Тропы, которые я выбрала. Повести

Валерия Дмитриевна Фролова

© Валерия Дмитриевна Фролова, 2024

ISBN 978-5-0062-3521-2

Попутчица

* * *

Вот мы едем по дороге, она не перестаёт болтать. Я думаю, как заебало жить. Нас немного заносит. Она трындит про перфомансы, про оптику зрения. Я поправляю очки. Смотрю в зеркало — оставшаяся позади дорога, залитая солнцем и рисовым туманом. Она уже лишена страха. Снова смотрю вперед.

Мы проезжаем Лесной Абагур.

— У нас там Денис сидел.

— Кто?

— Наркоман.

Наркоманов не ломает зона.

Я думаю, зачем мы потащились через металлургический завод. Когда покажется Елань, она замолчит и скажет:

— Название сказочное. Вот бы об этом что-то написать. Как мы едем через Елань, Муратово, Лесной Абагур, Пятую ферму.

— Но Лесной Абагур — это зона.

— И что? Можно поиронизировать для своих. Ну, тех, кто в курсе.

— А Сосновка как тебе?

— Про Сосновку лучше не писать, сосать — некрасиво.

— Но это от сосен.

— Какая разница — слышится-то сосать!

— А Смирновка?

— Слишком по-военному.

Мы влезаем, как черепаха, под горку — сплошная рвётся, чтобы мы въехали туда, где слишком по-военному.

Вот тут дом подруги, там — сестры, чуть дальше дядя и где-то мы катались на велосипедах, но не с ней, и я разбила коленку и чужой звоночек. Я жду, когда пройдёт рыжий кот. Лопоухая машина тупо пялится на нас, криво припаркованная, распластавшаяся по всей ширине дороги. Приходится сигналить, ждать. Выходит мужик, отгоняет — паркует поближе к зелёным деревяшкам, похожим на забор.

— Спасибо! — я ему киваю.

— Да он же не слышит, опусти стекло! Поболтаем.

— Он понял.

Мужчина уходит и мы ползём дальше.

Я что-то хочу показать ей. Полинявшую серым ограду. Парковочное место, выверенное до миллиметра двумя кирпичами. Двух людей.

— Давай, вылезай.

— Знаешь, я не хочу что-то. Может лучше до озера? Ты говорила, здесь есть озеро.

— Река.

— Ну, река, да. Я правда плавать не люблю. Наверняка она переливается зелёным, болотным чем-то.

— Наверняка.

Пока она рассуждает, выходит дедушка, машет нам, улыбаясь. Я знаю, что он свободен, а бабушка на кухне нарезает огурцы с огорода и моет толстый зелёный с белой головкой лук.

— Привет! — я машу ему рукой.

Мне страшно, что он стоит там, будет смотреть теперь, как я паркуюсь. Почему-то забываю, где их машина. Он неразговорчивый, улыбается только.

— Ладно, раз тебе так хочется. Только недолго. А туалет есть?

Она выходит из машины и как-то смешно начинает стоять. Нелепо и по-простому, как ей не подходит. Убирает руки за спину, держится прямо, а ноги чуть согнуты в коленках.

Я паркуюсь, выкручивая руль по десять раз то влево, то вправо. Наезжаю на кирпичи. Выхожу. Киваю на деревянный домик — это туалет.

Она морщится и идёт по грядкам белыми босыми ногами. Я смотрю в окошко — да, оставила туфли в машине. Странная попутчица.

Заглядываю на крыльцо, открываю отчего-то сырую дверь.

— Ну, здравствуй.

Мы обнимаемся, щупая спины друг друга.

— А ты чего приехала? А это кто?

— По делам. Потом.

Бабушка понимающе кивает и морщится от улыбки.

— Ну, проходите, да.

Старая черноватая скамья трещит кожей, по тазикам на столе ромбами раскидана чищенная картошка, грязная лентами кожура. Скумбрию купили. Укроп сорвали. Все, как обычно и раньше.

Она входит.

— Я там бумажку в дыру кинула. Думаю, не засорится.

Приветствие колючее, странное.

— Привет-привет.

Она начинает свою старую песню, колдуя пространством и временем, моей памятью и людьми из неё. Я устала, хочется спать.

— В квартире поспишь. Мы на ночь что ли останемся? Я не хочу. Давай, давай.

Я одна умею водить машину. Ещё дед. Но он отвернулся.

— Да посидите ещё. Не Москва, припаркуетесь как-нибудь.

Бабушка знает, как я боюсь парковаться ночью, словно на кладбище оставленных кем-то автомобилей-мертвецов. Она мне подмигивает — она всегда меня хвалит. Потому что я самостоятельная. Сама вожу машину. Сама её заправляю. Сама смотрю, как какой-то очередной мужик, друг друга, знакомый знакомого, меняет аккумулятор или прикуривает старый.

— Ну, как там, в Москве?

— Спокойно. Как здесь.

— Ну, знаете… у вас там.

Она подхватывает и говорит:

— А ты из Москвы?

Дальше мы говорим о Москве. Зачем она врет, что никогда там не была?

Мне нравится разглядывать солнце за окном, порезанное занавеской на части — причудливые треугольники, кружки и квадраты, неопознанные сетчатые фигурки. Гремит поезд, он лезет на рельсы прямо около соседского участка, там живут глухие, но чувствуют вибрацию, тряску земли. Не могут не чувствовать.

— А вы когда обратно?

— Не знаю еще. Мы пока в квартиру.

— Ну, правильно, правильно.

Я знаю, что в квартире чисто и очень тепло. Грязной ногой касается моей голени — будто бы нам пора. Я назло говорю:

— Мы хотим в баню. Она никогда не была в русской бане!

Бабушка воодушевленно хлопает в ладоши и бежит растапливать баню очередной страницей старого «Вокруг света». Когда-то жгли книги, но я забрала их в багажник, увезла, не читала — положила под кровать. Надо будет ей показать. Может быть, она заберет?

Она смотрит на меня с вызовом. Снимает одежду и идет голая, среди синего, нарастающего темнотой и солнцем, неба. Бабушка встречает её в дверях бани, мешкается и закрывает дверь, идёт ко мне.

— Необычная у тебя подруга.

— Не то слово.

Мы смотрим на закат.

Когда она возвращается с полотенцем на голове, с грязными мокрыми ногами, я пихаю её в машину, машу на прощание бабушке с дедушкой и сажусь за руль. Она в синем халате с красными маками.

— Прикольная у тебя бабуля. И баня ничего так. А ты что, мыться не будешь?

— В квартире есть душ.

— А что тогда здесь устроила?

— Для эстетического эксперимента. Понравилось?

— Как смола плачет по дереву, да. Я сидела и тыкала капли ногтями, они рвались и залеплялись собой же. Баня может сколько угодно простоять, согласна? Это какое-то самолечебное здание.

— Да что ты говоришь.

Пока мы не выехали на трассу, я торможу и достаю из кармана кофты дешевую зажигалку. Щёлкаю.

— А при пожаре?

Она молча закатывает глаза и наконец-то обувается. Я не люблю, как выглядят у людей ноги. Мне стыдно на них смотреть.

— Спасибо.

— За что?

За то, что обулась. Но я не стану ей объяснять — я знаю, она все делает наоборот. Пусть думает.

Мы по ямам въезжаем в ночь. Ночью всякий город красивый. Мало освещённый по углам, он обязательно вспыхивает где-то в районе главной площади. Каждая улочка, спрятанная в темноте, тихая своими домами и шаркающими ногами людей, ведёт к свету.

Квартира не в бараках, но там, где они когда-то были. Отшиб посреди центра города. Игрушечная высотка, шутка строителей, маленькая вахтерша просит вытирать ноги — что она здесь делает, в этой желтоватой тишине подъезда? Заходим в лифт.

— Может быть, здесь и уснём? — она тянет свои руки к моим.

— Выходи.

Пятый этаж, где от шага просыпаются лампы. Квартира на сигнализации. Как и все здесь.

— Заходи, только быстрее. Не проходи никуда.

Я тыкаю по кнопкам-цифрам и жду. В пустоте квартиры пищит.

— Всё, сняли. Можешь раздеваться.

Я снова смотрю на её халат. Она улыбается криво, но ничего не шутит. Как я могу спать с ней в одной квартире?

— Я в душ. Делай, что хочешь.

Я знаю, она откроет бутылку полусладкого Киндзмараули, сохраненную где-то на кухне, в тумбочке под столешницей, на которой шоколад, мятные пряники, дешёвая по акции халва. Я больше люблю полусухое Лыхны. К вину не нужна закуска — я страдаю алкоголизмом?

Может быть, пока я моюсь, случается что-то страшное. Я часто так думаю. Меня защищают стенки стекла, горячая вода и пар. У меня даже закладывает уши. Пока я моюсь, пусть происходит что-то страшное, но я не стану выходить. Я даже не стану думать. Пусть происходит.

Она допивает второй стакан — мы пьем вино стаканами, когда одни.

— Хочешь?

Я отказываюсь — качаю головой. Но через мгновение уже говорю, что хочу. Так я устроена.

Она наливает мне красную столовую жидкость.

— Ну, за нас! А интересная у тебя квартирка.

— Она не моя.

Я стараюсь выпить побольше. Раньше мелатонин помогал, но теперь нужно что-то покрепче. Хотя это вранье — вино не помогает от бессонницы. Даже самая сильная доза заставляет проснуться в третьем часу утра, трясти головой, бояться шума. Иногда кто-то говорит эхом, если выпить много. Голоса реагируют на движения. Вы знаете, если пили.

— А чья?

— Бабушки.

— Как зовут твою бабушку?

Я молчу. Я ей показала их, но говорить имя, называть — это какой-то грех. Такой, как она, лучше не говорить.

— Ладно. Кстати, а ты знаешь, что вино полезно?

Она подливает себе ещё немного — так, чтобы мне не осталось. Я думаю, слава богу. У неё губы кровят.

— Ты спишь на диване в зале. Выбирай, какой хочешь. И там есть хороший телевизор.

— Я не смотрю телевизор.

— Я знаю. Но я тебе все равно покажу, как пользоваться пультом. Мы же надолго здесь.

— Надолго.

Я только молчу дальше.

— А я буду спать в спальне. И прошу тебя туда не заходить.

— Священное место?

Я провожу её, пьяную, к спальне, тяну за руку. Вот, посмотри.

— Посмотри!

И тычу в картинку над кроватью — там двое, мужчина и женщина, оба тени под солнцем. Голые.

— Да, священное.

— Поняла.

Мы возвращаемся на кухню. Я пью из её стакана большими глотками.

— А что мы вообще здесь делаем?

— Хочется чему-то принадлежать. Хотя бы этому городу.

— Ну, глупая! Это тебе все должно принадлежать.

Молчим.

— А я вот вообще космополитка.

— Я не принадлежу этому городу.

— Да это и так понятно. Можно было и не лететь.

— Но, кажется, чуть-чуть.

Чуть-чуть. В самом нелепейшем из вариантов. Например, он хмурится, как я — у меня всегда сдвинуты брови, у него тоже. Я бледная.

— О чем задумалась?

— О чем-то.

Она комментирует наш разговор, как если бы меня в нем не было. Как если бы она о нем писала или рассказывала кому-то третьему. Она ведет пересказ. А потом:

— Ладно, я спать. Ты что-то погрустнела.

И выплывает из-за стола. Она что-то поет? Мне не слышно, уже нет, она уткнулась самым ртом в подушку, чтобы я не могла слышать. Только для этого.

Я и сама хочу спать. Я, конечно, не пойду в спальню. Это священное.

Я просто усну там, на ковре — рядом с её диваном. Я надеюсь, когда она проснётся, она наступит мне на лицо. И немного вскрикнет.

— Ну, дура! Ты че разлеглась?

Она не заснула. Мы вдвоем ночью.

— Ты сама говорила, что любой диван! Вот еще один! Ложись давай!

Я мямлю, что это перфоманс.

— Если бы… я б убила себя — это бы был бы перфоманс?

— Ну, глупая! Вставай!

Она тянет меня, как я её, к разложенному дивану. Укладывает. А сама ложится на другой — поменьше.

— Этот город тебя с ума сводит, реально. Перфоманс! В перфомансе должен быть смысл.

Я не хочу говорить о смыслах. Если она скажет что-то о Достоевском, меня стошнит на ковер. Я потому засыпаю.

А наутро все, как обычно утром. Мы пьем кофе из кофемашины, за дикие деньги куплены капсулы.

— Я прогуляюсь. Ты останься.

Она не кивает, но глазами вниз-вверх — это будто согласие. Что ей здесь смотреть? Она сказала, что неместная.

— Мы потом съездим на крепость, — это из чувства вины.

Я и сама никогда не была на крепости.

Хочется сдать квартиру на сигнализацию, чтобы сюда приехали и её повязали. Представляю, как они заламывают ей руки. Называют воровкой. В этом есть немного от истины.

— Не скучай. Вина больше нет. Магазин — там, слева. Поешь мороженого.

У нас здесь вкусное мороженое.

Я еду в лифте, на первом этаже прячется за жалюзи консьержка, тянет мелко нитку. Здороваюсь, ухожу. Курю.

Жарко на улице, печёт. Я хочу найти школу. Там, наверное, никого нет. Потому что лето.

Дороги безлюдны. Большие торговые центры и дома, похожие на полиэтиленовые пакеты. Со шлагбаумом — только наш двор. Чтобы никто не проехал, даже таксисты. Иногда зимой по газону нарастает лед и мы ползем по нему, чтобы долезть до приехавшей машины. Можно сесть и скатиться. Но будет глупо. Водитель не пустит на сиденье. Тут водители любят свои машины — они покупают им дома.

Я иду до сквера. Я, в общем-то, не очень люблю ходить. В сквере танки. Скамейки. Дети лезут на зеленое голыми коленками и руками. Если пройти дальше — покажется спрятанная за домами школа. И я иду.

Я не знаю, моя ли она. Просто не хочется больше гулять.

— Это же не твоя, ты в лицее училась, тебя на машине возили. Ты сама говорила.

— Как нашла?

— Да чего тебя искать, ты так ходишь, что даже конспирация не нужна. Я не хочу дома одна тухнуть. Хочу впитать в себя твое!

— Новый опыт?

— Вот-вот.

Она садится на скамейку и начинает обдирать с досок лак.

— Ну, рассказывай. Чего пялишься на это школу?

— Я представляю, что это моя.

— Да ты так со всем делаешь! Тебе, получается, все равно, что наполнять особыми смыслами?

Получается.

— Садись ко мне.

И я сажусь.

— Вот там, прямо за школой, была горка. Зимой.

— Это не твоя школа.

— А ты представь. Ты же любишь художественные эксперименты.

Да, была горка. С неё катались разные дети, я всегда очень боялась. Я помню, как бегала с нее, чтобы не катиться. От этого чаще падала, ничего не расшибла.

— А это моя учительница хореографии.

Правда, идёт. Она встает со скамейки и идёт к женщине — рыжие волосы вьются проседью, такая же квадратная челюсть и нехватка веснушек.

— Здрасьте! А вы — учительница хореографии?

Уставилась, как обычно.

— Вы помните?

Она называет ей моё имя. Я кукла.

— Расскажите о ней!

Она говорит что-то нелепое. Я перескажу.

Да, учительница сказала, что я вечно опаздывала на такт.

— Правда?

Постоянно закрывала глаза и начинала как бы хромать.

— Вот так?

Как бы не успевать за другими.

— Она и за мной не успевает теперь!

А когда мы были в паре, например, с тем, чью фамилию я не назову, я вечно тянула его куда-то вниз.

— Знакомая история.

Зато я умела садиться на шпагат — конечно, она не упомянула, что это от страха. Она сказала, я растяпа была.

— Правда.

И это правда.

Мне больше нравились труды, вырезать звездочки из желтого картона. Я работала ножницами так же плохо, как танцевала, но не получала за это наказания, только улыбку другого учителя — мягкую, пусть снисходительную.

Снисходительность — это привычное, почти родное.

Она прощается с нами, желает не сломать пальцы — потому что длинные пальцы главное достоинство женщины.

Мы отходим, она отходит. Конечно же, я начинаю.

— Разве обязательно было ее останавливать? Расспрашивать?

— Конечно, да!

— Зачем?

— Я хочу о тебе написать, глупая.

— Не надо обо мне ничего писать.

— Это почему? Только не притворяйся. Я уже знаю, что ты не такая. Знаешь, ты очень жадная до внимания. Я это уже поняла.

— Я не собиралась притворяться.

— Тогда почему?

— Ты все переврёшь.

— Господи. Я хотела узнать о твоем детстве прежде, чем писать о такой правильной и молчаливой тебе, какая ты сейчас!

— Я не просила обо мне писать! Зачем ты вообще поехала со мной?

Она молчит. Я молчу.

— Да пиши, что хочешь. И будь тоже. Только если ты хотела узнать что-то интересное, чтобы написать очередную херню о субъективном восприятии жизни, могла бы написать о себе.

— Это слишком самовлюбленно.

— Может, ты влюблена в меня?

— Я не влюбляюсь так быстро, глупая.

Я ведь пошутила.

— Пошли за кофе.

Представляет ли она стаканчики с пластмассовыми крышками, столик с сахаром, салфетками? Я веду её в Эльдорадо.

— Докупим капсулы.

— Какие прозаические у нас прогулки.

— Ты ведь прозаик.

— Вечно докапываешься до слов.

— Тебе бы тоже стоило. Потому что ты ведь…

— Прозаик, спасибо. Мысль уловила, пошли домой.

— Ты могла быть дома!

— И ты тоже!

Я не умею на неё полностью злиться. Это всегда только ярость, не злость. Мне кажется, я могла бы её убить. Думает ли она о том же?

— А ты знаешь, мы похожи!

Она молчит.

— Обе любим Парщикова…

— Я никогда не любила Парщикова!

Она любит притворяться интеллектуалкой и только для этого затевает такие разговоры, только для этого говорит имена, только для этого. Я бы хотела ее осадить, но не могу. Я не чувствую себя интеллектуалкой, я чувствую себя претензией на нее.

Глупо быть претензией на что-то посреди разрушающегося города. Я вижу, что через минуту строители бросят очередной кирпич и сядут курить под солнцем в своих синих штанах и оранжевых касках. Сколько пережили эти стены из бетона, голые и некрасивые символы умирания?

На их месте давно должен был вырасти престижный дом с квартирами в два этажа, а прямо из подъезда должна была побежать эко-тропа — до самой речки. Но тропы нет, и нет квартир, и нет престижного дома — только серые куски возведенного кранами и людьми убожества и река, нетронутая чужими шагами.

Кто-то должен был ходить по этой тропе. Кто-то, кто уже не пойдет.

— Чего задумалась?

— Ничего. Нам обязательно ссориться?

— Разве это ссоры?

— Наверное, так.

— Ты боишься злости?

— Наверное, так.

Иногда мне кажется, я из тех людей, кого съест зависть и злость. Я знаю это почти точно, когда смотрю на неё. Зависть и злость. Неужели это всё, что от меня останется?

Снова опускается дымка — через неё режется оранжевым солнце, страшное до боли в глазах. Мы возвращаемся домой, пьем кофе. Я боюсь представить, сколько дней проведем вместе. Неужели нам придется знакомиться?

— А почему ты согласилась сюда лететь?

— Из-за программы лояльности.

— Ко мне?

— К молодежи до двадцати трех лет, глупая. Билет пять тысяч стоил! Последний шанс, считай.

— Ты бы никогда здесь и не оказалась.

— Это правда.

Я пытаюсь думать, как её здесь нет. Как молчит холодильник, тихо стоит шкаф, не трещит сервант. Как вся квартира соглашается с одиночеством, успокаивается.

— Знаешь, вещи тебя не любят.

— Знаю. Меня любят люди.

Она сыпет афоризмами в надежде, что я их запишу.

— Ты говорила, что хочешь написать обо мне. Ты серьезно?

— Абсолютно!

— Что бы ты написала?

— Я бы сделала тебя своей попутчицей.

— Но попутчица — это ты.

— Не в моей книжке!

— И что там будет? Сплошные диалоги? Будешь себя цитировать?

— Нет, тебя.

— Спасибо, не надо.

— Я сделаю тебя такой, какой ты никогда не была.

— Вот об этом я и говорила.

Она заставляет меня говорить? Я заставляю её? Мне хочется быть остроумной?

Я не верю в писательство. Люди не умеют писать. Они не знают слов. Я тоже не знаю. Я не верю в язык.

— Ты верующая?

Она начинает говорить о Боге. Она противна мне тем, что верит в язык как в Бога. Болтает о Достоевском.

