалел.

– Тогда ты мог бы остаться! Найти работу, обосноваться где-то здесь! А так мне даже иногда казалось, что ты просто посмеялся надо мной…

Антуан грустно ей улыбнулся.

– Брось, ты же знаешь, что я не могу подолгу оставаться на одном месте.

– Если так, зачем ты вернулся? Чтобы найти здесь убежище, а потом снова меня бросить?

По ее щеке скатилась слеза. Антуан стер ее своим пальцем, вызвав в ее теле сладкую дрожь.

– Я вернулся, потому что там, на фронте и потом в лагере, думал о тебе. Именно твое лицо я видел каждый вечер в небе, среди звезд, засыпая и в своих снах. Я не знаю, что готовит нам будущее, но я не хочу прожить его без тебя, понимаешь?

Он притянул ее к себе и сжал в объятьях. Ее сердце забилось от счастливого нетерпения, и она поцеловала его, наслаждаясь мягкостью его губ, лаской его языка и их смешанным дыханием. Они вложили в этот поцелуй всю страсть людей, которые слишком долго были в разлуке.

* * *

Зима выдалась одной из самых холодных, какие случались в этих краях. Все время шел снег, покрывая деревья, дома, поля и дороги толстым белым слоем; казалось, он никогда не растает. Когда позволяли расписание и погода, Аурелия садилась на велосипед и отправлялась в Ла-Шемольер повидаться с Антуаном. Поездка, особенно утомительная при сильном ветре, занимала более получаса. Они встречались не чаще одного раза в десять дней, и их объятья – бурные, но краткие, поскольку Марселина всегда держалась неподалеку, – оставляли у Аурелии тяжелый привкус незавершенности.

– Чего бы я не отдала за настоящее свидание влюбленных, – посетовала она однажды, когда они лежали на сене на чердаке. – Все было настолько проще, когда я приходила к тебе на реку!

Антуан приподнялся, чтобы натянуть на себя толстый бежевый свитер с косами, принадлежавший Нестору, который одолжила ему Марселина.

– Любовь и война всегда плохо уживались. Но потерпи: когда все закончится, я тысячу раз свожу тебя под наш орешник, если это вернет твою прекрасную улыбку.

Однако сохранять улыбку Аурелии было трудно, особенно когда Жюльен уехал к родителям на Рождество. Общежитие снова открылось, и он решил без промедления продолжить учебу. Эта новость очень огорчила обеих сестер и учеников начальных классов, привыкших к лучезарному молодому человеку. Но если Мари смирилась с этим фактом, признав, что с назначением нового директора школа более не нуждается в услугах Жюльена, то Аурелия еще долго оплакивала отъезд друга.

– Да ладно тебе, – попытался утешить ее отец в рождественский вечер. – Ведь для него самого лучше вернуться в университетские круги, согласись.

Девушка шмыгнула носом, не обращая внимания на Луи, который демонстрировал ей свои подарки – новую настольную игру и шоколадный башмачок.

– Я в ужасе от мысли, что он совсем один в Париже, кишащем бошами, – возразила она срывающимся голосом.

Мари, с наслаждением уплетавшая апельсин, неверно истолковала печаль сестры.

– Я вообще-то думала, что ты влюблена в Антуана. Я что-то пропустила?

Недоумение на ее лице заставило Аурелию покачать головой.

– Единственное чувство, которое связывает меня с Жюльеном, – это дружба, и ничего иного между нами не было и быть не могло, даже если бы я захотела. Ты что, до сих пор ничего не поняла?

Аурелия не собиралась выдавать тайну друга, но на лице Мари мелькнуло озарение.

– О Господи! – выдохнула она. – А ведь все было так очевидно.

Леандр в смущении щелкнул подтяжками и прочистил горло.

– Что ж, надеюсь, вы не станете об этом болтать, девочки. Не хватало только, чтобы в семействе Карлье разразился скандал, особенно сейчас, когда у них квартирует высокопоставленный офицер.

– Ты поэтому так тревожишься? – спросила Мари сестру. – Я и слова никому не скажу, можешь на меня положиться.

– Нет, меня пугают нацисты, – призналась девушка. – Кто знает, какую участь они готовят таким, как Жюльен… Они ведь их преследуют у себя в Германии!

Страхи Аурелия, однако, поутихли, когда в феврале она смогла снова повидаться с молодым человеком. Леандр согласился дать в Париже представление для детей военнопленных, и она решила сопровождать отца, хотя раньше клялась, что ноги ее не будет в оккупированной столице. Новый облик города привел ее в уныние. На административных зданиях развевались знамена со свастикой, с улиц исчезли машины. Куда ни глянь, повсюду были немецкие солдаты: расхаживали, как туристы, по проспектам и паркам или сидели за столиками кафе, поглядывая на красивых девушек, которых не стесняясь пытались остановить. На второй день, когда у Леандра были запланированы встречи, о которых он ничего не пожелал ей рассказать, Аурелия, воспользовавшись случаем, встретилась с Жюльеном. За стаканчиком воды с клубничным сиропом она выяснила, что молодой человек проводит много времени в Латинском квартале, где в полуподвальных забегаловках собиралась весьма беспокойная молодежь, слушавшая американский джаз, запрещенный нацистами. Эти беззаботные студенты, которых, как пояснил Жюльен, прозвали «зазу»[38], были против всех – против Петена, против Лондона, против Гитлера. Бунтуя против любой власти, они одевались и причесывались наперекор тому, что провозглашало правительство Виши: парни носили широкие брюки и приталенные пиджаки, отпуская волосы до плеч, что придавало им небрежный вид, а девушки ярко красились и зачесывали волосы в высокий кок надо лбом.

Аурелия чувствовала себя совершенно чужой среди этой молодежи, которой двигало прежде всего желание наслаждаться жизнью, но Жюльен, похоже, был счастлив, и она порадовалась тому, что у него все хорошо.

Зато ее постигло глубокое разочарование, когда накануне отъезда их с отцом пригласили на ужин родители Мадлен. Те уже не скрывали своих симпатий к нацистскому режиму: среди гостей, сидящих за столом, уставленным фуа-гра и другими деликатесами, которые продавались только на черном рынке, был немецкий капитан. Сжав кулаки, Аурелия еле сдержалась, чтобы не плюнуть на начищенные сапоги офицера, когда тот вознамерился поцеловать ей ручку. Но хуже всего была Франсуаза, мать Мадлен, которая не переставала твердить его имя – Людвиг – невыносимым тоном первой ученицы в классе.

Поскольку хозяева представили Леандра как величайшего шансонье страны, капитан спросил его:

– А вы не думаете выступить в кабаре Сюзи Солидор? Она всегда очень тепло нас принимает, и нам очень нравится ее исполнение «Lili Marleen»[39] на вашем языке.

Раздраженная тем, какой оборот принимает вечер, Аурелия услышала неопределенный ответ отца – дескать, будучи мэром коммуны, он лишь изредка приезжает в Париж. Когда подали кофе, она взяла Мадлен за руку и отвела ее в сторону. Она больше не могла видеть, как мужчины беседуют, попыхивая толстыми сигарами, словно все происходящее было в порядке вещей. Она не осуждала отца – у него не было выбора, – но ей самой необходимо было отвлечься. Оказавшись в старой спальне подруги, она самым естественным тоном и с заговорщицкой улыбкой спросила:

– Ну что, ты счастлива со своим мужем? Рассказывай!

Девушки не виделись уже десять месяцев, и за это время Мадлен успела сочетаться законным браком с тем дальним родственником, о котором они говорили в прошлую встречу в «Ритце».

– Да, Пьер-Ив потрясающий… Ох! Я вообще-то не должна сейчас тебе об этом говорить, но у нас будет ребенок, разве это не замечательно?

Аурелия постаралась воспринять эту новость с радостью.

– Это просто чудесно! – сказала она. – Я так рада за тебя. И когда собирается родиться малыш?

– Скорее всего, не раньше сентября. Пьер-Ив очень подружился с одним унтер-офицером, мы хотим попросить его стать крестным отцом.

– Серьезно? – поморщилась Аурелия.

– Да, он отличный парень. И холостой, заметь… Полагаю, ты больше не виделась со своим циркачом?

Аурелия подавила отвращение, поняв намек подруги, и предпочла соврать.

– Нет, – заявила она со вздохом, достойным величайших трагических актрис. – Понятия не имею, что с ним стало.

– Бедняжка, – изобразила сочувствие Мадлен. – Признайся себе, что этот парень был прохвостом, никаких сомнений. Папа не ошибся, эта война и правда пошла нам на пользу.

Аурелия сделала глубокий вдох, чтобы не влепить ей пощечину. Но все же, поскольку ее нервы были на пределе, не удержалась от ответной реплики:

– Неужели ты не способна смотреть на мир иначе, чем глазами своего отца?

Задетая за живое, Мадлен ответила немного резко:

– Я так и знала, что ты отреагируешь подобным образом! Только не говори мне, что ты защищаешь эту еврейскую шваль!

Не в силах скрыть презрение, Аурелия испепелила ее взглядом.

– Я не защищаю никого и ничего, Мадлен. И меньше всего – тех, кто убивает невинных.

После этих слов между ними воцарился такой холод, что ночью Аурелия, рыдая, приняла решение больше не писать Мадлен. Как же тяжело прощаться с детством!

* * *

Когда пришла весна, Антуан простился с Марселиной, поблагодарив ее за все, что она для него сделала. Он уезжал не очень далеко, но фермерша все же смахнула слезу, уверяя, что будет по нему скучать. Леандр раздобыл для него удостоверение личности, выглядевшее донельзя правдоподобно, – теперь Антуан носил фамилию Перрен и был двоюродным братом бывшего владельца заброшенной фермы в Ормо, которую занимали французские солдаты во время битвы за Шатийон. До нее можно было добраться на велосипеде всего за пятнадцать минут. Теперь, чтобы встретиться с Антуаном, Аурелии достаточно было доехать до кладбища, потом свернуть налево, на дорогу, ведущую через поля, а чуть дальше съехать на тропинку, о которой знали только местные. Старый коттедж был не в лучшем состоянии, но для их цели вполне годился.

Антуану выдали простыни и перину для матраса, заменявшего кровать, а также газовую плитку, чтобы он мог приготовить еду. Этого минимального комфорта ему вполне хватало. Однако Аурелия все равно виделась с ним реже, чем ей хотелось. Поскольку молодой человек счел своим долгом помогать еврейским детям, он раздобыл велосипед, на котором часто отправлялся в Лош, откуда на поезде добирался до Шенонсо. Там в лесистой части замка, находящейся по «хорошую» сторону от демаркационной линии, он забирал детей и отводил их к другим проводникам, которые переправляли их дальше на юг. Он мог отсутствовать несколько дней, на протяжении которых Аурелия тряслась от страха, что его разоблачат и арестуют. Она знала, что он перевозит нелегальные листовки, рассказывающие о зверствах нацистов, и распространяет их в деревнях оккупированной зоны. Она поклялась себе хранить это в тайне из опасения, что отец запретит ей видеться с Антуаном, если узнает, и ожидала худшего всякий раз, когда он уезжал.

В один из прекрасных апрельских дней молодая женщина отпраздновала свое двадцатилетие. Легкий ветерок разгонял редкие облака в лазурном небе, а воздух благоухал ароматами природы, пробудившейся после суровой зимы, которую они только что пережили. Близился вечер. Выйдя из школы, Аурелия сразу же села на свой красный велосипед и отправилась на свидание с Антуаном, который ждал ее на ферме. Они занимались любовью, но их счастье имело легкий привкус печали, какой бывает, если желанию жить полной жизнью мешает неуверенность в завтрашнем дне. Тая от удовольствия, девушка тихонько водила пальчиками по белой коже на груди Антуана. Ничто не доставляло ей большей радости, чем часами оставаться рядом с ним, впитывая его запахи и ощущая мерные удары его сердца. Познали бы они такое счастье, если бы не война? Иногда Аурелия убеждала себя, что иначе он бы не вернулся к ней, а иногда ей удавалось поверить, что они все равно рано или поздно нашли бы друг друга.

– Ты не скучаешь по цирку? – неожиданно спросила она.

– Сам не знаю. У меня слишком много дел, чтобы думать об этом, хотя иногда я задаюсь вопросом, что стало с Роже и Саскией. Помнишь их?

– Конечно. Твой напарник-клоун и прекрасная акробатка.

– Они спешно поженились, когда была объявлена война, – сообщил ей Антуан. – С тех пор я, увы, не получал от них известий. Хочется верить, что Роже не попал в плен и они счастливы… Впрочем, я предпочитаю об этом не думать. Лишние размышления мешают действовать.

Поскольку на следующий день молодому человеку предстояла очередная поездка в Лош, Аурелия вернулась к прежней теме:

– Я бы хотела поехать с тобой и тоже приносить пользу. Подскажи, как это сделать, прошу, любовь моя.

Антуан нежно погладил бархат ее плеча и коснулся поцелуем волос.

– Даже не думай, – ответил он. – Твой отец убьет меня, если я возьму тебя с собой.

– Мы все время в разлуке, это несправедливо.

– Несправедливо то, что многим сейчас приходится переживать. Страшно видеть детей, охваченных ужасом, которых увозят от матерей, а те остаются, точно так же напуганные неизвестностью, в которой живут день за днем.

– Я знаю, Антуан. В прошлом году Ариэль рассказывала мне, как с ее народом обращаются в Польше. Меня просто убивает чувство бессилия, когда я сталкиваюсь с чем-то подобным. Чем больше людей решат действовать, тем быстрее закончится эта война, ведь так?

Он прижал ее к себе еще крепче.

– Не думай об этом, сердце мое. Нас, участников Сопротивления, пока действительно мало, но я не хочу, чтобы ты рисковала.

– Ненавижу, когда ты так говоришь!

– Когда война закончится, нас больше ничто не разлучит. Мы станем путешествовать, создадим свой цирк, будем заниматься любовью столько, сколько захотим… Мы будем жить, да, будем жить! – пылко закончил он.

– К тому времени ты устанешь от меня, от моего бездействия, в то время как такие, как ты, сражаются, пытаясь искоренить зло, – подавленно отозвалась она.

– Устану от тебя? Это невозможно, я всегда буду хотеть тебя, глупышка!

Улыбаясь, Антуан опрокинул ее на спину и принялся дразнить языком ее розовые соски. Аурелия выгнулась от желания и сжала его бедрами, притягивая к своему влажному лону.

– Докажи, – со стоном потребовала она.

Их тела страстно сплелись.

* * *

Две недели спустя в их доме раздался телефонный звонок, бесповоротно изменивший течение их судеб. Перед ужином Аурелия вышла вместе с отцом в зимний сад, чтобы поставить в вазу огромный букет нарциссов, и в этот момент Леандру позвонила Ариэль. Они поговорили минут десять, после чего Леандр заявил самым решительным тоном:

– Я немедленно приеду за вами. Ни в коем случае никуда не уходите.

Он был так бледен, когда повесил трубку, что Аурелия встревожилась:

– Что случилось, папа? С Ариэль все в порядке?

Он несколько секунд потрясенно молчал, прежде чем ответить:

– Сегодня утром немцы ворвались к ним в квартиру и арестовали Жакоба. К счастью, Ариэль с малышкой как раз вышли в магазин. А теперь им нельзя туда вернуться, это было бы чистым безумием.

Ноги Аурелии подкосились, и она осела на диван.

– Где они? И что с Жакобом?

– Они спрятались у подруги, на улице Ренн. Но им нужно немедленно покинуть Париж. Что до Жакоба… Боюсь, трудно будет получить о нем известия.

Аурелия в ярости вскочила.

– Но за что его арестовали? Просто потому, что он еврей?

– Увы, да, евреев преследуют все настойчивей. Вот черт! – мрачно добавил он. – Если уж они осмелились тронуть такого человека, как Беренсон, одного из самых уважаемых банкиров, то никто из евреев больше не в безопасности.

– Когда ты едешь? – спросила она сдавленным от тревоги голосом.

– Сегодня же вечером. Нужно попасть в Париж как можно скорее.

За ужином, на который был приглашен Антуан, все разговоры крутились вокруг этого печального события. С усталым видом Леандр попросил Мари утром пойти к Марселине и попросить ее приютить Ариэль с маленькой дочкой.

– Я знаю, что она не откажет, но ты обязательно уточни, что я возмещу ей расходы на двух лишних едоков. Она и так уже столько сделала для Антуана!

– Это правда, – подтвердил тот. – Им будет неплохо в Ла-Шемольер, если это может вас успокоить.

Мари стала расспрашивать отца, каким образом он собирается переправить Ариэль в свободную зону.

– Вас наверняка будут проверять. К тебе вопросов не будет, с твоим аусвайсом, но еврейку они точно не пропустят.

– Я уже об этом подумал. Я найду способ спрятать Ариэль, под одеялом например, и скрестить пальцы, чтобы это сработало, но малютка Дина… Если вдруг… Бедный ребенок, ей всего три годика.

– А если переправить ее через Шенонсо? – вмешался Антуан. – Я прекрасно знаю эту сеть и все обходные пути.

Леандр покачал головой, объяснив, что Ариэль никогда не согласится передать дочь в незнакомые руки. Аурелия, до этого не проронившая ни слова, настолько ее мучило положение, в котором оказалась Ариэль, вдруг подала голос:

– Послушайте, кажется, я придумала. Если я правильно поняла, их опасно перевозить вместе на случай, если Ариэль задержат, да?

Не понимая, к чему она клонит, отец выжидательно кивнул. Тогда Аурелия изложила свой план:

– Раз иного выхода нет, я поеду с тобой в Париж, папа, и вернусь поездом с Диной.

С блестящими от восхищения глазами Антуан сжал ее руку под столом.

– Если малышка будет молчать, мне это кажется осуществимым. Но, послушай, я вполне могу это сделать вместо тебя.

– Нет, одинокая молодая женщина с ребенком вызовет у немцев меньше подозрений, тем более что мои документы в полном порядке.

– Не спеши, Аурелия, – возразила Мари. – Представляешь, что будет, если ты попадешься?

Девушка, глазом не моргнув, устремила на сестру решительный взгляд. Она внезапно ощутила в себе прилив доселе неведомой силы, вызванной необходимостью бороться за спасение Ариэль и Дины.

– Это неважно. Их надо вытащить оттуда, и я это сделаю. Не могу я больше сидеть сложа руки и ждать, пока война закончится. Я хочу действовать.

Ее тон не допускал никаких возражений.

– Ладно, – вздохнул Леандр. – Я уже понял, что ты не отступишься, моя маленькая упрямица, но ты все же должна постоянно помнить, насколько это опасно.

– Я предпочитаю опасность угрызениям совести из-за того, что даже не попыталась.

Сразу после ужина Аурелия поднялась к себе собрать чемодан, а потом крепко обняла сестру, прежде чем сесть в машину вместе с отцом и Антуаном. Мари шмыгнула носом, прижимая ее к себе.

– Ты такая сильная, дорогая! Береги себя, обещаешь?

– Не волнуйся, я всегда выкручусь. Скажи Луи, что я очень скоро вернусь, ладно?

Высадив Антуана на ферме – в последнюю минуту молодой человек снова предложил занять место Аурелии, но та, как и следовало ожидать, решительно отказалась, – отец с дочерью пустились в долгий путь к столице. Они без проблем пересекли линию разграничения, объяснив, что были вынуждены срочно выехать, чтобы поспеть к смертному одру престарелой тетушки. Молодой немец, дежуривший в сторожевой будке, был тронут и пожелал им удачи, что, как только они пересекли границу, вызвало у них приступ гомерического смеха. На несколько минут они почти забыли об ужасной опасности, нависшей над ними в ту весеннюю ночь сорок первого года.

* * *

– Мадемуазель? Ihre Papiere![40]

Аурелия сглотнула, протягивая свои документы и аусвайс солдату, проверявшему вагон. Поезд отправился утром, увозя их с Диной в путешествие, исход которого оставался неясен. Она забрала девочку на улице Ренн, как и было условлено, после чего они обе на метро доехали до вокзала Аустерлиц. Из соображений безопасности ее отец и Ариэль отбыли днем раньше. С того момента о них ничего не было известно. Аурелия узнает, удалось ли им добраться до Шатийона, лишь через несколько часов – отец должен встретить их с Диной на вокзале, если все пройдет благополучно. Дина, не шевелясь, сидела у нее на коленях и разглядывала мелькающий за окном пейзаж. Даже в этот решающий момент, когда боши тщательно проверяли поезд, девочка оставалась спокойной. Аурелия несколько раз объяснила ей, что, если появятся немецкие господа, ей нужно будет поиграть в молчанку, и пообещала шоколадку в награду. В результате малышка с нетерпением ждала начала игры и отнеслась к своей роли со всей серьезностью.

Нависнув над Аурелией, солдат внимательно ее разглядывал, сверяя лицо с фотографией на удостоверении личности.

– Спасибо, мадемуазель, – сказал он, возвращая документ. – Куда вы едете?

Его холодные серые глаза смотрели на нее непроницаемым взглядом, и Аурелия почувствовала, как у нее по шее потекли капельки пота. Неужели он что-то заподозрил?

– Я еду навестить свою бабушку в Берри, – ответила она, вспомнив легенду, которой ей полагалось придерживаться. – Там очень хорошо весной.

Удивительно, что ей каким-то чудом удавалось не дрожать.

– Ja, не сомневаюсь. Покажите мне вашу сумочку.

Напрягшись всем телом, она повиновалась. К счастью, ей хватило ума перед отъездом избавиться от подпольной листовки, которую ей дал Антуан во время их последнего свидания на ферме Ормо.

Не обнаружив ничего предосудительного, немец улыбнулся, глядя на Дину.

– Какая у вас милая дочка. Похожа на мою.

Отблеск человечности в его взгляде взволновал Аурелию. Нет, она не имела права видеть в нем что-то привлекательное! Этот человек без колебаний отдаст ее на растерзание своему руководству, если догадается, что она прямо у них под носом вывозит еврейского ребенка в свободную зону.

– О, Жанна – моя племянница, – уточнила она. – Сестра решила, что деревенский воздух пойдет ей на пользу.

Ее собеседник недоверчиво прищурился.

– И где же она, ваша сестра?

Сердце Аурелии забилось все быстрее и быстрее.

– В Париже. Она много работает, чтобы малышка ни в чем не нуждалась, и поэтому, увы, не смогла поехать с нами.

Сказав это, она изобразила для немца одну из тех улыбок с ямочками на щеках, перед которыми никто не мог устоять. Он собирался что-то добавить, но кто-то из его коллег гаркнул из другого конца вагона:

– Dieter! Wenn Sie nichts gefunden haben, gehen wir![41]

Аурелия, не понимавшая ни слова по-немецки, сглотнула. Может, тот человек приказал их арестовать?

– Нет, – сказал солдат словно самому себе, – я ничего не нашел. Приятного отдыха, мадемуазель, – попрощался он с Аурелией, прежде чем присоединиться к другим военным.

Поезд снова тронулся, и Аурелия наконец позволила себе выдохнуть. Дина заерзала у нее на коленях и прижалась своей хитрой мордашкой к ее лицу.

– Ауея, я выиграла шоколадку?

– Да, солнышко, ты ее вполне заслужила, – откликнулась девушка, нежно целуя маленькие пухлые щечки.

Какой мандраж она испытала! Никогда в жизни ей еще не было так страшно!

Тремя часами позже Аурелия бросилась в объятия отца, встречавшего их на вокзальном перроне.

– Слава Богу, ты здесь! – выдохнул он с облегчением. – Я весь день места себе не находил.

– Как Ариэль? – взволнованно спросила она, садясь в машину.

Леандр тут же тронулся с места.

– Она в Ла-Шемольер. По дороге нас досматривали всего один раз и, к счастью, не стали обыскивать машину. Ариэль спряталась под одеялами, а сверху я навалил пустые чемоданы.

– Отлично. Я тоже вся перетряслась во время проверки. А в результате солдат нашел Дину очаровательной и даже сравнил ее с собственной дочкой, – закончила она со смешком, говорившим, что она до сих пор никак не может поверить в благополучный исход.

– Я горжусь тем, что ты сделала, дорогая, – поздравил ее Леандр.

Несколько минут спустя, увидев, как Ариэль с мокрыми от слез щеками обняла радостно бросившуюся к ней Дину, Аурелия почувствовала, что сделала правильный выбор, рискнув жизнью, чтобы они могли воссоединиться. Немцы могут сколько угодно сеять ужас и думать, что диктуют свои законы, но, пока существует хоть горстка тех, кто сопротивляется, бросает им вызов и спасает жизни, надежда на лучший мир не умрет.

24

Лиза, 2018 г.

Сигнал будильника на телефоне заставил меня оторваться от чтения. Я недовольно застонала, но продолжать не было возможности, я могла опоздать в школу. История Аурелии захватила меня настолько, что я даже всплакнула в момент их с Антуаном встречи, но, честно говоря, по-прежнему не могла понять, что же должно было с ней случиться, чтобы ее дневник и фотографии оказались запертыми в шкатулке. И это имя – Доминик…

Я чувствовала, что для Мари оно имело особое значение, но почему? Может, это был какой-то псевдоним, как предполагала Аурелия? Неужели Мари принимала участие в шпионской деятельности Леандра? Что скрывалось за ее сдержанностью? Подумать только, мне оставалось прочесть всего несколько страниц! Быстро их пролистав, я заметила, что начиная с лета 1941 года Аурелия, похоже, писала только от случая к случаю, и это заинтриговало меня еще больше. Ладно, возьму дневник с собой. Вряд ли дедушка станет проверять, не пропало ли ничего из шкатулки, которую я аккуратно поставила обратно в книжный шкаф. Выходя из комнаты, я почти воочию видела сидящую у огня Мари, которая в предвкушении чистит апельсин, и Аурелию, которая бродит по зимнему саду, превращенному в кабинет.

– Мы вам не слишком мешали своим шумом? – спросил один из рабочих, когда я зашла на кухню, чтобы предупредить о своем отъезде.

Я выдавила смущенную улыбку.

– Нет, я просто разбирала кое-какие вещи. Если можно, не говорите об этом дедушке… Он чувствует себя неловко из-за того, что я тут навожу порядок вместо него.

Какая же я ужасная лгунья!

– Не беспокойтесь, голубушка! Моя бабушка вела себя так же, пока не перебралась в дом престарелых. Но что поделать, в таком возрасте они нуждаются в помощи.

Я поблагодарила его и поспешила уйти. Погруженная в свои мысли, я забрала Тима из школы, и мы поехали в центр за Лулу.

– Почему ты молчишь, мам? – вдруг спросил сын, когда я парковалась у аптеки.

Его вопрос заставил меня осознать, что я не проронила ни слова с того момента, как мы вышли из школы.

– Да я … Все в порядке, котенок, просто мне не терпится закончить работу и отдохнуть, вот и все.

– Ой, и мне! – подхватил он. – Всего неделя учебы, а потом каникулы, круто!

Не увидев дедушку у кафе, как было условлено, мы зашли внутрь, где он, как и следовало ожидать, увлеченно резался в карты.

– А мы с козырей зайдем! – хвастливо заявил он приятелям, выкладывая на стол валета треф.

Чик-Чирик с перекинутым через плечо полотенцем благодушно нам кивнул:

– Привет, сладкая парочка! Сдается мне, рановато вы приехали, старики еще не закончили. Угостить тебя колой, Тим?

Сын не заставил себя упрашивать. Лулу заметил наше присутствие, только когда услышал, как я заказываю кофе.

– Что, уже? – удивился он, поднимая взгляд. – Я и не заметил, как время пролетело. Мы можем закруглиться, если хочешь.

Он улыбнулся нам с той искренней радостью, от которой сияют глаза. У меня судорожно сжалось горло при мысли, как бы он расстроился, узнав, что я снова копалась в его тайнах.

– Да нет, не торопись, – ответила я, глядя, как Тим устраивается на диванчике со стаканом колы и «Гарри Поттером». – Мама ждет нас не раньше чем через четверть часа.

Следующие пятнадцать минут я наблюдала за тем, как он играет в белот, и пыталась представить себе того ребенка, которым он был во время войны. Сосредоточившись на своей любовной истории, Аурелия очень мало описывала маленького Луи, лишь вскользь упомянув об их теплых отношениях с Антуаном, о котором дедушка тоже никогда не рассказывал. Трудно сказать, какие чувства Лулу испытывал в тот период. Скучал ли он по отцу? Готье оставался в плену в Германии, так что воплощением отцовской фигуры в это время для мальчика явно был Леандр.

Кстати, у меня сложилось впечатление, что Лулу многое унаследовал от деда – как физически, так и в манере выражаться. Впрочем, я не видела смысла об этом рассуждать – вряд ли Лулу когда-нибудь даст нам ответы.

Подойдя к книжному, мы увидели, как мама что-то бурно обсуждает с женщиной примерно ее возраста. Она все еще держалась немного скованно, но было заметно, что к собеседнице она явно испытывает симпатию. Я не раз встречала эту женщину, но ее имя вылетело у меня из памяти. Мы немного постояли снаружи, наблюдая за ними сквозь витрину, заполненную книгами и журналами.

– Это Мюриэль, ее подруга детства, которая работает в медиатеке, – пояснил дед, поняв, что я пытаюсь вспомнить, кто это.

– А, ну конечно! Я так и знала, что где-то ее уже видела.

Со стыдом вынуждена признаться, что очень редко ходила в медиатеку, предпочитая покупать книги, а не брать их напрокат.

Мать повернула голову и помахала рукой, заметив наши любопытные взгляды.

– Спалились! – хихикнул Тим, устремляясь в магазин.

Мюриэль, выйдя на улицу, расцеловалась с Лулу.

– Я так рада, что Сесиль вернулась, – сказала она. – Я предложила ей как-нибудь вечерком выпить по бокальчику со старой подругой.

– И правильно сделала, но вы уже давным-давно не нуждаетесь в моем разрешении, чтобы отправиться в ночной загул, – пошутил дед. – Ты знакома с Лизой, моей внучкой?

Мюриэль тепло пожала мне руку.

– Конечно, знакома, мы же в Шатийоне! – весело сказала она. – Ты вылитая мать, Лиза! Ладно, извините, мне пора бежать, дети вечером придут на ужин. До скорого, надеюсь!

Когда мы зашли в магазин, мама и Тим уже скрылись в подсобке, отправившись за ее вещами. Руди подошел к нам, уставившись на меня с довольным видом. Я с удивлением поймала себя на мысли, что подкрасить ресницы было хорошей идеей.

Не будь идиоткой, ему на это плевать.

– Ну как все прошло? – поинтересовался дедушка, дружески похлопав его по спине.

– Просто отлично, – отозвался Руди. – После обеда покупатели чередой повалили, узнав, что я нанял Сесиль. О лучшем я и мечтать не мог, такое впечатление, что она всю жизнь этим занималась.

Судя по облегчению, которое слышалось в его голосе, он не преувеличивал. Его глаза снова обратились ко мне, а Лулу, оставив нас стоять лицом к лицу, с довольным видом отошел полистать газеты. Я невольно залюбовалась широкими плечами Руди, которые подчеркивала облегающая рубашка с закатанными рукавами, открывающими мускулистые руки. Вдруг до меня дошло, что он, должно быть, ждет, что я заведу разговор, а я вместо этого так бесцеремонно на него пялюсь. Я торопливо залепетала:

– Как замечательно, что мама уже освоилась.

Его карие глаза были прикованы к моим.

– Да, не буду скрывать, поначалу она чувствовала себя немного неловко, но лед растаял благодаря Аннетт, которая ввалилась с подружками и заставила их опустошить полки с журналами по вязанию, – со смехом сообщил он.

Я тоже расхохоталась, представив себе эту сцену, и почти пожалела, что меня при этом не было.

– Ох уж эта Аннетт, вечно что-нибудь придумает.

– За это мы ее и любим. Кстати, как там поживает Пьеретта после своего приключения?

Мы обменялись понимающим взглядом, и я улыбнулась, заметив лукавое выражение его лица.

– Неплохо, вроде оправилась от потрясения. Еще раз спасибо, что вернул ее домой, ей повезло, что она попалась тебе на глаза.

Появились мама с Тимом, прервав наш тет-а-тет. Мой сын, никогда не любивший ходить вокруг да около, непременно хотел выяснить, будет ли Милли послезавтра в бассейне, на последнем занятии в этом учебном году.

– С ней так классно!

Руди это позабавило:

– Прости, дружище, но это было только пробное занятие, чтобы понять, записывать ли ее на следующий год.

Вспомнив о диспраксии, которой страдала его дочь, я спросила, что показало это занятие. В его глазах зажегся горделивый огонек:

– Ей еще немного сложно координировать движения рук и ног, но, как ни странно, она довольно уверенно чувствует себя в воде.

– Это правда, – подтвердил Тим. – Ей надо как-нибудь сходить с нами на рыбалку, со мной и дедулей, ей понравится, я уверен!

– Почему бы и нет? Правда, Милли сейчас увлечена пазлами, но я обязательно передам ей твое предложение.

Руди, выдержав паузу, повернулся к моей матери:

– Завтра в тот же час, Сесиль? Я сегодня вечером подготовлю контракт, если вы согласны продолжить.

При виде ее сияющего лица, на котором проступало приятное удивление, у меня на глаза навернулись слезы.

– Конечно, Руди, – проговорила она. – Спасибо.

Когда мы шли к машине, я ее поздравила:

– Это потрясающе, мам, ты молодец!

– Давайте купим шампанского, чтобы это отметить, – с широкой улыбкой добавил Лулу.

Мама, сунув руки в карманы брюк, покачала головой.

– Не стоит слишком обнадеживаться, – возразила она. – Это был всего лишь первый день, я же видела, как все старались быть со мной как можно обходительней.

– Не думаю, что они прикладывали особые усилия, мама, они же не в курсе, через что ты прошла. Просто все были рады снова тебя увидеть, Мюриэль мне так и сказала. Надеюсь, ты сходишь выпить с ней по бокалу вина.

– Посмотрим, – неуверенно ответила она. – Я в самом деле рада видеть лица из моей молодости, но в какой-то момент чувствуется перебор. Я слишком устала, чтобы думать об этом сегодня.

Я не стала спорить. В конце концов, она уже сделала огромный шаг вперед, согласившись на работу, которая предполагает постоянный контакт с людьми, не стоило ее торопить.

После ужина, воспользовавшись тем, что Тим лег спать, а дедушка устроился перед телевизором, где шел детективный сериал, я вытащила маму на улицу. Мне еще не удалось улучить минутку, чтобы рассказать о том, что прочитала днем, но ужасно хотелось узнать ее мнение. Мы уселись под вишней, довольно далеко от гостиной. Отсюда Лулу не сможет нас услышать.

Я хотела взять с собой дневник Аурелии, но рассудила, что благоразумней этого не делать – вдруг дедушка неожиданно решит к нам присоединиться.

– Тебя что-то беспокоит… – догадалась мама.

Это не было вопросом, поэтому я лишь криво улыбнулась.

– Кажется, я сделала глупость. Днем, оставив тебя в книжном, я поехала в дом Лулу.

Кажется, она была не удивлена, скорее раздосадована.

– Думаю, тебя привело туда отнюдь не желание проверить, как идут работы…

И это тоже не было вопросом.

– Правильно думаешь. Я знаю, что нехорошо с моей стороны было обшаривать дом, но в конце концов я нашла шкатулку. Мне нужно было знать, понимаешь?

– Разумеется, понимаю и не могу ругать тебя за желание узнать правду. Но мы не можем и дальше действовать за спиной твоего дедушки. Ты же видела, как он отреагировал в прошлый раз?

– Да, и меня это очень огорчает. Но он же ни за что не согласится рассказать нам эту историю… Может, это глупо с моей стороны – так упорно пытаться узнать, что стало с Аурелией, но там явно кроется какая-то мрачная тайна.

Мать снова понимающе на меня взглянула.

– Ты нашла что-то новое? – спросила она.

– Вообще-то нет, я не сильно продвинулась. По правде говоря, мне не хватило времени дочитать дневник.

В нескольких словах я пересказала ей записи Аурелии о битве за Шатийон и о первых годах войны. Возвращение Антуана, доброта Марселины, роль Леандра, чья тайная деятельность оставалась загадкой, и, наконец, участие самой Аурелии в бегстве Ариэль и Дины. Я постаралась ничего не забыть. К концу моего рассказа мама пришла в такое же замешательство, как и я.

– Непонятная история, – признала она. – Ладно, допустим, Аурелия и Леандр играли какую-то роль в Сопротивлении, а Мари влюбилась в немца… В этом не было бы ничего невозможного, поскольку немцы вторглись в свободную зону в 1942 году.

– Конечно, но это не объясняет, почему мы никогда не слышали ни единого слова об Аурелии. И я не думаю, что обе сестры могли внезапно переметнуться в другой лагерь, учитывая, как тесно они были связаны с Сопротивлением!

Эта загадка определенно казалась неразрешимой. Оглянувшись, чтобы проверить, не идет ли Лулу, я заметила выходящую из-за кустов Полин и махнула ей рукой, приглашая присоединиться к нам.

– Все хорошо? – поинтересовалась мама, когда подруга подошла ближе.

Та села на свободный стул рядом с нами.

– Да, выходила прогуляться, захотелось ноги размять. Мехди работает сверхурочно, чтобы закончить все дела, раз уж мы завтра уезжаем на выходные.

Я и правда вспомнила, что они собирались провести четыре дня на острове Ре.

– Небольшой отдых наверняка пойдет вам на пользу, – сказала я. – И как знать, может, ты вернешься с приятным сюрпризом.

– Что-то сомневаюсь, – скривилась она. – Он по-прежнему избегает разговора на главную тему. С ума меня сведет, ей-богу.

Искренне ей сочувствуя, я посоветовала воспользоваться поездкой к морю, чтобы поделиться с Мехди всем, что накопилось у нее на душе.

– Смена обстановки часто помогает.

– В любом случае, – печально ответила она, – если он снова увильнет от разговора, мне придется принять решение. Не могу же я всю жизнь ждать, пока он соберется с духом. А у вас что новенького? Вы выглядели как две заговорщицы, пока меня не увидели.

Я с улыбкой описала ей ту душераздирающую дилемму, с которой столкнулась: продолжить втихомолку читать дневник или надеяться, что дедушка все же решит открыть нам эти тайны.

– Погоди, ты хочешь сказать, что забрала дневник с собой? – поразилась она.

– Гордиться тут нечем, но да. Он спрятан у меня в кабинете. Знаю, что лучше вернуть его туда, где взяла, но не могу заставить себя это сделать.

– Ну ты даешь! – прокомментировала Полин. – Да я бы глаз не сомкнула, откопав такой секрет. И у вас нет никаких идей, что могла натворить эта Аурелия?

Мы с мамой дружно покачали головами.

– Нет, как ни ломаем голову, из наших предположений не выстраивается ничего логичного, – пожаловалась мама.

– А что, если все это как-то связано с теми костями, которые нашли на стройке?

Полин и мама уставились на меня в изумлении.

– Что тебя навело на такую мысль? – спросила подруга.

– Поведение Лулу. Он как-то странно себя повел, когда я показала ему статью. Я списала это на его недомогание, но теперь думаю – может, он на самом деле что-то знает?

– Может, и так, – согласилась мама. – Эти останки ведь до сих пор не опознали?

Я покачала головой.

– Нет, судя по последней информации, нагрудный знак был слишком поврежден. Эксперты смогли лишь установить, что скелет действительно датируется периодом Второй мировой войны. Видимо, он так и останется безымянным.

Может, Аурелия по какой-то причине убила этого офицера, а потом исчезла? Единственный способ в этом разобраться – это продолжить чтение ее дневника. Но увы, учитывая постоянное присутствие Лулу, мне, судя по всему, придется ждать следующей партии в белот. Это просто невыносимо!

25

На следующий день, когда я привезла маму в книжный, нас встретил радостно улыбающийся Руди. Попросив секунду подождать, он исчез в подсобке и сразу же вернулся с коробкой в руках, крайне довольный собой.

– Что это? – спросила я, заинтригованная.

– «Полароид», – объявил он, протягивая коробку матери. – Снова заработал.

Странно, но при взгляде на его сжатые губы казалось, что он едва сдерживает взрыв смеха.

– О, у вас получилось его починить! – обрадовалась мама. – Надеюсь, это было не слишком сложно?

– Нет, нужно было всего лишь сменить батарейку, – заметил он, лукаво поблескивая глазами. – Она успела разрядиться с семидесятых годов.

Ох, что мы за идиотки!

– Ну конечно же! Я об этом не подумала, – извинилась мама. – Я бываю ужасно глупой!

– Вовсе нет! Вот, посмотрите, – добавил он, доставая из кармана фотографию, – я его опробовал вчера вечером на Милли.

Я улыбнулась, залюбовавшись снимком, на котором девочка в пышной юбке корчила забавную рожицу, скосив глаза и высунув язык.

– Достойно лучших гримас Тима! – сказала я, возвращая ему моментальное фото. – Качество изображения просто блеск, с ума сойти.

– Да, аппарат невероятно хорошо сохранился, я был поражен.

Мама хмыкнула.

– Сейчас я покажусь замшелым консерватором, но в то время вещи делали на совесть. Ни у кого и мысли не было заставлять нас раз в полгода менять всю технику. В любом случае большое спасибо, Руди. Скажите, сколько я должна за батарейку.

Он протестующе замахал руками.

– Ничего вы не должны, это подарок. В знак благодарности за то, что вы согласились на меня работать.

– Скорее это я должна благодарить вас за доверие, – пробормотала она и повернулась ко мне. – Держи, Лиза, доверяю «Полароид» тебе. Тим будет в восторге.

Я кивнула, забирая коробку.

– Он сможет опробовать его в воскресенье на озере. При условии, что будет делать это подальше от воды, конечно.

Мать с живостью повернулась к Руди.

– Вы ведь знаете озеро Бельбуш?

Он отрицательно покачал головой.

– Я о нем слышал, но пока еще не было случая там побывать. Я ведь на самом деле вырос не в этих краях, – уточнил он, заметив мое удивление.

Тогда я принялась объяснять:

– Это большая зона отдыха, километрах в тридцати отсюда, в сторону Мезьера. Там можно купаться и есть много всяких развлечений для детей. Если хочешь, присоединяйся к нам вместе с Милли, мы собираемся устроить там пикник.

Класс. Я только что прямым текстом пригласила его на наше семейное мероприятие. Так держать!

Стараясь не обращать внимания на насмешливо вскинутую бровь мамы, я сопроводила свое предложение улыбкой, которая должна была выглядеть сердечной. На самом деле, думаю, правильней было бы назвать ее «натянутой».

– Очень любезно с твоей стороны, но ничего не выйдет, – отклонил он приглашение, положив конец моему замешательству (я выдохнула с облегчением). – Милли в воскресенье будет у своей матери. Однако, Лиза, если у тебя есть идеи насчет мест, куда ее можно сводить, я бы с удовольствием послушал.

– Хорошо, я подумаю. Ладно, не буду отвлекать вас от работы, до скорого!

Руди улыбнулся мне на прощание, и я вышла из магазина, тщетно стараясь не замечать беспорядочного трепыхания сердца.

* * *

Следующие дни пролетели со скоростью света. Мамина подруга детства проявила настойчивость и все же уговорила ее пропустить по стаканчику в «Чик-Чирике». Я, воспользовавшись этим, устроила киносеанс с попкорном в компании Лулу и Тима, который закончился бурным весельем: Тим, схватив «Полароид», запечатлел деда, клюющего носом перед экраном, на котором идет «Назад в будущее». Мама вернулась чуть раньше одиннадцати (я одолжила ей свою машину), очень довольная проведенным вечером.

– Я уклонилась от ответа, когда Мюриэль поинтересовалась причиной развода, – объяснила она, – но мы прекрасно провели время. Надо будет как-нибудь пригласить ее на обед.

Она также рассказала, что в субботу утром в книжный заходил отец Полин, чтобы купить журнал о лошадях. Они немного поболтали, и он снова пригласил ее в свой центр верховой езды. В ее взгляде я уловила горячее желание принять его предложение, несмотря на некоторые опасения, поэтому пообещала переговорить на неделе с Полин, чтобы побыстрее организовать эту поездку. В понедельник, после чудесного воскресенья на озере, я поняла, что у меня осталось два дня, чтобы закончить перевод, и это не должно было создать никаких проблем, поскольку мне оставалось только в последний раз его вычитать. Воодушевленная перспективой заслуженного отдыха, я с удивлением поймала себя на том, что напеваю под душем песню группы Trois Cafés Gourmands, которую Лулу крутит без перерыва с тех пор, как услышал ее по радио.

– Пайапапапа…

Вопреки моим опасениям, лето сулило покой и безмятежность. Мама, кажется, наконец начала оживать, Лулу поддерживал ее куда больше, чем я надеялась, а приближающийся день рождения Тима обещал быть веселым. Оставалась лишь тайна Аурелии, витающая над нашими головами. Я так и не решила, стоит ли пытаться ее разгадать или, смирившись, оставить все как есть.

Но сегодня утром моя уверенность в завтрашнем дне пошатнулась – выйдя из ванной с замотанными в полотенце мокрыми волосами и направляясь выпить кофе, я увидела маму с мертвенно-бледным лицом. Она сидела за столом с телефоном в трясущихся руках, ее взгляд был прикован к экрану, в глазах застыл ужас. Я бросилась к ней, опасаясь худшего.

– Мама? Что случилось?

– Флориан прислал мне СМС с угрозами, – понуро отозвалась она. – Он никогда не оставит меня в покое.

Ее голос дрожал от страха. Для меня это тоже стало ударом. Что за радость портить жизнь другим? Загнанный взгляд матери чуть не заставил меня закричать. Я попросила ее показать мне сообщение. На секунду замявшись, она протянула телефон. Его слова сочились ненавистью: «Чтобы ноги твоей больше не было в Мюлузе, сучка, иначе ты труп. Не знаю, что мне мешает приехать и прикончить тебя за то, как ты подставила меня, изображая из себя жертву!»

Во рту у меня появился привкус желчи, но, хоть это и было слабым утешением, мама по крайней мере сдержалась и не ответила этому психу. Она растерянно потрясла головой.

– Что мне делать, Лиза?

– Позвони своему адвокату. Флориан не имеет права связываться с тобой.

Она отошла, чтобы поговорить по телефону, а я тем временем предложила сыну позавтракать своими хлопьями на улице – якобы жаль упускать утреннее солнышко. Погружаться в наш стресс ему совершенно ни к чему. Лулу в свою очередь появился в гостиной с озадаченным выражением лица.

– Твоя мать какая-то странная нынче утром, – сообщил он. – Ходит туда-сюда по комнате Тима, глядя в телефон. Не знаешь, что с ней?

Не имело смысла скрывать от него причину такого состояния, он узнал бы ее так или иначе. Я коротко обрисовывала ему ситуацию. Тем временем мама вернулась, но не выглядела спокойней, чем до разговора с адвокатом.

– Ну что? – хором спросили мы.

Она раздосадованно покачала головой.

– Ничего особенного поделать нельзя. Адвокат считает, что мне ничего не грозит, Флориан не рискнет покинуть Мюлуз.

Ее голос снова дрогнул от тревоги, и я обняла ее, пытаясь успокоить.

– Он не приедет, мам.

– А вдруг ему захочется со мной разобраться?

Положив руки ей на плечи, я немного отстранилась, чтобы заглянуть ей в глаза.

– Я убеждена, что он не настолько глуп, чтобы появиться здесь, особенно учитывая висящие на нем обвинения, но даже если такое случится, можешь положиться на нас, мама. Мы дадим ему отпор. И жандармы непременно вмешаются.

Она сделала глубокий вдох и кивнула, пытаясь набраться уверенности.

– Да, наверное, ты права.

– Если нужно, – решительно заявил Лулу, – я привезу из дома свой карабин. У меня еще осталось несколько свинцовых патронов, мы не дадим этому подонку нам досаждать, вот же гаденыш!

Его слова чуть не заставили нас улыбнуться, учитывая, что он в жизни не пользовался ружьем, доставшимся ему от отца. Лулу, обладавший чувствительной натурой, не выносил огнестрельного оружия. Я поспешила его заверить, что без этого вполне можно обойтись.

Несколько часов спустя, когда мы с мамой подъехали к книжному, она по-прежнему была охвачена беспокойством, и это заставило меня призадуматься. Вернувшись домой, я застала дедушку в саду, где он вскапывал какую-то грядку, и моя перемена настроения не укрылась от его внимания.

– Что-то у тебя какая-то кособокая улыбка, – заметил он. – Если это из-за матери, то не волнуйся, ей ничего не грозит.

– Да нет, меня беспокоит другое. Не сомневаюсь, что этот мерзавец в жизни не сунется в Шатийон. Но меня бесит, что он имеет над ней такую власть. Она только начала приходить в себя, встречаться с подружками… А теперь, готова поспорить, опять замкнется в своей скорлупе.

Сложив руки на черенке лопаты, Лулу с убежденностью произнес:

– Что ж, позаботимся о том, чтобы не дать ей такой возможности. Работа уже заставляет ее вставать по утрам и встречаться с людьми. Руди в курсе ситуации?

– Представления не имею. Во всяком случае, он ни разу не намекал на это в моем присутствии. Думаешь, она может бросить работу?

– Надеюсь, что нет, но утром она была так перепугана, бедная моя девочка. У меня сердце кровью обливается, когда я вижу ее такой.

Говоря последние слова, он медленно качал головой, словно пытаясь найти в происходящем какой-то смысл. Потом быстро взял себя в руки:

– Надо постараться ее отвлечь. Если как следует загрузить ее всякими делами, это должно сработать.

– Я собиралась выяснить у Полин, не можем ли мы посетить конный центр ее отца в ближайшее воскресенье. Может, это подтолкнет ее вспомнить о своем увлечении лошадьми?

Лулу одобрительно хмыкнул.

– А я собирался завтра с утра съездить домой. Могу взять ее с собой.

Ой-ой, паника на борту!

Я уже представила себе, как он решительным шагом направляется в зимний сад, чтобы проверить содержимое шкатулки. И впадает в ярость, обнаружив, что дневника Аурелии там больше нет.

Тоненьким голоском я пролепетала:

– Ой, правда? Тебе надо что-то уладить с рабочими?

– Нет, я просто отложил в сторону старые наряды, к которым сто лет никто не прикасался, в том числе платья. Это немного «винтаж», как говорите вы, молодняк, но я подумал, что, может, вам будет интересно порыться в них вместе.

– Почему бы нет? Винтаж снова входит в моду, не исключено, что мы найдем что-нибудь для себя.

Довольный, дедушка вернулся к своему – то есть к моему – огороду, а я за следующие несколько часов постаралась как можно дальше продвинуться в работе. Когда пришло время забирать маму, за мной увязался Тим, который радостно кинулся к ней, размахивая табелем, подтверждающим его переход в следующий класс. Уже последний перед средней школой! Руди поздравил Тима, звонко хлопнув своей ладонью по его, после чего отпустил в подсобку с бабушкой, а сам подошел ко мне. Увидев, как он посерьезнел, я рискнула спросить:

– Ну что, полагаю, мама и сегодня справилась?

Улыбка Руди была не такой широкой, как обычно. Вот черт.

– Да, она работает как настоящий профессионал, – тем не менее ответил он. – Но, может, у тебя завтра найдется минутка поговорить? Я хотел бы обсудить кое-что, связанное с ней.

Н-да. Не совсем то, что я рассчитывала услышать.

– М-м-м, я… Ничего серьезного, надеюсь?

– Нет-нет, не беспокойся. Просто хотел задать тебе пару вопросов, ничего больше. Если у тебя будет время после того, как привезешь маму на работу, мы могли бы выпить кофе в «Чик-Чирике».

В этот момент из подсобки вышли мама с Тимом, так что я просто кивнула Руди в знак согласия. По пути домой, сколько я ни старалась сохранять невозмутимое спокойствие, меня грыз вопрос, что ответить, если он заговорит о перемене в поведении матери, на лице которой по-прежнему лежала печать тревоги.

26

На следующее утро мама без особого энтузиазма поехала с нами к Лулу. Хотя со вчерашнего дня она старалась держаться при Тиме, я прекрасно видела, что сердце ее не на месте и угрозы Флориана не дают ей покоя. Она была немногословна, улыбка, вернувшаяся было к ней, испарилась, и даже «Дядюшки-гангстеры», которых мы предложили посмотреть вечером, ее не увлекли, хотя обычно она готова пересматривать этот фильм бесконечно. Однако вчера она предпочла пойти спать, сославшись на усталость от первых двух рабочих дней. Боюсь, нам придется удвоить усилия, чтобы вернуть ей хорошее настроение.

Пока дедушка инспектировал вместе с прорабом ремонт на кухне, мы с мамой обосновались в гостиной, взяли по коробке с одеждой и приступили к разбору.

От маминой подавленности у меня сжималось сердце, мне была невыносима та немота, в которую ее вновь загнал этот мерзавец. Развернув жуткую ярко-сиреневую блузку, сбежавшую прямиком из восьмидесятых, я спросила ее, просто чтобы заставить заговорить со мной:

– Неужели ты носила этот кошмар?

– Нет, конечно, – ответила она бесцветным голосом.

Услышав, как она сглотнула, я отложила канцелярский нож, которым собиралась вскрыть коробку, и посмотрела на нее. По ее покрасневшим глазам, в которых стояли слезы, я поняла, что она не все нам сказала.

– Что с тобой, мама? Это все из-за того сообщения? Ты ведь можешь просто сменить номер телефона…

Неожиданно из ее горла вырвалось рыдание. Я кинулась к ней, мягко увещевая:

– Поговори со мной. Ты же знаешь, что молчание – это не выход.

Она коротко вздохнула. Я видела, как нелегко ей открыть мне то, что ее мучает.

– Просто… Я чувствую себя такой виноватой, что свалила вам на голову столько проблем – и тебе, и дедушке.

– Ну что ты… – я погладила ее по плечу. – Все образуется, я уверена.

Похоже, этот простой ласковый жест ее немного приободрил.

– Может быть, но пока я доставляю вам слишком много хлопот.

Раздосадованная ее беспрестанными извинениями, я ответила мягко, но решительно:

– Хватит, мама. Гони свое чувство вины пинком под зад.

И добавила, не дав ей времени возразить:

– Ты слишком долго несла этот груз одна, чтобы теперь не позволить мне протянуть тебе руку. И пусть даже в последние годы твоя жизнь пошла наперекосяк, все вместе мы сумеем ее выправить. Знаю, что на моем месте ты сделала бы то же самое для меня.

Ее глаза заблестели. Думаю, мои тоже.

– Спасибо, Лиза, – всхлипнула она, пытаясь улыбнуться. – На секунду мне показалось, что я слышу твоего деда. Осталось только добавить «срань господня» в конце твоей тирады, и сходство было бы полным.

Ее слова меня тронули и в то же время развеселили. Я рассмеялась, смахивая слезинку, выступившую в уголке глаза.

– Кстати, о дедушке: давай-ка займемся делом, пока он не начал задавать вопросы.

Придя в хорошее настроение, мы за пятнадцать минут перебрали бабушкину одежду, решив отдать почти все в благотворительный фонд. Себе мама оставила только симпатичный вязаный свитер пастельно-голубого цвета, который очень шел к ее глазам.

– О, посмотри-ка! – внезапно воскликнула она.

Я обернулась.

– Глянь, что я нашла, – сказала она, протягивая мне чехол для одежды.

Предметом ее восторга оказалось изумительное желтое платье в горошек со струящимся силуэтом и пояском на талии. Мне не понадобилось много времени, чтобы вспомнить, где я читала его подробное описание!

– Это же платье Аурелии! – вскричала я в свою очередь.

Если я правильно запомнила, именно это платье было на ней в тот вечер, когда она впервые поцеловалась с Антуаном после циркового представления.

– Похоже на то, – мама восхищенно погладила материал кончиками пальцев. – Ткань просто невероятная, чувствуется мастерство кого-то из именитых кутюрье.

Осознав, что я смотрю на платье, сохранившееся, несмотря на прошедшие годы, которое целых восемьдесят лет назад носила отважная девушка, я почувствовала, как по коже побежали мурашки.

– Оно великолепно! Мы же не отдадим такое сокровище…

– Ни в коем случае, – согласилась мама. – Какой-нибудь специализированный бутик наверняка предложил бы нам за него хорошую цену, но, по-моему, очевидно, что мы не можем с ним расстаться.

Дверь гостиной внезапно распахнулась, и вошел дедушка, желавший узнать, как продвигается наша сортировка.

– И спрашивать не нужно, хорошо ли вы проводите время, – ваш довольный визг слышен даже из кухни, – рассмеялся он.

Я уже было открыла рот, чтобы поделиться с ним причиной наших восторгов, но вовремя вспомнила, что лучше не упоминать имени Аурелии. Боже, как мне надоели все эти предосторожности! Увидев, что я готова все послать к черту, мама бросилась мне на выручку:

– Мы откопали одно ретро-платье, – пустилась она в объяснения, указывая на наряд. – Оно, наверное, принадлежало Мари? Фасон, типичный для тридцатых годов.

Я бросила на нее благодарный взгляд.

– Да, вполне возможно, – неопределенно отозвался он. – Кажется, твоя мать пару раз надевала его на свадьбы. Помнится, она даже чинила застежку на спине.

Все было бы слишком просто, если бы он ухватился за такую возможность рассказать нам об Аурелии. С задумчивой улыбкой мама подошла ко мне и приложила платье, прикидывая, как оно сядет по фигуре, а потом отступила на шаг, чтобы оценить результат.

– Тебе стоит взять его себе, Лиза. Оно идеально тебе подойдет.

Лицо Лулу оставалось непроницаемым. Боюсь, я не так хорошо держала себя в руках. Это платье вдруг вызвало у меня чувство неловкости. Его владелица была столь восхитительна! Разве я вправе претендовать на ее наследство? Я поспешно запротестовала:

– Нет, не думаю. Я и так бледная, желтый цвет мне будет не к лицу, да и в талии оно слишком узкое, мне придется все время втягивать живот.

Я по натуре жизнелюб и комплексами не страдаю, но, надо признать, после беременности я раздалась в бедрах и приобрела небольшой животик, который не очень сочетается с некоторыми фасонами одежды.

Мать закатила глаза.

– Подумаешь, округлости! Я уверена, что оно прекрасно на тебя сядет, а если что, можно подогнать по фигуре.

– Решайте уже, – проворчал Лулу. – Не будем же мы торчать здесь весь день.

– Все уже решено, – поспешила ответить мама. – Мы его берем.

Я сдалась:

– Ладно. Но предупреждаю: не обессудьте, если на мне оно треснет по швам.

* * *

Полдень уже миновал, а я так и не решилась примерить платье Аурелии, зато мама успела сообщить своему адвокату о намерении сменить номер телефона. Тот заверил ее, что это прекрасная мысль, которая, несомненно, поможет окончательно порвать с прошлым. Так что, когда мы подъехали к книжному, настроение у нее стало повеселее. За кассой мать Руди сканировала новые поступления.

– Здравствуйте! – прозвучало удивленное приветствие моей мамы, не ожидавшей увидеть ее на месте хозяина.

Бывшая владелица в свою очередь поздоровалась и представилась.

– Сыну нужно было на часок отлучиться, так что я его подменила. Заодно и познакомимся.

Когда я пришла в кафе, Руди сидел за столиком под зонтиком, беседуя с Чик-Чириком. Терраса выходила прямо на аптеку, где сегодня работала Полин, так что я предпочла бы расположиться внутри. Если подруга заметит меня через витрину, то мне грозит форменный допрос с пристрастием.

– Привет, Лиза! – окликнул меня Чик-Чирик, когда я села напротив Руди. – Что тебе принести?

Я заказала чай со льдом и подождала, пока он отойдет, прежде чем переключить внимание на хозяина книжного.

– Спасибо, что пришла, – сказал тот, наливая себе колы. – Надеюсь, я не сильно отвлекаю тебя от работы.

Я немного напряглась из-за его немного официального тона.

– Я должна завтра сдать перевод, но могу уделить тебе полчаса.

– Этого вполне достаточно, не беспокойся.

Я взяла напиток, который подал мне Чик-Чирик, после чего продолжила:

– Ладно, тогда давай сразу к делу: с моей матерью что-то не так?

Руди пристально посмотрел на меня. Выдержав паузу, он сделал глоток колы и ответил:

– Ну, честно говоря, именно этот вопрос я себе и задаю. То, как она держится настороже, особенно с некоторыми мужчинами… Вначале я подумал, что твоя мать просто стеснительная, но вчера это усилилось. Она походила на попавшее в ловушку животное, с ней было непросто.

– Ясно. Я пойму, если ты передумаешь насчет ее перспектив в твоем книжном, хотя ей действительно нужна эта работа.

Он понимающе улыбнулся и наклонился ближе, подстраховываясь от нескромных ушей.

– Мне просто нужно знать, как ей помочь, Лиза. С ней плохо обращался какой-то мужчина, верно?

Оторопев от его вопроса, прозвучавшего скорее как утверждение, я выпрямилась на стуле.

– Откуда ты знаешь? Она тебе сама рассказала?

Руди покачал головой.

– Нет, ей не нужно было ничего говорить. Подруга моей матери однажды оказалась в такой ситуации, и мы тогда приютили ее на несколько дней. Я навсегда запомнил постоянный ужас в ее глазах. Так что мне не понадобилось много времени, чтобы провести параллель с поведением твоей матери. И если я хоть чем-то могу помочь…

Успокоившись, я объяснила, что именно так потрясло маму вчера. Он покачал головой, нисколько не удивившись.

– Эти типы считают, что им все позволено. Что ж, теперь я знаю, в чем дело, и буду бдителен. Ну и немного общения с моей матерью пойдет ей только на пользу, – с улыбкой добавил он.

Я отхлебнула чаю со льдом и тепло поблагодарила Руди.

– После возвращения мамы я не устаю поражаться всеобщей благожелательности. Такое ощущение, что вся деревня сплотилась, чтобы поддержать ее, хотя никто толком не знает, что с ней случилось.

Руди улыбнулся мне в ответ.

– Таков Шатийон, – сказал он. – Это же нормально, что многие проявляют участие, ведь твоя семья живет здесь уже не одно десятилетие.

– Это верно. Я даже недавно выяснила, что мой прапрадед был мэром коммуны во время войны и его очень уважали за готовность помочь каждому.

Не знаю, с какой стати я вдруг упомянула Леандра, но внезапно осознала, что горжусь им за то, что он приютил Антуана, нашел работу Томасу и пригласил в свой дом не только арендаторшу, но и испанцев, когда возникла угроза бомбардировки городка. Он, несомненно, был выдающимся человеком и сумел передать свое мужество дочерям.

– Вот видишь! – кивнул Руди. – Теплые отношения с соседями иногда приводят к чему-то хорошему, и я буду рад помочь твоей маме начать новую жизнь.

Глубоко тронутая, я снова поблагодарила его.

– Если взамен я могу что-то для тебя сделать…

– Ты хочешь меня обидеть? – перебил меня он. – Я не жду ничего взамен! Хотя нет, я не шутил, когда в прошлый раз спрашивал совета, куда сводить Милли.

– Могу составить тебе список, я знаю кучу очень симпатичных мест.

Он поставил локти на стол и довольно дерзко посмотрел мне в глаза.

– Вообще-то я надеялся, что ты сама покажешь мне эти симпатичные места, Лиза. Найдется у тебя свободное время на днях?

У меня вспыхнули щеки. Он это серьезно? Его настойчивый взгляд подтвердил, что вполне, и я пробормотала сбивчивый ответ, за который Полин точно подняла бы меня на смех:

– М-м-м, не знаю, давай я с тобой свяжусь, когда у меня будет меньше работы.

По тому, как он опустил глаза, я поняла, что на мою отговорку он не купился.

Вот как надо отказываться от того, что по всем признакам было приглашением на свидание… Браво, Лиза…

* * *

В среду вечером я сидела под вишней вместе с Полин и мамой, наслаждаясь приготовленным подругой спритцем. Днем я отослала Алис перевод, так что теперь официально считалась в отпуске. Чтобы это отметить, я и устроила импровизированный аперитив. Правда, Аннетт не смогла составить нам компанию, поскольку как раз в этот вечер в шестнадцатый раз отправилась на концерт Янника Ноа в компании двух своих приятельниц. Как истинные фанатки, три бабульки заказали билеты в первом ряду – я так и видела, как они визжат, когда их кумир появляется на сцене.

– Это коктейль тебя так развеселил? – осведомилась Полин, глядя на меня. – Наверное, я переборщила с просекко.

– Да нет, просто подумала об Аннетт – она сейчас, наверное, в экстазе. Ну что, как прошла ваша поездка? Рассказывай, пока они не вернулись!

Как только Полин подтвердила, что придет на аперитив, я попросила Лулу увезти Мехди в огород, чтобы мы могли спокойно поболтать. Тим увязался за ними, и я рассчитывала, что дедушка на какое-то время задержит возлюбленного Полин.

Полин ответила без тени радости:

– Если придерживаться фактов, все прошло отлично. Ресторан на берегу моря, объятия на песке в лучах заходящего солнца – в общем, все романтические прибамбасы, положенные в таких случаях…

Мама бросила на нее взгляд поверх бокала с коктейлем.

– Но? – подтолкнула она ее.

– Он не уверен, что хочет детей, вот что он выдал мне на обратном пути. Ему нужно время, чтобы все обдумать. Боюсь, он очнется, когда у меня уже будет климакс!.. – горько рассмеялась она.

Я не очень представляла, что творится в голове у Мехди, но все же постаралась успокоить подругу.

– Но ведь он и не сказал «нет» – значит, еще не все потеряно. Он как-то объяснил причины своей неуверенности?

– Нет, как обычно, сослался на то, что у него слишком много работы, на планете слишком много населения, а я оказываю на него слишком много давления. Короче, эти отговорки звучат чересчур расплывчато, чтобы быть правдой. Подумываю отправить его спать на диван, пока он не изменит своего поведения.

Я одобрительно кивнула:

– Может, Лулу удастся как бы невзначай вытянуть из него правду.

На лице у Полин нарисовалась гримаса отчаяния.

– Без обид, Лиза, но твой дед и тактичность – понятия несовместимые.

– Он поклялся, что будет сама деликатность. В любом случае не будешь же ты страдать до скончания веков, вам с Мехди рано или поздно все равно придется прийти к взаимопониманию.

Мы сделали еще по глотку спритца, после чего Полин устремила на меня инквизиторский взгляд.

– Кстати, о взаимопонимании, – начала она со слишком хорошо знакомым мне выражением лица, – похоже, ты пришла к нему с красавчиком книготорговцем! Как ты посмела пить с ним, ничего мне не сказав?

Так и знала, что она за нами шпионила!

– Ты выпивала с Руди? – воскликнула мама, не скрывая своего удивления.

– И могу вас заверить, что они глаз друг от друга не отрывали, – подтвердила Полин. – По всей видимости, мы что-то пропустили.

Отставив свой бокал, я положила конец их намекам.

– Да, все правда, я ненадолго встретилась с Руди. Он хотел посоветоваться относительно того, куда можно сходить с Милли, и ничего больше.

Полин подавила смешок.

– Ничего больше! Любой предлог принимаешь за чистую монету! Руди буквально пожирал тебя взглядом, дорогая. А ты сама готова была воспарить к облакам.

Задетая тем, что меня так легко раскусили, я вскипела:

– А что, в аптеке совсем не было клиентов, что ты занялась расшифровкой языка наших тел? Между мной и Руди ничего нет. Он… Он вроде как пригласил меня на свидание, но я отказалась.

– Что?! – хором воскликнули мама и Полин.

– Ты спятила? – не могла остановиться подруга. – Такой шанс дважды не выпадает!

Поерзав на стуле, я неловко пробормотала:

– Мне и без мужчины хорошо.

Эти слова я твердила себе со смерти Бастьена. И все же странное волнение сдавило мне горло. Я смыла его остатком спритца.

– Твое сердце имеет полное право снова затрепетать, – мягко подбодрила меня мама.

Я пожала плечами.

– Ох, вы не думайте, я уже пробовала. Даже заходила на сайты знакомств. Результат: у одного в голове не укладывалось, что я отказываюсь переезжать в большой город, а другой искал подружку на стороне, потому что был женат, так что я быстро оттуда свалила.

– Руди не женат и не горит желанием вернуться в город, – заметила Полин. – Плюс к этому он весьма привлекателен и…

– И точно не создан для меня. Ладно, не буду отрицать, меня словно жаром обдает, стоит ему пристально на меня посмотреть, но если оценить ситуацию здраво, то заурядная мать-одиночка, запавшая на шикарного отца-одиночку, – жалкое зрелище, разве нет?

Полин покачала головой, подливая мне еще коктейля.

– Чепуху несешь, Лиза. Ты ему нравишься, это слепому видно. Чем ты рискуешь, согласившись с ним встретиться, кроме как хорошо провести время? Позволь себе хоть раз расслабиться!