— Вот, и он мне пишет, что любит Достоевского. Ну, я шучу что-то. А потом он такой — у меня тётя умерла. Ездили в Питер. Было все, как у Достоевского. Ну, я не поняла, кто из нас дурак, а кто дура. Я, наверное.

Наверное. Ей стоило бы говорить о Пушкине, но давно не перечитывала и не помнит.

— И что? Спать ляжем в пять вечера? Чтоб не общаться?

— Да.

— Нет уж!

Она тянет меня (снова) на балкон, подбрасывает ладонями мои руки.

— Я буду учить тебя курить!

— Я уже умею.

— Не-е. Ты смотри.

Она целует фильтр. Я чувствую возбуждение. Она пихает мне в рот намокшую от её губ сигарету.

— Вдыхай.

Она говорит очень-очень тихо. И я вдыхаю. Загорается огонёк.

— А теперь отдай!

Двумя пальцами хватает сигарету, похожа на блатную или зэчку.

— Тебя-то саму кто так курить научил? Зачем так держать?

— А что? Ты кто по масти?

— Слушай, это может быть очень смешно. Для москвички. Но здесь это не юмор — так живут.

— Так, это запишем. Я не москвичка, кстати.

Она перекатывает сигарету по пальцам, та застревает между указательным и средним.

— Так лучше?

— Да. Спасибо.

— Не за что, солнце.

Я отворачиваюсь и иду в кухню, не хочу ей в лицо смотреть.

— Кстати, а с кем ты там во сне говорила? Екл… ер… дор? Егор?

— А что я говорила?

Она кричит что-то, но я уже не слышу, уже ушла. Не хочу переспрашивать. Егор меня слышал наверняка, а все, что скажу ему — будет правда. Не может не быть. Потому необязательно запоминать.

Звонит телефон. Оказывается, это мой.

— Алло.

— Ты когда вернёшься?

— Не начинай, пожалуйста.

Сбрасываю от страха — не могу перенести крика. Хочется плакать. Распускается лето по потолку и полу. Строительная пыль похожа на песок с пляжа. Жарко.

— Мама звонила? Так ты малявка?

Она мне подмигивает.

— Восемнадцать-то есть?

Достаёт с полки муку. Из холодильника яйца. Молоко. Кажется, будет делать блины.

— Умеешь?

— Только переворачиваю плохо.

— Я переверну.

— Угу, спасибо!

Я закрываю глаза, надо только подумать, что тут — не она. Бьётся о тазик венчик. Лопаются пузыри. Горка распадается на мучные комки. Я вдыхаю пыль вместе с дрожжевым запахом, хочу дышать поглубже, чтобы оглохнуть от кислорода. Как если бы мы были на улице и меня прибило солнце.

Скулит холодильник — от холода или боли, может быть, его ушибло электричество. В нем вспрыгнет сырный ломтик и упадет. Громада потрясётся, будто отряхиваясь от воды каплями. И застынет на месте.

Сломается рама окна, не желая закрываться. Хотя квартира — новая. Свежая. Купленная.

Масло начинает шипеть. Я представляю, как она ладонь кладёт на поверхность сковороды, как ей сильно больно, я открываю глаза и уже ловлю себя на шаге к плите, на вытянутой к ней руке.

— Ты чего?

Я молчу.

— Замечталась? Иди, переворачивай.

Блин рвётся, я сырое и горячее тесто сую себе в рот. Обжигает нёбо. Вкусно.

— Похожи на мамины.

Жжёт глотку. Хочется запить молоком, она мне его протягивает, как бы зная заранее желание.

— Я тоже так вечно делаю.

Когда пью, кажется, что меня изнутри целует. Я проглатываю и говорю.

— Завтра пойдём в галерею.

— Реально?

И кухню затапливает блинный запах. Назавтра мы реально идём в галерею.

Галерея в провинциальном, тем более в промышленном городке — не то же, что в столице или даже в крупном. Ей будто бы нечем гордиться. Но это только так думают.

На деле она не претендует ни на что, кроме себя самой, и потому может испытывать гордость. Помимо прочего, галерея в провинции — это убежище. Как и библиотека.

Чудно разбросаны по нашей стране одинаковые здания, обувные коробки. Постаревшие изнутри, протёртые воздухом, самим процессом дыхания людей.

Мы входим под потолок, над нами нависают колонны, шторы, окна. В мелком смешном киоске прячут женщину — билетёршу.

— Стой! Воспользуемся привилегией.

Мы ловим мобильную сеть, как замурованные, чтобы потратить льготные деньги по «Пушкинской карте». Выходит, она знает, что мне не больше двадцати трех.

Суём телефоны в окошко, кивает, провожает взглядом. Мы не заходим — сначала садимся на зелёный диван, как будто очень устали. Странно, но так и есть.

Кажется, это первая наша запланированная совместная вылазка. Без происшествий.

— Давай представим, что это свидание.

— Да ну. Я с девушками на свидания не хожу! Тем более, с малявками.

Зачем она ведёт себя, как маленькая?

— Не хмурься, морщина на лбу будет.

Она берёт моё лицо в свои руки и разглаживает большими пальцами щёки, лоб. Неприятно — как будто втапливает грязь.

— Ладно, не дёргайся.

К чему это?

Она целует меня в лоб. Я бы хотела уснуть.

— Пошли, чего расселась-то!

Галерея открывает нам свои залы — огромные и пустые.

— Простите, нам для статистики. А вы откуда?

— Она — родилась здесь, а я так, заезжая.

— Вы где-то учитесь?

— Во ВГИКе.

Я молчу, не хочу говорить.

— Ничего себе! Интересно-интересно. Ну, наслаждайтесь.

— Спасибо!

Мы отходим к картине с голой толстой женщиной.

— Ты режиссер?

— Режиссерка… Да ладно, не спеши удочки сматывать. Я отчислилась давно, ха-ха. Да и не оттуда.

— Опять наврала все?

— Чуток преувеличила.

Хорошо. Не так страшно.

— А чего камеру с собой не возишь?

— Очень смешно. Не мешай мне наслаждаться искусством.

Искусством не наслаждаются.

— Чего говоришь?

— Я… ничего.

— Ну, супер. Все, давай по разным углам разойдёмся. В центре зала встретимся.

Я отхожу ровно в центр зала и верчусь на месте, разглядывая всё разом и ничего конкретно.

— Так хотела со мной встретиться?

Она подходит.

— Нет. Лучше бы мне тебя вообще не встречать.

— Это из стиха?

Она вечно так делает — как бы мешает моё сознание со своим. И теперь я вынуждена вспоминать, о каком стихе говорила. Может быть, она его выдумала.

— Тебе нравится экспозиция?

Я молчу.

— Ну, вот эта картина, например?

Я всё продолжаю молчать. Она указывает на что-то, чему нет названия — я не могу разглядеть маленькую белую табличку. Только голубое, красное, жёлтое. Только луч акварели — или это не акварель. Я не знаю. Почему-то оно мне улыбается, как будто у него есть лицо.

— Это же просто птенец.

Говорю.

Её, по-видимому, это умиляет. Она странно улыбается.

— Чего ты?

— Ты очень смешно говоришь о вещах, которые тебе важны. Как будто они совсем чужие. Надо же так показать, чтоб не дай бог не украли, да? Бабушка научила? Такая ты еще глупая, маленькая.

— Да, это просто птенец.

Дальше мы ходим по красивому старому полу совсем одни в большом пространстве других малозначительных картин. Мне кажется, птенец щебечет из-за угла, просит вернуться к нему.

Но я боюсь посмотреть.

В конце концов, она сама уводит меня — ей хочется есть.

— А пошли в кафешку!

— В шашлычку?

— А тут есть? Пошли!

Шашлычки не то же самое, что кофешопы — они не обманывают русского человека своим названием. И мы идём есть разное мясо.

Иногда я думаю: что, если бы по нашему путешествию сняли фильм? Это была бы очень скучная картина. Две непонятные девушки. Как бы они представили её? А меня? Кем бы я была?

В «О чём говорят мужчины?» есть сцена придорожного кафе, где те самые мужчины о чем-то говорят и едят, почти как мы, очень вкусный шашлык. Только они друзья. Кто мы с ней такие? Зачем мы поехали вместе?

Мне хотелось её рядом, когда мы летели в самолёте — я сильно боюсь летать. Но только в процессе полёта стало понятно, что она летит в пустоту, то есть ко мне. И останется надолго.

— Лицо попроще сделай, щас прыщ выдавишь таким напряжением лба.

— Ну у тебя и остроты.

— Остроты… ха-ха-ха… остроты! Че за слово?

— Почему ты иногда себя так ведёшь?

— Как быдло?

— Ну… да.

— Потому что я не считаю себя выше других, зазнайка. Тебе бы тоже поучиться.

— Спасибо. Учту.

Мы помолчали, пережёвывая баранину.

— Кстати, я хочу улететь в Москву.

Это я сказала.

— Поживёшь без меня немного?

И это.

— Ты дурочка?

А вот это уже не я.

— Пошли, нам надо ещё машину отогнать в гараж. Не будет же она здесь под окнами стоять. Ты всё равно не сядешь в неё, пока я не вернусь.

— Дай мне денег, я полечу с тобой.

— Зачем? Наслаждайся здесь без меня. Я тебе даже квартиру оставляю.

— Ну, глупая, что ты задумала?

— Ничего.

Я задумала побег.

* * *

Я наблюдательница. Маме это всегда не нравилось. Но когда я стою перед ней с чемоданом, упирающимся в ногу, что я ещё могу? Только наблюдать, как мало-помалу она собирает своё привычное выражение лица, чтобы ничего не показать.

Конечно, я наблюдательница. Я должна различать всё, чтобы ничего не прошло мимо. А ведь многое может пройти. Например, как у неё тушь течёт. Без этого не поймёшь — она рада.

— Привет-привет.

— Ну, привет, взрослая дочь.

— Я поживу?

— Живи, кто тебе запрещает.

И я стала жить. Только домой старалась не возвращаться до ночи и, пока она спала, тихо шла до своей кровати прямо в обуви, чтобы в комнате закрыть дверь, разуться, свесить одежду на стул и уснуть совершенно голой — может быть, только в одних трусах. Чтобы наутро она знала, что заходить нельзя. Нагота казалась священнее личного пространства.

Опрометчиво было улетать вот так. Она мне ничего не писала — я не знала её номера, не давала ей свой. Если она захочет украсть ключи от квартиры, я не узнаю тоже. Машину? Пожалуйста. В конце концов, может быть, она только притворялась, что не умеет водить. Я не могла знать этого наверняка, как и всего остального — мы редко говорили по существу.

Я сравнивала её и себя, стоя утром перед зеркалом, когда мама уже покидала дом и шла работать. Что нас такого отличает? Я постаралась выписать это, чтобы не забыть, но с каждым днём её признаки переставали чётко мне являться, и в итоге сливались со мной. Я выписала вот что:

— разные носы;

— цвет волос красивее, светлее;

— худоба.

Не слишком-то точные приметы.

В итоге мне стало казаться, что она — это та же я, и я раздвоилась в пространстве, чтобы существовать одновременно в двух городах. Это меня успокаивало, ведь себе я верила. Отчасти.

Бабушка звонила иногда. Просила навестить Егора, раз уж я улетела. Я ей пообещала, но всё никак не могла собраться. Со стороны всё выглядело так, будто я о нём забыла и предпочту провести время со старыми друзьями, которых на самом деле я уже не очень-то, в общем, любила.

Мне кажется, здесь нельзя останавливаться. Я ловлю дни, чтобы они быстрее проходили — тяну их, тяну, прилагая усилия, чтобы оторвать резче.

Я решила быть здесь месяц. Просто так. Хочется обозначить срок. Так рождается смысл — что-нибудь выдумываешь, а потом этого ждёшь. Помогает не впасть в бессмыслицу.

Что она там, интересно, делает? Может ли она уйти в запой и разгромить квартиру? Выдумывает ли она свой смысл? Ждёт ли моего необозначенного возвращения?

Месяц — это не слишком долго?

Впрочем, это неважно.

Когда сегодня разгорелось окно солнцем, я хотела встать и крикнуть маму — хотя, конечно, знала, что она уже ушла. Но что-то во мне такое проснулось, не требующее отлагательств. Мама отказалась оказаться здесь — ей не позволила привычная бытовая жизнь, забрав её у меня давно.

Ну и ладно. В конце концов, я же ведь не болею. Я только болея могу претендовать на сироп от кашля или чай с малиновым вареньем.

На самом деле, она многое пережила.

Ладно, я поеду к Егору.

Егор чуть дальше от дома, чем я помнила. Но память вещь такая — размывающая расстояния. Мне казалось, что я шла до него пешком, а на деле ехала на машине вместе с мамой — просто в тот день так жгло, что даже пять минут на солнце становились пятьюдесятью.

Кто-нибудь обязательно должен был умереть. Так вышло, что это Егор.

Когда кто-нибудь умирает, с одной стороны, становится страшно: они все умрут. А с другой — нет, так быстро они не умрут. Наоборот, останутся ещё, потому что не могут — один за одним. В новостях — могут. Рядом — нет.

В каком-то смысле смерть — это оберег.

Конечно, от этого не легче.

Может быть, мне просто хочется верить, что если бы не он — то я. Иногда я думаю, кто из нас на самом деле был предназначен, смогли ли мы обмануть судьбу.

Если смогли — значит, шалость удалась. Наша последняя шалость.

Но если нет — я хотя бы жива.

Прости, Егор. Зато я несу тебе цветы.

Не помню, чтобы ты их любил. Но жизнь идёт, вкусы меняются, правда?

Я вот теперь больше хочу жить в том городе, о котором никогда не вспоминала, только если как о дыре, но ты и сам знаешь, мы с тобой говорили.

Бабушка говорит, что надо кланяться и, прощаясь, говорить:

— Мы к тебе будем ходить, а ты к нам не приходи.

Но, в общем-то, Егор, заходи, если хочешь. Я пока сплю в нашей комнате, ну, ты знаешь. Мне есть, что тебе рассказать.

Пожалуйста, приходи.

Мы как-то спорили, кто из нас заболеет раком. Я говорила, что точно я, потому что я и так вечно в школе болела и уже привычная. Егор говорил, что он — потому что рак будет целиться в меня, но промахнётся, как это обычно бывает, и попадёт к тому, кто всех ближе, то есть к нему.

Потом раком заболел мой дедушка и мы перестали спорить. Решили, что это глупо. А однажды мне Егор рассказал, что у его мамы была шизофрения и она передается по наследству, так что ему всё равно лучше умереть от рака, прям как моему дедушке.

Дедушка тогда ещё не умер, поэтому я обиделась на Егора и мы не разговаривали несколько недель. Я могла рассказать все маме, и я уверена, что она выгнала бы его, потому что дедушка был её отец, но я не стала. Не хотелось Егора наказывать так сильно.

Да и дедушка все равно в конце концов умер. Поэтому Егор был прав, хоть и не особо чувствителен — он просто его не знал. Это странно теперь, когда я называю его бабушку своей и прилетаю к ней далеко, и она обнимает меня, и его дедушка смотрит на меня, как на родную.

Какой-то подлый получился обмен, который мы не выбирали.

Я часто думаю, вспоминает ли о Егоре мама. Но я очень боюсь спросить. Вдруг это та больная точка, от которой она опять станет кричать и драться, потом запрётся в комнате, посидит там тихо-тихо и выйдет суровая, такая, какая обычно — как будто ничего не было? Я не люблю наступать на такие её точки. Я вообще стараюсь не наступать на её душу, пока она не лезет в мою.

К Егору она относилась странно. Сначала, когда его мама только умерла — она сама предложила ему пожить у нас. Все-таки они были подруги детства, тем более — землячки. Но время шло, отца у мальчика не было, бабушки и дедушки — далеко. Мама не хотела оформлять опеку. Она верила, что это ненадолго.

Я воспринимала Егора как новый шкаф, который поставили в моей комнате. То есть совсем с ним не разговаривала. Да и он не хотел — теперь-то мне понятно, что ему нечего было сказать. Он только что потерял маму.

Странно думать, что и я потеряю однажды свою. Как будто только тогда я смогу ее одновременно и обрести. Но о таком лучше не говорить.

Егора в итоге отправили далеко. Но что-то случилось там или здесь, или в сердце моей матери — она предложила отдать Егора в гимназию рядом с нашим домом. Повод был так себе, чтобы лететь через всю страну. Но бабушка Егора согласилась — она верит в образование.

Я ходила в обычную школу.

Однажды я попробовала поцеловать Егора, пока он спал. Может быть, не стоило этого делать, но иначе мы никогда не начали бы общаться. Мне было шестнадцать, а ему пятнадцать, и я перелезла со второго этажа кровати на первый, где он спал, потому что боялся высоты, и поцеловала его прямо в губы, из-за чего он проснулся. Я уже целовалась раньше, а он — не только. И что-то там было ещё в нашей детской комнате, одновременно чистое и неправильное, о чём мы так и не успели поговорить.

И пусть этого как будто бы никогда не было и не должно было быть, мы все-таки с той поры стали настоящей семьей. Поэтому, Егор, я не жалею, что тебя поцеловала.

— Алле, да, бабушка, ну, я вот пришла к Егору. Да, прям на кладбище стою. Да ладно, кому тут помешают мои разговоры? Тут всем не до того уже. Ты ему хочешь что-нибудь сказать?

Я отворачиваю телефон от себя и на вытянутой руке держу над могилой.

Она что-то говорит, но я не стану подслушивать.

— Бабушка, я убираю, все сказала, что хотела?

Она всё сказала.

— Нет, конфетки не принесла. Ну, потом еще. Я здесь на месяц останусь. Еще принесу. Не ходить часто? Да разве это часто? Я потом вернусь. Уже не получится походить. Ага, давай. Да, позвоню. Чтоб дед встретил? Хорошо. Спасибо вам. Ну ладно, услышимся, да. Мама? Ой, ну, ты хочешь правда об этом поговорить? Да, я знаю, что она не виновата. Я уже давно ее не обвиняю ни в чем. Она бы еще сама перестала. Ладно, да, ради тебя. Да, поговорю. Все, все. Целую. Скучаю, да. Пока.

Я думаю, может быть, небо в этом городе по-особенному красивое — всегда немного осеннее. С печалью в синеве и серости.

Я перезваниваю бабушке.

— Алло, да, знаешь, я забыла. Я там оставила свою знакомую у вас пока. Вы можете квартиру проведать съездить? Как соберётесь, дайте ей мой телефон. Ага, ладно. Пока!

Все-таки не получилось выдержать драматическую паузу. Надеюсь, она не любит писать сообщения. И не любит звонить.

На самом деле, это моя квартира. Так говорит бабушка. Но я ничего в ней не меняю. Почему? Я знаю, что они не вернутся в неё жить.

Но однажды бабушка рассказывала, что Егор оставался спать с ней по ночам, когда особенно грустил по маме. И я надеюсь, что пространство ещё хранит в себе часть воспоминания о нём — не слишком маленьком угловатом подростке, грустном и стыдливом.

Лучше так, чем в земле.

Вон мама идёт с конфетами. Значит, всё-таки ходит.

Мы стоим.

— Мам.

— Что?

— Прости меня. Я, наверное, не вернусь домой.

Она смотрит на меня так, как будто снова я со своими глупостями.

— Мам.

— Что еще?

— И себя прости. Это бабушка передала.

И я ухожу, как если бы могла бежать, но все-таки не побежала. Вечером кидаю вещи в рюкзак и выхожу в темень.

Так вот он какой — ночной большой город. Совсем как днём, только чуть больше живой, принадлежащий людям.

Мне бы сейчас пригодилась её поддержка. Или Егора. Егор был сильно смелее меня. Интересно, ему бы понравилась она? Наверное, все-таки нет. Он не очень любил на себя похожих. Сразу начинал с ними конкурировать.

Я знаю, что она мне не позвонит. И мама не позвонит. И никто вообще.

Я люблю быть одна, но все-таки одиночество — это всегда недостаток чего-то. Но если представить, что я не человек, все вроде бы не так страшно.

Представить, что я улица или лицо прохожего, обувь официанта на террасе, булыжник на дороге. Это многого стоит. Такой я себя люблю.

Куда дальше?

* * *

Говорят, Ксения Некрасова ходила по улицам, как блаженная, и если бы ее встретили, могли бы посчитать бомжичкой. Она писала:

«Я полоскала небо в речке

и на новой лыковой веревке

развесила небо сушиться»

Я чувствую то же, встречая теперь рассвет. Мы могли бы об этом поговорить. О Парщикове тогда — тоже. Но я все-таки мало люблю болтать о поэзии.

В конце концов, мне нужно решать, где жить дальше. Я не имею представления о маргинальной жизни. Только по стихам.