Перед моими глазами всплыла лукавая улыбка Руди, и должна признаться, этой картины хватило, чтобы согреть мне сердце… А может, дело в трех новых глотках спритца. Чувствуя, как моя решимость, несмотря на все благие намерения, пошатнулась, я зажмурилась. А когда снова открыла глаза, поймала на себе снисходительный и одновременно полный нежности взгляд мамы. Она ничего мне не рассказала о вчерашнем разговоре с матерью Руди, но я слышала, как она за приготовлением куриного салата напевает «Résiste»[42] Франс Галль, на которую сделала кавер одна из участниц любимого дедушкиного телешоу. Ладно, чем черт не шутит! Если мама способна двигаться дальше, то и я тоже!

– Я не подумала взять его номер, не могу же я заявиться в книжный, чтобы назначить ему свидание, – промямлила я жалобным голосом.

Прежде чем Полин успела открыть рот и пригрозить, что завтра с утра пораньше сама меня туда завезет, мама спокойно улыбнулась.

– Его номер записан у меня в мобильнике. Можешь взять его в моей сумочке.

Ладно, у меня не осталось больше ни единой отговорки. Пять минут спустя, стоя посреди гостиной, я отправила Руди сообщение (предварительно трижды его перечитав), предлагая встретиться в пятницу ближе к вечеру. Подняв голову, я заметила в окне возвращающихся из сада Лулу и Мехди. Не знаю, о чем они говорили, но дед неожиданно дружески похлопал Мехди по плечу со словами:

– Иногда ты ведешь себя как полный придурок, но мне ты все равно по сердцу, так-то!

* * *

На следующий день после полудня я превратилась в настоящий комок нервов. Подбросив маму и дедушку в город, где у каждого были свои дела, я осталась одна, не зная, чем заняться. Можно было сделать уборку или почитать, но у меня из головы не шел Руди, который вчера вечером, через пару минут после ухода Полин, ответил согласием на мое сообщение.

Узнав, что завтра я иду с ним на свидание, мама решила, что для такого случая идеально подойдет платье Аурелии – легкое, элегантное и не слишком нарядное. Лулу же был готов оповестить об этом всю местную прессу. Во всяком случае, едва закончился концерт Янника Ноа, он позвонил Аннетт и сообщил эту новость, что было равносильно публикации в газете. Я боялась думать, во что ввязалась, и на полном серьезе прикидывала, не стоит ли слинять, сославшись на молниеносный туберкулез. Правда, это не мешало мне глупо улыбаться, в тысячный раз перечитывая сообщение от Руди:

Буду очень рад встретиться в пятницу! Заеду за тобой после работы. Жду с нетерпением:)

Он еще не знал, но я решила показать ему одно из своих самых любимых мест на земле. Если до тех пор не скончаюсь от сердечного приступа. Мучаясь бездельем, я направилась в свой кабинет в надежде получить письмо от Алис. Конечно, она вряд ли уже успела прочесть мой перевод, но я сойду с ума, если не займусь хоть чем-нибудь. Мой взгляд упал на ящик, в который я спрятала дневник Аурелии. Я уже понимала, что долго мне не устоять. Голос совести назойливо твердил, что стыдно предавать дедушкино доверие.

Чтобы его успокоить, я дала себе клятву: как только дочитаю дневник, уберу его обратно в шкатулку, а потом забуду всю эту историю. Да, так будет лучше всего, хотя бы ради Лулу.

Стоило открыть дневник, и изящный почерк Аурелии мгновенно погрузил меня в прошлое.

25 сентября 1942 г.

Вот уже несколько недель, как я ничего не писала. Бывают моменты, когда время мчится с огромной скоростью, а в другие тянется невыносимо медленно. В такую эпоху, как наша, обычная жизнь иногда кажется мне абсурдной. Недавно я зашла в городской универмаг. Мне ничего не было нужно, просто захотелось что-то себе купить, вспомнить о былой безмятежности. Но выбор товаров теперь совсем невелик, так что я довольствовалась цветными карандашами для Лулу и тальком себе для подмышек, потому что погода у нас стоит не по сезону жаркая. Под навесом у входа в магазин я услышала, как две девушки жаловались друг другу, что приходится рисовать себе сеточку на ногах, создавая впечатление, будто на них надеты капроновые чулки, и постоянно чинить платья, потому что нужный отрез ткани теперь не найти.

Я могла бы сказать в точности то же самое. Неужели в этом наше будущее? Неужели мы будем вечно это терпеть? Хотя по крайней мере один из нас остается оптимистом – Лулу. Недавно я слышала, как он говорил Дани, почтальону, что, когда вырастет, выберет себе ту же профессию, только чтобы видеть улыбки женщин, когда они получают письма от мужей или женихов.

Этот малыш такой забавный и смышленый! Даже будучи недовольным, он умудряется смешить нас, сердито выпячивая нижнюю губу, – Марселина тогда называет его губошлепом. Что ж! Посмеяться нам только на пользу.

Я пишу сейчас второпях, потому что мне нужно мчаться на вокзал встретить Антуана, а потом побегу к остальным в кафе. Вроде бы к нам хочет присоединиться кто-то новенький – интересно, кто бы это мог быть…

27

Аурелия, 1942 г.

Церковные колокола пробили половину десятого, когда запыхавшаяся Аурелия наконец слезла с велосипеда и прислонила его к стене кафе. Антуан оставил свой чуть позади.

– Мы опоздали, – выдохнула она, промокая пот со лба. Вечер выдался на редкость жарким для конца сентября. В воздухе висела удушливая летняя духота, действовавшая на нервы. События последних часов лишь усугубили гнетущую тревогу Аурелии. Поезд Антуана опоздал настолько, что она уже не надеялась его увидеть.

– Ничего, объясним, – откликнулся Антуан, отстукивая условленные четыре удара в дверь.

Жозетт, жена Чик-Чирика, впустила их в кафе, закрытое с девяти часов. Задергивая штору, она проворчала:

– Мы уже думали начинать без вас, молодые люди. Где вас носило-то?

Не успела Аурелия объяснить опоздание Антуана, как из глубины зала появилась Мари – она сидела рядом с отцом. На ее лице читалась целая буря чувств – от тревоги до облегчения.

– Ну наконец-то! – воскликнула она. – Я уже вся извелась.

Аурелия сжала руку сестры, успокаивая.

– Возникли непредвиденные обстоятельства, но теперь все в порядке.

Несмотря на улыбку, девушка содрогнулась, представив, что было бы с Антуаном, попадись он с грузом подпольных газет.

– Идемте за стол, – позвала Мари. – Чик-Чирик нальет вам выпить, а мы принесли от Марселины паштет.

Аурелия на миг замешкалась в дверях зала, отделенного от входа деревянной барной стойкой. Внутри было оживленно – пустовали лишь некоторые из столов с красно-белыми клетчатыми скатертями. Леандр увлеченно беседовал с почтальоном Дани и его женой Жаклин. Поодаль испанцы Хосефа, Пабло и Томас говорили о Лулу, которого Соледад на этот вечер забрала к своим ребятишкам. А в дальнем углу Чик-Чирик в компании юного жандарма Фернана Бланшара и бакалейщика Раймона с подозрением косились на новенького. Это был не кто иной, как… Толстый Бебер, сын булочника!

– А этот что здесь делает? – шепнула Аурелия сестре.

– Дани говорит, у него для нас какие-то сведения, – так же шепотом ответила Мари.

– Сведения? Лишь бы не выдал нас, – пробурчал Антуан.

Увидев их, все смолкли и подались вперед. Леандр тут же хмуро спросил:

– Вы здорово припозднились. Что стряслось?

Аурелия с Антуаном уселись рядом с ним, а Чик-Чирик принес вновь прибывшим по бокалу перно. Антуан достал папиросную бумагу и потянулся к кисету на столе. Руки у него еще подрагивали от пережитого – табак то и дело просыпался мимо самокрутки.

– Возникла серьезная заминка, – ответил он. – Немцы остановили поезд прямо перед линией разграничения – решили прочесать сверху донизу. Думал – все, конец, газеты спрятать некуда. Но повезло, мою сумку не успели обыскать. Бедолагу, которого искали, сцапали раньше.

– Cré boudiou[43], – присвистнул почтальон. – Впритирочку проскочил, парень.

Аурелия опять вздрогнула. Обгрызенные до крови ногти красноречиво свидетельствовали, какая тревога мучила ее весь последний час.

– Когда начальник станции объявил, из-за чего задержка, я чуть с ума не сошла.

– Надо было идти к нам, – мягко укорил отец, подвигая им паштет и хлеб. – Такой уговор – на случай неприятностей.

– Я не могла, – возразила она. – Так боялась, что Антуана арестуют!

Тот приобнял Аурелию за плечи и продолжил, обращаясь к остальным:

– Через десять дней проводник будет готов переправить людей в Швейцарию. Как раз успеем приютить ту семью, о которой я вчера говорил.

Леандр одобрительно кивнул.

– Если Мари не против, я тоже за, – объявил он.

– Не понимаю, к чему вообще спрашивать, – с доброй улыбкой откликнулась Мари.

Аурелия покосилась на сестру, которой в феврале исполнилось тридцать. Как она изменилась, та молодая учительница из Шатийона! Молодая женщина в синем вискозном платье и с сигаретой в руке излучала решимость. С тех пор, как они стали помогать подпольной сети Антуана, пряча у себя еврейские семьи, в основном детей, сестра взяла руководство на себя.

Воодушевленная отвагой, с какой Аурелия помогла спасти Ариэль и Дину, Мари была полна решимости пойти по ее стопам. Теперь она часто предоставляла гостевую спальню беглецам, которых Антуан привозил из Шенонсо. Люди отдыхали несколько дней, прежде чем двинуться дальше. Разумеется, Леандр, неотрывно слушавший Radio Londres, не стал возражать.

Аурелия так гордилась тем, что вся семья принялась действовать! Постепенно отец собрал группу горожан, которые тоже не смирились ни с поражением, ни с коллаборационизмом. Каждую среду они собирались в дальней комнате кафе Чик-Чирика – обсудить, что еще можно сделать. Пабло, сидевший напротив Мари, смотрел на нее с восхищением.

– Как же благородно с вашей стороны, Мари, – выдохнул он.

– Было бы некрасиво отказать в убежище беднягам, которых предал Петен, – ответила она, туша сигарету в пепельнице. – После облав ясно, что в родной же стране им нет спасения.

У Аурелии на глаза навернулись слезы: она вспомнила тысячи парижских евреев, которых июльской ночью вытащили из постелей по приказу префекта полиции. Тринадцать с лишним тысяч мужчин, женщин и детей при пособничестве французской полиции арестовали и согнали на Вель д’Ив[44] с его кошмарными условиями. А потом отправили на восток, где, как говорили, их ждала верная смерть. Сорок дней спустя нацисты решили, что пленных недостаточно, и устроили новую облаву в нескольких городках свободной зоны. Это был последний удар по и без того хрупким иллюзиям.

Благодаря Фернану, который в последний момент их предупредил, семья Леви, прожившая в Шатийоне больше сорока лет, бросила все нажитое и укрылась на ферме по дороге в Блуа, у отца вдовы Рабье, супруги бывшего мэра. Долго ли еще будет твориться такая несправедливость? Аурелия с остервенением жевала бутерброд, косясь на Толстого Бебера. Тот помалкивал, зато пожирал глазами бутылку перно.

– Кстати, о безопасности: не слишком ли опрометчиво обсуждать некоторые вопросы при нем? – процедила она, даже не пытаясь скрыть отвращение.

Бросив на нее злобный взгляд, Толстый Бебер горделиво распрямил грузную тушу.

– Это ты про меня, что ли, девка? Ремня захотела?

– Ты, сопляк, поговори мне еще! – вспылил Леандр. – Разговаривай с моей дочерью вежливо, не то самому всыплю по первое число!

Жандарм Фернан примирительно поднял руку.

– За Робера я ручаюсь, – повысил он голос, перекрывая спорщиков. – Он на фронте насмотрелся, на что боши способны. Он точно не выдаст, поверьте. Ведь не выдашь, а, Бебер?

Тот сник и плюхнулся обратно на стул.

– Уж точно неохота, чтоб колбасники тут застряли, – проворчал он. – Не буду рассказывать, как я в сороковом драпал из Арденн, прячась по вагонам для скота. Но эти, скажу я вам, безжалостные. Не приведи Бог к ним в лапы после боя угодить. В общем, если поможет – я тут кое-чего разнюхал, вам сгодится.

Бакалейщик Раймон кивнул в сторону пьянчуги.

– Из уважения к твоему папаше, Бебер, выслушаем. Но один совет: не держи нас за дураков. Понял?

Сын булочника кивнул. Аурелия с усмешкой заметила, что спеси у него поубавилось.

– Ну, выкладывай, – подбодрил Леандр.

Комкая в руках кепку, Бебер заговорил:

– Вы же знаете, в прошлом году я на кожевенный завод подался. Работаю тихо, ничего лишнего. Но недавно утром иду мимо хозяйской конторы – а там крик, гам. Про своего Шарля толковали, он из Алье вернулся.

Аурелия нахмурилась. Новость ее не слишком обрадовала. Вот уже восемь месяцев она каждый четверг ездила к Тардье – учила музыке их одиннадцатилетнюю дочку: в округе сносного учителя было не сыскать. Аурелия пожалела ее и согласилась – не хотелось лишать девочку увлечения. Тем более что Тардье повторили свое предложение на новогоднем приеме в мэрии, устроенном Леандром. Да и деньги за уроки были не лишними. К тому же сами Тардье вечно пропадали на своем кожевенном заводе, так что Аурелия с ними почти не пересекалась. А вот видеть их сына у нее не было ни малейшего желания.

– По-моему, Шарль учился на юриста в Виши, – встряла она.

Бебер покачал головой.

– Я так понял, он бросил учебу. Теперь с бошами связался. Вот хозяйка и ругается.

Мари недоверчиво фыркнула.

– Да ну! Такая ярая петенистка? Каждый день спрашивает у дочки, пела ли я с классом «Maréchal, nous voilà!»[45]. С чего бы ей ругаться?

– К тому же, насколько мне известно, Тардье не особо разборчивы, кому продавать свою лучшую овчину, – добавил Чик-Чирик.

– За что купил, за то и продаю, – пожал плечами Бебер. – Врать не стану, хозяйка прямо бушевала.

Леандр в задумчивости постукивал пальцем по стакану.

– Знаете, похоже на правду, – изрек он после недолгих раздумий. – Одно дело – уважать власть из буржуазных принципов, и совсем другое – поддерживать бошей. Я бы не удивился, если бы они разочаровались в Петене. Многие после облав пересмотрели свои взгляды.

– Главное, если Шарль и вправду спутался с бошами, как думает его мамаша, нам теперь надо держать ухо востро, – веско добавил бакалейщик.

– Может, тебе пока перестать давать уроки их дочке? – предложил Антуан Аурелии. – Как бы чего не вышло.

Девушка наотрез отказалась.

– Наоборот, это выглядело бы подозрительно. Как раз завтра к ним собираюсь, вот и разузнаю, что к чему.

– Гляди там, красотка, – поморщился почтальон. – У Шарля слава еще та, бабник редкостный.

Аурелия отмахнулась.

– Он уже пытался за мной приударить, за год до войны. Зря потратил время! Было бы глупо теперь к этому возвращаться.

Мрачный, с пылающим от любви взглядом Антуан отодвинул опустевший бокал.

– Он тебя сто лет не видел, а ты теперь взрослая женщина. Надо быть слепым или придурком, чтобы не попытать счастья.

Умиленно глядя на парочку, Хосефа всплеснула руками.

– Qué lindos son los dos![46] Надо их поженить, сеньор Леандр!

– Э-э, да… пожалуй, после войны подумаем, – промямлил тот.

Аурелия зарделась, чувствуя, как Антуан сжимает ее бедро, но и глазом не моргнула.

– Ладно, – вернулась она к прежней теме, – поговорю завтра с малышкой Элизабет. Попробую разузнать побольше о делах ее братца. Ничего не обещаю, но попытаюсь.

– Только осторожно, – предостерегла Мари. – Не хватало еще, чтобы она про нас рассказала.

– Не волнуйся, я буду предельно осторожна. В лоб спрашивать не стану.

Жандарм пообещал навести справки со своей стороны.

Потом беседа перетекла на новости о военнопленных. Четыре месяца назад правительство Пьера Лаваля затеяло масштабную кампанию: молодежь отправляли на работы в Германию. Взамен обещали отпустить пятьдесят тысяч пленных, в основном отцов семейств. По всей стране развесили агитационные плакаты: кто поедет, проявит истинную национальную солидарность, заживет в довольстве и достатке. Но особого успеха эта «Смена» – так ее называли – не снискала. Готье это вряд ли помогло бы, но Мари радовалась, что большинство молодых французов не купились на сладкие обещания и не продались врагу. Она первой поздравила Антуана, когда тот вечером, вернувшись из Тура, признался, что написал «Долой “Смену”!» прямо поверх плаката, изображавшего немецкого солдата, который вовсю громил большевиков. А вот Леандр страшно разозлился и отчитал Антуана за безрассудство: если бы его поймали, гестапо могло бы на них выйти и накрыть часть подполья, которое помогает евреям.

– Мари, как думаешь, Готье попадет в следующую партию освобожденных? – полюбопытствовала жена почтальона.

– Понятия не имею, – призналась Мари. – От него три недели ни весточки, тогда эта «Смена» еще не началась. Может, в следующий раз что-то узнаю.

Почтальон сочувственно на нее покосился.

– Будь уверена, я первым прибегу с хорошими новостями.

Вечер завершился на дружеской ноте. Напоследок, когда Толстый Бебер первым отправился восвояси, все дружно пообещали за ним приглядывать, пока он не докажет, что достоин доверия.

* * *

– Думаю, на сегодня хватит, Элизабет. Ты делаешь большие успехи.

Аурелия поставила на столик изящную фарфоровую чашечку, в которой экономка Тардье подала ей кофе – настоящий, с богатым, многогранным ароматом. Она смаковала каждый глоток. По две тысячи франков за килограмм – теперь не каждый мог позволить себе такое удовольствие. У отца, конечно, деньги водились, но он из принципа не желал тратиться на такие излишества.

– Спасибо, мадемуазель Моро. – Девочка, разучивавшая симфонию Моцарта, встала с красной банкетки. – Жаль, брат не пришел меня послушать.

Довольная, Аурелия чуть заметно улыбнулась. Вот он, шанс, которого она ждала с самого прихода!

– Брат? – притворно удивилась она. – Я думала, Шарль с Морисом в Виши.

– Морис пока в лицее, да. А Шарль на прошлой неделе вернулся. Жалко, что он так занят, мы его почти не видим. Хотя он обещал сегодня прийти.

Аурелия постаралась не обращать внимания на расстроенный вид малышки. Каким бы балбесом ни был ее брат, вряд ли он посвящал сестренку в свои дела. Но проверить стоило.

– И чем же он так занят, что вечно пропадает? – невинно полюбопытствовала она.

Элизабет не успела ответить – дверь отворилась, и вошла экономка. Как всегда по четвергам, она явилась за Аурелией, чтобы проводить ее до выхода. Предлога задержаться она не нашла и, подавив вздох, распрощалась с ученицей. Вряд ли удастся ненавязчиво расспросить Элизабет в школе.

Смирившись с неудачей, Аурелия вышла из дома, пересекла двор и направилась к пристройке, у которой оставила велосипед. Застыв как громом пораженная, она увидела Шарля Тардье: тот невозмутимо курил английскую сигарету, прислонившись к стене.

– Так-так, Аурелия! – радостно воскликнул он. – Я так и думал, что велосипед твой.

Скрестив руки на груди, девушка постаралась скрыть досаду от встречи.

– Здравствуй, Шарль, – сухо бросила она. – Каким ветром тебя занесло в Шатийон?

Затушив сигарету каблуком, он шагнул к ней. Аурелия невольно окинула его взглядом: в свои двадцать три Шарль раздался в плечах. Тщательно уложенные волосы, отлично сшитый костюм – он выглядел бы весьма элегантно, если б не глаза-щелочки, приплюснутый нос и кривая ухмылка, не внушающая доверия.

– Ты разве не знаешь? В Виши я чуть не сдох со скуки, плюнул на учебу. Дед чуть вставной челюстью не подавился.

Раз уж Шарль был не прочь поболтать, Аурелия решила его расспросить:

– Юриспруденция тебе не по душе? Наверное, теперь будешь помогать родителям на заводе?

Шарль брезгливо поморщился.

– Еще чего! Оставлю эту ерунду своему лизоблюду-братцу. Я буду проворачивать кое-какие дела, если ты понимаешь, о чем я.

Аурелия промолчала. Она была уверена, что стервец промышляет на черном рынке, – оттуда, наверное, и сигареты.

– Что ж, удачи, – бросила она, направляясь к велосипеду.

Если бы Шарль служил немцам, он вряд ли хвастался бы такими вещами. Это было очевидно.

– Уже уходишь? – разочарованно протянул он.

– Да, семья ждет. Нужно помочь арендаторше собрать урожай в саду.

На самом деле они собирались пообедать с Ариэль и ввести ее в курс дел подполья. Но об этом, разумеется, лучше умолчать. Шарль скис.

– Эх, жаль. Я бы еще поболтал. Ты все такая же хорошенькая.

Аурелия поджала губы: Шарль как-то незаметно очутился совсем рядом. Он почти притиснул ее к велосипеду.

– Очень мило с твоей стороны, Шарль. Но мне правда пора, а то опоздаю.

– Ладно, – процедил он с лукавой ухмылкой. – Тогда передавай привет семейству. Как они, кстати? Слышал, муж твоей сестры в Германии, в плену?

У Аурелии мелькнуло неприятное ощущение, что Шарль разглядывает ее пристальнее, чем того требует светская беседа. Сглотнув противный ком в горле, она мысленно обругала себя. Нечего видеть везде заговоры! Пересилив себя, она невозмутимо подтвердила:

– Да, Готье, увы, угодил в лагерь для военнопленных. Но из писем мы знаем, что он в порядке.

Шарль заметно напрягся.

– Глядишь, вернется. Ну, по этой… по «Смене».

«Смена»! Знал бы он, что она об этом думает!

– Увы, мы не слишком на нее рассчитываем. Семнадцать тысяч добровольцев вместо двухсот пятидесяти тысяч – капля в море.

– Французы никогда не умели понять, что полезно для их будущего, – фыркнул он. – Но ты ведь не из таких?

Аурелию вновь охватила тревога.

– Не уверена, что улавливаю смысл твоего вопроса, Шарль.

– Да какой там смысл… Просто, знаешь ли, нужно быть начеку – раз уж о вас ходят такие слухи. Я тут краем уха слышал про твоего отца – к вам гости зачастили…

Кровь застыла у Аурелии в жилах. Но она сумела невозмутимо парировать:

– Очень жаль тебя разочаровывать, но кто бы тебе такое ни наплел, это чушь. К нам заезжали только кузены по материнской линии.

Местные плохо знали Зели, поэтому семья сговорилась держаться этой версии на случай, если кто-то заметит в доме чужаков. Шарль прищурился и протянул с угрожающей интонацией:

– Охотно верю. Но знаешь, было бы скверно, если бы боши купились на эти сплетни и сунули нос куда не надо. Ты ж не дура – прекрасно понимаешь, что я могу замять это дело. Но взамен…

Он резко дернул ее за запястье, притянул к себе и положил вторую руку ей на бедро. От мерзкого прикосновения сквозь ткань платья Аурелию передернуло, и она гневно вырвалась.

– А ну, убери руки! Тебе не стыдно так позориться?

Она схватила велосипед, но Шарль со злобным смешком бросил ей в спину:

– Ничего, запоешь еще по-другому! Обожаю норовистых кобылок.

Не слушая его, Аурелия вскочила на велосипед и что было сил покатила в сторону Ла-Шемольер. Спеша предупредить семью об опасности, исходящей от Шарля Тардье, она не удержалась на каменистой дороге и ободрала колени. Но, превозмогая боль, мужественно поднялась и позволила себе перевести дух, лишь съезжая по склону к маленькой ферме.

28

В переднике, повязанном поверх рабочего халата, Марселина выставила на стол, перенесенный под липу, два аппетитных мясных пирога. Только что подъехавшая Аурелия прислонила велосипед к стволу дерева. Чуть поодаль Луи и Аннетт катали развеселившуюся Дину в тачке. Каждый толчок сопровождался оглушительным скрипом, заставлявшим малышку заливаться смехом. Заметив, что по ноге струится кровь, Аурелия достала из кармана платок. Увидев ее, растрепанную и израненную, Мари и Антуан кинулись навстречу.

– Да что стряслось?! – всполошилась сестра.

– Просто упала, не волнуйся. Мне нужно срочно с вами поговорить. Папа здесь?

Встревоженный Антуан махнул в сторону края поля, где Леандр беседовал с Ариэль. Одетая в широкие брюки и мужскую рубашку, с косынкой, повязанной поверх убранных в пучок каштановых волос, Ариэль нервно расхаживала взад-вперед, прикусив большой палец. За полтора года она стала незаменимой помощницей Марселины: копала, сажала, возилась в огороде, не боясь выпачкать руки. Ее энергия была неиссякаема. Раз уж ей опасно было появляться в деревне, она ежедневно гуляла по лесам и полям, успев досконально их изучить. На отдаленной ферме можно было не опасаться случайных встреч. Пусть жизнь здесь сильно отличалась от прежней парижской роскоши, Ариэль никогда не жаловалась. Они с Диной прочно завоевали сердца Марселины и Аннетт, и те уже не представляли, как дожидаться конца войны без своих новых подруг.

– Что-то не так? – нахмурилась Аурелия.

Антуан привлек ее к себе:

– Твой отец только что узнал, что мужа Ариэль депортировали на восток. Лагерь Шамбаран в Изере, где он содержался, эвакуировали.

– Боже мой! – прошептала девушка. – Бедный Жакоб… Правда, что там пленные умирают?

– Увы, судя по тому, что говорит папа, – уныло кивнула Мари.

Вымотанная сумасшедшей гонкой под палящим солнцем и сраженная ужасным известием, Аурелия пошатнулась. Антуан поддержал ее и подвел к скамье у стола.

– Ты совсем расстроена, милая. Присядь.

По просьбе Мари Марселина плеснула девушке сливовой наливки. Аурелия скривилась, когда обжигающая жидкость опалила горло, но нехотя признала, что выпивка ей сейчас не помешает. К ним присоединились Леандр и Ариэль. Хоть на ее лице читались напряжение и тревога, бывшая танцовщица уже готова была встретить новые испытания с высоко поднятой головой.

– То, что они творят с Жакобом и нашим народом, лишь подтверждает: надо бороться, – сказала она в ответ на вопрос Леандра, который остальные не расслышали. – Я не сдамся, можешь быть уверен.

Ариэль присела рядом с Аурелией, а Марселина позвала детей к столу. Устроившись напротив, Леандр поинтересовался у дочери, как прошел визит к Тардье. Аурелия устало вздохнула.

– Толстый Бебер не ошибся насчет Шарля. Этот слизняк дал понять, что раскусил, чем мы тут занимаемся.

Леандр со стуком опустил рюмку на стол.

– Черт возьми! – воскликнул он. – Придется держать ухо востро.

– И как он догадался? – спросила Мари. – При всех наших предосторожностях это как-то странно!

Аурелия лишь беспомощно покачала головой – объяснить случившееся она не могла. Сестра была права: евреи приходили к ним в дом только после наступления темноты, они прокрадывались через заднюю калитку и покидали дом ночью, отправляясь в дальнейший путь.

– Он твердит про какие-то слухи… Но кто еще, кроме нас, мог знать? Разве что соседи прятались в кустах, когда Антуан там проходил. Других предположений у меня нет.

– Я всегда был предельно осторожен, – заверил юноша.

– Я и не сомневаюсь, парень, – кивнул Леандр. – Но в полях трава стеной – там и медведя среди бела дня не заметишь. Можно затаиться… Эх, надо было раньше сообразить. А поточнее, Аурелия, что сынок Тардье тебе наговорил?

Та смущенно поморщилась.

– Если вкратце, он не выдаст нас, если я с ним пересплю.

Сжав челюсти, пунцовый от ярости Антуан мгновенно вскипел:

– Прибью гада собственными руками!

– Не прибьешь, – жестко осадил его Леандр. – Только лишних неприятностей нам не хватало.

– Вы что, не слышали Аурелию? Он же сдаст нас гестапо!

– Если и сдаст, то не прямо сейчас, уж поверь. Ему же совершенно ясно: доносом он ничего не добьется, зато от своих же схлопочет пулю промеж глаз.

– Папа прав, Антуан, – вступилась Аурелия. – Для него это забава. Наверное, думает запугать меня, чтобы я бросилась к нему в объятия. Что, разумеется, исключено, – поспешно добавила она, заметив, как Антуан судорожно стиснул вилку.

– И все же предлагаю глаз с него не спускать, – сказал Леандр. – Пусть кто-нибудь из нас последит за полем, когда следующая семья прибудет.

Все согласились, что совет разумный.

– Вот же гнида, вот приспособленец! – кипятилась Ариэль. – Такие сволочи потом, когда ветер переменится, выставят себя героями Сопротивления! Их на месте расстреливать надо.

– Расстреливать? – вскинулся Антуан. – Это еще слишком достойная смерть. Линчевать публично, вот что они заслужили.

– Да хватит уже! – взмолилась Мари, потеряв терпение. – Мечтаю хоть раз за столом при детях обойтись без разговоров о проклятой войне и ее мерзостях.

Ее слова заставили всех примолкнуть. Аурелия глянула на каменное лицо сестры. От той исходила неоспоримая властность. Мари была такой храброй и сильной, несмотря на находящегося в плену мужа и бесчисленные тяготы на плечах! Усадив Дину на колени, Ариэль прошептала с горечью:

– Бедные вы мои крошки, какое у вас будет детство…

Мари бросила на нее понимающий взгляд – так смотрят друг на друга лишь те, кто вместе прошел через многое. Аурелия изумленно отметила эту их внезапную общность.

– Будем надеяться, дети не повторят наших ошибок.

Мари обернулась к Луи и Аннетт, отодвигавшим опустевшие тарелки. Улыбаясь, те спросили разрешения пойти поиграть. Марселина вручила каждому по груше, и дети с беззаботным гиканьем убежали в поле. Мари предложила уложить Дину вздремнуть. Почувствовав на себе отцовский взгляд, Аурелия повернулась к нему.

– Со всей этой кутерьмой не успел тебе сказать, – улыбнулся Леандр. – Жюльен приедет завтра вечерним поездом.

На щеках девушки появились очаровательные ямочки.

– Ох, какая чудесная новость! И надолго?

– Надолго, это уж точно. Родители хотят, чтобы он на какое-то время остался здесь, в Париже были беспорядки.

Радость Аурелии мигом сменилась тревогой.

– Какие еще беспорядки? Он не пострадал?

– Нет, с ним все хорошо. Немцы сцапали его с друзьями. Они разгуливали по городу, нацепив желтые звезды.

– Это еще зачем? – опешила она.

– В знак солидарности с евреями. Их отправили manu militari[47] в Дранси[48]. Выпустили только благодаря вмешательству офицера, квартирующего у Карлье. С тех пор Бланш и не хочет, чтобы Жюльен возвращался в Париж. Там юные фашистики из Народной партии[49] устраивают набеги на Латинский квартал, грозятся снять со всех скальпы. Так что лучше ему пересидеть у нас.

– Какой он славный парень, – растрогалась Ариэль.

Антуан скептически скривился:

– Забавные они, эти зазу. Только Гитлера их легкомыслием не прошибешь. Танцевать под джаз да изображать из себя бунтарей – много ума не надо. Боюсь, их вклад в победу невелик.

Ариэль раздраженно закатила глаза.

– Ну конечно, для вас, коммунистов, чего-то стоят только кровь и революция!

Как убежденная голлистка, она с подозрением относилась к большевизму и не разделяла его идеалов.

– Легко нас поучать, – огрызнулся Антуан, – да только мы делаем хоть что-то. Пока ваш генерал отсиживается в Англии, планируя вернуть власть своим дружкам-капиталистам, наши товарищи в оккупированной зоне убивают бошей…

– Рискуя спровоцировать расстрелы заложников…

– …а Советы, между прочим, блестяще сражаются под Сталинградом, гонят врага взашей.

– Ага, а совсем недавно была другая риторика! – Ариэль поджала губы.

Аурелия изумленно внимала пикировке. Почему эти два человека, которых она так любит, ругаются? Ведь у всех одна цель.

– Да перестаньте вы! – рассердился Леандр. – Склоками делу не поможешь. Де Голль сам призвал коммунистов объединить с ним усилия. Наплевать на разногласия. Хотим одолеть зло – нужно сплотиться и действовать заодно.

– Вот это верно сказано, – одобрила до того молчавшая Марселина. – В восемнадцатом году пуалю[50] выиграли войну не тем, что друг на друга бочку катили за прошлые грехи.

Ариэль первой взяла себя в руки.

– Простите, я дура, – пробормотала она, смахнув слезу. – Что-то я расклеилась… Никак не приду в себя после новости о депортации Жакоба.

Аурелия поднялась и крепко ее обняла. Хотелось пообещать, что он вернется, ее Жакоб, да только уверенности в этом не было, и она промолчала.

– Спасибо, милая, – прошептала Ариэль, целуя ее в висок.

Теперь уже Антуан пробубнил извинения:

– Прости, не стоило мне так заводиться. Все жара, будь она неладна, да треклятая война, у всех нервы ни к черту.

Улыбнувшись, Ариэль пожала протянутую в знак примирения руку.

Аурелию затопила нежность. Вернувшись к Антуану, она прильнула к его плечу и, едва сдерживая нетерпение, начала представлять, как он скользнет в окно ее спальни, едва дом уснет. Они частенько встречались по ночам, как тайные любовники, наслаждаясь каждым мигом вдвоем. Порой засыпали в объятиях друг друга, а будил их рассвет.

Аурелия смотрела, как Антуан уходит через поля, и мечтала о счастливых днях, когда им больше не придется расставаться.

Мари вернулась с подносом, уставленным чашками, и сообщила, что Дина уснула. Все молча попивали эрзац-кофе, наслаждаясь легким ветерком, шелестящим листвой липы над головой. Эти мгновения покоя выдавались так редко! Наконец Леандр нарушил благостную тишину.

– Что ж, у меня для вас еще одна новость. Я пообещал Лондону укрепить нашу ячейку Сопротивления. Готовятся парашютные выброски, одна – где-то возле нас. Организацией займемся мы.