Может быть, меня приютит в общаге старая подруга. Но это неважно.

Я пойду выпить кофе. Большой стакан.

Помню вот что: когда мы переезжали в Москву, она все-таки была к нам дружелюбна, потому легко верилось, что мы едем не зря. Уже потом, когда сняли квартиру, и старая бабка ходила в ней под себя, а нам было неловко ее выгнать, хотя никто не упомянул о ней в договоре, мы поняли, что Москва улыбается хитро — всё главное прячет.

И я до сих пор не знаю, что тут в ней такого настоящего есть.

Пойдём по знакомому уже маршруту. Кофе в Маке. Мы праздновали здесь его шестнадцатый День рождения.

— Эй. Это мой чизбургер.

— Ты же именинник, мама тебе еще купит. А мне нет. Поделись!

— Ладно, малявка.

— Я не младше тебя!

— Но теперь и не старше.

— Учи алгебру, дурачок.

Казалось, мы брат и сестра.

Кофе. Большой стакан. Как будто уже взрослая.

— Мам, а ты что пьешь?

— Латте.

Как всегда отстранённо.

— А можно попробовать?

— Да ты глупая, это ж кофе, оно горькое.

— Егор! Кофе — он. Горький. Да, можно.

Я показываю ему язык, который через секунду обжигает кофе. Реально горький.

— Не, все-таки правильно мы молочный коктейль берем.

Мама как будто улыбается.

Хороший был день. Хотя с момента смерти мамы Егора не прошло и года. Я делаю глоток — я становлюсь похожей на маму?

В чебуречной на углу покупаю рюмку коньяка и вливаю в стакан, закрываю крышкой. И никто ничего не узнает, не сделает глоток.

— Мелочи не будет?

— Дед, сама всё отдала.

Я брезгую и отхожу. Егор бы его обнял и стрельнул две сигареты — Егор с четырнадцати тайком курил. Точнее, курил-то он открыто, а тайком — только от моей мамы.

— Влюбился в неё, что ли?

— Ага, ещё че. Не смей так говорить про неё.

— А что? Она моя мама. Что хочу, то и говорю.

— Ты зря так.

— Ну, влюбился?

— Да ни в кого я не влюбился…

И смотрит на меня. Делает затяжку. Выдыхает. Красиво. Предлагает мне:

— Будешь?

И протягивает, зажатую между двумя пальцами. Я ещё не курила, но я не могу отказаться.

— Вот, тут фильтр. Так что всё самое плохое в тебя не попадёт. Это как мне дед рассказывал — раньше курили по-настоящему. Скрутишь табачку и все. А теперь… так что не бойся.

— Ага.

Я смотрю на него исподлобья. Фильтр чуть влажный, и сама сигарета тёплая от его рук. И делаю затяжку. И — ничего. В каком-то смысле курить — почти как летать. Быстро привыкаешь к новому способу существования.

— Ты бы покашляла хоть для приличия.

— Кхе-кхе.

— Ну, глупая. Так я и поверил, что никогда не курила.

Я хочу отдать ему сигарету.

— Да ладно, докуривай уже, святая.

Он достаёт для себя вторую. Я делаю новый глоток.

У прилавка с клубникой стоят какие-то хиппаны. Я стреляю у них сигарету. Потом не выдерживаю и подхожу стрельнуть еще одну. Потом вспоминаю, что у меня нет с собой зажигалки. Снова подхожу — прошу подкурить.

— А ты че грустная такая?

Я поднимаю взгляд к небу, как будто там есть ответ.

— Да не, ничего. Просто спала мало.

— О-о, кайф, мы тоже. Слышала, что без сна у организма включается особый режим? Как под таблетками, только круче. Типа органичный.

И почему мне на таких везёт?

— Вы из восьмидесятых, ребята?

Они как-то съеживаются в усмешке и я успеваю ретироваться. Выхожу на узкую улочку, где целуются подростки в шортах.

Кайф, чистый кайф.

— Не будь занудой.

— Да он же щас её съест!

— Егор, это нормально, все целуются. Ты же не маленький уже.

— Целовать надо не так, как будто хочешь съесть человеку нос.

— А как?

Он ничего не говорит и снова закуривает. Передаёт сигарету мне. И очень внимательно смотрит, как я затягиваюсь.

— Красиво.

Вот так просто. Красиво.

— Спасибо, Егор.

Я пытаюсь потрепать ему волосы — хоть как-то коснуться. Он уворачивается, наклоняя голову. Я оставляю попытки и просто курю дальше.

— Слушай, а ты вот не думала, ну, что после школы делать будешь?

— А?

— После школы планы какие?

— Как все — в институт.

— А-а… понял.

— А чего?

— Да не, ничего. Думал уехать к себе.

— К себе?

— Ну, к бабе с дедом. Они зовут че-то. Хотят внука видеть.

— Так и чего? Прощаемся, что ли?

— Да ты, глупая, ну. Ты еще в одиннадцатый не перешла даже.

— Вот я и удивляюсь — чего так заранее прощаться?

— Да не, ну я это… я думал, может, ты со мной?

— С тобой?

— Ну, туда поедешь. Я уже не могу без тебя…

Тут он сделал паузу.

— Не могу без тебя, ну, спать, то есть.

Попытался исправить. Мы смеёмся, вышло неловко.

— Ну, ты поняла, короче.

— Поняла. Я подумаю.

— Да, да. Ты подумай. Хорошенько.

Мы снова смеёмся.

— Хорошо, Егор. А может для начала на каникулы слетаем? Познакомиться.

— С кем?

— Егор…

— А-а, да. Ты же не знакома. Да. Давай.

— Давай.

Так и договорились. Покупали билеты на его сэкономленные — оказалось, он давно копил. Знал, что мама даст, но с условием. Он боялся всяких условий. Взяли без обратных билетов — не зря. Мы провели там всё лето.

Кофе остыл, перестал горчить. На стене передо мной виднеется: «Буду пить». Само собой продолжается:

— Хорошо бы собаку купить.

— Реально собаку хочешь?

— Да нет, глупая, ну это Бунин же.

— Чего?

— Бунин.

— Который «Тёмные аллеи»?

— Да. Но не только. Это стихи его.

— Он стихи писал?

— Ага.

— Кайф.

Егор стал таскать мне книжки непонятно откуда.

— Вот, а это Рыжий, короче.

— Что, прям такая фамилия — Рыжий?

— Ну, типа того. Я тебе потом видео с ним покажу, он там ходит по городу своему.

— Егор, а откуда ты его знаешь?

— У меня мама любила его.

— Он твой отец?

— Ау, мозг включаем! Она у меня поэзию любила просто. Творческая штучка была.

— Ага.

— Ага.

Мы молчим.

— Мне не хватает нежности в стихах.

Пауза.

— А я хочу, чтоб получалась нежность.

Пауза.

— Прикол.

— Ещё какой.

Он смотрит на меня.

— Пошли покурим. Только тихо.

За окном уже ночь и мы выбираемся тихо курить, пока у мамы в комнату закрыта дверь. На углу дома перебегаем от подъезда к клумбам — окно мамы выходит как раз на парковку.

Кажется, будто мы свободны и всё можем. Я кружусь в ночнушке и курю. Он подходит меня обнимать.

Я всё-таки хочу, чтобы он меня поцеловал.

Он берёт из моей руки сигарету. Наклоняется так, что мы лбами и носами касаемся лиц друг друга. Мы улыбаемся. Он отходит и продолжает курить.

Я хочу, чтобы эта ночь не кончалась.

Я допиваю остывший кофе, отдаёт испарениями коньяка. Сколько я выпила? Почти ничего. Но на пустой желудок. Ладно.

Уже порядком рассвело и припекает солнце.

Как будто бы нужно возвращаться к жизни. Но я не могу. Вот бы ещё чуть-чуть.

Я возвращаюсь к углу с чебуречной, покупаю ещё одну рюмку, выпиваю разом.

— Да ты пьешь, как не в себя!

— А?

— Женский алкоголизм не лечится.

— Можно подумать, мужской лечится…

— Я о таком не читал.

— Все эти твои поэты покончили с собой, ты в курсе? Явно алкаши.

— Ага.

— Ага.

Мы молчим.

— Егор, а где ты берёшь книги?

— А что?

— Да не, ничего.

— Боишься, что ворую?

Он смотрит на меня, как обычно.

— Ну, не то чтобы… просто, понимаешь, мама. Она любит честность.

— Ага.

— Ага.

— Пойдем ей расскажем, где коньяк взяли? И где сейчас вместо школы?

— Егор, ну, ладно тебе. Со мной-то уже ей все понятно. Пропащая дочь.

— Не говори так.

— Да я не говорю. Просто знаю. А на тебя ещё есть надежды.

— Хорошо, если так.

— Вот. Поэтому говори, где книги берёшь.

Я шутя подношу к его подбородку в кулак сжатую ладонь. Он берёт мою руку своими двумя и, наклоняясь, целует в пальцы.

— Я тебе покажу. Только это секрет.

Я отворачиваюсь от кассы и вижу перед собой двух хиппанов с улицы.

— А?

— Говорим, бухаешь тут. В одиночестве.

— А. Ага.

— Ещё не спала.

Да какое им, в общем-то, дело?

— Ага.

— Пойдём с нами?

— Куда?

— Мы в «Иллюзион» хотим на бесплатный показ, там че-то Тарковского опять крутят.

— Ага.

— Может, типа, кризис культурный опять в стране.

— Ага.

— Вот, пошли с нами. Там часто на бесплатных сеансах бомжи всякие спят, а ты-то явно лучше бомжа.

— Ага.

— А ты это…

Тут они мнутся.

— Ты можешь нам водки купить?

— Ребят.

Я собираюсь с мыслями.

— Ребята, а вам сколько? Врать уже бесполезно.

— Да шестнадцать нам.

— Водку рано ещё.

Они расстраиваются, но несильно.

— Вечером.

Они приободряются и мы выходим из чебуречной.

— Меня, кстати, зовут…

Я обрываю их. Меня стошнило на брусчатку.

— Ребят, я в туалет пойду. Извиняюсь сильно. Приятно познакомиться.

— А тебя-то как зовут?

— Я уже забыла. Это неважно.

Это я бормочу, закрывая дверь в Мак, так что вряд ли слышно. Я поднимаюсь на второй этаж и опираюсь о раковину в общественном туалете. Поднимаю к зеркалу лицо. После того, как вырвет, глаза почему-то всегда влажные — как будто только плакала.

— Ты что, плакала?

— Нет. Просто выпила немного.

— Дыхни.

— Не хочу.

— Не ври. Ничего ты не пила. Чего разревелась?

— Ничего.

— Рассказывай.

— Ты опять книгу украл. Маме это не нравится. Если она узнает, она тебя выгонит. А я никуда не смогу улететь, пока школа не кончится. Ты понимаешь?

— Я не краду книги.

— А откуда тогда они у тебя? Мама сказала, что все вещи твоей мамы сразу продали или раздали. Типа кому нужнее. Ты и сам знаешь. Тебе-то от неё что осталось?

Он молчит.

— Вот. А еще обещал рассказать мне. Но так и нет. Значит, что-то скрываешь.

— Ты мне веришь?

— Я-то тебе верю, а маме вот всё равно будет.

— Пойдём.

Он стягивает меня за руки со второго этажа кровати — я спрыгиваю, доверяясь. Он держит меня под локоть и тянет куда-то.

— Да ну погоди ты, щас я обувь надену.

— Ага.

— Ага. Всё, пошли.

Мы сбегаем с четвертого этажа, выходим на улицу, где птицы и тишина, светло. Идём по знакомому мне маршруту — так я хожу в школу, когда хожу.

— Ты что? Хочешь меня сдать, что я не болею? Или чего?

— Так ты веришь мне или нет?

— Да верю, верю. Ладно. Сдавай.

Мы огибаем главный корпус и идём в сторону младшей школы. Я никогда не была в этом здании, мы переехали после моего четвёртого класса. Перед входом ветвятся берёзы.

Он открывает передо мной дверь, как джентльмен. Смотрит и наклоняет голову.

Я вхожу. Кругом слишком темно, хотя, если прислушаться, можно услышать, что по классам сидят дети и им что-то пишут мелом на доске — он противно скрипит. И из столовой разносится не вполне уверенно, но ощутимо, запах рыбных котлет с винегретом.

— Давай так?

Он берёт меня за руку, переплетая пальцы. Мы идём по узкому тёмному коридору. Наступаем на лестницу — куда-то в подвальное помещение. Перед нами вырастает дверь и Егор её открывает.

— Девушка, а вы долго так стоять будете? Можно быстрее? Нам руки помыть надо тоже.

Я отхожу от раковины.

— Распустилась молодёжь вообще. Слов нет.

Ладно. Ладно. Мне просто стоит толкнуть дверь, выйти из пространства стен и лестница, оказаться снова на улице — и вот, снова они, два хиппана, как два ангела смерти. Почему-то не ушли.

— О, здарова, мамочка! Заждались тебя, так и сеанс пропустим. Пошли?

— Я знаю, что здесь на метро надо.

— Мы за пешие прогулки.

— Ради чего?

Этот вопрос остаётся без ответа.

— Слушай, а тебе сколько лет-то? А то так спокойно коньяк покупаешь. Или ты умеешь документы подделывать?

— Ребята, вы какого кино насмотрелись? Фейковые айди, вот это все? Вы о чем?

— Ну, а че. Вот у нас. Есть такой чувачок.

— Чувачок.

— А ты не передразнивай.

— Ой. Извините, ребята.

— Ну так вот. Он всегда что-то спиртное приносит. Портвейн там. Винишко.

— Ага.

— И ему ещё даже шестнадцати нет.

— Ага.

— И сигареты вот от него у нас тоже. Мы тебе аж две стрельнули, кстати. Должна нам, считай. Нам-то так просто их не достать.

— А вы у своего чувачка спросите.

— Не, он только по алкоголю.

— А вы знаете. А у вашего чувачка старшего брата нет?

Казалось, призадумались.

— Ой, ладно.

— Ребята, а вы Тарковского уже смотрели?

— Не, но говорят норм тема.

— Улёт.

— Крышеснос.

— Полный расколбас.

— Тусня.

— Ладно, остановим поток кринжатины. Чего там по Тарковскому-то?

— Ну вот у нее сестра в творческом вузе, она говорит, что типа если она тоже хочет, то надо Тарковского смотреть хотя бы. Для начала.

— А что показывать будут?

— Андрей Рублевский.

— То есть Рублев.

— Ну да.

— Боюсь, это не то, что она имела в виду. Ну ладно. Поспать пойдёт.

— А что смотреть стоит?

— Да вы знаете, ребята. Тарковский — это попса.

— Да ну прям уж.

— Да вот прям так. Но ничего в этом плохого нет.

Боже мой, посмотрел бы ты теперь на меня. И ты тоже — посмотрела бы. Собрались тут.

— Здравствуйте, Оксана Александровна.

— Егорка, привет, золотой. Ты как знал, вовремя зашёл — хитрец. Я тебе там отложила как раз. Из личных запасов.

— Спасибо, Оксана Александровна. Так всю вашу личную коллекцию, смотрите, разворую.

Он делает ударение на последнее слово и косится на меня. Я закатываю глаза — я понимаю, что происходит.

— Да скажешь уж тоже. Там коллекция-то — с гулькин нос. Ну, уж что нажили. Ты читай, тебе-то оно, молодому мозгу, полезно будет. Это я уж ничего не соображаю.

— Да ну, не наговаривайте на себя.

— Да уж ладно, хватит тоже зубы мне заговаривать. Ты это лучше скажи, что за попутчица с тобой пришла, красавица такая.

— Это невеста моя.

— Невеста? Ничего себе удумал. Ну, молодец. Ты парень хороший. Тебе надо сразу, — она смотрит на меня, — сразу своё хватать и не отпускать. И тогда всё у тебя ладно будет, коли ради кого жить будет. Ладно, проходите, детишки. Я нам сейчас кофеёк растворимый принесу. С конфетами.

Она уходит, Егор поворачивается ко мне, я держу его за руку — всё так же, как было. Я улыбаюсь сильно, чуть-чуть виновато.

— Поняла. Не воруешь.

— Ага.

Он улыбается тоже.

— Ага.

— Давайте-давайте, кофе пейте. Это, знаете, как в Париже. Француженки, они же почему такие все утонченные, такие… сама грация? Они завтракают в полдень. И только кофе. Я когда была в Париже, сначала на стенку лезла. А уж потом привыкла. Там когда привыкаешь — уже паришь над землёй как будто. Вот. Ну, пойдёмте. Я вам свои монеты покажу. Только тихо. А то ещё дети позарятся на богатство. А я тут как Кощей над ним чахну одна — редко кто заходит. Вот Егорка разве что.

Она смеётся.

— А по мне так вообще весь советский кинематограф — говно.

Это говорит вторая, которая почти всегда молчала.

— Ага, лучше то, что щас. Сарик Адреасян, например. Петров опять же.

— Ха-ха. Очень смешно.

Я решаю не врываться в дискуссию и начинаю, как водится, наблюдать.

У девушки волосы рыжие, но смылась краска — они почти как персик. А парень патлатый с тёмными отросшими корнями обесцвеченных волос. И по форме они оба — как в шапочках. В длинных рубашках, он в белой, она — в голубой, обе мужские.

Её щёки блестят звёздами, а он глаза щурит, как будто его всё время слепит.

Через некоторое время я решаю, что они оба мне нравятся.

— Ребята, а вы почему не в школе?

— Мы лицейские.

— Царскосельские, что ли?

Они не очень понимают. Я двигаюсь дальше.

— В «Соловей» ходили?

— Это снесли который?

Я киваю. Да.

— Ходили, но редко.

— Мы больше по «Москино».

— Они же на окраине обычно.

— Так прикольнее же.

Я вижу, как она неловко ловит его взгляд своим. И они с чем-то соглашаются между собой.

— Поняла.

Дальше мы все-таки молчим. Я люблю ходить молча. Не приходится притворяться, что я могу слышать, о чем говорят, пока фокусируюсь на вдохах и выдохах. Вставлять между ними слова. Как будто они осмыслены.

Нас ведут в маленький зал. Помню, мы уже смотрели в таком что-то.

— Ну, готовьтесь, ребята.

Мне любопытно было бы посмотреть, как темнота даёт им свободу — но в том и суть темноты: ничего не видно. Я правда планирую поспать.

В конце концов, кто не спал на Тарковском?

Бросьте камень.

Я кладу голову ему на плечо. Он костяшками пальцев неловко гладит меня по щеке. Я вздыхаю и приподнимаюсь, он поворачивается ко мне. Я его не вижу, но знаю: он меня целует.

Я не помню, что мы тогда смотрели. Тарантино? Да, Тарантино подходит.

У меня платье оголяло плечи и они все были чуть покрасневшие, кожа розовела ссадинами. Так мы вышли из кино и он накинул на меня свою джинсовку.

— Знаешь, я подумала. Я с тобой полечу.

— Да?

— Ага.

— Ага.

— Только маме ничего не скажем.

— Нехорошо это.

— Иначе не получится.

— Договор.

Он кладёт мне на плечи руку. Это мой самый счастливый закат. Пара месяцев до последнего школьного лета.

— Эй, она реально спит? Ткни, чтоб не храпела.

— Я не храплю, дурачье. Извините.

Они напрягают лица и снова поворачиваются к экрану. Абсолютно стерильные, механические дети. Хотя вон — там, где-то у неё на коленке, сплетаются пальцами их руки. А сами они всё серьезнее и серьезнее. Видят ли они вообще то, на что сейчас смотрят?

— Ладно, ребята.

Я говорю это очень громким, режущим шёпотом.

— Ладно, ребята. Спасибо за всё. Я пошла. Приятного просмотра.

И между узкими рядами пробираюсь к выходу. Я с детства такая — одиночка без всякой причины.

Надеюсь, они станут целоваться к концу сеанса.

— Алло.

— Ну привет, глупая. Как жизнь?

Вот и она.

— Бабушка с дедушкой до тебя доехали?

— Да. Привезли парное молоко.

— Кайф.

— Ага. Как жизнь молодая? Соскучилась по маме?

— Нет. Я вот из дома ушла.

— Понятно. Ну, а щас где?

— Щас вот из кино вышла.

— Понятно. Что смотрела?

— Тарковского.

— Попсятина для интеллектуалов.

— Ага.

— Ага. Зеркало?

— Не. Андрея Рублева.

— Тогда еще не совсем.

— Ну да.

— А щас куда собираешься?

— Пока не в курсе. В чебуречную?

— Чебуреки любишь?

— Там коньяк дешевый.