Известие встретили с энтузиазмом. Следующие десять минут обсуждали, где именно высадятся парашютисты, размышляли, о чем нельзя забыть, чтобы операция прошла успешно. Леандр предупредил и остальных. Марселина вызвалась припрятать оружие в амбаре, если понадобится, а Мари – прибрать старую комнату прислуги под крышей, чтобы на денек-другой приютить английских агентов.

– А зачем конкретно они прибывают? – полюбопытствовала Аурелия.

Леандр пояснил: помимо доставки оружия, агенты наладят связь между ячейками Сопротивления в обеих зонах, чтобы лучше координировать удары по оккупантам. Больше он ничего не сообщил. Антуан с Аурелией обменялись понимающими взглядами: похоже, Леандр был посвящен во множество деталей, о которых прочим знать не полагалось.

* * *

Выброску назначили через двадцать дней, в поле. Тем вечером, после нескольких недель тревожной засухи, на измученную природу наконец пролился мелкий дождик. Аурелия выбралась из отцовской машины, где на заднем сиденье устроились Мари с Антуаном. Почтальон Дани подъехал на стареньком «Ситроене-Розали», набитом битком: Пабло, Томас, бакалейщик и Чик-Чирик. Чуть поодаль дожидался Фернан – верхом на лошади, которую одолжил кюре. Супруги Карлье были против того, чтобы Жюльен, с начала месяца гостивший в Шатийоне, подвергался риску, и расстроенному юноше поручили присмотреть за Луи.

– Ровно полночь, отлично, – сверилась с часами Аурелия.

У них был час, чтобы рассредоточиться по полю. Роли расписали загодя, бросив жребий. Бакалейщик встал в головном дозоре с красным фонарем, Антуан и Пабло с двумя другими – чуть поодаль. Вооружившись запасными фонарями, Мари и Томас должны были высматривать, куда именно приземлятся англичане. Почтальону вручили белый фонарь – посветить летчику, подать сигнал «М» морзянкой – «Марш», кодовое имя пилота. Чик-Чирик присоединился к Фернану на дороге, где тот остался с лошадью. Жандарм заверил их, что полицейских патрулей сегодня не будет, но, учитывая, что поблизости мог рыскать Шарль Тардье, предосторожность была нелишней. Поэтому Аурелии с отцом выпало приглядывать за дорогой.

Дождавшись, пока все займут свои места, Леандр увлек дочь под раскидистое дерево. Оттуда дорога просматривалась отлично. К счастью, дождь не усиливался. И все же ожидание удовольствия не доставляло: в промозглой мороси – восемь градусов, не выше, – да еще и под риском ареста. Гоня прочь тревогу, Аурелия сосредоточилась на безмятежной ночной тишине, которую нарушало лишь редкое конское ржание да еще собачий лай где-то вдалеке.

– Ты боишься? – тихонько спросила она отца.

Леандр, вглядываясь то в небо, то в дорогу, пожал плечами.

– Страхом беду не отведешь. Сигналить, конечно, опасно – вдруг над нами немцы пролетят. Но если изводить себя попусту, только хуже будет, руки опустятся.

Аурелия содрогнулась, представив, что их обнаружит люфтваффе. От тревоги мурашки бежали по спине. Впрочем, подчеркнутое хладнокровие отца немного ее успокоило. Раз он держит себя в руках – значит, верит, что все получится. Внезапно Аурелия поняла, что не может не задать вопрос, который уже три года жег ей губы.

– Ты ведь шпион, да? – выдохнула она.

Застигнутый врасплох, Леандр смерил ее долгим, нерешительным взглядом, а она продолжала настаивать:

– Можешь все мне рассказать. Я уже взрослая. Я ведь вижу, ты знаешь больше других.

Он не сдержал улыбки.

– Ах, Аурелия! Знала бы ты, как я горжусь, что у меня такие умницы-дочки! Да, я был шпионом, только это в прошлом. Спецслужбы завербовали меня в начале тридцатых, когда мы укатили на год в турне по Германии.

Девушка кивнула. Она отлично помнила те долгие двенадцать месяцев: отец оставил ее на няньку и навещал лишь тогда, когда ему выдавалась неделя-другая передышки.

– А зачем ты им понадобился? – спросила она. – Ведь нам еще не грозила война.

– Нацисты потихоньку набирали силу. Нужны были люди, способные втереться в доверие к членам партии – разузнать-что-нибудь. Артисты для этого годились лучше всего.

– Ариэль с родителями Жюльена тоже в этом участвовали, да? – спросила она, вспомнив, как те расспрашивали герцогиню Виндзорскую.

– В меньшей степени, – заверил он. – Ариэль было сложно – нацисты с самого начала не жаловали евреев. А Карлье… Жорж, как архитектор, вхож был в светские круги, предлагал свои услуги. Потихоньку прислушивался к разговорам… Но мы быстро закончили с этим, хотя связи я сохранил – чтобы быть в курсе. Главное – никому ни слова, даже Антуану, ясно?

Потрясенная откровениями, которых, впрочем, ждала, Аурелия пообещала молчать. Она уже хотела спросить, знала ли Мари все с самого начала и что это за Доминик, чье имя ее так тревожило, но тут в небе загудело – сперва еле слышно, потом громче. Аурелия с отцом невольно напряглись. Судя по гулу, самолет шел низко и стремительно приближался.

– Похоже, наши, – прошептал Леандр.

Аурелия всей душой на это надеялась. На открытом поле по остальным непременно открыли бы огонь, будь самолет вражеским. И тут раздался условный свист почтальона. Дальше все понеслось вскачь: вспыхнули огни фонарей, четыре белых парашюта опустились на поля. Контейнер с оружием с лязгом грохнулся наземь. На равнину ненадолго опустилась тишина, сменившаяся радостными криками. С облегчением переведя дух, Аурелия жадно глотнула холодного воздуха.

– Беги, предупреди Фернана с Чик-Чириком, пусть коня подводят, – скомандовал Леандр. – А я пригляжу за дорогой.

На краю поля Аурелия увидела всеобщее веселье и воодушевление. Бакалейщик Раймон откупорил бутылку красного, и все по очереди прикладывались к горлышку. Антуан шагнул к Аурелии, поцеловал ее, а потом подхватил и закружил в воздухе.

– Получилось, родная! Получилось!

Услышав смех Аурелии, Пабло растроганно поглядел на парочку, но тут же призвал к порядку:

– Так, живо! Нужно забрать лошадь, погрузить оружие и парашюты.

Управившись с делом, их странный конвой тронулся в путь. Предстояло одолеть три километра до амбара в Ла-Шемольер, где Марселина была готова прятать оружие. Машины ползли со скоростью улитки, между ними шла лошадь с поклажей.

Было два часа ночи, когда хозяйка встретила их и стала угощать томившимся с вечера капустным супом. Англичане расцеловали ее в обе щеки – в благодарность за риск, на который она пошла ради них. Но на этом их путешествие не заканчивалось: снабженные фальшивыми документами, наутро они двинутся дальше, на Тулузу.

– Оружие вам скоро пригодится, – заверили они Леандра на прощание. – Там и винтовки, и автоматы, и револьверы. Раздайте бойцам, когда решите, что нужно защищаться.

Аурелия и остальные так и не узнали, что сталось с теми двумя агентами. Зато с той поры подполье расширило свою деятельность. В других стратегически важных местах тоже прошли выброски, и благодаря новым каналам – вплоть до самого Алжира – 8 ноября в Северной Африке высадились союзники. А три дня спустя немцы в ответ оккупировали свободную зону.

– Все, это конец, – мрачно обронил Жюльен, когда радио принесло эту весть.

Осунувшийся Леандр, невзирая на ранний час, плеснул себе арманьяка и опрокинул рюмку залпом.

– Нет, парень, – покачал он головой. – Все только начинается.

29

Декабрьское утро выдалось морозным, воздух будто побелел от холода. Тепло одевшись, Аурелия, Мари, Леандр и Жюльен отправились в лес близ Ла-Шемольер – раздобыть дров для Марселины, у которой почти ничего не осталось. Несколько недель назад Леандр сложил поленницу в укромном месте, известном немногим. Работы предстояло много, так что Томас с отцом вызвались помочь, а детишек отправили собирать хворост.

За неделю до этого Антуан уехал переправлять детей на юг и до сих пор не вернулся, хотя должен был приехать еще вчера. Аурелия мрачнела на глазах и, оскальзываясь в грязи, ругалась каждые две минуты.

– Ублюдочные боши! – буркнула она, с размаху усевшись в жижу. – Решили нас вконец унизить.

– Тс-с, потише! – шикнула Мари. – Еще не хватало, чтобы чужие уши услышали.

После оккупации свободной зоны немецкая дивизия и впрямь разместила комендатуру в замке по соседству. Реквизировали несколько домов, один – всего в километре от фермы. Как и в сороковом, военные ввели комендантский час и бесцеремонно нарушали условия снабжения, зачастую попросту обирая фермеров, хотя формально не имели на это права. А тем временем у мясной лавки и бакалеи понуро толпились длинные очереди – люди надеялись урвать жалкий паек мяса или масла.

Аурелия кипела от возмущения: и это теперь их повседневность?! И почему большинство безропотно мирится с жизнью, полной лишений и страха? Стоило немцам появиться, как на Леви тут же настрочили донос. Бедолагу фермера, который их прятал, расстреляли прямо в поле, а стариков забрали. Предателя так и не вычислили, но Аурелия все больше подозревала Шарля Тардье, который сразу после этой печальной истории испарился из Шатийона. Поговаривали, что теперь он работает на гестапо в Шатору – что, впрочем, никого особенно не удивляло. Типичный прихвостень, готовый услужить фрицам. Толстый Бебер как в воду глядел.

– Срань господня! – вдруг выругался Леандр, вырвав Аурелию из раздумий. – Я так больше не могу!

Девушка мгновенно поняла, что так разозлило отца. Телега с дровами увязла в раскисшей земле по самую ось, и лошадь никак не могла ее вытянуть.

– Приехали, – вздохнула Мари. – И что теперь? Не бросать же весь этот воз.

– Подождите, – вспомнила Аурелия, – я тут недавно видела двух здоровенных волов, мы тогда шли мимо луга напротив Марселины.

– Точно! – встрепенулся отец. – Это же поле старика Жанно. Может, одолжит нам скотину.

Он тут же послал Луи с Аннетт к фермеру за подмогой.

– Если ничего не случится, через четверть часа они будут там, – прикинул он, глядя вслед малышам, припустившим со всех ног.

Аурелия уселась на пень. Пятнадцать минут безделья – да это ж целая вечность! От Антуана не было ни слуху ни духу, и ее обуревало отчаяние – такое, что хотелось выть. Когда он вот так уезжал, связаться с ним было невозможно, из-за чего они недавно и разругались в пух и прах. Аурелия умоляла завязать с вылазками, которые теперь, когда боши оккупировали всю страну, становились все дольше и опаснее. Риск был просто запредельный, в последнее время многих проводников схватили.

Но сколько бы Аурелия ни рыдала, ни заглядывала ему в глаза, Антуан стоял на своем. Он уже спас десятки детей и на полпути останавливаться не собирался. Теперь Аурелия, конечно, стыдилась, что закатила ему такую истерику. Ей было очень тревожно – вдруг с ним что-то случилось? Мари подсела рядом.

– Господи, какая ты бледная! Из-за Антуана?

Аурелия смахнула со щеки слезинку.

– Сил моих больше нет, – шмыгнула она носом. – Он постоянно рискует собой, спасая других, а я тут сижу и ною, что хочу его только для себя.

– Ты просто человек, – попыталась утешить ее Мари. – Человек, который тоже по-своему борется. Верь в себя.

– Да ладно тебе… Я же почти ничего не делаю, а вы с Антуаном всегда думаете в первую очередь о других.

– И ты! – воскликнула Мари. – Вспомни, без тебя мы бы не вывезли Дину из Парижа. Тебя за такое и арестовать могли, и расстрелять! Ты рисковала, участвуя в выброске. И сейчас рискуешь, пряча у нас тех, кому Антуан помогает бежать. Не понимаю, зачем ты себя коришь.

– Я эгоистка, Мари. Только об одном и думаю – когда же закончится эта проклятая война и мы с Антуаном сможем пожениться. Только это мной и движет.

Жюльен, стоявший неподалеку, подошел и присел на корточки рядом с Аурелией.

– Ты? Эгоистка? – улыбнулся он. – Кому расскажешь – не поверят! Я только на днях слышал, как ты говорила отцу: мир так несправедлив, надо с этим что-то делать. Ой, не смеши! И потом, если не думать о любви в двадцать лет, то когда вообще думать? Жизнь без капли радости – тоска зеленая.

Аурелия сдалась и слабо улыбнулась в ответ. Она невольно отметила, что посреди леса Жюльен смотрится чудовищно неуместно – со своими длинными светлыми локонами и короткими штанами, из-под которых виднеются носки.

– Я просто с ума сойду, если Антуан сегодня не вернется, – добавила она. – До смерти боюсь, что его раскроют!

Жюльен снова попытался ее утешить:

– Да не волнуйся ты так. Антуан уж точно сможет выпутаться из любой передряги.

Заметив их унылые лица, Томас шагнул вперед и достал из кармана бутылку с самогоном.

– Давайте выпьем, друзья! Нет лучше средства от тоски!

Мари тихонько фыркнула:

– А что, Томас, у тебя бывает плохое настроение?

Испанец хлебнул из горлышка, потом протянул бутылку ей.

– Еще как бывает. Когда о родине думаю – просто крутит в груди.

Мари тоже сделала глоток, зажмурившись от крепости напитка.

– А какой была Испания до войны? – спросила она, передавая бутылку отцу.

Поколебавшись, Томас сел рядом с ней.

– Сказочной, – прошептал он. – Я как наяву вижу оливковые рощи, высохшую от жары землю. Знойные сиесты, когда все смолкает, потому что люди прячутся от духоты… Зато вечера были веселые, шумные. Все высыпа́ли на улицы, смеялись, танцевали! Да, весело жила моя страна до всего этого.

Убаюканные воспоминаниями Томаса, все вдруг затосковали по былым временам. Наступила тишина, потом Мари подала голос:

– Когда-нибудь вы непременно вернетесь в прекрасную Испанию.

– Нет, теперь нам нужно строить жизнь здесь, во Франции.

Тут вернулись Луи с Аннетт и привели фермера с двумя волами.

– О, Жанно, здорóво! – обрадовался Леандр. – Прости, что побеспокоили. Только полюбуйся, во что мы вляпались.

Фермер, еще крепкий, несмотря на семьдесят с лишним, обошел телегу, оценивая масштабы бедствия.

– Для моих волов тут нет ничего невозможного, – заключил он. – Только поторапливаться надо. Боши прочесывают округу, я видел, как они зашли в лес с запада.

Все обменялись встревоженными взглядами, гадая, что здесь могло понадобиться нацистам.

– Может, золото ищут, – усмехнулся Пабло, помогая запрягать волов.

Животные справились за считаные минуты. Но стоило повернуть назад с поклажей, как где-то вдалеке грохнул выстрел.

– Та-ак! – пробурчал Жанно. – Похоже, нашли что искали. Лучше отсюда убраться.

Места были знакомые, поэтому им удалось добраться до Ла-Шемольер, избежав встречи с солдатами. А вот грохот стрельбы докатился и до фермы. Там их встретили перепуганные до смерти Марселина и Ариэль. Женщины забаррикадировались на кухне и решились выйти, лишь узнав голос Леандра. И если Марселина выдохнула, узнав, что немцы охотились не за ними, то Ариэль никак не могла успокоиться.

– В этот раз пронесло, но если бы они нагрянули сюда и нашли меня? – тревожилась она.

– Решили бы, что ты из семьи Марселины, – попыталась успокоить ее Аурелия. – Пока никто не донес…

Ариэль прервала ее взмахом руки.

– Мило с твоей стороны, но боши любят совать нос не в свое дело – а мой-то нос уж точно не спрячешь. Найдут меня – всем конец. Я подставляю вас под удар, пока живу у Марселины. Почти два года просидели тихо – и то хорошо. Надо уходить.

Скрестив руки на груди, хозяйка яростно вскинулась:

– А о дочке вы подумали? Куда ж вы ее опять потащите?

Ариэль бросила полный муки взгляд на Дину, увлеченно складывающую деревянные кубики.

– С вами моя девочка в безопасности. Ей всего четыре, в таком возрасте документы не нужны. Сойдет за вашу племянницу.

– Вы с ума сошли! – запротестовала Марселина. – Месье Моро, да скажите же ей!

Поразмыслив, Леандр предложил Ариэль пока повременить и посмотреть, как будут развиваться события. А там можно и поискать более надежное убежище. Ариэль без особой уверенности кивнула, и у Аурелии сжалось сердце. Марселина позвала всех подкрепиться перед дорогой домой, но Аурелия так разволновалась, что кусок в горло не лез. Сейчас помогли бы только объятия Антуана – чтобы забыться в них хоть на миг, не думать о страшной угрозе, нависшей над близкими…

* * *

Антуан объявился четыре дня спустя, за считаные минуты до одиннадцати, до комендантского часа. Он проскользнул в калитку и прокрался к дому, под его ногами похрустывал иней. На пороге его встретил Леандр, держа тлеющую сигарету, от которой вился дымок. Аурелия, укутанная в меховой полушубок матери, ждала рядом с отцом. Завидев Антуана, она сорвалась с места и кинулась ему навстречу.

– Слава Богу, наконец-то! Я вся извелась!

Антуан торопливо ответил на ее поцелуй и шепотом спросил:

– Вы знали, что я сегодня вернусь?

Леандр затушил сигарету и увлек молодых людей в дом. Захлопнул дверь, задернул штору и жестом велел говорить потише, чтоб не разбудить спавших наверху Мари, Жюльена и Луи. На цыпочках все прошли на кухню, которую освещали только свечи. Леандр пояснил:

– Знать не знал, но, когда вчера утром полиция начала меня о тебе расспрашивать, я понял – решишь у нас укрыться.

На самом деле они с Аурелией не спали почти всю предыдущую ночь – ждали, что он вернется. Фернан рассказал, что выстрел в лесу – просто случайность: немцы заподозрили, что Антуан прячется в чащах вокруг Шатийона после того, как прикончил офицера.

– Значит, вы все знаете, – выдохнул Антуан, и в его голосе смешались страх и облегчение.

– В общих чертах. Надеюсь, ты сам все объяснишь.

Измотанный Антуан опустился на стул напротив Леандра.

– Я и не думал, что они вас потревожат, – извиняющимся тоном начал он.

– Обычная проверка. Твои документы подобрали на месте преступления. По тому адресу тебя не нашли, вот и явились ко мне как к мэру – знаю ли я такого-то. Ясное дело, я сказал, что едва-едва. Вроде поверили.

Антуан кивнул, его осунувшееся лицо было бледным. Аурелия собрала на стол хлеб, паштет, сыр и кусок каштанового пирога.

– Так что стряслось-то? – торопила она. – Ты и вправду прикончил офицера?

– Да не совсем так… Мы с одним парнем как раз младенца переправили, отдали людям из ОПД[51]. Тут подъезжает машина, из нее двое бошей – и встают неподалеку. Офицеру приспичило отлить. Вот идиот, да?

Леандр подпер рукой подбородок и жестом велел продолжать.

– Ну, Мишель и дал маху. У него в прошлом году в Шатобриане убили друзей-коммунистов. Он как увидал этого борова в чистеньком мундирчике – прямо зубами заскрипел, решил отомстить за своих.

– Твою мать! – выругался Леандр. – И ты ему позволил?

– Да я пытался ему помешать! – оправдываясь, воскликнул Антуан. – Только ведь ему всего восемнадцать, ни о чем не думает… Я и глазом моргнуть не успел, как он за пистолет – и в офицера пальнул, прямо в упор. А второй бош, который за рулем был, давай стрелять в ответ. Ну, мы бежать. Я со страху и не заметил, как бумажник из кармана выпал.

Минут через двадцать бешеной гонки он это понял, но возвращаться за бумажником было, конечно, поздно. Осознавая, что его будут искать, Антуан не рискнул ехать домой поездом. Мишель скрылся, а сам он два дня отсиживался в подвале, потом по амбарам, пробираясь ночью, окольными тропами, чтоб не напороться на патрули.

– Будто снова из Германии бегу, – закончил он, глядя на Аурелию.

– Спасибо хоть не больной на этот раз, – заметила та. – Зато ты опять в подполье. На ферму Перренов тебе теперь ходу нет, там засада. К тому же полиция наверняка сцапала твои листовки.

– Знаю, – вздохнул он. – Что ж, укроюсь у коммунистов, у них есть убежища.

Аурелия резко выпрямилась на стуле:

– Чтобы тебя там убили? Нет уж, спасибо! Твой Мишель наглядно показал, до чего доводит их безрассудство.

Леандр поддержал дочь. Никак нельзя было позволить Антуану увязнуть еще глубже.

– Комнатой прислуги со времен выброски никто не пользовался, – сказал он. – Вот там, наверху, теперь и будешь жить. Само собой, днем на улицу носа не высовывать.

– Я не могу подвести сеть! – запротестовал Антуан.

– Придется, парень. Хотя бы на время, пока бороду не отрастишь и я тебе новые документы не добуду… Ладно, хочешь – передам им весточку, – смягчился Леандр, видя, как тот скис.

– Буду очень признателен. Связаться с ними просто.

Аурелия ошеломленно слушала: Антуан объяснял отцу, что они с товарищами передают друг другу сведения через дупло в старом дереве на кладбище.

– Туда обычно инструкции и подкидываем.

Леандр одобрительно хмыкнул: ход хитрый. Что подозрительного в людях, зашедших на кладбище?

– Что ж, с этим решили, – подытожил он. – Теперь провожу тебя в комнату, тебе нужен отдых. Но, парень, имей в виду: хоть раз застану у дочери – вышвырну вон.

Видя, как у Антуана вытянулась физиономия, Аурелия прикусила губу, сдерживая смех, а затем пошла за чистым постельным бельем и одеялом. Шум разбудил Мари и Жюльена – те по очереди, сонные, показались на пороге мансарды. Обрадовавшись, что Антуан жив-здоров, они попросили его рассказать о своих злоключениях и о том, что в итоге было решено делать. Жюльен, верный своему неунывающему нраву, тут же принялся подтрунивать.

– Хочешь, одолжу тебе свою одежду? – поддел он, зная, как Антуан ненавидит эти модные тряпки. – В них-то тебя точно никто не узнает.

Антуан отвесил ему увесистый тычок – оба не удержались на ногах и с хохотом повалились на пол.

– Только посмотри на них! – фыркнула Мари, стоя рядом с Аурелией. – Ни в чем друг с другом не согласны, зато подурачиться вместе – это пожалуйста!

Час спустя, когда все угомонились, Аурелия неслышно проскользнула по лестнице, ведущей в мансарду. Одна мысль, что Антуан спит этажом выше, не давала ей усидеть в комнате. Она тихонько поскреблась в дверь, та тотчас же распахнулась.

Увидев Аурелию на пороге в одной ночной рубашке, Антуан, стоявший со свечой в руке, окинул ее пылающим взглядом. Аурелия, не дав ему сказать ни слова, впилась в его губы поцелуем. Он обхватил ее шею, прижал к себе. Пьянея, она целовала и целовала его, пока обоим не стало нечем дышать.

* * *

– Аурелия, – прошептал он, лаская ее сквозь тонкий батист ночной рубашки, – тебе лучше уйти. Не хочу, чтобы твой отец меня вышвырнул.

Девушка сдавленно хихикнула.

– Он не запрещал мне подниматься к тебе – только тебе заходить в мою спальню.

Антуан, не в силах противиться, вновь привлек ее к себе.

– Что ж, эта ночь – наша, – чуть осипшим голосом сказал он.

Они опять слились в поцелуе: языки сплетались в чувственном танце. Необходимость сдерживать стоны лишь распаляла желание. Торопливо скинув одежду, они рухнули на кровать и отдались вихрю страсти.

Чуть позже, устроив голову на плече у Антуана, Аурелия блаженно вздохнула: надо же, как мало порой нужно для счастья. Антуан, любовь всей ее жизни, целый и невредимый, – вот он, рядом. Война их не достанет, не возьмет. Приподнявшись, чтобы поцеловать Антуана в подбородок, она заметила пересекшую его лоб тревожную складку.

– Думаешь о том боше, которого пристрелил твой приятель? – спросила она.

– Да… То есть нет… В смысле, не совсем о нем, но в какой-то мере да, – отозвался он будто издалека. – Бешусь, что сижу тут связанный по рукам и ногам, а действовать нельзя.

– Это ненадолго. Ты жалеешь, что Мишель так поступил?

– Ни капли, – признался он. – Чем больше бошей перебьем, тем скорее до них дойдет, что раздавить нас не выйдет.

Аурелию передернуло.

– Но это ж не повод им уподобляться, – прошептала она. – Тот солдат вам ничего не сделал.

Антуан приподнялся на локте и сверкнул глазами.

– Мы никогда не сможем им «уподобиться». Поэтому мы и боремся с ними.

Аурелия через силу улыбнулась, но решимость во взгляде Антуана пугала. В этот миг она поняла, что он без колебаний примет смерть, отстаивая свободу, если такова будет цена. Ее Антуан был выкован из того же металла, что и истинные герои. Аурелия с тоской подумала: они с ним слишком разные, их любовь не выдержит испытания временем. Однако с того июльского вечера в 1939 году, когда она застала его купающимся в реке, между ними протянулась незримая, но крепкая нить. И следующий час Антуан самозабвенно доказывал это – с нежностью и страстью, на какие только был способен.

30

Хоть над их головами и висела угроза – Антуана разыскивали, – зима 1943 года тянулась медленно и без особых происшествий. От отца Аурелия узнала, что Шарль Тардье и впрямь работает на гестапо в Шатору. Там французские и немецкие агенты выявляли ячейки Сопротивления. Кто протолкнул его в нацистскую полицию, отец или дед, было неясно, зато все понимали – стоит ретивому юнцу получить побольше полномочий, как он тут же примется совать нос в шатийонские дела.

Леандр же, воспользовавшись серией концертов в Париже, занес в книжную лавку на улице Помп пачку писем для местного подполья. Ироничная инструкция гласила: подсунуть конверт в книгу Робера Бразийака[52], известного поклонника Третьего рейха. А вечером Леандр как ни в чем не бывало вышел на сцену – он выступал на благотворительном концерте в компании звезд первой величины. Вернувшись, он тут же попал под град вопросов Мари и Аурелии: правда ли, что обожаемая ими Эдит Пиаф продалась врагу? Верить ли слухам?

– Она и впрямь поселилась в борделе, где отираются главные бошевские шишки? – полюбопытствовала Аурелия.

– Я по радио слышала – они там обжираются икрой и фуа-гра! – с отвращением добавила Мари.

Сидя в кресле у камина, Леандр счел нужным просветить дочерей насчет «двуличия» некоторых артистов.

– Я таких знаю – регулярно ездят петь в Германию, развлекают солдат, а сами у себя дома прячут евреев. Насчет Пиаф не скажу, но, говорят, она использует свои связи, чтобы добывать фальшивые документы. Всякое может быть. Между прочим, когда я пел, в зале сидели боши… И, кстати, родители Мадлен тоже были.

При упоминании о бывшей подруге сердце Аурелии кольнула легкая грусть – так бывает, когда вспоминаешь счастливое, но ушедшее детство.

– Похоже, они по-прежнему умеют обзаводиться нужными знакомствами, – едко бросила она.

– Увы. Аресту Жакоба они откровенно обрадовались. У меня даже было чувство, что они пытаются вызнать у меня хоть что-нибудь про Ариэль. Хорошо хоть сумел убедить их, что понятия не имею, где она.

– Да им-то какая разница? – проворчала Аурелия.

Наклонившись к очагу, чтобы поворошить угли, Леандр негромко сказал:

– Гестапо отваливает доносчикам по две тысячи франков в месяц. Уверен, родители Мадлен не последние, кто греет на этом руки.

– Мрази! – процедила Мари сквозь зубы. – Ни стыда у них, ни совести!

– А что поделать! – вздохнул Леандр, раскрывая томик «Графа Монте-Кристо». – На войне люди показывают свое истинное лицо.

Оставив отца за чтением, Аурелия отправилась приглядеть за рагу, которое тушилось на кухне. Но на полпути замерла, услышав встревоженный шепот сестры:

– Про Рольфа что-нибудь разузнал?

Леандр так же тихо ответил:

– Ничего конкретного. Только то, что у него важный пост в немецкой тайной полиции. Но ты не волнуйся, он не во Франции.

– Легко сказать – не волнуйся! Доминик все-таки мой ребенок.

Аурелия зажала рот рукой, подавив вскрик изумления. Кинулась на кухню, захлопнула дверь, чтобы спокойно все обдумать. Сказанное Мари не укладывалось в голове! Ведь у сестры только один ребенок – Луи. Если только… Вдруг не Готье отец мальчика? Да нет, быть не может – Луи родился больше чем через девять месяцев после их свадьбы. Выходит, есть только одно объяснение: до мужа у Мари был другой мужчина. Но при чем тут этот Рольф, которого она так боится? И главное – где же Доминик?

* * *

В феврале, пока немцев били под Сталинградом, проверки и облавы участились. Каждый вечер Аурелия и остальные, усевшись в зимнем саду при свете зеленой библиотечной лампы, слушали лондонские новости. Бошам порой удавалось забить помехами эфир, но после девяти вечера все-таки проходили закодированные сообщения. «Комета снова пролетит мимо», – доносилось из приемника. Или: «Аббат нервничает». За этими фразами скрывались данные о выброске людей или снаряжения, об агентах или о грядущих арестах. Города страдали от нехватки продовольствия, и черный рынок расцвел пышным цветом. Листая старые фотоальбомы, Аурелия порой тосковала по прежней жизни, полной развлечений и выездов к лучшим кутюрье. Увы, от былой беззаботности не осталось и следа! Впрочем, она понимала, что ей еще повезло: на столе всегда есть еда, спасибо щедрым грядкам и курятнику Марселины. Их семья уж точно жила не хуже прочих. К тому же рядом Антуан – с ним было легче переносить этот чудовищный абсурд. Из-за строгих чиновничьих проверок ему пока не раздобыли фальшивые документы, но по вечерам они с Аурелией иногда прогуливались при луне – то вдоль берега, то полями.

Среди этих размеренных будней, полных тревог и мелких радостей жизни, Чик-Чирик как-то раз, в начале марта, решил устроить танцы после очередного собрания. Режим Виши официально запретил подобные сборища, но десятую годовщину свадьбы Томаса и Соледад он твердо вознамерился отпраздновать. С чердака притащили граммофон, стулья отодвинули к стенам. Сыновья Чик-Чирика, девятнадцати и двадцати лет, встали на часы в конце улицы – караулить немецкий патруль. Желающих развлечься набралось больше десятка. Не желая лишать дочерей танцев, Леандр забрал Луи домой пораньше, чтобы уложить спать. В зале царило веселье. Почтальон, спев «La Chanson du maçon»[53] Мориса Шевалье, довел всех до колик. А Жюльен поставил джазовую пластинку сестер Эндрюс, раздобытую невесть где. Раскрасневшиеся, с горящими глазами, Антуан с Аурелией в компании друзей отплясывали под «Don’t Sit Under the Apple Tree»[54]. Деревянные подошвы девичьих туфелек весело стучали по каменному полу, а Жозетт вихрем носилась меж столов с кувшином перно. Смех клокотал в груди жарким огнем. В этот вечер все радовались, ненадолго позабыв об опасностях и не думая о далеких влюбленных, о потерянных друзьях и разлученных семьях. Все, что имело значение, – это мимолетное счастье сегодняшнего дня. Запыхавшись, Аурелия плюхнулась рядом с сестрой, которая больше часа о чем-то толковала с Соледад и Томасом.

– А ты чего не танцуешь? – спросила она.

Мари за весь вечер ни разу не присоединилась к танцующим. Просто сидела, глядя на них отрешенным взглядом. Аурелию озадачило ее поведение. Так хотелось, чтобы сестра открыла ей сердце, поведала о темных страницах своего прошлого. Объяснила, отчего вечная тень меланхолии омрачает ее прекрасные светлые глаза. «Доминик все-таки мой ребенок». Целый месяц Аурелия не могла выбросить из головы эту фразу. Лишь теперь она осознала, как мало на самом деле знает родную сестру.

– Что-то я утомилась, – отозвалась Мари. – Скоро пойду. А ты оставайся, только не возвращайся одна.

– Это и вас касается, – встрял Томас. – Мы с женой вас проводим, так спокойнее.

Мари смутилась и запротестовала:

– Да бросьте, не стоит! Вечер же в вашу честь, не хочу все портить.

– Ничего-ничего, остальные и без нас повеселятся, – успокоила Соледад. – Не бросим же мы вас одну…

В этот момент дверь кафе распахнулась. Ворвались запыхавшиеся Мимиль с Базилем, сыновья Чик-Чирика. Старший, переводя дух, выдавил:

– Боши! Идут сюда, трое их!

Музыка смолкла, танцующие застыли. Жозетт, мать Мимиля и Базиля, опомнилась первой:

– Так, граммофон и пластинки – живо на чердак! А где вы их видели?

– Со стороны Блана шли, – отрапортовал Мимиль. – Обычно они через Ярмарочное поле проходят, а тут встали, с кем-то треплются. В темноте не разглядеть было, с кем. А сейчас сюда прутся.

– У всех документы при себе? – осведомился Фернан. Все тут же повернулись к побелевшему Антуану.

– Черт, черт, черт! – запаниковал он.

Чик-Чирик шикнул и кивнул на туалет в глубине двора.

– Сидим тихо, ведем себя непринужденно – может, и не полезут проверять. Пока вроде как не запрещено праздновать годовщины свадеб… Так, все за стол, делаем вид, что болтаем.

Жозетт быстро притащила горшок с заячьим рагу, разложила еду по тарелкам. Едва она управилась, как под заколоченными окнами послышалась немецкая речь.

Сердце замерло, по спине от затылка до копчика побежали ледяные мурашки. В дверь трижды постучали.

– Открывайте! Немецкая полиция!

Мари стиснула ладонь сестры. Чик-Чирик распахнул дверь. В зал вошли трое бошей, у одного – унтер-офицера – ладонь лежала на револьвере.

– Документы на стол! – рявкнули они, зыркая на собравшихся. – Что здесь происходит?

Пока двое солдат проверяли документы, Чик-Чирик с завидным хладнокровием объяснил: ничего особенного, празднуем вот оловянную свадьбу. Аурелия с тревогой следила за унтер-офицером, но тот и бровью не повел. Все старательно не смотрели во двор. Закончив проверку, главный потребовал вина – себе и солдатам. Те таращились на Мари, Аурелию, невесту Фернана и невесту Толстого Бебера. Да когда же они уйдут-то? Чик-Чирик послушно плеснул им по стакану. Унтер-офицер осушил свой, поблагодарил за радушие и широко улыбнулся.

– Долго не засиживайтесь, комендантский час скоро.

Он двинулся к выходу, на прощанье обернувшись к Аурелии. Она вскинула голову и храбро взглянула на него в ответ, хотя внутри все и тряслось: вдруг Антуана найдут?

– А вы красотка, мадемуазель, – подмигнул бош и вышел.

Напряжение было таким, что Аурелия чуть не хлопнулась в обморок, как только за бошами захлопнулась дверь. Чик-Чирик кинулся выпустить Антуана, а Жозетт послала старшего сына проводить немцев – убедиться, что те и впрямь ушли. Сказано – сделано. Атмосфера мигом разрядилась.

– Кто-то нас выдал, – мрачно обронил Фернан. – Не верю я, что они заглянули на бокальчик.

– И кому бы это понадобилось? – встревожился взмокший Толстый Бебер. – О собраниях никто не знает.

Антуан напомнил ему, что видели сыновья Чик-Чирика: солдаты с кем-то трепались.

– Похоже, у нас доносчик – следит за каждым нашим шагом.

Аурелия покосилась на Антуана. Она знала, что Антуан всегда с подозрением относился к Толстому Беберу: не забыл, как тот грозился спалить цирк… После помолвки он стал меньше налегать на спиртное, но оно по-прежнему делало его лютым забиякой. Прочие не разделяли подозрений, но Антуан считал: если боши возьмутся за Бебера всерьез, тот мигом выдаст их всех.

– Удивительно еще, что кафе не обыскали сверху донизу, – заметил Томас.

Фернан объяснил: судя по тому, какие распоряжения получает его бригада, так бывает не всегда.

– Наверное, доносчик шепнул только о тайных сходках. Ну а боши убедились, что мы тут пируем просто по случаю вашей с Соледад годовщины.

– Хорошо хоть мои парни – отличные часовые, – вздохнул Чик-Чирик, – а то нам бы конец. Глядите там, осторожнее до дому добирайтесь.

Мари и Жюльен согласились сесть в «Ситроен» почтальона: тот собирался захватить еще и Фернана с невестой. Остальные разбрелись пешком. Аурелия с Антуаном предпочли велосипеды.

На улицах – ни звука, ни шороха. Ставни закрыты, свет потушен. Когда машина Дани скрылась вдали, тишина сделалась совсем зловещей. Обхватив себя за плечи, Аурелия поежилась. Казалось, за ними кто-то следит исподтишка.

– Ну что, идем? – поторопил Антуан. – Еще нарвемся на другой патруль.

– Да-да, сейчас, – нервно выдохнула она. – Мне показалось, здесь кто-то есть.

Антуан подошел, стиснул ее в объятиях.

– Ты такого страха натерпелась, понятно, что тебе всякое мерещится. Но ты же слышала младших Чик-Чириков: они уехали. Однако задерживаться все равно не стоит.

Аурелия, в последний раз покосившись через плечо, оседлала велосипед. Они скатились по улочке вдоль церкви и повернули к мостам. Холодный ветер хлестал в лицо. Чуть погодя они свернули налево – на проселочные дороги, залитые мягким лунным светом. По шоссе можно было бы добраться быстрее, но для Антуана это было небезопасно. В конце, поднимаясь вдоль берега к полям, они слезли и повели велосипеды рядом – цепи звякали слишком громко. Антуан поравнялся с Аурелией и, не сводя с нее глаз, сказал:

– Твой отец решил раздать оружие. Вам с Мари придется научиться стрелять.

Аурелия замерла.

– Не понимаю, зачем нам это.

Антуан вздохнул.

– Местные парни, которые отказались от работы в Германии, ушли в макизары. И…

Он смолк, явно не решаясь продолжать.

– И что? – не выдержала Аурелия.

– Жюльен хочет к ним присоединиться.

Аурелия ошарашенно умолкла. Друг отказался от трудовой повинности[55], скрывается, но неужто и он собрался в подполье?

– Не для такой жизни он создан, – прошептала она. – Не так его воспитывали.

– Мы научим его защищаться, – заверил Антуан. – Боши усиливают контроль, Аурелия. Нельзя дальше сидеть безоружными.

– Ты предлагаешь мне учиться убивать? – с трудом выдавила она.

Антуан пожал плечами, будто говоря: это судьба.

– Я предлагаю тебе быть готовой дать отпор, если нас раскроют. Порой без насилия никак, любимая.

Аурелию вдруг обуяла злость. Она замотала головой. Одно дело – прятать детей, принимать сброшенные на парашютах грузы. Но стать бойцом – на это она не была способна.

– Я против насилия! Легко упрекать бошей в жестокости, а сами-то? Тоже убиваем. Твои друзья со своими карательными рейдами чем лучше? Ни за что не стану как немцы, Антуан! Стоит поддаться ненависти – и конец всему доброму и светлому. Выходит, мы зря боремся. Ты меня слышишь? Зря!

По щекам Аурелии струились слезы. Антуан обнял ее, что-то утешающе нашептывая.

– Если б ты знала, как я люблю тебя, моя прекрасная идеалистка! – приговаривал он, осыпая поцелуями мокрые щеки. – Ты удивительная. Самая смелая. Самая нежная. Самая страстная.

Пьяные от молодости и любви, они, целуясь и лаская друг друга, пошатываясь брели вперед, стараясь не уронить велосипеды.

– Никогда не заставляй меня убивать, Антуан, – прошептала она, прижавшись к его губам. – Никогда.

* * *

Три дня спустя, едва закончился урок музыки с Элизабет Тардье, Аурелия вышла из гостиной вслед за экономкой. В прихожей поджидал Шарль, и девушка, увидев его, невольно отпрянула. Это когда же он успел вернуться?

– Аурелия! Здравствуй! – бросил он с привычной высокомерной ухмылкой.

Потупившись, экономка юркнула на кухню. Аурелия сглотнула. В тройке с галстуком, с фетровой шляпой в руке и идеально подстриженными усиками Шарль был воплощением самодовольного гестаповца.

– Здравствуй, Шарль. Я думала, ты в Шатору.

– Был. Получил приказ отправляться сюда. Велели проследить за местными макизарами. Ты случайно ничего не знаешь?

Прищурившись, он вгляделся в лицо Аурелии. Та старалась держаться непринужденно. Молясь, чтобы голос ее не выдал, она рассмеялась:

– Макизары в Шатийоне? Вот умора!

– Забавно. Я только что из мэрии – твой отец сказал то же самое, слово в слово.

Черт! Вот ведь ублюдок, всюду сует свой нос!

– Работа у тебя, я вижу, увлекательная, – съязвила она. – Наверное, и платят соответственно?

– Грех жаловаться. А что, хочешь к нам?

Он следил за ней взглядом, будто кот, готовый наброситься на мышь. Аурелия велела себе не поддаваться панике.

– Ладно, мне пора, – сказала она. – Надо подготовить к завтрашнему дню стихотворение. Счастливо оставаться.

Она двинулась к двери. Шарль ее окликнул:

– Да, ты тут из кафе поздновато выходила. Надеюсь, обошлось без приключений?

Вопрос так и сочился сарказмом. Аурелия застыла. Шарль угрожающе шагнул к ней. Она повернулась и смерила его презрительным взглядом.

– Могла бы догадаться, что это ты их доносчик! – процедила она сквозь зубы. – Следил за мной, да?

Шарль наклонился к самому ее лицу. Аурелия напряглась.

– Кому-то же надо прикрывать тебе спину, раз сама не можешь, – прошептал он. – Я же обещал защиту, Аурелия.

От него несло табаком, перегаром и какой-то кислятиной. С отвращением отвернувшись, Аурелия огрызнулась:

– С предателями вроде тебя я в жизни не лягу в одну постель!

Шарль издевательски расхохотался.

– Понятно, предпочитаешь быть подстилкой своего комми!

– Подонок! – прорычала она. Ее ноздри раздувались, а грудь часто вздымалась от ярости.

– Выкладывай, где вы его прячете, – потребовал он, проводя большим пальцем по ее губам. – У Марселины, да? Не хотелось бы причинять боль этой милой женщине.

Аурелия в бешенстве влепила ему звонкую пощечину. В этот миг на пороге возникла Изабель Тардье, возвращавшаяся с кожевенного завода. Застыв на мгновение, она ошарашенно уставилась на пылающую щеку сына и перекошенное от гнева лицо Аурелии.

– Господи, да что стряслось-то? – вскричала она.

Шарль, не говоря ни слова, одарил Аурелию напоследок мерзкой ухмылкой и, хлопнув дверью, скрылся в гостиной. Глубоко вздохнув, девушка сухо бросила Изабель Тардье:

– Стряслось то, что вам нужно подыскать Элизабет нового учителя музыки.

И, резко развернувшись, вышла под ошеломленным взглядом собеседницы.

Назавтра Изабель Тардье пришла к ней после уроков. Аурелия разозлилась, завидев, как та движется ей навстречу с приклеенной фальшивой улыбкой. День и без того выдался препаршивый: в разгар дня во двор ворвался кабан, располосовал директору руку, а одну малышку довел до истерики. Пабло в конце концов пристрелил бедную животину из дробовика. Оружие держать запрещалось, и все перепугались, что сейчас пожалуют жандармы, но пронесло. И вот теперь мадам Тардье заявилась, чтобы закатить ей скандал из-за вчерашней сцены. Только этого не хватало!

– Мадам Тардье, чем я могу вам помочь? Если вы ищете дочь, она под навесом, играет с Луи.

Гостья, сохраняя благожелательный вид и уверенный взгляд, решила сразу перейти к делу:

– Я прекрасно знаю, где Элизабет, спасибо. Хотела лишь сказать, что искренне сожалею, если мой сын повел себя с вами непозволительно.

– «Непозволительно»? – повторила Аурелия. – Мадам, ваш сын угрожал моей семье. Я бы назвала его поведение возмутительным.

Улыбка Изабель Тардье мигом увяла, и в ее взгляде что-то мелькнуло.

– Увы, боюсь, с тех пор, как Шарль завел новые знакомства, он уже не тот, что прежде, – пожаловалась она. – Но, поверьте, больше этого не повторится, даю слово. Элизабет будет очень рада продолжить с вами занятия.

Аурелия покачала головой. Ноги ее больше не будет в этом доме. Пусть отец твердит, что семейство Тардье не такое уж гнилое и потихоньку помогает Сопротивлению деньгами, но Аурелия теперь шарахалась от них, как от чумы. Было ясно: они процветают лишь потому, что ведут дела с немцами! Благотворительностью было легко рисоваться перед другой стороной – чтобы потом, когда придет время, не отвечать за свои дела!

– Мне очень жаль Элизабет, мадам, – ответила Аурелия. – Но своего решения я не изменю.

– Понимаю, – кивнула Изабель Тардье и двинулась к дочке.

Аурелия смотрела, как девчушка что-то шепчет покрасневшему, как помидор, Луи. Похоже, эти двое приглянулись друг другу с тех пор, как Аннетт взяла Элизабет в их игры. Та обмолвилась, что родилась с Аннетт в один месяц и год. Пусть Луи и младше на два года, он явно неравнодушен к хорошенькой кареглазой брюнетке. С тяжелым сердцем Аурелия подумала: в этом безумном мире нет ничего ценнее детской невинности. Сейчас она отдала бы что угодно, лишь бы вернуть собственную.

31

Ссора Аурелии с Шарлем Тардье заставила Леандра спешно увезти Ариэль из Шатийона. Если этот юный болван уверился, что Марселина прячет Антуана, гестапо могло нагрянуть в любой миг. Через сеть, с которой Антуан не терял связи, нашли пожилую пару, потерявшую на войне единственного сына. Те согласились приютить Ариэль. Семнадцатого марта, на рассвете, с опухшими от слез глазами, она уехала в сопровождении Леандра. Пятилетняя Дина, никогда не разлучавшаяся с матерью, если не считать бегства из Парижа, была безутешна. Душераздирающие рыдания малышки довели до слез и Марселину с Аурелией, которые безотлучно находились в Ла-Шемольер. Лишь Аннетт удавалось хоть как-то утешить Дину. Обессилев от слез, девочка под вечер уснула.

– Умеет моя Ненетт с малышами ладить, – с гордостью сказала Марселина.

– А вы с мужем больше детей не хотели? – осторожно спросила Аурелия.

Арендаторша горько улыбнулась.

– Природа, милая, не всегда дает чего хочется.

Устыдившись бестактности, Аурелия сменила тему:

– Будем надеяться, Дину скоро отвезут к Ариэль. Им обеим, наверное, невыносимо тяжело.

– Ваш отец сказывал – там, где он ее упрятал, боши не больно-то лютуют. Глядишь, скоро и дочурку туда переправят.

Аурелия молила об этом всей душой. Разлука матери и малышки терзала ее сердце. Ну почему все так несправедливо? И почему никто не остановил Гитлера, пока не стало слишком поздно?

На следующее утро, пока Марселина подметала двор, девушка в смятении ждала отца. Тот, оберегая их, не назвал точного места, где спрятал Ариэль. Но вдруг Шарль Тардье умудрился за ним проследить? В третий раз за утро Марселина принялась ее уверять, что все обойдется.

– Скоро месье Моро вернется, помяните мое слово.

И верно – не прошло и пяти минут, как у въезда на ферму послышался шум мотора.

– Вот видите! – обрадовалась арендаторша. – Никак возвращается.

Аурелия не успела и слова сказать, как Дина, примостившаяся на табурете у окна, воскликнула:

– Ой, какая страшная черная машина!

Обе женщины в ужасе переглянулись. К дому приближался не отцовский «Бугатти», а блестящий черный «Ситроен».

– Гестапо! – побледнела Аурелия. – Тардье, гнида, все-таки нас выдал!

Арендаторша поджала губы, но взяла себя в руки. Сунула Дину в объятия девушки.

– Живо в заднюю дверь! Спрячьтесь в сарае, в сене. Бегом!

Дрожа как лист, Аурелия припустила прочь. Водитель «Ситроена» как раз заглушил мотор. Прижимая Дину к груди, девушка протиснулась между стеной и ржавым трактором. За дверцей обнаружился сеновал.

– Зачем мы тут? – захныкала Дина. – Хочу к маме!

Аурелия прижала палец к губам, призывая к тишине.

– Это игра такая, – прошептала она. – Помнишь, мы так в поезде играли?

Откуда бы ей помнить? Дине тогда было всего три года. Но девочка послушно кивнула и уселась на пол, пропахший соломой и навозом. Аурелия устроилась рядом, в висках у нее сердце бешено стучало.

Ожидание тянулось бесконечно. Минуты ползли, терзая ее сердце. В доме – ни звука. Неужели они пытают Марселину, чтобы вызнать у нее, где Антуан? Не выдержав, девушка поднялась и велела Дине не двигаться.

– Забейся за сено и сиди тихо. Я покараулю у входа в сарай. Смотри, ни звука, ясно?

Малышка храбро кивнула. Аурелия корила себя, что бросает девочку одну и к тому же насмерть перепуганную. Но тревога за Марселину гнала ее вперед. Крадучись, со скоростью улитки Аурелия добралась до угла сарая. Отсюда она видела дом, а ее саму было не разглядеть. Убегая в спешке, она оставила дверь в кухню открытой. Марселина сидела на стуле, двое мужчин ее допрашивали. Жандарм обшаривал дом. Аурелия похолодела: ясно же, обыском в доме не ограничатся. Надо бежать за Диной, тащить через поля…

Но тут во двор вкатила вторая машина. Подмога? Бедную Марселину заберут? Хлопнула дверца, повисла тишина. Две минуты спустя раздался знакомый отцовский голос:

– Это возмутительно, месье! Как вы смеете тревожить мою арендаторшу!

Ответа Аурелия не расслышала, но Леандр вскипел:

– Да, земля моя! Думаете, мэр стал бы прятать коммуниста? Смешно! Я вашему начальству пожалуюсь, уж поверьте!

Аурелия с облегчением увидела, как незваные гости, рассыпаясь в извинениях, ретировались.

В очередной раз пронесло! Ноги дрожали, сердце никак не унималось. Сползая по стене, Аурелия твердо решила: надо научиться стрелять. Хотя бы ради того, чтобы однажды, когда нынешний кошмар закончится, взять на мушку эту сволочь Тардье.

* * *

Жюльен, как и ожидалось, получил повестку на трудовую повинность – именно тогда, когда в Шатийоне сколачивали отряд маки. Сыновья Чик-Чирика, сын почтальона, кузен Фернана, старший сын бакалейщика с двумя племянниками, молодой пожарный, младший брат мясника и еще с десяток парней из соседних деревень – все подались в леса. Жюльен с тяжелым сердцем распрощался с привычным комфортом и примкнул к партизанам. Леандр заявил властям, будто расстался с ним на вокзале, – для достоверности был даже куплен билет. Родителей Жюльена грубо допросили, но те и бровью не повели, а прикинулись убитыми горем и уверили, что понятия не имеют, где их мальчик.

Вскоре и Антуан собрался к партизанам. Он считал, что семье Аурелии и без того хватает риска, к тому же ему надоело отсиживаться на чердаке без дела.

– Да ладно тебе! – взмолилась Аурелия, едва он сообщил новость. – Уж если прятаться, так лучше с нами, чем по лесам.

Антуан стоял на своем: с ребятами от него будет больше толку. В глубине души Аурелия и сама понимала, что это лучшее решение. Проглотив отчаяние, она смирилась и решила помогать партизанам: передавать записки через кладбище, а по ночам носить припасы в условленное место в лесу, где они с Антуаном иногда встречались. Леса вокруг были обширные, так что с июня по сентябрь отряд кочевал, не покидая этих мест. А потом, при содействии Фернана, ухитрявшегося водить за нос сослуживцев, маки взяли за обыкновение менять стоянку раз в полтора месяца. Лагерь с полуземлянками раскинулся в чаще.

Здесь молодые люди до седьмого пота упражнялись с оружием и учились боевым приемам. Каждые шесть дней, при молчаливой поддержке местных, проворачивали все новые и новые вылазки – то грабили мэрии, вынося чистые бланки документов и деньги, то устраивали диверсии на линиях электропередач. Тардье по возвращении начал устраивать облавы, но шатийонские маки не слишком досаждали немцам, и гестапо не обращало на них особенного внимания.

В один душный августовский денек Аурелия потренировалась стрелять из пистолета по консервным банкам, а после сбежала к ручью, мирно протекавшему в низинке. От жары ноги налились свинцом. Разувшись, девушка погрузила ступни в воду, с наслаждением ощутив, как прохладные струи скользят между пальцев. Антуан примостился рядом, игриво теребя узел на боку ее платья.

– Ты и сейчас прекрасна, несмотря ни на что, – выдохнул он восхищенно.

Аурелия и впрямь выглядела очаровательно в лавандовом платье, которое Мари помогла ей залатать. Несмотря на переживания, она не утратила врожденной любви к красивым туалетам и старалась всегда быть привлекательной. Так она позволяла себе толику той беспечности, которую украли у ее юности эти три проклятых года. Чудесные золотые волосы, собранные в пучок, гордо поднятая головка, женственные наряды, романтические грезы… Разве догадаешься, глядя на такую девушку, что пять минут назад она как ни в чем не бывало палила из пистолета по жестянкам, воображая на их месте Шарля Тардье?

– Знаешь, порой вся эта война кажется почти нереальной, – прошептала она. – Оглянись: ручеек такой безмятежный, природа живет своей жизнью… А между тем мир перевернулся с ног на голову. Но ведь вот она – красота. Прямо перед нами.

На лице Антуана заиграла улыбка.

– Потому мне тут и нравится. Как будто чувствуешь дуновение вечности.

Сама того не замечая, Аурелия горько вздохнула.

– Вечность… Сейчас это слово потеряло всякий смысл.

Антуан нежно приподнял ее за подбородок. Глядя ей в глаза, он прошептал самое нежное из обещаний:

– Вечность – это мы с тобой, мой ангел.

Аурелия на миг утонула в его глазах, таких темных и пылающих одновременно. Да что там вечность в сравнении с ее любовью к нему!

Очарование мига разрушил приближающийся топот. Антуан напрягся, готовый сражаться, обороняться. Но это примчалась Мари – раскрасневшаяся, со сверкающими глазами. В руке она победно сжимала письмо.

– Он возвращается! – выкрикнула она. – Готье возвращается!

Аурелия, позабыв о босых мокрых ногах, вскочила и кинулась к сестре, заражаясь безудержным счастьем.

– Правда?! – воскликнула она, чуть не поскользнувшись в траве. – Господи, Мари! Это же чудо!

Добрая весть вскоре подтвердилась. Прохладным октябрьским днем Готье прибыл на вокзал Шатору – тот самый, где пятью месяцами ранее бурно приветствовали маршала Петена. Муж Марселины, Нестор, тоже оказался в числе освобожденных пленных. Оба мужчины – у обоих на лицах печать жестоких условий содержания и изнурительного труда – вернулись в Шатийон под ликующие крики детей.

Белокурые локоны Мари подрагивали от волнения, она надела самое нарядное платье – встречать любимого мужа. А Луи, гордый как никогда, всем рассказывал, что его отец – герой и силач, который выжил в Германии. Готье не верил глазам: как же вымахал сынишка! Он оставил семилетнего малыша, а тут – рослый красавец-мальчуган, которому уже идет одиннадцатый.

В Ла-Шемольер Нестор тоже прослезился: после трех с половиной лет разлуки крошка Аннетт превратилась в чудную двенадцатилетнюю девочку. Волосы до талии, в голубых глазах светится ум. Узнав от Марселины о Дине, он не сказал ни слова против. Но хранить в доме оружие для партизан отказался наотрез. Почти каждую ночь Нестора будили кошмары, и теперь он мечтал лишь снова возделывать землю и наслаждаться семейной жизнью. Никто не посмел его упрекнуть.

Готье вернулся на почту – и без колебаний присоединился к Сопротивлению вместе с родными. Теперь он, в частности, перехватывал доносы. Людей, на которых писали кляузы, пытались предупредить и спрятать. А письма доставлялись по адресу – чтобы не выдать подполье.

Мари будто расцвела. Лицо вновь осветилось девичьей свежестью, от нее исходило самое настоящее сияние. У Аурелии порой сжималось сердце, особенно вечерами, когда она видела сестру с Готье: обнявшись, они читали в гостиной «Унесенных ветром». Как бы ей хотелось так же свободно и открыто любить Антуана! Но с тех пор, как он сделался связным между партизанскими отрядами, его отлучки участились. И Аурелия снова и снова изводилась – а вдруг его пристрелят где-то вдали от нее? Однако на рождественском ужине Антуан сидел рядом, и это было для нее лучшим подарком. Аурелия вновь поверила: пусть будущее туманно, пусть война сеет ужас – но та вечность, которую ей обещал Антуан, еще может стать явью.

32

Март 1944 г.

– У тебя все еще жар, – заметила Аурелия, войдя в спальню отца.

Леандр с досадой отмахнулся. Он, обычно никогда не болевший, вот уже пять дней маялся гриппом, прикованный к постели, хотя должен был ехать в Париж. Февральские морозы и дувший вторую неделю северный ветер вперемешку со снегом все же взяли свое и подкосили его крепкое здоровье.

– Ничего, еще дашь свои концерты, – попыталась утешить Аурелия. – Публика войдет в положение.

– Да я не о концертах печалюсь, – прохрипел Леандр. – Обещал же передать конверт для… сама знаешь для чего. Не поймут они.

Аурелия понимающе кивнула. Ей было прекрасно известно, что отец продолжает помогать парижскому подполью, когда наведывался в столицу. Сама она не была там с тех пор, как забрала Дину из квартиры на улице Ренн. Подумать только, прошло почти три года! Как же она скучала по довоенному Парижу – с шумными компаниями на террасах кафе, с танцами до упаду в монпарнасских кабаре, с беззаботным весельем и верой в завтрашний день! И вдруг, неожиданно для самой себя, она предложила:

– Давай я съезжу вместо тебя? Что-то потянуло на город посмотреть, развеяться.

С тех пор как директор школы урезал ей часы, она коротала дни за чтением и шитьем, но вскоре ей наскучило безделье. Снег и лютый холод отрезали дорогу к макизарам, и ей больше не удавалось наведываться к ним раз в две недели. Душа просила приключений и встряски.

Леандр только горестно вздохнул:

– Так и знал, что ты это предложишь. Лучше бы помалкивал.

– Ну что ты, папа. Буду предельно осторожна, только туда и обратно, чтобы ты не волновался.

Скрепя сердце отец согласился. Антуана тоже пришлось изрядно поуговаривать, но Аурелия твердо вознамерилась ехать и отступать не собиралась. Спрятав в подкладку чемодана пачку бланков удостоверений, 5 марта она тронулась в путь. Добравшись до вокзала Аустерлиц, протиснулась в забитый рабочими и солдатами вагон метро и направилась в сторону Оперы. До чего же странно было вновь очутиться в своей парижской квартире на Шоссе д’Антен! Будто зашла в гости в незнакомый дом. В отцовское жилье, где он бывал от силы раз в квартал, Аурелия вступила как в склеп: мебель укутана белыми саванами, всюду гулкая тишь. Обессилев с дороги, затянувшейся из-за угрозы вражеских бомбежек на лишних два часа, она едва доплелась до своей бывшей спальни, в одежде повалилась на кровать и тотчас уснула.

Впрочем, наутро, в субботу, было уже солнечно, и Аурелия бодро шагала по Люксембургскому саду. Царившее вокруг радостное оживление застало ее врасплох. Под деревьями и вдоль пруда, где дети пускали кораблики, прогуливались люди. Здание сената – за колючей проволокой – стерегли нацистские церберы, а карусели были забиты. Придав походке показную беспечность, Аурелия устремилась к хозяйке запряженных осликами тележек, выстроившихся вереницей вдоль берега. В последний раз мысленно повторив текст, который велел заучить отец, она поздоровалась, отдала семьдесят пять сантимов и непринужденно обронила:

– Похоже, прояснилось.

Собеседница Аурелии, закутанная в старенькое пальтишко, в шляпке клош, низко надвинутой на седую голову, прищурилась, пристально разглядывая гостью, и только потом ответила:

– Вряд ли, обещают грозу.

– Ничего, у меня добротный зонтик.

Торопливо обведя взглядом округу, женщина поманила Аурелию за собой, за самую высокую повозку. Аурелия, в свою очередь, достала конверт, который был спрятан между страницами купленной накануне за два с полтиной франка коллаборационистской газетенки Je suis partout, и передала хозяйке осликов.

– Спасибо, – прошептала та. – Это нам очень поможет. А теперь бегите скорее, пока нас не заметили.

Аурелия торопливо зашагала прочь и, едва завернув в безлюдную аллею, налетела на щеголеватого немецкого офицера, который прогуливался под ручку с разодетой в пух и прах блондинкой в роскошной меховой накидке. Сердце бешено заколотилось, и Аурелия принялась сбивчиво извиняться, но офицер одарил ее обворожительной улыбкой и заверил, что есть вещи и похуже, чем оказаться в объятиях столь очаровательной фройляйн.

Выбравшись из сада, Аурелия швырнула газету в урну и заставила себя сбавить шаг, решив напоследок как следует надышаться парижским воздухом перед возвращением в Берри. Она миновала улицу Турнон, улицу Сены, прогулялась по набережной Малаке и не спеша двинулась к Лувру и Опере. Сердце щемило от вида изуродованного войной города: повсюду вражеские солдаты, нацистские флаги, транспорта почти не видно, а прохожие понуро бредут мимо, опустив глаза, лишь бы не привлекать к себе внимания.

Вернувшись домой, Аурелия с удивлением обнаружила под дверью конверт без адреса. Странно… Может быть, это ошибка? Снедаемая любопытством, девушка вскрыла его – и похолодела. Внутри лежал снимок, на котором ее сестра Мари в роскошном вечернем туалете, улыбаясь, позировала рядом с рослым светловолосым офицером. Тот обнимал ее за талию и смотрел ясным, лучистым взглядом. На обороте фотографии красовалась надпись на немецком: Meine wunderschöne Marie.

С глухим стоном Аурелия выронила карточку. Мари – и бош? Немыслимо! И тут в памяти всплыл подслушанный год назад негромкий разговор сестры с отцом. Дрожащий голос Мари, ее страх перед переводом во Францию некоего… Как там его? Вольфа? Нет, Рольфа. Аурелия наклонилась, подняла фото, вгляделась пристальнее. До чего же юной и беспечной выглядит сестра! Что же с ней произошло… Нет, определенно им давно пора поговорить.

Часы пробили полдень. Спохватившись, что рискует опоздать на поезд, Аурелия спрятала снимок в чемодан. От внезапной догадки ее пробрал озноб: видимо, тот, кто оставил фото, долго поджидал подходящего момента. Вполне вероятно, что в преддверии концерта Леандра, об отмене которого объявили в последний миг, дом взяли под наблюдение. Потрясенная, испуганная Аурелия выскочила за дверь не оглядываясь.

* * *

Лишь на третий вечер после возвращения Аурелия решилась заговорить с Мари. Дождавшись, когда Готье с Леандром улягутся спать, она остановила сестру, сославшись на неотложные школьные дела.

– Хотелось бы посоветоваться насчет парочки стихотворений, – настаивала Аурелия, а Мари недоуменно на нее смотрела.

– Ладно уж, как скажешь. Готье, милый, я поднимусь через пять минут! – крикнула она мужу.

Сестры уединились в зимнем саду. Аурелия зажгла лампу и, достав из кармана злополучный снимок, протянула его Мари. Та побледнела. У нее задрожали руки, когда она взяла фотографию и прочла надпись на обороте.

– Господи… Выходит, он все-таки во Франции, – пролепетала Мари и разрыдалась.

Аурелия опешила. Такой бурной реакции она не ожидала. Обняв сестру за плечи, она подвела ее к дивану и мягко усадила рядом.

– Расскажи мне все, – попросила она. – Кто этот человек?

Мари молча поднялась, откупорила графин с виски, который отец всегда держал у себя в кабинете, налила себе стакан и сделала большой глоток. И лишь потом, вновь сев рядом с Аурелией, начала рассказ.

Речь шла о тех памятных гастролях по Германии в ноябре 1930 года, когда она сопровождала Леандра. Восемнадцатилетняя Мари рвалась повидать мир, и отец рассудил, что дочь уже достаточно взрослая, чтобы взять ее с собой. На одном из званых вечеров, куда их пригласил важный сановник, она и повстречала Рольфа – обаятельного тридцатилетнего офицера, грезившего о головокружительной карьере. Остроумный, начитанный, он мигом покорил сердце юной Мари. Отец, однако, не одобрял этот роман, и не без причины: Рольф был женат.

– Я была молода, наивна и свято верила, что он бросит жену, – призналась Мари, допивая виски. – Мы встречались украдкой, по вечерам, пока отец выступал. Обычно виделись в Берлине, но Рольф навещал меня и в Мюнхене, и в других городах, куда мы приезжали.

Случилось то, что должно было случиться: Мари забеременела. Леандр, узнав об этом, пришел в ярость, но было уже поздно: Мари удавалось скрывать беременность семь месяцев.

– Отец назначил Рольфу встречу в кафе, потребовал, чтобы тот взял на себя ответственность. А Рольф поселил меня в маленькой квартирке в Штутгарте, неподалеку от своего дома в долине Неккара. Обещал перебраться к нам насовсем, как только малыш появится на свет.

Мари родила в сентябре тридцать первого. Она решила дать ребенку французское имя – Доминик: Рольф так и не признал ребенка. Из-за этого они серьезно повздорили, и Рольф, хлопнув дверью, ушел прочь – и не появлялся с неделю.

– А потом заявился как ни в чем не бывало – с цветами, шампанским и конфетами. Я-то, дура, решила, что он приехал делать предложение! Мы выпили, а дальше – провал. Наверное, подсыпал мне снотворного. Когда я проснулась, ребенка уже не было.

В полном отчаянии Мари кинулась звонить отцу, и он тут же примчался.

– Тогда папа и признался, что уже давно внедрился в нацистские круги по заданию разведки. Он тут же составил план по спасению ребенка, хотя действовать нужно было тонко и осторожно. Рольф с супругой были довольно известной парой, обожали Гитлера до потери сознания и надеялись, что он скоро придет к власти. Отец узнал, что своих детей у них нет, и это стало навязчивой идеей фрау Рольф.

Именно жена убедила Рольфа соблазнить юную красавицу с арийской внешностью и добиться, чтобы она забеременела.

– Они с самого начала задумали похитить моего ребенка.

– Откуда ты знаешь?

Мари смахнула слезу, готовую сорваться с ресниц.

– Отец с коллегами пробрались к ним вечером и нейтрализовали прислугу. Горничная во всем призналась. Они скрутили Рольфа с женой – оказалось, что Доминик с ними, – и вызволили ребенка. Но растить его самой было опасно – Рольф бы нас из-под земли достал. При одной мысли сердце кровью обливалось, но выбора не было. Пришлось отдать надежным людям, а самой – начать жизнь с чистого листа…

Аурелия примолкла, потрясенная. Она догадывалась, что сестре пришлось несладко, но лишь теперь осознала весь ужас случившегося. Бедная Мари! Расстаться с родным ребенком, которому сейчас, наверное, уже двенадцать… Страшно вообразить, что творилось все эти годы в ее истерзанном материнском сердце – и что творится до сих пор. И все же, несмотря на эту глубокую рану, она сумела вновь найти любовь.

– Ты же встретила Готье уже после всего? – мягко спросила Аурелия.

При упоминании о муже лицо Мари просветлело.

– Где-то через десять месяцев, – кивнула она. – Хотя я была убеждена, что никогда больше не смогу довериться мужчине. Готье поклялся, что переубедит меня… и сумел!

– Он знает о твоем прошлом?

– Лишь в общих чертах. О том, где сейчас Доминик, – нет, не знает. Так безопаснее.

– Почему? Разве он не в Париже?

Мари взглянула на свои руки – они еще дрожали. Она прошептала:

– Нет. Доминик совсем рядом, под другим именем. И… это девочка. Она даже не подозревает, что я ее мать.

Ошеломленная, Аурелия пообещала себе не доверять дневнику эту тайну. Если она выплывет наружу, сколько судеб будет разбито!