— Ага.

— Ну, я пошла?

— Да. Запиши адрес. Метро Сокол, тебе далеко, видимо, но уже лучше, чем ничего.

— Чего за адрес?

— Вот и узнаешь. Как постучишь, скажешь, что ты от меня. Договорились?

— Договор.

— Ну все, глупая. Иди. И я пошла — у меня кошка залезла на люстру.

— Какая кошка?

— В будущем твоя. Я тебе её здесь оставлю. Всё, пока. Ещё позвоню.

— У меня аллергия на кошек.

— Ну, разберемся. Пока.

Пока. Кто вообще звонит теперь, вместо того, чтобы написать?

* * *

Нечего тут секретничать: конечно, я поехала на Сокол. Конечно же. Хочется сказать — потому что она имеет надо мной власть, но, по правде, потому что власть надо мной имеет мама. Я знаю, что много делаю из отрицания её в себе. Кому я это рассказываю? Вы сами в курсе.

Тук-тук.

Кого мне здесь ждать? Третий этаж, подъезд страшный, я бы позвонила в домофон, но дверь и так открыта — в проёме был камешек, я не стала его пинать, убирать. Кто откроет? Сколько их там?

Я бы поверила, что она жила в коммуне. Слишком на неё похоже.

Может быть, с парнем? С мужем? Может ли у неё кто-то быть?

— Вам кого?

Это женский голос.

— Я, знаете.

Я говорю, от кого я.

Дверь открывается. Передо мной толстая женщина — прям как с картины, только обтянутая халатом в цветок.

— И как там моё горе луковое поживает?

— Хорошо. Кошку купила.

— Сюда пусть без кошки возвращается.

— Конечно. Это она мне.

— А вы с ней?

— Подруги. Просто подруги.

Женщина выдыхает. Я бы тоже привыкла к неожиданностям с такой дочкой.

— Проходи тогда, подруга, чего в дверях-то стоять. Провожу тебя в комнату моей. Там у ней срач, правда, ну я не убирала, она сама обещала убрать.

— А она с вами живёт обычно?

— Обычно…

Женщина смеётся.

— Обычно она живёт где угодно, только не здесь. Ты это ещё не поняла сама, что ли?

— Поняла.

— Ну и чудненько. Да, вот, ну значит, мойся иди и всё такое. У меня сегодня выходной, а завтра я на дежурство. Ты на сколько здесь?

— На месяц.

— Ну и славненько. Коммуналку напополам разделим.

Реально, славненько.

— Тебе чё-то надо ещё? Полотенца? У тебя свое-то есть чё?

Я мотаю руками.

— Понятно. Прям как моя. Ну, у неё в шкафу чё найдёшь — всё твоё. Ладно, я на рынок собиралась. Окрошку любишь?

— Люблю.

— Ну и чудненько.

Дверь за очень большой женщиной закрывается, я думаю — такая у неё мама.

И ухожу мыться, не оглядев толком квартиру. Хочется снова спрятаться.

Меня ждёт салатового цвета кафель, такая же ванна, дно её протёрто до наждачного хруста, и я боюсь задевать его пальцами ног. Есть что-то унизительное в этом — стоять здесь, мыться так, воровать украдкой бритву, как будто невзначай, чтобы самой побриться. Я боюсь унижений, да, но я не брезглива. Просто бритву забыла у мамы.

Полотенце в розовых пятнах и пахнет плесенью, как будто оно стухло и его тут постирали, а потом таким же мокрым сложили в шкаф в одну из аккуратных стопочек. И я всё равно наматываю его вокруг волос, выхожу в длинной майке из заплывшей паром комнаты. Всегда моюсь в горячей воде.

Ну, здравствуй, квартира на Соколе. Вот и я.

Пол отзывается сквозняком, потрескивают бледно-жёлтые обоины-дылды, облезающие со стен. Привет-привет вам.

Я забираюсь в её расстеленную кровать — кажется, это просто диван. Я отгибаю уголок простыни — да, зелёным потёртая оранжевая обивка с белыми, серыми китами. Они плавают в солнце? Я накрываю их простынкой обратно.

Удивительно тихо в её комнате. Хочется спать, но я всё равно смотрю, не закрывая глаз. На потолке флюоресцентные звёзды, большие и маленькие, штучек шесть. По уголкам комнаты, наказанные, стоят деревянные шкафчики с синими дверцами. Обои голубые. Всё здесь как-то вверх дном.

— Алло.

— Жду твою маму с рынка.

— Не жди, глупая. Когда вечером придёт — закрой дверь в комнату на замок. На всякий. Она к чужим не лезет, но мало ли. Вдруг подумает, что ты — это я.

— Мы так похожи?

Я просто шучу.

— Ты даже не представляешь, как сильно. Ладно, развлекайся. Она уходит на двое суток обычно, когда работает.

— Да, сказала, что завтра смена.

— Да. Двое суток свобода, ещё двое — как пойдёт. Короче, лови кайф.

— Ты тоже.

— Спасибо. Кстати, в моей комнате можно курить.

— Спасибо.

— Ага.

— Пока.

Я положила трубку и тут же уснула — что-то меня успокоило в её голосе.

Мне снилось вот что. Как будто мы лежим с Егором и он говорит:

— Наконец-то вместо двухэтажной обычный диван поставили.

— Ага.

— Ага.

Очень долго на меня смотрит. Даже слишком.

— Всё хорошо?

— Я люблю твикс.

— Что?

— Я люблю твикс. Ну, знаешь. Две палочки. Ха-ха. Да. Вкусные.

— Правую или левую?

— Левую.

— Ага.

— Ага.

Когда я просыпаюсь, за окном уже темно — и как раз поворачивается как-то несмело ключ в замке двери. Я никогда не могу понять: я предугадываю чей-то приход и потому просыпаюсь, или всё же во сне слышу, как кто-то идёт. Ладно, это неважно.

Под окном мелькают цифры — время почти двеннадцать.

Что-то вваливается с нечеловеческой тяжестью в коридорный проём.

— Где эта шалава? Мне надо спать! Мне завтра на работу, — она ревёт, как мотор в старой, ржавой машине.

Я иду закрывать дверь в комнату. Она всё-таки меня видит.

— А-а, ты зде-есь, да? Ты здесь, тва-арь?

— …

— Сука, ну хоть бы матери помогла-а. Мать тут подыхает. Скотина.

— Я не ваша дочь.

Зачем я пытаюсь с ней говорить?

— Что-о ты сказала? Ты от матери отказываешься? Ты, шваль неблагодарная.

Она ходит так медленно, что можно не бежать. Я соображаю, что надо молчать — надо закрыть дверь. Я закрываю, щёлкаю задвижкой. Смотрю ниже: дырка. Видимо, прошлый замок когда-то вырвали. Я наклоняюсь.

Мы встречаемся взглядами — обе одноглазые, лупимся в эту дыру друг на друга. Она ревёт:

— Су-ука-а.

Я прижимаю к дыре ладонь. Я знаю, она видит теперь — темнота. И тихонько отползает от комнаты.

Я встаю и тащу стул, примериваю его к двери. Как раз. Спинка закрывает дыру.

Я сажусь и разглядываю по-настоящему детскую комнату. Часы пищат — время ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль. Один.

Я знаю, чему буду учиться весь месяц: смирению.

Ночь прошла бессонная, понятно, почему — я проспала невыносимо много часов днём. Она писала мне ночью (большая редкость — получить сообщение от неё), но что-то неопределённое, вроде: «Ну, как там?», — и я не стала отвечать, не задумавшись даже, почему сама она не спит в пятом часу утра по местному времени. Я стала искать по комнате фантики от «Твикс», но так ничего и не нашла и не знала, откуда в моём сне взялся этот образ — Егор вообще не любитель сладкого.

Ещё пару десятков минут я потратила на долгие раздумья о наших отцах. Где они все были? Есть? Егор говорил, что даже не помнил своего папы — такая ему досталась судьба. Я спрашивала, если он объявится, пойдёт ли Егор к нему жить, но он мотал головой.

Я видела его однажды. Он пришёл к нам под подъезд, мужчина в приталенном костюме — большой, но очень запуганный, как наглый котёнок. Он сам остановил меня, не зная, как удачно попал в цель.

— Здравствуйте, простите, вы из какой квартиры?

Я не сказала номер, только этаж — это можно назвать осмотрительностью.

— Мне сказали, что в квартире сто десять живёт некий… Егор.

Тогда слово «некий» показалось комичным и даже не резануло слух — еще не было понятно, как несправедливо оно в отношении нашего, моего Егора.

— А зачем он вам?

— Я, понимаете, его отец. Меня нашла опека, когда я вернулся в Россию, понимаете, я не то чтобы здесь постоянно живу. Понимаете, мне вроде как надо его увидеть, но я не то чтобы… знаю, как, понимаете, к нему попасть и вообще.

Весь он — с его бесконечным «понимаете» и заглядываниями в глаза, как бы в поисках согласия и этого самого понимания, — резко мне не понравился. Я ещё не успела понять, что происходит, когда к подъезду подошла мама со своим типичным осуждающе-отрешенным взглядом.

— Понимаете, я вот из Молдовы только, ну, в общем…

— Здрасьте. Нам ничего не надо. Газ уже смотрели. Что еще?

— Привет, мам.

— Привет. Так что вам надо?

— Мам.

Я отвернулась к ней и почти одними губами прошептала.

— Это отец Егора.

Даже у мамы глаза стали широкие — такого не бывает обычно. Произнеся это, я и сама как будто поняла наконец, что вообще происходит.

— Ну, явился. Заходите.

Мужчина был явно больше шокирован, чем мы с мамой вместе. Они с мамой назвались друг другу.

Когда мы дошагали до нашего пятого этажа, всякая неловкость и нервозность, казалось, в маме пропала — и вся передалась этому мужику.

Егор был дома, он столкнулся с отцом в дверях ванной комнаты, посмеялся, глянул на маму — и я потащила его курить. Мама обернулась и тогда, наверное, я впервые в жизни смогла различить благодарность в её взгляде.

Мы вышли очень быстро и у меня лицо горело, поэтому я знала, что уже вся красная. Егор только шутил:

— Ого, у кого-то будет новый папа? Твоя мама женщина видная, давно пора было кого-то привести.

И тогда я решила ему ничего не говорить.

— Да ты не красней. Ну, подумаешь. Максимум переспят. А потом он поселится у нас и будет ходить в одних трусах по дому. Красота!

Егор продолжал шутить и мне стало спокойно. И всё как будто прошло — разом разрешилось. Когда мы через час вернулись домой, мама как раз выходила из кухни с очень злым лицом, и нарочито дружелюбно прощалась с мужчиной, чьего имени я так и не запомнила — я знала, было незачем.

Он сам выглядел каким-то воодушевленным и голова у него дёргалась, как у игрушки-собачки в машине. Он долго обувался, радостный, не умея ногой разом попасть в узкую туфлю. Я до сих пор помню, как он длинной рукой пожал руку Егора, который насмешливо улыбался, глядя на все его несуразные движения — и ушёл. И тогда мне показалось, что Егор — совсем-совсем маленький, и мне стало жалко Егора. Я подошла и обняла его, не стесняясь мамы, и он чуть смутился, но потом сделал глубокий вдох и украдкой погладил меня по волосам, шепнул: «ну и чего устроила?», — и отошёл, всё ещё улыбаясь.

Наверное, тогда я и поняла, что люблю его по-настоящему. Он стал мне как брат и как отец и как сын — только больше, лучше. Он был здесь.

Я знаю: он всё ещё есть. Например, в этой комнате. Как ты сюда забрался? Всё из-за меня, правда? Не лучшее место, но спокойнее, когда знаю, что не одна. Здесь нет чувства стерильности, атмосферы больничной палаты — я знаю, ты этого не любил. Я тоже ненавижу.

Рассветать начинают в районе второго-третьего часа. Сначала на окне несмело, рядом с циферками, появляются очерченные неловким светом стебли и листья растений — они завяли и почти лежат, обессиленные, на подоконнике. Потом солнце как бы наступает всё глубже в комнату: призывая показаться ковёр, какой у всех в квартире когда-то лежал, и стёртые розовые тапочки, которые я не замечала, и столешницу покрывает трещинами, царапками, как будто по коже от кошки, и наконец добирается до меня, сидящей на стуле, всё ещё не в силах закрыть глаза или сесть прямо, в страхе отодвинуть стул, заскрипеть, зашуметь, разбудить.

В конце концов, я ведь могу захотеть в туалет.

Я уже — хочу. И решаюсь выйти только потому, что не знаю, к какому часу она встаёт. Лучше теперь, чем никогда или опасно близко ко времени её пробуждения.

Я поднимаю стул, чтобы не скрипеть им об пол, но случайно задеваю дверную ручку — она чуть хрустит, но не больше. Ставлю тихо-тихо стул на ковёр. По миллиметру двигаю брусок щеколды.

И выхожу. Обдаёт сквозняком — на кухне открыта балконная дверь. Пусть. Слышится храп из дальней комнаты. Слава богу, ближе туалет. Если бы я знала, что ползти тише — я бы ползла. Но увы. Я просто иду и скриплю домом.

Не знаю, от кого научилась быть тихой. Мне одинаково страшно шуметь здесь и в любой другой квартире. Даже когда я одна, я вздрагиваю, ночью смывая воду в унитазе.

Кажется, это никого так не волнует, кроме меня.

Она храпит и храпит, и всё прибавляется свет. Я ухожу в комнату. Дело сделано. Это успех?

В комнате тишина — это мир не-жизни. Да, нам будет хорошо здесь вдвоем.

Мой папа никогда не появлялся, как бог из машины, чтобы всё решить за нас с мамой. Я его даже не помню, в общем-то, хотя мама говорит, что мы жили с ним вместе до тех пор, пока мне не исполнилось восемь лет и мы не переехали. Живет ли он в одной из квартир города, куда я собираюсь вернуться?

И все-таки я не хотела бы, чтобы он появился, как отец Егора, с такими же запуганными глазами и бесстыжей радостью облегчения — не знаю, что мама ему сказала. Может быть:

— Уходи, я воспитаю.

Я знаю, она могла.

А где ее отец?

Думая, я задремала прямо на стуле, куда по инерции села, вернувшись со своей миссии, и решила наконец-таки переместиться на диван. Когда я проснулась, в квартире уже никого не было, кроме меня и солнечного света, бьющего по глазам сквозь стекло.

— Доброе утро, мир.

Я люблю вот так говорить в пустоту — мне всегда казалось, что от этого день становится лучше.

— Алло.

— Добрый вечер. Свобода?

— Ага.

— Ага. Не жги квартиру только, хорошо, малявка? Как ночь пережила?

— Нормально.

— Я тоже хорошо, спасибо, что поинтересовалась.

— Как ты?

— Собираюсь на дачу. Люся со мной.

— Кошка?

— Ага.

— Ага.

— Тебя дед увезет?

— Не, я на электричке и потом пешком. Люблю своим ходом, типа маленькое приключение, ну, поняла.

— Удачного приключения.

— Спасибо. Тебе тоже!

Я кладу трубку. Все-таки я не могу — снова иду в ванную, смотрю на себя. Как она выглядит? Как она выглядит теперь? Как она выглядела тогда? Как выгляжу я? Многим ли мы похожи? Я не знаю почему, но меня мучают эти вопросы. Мне почему-то противно быть. Когда я думаю о себе и о том, как выглядит моя шея, спина, мои руки — мне кажется, что я — это маленький поднос с высокими бортиками, в который налили скисшее молоко. И меня кто-то несут в руках, стараясь не расплескать, а мутная белая субстанция комьями перекатывается в желтоватой жидкости.

Мне нужно что-то сделать. Я иду стричься.

Пусть это глупо. Если это помогает — почему нет?

Но сначала. Я захожу на кухню. Что она может там держать? Где оно может стоять? Я заглядываю под стол. Да, что-то есть.

Я делаю глоток. Время все-таки раннее. Зачем это нужно?

Просто расслабиться. Сильный стресс.

Я знаю, что это неправда. Но ведь легче? Коварство алкоголя в том, что с ним всё кажется не таким уж и страшным.

Я очень люблю выходить из подъездов пьяная. Мне становится легко дышать.

Парикмахерская прямо у дома — в соседнем.

— Здравствуйте.

Иногда я думаю — всё-таки, можно ли распознать немного выпившего человека?

— У вас есть свободное место?

Будний день, до обеда еще пара часов — я уверена, что место есть. По салону бегает ребёнок, женщина сидит, вытянув руки к другой женщине. Если убрать все инструменты — может быть, это просто мольба о прикосновении?

— Проходите.

Меня усаживают, укрывают. Я говорю:

— Давайте отрежем побольше.

Мне будут делать какую-то модную стрижку. Я чувствую, что начинаю дремать. Приятно и неловко одновременно.

— У вас тут корки. Шампунь смените.

— Ага.

Вот почему она чешется, моя голова. Корки.

— А что за корки? Как апельсиновые?

Ладно, это плохая шутка. Она бессмысленная, потому что ни на чём не основанная.

— Увы, нет, девушка. Поделайте пилинги, пройдёт. И шампунь помягче.

— Спасибо! Давайте резать.

Женщина ухмыляется про себя, но я замечаю. Давайте.

И дальше чуть-чуть дремлю, поворачивая голову то туда, то сюда.

Я ничего не чувствую, когда отстригают волосы. Даже метафорически. Я вообще не вполне понимаю, где я.

— Да не крутись ты.

— А что? Хуже уже все равно не будет.

— Я же не парикмахер, чтобы тебе всё идеально делать!

— Я знаю, глупая. Но вряд ли можно испортить бритьё под ноль шесть.

— Поверь мне — можно.

— Нельзя.

— У кого в руках машинка — тот и прав.

— Твоя правда.

— Вот и молчи.

Легальность этих прикосновений — самое любимое моё ощущение. На них может смотреть мама. Я могу не чувствовать за них вину. Просто — пальцы в волосах. Чуть гладят голову, как будто примериваясь к будущей щетинке. Движения бритвы неровные. Волосы рвутся клоками. Пусть. Это значит — потом пройтись станком, подравнивая. Касаться шеи — легко, как бы направляя голову.

— Щекотно?

— Брей давай.

Хорошо.

Откуда-то я знаю, что целовать в шею — это приятно. Когда раскрываешь этот секрет, больше не можешь считать себя ребёнком. Что-то невинное навсегда потеряно.

— Идём мыть голову.

Я встаю с кресла — чьи-то чужие руки с кольцами мылят мне волосы. Их так мало, что в пене затылок, я чувствую, что ей не на что наносить бальзамы и маски.

— Ага, встаём.

Я похожа на неё?

Кажется, даже больше, чем раньше. Расплачиваюсь и выхожу. Спасибо.

Как бы так рассказать. Лето — это не вполне правда. Больше похоже на сентябрь, то есть немножко метёт листьями по асфальту. Но деревья зелёные, их много и чем-то они цветут. Может быть, это яблони. Среди девятиэтажек.

И я чувствую, как в макушку бьётся июнь. Это значит — кончается. И что-то во мне вместе с ним отживает.

Звонит мама.

— Приезжай.

— Зачем?

— Расскажу, приезжай.

Я еду.

* * *

— Ты должна заказать памятник.

— Памятник?

— Надгробие.

— А.

— Год прошёл.

— А ты?

— Я доверяю это тебе.

— Спасибо.

Мало приятного, да? Так и должно быть?

— Мам.

— Да.

— А вот отец Егора…

— Он знает.

— Вы с ним поддерживали связь?

— Да.

— А что он тогда не приехал?

— Спроси у него сама.

— Да я понимаю. Просто странно. Я думаю, даже ты пришла бы на мои похороны.

Она смотрит на меня — и я понимаю, что зря сказала. Я только теперь вижу, как она постарела.

— Сменила имидж?

— Ага.

Вот и вернулась.

— Ничего, экстравагантненько.

— Спасибо.

— Главное, чтоб тебе нравилось.

— Ага.

— Ну так что? Займёшься?

— Да.

— Бумажную волокиту я возьму на себя. Съездим вместе — закажем все, как ты хочешь. С тебя фотография и эпитафия.

— Эпитафия?

— Ну! — она взмахивает рукой, закатывая глаза, — как бы изречение. Строчка. Стихотворение. Что там у вас было такого.

— Ааа. Ага. Поняла. Я подумаю.

— Хорошо. Ты где живешь сейчас?

— У подруги.

Я вру.

— Понятно. На какой день договоримся?

— Завтра?

— Давай завтра.

— Хорошо.

— Ну, всё.

— Да.

— У тебя отпуск?

— Заслуженный. Дети те ещё изверги.