Наутро Леандр обзвонил нужных людей, и худшие опасения Мари подтвердились: Рольф Карлингер получил погоны полковника абвера, переведен в Париж и поселился в отеле «Лютеция». Теперь нужно соблюдать невероятную осторожность, чтобы их имена не попались на глаза грозному эсэсовцу.

– А что, если он возьмется за поиски сам? – встревожилась Мари.

– Вряд ли, у него и без того полно забот с маки в Лимузене и Веркоре. Но даже если возьмется, мы сумеем защититься.

* * *

Три месяца спустя Аурелия лихо крутила педали, направляясь к кладбищу, где ей предстояло проверить дупло старого дерева – не оставлено ли новое послание. Придерживая руль одной рукой, она смахнула пот со лба. Июньский зной сводил с ума. На кладбище ее ждали Антуан с Жюльеном – нужно было передать последние новости из Лондона, – и на душе было тревожно. Зашифрованное сообщение разослали всем группам Сопротивления: союзники скоро высадятся на французском побережье. Сумеют ли парни сдержать ликование? Хорошо, что сегодня никого хоронить не будут, но если кто-нибудь их услышит… Аурелия уже подъезжала к перекрестку и готовилась свернуть на кладбищенскую дорогу, когда кто-то бросился ей наперерез. Миг – и она кубарем полетела с велосипеда в пыль на обочине. Заднее колесо еще вертелось, когда нападавший зажал ей рот ладонью, умоляя не кричать.

– Это я, Жюльен, – прошептал он, хотя Аурелия и так узнала его по голосу.

Она кивнула, и парень ослабил хватку. Вдвоем они поползли к кукурузному полю за кладбищем, откуда доносились крики.

– Что стряслось? – выдохнула Аурелия, чувствуя, как сердце готово разорваться. – Где Антуан?

– Не смог вырваться, он был нужен товарищам. Вместо него приехал Мимиль, да только мы угодили в ловушку. Гестаповцы на машине подъехали одновременно с нами. Я шел метрах в пятнадцати позади и успел смыться, а Мимиль – нет.

– Что?! Надо его вытащить! – запаниковала Аурелия, услышав доносящийся с кладбища вопль.

– Поздно, ему уже не помочь. Он окружен.

Внезапно грянул выстрел. У Аурелии перехватило горло. Нет! Сын Чик-Чирика слишком молод, чтобы умирать! А с той стороны уже неслись яростные крики – кто-то отдавал приказ прочесать местность:

– Тут наверняка прячутся другие ублюдки!

– Живо, нам нельзя тут оставаться! – поторопил Жюльен.

Аурелия лихорадочно размышляла. Друг рисковал куда больше, чем она. Если его схватят – тут же арестуют, а она всегда сможет притвориться случайной прохожей.

– Бери мой велосипед и уноси ноги! – скомандовала она.

– А как же ты? – засомневался Жюльен. – Антуан с меня голову снимет, если с тобой что случится.

– Это твой единственный шанс, – отрезала Аурелия. – Меня никто не ищет. Давай, гони!

Жюльен без лишних слов повиновался: схватил велосипед и стремглав умчался прочь. Убитая горем Аурелия со всех ног бросилась вверх по тропинке, прочь от кладбища. Слезы застилали глаза, она не видела и не слышала, гонятся за ней или нет. Пусть гестаповцы хоть в спину ей стреляют – она бы даже не заметила. Грудь сдавило от тоски. Как они узнали? Кто выдал место сегодняшней встречи? Задыхаясь, она выбежала на дорогу Сен-Сиран, ведущую к Блуа. Агенты сюда не сунутся, но до дома еще добрых пять километров.

Внезапно рядом притормозила машина. За рулем сидела Изабель Тардье и встревоженно глядела на Аурелию.

– Садитесь, – предложила она. – Поедем к вашему отцу.

Аурелия сверкнула полными слез и гнева глазами и скорее выплюнула, чем ответила:

– Чтобы вы привезли меня прямиком в лапы вашего сыночка? Нет уж, спасибо!

Только Шарль мог быть виноват в случившемся. Наверняка увязался за ней к Чик-Чирику и подслушал разговор.

– Шарль до конца недели в Шатору, – возразила Изабель. – Уверяю, вам ничто не грозит. Не упрямьтесь, будет вам.

Она распахнула дверцу. Обессиленная Аурелия рухнула на сиденье и разрыдалась пуще прежнего.

– Они только что убили сына Чик-Чирика, – всхлипнула она.

– Знаю, – прошептала Изабель каким-то чужим, сдавленным голосом. – Я была у парикмахерши напротив, мы все видели, как машина затормозила у кладбища. Бедный мальчик, их было четверо против него одного!

– Немыслимо… Если ваш сын ни при чем, кто же мог нас выдать? Полиция не могла знать, что мы…

Аурелия осеклась, осознав, что сболтнула лишнего.

– Не бойтесь, – мягко проговорила Изабель. – Я знаю, что по мне не скажешь, но душой я с вами.

Нельзя попасться на удочку! Пусть Изабель Тардье и помогала Сопротивлению, но вела дела с немцами, а ее сын – жестокий гестаповец. О подвигах Шарля им рассказывал Фернан – тот волей-неволей присутствовал на допросах с участием этого мерзавца.

– Понятия не имею, о чем вы. – Аурелия не сдавалась.

Изабель горестно вздохнула:

– Поймите, я не одобряю того, чем занимается мой сын. Для матери нет ничего страшнее, чем видеть, как ее ребенок скатывается во тьму.

Аурелия не удержалась от шпильки:

– Ваш второй сын помогает вам с кожевенным заводом. Это вас утешит?

– Умоляю, не будьте так язвительны.

Аурелия упрямо скрестила руки на груди. Раз Мимиль поплатился жизнью, остальным подпольщикам нужно было срочно сменить укрытие. Не стоило рисковать, откровенничая с Изабель, даже если казалось, что она говорит правду. Остаток пути прошел в гробовом молчании. Притормозив у дома Леандра, мадам Тардье бросила на Аурелию прощальный взгляд.

– И вот еще что: не болтайте лишнего при племяннике, – предостерегла она. – Луи влюблен в мою дочь и возомнил, что сможет ее впечатлить, выболтав ваши секреты. Например, о визитах некоего Антуана или о детях, которых вы якобы прячете.

Аурелия ахнула в ужасе. Изабель продолжала:

– Радуйтесь еще, что она разболтала мне, а не Шарлю. Но вы не волнуйтесь, я никому ничего не скажу.

Ее холодные глаза оставались непроницаемыми. Как понять, искренни ее слова или таят угрозу?

В тот вечер, пока Чик-Чирик с женой оплакивали сына, Аурелия в последний раз перечитала свой дневник. Как же она повзрослела с лета тридцать девятого, эта юная мечтательница, грезившая мишурой мюзик-холла и большой любовью! Осунувшаяся, исполненная решимости раз и навсегда покончить с войной, которая слишком долго калечила их жизни, Аурелия спрятала толстую тетрадь в шкатулку – подарок Ариэль на десятилетие. Все эти годы она хранила там самые драгоценные воспоминания: фотографии, пуанты. Добавила и снимок Мари с Рольфом – рвать не стала, чтоб запомнить лицо этого немца на случай, если их пути пересекутся. Но шкатулку следовало надежно спрятать, чтобы никто не обнаружил дневник, если Тардье или кто-нибудь другой придут ее арестовать. Записи могли скомпрометировать ее близких, но уничтожить их у нее не поднималась рука. Аурелия не сомневалась, что однажды они с Антуаном в кругу детей и внуков перечитают эту летопись своей любви, тех приключений, что выпали на их долю в смутные времена. И, тронутые до глубины души, улыбнутся друг другу, вспоминая, что любовь всегда торжествовала.

33

Лиза, 2018 г.

Пятница. Часы показывали без малого семь. После просмотра матча чемпионата мира Франция–Уругвай в компании Мехди, Аннетт и Лулу мне вздумалось запереться в ванной с Полин. Едва вернувшись с работы, она вызвалась помочь собраться на свидание. Пока я, склонившись к зеркалу, старательно наносила тушь, подруга вертелась вокруг, громко ахая и охая:

– Ого! Свидание! Прямо не верится!

Полин скакала, будто вконец спятившая коза, и мне стоило немалых усилий не расхохотаться. Вместо этого я грозно предупредила:

– Еще раз ляпнешь про «свидание» – выставлю за дверь. Может, Руди просто хочет прогуляться, и все.

– Ты себя недооцениваешь, милая! Спорим, долго твое платьице не продержится, – захихикала Полин.

– Кстати, о платье, – я отступила на шаг, придирчиво себя оглядывая. – Тебе не кажется, что я в нем похожа на селянку? Я нелепо выгляжу, да?

Желтое платье Аурелии, идеально подходившее и к ее стилю, и к эпохе, на мне смотрелось как-то… по-деревенски. Зато мама была права – я влезла в него без труда!

Полин округлила глаза, услышав мое нытье.

– На селянку?! Довоенный шедевр от Жака Фата[56]?! Господи, порой так и хочется тебя стукнуть!

Голос ее звенел так пронзительно, что я поспешно отодвинулась, пока не лопнули барабанные перепонки, и присела на бортик ванны. Может, отменить свидание с Руди?

Словно прочитав мои мысли, Полин опустилась рядом.

– Лиза, ты должна радоваться, что идешь развеяться, – чуть мягче проговорила она. – Что не так-то? Это ведь не из-за Руди, верно?

Тяжело вздохнув, я призналась:

– Да, дело не в Руди. То есть, конечно, нервничаю немного, но, боюсь, не до прогулок мне сейчас.

Полин растерянно уставилась на меня. Хотя с тех пор, как я вчера дочитала дневник Аурелии, минула, кажется, целая вечность, мои мысли по-прежнему крутились вокруг него. История оборвалась так внезапно, и мне хотелось большего. Хотелось узнать и правду о Доминик, и о том, что было дальше, – ведь Аурелия больше не написала в тетради ни строчки. Мама, которой я все выложила утром, пока Лулу плескался в душе, тоже терялась в догадках. Вдруг Доминик – это маленькая Элизабет Тардье? Лет ей вроде бы столько же. Да и разница в возрасте с братьями у нее приличная. Только зачем Мари отдавать дочь этим Тардье, которых она сама на дух не переносила?

Заметив, что Полин все так же выжидающе смотрит на меня, я выдавила ободряющую улыбку.

– Да все из-за дневника, будь он неладен, – наконец призналась я. – Дочитала вчера, а никаких ответов так и не получила.

– Ясненько. Ну ты и выбрала момент, конечно…

Я машинально поправила пояс платья и пожала плечами.

– Работу сдала, надо же было чем-то заняться.

– А с дедом поговорить не думала?

– Придется, наверное. Только он опять на стенку полезет. Черт, терпеть не могу вот так застревать… Ладно, бывает и хуже. Как у вас с Мехди?

– Ценю твой тактичный переход! – расхохоталась Полин. – К твоему сведению, после недавней беседы в саду с твоим дедом Мехди стал куда внимательнее. Если, конечно, я сама себе это не придумываю.

Я улыбнулась, вспомнив короткий диалог между ними, подслушанный, когда я отправляла сообщение Руди.

– Если честно, я почти уверена, что они о чем-то говорили. Слышала, как Лулу сказал Мехди – ты, мол, мне нравишься, даже если иногда ведешь себя как болван. Знаю, звучит дико, но для деда это комплимент.

Полин мигом взвилась.

– И ты только сейчас об этом говоришь? Ладно, спишем на твои тревоги. Дед как-то странно выразился… Мехди, наверное, в чем-то ему признался, только вот в чем?

Ответить я не успела – в дверь постучали.

– Лиза, ты готова? – поинтересовалась мама. – Руди приехал!

Сердце ухнуло в пятки, а потом начало бешено колотиться. Я нервно спросила у Полин:

– Я правда прилично выгляжу?

Подруга, схватив флакон с моими флердоранжевыми духами, щедро обрызгала мне шею и декольте.

– Идеально! – выдохнула она, окинув меня восхищенным взглядом. – Если он не купится на это, честное слово, подарю ему очки.

Выйдя из ванной, я нос к носу столкнулась с Лулу. Поначалу он застыл, вперившись в платье, – наверняка мигом признал, что оно тетино. Хоть бы не заставил переодеваться!

– Ты чудо как хороша, Лиза, – пробормотал дедушка, и его глаза затуманились.

– Спасибо, Лулу.

Пять минут спустя, усевшись на пассажирское сиденье машины Руди, я глянула в окно. Аннетт махала нам, будто английская королева, Полин с мамой скалились до ушей. Обожаю их, но сейчас прямо как школьницу провожают на выпускной! К счастью, Руди тронулся с места, и, покидая двор под рев The Offspring из динамиков, я с облегчением выдохнула.

– Так куда едем? – спросил Руди, приглушив музыку.

– К пруду Мер Руж. Это в Буше, рядом с Роне.

– Отлично, поехали! – с энтузиазмом отозвался он.

Я украдкой покосилась на его наряд, проверяя, не слишком ли глупо смотрюсь в винтажном платье и босоножках на танкетке. Руди в льняной бежевой рубашке и джинсах. Просто, но стильно. Судя по влажным волосам, он успел смотаться домой и ополоснуться перед поездкой. От этой мысли внутри все затрепетало. Чувствуя, как щеки заливает румянец, я спросила:

– Как денек прошел?

– Отлично, – кивнул он, сворачивая на узкую ухабистую дорогу, ведущую в Бренну. – Во время матча в магазине никого не было, так что я закрылся сразу, как только твоя мама ушла. Ей, кстати, вроде полегчало с начала недели.

– Я тоже заметила. Ей на пользу общение. Да и час с твоей мамой явно не прошел даром.

– Может, и так. Понятно, что они еще едва знакомы и выводы делать рано, но когда я увидел, как они хохочут над глянцевым журнальчиком… Это добрый знак. Налево сворачивать?

Я кивнула, удивляясь про себя, как это он не знает дорогу.

– Странно, что ты раньше не исследовал окрестности.

Все-таки он провел тут отрочество, родители переехали в Шатийон еще в девяностых. Что помешало ему осмотреть местные красоты? Разве что он безвылазно торчал дома, словно какой-нибудь зануда-ботаник…

Руди по-прежнему не сводил глаз с дороги, но, кажется, улыбнулся.

– Да я ненавидел деревню, – признался он. – Когда родители решили купить здесь книжный магазин, я жутко психовал. Чувствовал тут себя как в клетке – ну, после детства в большом городе. Хорошо хоть в лицей в Тур отпустили. На каникулах работал в магазине ради карманных денег, а по воскресеньям дрых до полудня или кино смотрел. На природу и носа не казал… Подросток как он есть, короче!

Я захихикала, пытаясь представить его в ту пору.

– Выходит, ты так и торчал в городе, пока родители не вышли на пенсию?

– Ага, – кивнул Руди. – А в последний год учебы в лицее встретил Эстель. Ей тоже осточертела глухомань – вот мы, отучившись, и осели в Блуа. Если бы не вот такенный «экзистенциальный кризис» у Эстель, из-за которого мы расстались, и если бы не ее идея растить Милли на свежем воздухе, ни за что бы сюда не вернулся. И было бы очень жаль…

Договорив, он бросил на меня быстрый взгляд, прежде чем вновь уставиться на дорогу. Черт, до чего ж обаятельный! После череды сонных деревушек мы поехали по моему любимому отрезку пути вдоль прудов. А здесь их видимо-невидимо! Настоящие и искусственные, они простираются до горизонта, окруженные невероятно пышной растительностью. Сотни туристов и любителей природы постоянно приезжают сюда полюбоваться птицами, букашками, растительностью этих нетронутых мест. Судя по восхищенному присвисту, пейзаж пришелся Руди по вкусу.

– Красотища! – выдохнул он.

– И это еще не все! Приехали, паркуйся вон там, – скомандовала я, указав на грунтовку, за которой виделся пруд.

Руди заглушил мотор, и мы выбрались наружу. Рюкзак, который он подхватил с заднего сиденья, разбудил мое любопытство.

– Что там? Походное снаряжение?

– Увидишь, – загадочно ухмыльнулся он, подмигивая. – Ну что, пошли?

Мы бодро зашагали по тропе, огибающей пруд. В этот час редкие прохожие двигались в обратную сторону – кто пешком, кто на велосипеде. Вечернее солнце пробивалось сквозь листву, окутывая пруд и окрестный лес какой-то волшебной безмятежностью. Через несколько метров я застыла перед старым дубом: его корни причудливо оплели землю. Главная достопримечательность этих мест. Руди не удержался и сфотографировал его.

– Часто сюда наведываешься? – полюбопытствовал он.

– Одно из любимых местечек. Идеальный маршрут, чтобы прочистить мозги между двумя переводами.

Мы шли по тропинке, а Руди продолжал расспрашивать:

– Ты закончила тот заказ, о котором рассказывала?

Утвердительный ответ спровоцировал град вопросов о моей работе. Это и понятно – профессия и впрямь довольно редкая.

– А писать самой не хотелось? Придумывать собственные истории? – в его взгляде сквозило искреннее любопытство.

– Да нет, я обожаю то, чем занимаюсь. Каждый раз – новый вызов. Погрузиться в сюжет, передать стиль автора, вызвать у читателя те же эмоции… Иногда, бывает, умаешься, зато как здорово потом, когда книга выходит на твоем родном языке!

Руди широко улыбнулся:

– Сразу видно – работаешь по призванию.

Одолев небольшой подъем, мы вышли на смотровую площадку. От вида на раскинувшиеся внизу поля и пруды у меня всякий раз захватывало дух.

– Это что, замок вдали? – спросил Руди, не сводя глаз со средневековой крепости, венчавшей один из холмов-«пуговок», типичных для Бренны.

Я радостно кивнула, предвкушая, как поделюсь с ним местной легендой.

– Да! Если верить преданию, замок построили феи по приказу местного землевладельца. Одна из них обиделась, что ее обделили вниманием, и изрекла проклятие: если не управятся до рассвета – замок вовек не удастся достроить.

– Надо же, какая обидчивая! – усмехнулся Руди. – И что, подружки не осилили?

– Куда там! Когда уже рассветало, примчалась последняя фея с последним камнем в переднике. Тут петух возьми и пропой! Передник возьми и порвись! А камень возьми и укатись. Говорят, его до сих пор можно увидеть за несколько километров отсюда. Правда, мне пока не довелось.

– Милли придет в восторг, точно тебе говорю! – загорелся Руди.

Стащив с плеч рюкзак, он перехватил мой вопросительный взгляд.

– Местечко что надо, – пояснил он. – Попросил Чик-Чирика собрать нам кое-что, раз уж мы так припозднились.

И, невзирая на мое ошарашенное лицо, расстелил на траве плед, извлеченный из рюкзака. Следом показались два роскошных летних салата с авокадо, нектарином, вяленой ветчиной и фетой. И бутылка…

– Лимонад, что ли? – развеселилась я.

– Домашний, между прочим! От Чик-Чирика! – стал оправдываться Руди. – Я, конечно, подумывал о шампанском, но не взял его, за рулем все-таки.

– Ну разумеется.

И что это за писклявые интонации? Неужели мои собственные? Похоже на то. Может, стоило ограничиться бургерами у Чик-Чирика, а не устраивать эти романтические свидания в укромных уголках? Рановато, я еще не готова! Смутившись, я отвернулась, сделав вид, что любуюсь пейзажем.

Ох уж эта моя пресловутая уверенность в себе!

Поначалу мы ели молча. В той самой неловкой, душной тишине, когда стыдливо прячешь глаза. Потом Руди откашлялся и плеснул мне лимонада.

– Значит, насколько я понимаю, ты всю жизнь прожила в наших краях? – спросил он, пытаясь завязать беседу.

– Да нет, что ты. Я всего десять лет как перебралась в Шатийон. Детство провела в Туре, училась в Анже.

– И что заставило вернуться?

Рано или поздно этот вопрос должен был прозвучать… Говорить о той черной полосе в жизни до сих пор нелегко, но какой смысл лукавить? Глубоко вздохнув, я призналась:

– Бастьен, отец Тима, погиб, когда я была беременна. Какой-то лихач пролетел на красный и сбил его на переходе.

Руди вскинул на меня глаза, слушая с неподдельным вниманием. Впервые я распахнула душу перед мужчиной, да еще и небезразличным мне. Рассказала, как отвернулись приятели, которым мое горе и беременность казались обузой на фоне их безоблачной юности. Как Лулу помог мне выкарабкаться, приютив у себя.

– Благодаря деду я сумела сосредоточиться на малыше, а не на потере. Тим стал для меня сюрпризом, но сюрпризом спасительным.

Руди одарил меня улыбкой, и сердце екнуло.

– Пережить такое и найти в себе силы двигаться дальше – настоящий подвиг. Ты восхитительная, Лиза.

От теплых интонаций, от того, как он произнес мое имя, по спине пробежали мурашки.

– Да брось, ничего особенного, – пролепетала я, чувствуя, как пылают щеки.

Руди, не говоря ни слова, накрыл мою ладонь своей. Мы молча смотрели, как солнце, клонясь к закату, расцвечивает небо невероятными оттенками алого и оранжевого. Магия этого пылающего небосвода выглядела потрясающе.

– Красота какая, – выдохнул Руди.

И тут, хотя за время нашей прогулки я ни разу не вспомнила про Аурелию, в памяти всплыла строчка из ее дневника.

– Да… Будто чувствуешь дуновение вечности, – тихо прошептала я.

Руди придвинулся ближе. Его амбровый парфюм так и манил прижаться к нему, укрыться в объятиях.

– Дуновение вечности… Прекрасный образ, – одобрительно кивнул он.

– Если честно, это не мой. Просто вычитала… Ладно, долгая история, а уже поздно.

Я поднялась, понимая, что разрушаю волшебство. Но эта внезапная близость слишком смущала. Руди, впрочем, и бровью не повел. Небрежно свернув плед, он с привычной озорной ухмылкой спросил:

– Полчаса до дома – самое то, чтобы поведать мне эту историю?

И всю обратную дорогу я рассказывала, как взялась раскапывать семейное прошлое, так тщательно погребенное дедом под грудой недомолвок. Слушая себя будто со стороны, я обливалась холодным потом от стыда. Руди помалкивал – а вдруг он тоже меня осуждает? Наверное, сейчас решит, что я тронутая. И я попыталась смягчить сказанное:

– Вообще-то я не привыкла лезть в чужие дела. Не подумай, что я всюду сую свой нос… Просто удержаться было выше моих сил – столько времени гадала, не знала, что и думать… Ладно, молчу, а то уже несу ахинею.

Руди, не отрывая глаз от дороги, сохранял невозмутимость. Впрочем, нет: уголок его губ еле заметно дрогнул в усмешке.

– Если тебя это утешит, на твоем месте я поступил бы так же, – отозвался он. – Без прошлого не поймешь, что такое на самом деле семейные узы. Теперь, когда ты об этом рассказала, мне до жути любопытно, что стало с Аурелией. Ничего себе история! Значит, думаешь, она как-то связана с останками, которые откопали в Ормо?

– Похоже на то. Не она ли прикончила того типа?

– Будем надеяться, ты узнаешь, чем кончилось дело.

Показался дом. Руди притормозил чуть поодаль и вышел из машины, чтобы проводить меня до калитки. Мы брели молча, под россыпью звезд в бархатной синеве.

– Спасибо за вечер, – произнес он, останавливаясь и глядя мне в лицо. – Я чудесно провел время. Даже когда ты сделала вид, будто для тебя в порядке вещей, что я приволок на свидание салатики и лимонад.

Я звонко рассмеялась, и непослушная прядь волос упала на щеку. У меня перехватило дыхание, когда Руди протянул руку и заправил ее мне за ухо. От мимолетного прикосновения по телу пробежала дрожь.

– Ты совершенно ослепительна, когда смеешься, – тихо проговорил он.

Я застыла, будто парализованная. Ладонь Руди легла мне на затылок, и он привлек меня к себе. Не отрывая глаз от моего лица, он склонился так близко, что его дыхание будто ласкало мои губы. Господи, как же мне хотелось его поцеловать! Но в последний миг, осознав, что именно это сейчас и произойдет, я мягко отстранилась. Руди недоуменно нахмурился. Я, заикаясь, пролепетала:

– Прости, Руди, я… Ты мне очень нравишься, дело не в этом… Но мы знакомы меньше месяца, это слишком быстро, я не готова.

В голове зазвучал голос Полин, обзывающей меня безмозглой дурой. Руди, почесав затылок, попытался скрыть разочарованную гримасу и смущение.

– Понимаю, – откликнулся он, впрочем, весьма озадаченно. – Я, конечно, не хотел на тебя давить. Тогда… увидимся на днях?

Вспыхнув, я молча кивнула и проводила его взглядом, не найдя в себе сил окликнуть, удержать.

Полин мне голову оторвет.

34

Проснувшись, я без труда увильнула от маминых расспросов. Впрочем, она согласилась подменить Руди на несколько часов утром, и ей некогда было ко мне приставать. Хватило моего рассказа, что да, мы с Руди чудесно погуляли, и нет, сенсаций не предвидится.

– Ладно, поболтаем вечером, – подмигнув, улыбнулась она, прежде чем умчаться с Полин, вызвавшейся подбросить ее до книжной лавки по пути на работу.

К счастью, саму Полин начальство Мехди пригласило после работы на прощальную вечеринку в честь чьего-то ухода на пенсию. Значит, выведывать подробности у меня будет некому. А Лулу и Аннетт решили прибраться на кухне, поскольку рабочие закончили с ремонтом. Хорошо хоть я успела вернуть на место дочитанный дневник Аурелии! В честь начала летних каникул мы с сыном рванули в Тур – в кино с папой и его женой. Зная, что на день рождения Тима через неделю им не вырваться, они решили это компенсировать, уделив ему время перед отъездом в горы. Если честно, я была рада сменить обстановку и развеяться.

После фильма мы отправились есть мороженое. Пока Северин с Тимом увлеченно обсуждали только что увиденную новую часть «Парка юрского периода», папа спросил, как дела у мамы и Лулу.

– Мама потихоньку оживает, – ответила я, смакуя свою любимую «Белую даму»[57]. – Было трудновато, тот козел еще и угрожать ей вздумал. Но новая работа ей в радость, да и с друзьями детства снова общается. Уверена, скоро придет в себя.

Северин ободряюще мне улыбнулась. Слава Богу, она не из тех мачех, что люто ненавидят детей мужа от первого брака. Ей всегда удавалось меня поддержать, не переходя границ.

– Твоя мама себя еще покажет, не сомневаюсь, – кивнул папа. – Она крепкий орешек, вся в деда! Вон он какой несгибаемый.

– Кстати, о деде, – ухватилась я за тему. – Он с тобой о своем детстве никогда не заговаривал?

Отец удивленно вскинул брови.

– О детстве? Нет… Ты же знаешь, он не слишком распространяется о прошлом.

– Вот именно, поэтому я и заинтригована. Тебе имя Аурелия о чем-нибудь говорит?

– Вроде была такая книжка у Жерара де Нерваля – или там Аврелия? – а так ничего. А что?

Я решила не развивать тему при Тиме.

– Потом объясню, по телефону.

Конечно, глупо было надеяться, что Лулу откровенничал с отцом больше, чем с нами. Но ведь после развода с мамой он с тестем остался в добрых отношениях. Может, в какой-то момент дед и проговорился ненароком? Увы, похоже, он бережно хранит свои тайны. Я даже не понимала, узнал ли он о существовании Доминик, общался ли со своей сводной сестрой, с которой Мари пришлось расстаться. А та нацистская фуражка в сундуке – что бы она могла значить? Столько всего неясного… Если хочу распутать этот клубок – выбора нет, придется признаться деду, что не удержалась и дочитала тетрадь.

* * *

– Ты что, серьезно? Ты сказала Руди, что «это слишком быстро»?!

На следующий день, когда папа Полин радушно встретил нас в центре верховой езды, мы с подругой маялись возле манежа в ожидании. Мама как раз сидела на Гайе, той самой кобыле, и ласково ее подбадривала. Оливье, отец Полин, специально сходил за ней на конюшню, где Лулу, Мехди и Тим застряли, любуясь вместе с конюхом остальными лошадьми. Само собой, Полин с меня просто так не слезла – выпытала все подробности пятничного свидания с Руди.

– Да мы знакомы-то три недели. Куда торопиться?

– Ну и что? – парировала Полин. – Вы же нравитесь друг другу, остальное неважно!

Я пожала плечами, давая понять, что сказать мне больше нечего. Впрочем, кажется, после пятницы Руди меня избегает. Вчера, забирая маму, я его не видела (она, конечно, дожидалась меня на улице, но все же. Да и сообщений от него нет. Правда, я тоже молчу. До сих пор мне почти стыдно, что я призналась ему в симпатии.

– Хочешь, скажу, что я об этом думаю? – не унималась Полин.

– Да нет, но разве же ты удержишься? Валяй, послушаю.

Ее пронзительный взгляд так и впился в меня.

– Ты просто трусишь, вот что! После смерти Бастьена ты так замкнулась, так боишься снова пережить потерю, что теперь не понимаешь, как открыться для новых отношений, не изводя себя чувством вины. Десять лет прошло, пора уже разрешить себе быть счастливой!

Я от досады вздохнула – надо же, читает меня как открытую книгу.

– Все не так просто, Полин. У меня сейчас столько забот! Не лучшее время для любовных приключений. Да и потом, он же мамин начальник. Представляешь, если у нас не сложится?

Подруга закатила глаза.

– Бесишь, честное слово! Отговорки всегда найдутся, если хорошенько поискать. Смотри, упустишь свой шанс.

– Разберемся, когда все устаканится.

– Ага, а он к тому времени встретит девушку порешительнее! И потом, по-моему, у тебя как раз все тихо-мирно. Подумаешь, мать с дедом живут в твоем доме. Это ж временно!

Я покачала головой.

– Да не в этом дело. Мне бы… прошлое распутать сначала.

Полин вопросительно вскинула бровь.

– Опять этот дневник?

– Ага. Кажется, я кое-что нарыла. Судя по записям Аурелии, дед проболтался какой-то девчонке, по которой сох. Может, из-за этого и случилась беда?

– Блин, думаешь, девчонка и стукнула?

– Она или ее мать.

Я вкратце объяснила, что к чему: раз уж Изабель Тардье была в курсе, что мешало ей просветить и сынка Шарля насчет всех дел?

– Завтра же потрясу деда, хочу во всем разобраться. Хватит секретничать!

Полин, не сводя глаз с манежа, где мама как раз нежно трепала кобылу по холке, ободряюще сжала мне руку.

– Тут я с тобой согласна. Вы с дедом достаточно близки, чтобы ты могла слегка на него насесть. А вот насчет Руди я при своем мнении. Ты…

– Ага, безмозглая дура и идиотка, знаю.

– Вот-вот, истинная правда! – захихикала Полин. – Глянь на свою маму. Столько всего пережила, но, по-моему, парится куда меньше твоего.

И правда – не знаю уж, что там Оливье ей говорил, но мама сияла, как начищенный пятак. Понятно, что пройдет еще время, прежде чем она вновь решится довериться мужчине. Может, у них с отцом Полин вообще лишь зачатки дружбы. Но глядя, как она, окруженная заботой и лаской, воркует с кобылой посреди конюшни, я осознала: мама потихоньку обживается с нами, пускает корни. Большего и желать нельзя.

* * *

Понедельник. Сказать, что решимости у меня поубавилось, – не сказать ничего. Полдня прошло, а я все не знала, как подступиться к деду. Понятно, что он взбеленится, но, может, хоть груз с души снимет? А это груз, раз спустя столько лет он злится… Тут Пьеретта прошмыгнула мимо меня, напуганная шумом. Это развлекался Лулу – совал картон в спицы велосипеда Тима, чтобы они «запели». Сам дед, донельзя довольный, как раз возник на пороге.

– Я это… цепь на твоем велике сменил, проколотую шину залатал, – провозгласил он, сияя, как медный таз. – Теперь твоя мать сможет на нем рассекать.

Нынче утром мама огорошила меня заявлением, что больше не хочет зависеть от нас с Полин, добираясь до работы. Я и не пыталась скрыть удивление. Но почему бы и нет? Это очередная высота, которую ей предстоит взять, и я не сомневалась, что она справится на отлично. Денег на машину у нее, разумеется, не было, вот дед и вызвался починить мой старый велосипед. Купил все необходимое и тут же засучил рукава, а теперь жаждет похвастаться результатом. Я вышла за ним во двор. Мой видавший виды драндулет, прислоненный к стене, и впрямь сверкал как новенький.

– Потрясающе, Лулу, молодчина! Может, выпьем чего-нибудь в саду?

Под шум, который производит Тим, крутя педали, все равно не поболтать, поэтому я сбегала за стаканами и кувшином чая со льдом. Мы уселись за кованым столиком под вишней и молча начали чаевничать. Таращась на капельки конденсата на кувшине, я выпалила, будто прыгнула в омут с разбега:

– Лулу, мне надо тебе кое-что сказать.

Дед вскинул на меня сияющий взгляд.

– Это про тебя и Руди? – предположил он.

Пощады! Он совсем не облегчил мне задачу.

– Да нет, речь о другом. Слушай… мне сложно говорить, я знаю, ты рассердишься. В общем, я дочитала дневник Аурелии.

– Так я и знал, – вздохнул он после короткой паузы.

Дед отставил стакан, сжал пальцами переносицу, прикрыл веки. Дурной знак. Лучше бы помалкивать и не нагнетать, но у меня просто не было сил молчать.

– Лулу, пойми меня правильно. Ты столько тайн навертел вокруг своего детства!

– Вот как? И почему же, как ты думаешь? – сухо отрезал он.

– Никак не думаю, в том-то и дело! И не понимаю, отчего ты так бесишься.

Дед смолчал, но я видела, как он потихоньку закипает. Была не была: надо идти до конца:

– У меня столько вопросов без ответа! Взять хотя бы Аурелию! Зачем вы ее вычеркнули из семейной истории?

Лулу вдруг грохнул кулаком по столу. Его глаза влажно блеснули, в них полыхнул гнев.

– Да потому что она погибла из-за меня, черт подери! Поэтому я о ней и не говорю! Довольна теперь?!