— Спасибо. Ладно, до завтра тогда. Я подъеду.

— Во сколько?

— С утра. К десяти.

— Хорошо. И поедем.

— Хорошо.

— Мам.

— Да.

— А мы к Егору заедем?

— Да.

— Хорошо. Может, конфеты привезём.

— Ладно.

— Твикс.

— Ладно.

— Ну ладно. Давай. Пока.

— До завтра.

— Пока.

Чувство, что я пьянее, чем до этого разговора. Стоит ли оставаться, чтобы посмотреть, как тут всё установят? Сколько это делают? Месяц? Вот и нашлась причина.

Может быть, я уже о ней знала.

Просто не хотелось вникать.

«Что там у вас было такого» — всего явно не выразишь строчкой. Уверена, его бы стошнило от символизма. Что писать на могильной плите?

Я иду дворами. Красной вывеской светит кафе у дома — у места, которое я считала домом. Вывеска похожа на конфету «Москвичка», их любил дед. Называл меня так же. Ещё отличницей. Когда он умер, мне было грустно, но грустно — не то слово для смерти. Для смерти нет слов, конечно. Тем страшнее, что их вовсю приходится подбирать. Даже теперь, спустя год.

Дед умер сильно раньше — в возрасте семидесяти. Смешной возраст для того, чтобы умирать. Не подходящий.

И все-таки это была трагедия бабушки, её особая потеря жизни, после которой всё равно приходится жить дальше.

А тут — чья это трагедия? Выходит, что моя.

Удивительно похоже умирают молодые и старые. В одинаковых палатах. С одинаковым истощением — умственным или физическим.

Что о тебе написать?

Во дворе поют птицы. Я не знаю, какие — не разбираюсь. Синицы умеют петь? Я бы хотела, чтобы они умели. Всё-таки подходящее занятие для таких милых птичек. Солнце печёт, но от него меня прячут деревья, которые росли, когда росла я.

Виднеется школа. Я ещё не поняла, но вы уже поняли.

Я открываю дверь, иду по коридору и спускаюсь в подвал.

— Мы не работаем.

Выдаёт себя её голос. Как будто севший, да.

— Оксана Александровна.

— Ой, внуча, ну ты уж испугать умеешь. А прича-то модная какая.

Я посмеиваюсь.

— Да.

— Я тут сама ж на птичьих правах считай.

— В смысле?

— Не работаем мы летом-то.

— Ааа.

— Ага! Но мне тут такое родное всё, не могу дома сидеть, лучше тут уж. Дед на работе всё равно. А ты какими судьбами?

— Да вот год ведь.

— А.

Он серьезная становится, как-то совсем не по-летнему смотрит.

— Да. Поминки будете делать?

Поминки?

— Да, наверное. Мы хотели ещё это… ну, памятник.

— Памятник?

— Ну, надгробие.

— А, да. Вот ведь задал нам задачку. Ну даёт. Ну год, да, уже усадка пошла. Пора ставить.

— Ага. И я, в общем, знаете… ну.

— Ну?

— Хотела у вас совета просить. Там написать надо что-то. Вот не знаю, что и выбрать.

— Да. Задачка.

— Может, вместе вспомним что-то?

— Ты садись, милая, садись. Давай кофейку-чайку принесу, сделаю. Подумаем сейчас. Да, задачка.

Уходит, вся в хлопотах, как в пуху. Приносит какую-то книжку.

— Вот, гляди-ка. Ну, я её давала ему в последний раз.

Знаю. Это Бунин. Стихи. Егор их перестал любить. Но неловко как-то.

— Говорит, понравилось.

— Так и сказал?

— Ага. Мол душу русскую видно. Хотя Бунин-то эмигрант.

— То есть без русской души?

— Ну, скажешь тоже! Это я так. Ты не слушай бабку. Возьми вот, почитай тоже. Может и найдёшь чего.

— Ага. Спасибо вам.

— У тебя-то самой как дела? Вуз-то окончила уже?

— Окончила, да.

— А он, бедненький наш, не окончил.

— Ага.

Не люблю, чтоб называли его бедненьким, больным, страдавшим. Превращали его жизнь в трагедию.

— Надо же, такой молодой, и вот так.

— Да.

Я бы ушла, но чай и её одиночество — две вещи, какие-то сами по себе жалкие, грустные, вызывающие вину. И мы пьём чай в подвальном помещении младшей школы, в котором будто не существует ни лета, ни света, ни лёгкости жизни, а одно запертое в вакуум страдание, разросшееся до наслаждения.

— Спасибо вам. Я пойду.

— Ты заходи.

— Ага. Я, может быть, улечу.

— Куда?

— На родину.

— Вы же земляки ещё, да? Ну, кланяйся там земле от меня. Что его воспитала. Вырастила. Это мы здесь — не уберегли.

Я ухожу, пока она не начинает плакать.

Вообще-то, Егор глупо умер. Это и неважно. Нельзя помнить смерть и меня пугают все, кто так делают, фиксируются на точке умирания как на предмете, забывая о линии жизни и о самом ползунке, то есть о человеке, который эту линию пересекает.

Ладно, да. Я позвоню ей сама.

— Привет.

— Привет, мы тут на даче, Люське очень нравится, ловит мышей. Тебе привет передаёт. Вообще у вас тут круто, так что ты зря, глупая, уехала.

— Всем привет. Давай поговорим о Парщикове.

— Долго же ты готовилась к этому разговору! Даже улетела.

— Ха-ха. Не смешно.

Если бы она знала, зачем это всё.

— А знаешь, что смешно?

— Что?

— Анекдот! Специально для тебя. Почему с метаметафористами очень удобно играть в морской бой?

— Почему?

— Потому что у них сразу минус корабль.

— Ладно, это забавно.

Она начинает читать.

— От мрака я отделился, словно квакнула пакля… сзади город истериков чернел в меловом спазме, было жидкое солнце, пологое море… э-э… пахло вроде. И, возвращаясь в тело, я понял, что Боже спас мя.

— Спасибо.

— За что?

Но я опять не отвечу.

«И, возвращаясь в тело, я понял, что Боже спас мя».

Я рада, что есть, куда возвращаться.

* * *

Фотография. Ночь — подходящее время, чтобы сидеть, её выбирать. Сегодня она не придёт, можно дышать и ходить по квартире, я не люблю много ходить, но всё-таки. Придется ведь смотреть на тебя. Часто. Долго.

Некоторые фотографии я делала раз по двадцать, лишь бы тебя, такого как есть, запечатлеть.

Вот ты с сигаретой около моего института. Зачем-то побрился налысо. Ты пообещал:

— Я не улечу. Дождусь тебя.

И очень ждал.

Теперь с этим дебильным дипломом в сейфе где-то у мамы, я думаю, может быть, стоило полететь. И ничего не ждать.

Потому что, в общем-то — кто я теперь без тебя?

Литературный работник. Дипломированный специалист. Никто как таковая по совместительству.

Ты не поступил только потому, что пошёл работать, снимать квартиру, не жить с нами. Ты вечно звал:

— Переезжай ко мне.

Мне казалось, что это неправильно. Здесь, при маме. Прямо у неё на глазах.

Я врала, что живу у подруги, и проводила у тебя дни, недели.

Но всегда возвращалась домой.

Я обещала — когда-нибудь.

Просто немного времени.

Если честно, я не хотела улетать. Но быть с тобой здесь — как-то невыносимо, правда? Вот мы и не вынесли.

Ладно.

Мне придется всматриваться в твоё лицо раз за разом сегодня ночью, чтобы найти в нём по-настоящему твоё.

Лучше без сигареты. Есть что-то богохульное в том, чтобы тебе на могилу ставить фотографию, где ты куришь. Хотя тебе бы понравилось.

Но все-таки — мама. Ей тоже на это смотреть. Как мы поняли, она всё-таки ходит.

Вот ты в тельняшке. Может быть, всё-таки эту? Тот ещё минус корабль. Совсем не ты. Но тебя так и нет. Ты не вернулся в тело.

Ладно, Егор, я выбрала. Дай знак.

Верите или нет — я заснула и мне снилось, что у нас выключили электричество, и ко мне Егор вышел со свечкой, прямо по коридору.

Это значило:

— Да.

Утром я ушла, пока не вернулась её мать, и стала притворяться, что мы с моей ещё можем что-то наладить.

— Привет.

— Доброе утро. Поехали уже?

— Да, чего тянуть.

— Фотографию выбрала?

— Ага.

Я протягиваю ей телефон. Как всегда — никакой реакции. Но поднимает на меня глаза.

— Понятно.

Егор, все-таки, это и вправду чуть-чуть смешно.

— Ну, главное, чтоб тебе нравилось. Вы там вечно… на одной волне.

— Ага. Поехали.

— А напишем что?

— Я мужику покажу, который будет делать.

— Там есть что-то неприличное? Пойми, тут шутить нельзя.

— Нет. Там всё прилично.

В этом деле ей приходится мне довериться — и она доверяется.

— Ещё, знаешь, я решила не ехать сегодня к нему. Нам не в ту сторону.

— Ага.

— Закажем все там, где для дедушки делали.

— Ага.

— Хорошо же было?

— Ага.

Дедушку хоронили проще — на хорошем кладбище в самой Москве. Потому что у него была прописка. Без прописки не хоронят, где хочется. Только куда возьмут.

Дальше, как обычно у нас, куча молчания и болтовни ни о чем, каких-то бумажек, все делают вид, что в курсе, чем занимаются, мы молчим и показываем, что для нас это не впервые — хотя для меня впервые — и наконец-то я вываливаю это огромное четверостишие и мама как будто немного плачет, а мужик говорит:

— Оно у вас огромное, дорого выйдет.

И я говорю:

— Гравируйте.

А мама говорит:

— Может, только последние две строчки?

И мы все на них соглашаемся, хотя я знаю, что это больше не то, хрупкий хрусталик разрушился, ткань его мира порвалась.

— Будет готово через месяц.

Хорошо.

— Ну что, как ты?

Несвойственный маме интерес к моему настроению.

— Нормально.

— …

— А ты?

— Пойдёт.

— …

— Знаешь, я думала, вы поженитесь рано или поздно.

— Что?

— Не валяй дурака. Я же мама. Я всё вижу, всё чувствую.

Да, корабль реально тонет.

— Мам.

— Да.

— Я живу не у подруги.

— С парнем?

— Мам…

— Да.

— Нет. Я живу у мамы девушки, с которой улетела туда.

— Значит, девушки.

— Мам, нет. Это просто… случайная попутчица. И её мать алкоголичка.

— И зачем мне вся эта информация?

— Думала, может, тебе будет интересно узнать, как я живу.

— Да. Действительно интересно.

— Ну мам.

— Видимо, так лучше, чем дома.

— Без Егора это уже не дом.

— Ты никогда не думала, как мне там одной?

— Продай квартиру.

— Вот умная. В моем возрасте квартиры не продают.

— Тогда приведи кого-то.

— Я уже.

— Кого?

— Это неважно. На поминках познакомитесь.

— На твоих?

— …

— Прости, это несмешно, согласна.

— Мы же будем делать Егору поминки?

— Да, если ты не против. Давай.

— Хорошо. Где бы ты хотела?

— В маке?

— Не дури.

— Егор бы оценил.

— Егора здесь нет, а вот родственники не оценят.

— Это даже не родственники Егора.

— Но они его знали.

— Мам.

— Да.

— Может, это лучше тебе поехать туда? И там организуем поминки. Можно на даче.

— Нет.

— Но почему?

— Они не захотят меня видеть.

— Мам, никто не винит тебя.

— …

— Даже я.

— Ты-то ладно. Я ни в чем и не виновата перед тобой.

— Ага. Ладно. Спишемся. Я пошла.

— Пока.

— Пока. Подумай над тем, чтобы полететь. Так было бы правильнее.

— Пока.

Я ухожу от неё, по дороге очень пыльно шумит ветер, щекотно коже.

Что это было всё?

* * *

Этой ночью её опять не было, но рано утром должна была прийти, я считала часы и собирала незначительное количество своих вещей. Украла зажигалку и пачку сигарет из-под кровати — не думаю, что она против, не стала спрашивать.

Есть что-то сентиментальное в том, чтобы навсегда уходить не из своего дома. Само отсутствие значимости этого момента окрашивает его какой-то грустью, жалостью — очень легкой, тихой, которую легко пережить.

Не то же со своим домом. Никогда не знаешь, уходишь ли ты из него навсегда или так — только прощаешься по-ребячески, как бы игриво машешь рукой. Даже если кажется, что всё серьёзно.

В общем-то, семейные дома не могут быть пустыми — в них либо кто-то живёт, либо умирает, а потом живёт кто-то ещё. Повезёт, если родной и знакомый, как у нас. Но дом, то есть квартиру, могут и продать, и тогда она останется на попечение кому-то чужому, совершенно не знающему, что в том углу часто стоял Егор, а по этой стене разлили белую краску на обои по задуманному мной дизайн-проекту, а ещё в темноте по комнатам маячил призрак папы — неназванного, но важного привидения.

С кем она живёт, с кем она может жить? Может быть, она просто мне наврала? Может быть. В любом случае, похоже, я не узнаю.

Прости, Егор. Я не очень-то хочу смотреть, как незнакомые люди будут стоять перед могилой, потом — сидеть в траурном кафе, и всё это время болтать ни о чем, привезут тую или пихту, предложат подкопать к тебе в землю, начнутся звонки, вы где, да мы на кладбище, помнишь, Егор, ну, я рассказывала, да, такой молодой и вот.

Меня стошнит сейчас.

Мы всё это проходили с дедушкой.

Оксану Александровну хорошо бы позвать, может, она на то и намекала — но об этом можно и просто написать маме.

Мне кажется, все деньги скоро закончатся, а я так и не пойму, на что ты хотел, чтобы я их потратила. Ты же видишь, как я стараюсь? Это последние льготные билеты.

Перед вылетом ещё много времени, но оставаться здесь, чтобы снова её застать — немыслимо.

И я иду, как говорили ребята-хиппаны, как бомж спать в «Иллюзион», там бесплатно показывают кино времён перестройки.

— А что, подведём Сергея Михалыча, что ли?

— Никак нет! Не подведём.

Что-то они там строят. Бело-серый многоэтажный дом — вон валится бетон между кирпичей.

Я щупаю сиденье рядом с собой — и натыкаюсь на руку. Не хочу поворачивать голову. Он гладит костяшки пальцев, чуть-чуть по-детски стучит по ногтям.

— Егор, остановись.

— Да ну, шняга же. Скучно.

— Егор, ты сам меня сюда потащил.

— Я не знал, что бесплатно показывают такую галиматью.

— Словечки из фильма тоже подобрал, хе-хе?

— Хе-хе… глупая.

И он нежно целует мне руку — почти там, где костяшка выпирает у запястья, на неё вечно все обращают внимание.

— Егор.

— А?

— Ага.

— Ну, чего?

— А мы правда это будем досматривать?

— Правда.

Я засыпаю в глубоком красном кресле. На экране — белые на чёрном буквы.

— Девушка.

Это шёпотом.

— А?

— Сеанс кончился. Вы всю волну хотите пересмотреть?

— Я?

Нет. Я не хочу.

До нашего города летают только два самолета, и оба поздние — в девять-десять часов. Я бы выпила, но как-то не хочется соскребать себя со скамеек Москвы, еще чего — опаздывать на самолёт. В полёте дают вино.

Я все-таки до сих пор не верю, что взрослая. Не сильно взрослая, но всё-таки не ребёнок. Иногда мне кажется, я пью, чтобы проверить — точно ли мне позволено. Заметит ли кто-то. Скажет ли, что нельзя.

Оказывается, мне уже всё льзя. А ты и не видишь, Егор.

— Алло. Ты так и будешь постоянно звонить?

— На мои сообщения ты не отвечаешь.

И то правда.

— Как дела? Как там…

Она делает паузу?

— Как там мама?

— Не знаю. Не видела.

— Она не вернулась со смены?

— Слушай, ты что, хотела проконтролировать свою мать с помощью меня?

— Ты реально так думаешь? После всей помощи, которую я тебе предлагаю?

— Ну и помощь, конечно.

— Не будь неблагодарной!

— Правильнее было бы сказать — будь благодарной.

— Правильнее было бы сказать пошла нахер!

— Сама иди.

— Ага!

— Вы дома или на даче?

— Тебе-то че, гуляшка?

— Аххахах, это чего за обзывательство такое?

— Так твоя бабушка говорит. Ну, или не совсем твоя…

— Чего?

Она знает? Ей там вообще всё рассказали уже?

— Ничего. Я дома. Они с Люськой на даче — она охотница, ей тут нечего делать летом.

— Ясно.

— Ага.

— Ага.

— Ты че, возвращаться надумала?

— Не ждёшь?

— Да жду, вообще-то. Где тебя, глупую, ещё ждать будут.

— Ага. Вот и жди.

Я кладу трубку и останавливаюсь — неловко всё-таки плакать на улице, а когда идёшь — ещё и неудобно.

Мама всегда брала нас с собой в отпуск, обязательно обоих — чтобы все было по справедливости. Поэтому я привыкла выезжать в аэропорт за три, а то и четыре часа. Вдруг опоздаем.

Кто знал, что это пригодится мне теперь, когда делать больше особо нечего. Можно будет поехать в пять. Но что делать до пяти?

Говорят, кому-то так интересно с собой, что им всегда есть, чем заняться. Но мне что-то слабо верится.

Я бы хотела оказаться в кровати, там, где он когда-то рукой водил по подушке, боясь прикосновением разбудить бабушку, боясь попроситься посреди ночи в туалет. Вышло так, что у меня нет дома — вот я и представляю, в каком мгновении можно оказаться, чтобы дом обрести.

Мы похоронили его далеко от Москвы, но все-таки в той стороне, где дом. Я знаю, что у меня есть должок — я в такое не верю, но ладно. Ладно, я снова поеду.

В конце концов, я обещала целый месяц постоянных визитов, а теперь вот сбегаю, снова сбегаю. Почему-то он звал меня глупая, хотя я больше просто трусиха.

Доехать можно так: пока глушит в метро, смотреть выходы со станции, остановки маршруток. Их придется все-таки две — одну от Москвы до области, другую — глубже. Кажется, это правильно. Чтобы вот так его обрести, нужно провести достаточно времени наедине с собой. Вспоминая. Дорога благоволит вспоминаниям.

Магазины есть не так далеко от кладбища, если выйти на остановку раньше. Супермаркеты посреди пустыни — такими они мне видятся. Всяко лучше, чем в Лобне, это точно. Да простят меня жители Лобни.

Я знаю, что примерно теми же путями ездят на водохранилище. В лес по грибы. На дачи. Не уверена, каково местным жителям — но мне от этого правда легче. Как будто мёртвые не становятся изолированными просто потому, что они мертвы. Как будто им всё-таки нашлось подходящее место в нашем мире.

Да, как будто они куда-то вернулись.

Я покупаю «Твикс» и съедаю правую палочку. Как в рекламе. Только я иду до кладбища по не самой обустроенной для пеших прогулок дороге. Машины не сигналят — потому что их нет толком.

Как бы это правильно описать. Ничего такого не произошло. В траве рядом с могилой стояла пятилитровая бутыль с водой. На белом цветке жужжала пчела, я их боюсь. Я была одета в розовую футболку и положила ему прямо на холмик левую палочку шоколада.

Сложно сказать. Но у меня было чувство, будто я обвенчалась под взглядом Бога.

Такое нельзя нарушать. Мне полегчало и одновременно стало тяжело. Как будто я освободилась, но больше никогда не смогу забыть, полюбить, оставить.

Но это ладно. Я ведь уже ухожу.

Иногда мне кажется, что пешие прогулки — особенно длинные — это очередной способ саморазрушения. Например, если сильно хочется выпить, можно просто куда-то пойти в неопределённость. И идти очень долго. Вот и всё.

Забава в том, что всегда приходится идти обратно. Это хитрый трюк жизни.

До метро здесь не дойдёшь. Можно, конечно, но тогда это будет не саморазрушение — а попытка суицида. К такому я пока не готова.

Говорят, здесь есть пляж. До него можно и постараться добрести. Хочется искупаться, всё с себя смыть. Правда, как потом лететь в самолёте — не очень-то ясно. Подмосковные оазисы пахнут тиной, водопроводом. И все-таки.

Через весь пляж пролегает огромная труба. Что это? Почему никто её не видит? Дети обходят её стороной, перепрыгивают, чтобы добраться до мутно-зелёной воды. Людей мало.

Пожалуй, я не буду плавать. Так, посижу на берегу.

— Девушка, ау.

— Ау.

— Вы можете с моего полотенца встать?

— С какого?

— На котором вы сейчас возлежите.