И, не дав мне и рта раскрыть, вскочил и решительным шагом двинул во двор. Рывком поднял мой велосипед, вскочил в седло и укатил прочь, провожаемый ошарашенным взглядом Тима: я и не заметила, как сын подошел. Значит, Аурелия погибла… Я могла бы и сама догадаться, что ее судьба трагична. Что же случилось? Похоже, мои худшие опасения, которыми я поделилась с Полин, сбываются. Раз уж Лулу винит себя в трагедии, выходит, секреты, доверенные им маленькой Тардье, вышли наружу. И вот уже семь десятков лет он вынужден жить с этим страшным грузом на плечах. Как ни прячь душевные раны – боль и чувство вины никуда не денутся. Меня так и тянуло сесть в машину, рвануть следом. Да только после такого признания ему явно хотелось побыть одному, прийти в себя. Да и мне, пожалуй, тоже. Смахнув слезы, я вдруг поняла, что… да, я плачу. Тим обнял меня, прижался всем телом. Уткнулся подбородком в плечо, прошептал:

– Как ты думаешь, сердце можно заклеить пластырем?

– Мы попробуем, котенок.

Через пару минут мы уже увлеченно лепили кокосовые шарики – одно из любимых лакомств Лулу. Глядишь, хоть это поможет вымолить прощение! Не успела я толком отойти от потрясения, как звякнул телефон. Сердце екнуло, едва на экране высветилось имя Чик-Чирика. Лишь бы он не отменил день рождения Тима! Не хотелось бы за неделю до праздника искать запасной вариант.

Сняв трубку, я мысленно приготовилась к разочарованию:

– Привет, Чик-Чирик, все в порядке?

– Да не особо, – отозвался он на удивление запыхавшимся голосом. – Твоего деда только что увезли в больницу, ему стало плохо у меня в кафе.

– Что?!

Тим, встревоженный моим возгласом, мигом отложил тесто. Чик-Чирик пояснил, что Лулу, едва войдя, попытался взгромоздиться на барный стул и вдруг повалился.

– Посетители за ним присмотрели, пока я звонил в скорую. Врачи сказали, сердце ни при чем, просто стало дурно от жары. Но на всякий случай увезли в больницу, обследовать. А поскольку у деда нет телефона, я решил сам тебя известить.

– Спасибо, выезжаю!

Повесив трубку, я вырубила духовку (черт с ними, с шариками), схватила ключи от машины и, старательно скрывая панику, обрисовала ситуацию Тиму.

– Надо бабулю предупредить, – заметил он, надевая кроссовки.

– Точно, давай сначала заскочим за ней в книжный. Руди поймет.

Часа через два врач, осмотрев Лулу, подошла к нам с мамой. Казалось, ожидание длилось целую вечность. Мама вскочила как ошпаренная.

– Ну? Как он?

Доктор, улыбнувшись, поспешила нас успокоить:

– Немного утомлен, но это нормально. Скоро все придет в норму, не волнуйтесь. Но поскольку это уже второй приступ за месяц, а возраст пациента, сами понимаете… Мы бы хотели понаблюдать за ним до утра.

– Завтра можно будет его забрать? – хором выпалили мы.

– Да, ближе к полудню. Я выпишу лекарство от давления, ему не повредит. И по возможности оградите его от стресса. Можете пока его проведать, он вас ждет.

Врач распрощалась и поспешила к другим пациентам, а мы с мамой, выдохнув, пошли в палату к Лулу. Завидев нас, дед смущенно поморщился:

– Ну что, сейчас мне влетит по первое число?

– Это за то, что в такую жару укатил на велосипеде? Или за то, что наотрез отказываешься купить телефон? В таких случаях он тебе ой как пригодился бы!

Мама старалась говорить строго, но я видела – в душе она чувствует облегчение. Лулу, несмотря на обстоятельства, ухитрился пошутить:

– Что ж, хоть какая-то польза – вам не придется терпеть мою компанию.

Я все еще пребывала в смятении и не понимала, смеяться мне или плакать. Лишь сжала ладонь деда и пробормотала:

– Это я виновата, все из-за меня… Не стоило ворошить прошлое.

– Вот и не будем больше о нем говорить, – напряженно буркнул он. – Я устал от этого. А где Тим? Что-то не видно его.

– В книжной лавке, – отозвалась мама. – Когда Лиза за мной примчалась, Руди вызвался за ним присмотреть. Предложил оставить его у себя на ночь. Милли сегодня тоже у него.

– Надо же, выходит, не я один не дома ночую, – хмыкнул Лулу. – Не знаю, что вы там себе думаете, но, как по мне, Руди – малый что надо.

Они с мамой оба в упор уставились на меня. Я прикинулась глухой и напомнила, что пора выдвигаться и успокоить Аннетт. Она позвонила, едва слухи о приступе у деда просочились из кафе Чик-Чирика.

Старушка уже спешила навстречу, стоило моей машине притормозить у фермы Ла-Шемольер, где она жила. Мама рассказывала, что Аннетт никогда не выходила замуж, хотя кавалеров не чуралась. Просто семейная жизнь была не по ней.

Дождавшись, пока я в подробностях пересказала обнадеживающие слова врача, Аннетт потащила нас за стол, на который выставила розовое вино и блинчики с козьим сыром – еще одним местным деликатесом.

– И что это на него нашло – вот так укатить? – в недоумении спросила она. – Совсем на него не похоже!

Мы с мамой переглянулись. По дороге в больницу я все ей выложила. А поскольку Аннетт и Лулу с детства были не разлей вода, я решила, что могу, ничем не рискуя, открыть правду и ей:

– Да он разозлился из-за того, что я нашла дневник его тети Аурелии. Всплыли какие-то жуткие семейные тайны, о которых мы и не подозревали. Лулу прямо озверел.

Аннетт досадливо вздохнула.

– Ох уж этот старый упрямец! В том-то и беда с тайнами – чем дольше молчишь, тем сложнее потом признаваться.

– Безумие какое-то! – всплеснула руками мама. – Он же тогда совсем ребенком был. Не мог же он сам донести на Аурелию?

Аннетт грустно, но ласково улыбнулась нам:

– Да что ты, ни на кого он не доносил! Просто в тот роковой вечер взрослые строго-настрого наказали нам никогда об этом не заикаться. А Луи, как известно, все указания исполняет дословно.

Выждав немного, я спросила:

– Аннетт, раз уж ты там была… Ты ведь знаешь, что стряслось с Аурелией? И кто такая Доминик?

– Знаю, девочки. Да только не мне вам правду открывать. Могу лишь пообещать, что попробую убедить Луи нарушить обет молчания. В самом деле, надо ли таиться-то? Столько лет прошло!

* * *

Следующие дни, учитывая обстоятельства, пролетели с бешеной скоростью. Лулу вернулся домой, и единственное, что я ему позволяла, – перемещаться с дивана в шезлонг с видом на огород, которым в свободные часы занималась Полин. Ворчать-то дед ворчал, но чувства юмора не утратил. Когда подруга восхитилась, какие у него красные помидоры, он выдал:

– Так я ж им задницу свою показывал!

Тим услышал это замечание и не преминул пересказать его Милли, когда та в четверг заглянула к нам в гости. Грех было не отблагодарить Руди за то, что приютил Тима, пока Лулу валялся в больнице. Хотя сердце у меня по-прежнему екало в присутствии Руди, к теме нашего прерванного поцелуя мы не возвращались. Впрочем, нам и некогда было поговорить наедине: я теперь была сиделкой, он пропадал в книжном магазине. За Милли он примчался впопыхах, его родители ждали их на ужин. Но на прощание он мне подмигнул – и я написала ему сообщение, пригласив их с Милли на день рождения Тима. Он тут же ответил:

Мы будем очень рады, спасибо! Не терпится тебя увидеть:)

Я улыбнулась так же широко, как смайлик в конце его послания.

У мамы тоже не было ни минуты свободного времени – и это здорово! В среду она засиделась допоздна с подругой детства Мюриэль. А в пятницу я сопровождала ее в центр верховой езды – Оливье пригласил ее покататься на Гайе, которая, похоже, прямо прикипела к маме. После нескольких кругов по манежу мама, сияя, призналась, что впервые за долгое время чувствует себя такой свободной и счастливой.

– Знаешь, я, пожалуй, попрошу Лулу отказаться от его планов насчет пожизненной ренты.

– Да он не захочет! Ему позарез нужны деньги после ремонта.

Мама хитро улыбнулась:

– Руди подумывает взять меня на полную ставку. Могу поселиться у деда, платить ему за аренду. Места в доме навалом.

Это решение привело меня в восторг – я очень боялась, что наше фамильное гнездо уплывет в чужие руки.

В воскресенье все столпились в гостиной – поболеть за наших в финале чемпионата мира. Тим с дедушкой нацепили футболки сборной. Полин, Мехди и Аннетт, втиснувшись на диван и размалевав щеки триколором, громогласно подбадривали «синих»[58]. Лулу со слезами на глазах горланил «Марсельезу» так, будто на кону была его жизнь. В какой-то миг я испугалась, что от переизбытка эмоций он опять хлопнется в обморок. Тем более что накануне мы водили его посмотреть фейерверк по случаю Дня взятия Бастилии. Но дедушка держался молодцом. Он ликовал вместе со всеми, когда хорватский футболист срезал мяч в свои ворота. Он вопил от восторга, когда Гризманн, Погба и Мбаппе привели Францию к победе. Он то плакал, то смеялся – как, впрочем, и мы все. А потом мы отмечали вторую звезду[59], уминая пиццу, приготовленную Полин. С теми самыми помидорами, которым якобы довелось узреть дедов тыл.

Позже, когда Полин с Мехди укатили домой, Тим уснул с блаженной улыбкой. Наверняка ему снились новые кумиры и завтрашний день рождения. В саду, за столом, под бархатно-синим ночным небом остались лишь мы вчетвером: Аннетт, мама, Лулу и я. Только я собралась объявить, что тоже иду ложиться спать, как дед удержал меня за руку.

– Погоди, Лиза. Не ложись, пока не выслушаешь, что мы с Ненетт должны тебе сказать. Тебя, Сесиль, это тоже касается, – добавил он, глядя на маму.

Ох. По его торжественной мине я поняла, что они с Аннетт все же потолковали. Будто прочитав мои мысли, та нагнулась и, пошарив в странной холщовой сумке, с которой явилась, выудила… шкатулку Аурелии! У меня отнялся язык.

– Я попросил Аннетт забрать ее из дома, прежде чем ехать сюда, – пояснил Лулу в ответ на мой немой вопрос.

– Да что ты, не стоило, – мягко запротестовала мама. – Тебе ведь до сих пор больно, так что…

Он оборвал ее взмахом руки.

– Вот потому-то пора посмотреть прошлому в глаза, – с мрачной решимостью возвестил дед. – Я заставил вас страдать из-за своего поведения. Теперь я понимаю, что утаивать правду и дальше – распоследнее трусливое свинство. Моя семья всегда отличалась отвагой. Вы заслуживаете узнать всё.

Я сглотнула, до глубины души тронутая его порывом: мне было понятно, каких усилий это ему стоит. И оттого спросила с величайшей деликатностью:

– Аурелию арестовали, да?

Аннетт ободряюще кивнула Лулу. Тот открыл шкатулку и достал пачку фотографий.

– Да, – хрипло отозвался он. – Это случилось в один печальный четверг, в июне сорок четвертого. А началось все с этого снимка…

Фотография, которую он протянул нам, запечатлела Аурелию в окружении партизан.

35

22 июня 1944 г.

– Аурелия! Антуан приехал, я его видел! – донесся снизу крик Луи.

Нахмурившись, девушка соскочила со стремянки, на которую только что взгромоздилась, сбежала по лестнице и выскочила на крыльцо. Полуденный зной сводил с ума. Аурелия изнывала от жары в блузке и брюках – она так вырядилась, чтобы не перепачкать платье, сметая пыль с люстр и буфетов. Несколько встревожившись, она задумалась, зачем явился Антуан. Хотелось верить, что не с плохими новостями! После того как Мимиля застрелили у кладбища, он больше не рисковал соваться к Леандру, прекрасно понимая, что мишенью в тот раз был он сам, а не сын Чик-Чирика. Да и отец потом настаивал, чтобы Аурелия не ходила к маки. Если уж Тардье следует за ними по пятам, нужно затаиться хотя бы на время. После высадки союзников в Нормандии двумя неделями ранее бои лишь ужесточились, а подпольщиков, которые удвоили усилия по борьбе с врагом, убивали одного за другим. Неужели ранили кого-то из ребят?

Но тревога мигом сменилась бурной радостью, как только Антуан вышел из сада. Увидев, как невеста мчится навстречу, он раскинул руки, подхватил ее, закружил, осыпая лицо поцелуями.

– Любовь моя, как же я соскучился!

– И я… – прошептала Аурелия, когда он опустил ее на землю. – Идем в дом, на улице опасно.

Приобняв ее за талию, Антуан послушно шагнул за порог. Затем захлопнул дверь и тут же прижал девушку к стене, целуя жадно, нетерпеливо. Его руки, истосковавшиеся по бархату ее кожи, уже забирались под блузку.

– Прекрати! – хихикнула Аурелия. – Луи с Аннетт увидят!

Антуан неохотно отстранился, часто дыша.

– Аннетт? – недоуменно переспросил он.

Аурелия поправила растрепавшуюся прическу и потянула жениха в гостиную.

– Дина уехала к Ариэль! – радостно объявила она. – Отправились сегодня утром – папа, Мари, Марселина и Нестор. Аннетт оставили со мной на всякий случай.

На случай, если все будет плохо. Об этом страшно было даже думать.

– Погоди, ты тут одна с детьми? – нахмурился Антуан, как будто сама мысль об этом была оскорбительна.

– Ну да. Готье на работе, остальные вернутся к ужину. Ничего с нами не случится.

– Будем надеяться! Фернан вчера на собрании сказал – в комендатуру два дня как прибыл эсэсовец. Непонятно пока зачем, но, говорят, лютый зверь, любит избивать жертв хлыстом. Не на прогулку он сюда явился, это уж точно.

Аурелия содрогнулась.

– Господи, если он охотится на подпольщиков, вам лучше сменить убежище! А собираться сейчас, зная, на что способен Тардье, – несусветная глупость…

– Не тревожься, теперь встречаемся у кюре. Чик-Чирик тоже приходил, потому я и здесь. Мы с ребятами вернули ему вещи Мимиля, но он попросил передать тебе кое-что. Я обещал, что отнесу сегодня же.

Антуан достал из кармана фотографию и протянул Аурелии. Ее голубые глаза тут же наполнились слезами. Снимок был сделан год назад в лесу, где маки разбили первый лагерь. В лихо заломленном берете Мимиля, со спутанными золотыми кудрями, она гордо возвышалась среди «банды юных храбрецов», как звали их в деревне.

– Почему он решил отдать ее мне? Я ведь не сумела спасти его сына, – с горечью прошептала девушка.

– Ты все равно ничего не смогла бы сделать, милая, ты же знаешь, – мягко возразил Антуан. – Зато ты спасла Жюльена, одолжив велосипед. Чик-Чирик это знает, для него ты настоящая героиня.

Аурелия, потрясенная, склонилась над снимком. От почтальона она слышала, что Жюльен благополучно добрался до маки на ее велосипеде.

– И все же ты очень глупо рисковал с этим снимком.

Антуан еле заметно улыбнулся в ответ – чуть виновато:

– Я не засветился, точно говорю.

– Ладно уж… На вчерашнем собрании решили устроить новую диверсию?

Антуан кивнул.

– Да, договорились порвать телефонные провода, чтобы задержать сводки с нормандского фронта. Готье раздобыл подробную схему линий. Пойдем ночью, Дани с Толстым Бебером будут сторожить.

Аурелия горестно вздохнула – одна мысль о нависшей над подпольщиками угрозе ее пугала.

– Ночь для любви, Антуан, а не для смертельного риска!

Он привлек девушку к себе, жадно припал к губам, но тут же досадливо застонал – Аурелия напомнила про детей наверху.

– Стой где стоишь, я спроважу их во двор поиграть, – заговорщически подмигнула она.

Для начала девушка заскочила к себе за шкатулкой, чтобы понадежнее спрятать в ней фото, которое принес Антуан. Застав Луи и Аннетт резвящимися на чердаке – племянник облюбовал его для игр после того, как опустела мансарда, – Аурелия отправила детей на речку освежиться. Те с радостью умчались. Довольная, она вернулась к Антуану.

– Что это у тебя? – полюбопытствовал он, кивнув на шкатулку.

– Просто коробка с памятными вещицами, – отозвалась Аурелия, пряча в нее фотографию. – Мне, кстати, нужно, чтобы ты помог ее спрятать.

Антуан удивленно приподнял бровь:

– Зачем прятать, если там одни безделушки?

Она призналась, что записи в ее дневнике могут навредить им всем, если попадут не в те руки.

– Думаю, в комнате прислуги будет надежнее всего. Придвинем к двери старый шкаф, никто и не заподозрит, что за ним есть помещение.

Антуан уже был готов согласиться, но тут Аурелия застыла, не сводя глаз с окна. Проследив ее взгляд, он похолодел: у дома притормозили два «Ситроена».

– Гестапо! – выдавил он. – Надо бежать!

Аурелия решительно покачала головой:

– Нет, я не брошу Аннетт и Лулу!

Из машин вылезли четверо – двое в жандармской форме. Шляпы скрывали лица, но Аурелия готова была поклясться, что среди них Шарль Тардье.

– Беги к реке, Антуан, и передай детям, чтоб не возвращались, пока я за ними не приду!

– С ума сошла? Я не оставлю тебя одну!

Она торопливо поцеловала его и оттолкнула:

– Живо, они уже тут!

Скорбно поджав губы, Антуан нехотя подчинился и выскользнул через кухню во двор – в тот самый миг, когда в прихожей раздался трезвон. Аурелия глубоко вздохнула, призывая на помощь все свое самообладание, опустила шкатулку на стол и пошла открывать. Ожидаемо на пороге возник Тардье и с ходу требовательно спросил:

– Где он?

– Кто? – Аурелия невинно, как ей казалось, захлопала ресницами. – Мой отец?

Грубо оттолкнув ее, Шарль вломился в дом. Следом просочился его напарник, тоже в нацистской форме, и два жандарма.

– Обыскать все! – скомандовал Тардье.

Один из жандармов, в котором Аурелия признала бригадира Марселя Леграна, запротестовал:

– Нам отдавали другой приказ, парень!

Тардье сверкнул на него глазами:

– Делайте свое дело, а я буду делать свое! И не смейте звать меня «парнем», если дорожите должностью.

– Позвольте узнать, в чем меня обвиняют? – поинтересовалась Аурелия. Она уже кляла себя за то, что не сбежала с Антуаном.

Кровь стучала в висках, пока Тардье, как у себя дома, врывался во все комнаты по очереди. Легран сочувственно покосился на девушку.

– Вас велено доставить в комендатуру. На допрос, – сообщил он.

Аурелия сглотнула. А вот это уже совсем скверно. Прошло пять долгих минут, прежде чем Тардье и его напарник спустились с верхнего этажа. Шарль был вне себя от ярости. Подскочив к Аурелии, он выкрутил ей руку.

– Рассказывай, где отсиживается твой Антуан? – прорычал он так свирепо, что девушка невольно втянула голову в плечи, ожидая пощечины.

– Тардье! – рявкнул бригадир. – Напомню: оберштурмбаннфюрер Карлингер велел не причинять мадемуазель Моро никакого вреда.

Услышав эту фамилию, ту самую, которую носил злой рок Мари, Аурелия почувствовала, как кровь отливает от лица. Вряд ли простое совпадение… Шарль, должно быть, заметил ее страх – злорадно ухмыляясь, он склонился к самому ее носу:

– Что, уже не так хорохоришься?

Второй жандарм вмешался, напомнив, что двор они еще не осмотрели.

– И то верно, этот комми небось где-то там спрятался. За мной! – скомандовал Тардье остальным. – А ты, Легран, уведи эту шлюху.

Трое молодчиков умчались во двор, а Аурелия, ошарашенная, уставилась на бригадира. Тот виновато улыбнулся.

– Фернан не успел вас предупредить, – торопливо зашептал он, – но вас сдали. Сам он подастся к маки, иначе ему конец.

Аурелия оторопело забормотала:

– То есть… Как же… Кто?..

– Я-то за вас, только молчите и идемте скорее, пока они не вернулись. Придется надеть наручники, такой порядок. Простите меня. Держитесь.

Через несколько минут Аурелию уже везли в комендатуру на заднем сиденье гестаповского «Ситроена». Жандармы отстали, девушка осталась наедине с Тардье. Вся дорога заняла с четверть часа. В замке, где обосновалось военное командование, Шарль провел пленницу в кабинет. Аурелия с первого взгляда узнала поднявшегося им навстречу офицера. Высокий, широкоплечий, с квадратным подбородком, словно вырезанным садовым ножом: точь-в-точь мужчина, что обнимал Мари на фото двенадцатилетней давности.

– Мадемуазель Моро! – поприветствовал он ее на безупречном французском. – Вы так похожи на свою сестру.

Пока Тардье усаживал девушку на стул, она, притворно округлив глаза, уставилась на Рольфа Карлингера.

– Вы знакомы с Мари? Забавно, а мне казалось, мы с вами никогда не встречались.

Карлингер понимающе усмехнулся, покосившись на Шарля.

– Что ж, вы были правы: она доставит нам немало хлопот.

Аурелия и сама не знала, как продержалась следующий час. Карлингер бесконечно повторял одни и те же вопросы. Где Мари? Где прячется Антуан? Давно ли действует подполье? Многих ли евреев они укрыли? Сколько оружия было сброшено? Девушка стискивала зубы, глотая слезы от все более хлестких пощечин, и упрямо твердила, что понятия не имеет, о чем речь. Затем, видимо решив сбить ее с толку, немец вдруг смягчился и снял с нее наручники.

– Ну полно, Аурелия… Можно вас так называть? Наше знакомство началось не лучшим образом, верно? Возможно, вы станете сговорчивее, если вам будет комфортнее. Агент Тардье принесет воды.

Аурелия не купилась. Она видела, что Карлингер пытается втереться в доверие. Подыграть ему? Со свободными руками она чувствовала себя раскованнее. Сбежать? Напасть? Нужно лишь улучить момент. Но когда? Как вырваться из комендатуры, кишащей солдатней и офицерами?

– Вы напряжены, – заметил немец, когда за Шарлем закрылась дверь. – Напрасно. Скажу по секрету: мне плевать, где отсиживается ваш комми. Войну мы уже проиграли, это вопрос нескольких недель.

– Тогда чего вы хотите? – с ненавистью процедила Аурелия.

Ответ представлялся ей очевидным, но нужно было потянуть время, собраться с мыслями.

– Вы отлично знаете, чего я хочу, фройляйн, – Карлингер приподнял ее подбородок, вынуждая смотреть в глаза. – Верните мне дочь, Доминик. Скажите, где она, и я вас отпущу.

– Понятия не имею, о ком вы.

Раздосадованный упрямством пленницы, эсэсовец сжал кулаки. Опять будет бить? Разумеется. На краю стола Аурелия заметила тот самый хлыст, о котором говорил Фернан. Когда эсэсовец просто покачал головой и вернулся в кресло, она выдохнула.

– Значит, будем играть в молчанку, детка? Что ж, изволь, – он выхватил из папки листок. – Здесь полный список тех, кого я могу арестовать, если захочу. Зачитать? Тут все: твоя семейка, бакалейщик Раймон Пигуа, жандарм Фернан Бланшар, кюре Бернар Брюно, почтальон Даниэль Шарбонье и многие другие. Один из ваших раскололся, стоило Тардье задать пару вопросов. Советую последовать его примеру, не то прикажу всех перестрелять.

Кто? Кто их выдал? Мать Шарля? Надо срочно предупредить отца! Тардье принес воды, и допрос продолжился. Аурелия держалась изо всех сил, но усталость брала свое.

– Да отвяжитесь вы! – закричала она. – Я ничего не знаю!

Карлингер хранил ледяное спокойствие, зато Тардье взбеленился. Кинулся на девушку, со всей силы заехал кулаком в лицо.

– Говори, шлюха!

От удара ее прическа растрепалась, выбившиеся пряди прилипли ко лбу, на котором набухала ссадина от массивного перстня.

– Поганый нацистский ублюдок! – в ярости выплюнула Аурелия. – Ты позор своей семьи!

Тардье зловеще осклабился.

– Кстати, о семье: твой племянник, говорят, прелестный малыш. Глядишь, он будет посговорчивее…

Карлингер одобрительно кивнул. Сволочи! Неужели они тронут Лулу?!

– Раз наша гостья не настроена на дружеский лад, верните-ка ей браслеты, – велел полковник Шарлю, беря в руки хлыст.

Аурелия поняла: выбора нет. Ей не уйти живой, но если ее жертва спасет двух невинных – что ж, пускай. Луи. И Доминик. Вдруг перед ее мысленным взором предстала четкая картина, что нужно сделать. Резко вскочив, девушка схватила мраморное пресс-папье. На удивление хладнокровно, без тени дрожи швырнула его в голову Карлингера. Тот шарахнулся, но тяжелый предмет все же чиркнул по его виску.

– Держите ее! – взревел эсэсовец.

Аурелия, захваченная порывом, не заметила, как Шарль Тардье выхватил пистолет и прицелился. Карлингер заорал:

– Nein![60]

Но девушка не успела осознать почему. Чудовищная боль пронзила живот.

Она рухнула без звука, в лужу собственной крови. Холодно, как же холодно для июня… Но на губах Аурелии играла улыбка – мягкий свет окутал ее, и лица склонившихся над ней затмило лицо Антуана – такое, как в миг их первого поцелуя у реки. Теперь все будет хорошо. Веки опустились, из груди вырвался последний вздох. Аурелия уносилась прочь – в глубины безмятежного мира, где нет зла.

* * *

Луи, сидевший на берегу сонного Эндра, вытянул шею, вглядываясь в тропинку, что вела к дому. Антуан два часа как ушел, пообещав, что за ними явится Аурелия. Но вот уже минуло шесть вечера, а ее все нет.

– И что делать будем? – вздохнула Ненетт, потягиваясь. – Не ночевать же здесь!

Мальчик поднялся, отряхивая приставшую к ногам землю.

– Ты права, твои родители и моя мама скоро вернутся. Да и купаться надоело уже. Пошли!

Они оделись и, карабкаясь по склону, поскакали через поле. Вдруг Аннетт застыла как вкопанная и ахнула. Она стиснула ладонь Луи, тот побелел. К ним решительным шагом приближался нацистский офицер – грудь в наградах, на голове черная фуражка с орлом и «мертвой головой». Он, наверное, только что вошел через садовую калитку. Перепуганные дети поняли: бежать некуда. Луи встал перед подружкой, загораживая ее. Немец остановился, пристально глянул на мальчика и ободряюще улыбнулся.

– Здравствуй, Луи, – поприветствовал он, словно старого знакомца. – Так вот ты какой, сынок Мари.

Луи едва не ляпнул: «Откуда вы меня знаете?», но прикусил язык. От незнакомца веяло чем-то зловещим.

– Мамы нет, – ответил он. – Уехала за покупками в Шатору.

Эту легенду придумали, чтобы объяснить, куда подевались разом Леандр, Мари и работники.

– Что ж, подождем вместе, – решил немец.

– Да они, наверное, нескоро вернутся.

Офицер лучезарно улыбнулся:

– Ничего, будет время познакомиться. Меня зовут Рольф Карлингер. А это кто с тобой? – он указал на Аннетт, которая пряталась за спиной друга.

Потупив взор, девочка пролепетала:

– Аннетт меня зовут, месье.

– И сколько тебе лет?

– Двенадцать.

Карлингер какое-то время молча разглядывал девочку, явно взволнованный. Протянул руку, тронул ее светлые волосы и приказал:

– Посмотри на меня, Аннетт. Я не причиню тебе вреда.

Под ошарашенным взглядом Луи офицер стащил фуражку – на голове у него оказалась повязка – и бросил ее в траву. Затем опустился на колени, вровень с лицом перепуганной Ненетт.

– Так это ты, – прошептал он, вглядываясь в ее глаза, так похожие на его собственные. – Боже правый, моя маленькая красавица! Доминик, доченька моя…

– А ну убери от нее руки, Карлингер!

Хлесткий окрик Леандра заставил их обернуться. Луи с облегчением выдохнул, завидев деда в нескольких шагах от них. Мигом стряхнув оцепенение, дети метнулись прочь от немца, за спину Леандра. Карлингер машинально дернулся к кобуре, но, поразмыслив, оставил пистолет на месте – ведь Леандр безоружен, незачем рисковать, целясь в дочь. Мужчины смерили друг друга ненавидящими взглядами.

– Значит, все-таки выследил нас, – процедил Леандр с мрачным видом. – Это ведь ты подбросил фото под дверь моей парижской квартиры?

– Разумеется, – осклабился Карлингер. – Хотел напомнить о себе. Когда узнал, что ты здесь окопался, сразу понял: не утерпишь, начнешь поддерживать Сопротивление. Приказать этому гестаписту[61] следить за вами – раз плюнуть. А его отчет дал мне предлог сюда явиться.

Луи заметил, как дед судорожно сглотнул.

– Следовало догадаться, что ты не отвяжешься. Да только поздно, Рольф. Девочка перестала быть твоей в тот момент, когда вы с женой своими грязными махинациями предали Мари!

– Махинациями?! – расхохотался тот. – Ты хоть представляешь, каково было Илзе после стольких выкидышей? Каково ей пришлось в тот вечер, когда вы нас связали и сбежали с малышкой? Она рехнулась, пришлось отправить ее в лечебницу!

Леандр брезгливо скривился и покачал головой.

– Доминик – дочь Мари, а не твоей жены, Рольф. Вы оба ослепли от безумия. Взгляни на нее – красивая, здоровая девочка. Я горжусь, что защитил ее и отдал людям, которые хотели одного – любить ее такой, какая она есть, а не укреплять с ее помощью свой статус.

Ошеломленный услышанным, Луи покосился на Аннетт: та застыла как громом пораженная. Карлингер, стиснув зубы, буравил Леандра испепеляющим взглядом.

– Где Аурелия? – вдруг спросил тот.

В глазах эсэсовца полыхнул злорадный огонь.

– Ах да, ты же не знаешь, раз только приехал. Бедная твоя дочь! Какой бы солдат из нее вышел! Увы, женское сердце ее и сгубило. Этот кретин Тардье не совладал с нервами и пристрелил ее.

Ледяным, бесстрастным тоном он описал гибель Аурелии. «Пусть это будет неправда!» – взмолился про себя Луи, из последних сил сдерживая слезы. Дед на глазах бледнел, покуда немец живописал подробности.

– Мразь, ты за это ответишь!

Дети в ужасе обернулись – из-за угла дома появилась Мари, держа Карлингера на мушке ружья. Леандр решительно задвинул внуков себе за спину. Лоб немца покрылся испариной, и он недоверчиво рассмеялся.

– Боже, Мари, до чего же ты хороша, когда злишься! А ведь была сама кротость…

– Заткнись! – крикнула она, грозно шагнув вперед. – Ты изгадил нам жизнь, убил мою сестру! Как ты посмел, ублюдок? Ты заслужил смерть!

– Да будет тебе, не станешь же ты стрелять в отца твоей…

Ему не было суждено договорить. Тишину разорвал грохот выстрела, и пуля попала Карлингеру прямо в сердце. Эсэсовец рухнул замертво.

Выронив ружье, Мари в ужасе воззрилась на свои трясущиеся руки, потом – на безжизненное тело в траве.

– Нет, нет… – простонала она, без сил опускаясь на колени.

И вдруг закричала, душераздирающе, надрывно. Выкрикнула имя сестры. Леандр, шатаясь от горя, бросился к ней, сжал в объятиях. А Луи с Аннетт, судорожно всхлипывая, вцепились друг в друга, боясь разжать руки.

36

Лиза, 2018 г.

Сложив руки на коленях, дед сидел с полуприкрытыми глазами, погруженный в только что поведанную им трагическую историю. Верилось с трудом. Выходит, Аннетт и есть Доминик? Что же, это многое объясняло – вот, значит, почему они с детства так близки. И все же какое это безумие – столько лет скрывать, что они брат и сестра… Хотя понятно – Лулу предпочел похоронить осколки страшного прошлого. Куда как проще было назвать Аннетт подругой детства и избежать неудобных вопросов.

– И что было дальше? – ошарашенно спросила мама. – Куда вы дели тело Карлингера?

А я, кажется, знала ответ:

– Закопали в Ормо, за старой фермой. Там, где в прошлом месяце нашли кости. Та статья в газете ведь не случайно довела тебя до того первого обморока, да?

Лулу кивнул.

– Это было прямо как гром среди ясного неба. Будто все старые раны разом вскрылись. Ферма-то – лучше места не сыскать. После того как там недолго скрывался Антуан, снова стояла брошенная. Мой дед и отец Ненетт – они дождались темноты и оттащили туда труп Карлингера. Марселина весь вечер просидела у постели Аннетт и мамы. Леандр дал им успокоительного. А я слонялся по дому как неприкаянный, все думал, думал… И тут до меня дошло – мы кое-что проглядели! Фуражка Карлингера валялась в траве, он ее поодаль скинул, не там, где помер. Найди ее кто – нам точно конец. Я и кинулся назад, подобрал ее.

– И сунул в шкатулку Аурелии? – догадалась мама.

– Ага. Она в гостиной на столе стояла. Вот я, недолго думая, и запихал туда фуражку. Аурелию нам через два дня вернули, мы ее похоронили глухой ночью. Антуан так убивался, дед даже не пустил его обратно к макизарам, велел остаться до утра. Идем, значит, через гостиную – он как шкатулку увидал, так и застыл. Мама ему – забирай, мол, с собой. А он вспомнил, что Аурелия хотела ее на чердаке спрятать, чтобы всех уберечь. Леандр согласился, что лучше так. Как только тот шкаф к двери мансарды придвинули, больше ее и не отпирал никто. Пока ты, Лиза, не нашла.

Я медленно кивнула. В голове роились вопросы.

– Не могло же исчезновение Карлингера остаться незамеченным. Вас не потревожили?

Аннетт откликнулась:

– Отец мой тоже боялся. Да, слава Богу, Карлингер, когда из комендатуры выходил, не сказал, куда едет. А папка-то со всеми именами и адресами подпольщиков лежала у него в машине. Леандр ее забрал и спалил к чертям. Саму машину бросили у Лошского леса, а тело прикопали. Нацисты, наверное, решили, что его убили макизары.

– И Тардье молчал? – изумилась мама.

– Не успел раскрыть рот, – хмыкнул Лулу. – Он на кожевенном заводе отсиживался после того, как Аурелию пристрелил. Томас его как-то вечерком приметил и другим шепнул. Они гада скрутили да в лес уволокли. Там Антуан с ним и поквитался.