Возлежите. Ну и словечко.

— У меня самолёт вечером.

— Отлично. И что?

— Просто делюсь.

— Ага.

— Может, и вы полотенцем поделитесь?

— Девушка, вы пьяная?

— Нет. Разморило на солнышке.

Иногда я веду себя, как свинья. Берусь за бутылку в перерывах между — между всяким. Как бы украдкой. Нельзя было покупать один только «Твикс» в магазине.

Кто-то скажет, что я притворяюсь. То есть — алкоголь как бы выдумка, никаких у меня нет проблем.

Это правда. Проблем ноль.

Главное — не опоздать на самолёт.

Замечали, какое красивое становится время, если выпить? Оно такое, пластилиновое, что ли. Очень податливое. Тесто с натуральным красителем. Оп — тянется голубым, оп — порвалось розовым.

Пребывать в мире становится легче, когда время такое понятное, что его можно пощупать. Потянуть назад.

— Девушка, ау.

— Ау.

— Вы можете с полотенца встать.

И вперёд.

— Станция «Речной вокзал».

И куда-то вообще в небывалое.

— Я люблю тебя. Вкусно.

Ладно. В самолёт всё равно не пускают с жидкостью. Я выливаю коньяк в раковину туалета в аэропорту, пока никто сюда не зашёл.

Мне всегда было интересно, замечают ли люди пьяного человека, от которого не ожидают, что он будет пьяный.

Наверное, когда я засну в самолёте и надышу перегаром — что-то заметят. Но пока сомневаюсь. Правда, очень вряд ли.

Дело в том, что у меня интеллигентный вид. Культурный. Более-менее.

Поэтому я могу позволить себе больше, чем другие. Так учила мама, да, так учила и жизнь — потому что чего не ожидают, того и нет. Если не подходить слишком близко.

— Аллё, да. Я на посадку ща пойду.

— Куда?

— На посадку. В смысле я сяду. А не самолёт.

— Ты выпила?

Откуда она знает?

— Нет.

— Ты летишь сюда?

— Да.

Не помню, какой там был дальше пассаж. Может, никакого. Что она могла сказать?

— Ну, глупая. Ждём.

Да кто она вообще такая?

Вся моя жизнь превратилась в абсурд. Такое случается, когда теряешь школу, потом институт, не находишь работу и остаёшься без точек опоры. Не можешь себя индентисфи… идентифисцировать. Идентифицировать. Поняли. Знаете. Проходили.

Но это ощущение — что я никто — оно целебное. Как будто не просто всё можно, но всё могу.

Рейс задерживают, я получаю талон на питание и иду в какую-то пельменную, есть мясо лося в зелёном тесте. Вот оно — время. Залепленное в пельмени. Жжётся. Это справедливо. До рейса четыре часа.

Лететь мне примерно столько же.

Раньше, когда я прилетала, меня встречал обязательно дедушка — нелепо по-мужски тащил багаж, закидывал в машину, садился, пристёгивался.

— Ну, поехали.

Это почти всё, что он говорил.

Теперь ему всё-таки сложно преодолевать расстояния, чья жизнь длиннее тридцати минут. Это разбивает мне сердце, но я стараюсь об этом не думать. Может быть, помогли бы врачи. Может быть, маме стоило бы прилететь, настоять холодным своим непроницаемым тоном — забрать, увезти, лечить. Положить по больницам. Но мама боится, как ребёнок, что её заругают. Я ненавижу нас за то, какие мы все убогие, угловатые. Как мы не можем стать целым.

А я просто ничего не вешу в глазах деда. Егор рассказывал, раньше они были очень зажиточной семьёй. Летали куда-то в другие страны — я никогда не была в другой стране. Ему покупали PSP, игры на дисках. Однажды так мы и выяснили, что Егор тоже учился в моем лицее. Только в другом классе. И любили Егора явно больше — я всё-таки стараюсь не вспоминать то время.

В классе меня не дразнили, но презирали явно. Я думала порой: будь мы в одном классе, Егор защитил бы меня или встал на сторону сильных? Я была слабой. Я больше не хочу.

Как это получается с детьми? Я сижу в зале ожидания прямо перед детской площадкой — бутафорской, конечно, закованной в серые декорации аэропорта. Егор говорил, ему нравятся аэропорты, потому что они с мамой часто летали и всегда делали это как-то налегке. Я слишком боялась опоздать, молчание и нервозность мамы вызывали у меня приступы паники, а тревога гнала в туалет — общественных туалетом я боялась, и как итог только бесконечно переживала. Путешествие, даже такое редкое и маленькое, никогда не начиналось для меня с полёта.

Зато мы ездили на машине — в Анапу, Сочи или в Крым. Машина — всё-таки мамина стихия. Она чувствует себя свободной только за рулем, и может даже позволить себе улыбаться, шутить, а иногда покурить или сматериться. При мне. Как будто мы чуть больше, чем просто мама и дочка. Как будто мы настоящая семья.

Кажется, я всё-таки протрезвела. Спасибо пельменям. И моим мозгам.

Девочка в синем платье скатывается с красной горки, высотой мне по колено. Кто наряжает детей в платья перед полётом? Мамочки переговариваются. Я сижу среди них, потому что в остальных частях аэропорта толстые мужики разложились на лежаках, маленькие мужчины снуют от туалета до стойки регистрации в нетерпимом желании закурить, люди начали скупать пиво по всему фуд-корту и атмосфера, честно говоря, кажется опасной даже для тех, кто тоже пьет. Мамочки шепчут, их мужья спят с двумя пластиковыми стаканами в руках.

— А у вас тоже задержали?

— Ага. А Джей-Севен, говорят, полетели.

— А вы на чем?

— На Победе.

— И тоже отказались лететь пилоты?

— Да. Говорят, там туман.

— А вам уже сколько?

Неожиданный поворот в диалоге.

— Нам через месяц два будет. А вам?

— Ой, нам вот на днях исполнилось два как раз.

Что-то объявляют.

— Это наше, похоже. Ладно, мы пойдем! Хорошо вам добраться! Пойдем-пойдем-пойдем.

И женщина с рюкзаками, двумя бутылками воды встаёт, расталкивает мужа, зовёт дочь, пихает её в коляску — и все они куда-то уходят. Она выглядит для меня скалой, заросшей оазисом кустарников и деревьев.

Оставшаяся мамочка разглядывает меня, но потом отворачивается.

Ждём, ждём.

В моменты ожидания есть чувство, что всех нас смолотит время. Становится как-то очевиднее, что ли. Нет различий и нет никаких целей. Мы — толпа людей — сидим в огромной комнате и ждём, пока рассеется туман в городе, к асфальту которого мы не в состоянии прикоснуться без полёта. Мысль завораживает, но само по себе ожидание — скука.

Наверное, так со всем в жизни. Может быть, только для этого нам и дана способность мыслить. Чтобы не было скучно.

Честно говоря, когда проходила на посадку, я уже не верила, что это правда. Думала, сплю. Я всегда себя утешаю: подожду и закончится. И как бы сплю. Только с Егором, кажется, не закончилось. Вот и сплю до сих пор.

В самолёте я впервые попросила вина, пришлось даже лезть за паспортом. Вообще, из-за того, что рейс перенесли, он был как бы утренний, поэтому вино уже не давали — но мне все-таки дали. Не помню, что я такого там наговорила.

— Девушка, голову не кладите на меня!

— Да ну хватит прикалываться.

— Ага. А вот будешь реально лететь, и что тогда?

— Я без тебя не полечу.

— Ага.

— Ага.

Теперь мне кажется, каждый наш разговор был признанием в любви — детским и уродливым.

* * *

Приземляться сюда в первом часу дня — уникальное событие. По таким маршрутам обычно не летают. Мне понравилось это ощущение уникальности.

— Ау! Ну дура-то.

Вот тебе и здрасьте. Я как-то сама собой бегу её обнимать.

— Тут дед был, ну ему уже хреново стало. Всё проклятое у тебя какое-то.

— А вы зачем приехали-то?

— Тебя встречать! Ну щас на такси поедем всё равно. Я думала, ты с утра. Уже задолбалась тут сидеть, конечно.

— Я тебя и не просила.

— Я знаю.

Она берёт из моих рук рюкзак, как будто сильнее меня.

— Ну, рассказывай. Какие привезла презенты.

— Украла зажигалку и сигареты из отчего дома. Из твоего.

— Супер.

— Ага.

— Ещё что-нибудь?

— Да ничего. Вообще. А у вас тут что? Украла моих родственников уже?

— Просто они люди широкой души. Я решила, что лучше о них написать, чем о тебе. Ты-то валандаешься хрен знает где.

— Навещала твою маму — это не хрен знает где.

— Ну да, рассказывай. Я-то знаю.

— А ещё что тут было?

— Дед учил меня водить, я поняла, что это моё. Как решу, где останусь, так пойду на права учиться.

— Кайф.

— Говорит, правда, что у тебя лучше получается.

— Я в маму.

— Про маму твою тоже спрашивали. Но я её не знаю, так что ничего не сказала.

— Ясно.

— А ты-то сама её знаешь?

— Нет.

— Ага. Познакомишь?

— Тебя-то зачем? Больно ты важная тут стала. Как дома.

— Так это знаешь, с кем поведёшься. Вот с тобой сложно — ты замороченная вся какая-то. У тебя у самой дома нет, вот с тобой и не получается. А вот я пожила тут, так у деда с бабушкой дом понятно где — и я сама, как дома.

— Ну, философия.

— Да. Егора навестила?

— Ну это уже перебор. Хватит притворяться, что ты теперь тут всё знаешь.

— Я и правда знаю.

— Хватит. Про Егора не говорим.

— Почему?

— Да потому что!

— Нет, ну почему? Может, всё-таки, стоит и о тебе написать — такая ты загадка.

— Хватит у меня всё отбирать.

— Чтобы че-то отбирать, надо, чтобы это кто-то в руках держал. А ты раскидала вокруг и полетела.

— Не умничай.

— Ага.

— Ага! Пошли уже.

Мы обе машем руками, подъезжает такси — садимся и едем. Она назвала адрес.

Я бы могла её высадить, выгнать — прямо из города. Но почему-то кажется, что нельзя. Меня бесит, что моё становится её.

Она немного гладит меня по коленке, как совсем маленькую.

— Ну, ладно уж тебе. Лето кончится. Я уеду.

Видимо, умеет мысли читать. Ладно.

— Ладно.

— А пока — наслаждаемся!

— Так точно.

Немного отпускает. Может быть, дело в том, что я выпила. Слишком её радостно видеть всё-таки.

— Чем жили тут?

— Дачей.

— Короче, стабильно.

— Короче, да.

— Ага.

Оставшуюся дорогу мы молчим. Около шлагбаумов останавливается, вылезать грустно, но приходится — и дальше ползти по траве стопами.

— Че-то ты не особо рада возвращению в родные пенаты.

— Ага.

Я еле иду, но, конечно, помню квартиру, этаж, прячущуюся за жалюзи тетку, которой машу рукой. В лифте она меня догоняет, но не трогает.

Я подхожу к двери, она достаёт ключи, я бросаю на порог рюкзак и стою, она снимает квартиру с сигнализации. Я тащусь к кухне, беру бутылку в ящике — много глотаю. А потом иду в спальню.

Почему-то плачу. На кровати мягко, но его не хватает. Можно представлять. Подушка такая большая, что могут вдвоём положить головы. Жалко, но им уже не пахнет. Покрывало колет кожу. Я отчаянно вдыхаю воздух по постели — и каждый раз, выдыхая, начинаю плакать сильнее. Но тихо.

Рано или поздно кто-то подходит и кладёт ладонь мне на плечо.

И я засыпаю.

Опыты присутствия

Лист лопнул, треснул морщинами, осенний лист где-то в марте, выползший из-под колёс, покружился, полез под другие, пропал. Из маршрутки хорошо видно дорогу в двух-трёх листиках, в пяти-шести чеках-рекламках, одна яма, один колодец, пять остановок до театра, семь остановок до торгового центра, семь остановок до станции. Три человека, исключая водителя. Будний день потому что, светло, мало. Кашлять неловко, тихо кругом.

— Это аллергия, это аллергия.

Как будто молитва.

Астматиков показывают толстыми и врут.

Когда перед гинекологом разложишь ноги на кресле, увидишь красное-красное-розовое-белое-больное. Это тело уплывает. Большое тело, утянутое растяжкам.

Это я представляю. Я давно не была у гинеколога.

И у гастроэнтеролога.

И у эндокринолога.

И у пульмонолога.

И у аллерголога.

И у терапевта тоже, в общем, давно.

Мне кажется, если забыть, то просто иногда тяжело, можно воображать, что всем тяжело одинаково или даже всем ещё тяжелее. Тяжелее идти. Тяжелее поднимать ноги. Тяжелее руками крутить. Тяжелее просыпаться. Тяжелее засыпать.

У других тяжелее руки и тяжелее ноги, даже если с виду легче. И вообще — я других не люблю.

Все другие, все другие — это не я. Это столы и табуретки. Это низкие потолки, чай в расцвеченных узорами кружках, пар в лицо, размороженная в микроволновке мягкая говядина, которую варить по четыре часа.

Время тоже другие. И другие это три ночи в семь утра, это один город в пасти другого города.

В общем, другие. Просто другие — и всё.

Их смехи, их веселья. Их скука и скучность. Такие же, как мои, только другие. Даже зубы их представишь — всегда видно плёночку слюны, приставшую к эмали. Хочется её снять языком или полотенцем. Полотенцем — если детям, а взрослым — то языком конечно, чтобы почти целовать, не трогая губами губ. Увидеть заеды по уголкам, улыбнуться и плюнуть.

А ребёнок — это я или другие?

Когда-нибудь же должен быть ребёнок. Он оправдает моё тело. Глупо, конечно. Если у меня будет ребёнок сейчас, он будет несчастный, потому что его мама не сможет его понять. Он будет либо другими, либо мной. А другие — это не я, и я — не другие. Он запутается в маминой глупости, если вылезет через маму к миру.

А мама буду я.

А мир буду я.

Но если просто представить. Вот родился ребёнок, назвала Святославом или Алёной. Научилась пеленать, держу голову, чтоб не сломал шею. Целую в маленькое лицо. А дальше что?

Растёт, начинает ползти, начинает повторять слова — это ещё ничего. Начинает ходить, говорить своё — это ещё ничего.

Однажды смотришь, а он уже в душе моется сам. Смотришь случайно, конечно. Значит, всё. Значит, уже не я. Но и не другие. Другие не придут в мою ванную. Тогда кто?

Какое-то родное существо.

Когда я думаю так, сразу слышу смех по двору, где обычно иду домой. Это мамочки с колясками смеются надо мной.

Мне они нравятся.

Но стали ли они миром? Стали ли они мамой?

Я не рожала, но я знаю, что мир и мама — это одно, и это я.

А они, мне кажется, просто женщины.

А я, им кажется, просто девушка.

Так и соседствуем.

Я не хочу слышать того, что предлагает мужчина под видом любви.

Я не хотела знать того, что предлагал мне мужчина под видом любви.

Я вру. Я очень хотела. Все детство хотела узнать, а что там, что там такое предлагают под видом любви, под словом любовь.

Нельзя жаловаться. Он предлагал мне семью, он предлагал мне себя, он предлагал мне детей и свой маленький мир. Он предложил мне родителей, у него не было родителей, он предложил мне бабушку, он предложил мне собаку и кошку, он предложил мне мир. Я отказалась.

Я хотела просто узнать, что предлагает мужчина под видом любви.

Я ничего не хотела брать.

Когда мужчина скажет мне, что я хотела слишком многого, я скажу, что ничего не хотела. Но он не знает слова ничто. Он не понимает, что значит хотеть ничто. Он думает, я хочу что-то, но называю это ничем. Он не знает, что женский язык — прямой. Он не знает меня. Я предлагаюсь ему, и сама становлюсь немного мужчиной. Только так он любит меня.

Кто видел, как стекает по окну капля, знает, что она не ползёт, а просто перескакивает с места на место. Иной раз мне кажется, что капля умеет прыгать, и её прыжки — в длину.

Если капле подрисовать тёмные брови и тёмные глаза, выйдет человек. Потому что человек на семьдесят процентов состоит из воды, а на тридцать — из глаз и бровей. Чтобы морщиться и смотреть, смотреть и морщиться. Это почти всё, что он умеет.

Другого человека зовут, как моего брата. Он встретил меня в аэропорту и потащил багаж. Я по нему скучала. Мне кажется, я скучаю по нему всю жизнь. Я думала о нём в маршрутке и на ней же долетела до родного города, хоть он мне и неродной, забыв про самолёты и пахнущие порошковым горячим шоколадом коридоры аэропорта. В полёте я съела кус-кус с бараниной и уснула, прислонившись к холодному и серому, не похожему ни на женское, ни на мужское. Приятно уткнуться в подмышку небытию. Она — пластик и дрожжи.

Я забываю, что существует ночь, потому что прилетела сюда утром.

Иногда бывает: долго не могу уснуть, начинаю слышать, как через барабанную перепонку сердце отстукивает в подушку свой ход. Как будто дворник посреди ночи ходит по снегу. Как будто метёт.

Но весной этой в Сибири нет снега. Хотя порой здесь наступает внезапный снегопад. Такого снегопада я не видела очень давно: он существует только в воздухе. Так плотно, что сам становится воздухом. Но на земле не оставляет следа.

Мой этот город, наверное, похож на остальные. Он — все незнакомые города сибирской России. Сине-серый, и пустой, и солнечный временами. Я могу идти по нему, как по любому другому такому же.

Вот здесь я родилась. И это ничего не значит, не значит ничего, кроме секундной паузы в сердечном ритме, от которой я спотыкаюсь на обросшей гололедицей площади. И как бы поднимаю глаза. Как бы пытаюсь понять, где конкретно я здесь родилась, из чего я здесь родилась. Рядом с носа ледяного льва капает. Ещё не прозвучал март, а уже капает, и ещё я здесь.

Никто его не разглядывает — март в этом городе. Никто не смотрит, как он рождается. Всю зиму была зима, но хилая, и она надоела. И март — просто последняя слёзка этой сгорбившейся, тощей зимы. Я вижу, как моргают прохожие, чтобы её каплей согнать с глаз. Порой мне кажется, что и я эта капля.

С тёмными бровями и тёмными глазами. Я тот же человек.

Чтобы не заснуть и не проснуться, считаю рюмки в серванте. Потом считаю стаканы. Потом считаю фужеры. Фужеры грязнее всего, а рюмки чище, скоро из них будут пить коньяк.

Другой человек говорил про кедровку, но другой человек уехал, чтобы её привезти. Поэтому пока — будут пить коньяк.

А я буду притворяться. Я буду пить гранатовый сок. Люди тут думают, что у меня малокровие или просто что слабенькая.

Но у меня широкий таз. Это всё оправдывает.

Ещё я шлюха.

Так они не говорят, но они так пишут про меня в воздухе ресницами, когда хлюпают, моргают глазами. Когда смотрят на меня. Смотрят на родинку у меня на правой щеке. И посылают мне воздушный поцелуй. А потом улыбаются. А я улыбаюсь им. Потому что если попробовать произнести «шлюха», то в самом деле получится поцелуй — лёгкий и потому летящий. Попробуйте.

Сначала шепчут на ухо, дышат, прислоняются розовым к шее. Там рождается мягкое [л']. Там рождаются дети-буковки. И дети-человечки. Там родилась я, и там родились вы, и там родились другие. На мягком [л']. После шёпота и перед восторженным тупым вздыханием.

Девочка, которую я целовала в детстве, рассказывает мне про своего жениха. Мы учились целоваться, когда он ходил в восьмой класс. Он старше её на семь лет. Маленькие девочки ещё маленькими начинают учиться любви. Она называет его имя, лаской сокращённое, оно начинается на [л']. Я поздравляю её. Я никогда её не любила, только училась терпеть. Она подсматривала в мои карты и воровала конфеты. Плевалась семечками под мою кровать. Бабушка прятала меня от этой девочки. Та стояла под окнами, прислонялась к поржавевшему забору. Теперь она выходит замуж.

Девочка думает пригласить меня. Девочка говорит со мной, но просто спрашивает словами, стану ли я рассказывать. Помню ли я. Я знаю её язык.

Я ничего не помню.

Она видит и посылает мне поцелуй. Мягкое [л'].

Я не помню ничего плохого.

Дети притворяются, став взрослыми, что не помнят себя детьми. Но почему-то избегают запаха манной каши и холодных яиц с посеревшими желтками. Девочка боится сесть со мной рядом. Девочка видит, что я уже женщина.

Девочка не знает, что вечером мы уснём в одной кровати и она по-сестрински поцелует мне губы. Так она попросит молчать. Я возьму её руки и, ладонями к себе вывернув, прижму к своему животу. Я попрошу её гладить живот. Он такой же, какой был всегда. Он скрывает существование третьего.

Я хочу попросить её перестать, но засыпаю прежде. Она целует меня в волосы. Мы спим одним сном. Во сне я делаю аборт и лечу. Говорят, летать во сне — значит взрослеть. Говорят, умирающий во сне живет долго и счастливо. Amen. Спокойной ночи.

Утром её уже нет. Моё детское воспоминание наливает чай раздетому мужчине с вздутыми руками и волосатыми негнущимися пальцами. Я пытаюсь понять любовь как свойство.

Я пытаюсь понять любовь как себя.

Как и в себе, я ничего не понимаю в любви.

Я глажу живот. Он такой же, какой был ночью, какой был всегда.

Дешёвый цикорий похож на какао. Что-то разрывается между двумя, и двое становятся одним и одним. А между этим — кружка чая или цикория. Турка кофе. Кипящий чайник. Печенье в блюдце для молока. Жёлтое, как маргарин, масло. Кусочек сыра, стёкший жиром на салфетку. Между этим — целый бесконечный завтрак.

Может быть, я слишком часто смотрела, как он жуёт. Набивает рот, в щеках задерживая пищу. Может быть, стоило отворачиваться. Может быть, мы должны были завтракать в разных комнатах.

Может быть, куда-то делась любовь. Это ничего. Но куда-то делась надежда.

И потом — куда-то делась я.

Я полетела сюда. Но больше никто сюда не полетел. Я знала, что никто не полетит, но приятно и чего-то не знать.

Я много оставила приятного.

Он не знал, например, как зовут человека-отца.

Он не знал, например, где живёт человек-мать.

Он не знал, например, что я делала там, далеко и не дома, и не там, где родилась, и не там, где жила.

Он не знает, что здесь я могу быть человеком-матерью и там он мог быть человеком-отцом, и что человек-ребёнок уже существует и ещё нет.

Он думал, что он человек и я человек. И что за это можно любить и прощать. Любить полагалось ему. Мне полагалось прощать. Больше он ничего не знал и не хотел. Он все ещё звонит мне, не спрашивая, где я теперь. Я перестаю узнавать его голос. Но моя голова становится его головой, и мои мысли становятся его мыслями. Слишком часто.

Я всё ещё делю мир на наш и не наш.

Когда гости уезжают, я понимаю, что я и сама. Человек и жена человека забыли, кто я. Жена становится мамой, а потом снова становится женой — такая жизнь. Я стараюсь уйти, только остаются вещи и висят слова прощания. Если прощаться навсегда или надолго, слова падают и их не видно, а если на день или час, слова висят перед глазами и всегда помнятся.

Мне некуда здесь идти. Я имитирую, что здесь — это там.

Хотя там мне никогда не нравилось.

Там вечно много людей. Невозможен умерший город. Там ходят мертвые и живые, прислоняясь друг к другу, неспособные отделить себя от мира и мир от себя, как дети. Они знают, что есть тело, но так часто соприкасаются с телом другого, что своего не чувствуют. Там я знаю, что я есть и есть мое тело, но в квартире меня слишком много, а на улице меня недостаточно. Здесь не так, как там.

Здесь есть только мое тело, которого всегда и всем хватит, и хватит мне, и хватит человеку-ребёнку. Здесь нет меня, которого не описать словом или звуком, можно только почувствовать, оказавшись там.

Но уже не окажешься. Так глупо приходится выбирать.

Остановлюсь перед скамьей. Я не знаю, куда здесь пойти, меня не ведут люди, только голуби пугают по углам. Скамеек примирения всегда больше в регионах. Совершенно субъективная статистика. Мы могли бы строить семью в столице и развестись в моем городе, выйти из ЗАГСа к скамье и помириться снова. Дорого бы обошлись билеты. На скамье так холодно, что процесс заживления брака ускоряется. Дома обеспечен чай. Чай вечером — не то же, что утром.

Ты никогда не прилетишь. Я никогда не хотела семью.

Двое — это ещё не семья, так мне казалось.

Теперь меня двое.

Мартом глупо называть весну, как декабрем — зиму. Только лето полностью себе соответствует, и август, похожий на осень, зелен по-летнему тоже. Я буду ждать здесь лета. Оно будет полным и потому станет чуточку понятнее мир. Дальше — буду ждать чего-то ещё.

Стоило бы найти работу, на неё ходить. Месяц-другой — можно ходить. Будут свои деньги. Буду ходить дальше, если стану одна. Но не знаю, стоит ли становиться.

Все редкие лица здесь похожи на увиденные и уже знакомые.

В том доме жила бывшая жена бывшего человека.

В том доме живет кошка, которую мы отдали, когда мне было три года.

В том доме живет брат человека, с которым они не говорят больше десяти лет.

В том доме живет мать жены человека (это желтый дом).

В том доме живет другой человек и жена другого человека.

В этом доме живет человек и жена человека, в этом доме живу я.

Привыкшие уезжать в другой город не знают, что переезжать можно из квартиры в квартиру на одной или двух улицах. Я ещё не знаю, как сбежать от человека и его жены, и мы будем друг друга мучить, и они будут мучить меня.

Рядом с ними я отказываюсь существовать, и человек-ребёнок пожирает меня изнутри. Я чувствую, какой он сильный и маленький. Я не стану верить, что у него есть папа.

У него есть я, и я буду мама, и я буду мир.

Буду ли я?

Иногда я верю в одно, иногда в другое. Во что угодно легко верится, если верить.

Я знаю, что такое выкидыш и аборт, мне говорили мама и бабушка. С этим знанием можно жить, если ты родилась.

Я не знаю, от чего может умереть взрослый человек.

Стоит посмотреть на белым болеющее небо, чтобы понять, что знание — это ничто, как незнание. А спрятавшийся под машиной серый котёнок — это почти то же, что ты, что машина, что небо, и одновременно ничто конкретное. Быть этим котёнком, чтобы чуть больше верить земле и асфальту. Верить и знать — это всегда о разном, к сожалению, всегда о разном.

Я покупаю алтайские пельмени и возвращаюсь.

Человек и жена человека зачем-то встают и стоят, пока я разуваюсь и раздеваюсь. Через два месяца я еду на дачу.

В этом месте в детстве родилась моя любовь к дождю. Когда туман падал на грядки, ссохшиеся деревяшки дома мокли и скрипели, и можно было оставаться внутри, слушать на втором этаже, как по крыше бьёт вода — в каплях или градом. И не гнали гулять, играть, бегать. И никого, только те, кто уже пришёл. Было страшно и сонно кругом. Все законно ленились.

Я не люблю дачу. Я люблю дождь.

Май стоит как назло жаркий, то сухой, то душный. Майскую землю можно кусать, загребать её пальцами. Она застревает в ногтях как между зубами. Она вкусная и ещё не уставшая, отдохнувшая после зимы. Она готова терпеть и рожать, рожать, рожать.

Другой человек и жена другого человека не выходят из дома без лопаты, тяпки, ведра, перчаток и панамок. Каждый день они истязают чернозём. Но хотя бы с целью. Я ложусь на перекопанную почву, прохладную от внутренней влаги, и как по снегу веду по ней руками, ногами, рисуя ангела. Поднимаю ладони к солнцу, и земля падает на белки глаз, мне на губы, катится с носа на щёки. Я специально не закрываю веки. Я хочу, чтобы палящее солнце своим зрачком упиралась в мой зрачок.

Я люблю жену другого человека. Её зовут Оля. Её кожа темнее моей, а когда она загорает, яснее очерчивается розоватое родимое пятно, размывающее контур губ.

Я вспоминаю себя ребенком. Я была девочкой. Меня не пугала мхом потертая вода из заржавевшего бака. Или пугала. Просто забыла.

По даче до сих пор стоят старые ванны. Как они появляются? Кто тащит их на огород? Так, когда ванна больше не нужна, она становится просто большим-большим тазом. И обречена стоять под небом, ночным и утренним. И обречена стоять. И обречена.

Я бы хотела искупаться в такой обреченной ванне. Но чтобы искупаться по-настоящему, нужно по-настоящему раздеться. Вот так.

Снять два носка.

И футболку.

И черные-черные штаны.

И синие-синие трусы.

И упасть в голую ванну.

Не так-то много надо снять, чтобы стать полностью голой. Быстро снять и немного. Но, раздеваясь, иногда я чувствую время как пластилин. Оно налипает на руки. Только когда я одна.

Есть особая красивость в умеющих раздеваться людях. Мужчина одной рукой стягивает футболку через голову. Прижимается грудью к груди. Его тело нежное, как у ребенка, но не хрупкое. Поцелуем в плечо он шепчет любовь.

У меня всегда была колючая грубоватая кожа. Она больная и не моя. Кто-то мне её дал, и теперь она у меня. Подставляя мужчине спину, я чувствую, что он целует чью-то эту кожу, и затылком любуюсь изменой.

Время тянется и тянется, и глупо рвется, как пластилин, и рвется легко. Я не верю, что времени мало. Просто порой оно рвется. А потом замешивается в разноцветный комок.

Время еще не пинает меня в живот или ребра маленькой стопой.

Всё чаще глажу живот.

Он позвонил мне в час ночи своего времени, и в пять утра я сидела на летней кухне, разговаривала ни о чем и ни о чем дремала. Долгие паузы в сбившемся с ритма диалоге нашей речи, пока сами мы где-то идем по траве. Я вижу: вон там, у жимолости, где ягоды ещё не черные и чуть голубые. Он пробует незнакомое. Плюется. Я ругаюсь. Мы падаем на землю, а дальше не видно, потому что по земле туман. Я знаю, что мы целуемся, и губы похожи на кожу. А потом остается только кисло-красная горечь, и я слышу, как бестолково прощаемся. Пока-пока. Мы встаем с земли.

Я наливаю полный стакан и запиваю нас холодной водой.

Он меня разбудил.

В тот же день пробую увиденное с мальчиком из детства. Он обедал щами с говядиной и щавелем. Мы целуемся. Меня начинает тошнить.

Помню, он говорил, что я добрый ребёнок. Как мы теперь спим и обнимаемся взрослые в летней кухне, какие у меня розовые в цветах трусы, почему-то хочется смеяться и плакать, а ещё отвернуться, но пусть темечком в подушку, пусть. Зачем-то целует в шею, от губ у него кислота и лук. Он меня не любит, и я его не помню, хотя все соседские дети любят друг друга, такая обязательная дачная любовь понятнее и проще, чем необязательная повсеместная взрослая память. Меня вечно губит тяга к простым и понятным вещам, рядом с ним это яснее, чем прежде. Хорошо, что есть замок, Оля работает среди картошки, а по окнам занавески. Хорошо, что он уходит быстро.

Я впервые хочу закурить, но боюсь. Умываюсь в предбаннике, щупаю шею, на ключице пятном губы. Чешу ногтями так долго, что раню кожу.

Порой я не верю, что это — я, что это со мной.

В зеркале видится всё. За ухом не держится прядь волос, скользит на скулу, тянется к подбородку. Я могла бы долго себя описывать.

Я вижу мир через себя. Это понятно.

Я знаю, что вы устали, я тоже устала.

Самосознание это процесс неопределённости вечной, как сам мир. Если бы можно было посмотреть в себя не как в мир, я бы посмотрела. Но что там видно?

Я плыву.

Если в лодке идти маленькими шагами к большой земле, то плывётся быстрее.

— А сколько было веток у дерева?

— По три на север, запад, юг, а на восток торчали восемь и каждая вилась отростками.

— А листики?

— А листиков не было.

Листва вся опала.

Если он не родится, то, кажется, я и сама никогда не рождалась. Если я посмотрю в воду, то в отражении увижу его и стану целовать. Красивый ребёнок. Почему-то мальчик. С узкими глазами, слепленными в Улан-Удэ семьдесят два года назад лицом жены другого человека, лицом Оли и всем её существом.

А всё-таки похож на человека и жену человека.

Нет, ещё не родился.

Я вижу больную жизнь. Оттого что не люблю и сомневаюсь, он рождается с дыркой в сердце. Он не кричит. Я качаю его, как обычного. Он похож на старика. Он похож на меня.

Никто не поверит.

Дверь трещит и дергается. Я с ним прощаюсь. До скорой встречи.

— Затопить?

Мы топим баню вечером и идём мыться вдвоем, девочками.

Оля начинает говорить. Мне мерещится, что в этом вся её жизнь.

На задних сидениях лежит песчаного облика ротвейлерша. Её зовут Муха. С ленивым любопытством она обнюхивает окна, или, укладывая голову на передние лапы, исподтишка взглядывает на дорогу. За рулём её хозяин — горбоклювый, ладный и юный Михас.

Дорога вьется горами. Идет девятый час, как Михас не смыкал заветрившихся глаз. Краснодарский край повёл ползущих гостей куриными тропами. Несутся названия: Индюк, Кура, Куринская, трижды является вихляющая речка Индюшка. Михас видит повторяющийся, усыпанный гравием мираж и с вялой осторожностью всматривается в скачущую дорогу. Он догадывается, что заблудился, но не знает этого наверняка.

— Муха, заплутали мы, — не поворачиваясь, говорит. Собака поднимает голову и едва выползшими из-под век чёрными глазами глядит на хозяина. Протянув шею, Муха мордой ложится на плечо Михаса, уныло присматривается к горизонту. Действительно, заплутали.

Холодным мокрым носом она касается ушной раковины Михаса, словно нашёптывая тому правильный путь, оставляет на шершавой щеке липкий след от языка и равнодушно ложится обратно.

Да, дорога их вывела.

Вот оно: село с женским, княжеским именем. Домик на горе, виноградные лозы по белой извёстке. На балконах сушатся полотенца, старик в окулярах курит около качающейся по ветру мокрой красной майки. Стряхивает в рюмку.

— Проходите, проходите, я щас позову, — вдавливает фильтр в дно, встаёт проворно для старика и уходит с балкона.

Михас стоит около лестницы, выжидая. Муха сделала пять шагов по ступеням, а после замерла, прислушиваясь к хрусту в замке.

— Ну, какая большая! Я, честно, думала, поменьше будет.

— Она послушная, — отозвался Михас, Муха без команды села.

— Да вижу-вижу. У-у, хорошая. Ну, проходите, да, мы тут пока ждали. На полотенца не смотрите, это я так, мы стирку затеяли, да заждались вас чета.

— Да, мы заплутали.

— Ну то-то да, то-то и оно. Короче, мы полотенца-то унесём щас, а вы проходите пока, да, там с мужом расплатитесь как раз, ну, как договаривались, ну, помните.

Муха вошла первая.

— Здоровый пёс! — потянулся к ней старик, — А чё это он у тебя белый такой?

— Такой нашёл. Это девочка.

— Понятно… ненастоящий поди ротвейлер-то. Ну ниче! Как звать-то?

— Её — Муха. А я Михас.

— Ааа, понятно, понятно. А я Михаил… представляете? Ну, давай.

Михас пошарил в боковом кармане дорожной сумки. Достал наличные, перевязанные резинкой, и, не пересчитывая, отдал старику.

А после — в квартире настала умиротворяющая, обнажающая изъяны тишина. Планирующими шагами исследуя новую территорию, Муха оставляла за собой лишь скрип облепленных лаком раскосых половиц. Михас освободил руки, без всякой заботы бросив сумку куда-то на пустующую плоскость. Ему хотелось на море. Мухе хотелось на море.

Был штиль. Морская вода цветом напоминала советский гранёный стакан. Вдвоем вышли из глубины горы к берегу, ступали по гальке осторожно и быстро, боясь пораниться и обжечься одновременно.

Каменный пирс на десять-пятнадцать метров уходил в море. Покрытый мхом и водорослями, в едких трещинах, он отпугивал отдыхающих. Михас вошёл в море с берега, прощупывая глубину. Муха степенно двигалась по причалу.

Вода казалась холодной. На двадцатый человеческий шаг Михас поплыл, — идти стало невозможно, исчезло дно. На краю пирса его ждала Муха. Та смотрела куда-то вдаль, по-собачьи умно и отчего-то горделиво. Наклонившись, она вдруг обнаружила перед собой маленькую голову хозяина, — и тут же прыгнула. Плавала Муха хорошо.

В воде порой возникает странное ощущение: ощущение дома. Будто, привыкшее с материнской утробы к состоянию сомнамбулическому, тело всякого существа, — человека, волка, животного — вспоминает то родное, что грело и кормило. Море окутывает ненавязчиво, дурманит. И если на поверхности лечь на спину так, чтобы вода затекала в уши, кажется, можно вспомнить сердцебиение матери.

Уже вечерело, когда они выбрались на причал. С каждой минутой всё меньше виделась линия горизонта. Тихо исчезая, она возвращала море небу, — и они сливались в необъятное.

Поели быстро и без разбора, спать легли рано. Сказывалась усталость.

А ночью она всё-таки видела: зачем-то зима, она идёт сквозь ветер, жмурясь и забывая дышать, потому что больно сглатывать воздух. Большой город, хотя, она слышала, есть и побольше, но дороги, она уверена, там те же, с кислой присыпкой на снегу, разъедающей кожу, и те же пути, сплошные дворы и подъезды, дворы и подъезды. Да, да, она видела, как на скамейке дети, их мать с чёрным без поводка псом у ног и оскал, жёлтый на белом лёд, около растёт ель, две пары ног маленьких людей, и где-то рядом уже заскулили качели. Железная дверь пищит, вот-вот покажется замученная половая тряпка, какой вытирает площадку такая же приходящая, Дамира, сама она не спрашивала, но слышала, как окликала её другая, тоже татарка, или это было просто слово на чужом языке, только слово, сплетение двух слов или всё-таки имя, слово ведь тоже может стать именем однажды. И когда дверь пропищала, морской водой потекли из её проёма звуки, она отгадала, они пахли солью, а на вкус, она знала, всё-таки сплошной сероводородный осадок. Слизывать его с пола, чтобы услышать о чём говорят, голоса мягкие и высокие, и когда откроются глаза, в ушах ещё будет звенеть, исчезнув. Да, она всё это точно видела, — но она никому не расскажет.

Тонкой неровной полоской кровоточило рассветное небо, Михас в сковородке жарил подгоревшую яичницу. Сонную Муху успокаивал запах хозяйского завтрака.

Море поутру разлеталось волнами. Иллюзорность его, вчера ещё ощутимая, стала теперь неясна для Михаса. Вода солью била в нос, стекала по глотке. Плавать было приятно, но чрезмерная реальность происходящего, за ночь переработанная и ставшая вдруг привычной, вводила в онемение. Не то было с Мухой, — нелепо перебирая лапами, она сохраняла взгляд глубокий и погружённый, морда её была неподвижна, лишь брыли смешно покачивались на воде, а ноздри едва подрагивали, словно каждый выхваченный запах приводил Муху в возбуждение.

На пляже было ещё совсем мало людей. Солнце подсвечивало их редкие силуэты — они тут же делались родными. И все — в плену рушащихся каменных стен и ступеней — не обращали никакого почти внимания на зелёным раздетые вершины гор. Отвернулась чья-то голова, и Михас увидел.

Смуглая, с несвойственной краснотой на щеках, впалые глаза, едва различимые губы — и над ними, прерывая контур, прямо в желобке, тёмно-розовое родимое пятно, скользящее к кончику прямого носа. Забыв набрать воздух, Михас по инерции нырнул, и в солёной темноте перед ним вспыхнул послеобраз её лица. Ему стало чуть жаль, когда она пропала.

Он рассёк поверхность воды. Её не было уже на берегу, и нигде вообще не было. Отогнав нераскрывшуюся ещё тоску, Михас позвал Муху, и оба они ушли под солнце в гору. Кажется, морские капли, не успевая испариться, так и застывали солью на их коже, в неё впечатывались.

Зазвенело. Китайские колокольчики перекликнулись, когда открылась дверь. Двое вошли. В лавке было сыро и душно.

Михас вгляделся в сидящего старика-продавца. В лице его едва различались черты обычного человека, — скорее оно походило на неудачный портретный набросок, наспех заштрихованный, подчеркивающий вещи самые непримечательные, почти дефективные: носогубную борозду и стёртые родинки, и пару игольчатых волосков где-то у самой шеи, и отличающиеся явной плешивостью седеющие брови. И были ещё глаза. Вовсе неособенные, неподвижные к тому же, они всё же помогали этому лицу существовать и быть вразумительным.

Механически Михас вдруг поддался влекущей окаменелости этого незнакомого взгляда, упёрся зрачками в случайную точку, — и мысль его остановилась. Вялое пространство лавки замерло.