Он умолк, вновь охваченный нахлынувшими чувствами. По щеке скатилась слеза, а во влажно блестевших глазах я увидела того самого мальчишку из прошлого. Сглотнув ком в горле, я приобняла деда и погладила его по плечу.

– Теперь понимаешь, почему я вам никогда не рассказывал? – всхлипнул он. – Не начни я выпендриваться перед девчонкой Тардье, ее брат не нарыл бы про нас столько всего. Аурелия не заслужила погибнуть в двадцать три года! Она ведь только-только начинала жить.

От его раскаяния, густо замешанного на боли, у меня разрывалось сердце. Аннетт вдруг подалась вперед, придвинувшись к Лулу.

– Господи, Луи, да ты-то тут при чем? Ни ты, ни Элизабет Тардье – вы ни в чем не виноваты!

Дед, ошарашенный, вскинул подбородок.

– Да после всего, что я ей разболтал…

– Она ни словом не обмолвилась брату, – настаивала Аннетт. – Стучал Толстый Бебер. Сынок Тардье сам признался, прежде чем схлопотать пулю в лоб. Сливал ему сведения за деньги, чтобы подставить Антуана. Ты же знаешь, он его на дух не переносил! Это он рассказал о встрече на кладбище, он же и насчет снимка Шарлю настучал, того самого, который Антуан Аурелии должен был передать. Я слышала, как Леандр рассказывал это моим родителям, как раз наутро после того, как Толстый Бебер сделал ноги. Выходит, ты ничего этого не знал, Луи?

Ошарашенный дед потер подбородок.

– Срань господня, нет, – выдохнул он. – И впрямь ведь, духу его потом не было. Только я концы с концами не связал. Маленький еще был, куда мне…

– Выходит, семьдесят четыре года ты себя попусту терзал… – горько пробормотала мама.

– Не мог я сыпать соль на рану, пойми. В тот жуткий вечер взрослые взяли с нас слово, что мы никому ничего не скажем. Мать едва пережила смерть Аурелии, Леандр парижскую квартиру продал, карьеру бросил, лишь бы рядом с ней быть. Он ведь тоже убивался. Хорошо хоть папаша мой поддерживал…

Дед судорожно сглотнул. Я тихо спросила:

– И что, после всех этих откровений вы сделали вид, будто ничего не было?

Аннетт вздохнула:

– Честно сказать, мне это не больно-то легко далось – переварить, что я на самом деле дочь Мари и нациста. Месяцами потом изводилась, на Мари волком глядела, на Нестора и Марселину огрызалась. Ох и потрепала я им нервы! Они меня нагружали работой на ферме, чтобы от дурных мыслей отвлечь, помочь мне пытались… В те времена было не особо принято друг с другом откровенничать, никто не думал, что душевные раны из-за семейных трагедий – это больно… Но они наверняка понимали, какая у меня внутри буря. А где-то через год отец серьезно заболел. Выздоровел потом, конечно, но тут-то я и поняла, как сильно их люблю, моих родителей, пусть даже и не родных по крови. Больше я от них не отказывалась. Знала бы я, Лулу, что ты чувствуешь себя виноватым, тут же все рассказала бы.

– Да я не в обиде, ты же не знала. Я и сам помалкивал.

Я задала новый вопрос:

– А что со всеми остальными стало? Выжили?

– Считай, вся банда Чик-Чирика выжила, – поведал Лулу. – Кроме Антуана. Его в августе пристрелили, когда макизары с бошами сшиблись. Там и похоронили, рядом с Аурелией. Родня-то его так и не объявилась, хоть Леандр и послал им весточку.

– Не припомню, чтобы ты носил цветы на чьи-то могилы, кроме родительских да маминой, – заметила мама.

– Само собой. Леандр с Мари решили, а кюре одобрил: похоронить их в том самом месте, где они впервые встретились, – под орешником, у реки.

От трагической красоты этой любовной истории у меня слезы навернулись. Теперь-то ясно, отчего то место пришло в запустение. Кто бы посмел ступить на эту землю, под которой воссоединились Аурелия и Антуан, обретя вечность, самим себе обещанную?

– А испанцы-то как? – полюбопытствовала мама. – Такие душевные они.

– Пабло с Хосефой до последнего вздоха в Шатийоне прожили, – пояснил дед. – Ты их не знала, они совсем стариками уже были, когда ты родилась. А Томас и Соледад сразу после войны подались обратно, под Париж. Томас в строители пошел, работы непочатый край, столько всего восстанавливать надо было.

Потом Лулу поведал о Жюльене. После освобождения тот вернулся к родителям в Рамбуйе. Особняк чудом уцелел во время бомбежек.

– К Америке у него охота пропала, вот и осел в Париже. Сделал блестящую карьеру профессора в Сорбонне.

На мой вопрос об Ариэль и Дине дед ответил, что в сорок шестом, когда пришло подтверждение о гибели Жакоба в Бухенвальде, они отправились в Штаты.

– Связь мы потеряли, как это часто бывает. Но году эдак в восьмидесятом пришло от Дины письмо. Благодарила за все, что мы сделали для них в войну. Ариэль незадолго до того скончалась, успев заново устроить жизнь – сошлась с каким-то фотографом.

– Городок-то наш уже в сорок пятом зажил мирно. Тардье вскорости после гибели Шарля уехали, кожевенный завод закрылся. А вот Мари с Леандром после войны всего лет двадцать прожили: ее в пятьдесят два рак сгубил, его в семьдесят пять – сердечный приступ. Готье на пенсии решил из Шатийона уехать, попутешествовать.

– Страсть как хотел, да. Было бы глупо его отговаривать. В итоге он в Кении и умер – от желтой лихорадки. А Марселина с Нестором до старости дожили, девятый десяток разменяли. Умерли незадолго до твоего рождения, Лиза.

– Как же мне жаль, что вам столько всего пришлось пережить… И как только сил хватило?

Ненетт мне улыбнулась:

– Мы любили друг друга. Любовь – она что угодно вынести помогает.

Обессиленные, мы ненадолго примолкли. Потом мама встала и крепко обняла деда. Я к ним присоединилась. Потом Аннетт.

– Жизнь-то, глядите, все по местам расставила, – пробасил растроганный Лулу. – Мне вот посчастливилось самой чудесной семьей обзавестись.

* * *

– Мама, смотри! Мы сделали селфи «Полароидом»!

Вечером следующего дня, когда у Чик-Чирика вовсю бурлил день рождения Тима, сын сунул мне под нос свежий снимок: он и Милли. Приглядевшись, я расхохоталась так, что чуть не расплескала вино: на заднем плане был виден Лулу, состроивший несусветную рожу.

– Платье не залей! – всполошилась Полин, выхватив у меня бокал. – Испортишь ведь такую красоту!

Кажется, я еще ни разу в жизни так долго не выбирала наряд. После заслуженного сна до обеда я битый час примеряла разложенные на кровати кофточки и юбки. В конце концов Лулу с мамой вынесли вердикт: платье Аурелии – то, что надо! Оказывается, это сокровище осталось в семье благодаря бабушке. После гибели Аурелии Леандр с Мари так и не решились избавиться от ее вещей. Так все и пылилось в шкафу, пока бабушка не сунула туда нос. Часть одежды истлела, часть раздали, но это платье ей особенно приглянулось. Никто из родни не возражал, вот оно и уцелело.

– И впрямь, тебе оно дивно идет, – восхитилась мама, сидевшая справа от меня. – Глаз не отвести. Вон и Руди пялится не мигая!

Покосившись на дальний конец стола, я увидела, как Руди, покатываясь со смеху, слушает какую-то дедушкину байку. Видимо, почувствовав, что его разглядывают, он чуть повернул голову и одарил меня ослепительной улыбкой, когда наши взгляды встретились.

– Mamma mia! – всплеснула руками Полин, притворно обмахиваясь. – Гляди, такими темпами ты раньше меня забеременеешь!

Тут я вспомнила, что с утра она отправила мне сообщение: они с Мехди наконец поговорили по душам. Обещала вечером изложить в подробностях.

– Кстати, ты мне вроде собиралась что-то рассказать?

Полин просияла:

– Помнишь, я боялась, что он после работы к дружкам или к любовнице бегает? Так вот, ничего такого! К психотерапевту он мотался! У них с отцом вечно были ссоры, тот требовал от него много. Вот Мехди и боится, что не справится с отцовством. Но он над этим работает.

Я искренне обрадовалась:

– Ух ты, как я рада, что у вас все сдвинулось! Теперь могу признаться: я бы жутко расстроилась, если бы вы разбежались. Вы ж такая классная пара!

– Это твой дед классный, Лиза! Помнишь, они тогда в саду секретничали? Так вот, об этом и был разговор. Если бы не Лулу, Мехди, может, и не решился бы со мной откровенно поговорить.

Разговоры стихли, когда Чик-Чирик вынес огромный торт с десятью свечами. Тим, ошарашенный, втиснулся между мной и мамой, а все кафе грянуло:

– С днем рождения!

Сын задул свечи, загадал желание, а потом шепнул мне на ухо, о чем попросил: чтобы я завела себе «любовника». И так выразительно покосился на Руди! Затем принялся разворачивать гору подарков: ролики, два тома «Гарри Поттера» с иллюстрациями, специальный микрофон для караоке, чтобы с Лулу горланить песни, две настольные игры, кассеты для «Полароида» и мяч с эмблемой сборной Франции. Дед откопал своего старого «Буффало Билла» и добавил к этой впечатляющей куче даров. Жизнь в десять лет – сплошные маленькие радости и нехитрые удовольствия.

После этого Чик-Чирик устроил музыкальную викторину, и в кафе стало еще веселее. Лулу подпевал чуть не каждой песне, Аннетт хрипло надрывалась под Янника Ноа, мы пели и плясали как очумелые, и вечер пролетел под шквал хохота и музыки. В этих стенах, хранящих столько воспоминаний, – ведь здесь когда-то собирались Аурелия, Мари, Леандр и прочие, – на сердце было тепло и радостно. Как же я гордилась своими бесстрашными предками! А с утра сбегала к орешнику, положила там розу и пообещала Аурелии с Антуаном: ваша история никогда не будет забыта.

За полночь, пьяные от смеха и песен, мы повалили из кафе. Аннетт, навеселе, сменила Янника Ноа на Пластика Бертрана и севшим голосом горланила на всю сонную улицу:

– Все клево у меня-а-а… У-у-у-у!

Мы с трудом сдерживали хохот, понимая, что заставить ее замолчать все равно не выйдет. Лулу кое-как запихал сестру на заднее сиденье моей машины.

– Да потише ты! – умолял он.

– А что такого? – возмутилась та. – На кой сдалась жизнь, если жить только наполовину?

Руди, посмеиваясь, уже собрался откланяться, как вдруг Тим спросил: а может, Милли у нас переночует? Застигнутая врасплох, я застыла на тротуаре, не зная, что сказать. Руди вопросительно на меня покосился. Я кивнула:

– Э-э-э… конечно, с радостью. Милли всегда желанная гостья.

– Что ж, тогда я не против. Только заберу ее рюкзак из машины. Дело двух минут.

Полин, едва Руди отошел, пребольно пихнула меня локтем в бок.

– Ты чего застыла? А ну беги за ним!

Стыдливо потупившись, я отмахнулась.

– Да ты же слышала, он сейчас вернется. Буду, как дура, за ним сейчас бежать, когда он торопится… Успеется еще.

Лулу, плюнув уговаривать Аннетт поднять заднее стекло, опущенное, чтобы и дальше одаривать нас ее вокальными упражнениями, приобнял меня за плечи.

– Лиза, жизнь ведь слишком коротка, чтобы тратить ее на отговорки. Руди только и ждет от тебя знака, лишь слепой этого не увидит. За счастьем самой гнаться надо, не ждать, что оно с неба свалится. А то через тысячу лет все на месте будешь топтаться.

На миг воцарилась тишина. Его слова попали в самую точку.

– Ого! – выдохнул Тим. – Тысяча лет – это же выше крыши!

Плюнув на раздумья, я рванула к рыночной площади, где припарковался Руди. Когда я подбежала, он как раз захлопнул багажник и держал в руке рюкзачок Милли.

Руди обернулся на стук моих каблуков, а я молча шагнула к нему.

– Это ты, – тихо выдохнул он, глядя мне в глаза.

– Да. Я тут подумала…

Между нами было всего несколько миллиметров. Его взгляд жадно обшарил мое лицо, уголки губ поползли вверх, складываясь в ту самую улыбку, перед которой я долго не устою.

– О чем подумала? – полюбопытствовал он.

Что хочу тебя поцеловать, прямо сейчас, немедленно.

– Что нам, наверное, стоит… это… поговорить.

Осознав всю глупость сказанного, я отвернулась, пряча пылающие щеки. Бесполезно: башня, празднично подсвеченная, окутывала нас мягким сиянием.

– Забавно, – лукаво протянул Руди. – А я вот думал о нашей первой встрече. Помнишь, в аптеке? Ты тогда спросила…

Я не дала ему договорить:

– Почему я никак не решу – то ли убить тебя хочу, то ли поцеловать?

Руди шагнул ближе, властно положил руку мне на затылок. От его прикосновения внутри все затрепетало.

– Лично я предпочел бы второй вариант. Если, конечно, ты больше не считаешь, что для тебя это «слишком рано».

Сердце зашлось в бешеном ритме, когда наши губы соприкоснулись. Одно сладкое мгновение – и я зажмурилась, млея от нежного, пьянящего тепла, разлившегося внутри, – сперва робко, потом все жарче, лихорадочнее, сбивая дыхание.

– Ну и что теперь? – прошептал Руди. – Может, это глупо и я не хочу на тебя давить, но, кажется… кажется, я влюбляюсь в тебя, Лиза. В ту невероятную женщину, которую я вижу в тебе.

– Это очень кстати. Я тут недавно поняла: глупо бояться отдать кому-то сердце. Как там сказала одна великая философиня несколько минут назад? «На кой сдалась жизнь, если жить только наполовину?» Грех тратить попусту даже миг. Так что давай-ка ты меня поцелу…

Руди заткнул меня поцелуем. Вторым – нежным, неспешным, прерванным лишь мягким урчанием мотора машины, катившей по брусчатке прочь. Я расхохоталась:

– Вот черт, они смылись без меня!

Руди, улыбаясь, стиснул меня в объятиях.

– Похоже, тебе придется пойти ко мне, Лиза, – прошептал он.

– Это приглашение?

– Войти в мою жизнь? Да.

В его пронзительном взгляде сиял свет, проникая в самую душу.

Эпилог

Десять месяцев спустя

Полин, примостившись на краешке жесткой скамьи, куда нас рассадили в начале съемок, ерзала, терзаемая очередным капризом мочевого пузыря.

– Знала же, что зря с вами потащилась, – прошипела она, пока ведущая зачитывала итоговые баллы. – Этот ребенок еще не родился, а уже всех допек. Надеюсь, твой дед продул и мы свалим отсюда.

Руди, обнимая меня за плечи, еле сдерживал смех. Еще бы – с тех пор, как гормоны окончательно взяли верх над ее телом, Полин, бывшая на седьмом месяце, и вовсе разучилась держать язык за зубами. Обычно доставалось Мехди, но сегодня он не смог вырваться с нами в Париж. Мама тоже не поехала – осталась присматривать за книжной лавкой, а потом у них с Оливье была запланирована конная прогулка. Зато Руди ни за что не захотел пропустить этот сумасшедший день.

Прозвучал вердикт – Лулу победил в третьем раунде! Бедняжка-соперница, расстроенная, удалилась ни с чем, а мы устроили дедушке бурную овацию. Похоже, он сам не верил, что выиграл. Лулу был на седьмом небе от счастья, когда продюсеры любимого телешоу пригласили его на прослушивание. Разумеется, они позвонили ему неслучайно: мы с Аннетт сговорились и тайком записали, как дед поет. А потом его сестра взяла и отправила ролик на сайт передачи – вот его и внесли в список участников. Понимая, что все уже свершилось, дед не смог отказаться. И, видя, в каком он восторге, мы ничуть не жалели о своей проделке.

Лоранс, очаровательная ведущая, повернулась к деду с лучезарной улыбкой.

– Что ж, Луи, прежде чем мы узнаем, с какой песней вы будете бороться за главный приз в тридцать тысяч евро, хотелось бы услышать о вашей страсти к музыке. Ведь это ваш дед привил вам любовь к пению, верно?

Лулу кивнул.

– Ваша правда. Сейчас он позабыт, но в свое время Леандр Моро был известным шансонье. У меня кишка оказалась тонка податься в артисты, но по молодости я пел с разными оркестрами. Речи – это не мое. А вот песня – это искусство мгновения! Это душа, которая обнажается, чтобы выразить тысячу чувств: нежность, гнев, печаль и, конечно же, любовь. Песней можно знаете сколько всего рассказать, было бы желание.

Зал разразился бурными аплодисментами. У меня защипало в глазах.

– Как верно подмечено! – похвалила ведущая. – Ваш дед наверняка вами гордится, глядя с небес. И какую же песню вы выбрали для финального этапа?

Ничего удивительного – Лулу объявил, что споет «À nos souvenirs»[62] трио Trois Cafés Gourmands.

– Я хочу посвятить эту песню моей семье, которая тут, в зале.

По моим щекам катились слезы, пока дедушка растроганным голосом выводил этот гимн корням и земле своего детства. Руди незаметно протянул мне платок.

– А обещала ведь не плакать, – шепнул он с нежной, чуть лукавой улыбкой.

И вдруг случилось непредвиденное. На последних строчках песни Лулу спел не те слова:

– Ты, сердце, поднажми. Плесни нам, Чик-Чирик. В глазах задор горит…

Прозвучал гонг, фиксируя ошибку. Ведущая расстроилась – похоже, дедушка ей приглянулся.

– Ну что же вы, Луи? Ведь правильно «Плесни же нам, Мими».

Дед расплылся в улыбке.

– Да я нарочно, Лоранс. Поспорил, что сумею упомянуть «Чик-Чирик» по телевизору. Это кафе у нас в городке.

– Что ж, в итоге вы забираете лишь десять тысяч евро. Сумма, конечно, хорошая, но обидно – могли ведь получить и тридцать!

– Да ничего, у меня и так все есть. Эти деньги окупят ремонт, а больше и не надо. Я бы хотел, если можно, напоследок поделиться со всеми одной мыслью…

– Ну конечно, давайте, мы слушаем! – подбодрила ведущая.

– Хочу сказать людям: любите друг друга. Любите и говорите, что любите. Сам я это поздно понял, а ведь любовь – главное в жизни. Любите как дети – непосредственно и открыто, – дед кивнул на чинно сидевших перед нами Тима и Милли.

Наши глаза встретились, и я поняла: сейчас снова разревусь.

– Любите так, как моя Лиза посмела полюбить своего Руди, отдавшись головокружительному вихрю жизни. Если бы год назад мне сказали, что дочь решит жить со мной, а внучка выкупит соседскую дачу, чтобы перестроить в большой дом для своей чудесной новой семьи, – ни за что бы не поверил! А ведь в этом и есть магия жизни: ценить каждый миг, даже если порой приходится все штопать и перекраивать, чтобы в результате ценить еще больше.

Речь деда потонула в громе аплодисментов. Растроганная Лоранс украдкой смахнула слезу. А Аннетт поднялась с места и чинно спустилась на сцену.

– Это Ненетт, моя сестра, – пояснил Лулу слегка опешившей ведущей.

Лоранс опомнилась:

– Ах да! Это ведь вы записали Луи на шоу.

– Ну да, – подтвердила Аннетт. – Ладно, не переживайте, я не собираюсь тут рыдать на весь мир. Просто хотела спросить на всякий случай: у вас случайно нет номера Янника Ноа?

И пока публика покатывалась со смеху, а Лоранс с невозмутимым видом тыкала в телефон, набирая номер любимого певца Ненетт, мы с Руди обменялись взглядом, полным нежности. Я до сих пор не верила – неужели мне так повезло, что он есть в моей жизни и в моем сердце? Но сейчас, глядя в его сияющие глаза, я точно знала: впереди нас ждет еще много чудесных сюрпризов и сладких мгновений вечности.

От автора

Холодным и тоскливым зимним утром 2021-го мы с кузинами гостили у бабушки в Берри. Разглядывали старинные фото чопорных предков в воскресных нарядах – вылитые истуканы. Так было принято фотографироваться в начале двадцатого века. Вдруг облака разошлись, и луч солнца озарил поле перед домом невероятным сиянием. Я тут же схватила телефон, чтобы запечатлеть этот миг. В том самом поле в годы войны расстреляли человека – за то, что укрывал беженцев. И тут меня будто озарило. Бабушка столько рассказывала о своем детстве в оккупации! Внезапно я поняла: надо написать роман, действие которого развернется в нашем родовом имении. А я отдам дань корням, которыми так горжусь.

Вы, конечно, поняли: городок Шатийон-сюр-Эндр существует на самом деле. Но кое-где я позволила себе вольности. Скажем, дома Лизы и Лулу – плод авторского вымысла, как и участок, где откопали останки. (А вот история с менгиром – чистая правда!) Ферма Ла-Шемольер, где родились бабушка с сестрами, на самом деле находится в городке Клере-дю-Буа, в семи километрах от Шатийона. Теперь там загородный дом отдыха.

Надеюсь, шатийонцы не обидятся, что ради романа я слегка подкорректировала облик нашего чудесного городка. Исторические события старалась не искажать, а вот персонажи – чистой воды вымысел. Хотя, пока я писала, мне порой казалось: они и впрямь существуют.

И последнее. Если вы еще не бывали в Бренне, на ее живописных прудах, – очень советую это исправить. Хочется верить, что мой роман пробудит в вас желание воочию увидеть эти дивные места!

Благодарности

Еще раз спасибо всей команде издательства Charleston за доверие и дружбу – это наш с вами двенадцатый роман. Карин Байи де Робьен, поверившей в успех, едва я произнесла слово «Берри». Пьеру-Бенуа де Верону – за его неизбывный энтузиазм. Лизе Лаббе, Франсуазе Деливе, Дане Турран-Висиана – за чуткое и внимательное чтение моего текста: вы старались увидеть в нем хорошее и довести его до совершенства. Лори-Анн Фрут – за соучастие, меткие замечания (о которых я догадываюсь прежде, чем их услышу) и терпеливые ответы на мои бесконечные сообщения, когда хочется придушить собственных персонажей. Какой бы ни была проблема, ее всегда решит спритц!

Я бесконечно благодарна Каролин, Стефании, Эмелин, Корантену и Лоре – за ваш совместный труд: вы знакомите с моими романами читателей, работая с книготорговцами, медиа и соцсетями. Мы столько общаемся, а я так редко говорю, какое это счастье – сотрудничать с вами. Спасибо Виржини Лансиа и Анн-Софи Корр – благодаря вам мои романы обретают жизнь и за пределами Charleston. И Алис – за финальную редактуру вычитки и неизменно близкие моему сердцу обложки.

Спасибо Жюли Картье, Перрин Бреон и всей чудесной команде Pocket.

Тысяча благодарностей читателям Charleston, с нетерпением ждавшим этот роман (подтверждено достоверными источниками!). Зная, что вы первыми прочтете книгу, обсудите ее, выскажете мнение о героях, которых я вам вверяю, я каждый раз испытываю целую бурю эмоций.

Спасибо Берри за вдохновение и умиротворение. Жерару Нико, мэру Шатийон-сюр-Эндр, и муниципальному совету – за присвоение звания почетного гражданина города 12 августа 2022 года. Этот день я не забуду никогда. Отдельная благодарность всем, кто отвечал на мои вопросы, делился в книгах и документах воспоминаниями о Шатийоне и Берри былых лет.

Спасибо Стэну и Кларе за внимательнейшую вычитку и тысячи гипотез, над которыми я хохочу до колик. Спасибо группе Trois Cafés Gourmands за жизнеутверждающие песни и поэтичные тексты, звучавшие фоном, пока я писала этот роман.

Горячий привет представителям Dilisco[63] и книготорговцам, которые неизменно меня поддерживают, с жаром рекомендуют мои книги, принимают на чудесных автограф-сессиях и неустанно продвигают романы. Вы бесценны!

Спасибо друзьям – Марин, Сандре, моим неунывающим приятелям Жюльену Рампену (он же Джу-Джу) и Изабель Артюс. А особенно Аурелии – героиня, названная в твою честь, – лучший способ отметить нашу семнадцатилетнюю дружбу.

От всего сердца спасибо моей семье. Стиву – за неугасимый энтузиазм в отношении каждого нового проекта. Моему сыну Армаэлю – за немыслимые идеи названий. Отцу – за байки о субботних танцах. Бабушке Раймонде и ее сестре Жинетт – за детские воспоминания. (Отдельная благодарность бабуле, которая вечером 24 декабря, между сыром и рождественским пирогом, пыталась припомнить, когда именно немцы заняли окрестности Шатийона.) И конечно, кузенам и кузинам – лучшим в мире пиарщикам!

И наконец, спасибо моим подписчикам и подписчицам в соцсетях. И вам, дорогие читатели, что осилили книгу до последней строчки. Вы мне пишете, поддерживаете меня. Ваша преданность не перестает меня трогать.

Рекомендуем книги по теме

Женщина, которая жила у моря

Марозелла Ди Франча, Даниэла Мастрочинкве

Палома

Анн-Гаэль Юон

Швея с Сардинии

Бьянка Питцорно

Желаю нам тысячи гроз

Софи Рувье

Сноски

1

Перевод Зинаиды Красневской.

2

Янник Ноа (род. 1960) – французский поп-соул певец и теннисист. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер.

3

Выражение avoir la main verte (дословно «иметь зеленую руку») употребляется во французском языке в отношении человека, у которого хорошо растут комнатные или культурные растения. – Прим. ред.

4

Бош (фр. boche) – презрительное наименование немцев во Франции, появившееся в эпоху Франко-прусской войны 1870–1871 годов и возвращавшееся в обиход во времена последующих франко-германских военных конфликтов. – Прим. ред.

5

«Отныне» (фр.).

6

Луазо (Loiseau) по-французски звучит как «птица» (l’oiseau).

7

«Индокитай» (фр. Indochine) – французская музыкальная группа, исполнявшая песни в жанрах рок и нью-вейв. Песня «Авантюрист», давшая название дебютному альбому (1981), – ее первый громкий успех.

8

Маки, макизары (фр. maquis, maquisards) – французские партизаны во время Второй мировой войны.

9

Строки из песни «За наши воспоминания» (À nos souvenirs) французской группы Trois Cafés Gourmands («Три кофе с десертом»).

10

В конце XIX века мюзет (фр. musette), духовой инструмент, похожий на волынку, дал название танцу, исполнявшемуся под его аккомпанемент на общественных танцевальных площадках во Франции. В XX веке этот инструмент на танцплощадках заменил аккордеон, с которым в дальнейшем стал ассоциироваться музыкальный стиль мюзет. – Прим. ред.

11

Очевидно, речь идет о кинорежиссере и актере Жане Ренуаре (1894–1979), сыне знаменитого художника Огюста Ренуара, и его фильме «Правила игры» (1939).

12

Османовскими называют дома, спроектированные по единому образцу и возведенные в Париже во время большой реконструкции города во второй половине XIX века под руководством тогдашнего префекта барона Османа.

13

Мистенгет (фр. Mistinguett, 1875–1956) – французская актриса и певица, «королева парижского мюзик-холла».

14

Жозефина Бейкер (фр. Joséphine Baker, 1906–1975) – американо-французская танцовщица, актриса и певица.

15

Даниэль Дарьё (фр. Danielle Darrieux, 1917–2017) – популярная французская актриса и певица, в начале карьеры играла роли озорных девчонок.

16

«Для вас» (фр.). Еженедельный французский журнал о кино, выходивший с 1928 по 1940 год. – Прим. ред.

17

Жанна Обер (фр. Jeanne Aubert, 1900–1988) – французская актриса и певица.

18

Великая война (фр. La Grande Guerre) – так французы называют Первую мировую войну.

19

«Бум!» (фр.).

20

Yé-yé (от англ. yeah-yeah) – направление поп-музыки, модное в 1960-е годы. – Прим. ред.

21

«Астронавт» (англ. разг.).

22

«Где-то над радугой» (англ.) – знаменитая песня-баллада, написанная для мюзикла «Волшебник страны Оз» (1939).

23

«Все клево у меня» (фр.) – известный сингл бельгийского музыканта Пластика Бертрана, классика панка (1977).

24

«Как индеец в своем иглу…» (фр.)

25

«Все клево у меня, меня, меня, меня…» (фр.)

26

«Ты король дивана!» (англ.), «Говорит она мне мимоходом» (фр.).

27

«О, мой Томми!» (фр.). Томми (иногда Томми Аткинс) – прозвище британских солдат, особенно часто используемое в отношении участников Первой мировой войны. – Прим. ред.

28

«Эколь нормаль» (фр. École normale supérieure) – элитная высшая школа во Франции, основанная в 1794 году. Во время Второй мировой войны многие ученики и преподаватели «Эколь нормаль» участвовали в Сопротивлении, в том числе философ Жан Кавайес (расстрелян в 1944 г.) и будущий лауреат Нобелевской премии по литературе Жан-Поль Сартр.

29

Клафути (фр. clafoutis) – традиционный французский десерт, представляющий собой запеканку с фруктами или ягодами в сладком жидком яичном тесте. – Прим. ред.

30

«Поговорите со мной о любви» (фр.).

31

Боже мой! (исп.)

32

«Семья Тибо» – семейная сага Роже Мартен дю Гара в восьми томах, рисующая портрет Франции от «прекрасной эпохи» до конца Первой мировой войны. За это произведение автор получил Нобелевскую премию по литературе в 1937 г. – Прим. авт.

33

«Сигнал» (нем.). Пропагандистский журнал, выпускавшийся немецким правительством в 1940–1945 гг. – Прим. ред.

34

Имеются в виду Филипп Петен и Шарль де Голль.

35

«Радио Лондон» (фр.). Программы, выходившие на радио BBC на французском языке с июня 1940 до октября 1944 года. Первым выпуском стала знаменитая речь Шарля де Голля, призвавшего французов вступать в движение Сопротивления.

36

Французские духи марки Guerlain.

37

Chemolière для французского уха звучит как Chez Molière («У Мольера»).

38

стилягами (фр. zazous).

39

Немецкая песня «Лили Марлен» и ее переложения на языки антигитлеровской коалиции пользовались большой популярностью во время Второй мировой войны. – Прим. ред.

40

Ваши документы! (нем.)

41

Дитер! Если ничего не нашли, поехали! (нем.)

42

«Сопротивляйся» (фр.).

43

Выражение из окситанского языка, на котором традиционно говорят в южной части Франции, особенно в регионе Лангедок-Руссильон. Boudiou – окситанский вариант французского bon Dieu («Боже правый», дословно – «добрый Бог»). Выражение используется в разговорной речи для передачи удивления, досады или гнева. – Прим. ред.

44

«Облава Вель д’Ива» – так называют крупнейшую серию массовых арестов евреев во Франции во время Второй мировой войны. С 16 по 17 июля 1942 г. в Париже и его предместьях было арестовано более 13 000 человек, более трети из которых составляли дети. Большинство из них были впоследствии убиты, менее сотни человек выжили. Изначально они были помещены в Вель д’Ив (сокращение от «Vélodrome d’Hiver», «Велодром д’Ивер» – «Зимний велодром»).

45

«Маршал, мы здесь!» (фр.) – песня в честь маршала Петена, практически ставшая на какое-то время гимном Франции после запрета немцами «Марсельезы».

46

Какая красивая парочка! (исп.)

47

применяя силу (лат.).

48

Дранси – город в 10 км от Парижа, где нацисты устроили концентрационный лагерь.

49

Французская народная партия (фр. Parti populaire français, ФНП) – крайне правая политическая партия, основанная в 1936 г. ФНП с ее националистическими, антикоммунистическими и прогерманскими убеждениями стала одной из главных коллаборационистских сил в оккупированной Франции в 1940–1944 гг. Прекратила свое существование в 1945 г. после поражения Германии. – Прим. ред.

50

Пуалю (фр. poilu – «волосатый») – это наименование французских солдат-фронтовиков Первой мировой войны, отсылающее к тяжелым условиям жизни в траншеях, исторически указывало на храбрость и стойкость. – Прим. ред.

51

Общество помощи детям (фр. Œuvre de secours aux enfants, OSE) – организация по защите детей, созданная врачами в 1912 г. в Санкт-Петербурге под названием «Общество здравоохранения евреев». Целью организации была помощь малоимущему еврейскому населению. В 1933 г. общество перебралось из Германии, где к власти пришли нацисты, во Францию и во время Второй мировой войны спасло тысячи еврейских детей. – Прим. авт.

52

Робер Бразийак (фр. Robert Brasillach, 1909–1945) – французский журналист и литературный деятель, главный редактор коллаборационистской газеты Je suis partout (дословно «Я повсюду»). – Прим. ред.

53

«Песня каменщика» (фр.).

54

«Не сиди под яблоней» (англ.).

55

Обязательная трудовая повинность (Service de Travail Obligatoire, STO) – введенная режимом Виши в 1942 г. система принудительной отправки французов в Германию для работы на военных заводах и в сельском хозяйстве. Нежелание подчиняться этому распоряжению стало одной из главных причин, побуждавших молодых людей вступать в ряды партизан. – Прим. ред.

56

Жак Фат (фр. Jacques Fath, 1912–1954) – французский модельер, один из ведущих кутюрье послевоенного времени. Прославился инновационным кроем, смелыми цветовыми решениями и элегантным стилем. Наряду с Кристианом Диором и Пьером Бальменом Фат был одним из создателей образа «новой женственности» 1940–1950-х.

57

«Белая дама» (фр. dame blanche) – десерт из мороженого, взбитых сливок и растопленного шоколада.

58

Синие (фр. Les Bleus) – прозвище сборной Франции по футболу из-за цвета формы.

59

Победа сборной Франции на чемпионате мира по футболу 2018 г. в России стала второй в истории французского футбола (после триумфа на домашнем ЧМ-1998). Согласно футбольной традиции, каждый выигранный чемпионский титул символизирует звезда над эмблемой национальной сборной. – Прим. ред.

60

Нет! (нем.)

61

Гестапист – презрительное прозвище французских коллаборационистов, сотрудничавших с гестапо и СС, данное самими нацистскими оккупантами. – Прим. ред.

62

«За наши воспоминания» (фр.).

63

Французский дистрибутор книг.

Content

Кларисса Сабар
И время остановилось

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

Эпилог

От автора

Благодарности

Рекомендуем книги по теме

Сноски