Муха простонала.

Временами Михас боялся своей собаки. Как боятся хозяева звериного в домашнем питомце, так ждал его Михас и никогда не обнаруживал.

Может быть, он обманывался.

— А-а, вы не купите ещё ничего. Сегодня. Вы потом приходите, я вижу.

И вправду просто ушли.

Оба голодные, забравшиеся высоко, искали еду и хотели то ли домой, то ли на море. Вечерами к берегу ходили меньше, и не всякие.

Посреди воды стояла. Черная ночь её одела, а больше ничего.

— Оля.

Он повертел в руках имя.

— Я назову тебя… Лола. Можно?

Ничего не сказала, но, кажется, сгорбилась суетливо. И снова деловито расправила плечи. До смешного гордая нагая среди темноты.

Просто смотрел и плавал.

Муха выла и выла.

Пошел день за днем, что ночь за ночью.

Утром то приходила, то нет, но вечно читала под солнцем и даже не смотрела, только Муху гладила, подходящую иногда. Муха заглядывала своими глазами ей в глаза, тыкалась носом в твёрдый переплет, и что-то понимала, о чем-то просила. Михас плавал в стороне, порой терял Муху — так похожа была на песок её шерсть, её кожа, и издали ему казалось, что Лола, читая, просто гладит тонкой рукой воздух, причёсывает его на свой лад.

Он говорил с ней. Она оставалась песком под ногтями. Было что-то невозможное в их встречах и в самом душном воздухе южной ночи, в том, как стерегла их ночами Муха.

— Я уезжаю завтра.

Куда? Михас никогда не видел холодного и серого неба, на нем ввалившегося пуза огромной облачной тучи над белым пространством дорог и людей. Только Муха отчего-то завиляла хвостом.

Надо было успеть, куда-то деться. Побежал к лавке, и снова замирающее пространство и стеклянный взгляд старика, на этот раз он понял, да, старик был слеп.

— Один?.. Подойди сюда.

Протянул руку и рукой нащупал, вложил в кисть.

На берегу Мухи не было и Лола кружила по воде, беспокойная в волнах. Какие-то люди по ту сторону, смеются и уходят.

Тонет-не тонет, вода соленая затекает и не видно, приятная солёная родная темнота, только тепло. Сплетение звуков и эхо расстроенное, не похожее на речь.

— Муха! Муха, ко мне, ко мне, — никогда не кричала так, не слышал её раньше.

— Муха.

Показалась голова, разбитый собачий лоб.

— Они камнями в нас… и она бросилась.

Взгляд застыл, по-собачьи глупо пялилась в пустоту, но чуяла запах, лизала руки. Михас надел ошейник. Отдал поводок.

— Увози с собой. Место, Муха.

— А потом старую мы её с твоим дедом усыпили.

Пленница юга, она умерла на холодной родной земле.

— Все болезни сойдите, как с гуся вода, — шепчет Оля, и выливает грохочущую воду из тазика на меня. На секунду я слепну.

Мы выходим из бани.

Я становлюсь собакой с пустыми мутными глазами. Только ночь видится. Я горблюсь и иду сквозь траву. Высокая щекочет нос. Если они увидят меня, такой, на четвереньках, с раздутым мохнатым животом и набухшими рядами сосков, они испугаются и перестанут говорить.

Сумрак сходит и идет. Я не умею ложиться спать. Вечно что-то мерещится.

Снится уходящая весна, как мы к нему ездили.

Надо знать: больница на горе — это обычная больница.

В окне четвёртой палаты только распустилось солнце. Там где-то бабочки-капустницы, со мной здороваясь, машут крыльями. Они облепили смородину, смородина болеет. Мы с человеком высаживали сами кусты этой болезной смородины.

Человек так же как другой человек любит работать в земле. Его часто пускают трудиться. Когда он поднимает голову и смотрит на небо, я смотрю в его глаза — мы видим одно. Когда он говорит, я слышу старый голос, хотя человек ребенок.

На гору редко кто ездит. Город — весь в стариках, очень старый город. Всему городу тяжко ползти до больницы на горе.

Человека зачем-то готовят к выписке. Он очень хочет домой.

Я просыпаюсь с опухшей кистью и плачу. У человека перед смертью тоже опухла рука. Уже прижата под землей и тоже сгнила, и видимо продолжает гнить во мне. Когда на его могиле ко мне пристал человек, рука не вылезла из-под земли и его не ударила. Так я поняла, что человек умер окончательно. То есть навсегда. Был ли он нужен миру? Наверное, был. Обидно думать, что не был.

Вообще о разных вещах обидно думать. Так и не заставишь себя.

Когда-то и я лежала в больнице на горе.

Когда меня положили, был ноябрь или декабрь, два осенних месяца, желающих принадлежать зиме. Моя кровать стояла у стены вдоль прохода, спинкой от холода прижимаясь к батарее под окном. Подоконник был тяжёлый и толстый, на него сваливали куртки, чтобы не продувало, но металлические прутья постелей это не спасало. Может быть, потому по ночам они так стонали, будто живые, и вечно натыкались на руки, протянутые во сне по подушке и выше. В темноте казалось, что кроме моей кровати во всей больнице не существует больше ни единого предмета, нет пола и потолка. Оттого страшнее было, просыпаясь среди ночного тумана, идти в туалет — будто намеренно наступать на отсутствие поверхности, куда-то в пустое ничто. Только по стенам раскидывались фонарным светом большие кресты, очерчивая оконные рамы без занавесок. Я первое время просыпалась каждую ночь и, прижимаясь к очередному кресту, шла в холодную комнату, где тихо в унитазе журчала вода.

Когда часов в ночи стало мало, я даже научилась спать всю ночь. Воздух утром был густой и холодный. Он упирался в больницу, и больница сжималась. Маленькая палата становилась ещё меньше. В палате вставала и сутулилась. Кровать заправлялась сама собой. Что было в туалете ночью — это неважно.

Я смотрела в зеркало, и зеркало не отвечало.

Я смотрела в кружку, и кружка пустела.

Я смотрела на руки, и руки исчезали.

В больнице была жёсткая вода. Мои ладони превратились в подошвы. Я не умела ходить на руках.

Иногда приходили врачи. Они были важные и белые, в колпаках, как маленькие поварята. На кухне их бы не пустили к плите или к каше, они бы разливали кисель по полу и катались в нем, чтобы понять, когда он застынет и превратится в болезнь.

Они делали то же со мной, мне так кажется. И я растекалась очень легко, а застывала долго так, что они уходили и не возвращались вечером, или возвращались, но уже была температура и я не помнила.

Много играли.

Мы построили свой город и правда ходили в гости. Мы жили нормальную жизнь. Взрослые не верили, но больница вмещала в себя больше города, потому что изобреталась быстрее — в ней ничего не нужно было строить.

Я бы хотела попасть в роддом, чтобы понять, можно ли там играть, можно ли там что-то построить или только кричать — от боли, от радости? От чего там кричат?

Всяких больниц было много, было много домов. В конце концов, только дома меня помнят, и я помню только дома.

Дом от недома отличается вилкой и набором тарелок. Но вы это сами видели, правда?

Если вилка упадет, человек вернется.

Я хотела рассказать, как умирал человек и как его звали. Но это нечестно. Нечестно говорить о том, как уходил. Хоть смерть оглушающая и больная, и кажется бесконечной — не то же, что конечная малая жизнь. И все же нечестно.

Я только скажу, что пока он умирал, была я и был кто-то внутри.

Что мы шли по кладбищу. Что было жарко, был конец весны.

Я больше ничего не хочу говорить. Это нечестно. Я люблю его.

Маленькое солнце, сжатое в кулаке, можно ударить, и оно разлетится на части. В огороде не видно жены человека, потому что она наклонилась к земле.

Давайте я опишу. Жену человека зовут Саша. А человека — Вова. А другого человека — Дима. А жену другого человека — Оля.

Теперь вы знаете. Но только это секрет. Надеюсь, так спокойнее и верится больше.

Дима скажет Саше, чтоб не плакала и не грустила, а Вова отдаст красную кофту и расплывется в закате около деревянной оградки, теперь она зеленая и низкая, а Оля Диму за руку возьмет, и они уйдут, но они не прячутся, просто отошли.

— А как без тебя?

Но ответить нельзя. С этим просто смириться и спать.

Я повторяюсь: я не умею ложиться спать. Тем более теперь.

Вчера мне казалось, что мы никогда не исчезнем. Что можно ослепнуть и не видеть, но нельзя попрощаться, поцеловать лицо так, чтобы не целовать больше.

Но можно, можно.

Ночь прошла. Все на секунду забылось. Этой секундой жить и дышать.

Снова звонит. Всегда стеснялась сказать — не люблю телефонные разговоры. Пока он рассказывает, как дела, срываю со стебелька бахрому.

— Петушок или курочка?

Пауза. Снова пауза.

Это был петушок. Но он продолжает, помолчав-помычав.

Хочется достать из себя воспоминание о нем. Чтобы не мучило. Он даже не знает, что умер человек и кем был человек. До человека ему далеко.

— Если бы у нас родился ребенок, я бы назвала его Вова.

Глупость, шутка. Он не видит, как я глажу живот. Он не верит в саму вероятность того, что уже существует.

Или еще нет.

Я кладу трубку, когда он спрашивает, где я. Откуда ему знать, что я в какой-то секунде за секунду до той, в которой Оля позовет есть и вскипит запищав вода. Откуда и зачем.

Ребенок входит. Он несет желтый тазик черной смородины.

Оля наклоняется и начинает тереть ему лицо бумажным мокрым полотенцем, игнорируя нос и глаза, прислоняя бесчувственно ткань.

— Не подходит ему имя.

Я знаю, какое бы подошло. Но молчу. Просто смотрю на ребенка.

Михас не уехал ни летом, ни в зиму, и работать стал в лавке у слепого-слепого старика. Ему снились кошмары и чудился вой. Он не помнил, куда делась Муха, потому как не мог вообразить себе места, где жила Лола.

А Лола была среди деревьев, кедров и лопуха. Они с мужем привыкли заготавливать на зиму.

Вы умеете солить лопух? Засоленным его можно жарить с яичницей или фаршем. Другой человек умеет отличать дозревший лопух от отошедшего, начавшего цвести. Он не берет меня с собой в тайгу, но приносит ботву.

Когда проходит лето, отболев, я не помню. В банках везут засоленное туда, что называется дом для взрослого уже одинокого человека. Я живу одна в зримом для других смысле, но никогда не наедине с собой. Жена человека живет одна совсем.

В троллейбусе сидящий читает молитвы. Распечатанные на желтой бумаге, с красными красивыми будто вырезанными по плоти буквами. Я думаю о своём брате. Он всегда казался где-то далеко, теперь далеко навсегда. То ли сломало, то ли толкнуло просто. Снова было только тупое брюзжание, толкотня сменяющихся бегущих бытовых задачек, озабоченность простым. И была русская душа в мелкоте своего бытия. В мелкости несправедливого страха. Муравьи, которых соберут и увезут, и муравьи-диссиденты. А рядом женщины. А рядом мы.

Последние дни ощущаются, как ничто. Я путаю времена. Будущее, которое видится обычно, если вдруг случайно как бы и внезапно заткнуть уши и перестать говорить, видеться перестало, и я верю только воспоминанию видения. Настоящего нет. Прошлое прошло и, обернувшись, показывает мне язык. Где я одна и скалюсь времени.

Времени не существует больше. Только это мне теперь понятно.

Единственная понятная вещь, оставшаяся со мной.

И еще этот ребенок, который уже не просто цедра, но мякоть лимона. Кислый желтый цыпленок в маме-яйце. Он пускает сок, и белки моей плоти киснут, сворачиваются. Достаются ему.

Болит грудь. Ноги липнут к полу. Не хочу принимать слово «беременная», не хочу в себя принимать слова вовсе. Их и некому говорить.

— Да что там делать?

Плачется он, не зная где я. Он верит в себя как в мир, мы в этом схожи и потому не способны существовать одновременно. Можно увидеть, как наши существования сменяются друг другом, гонясь за первенством. Но у меня перевес, меня две и даже больше чем две, ведь ребенок — признак третьего.

Я знаю, знаю, что там они говорят.

— Не в гонке дело. Надо быть человеком. Ты заигралась.

Я знаю, знаю.

Я знаю, что во мне больше от Михаса, чем от другого человека и уехавшего брата, и от умершего человека, и от жены человека, который умер, и может чуть-чуть от Оли. Я знаю, что Михас — пустота одинокого силящегося стать воспоминанием видения. Но я знаю также, что Михас — это больше, чем летняя морская ночь. Больше чем поцелуй с облепленным южными толстыми комарами телом. Даже больше чем человек или слепок в памяти другого человека.

Михас — это ещё и оставленная Муха.

Я помню Муху. Я играла с ней в детстве. Она была глупая и слепая. Она притворялась передо мной. Она умела видеть меня. Она умела быть мной.

Когда к нам полезли воры, они облили Муху холодной водой и надели ей на голову ведро. Они ослепили слепую. Она сидела неподвижно. Больше ничего с ней не сделали.

Мне казалось всегда, что Муха меня не любит. Теперь я знаю, что самое нелюбимое ценнее того, что симпатично или просто нравится.

Не думай о плохом — так они говорят. Но я думаю о плохом. Я думаю о плохом долго и часто. Ещё они говорят — они пыль, но они, конечно, врут. Они верят в это, потому что им сказали, что пыль — это отмершая кожа. Они чувствуют, как отмирают.

Я думала, что не боюсь смерти. Я просто о ней не думала.

Но потом умер человек, и мне стала сниться смерть папы, смерть другого человека, его смерть. Я стала считать смерти.

В детстве есть воспоминания и воспоминания сны. Их невозможно разлепить, когда с ними выросла.

Мне чудился Михас. Будто он украл меня в Анапе, пока я выбирала сплетенный из ракушек верблюжьего цвета браслет. Я не знаю, крал ли он меня. Видел ли. Михас мне не папа, не мама, Михас мне ночной друг, во сне меня укравший и узнанный после детства, со слов моей Оли.

После одной смерти всякая выдуманная смерть перестает быть выдуманной, и всякий сон о смерти становится воспоминанием о ней.

Я боюсь и хороню их по ночам.

Только когда человек приходит, я знаю, что сон — не воспоминание, а просто разговор. И он говорит мне:

— Ну ладно, ладно, я пошел. Да ладно, ладно.

И продолжает стоять.

Ношу его одежду. Она вся серая, синяя, голубая. Она такая, какую бы выбирала сама. Вещи роднят нас.

Надо любить вещь. Давайте делать из вещи культ, поклоняться вещи. Ведь если это возможно — значит, кругом ничего важнее.

На самом деле я ношу его вещи и забываю, что они — его. Потому что день шагает перед глазами так, будто нет дорог и ноги ступают по планетам, как по брусчатке, и если минута упадет на трещинку — провалятся в небытие, лаву, пески и космос час, сутки, недели жизни. Мелкое и широкое, мне все чуждо и нравится, даже самое страшное.

Я не люблю слова. Они прыгают по мне, доводя до чесотки, аллергическими прыщиками вылезают на лопатках, лишь бы я вечно говорила-чесалась, перетирала согласные.

И я говорю.

Мне ничего не остаётся больше.

Потому что пока я говорю, я существую. Даже если это не я.

Ведь это не я говорю:

— Привет.

Ведь это не я говорю:

— Назовём его Вова.

Ведь это не я говорю:

— У нас будет сын.

Ведь это не я говорю:

— Я согласна.

Ведь это говорю не я. Но пока оно говорится, оно существует и становится мной. И я с этим мирюсь. С этим мирится то, что мной является, но не существует.

Потому что этому приятно не существовать или просто грустно, скучно выходить из себя в холод словесного мира.

Я хочу, чтобы взявший меня за руку понял, что это не я. Чтобы он отошел. Чтобы он испугался.

На самом деле я хочу, чтобы он понял бессловесное существо, во мне живущее и скребущее мягкую красную ткань, но он не увидит и не поймет, так потому пусть просто уходит.

Гав-гав. Я человек-собака. Я буду лаем кричать.

Жалко, что лай — тоже буквы. Звуки, способные быть записанными.

Жалко и хорошо.

Мы познакомились до моего рождения. Он не назвал имени, или в утробном плаче я не услышала, захлебнулась солеными околоплодными водами.

Мне приятно имени не знать, не знать, как человек называется и назывался. Холмик становится меньше, земля глинистая и глотает его. Он подписан и остался буквами, где вечная — больше фамилии, и память — важнее имени.

Уже думаем, какой поставим памятник.

Он обещает прилететь, и мне теперь столько рассказывать, что просто не хочется его потому видеть. Он обещает сюда переехать. Кто говорил, что я хочу здесь жить?

Может показаться, что мы не умеем разговаривать. Но мы говорим всё время. И всякий раз миримся с тем, что из нас существованием исторгается. Я уверена, что его не знаю. Он ещё не понял, но скоро поймёт.

Я устала от неузнанных названных людей, пересчитанных по десять раз солнечными лучами. День за днем сменится, а люди эти останутся.

Не могу представить его посреди города, где родилась. Он и сам говорил.

— Дыра.

И если всмотреться, действительно, я родилась из дыры и стала дырой, и я поглощаю небо так же, как поглощает мой город, окрашивает серым и белое превращает в больное.

Пусть прилетит. Посмотрит, какая я стала.

Жена человека, Саша, заплетает мне косы. Мы едем в школу. Такси, холодно. Развлекаются, мигая, фонари.

И я помню, как говорю с ней. Когда это было просто. Когда это было неважно.

Я говорю ей. Я прошу её.

Проговори моё имя, я хочу его слышать.

Сними с меня куртку, ушанку.

Я переобулась в туфельки. Отставь валенки.

Смотри, я ухожу.

Пока до обеда.

Треснет зима, маленький снежный шарик, потряси меня, я рожу тебе вечное счастье ностальгии и памяти.

В обед приедет человек и будет за рулем материться, ему на работу, он приехал за мной и тобой. На елку ходили смотреть только вечером, большая площадь, можно кататься с горок, я боюсь ледышек и высоты, держи меня, видишь, я падаю.

Нет, я лечу.

Если рай существует, я знаю, что там зима. Я держу тебя на ладошке, в снежных кристаллах — твое отражение.

Лёд треснет и зимы не станет, вечностью протянется отжившее засохшее лето.

Я могу тянуть время так долго, как захочу. Ведь я ничего ещё не решила. Из времени можно слепить цветок или домик, зеленый или коричневый, красный. Временем можно нарисовать картину, пальцы будут болеть, а картина пойдет жирными пятнами, но все такую делали в детстве.

Зима-зима, нагадай мне счастливую юность, легкие роды и дорогое постельное бельё. Это всё значит: приложиться к подушке и видеть наволочкины дети-цветы, цвести самой, рассыпаться зернышками по простынке, скучиваться одеялом над посаженным и просыпанным. Зима-зима, лето снится, не верь лету.

Лето снится кошмаром.

В прошлом году снег выпал в ноябре и стало почему-то хорошо. Мы шли по заповеднику-парку, он говорил мало и не со мной, я вечно тянулась к его руке, мои пальцы были холодные и белые.

Я носила ушанку, хоть это была не Сибирь.

Мы шли до кладбища, и я еще не знала тогда, что кладбища — это тихо и больно.

В себе я была одна.

Ему, уже существующему, сложно понять, кости или деревяшки, плоть или земля. Полость, в которой лежит, это теснота, она обязана принимать, но не хочет. Мало разницы между матерью и матерью-землей.

И всё идём, и идём куда-то.

Слушать больно, не нужно. Слушать одни и те же мысли.

Он спал не во мне, но в моих сомнениях. Ему имя не выбирала, случился повод.

Нет, пока не родился.

Меня пугает иллюзия осязаемости. Я вырываю боль из памяти, потому что она никогда не была произнесена словами.

Просто пугает ночь и лето. Тихое и полное. Стараюсь не помнить.

Если я и была больна, то физически разве? Все больно кругом, неважно, что болит действительно, а что ноет.

Когда что-то болит, значит, оно еще существует.

В детстве я надеялась, что умереть можно на чуть-чуть. Чтобы посмотреть, как там. Мне казалось, умирая, можно руками разорвать черное, которое появится, как закроешь глаза. И что-то будет за этим черным. Не ждать тебя, но быть само по себе. И ты будешь — не частью его, а просто в нём.

И потом можно будет проснуться и поесть варенья.

Придет Кристина. Будем играть.

Кристина тоже знает о смерти. Кажется, все о ней знают.

В колыхании веток малины слышится лай. Малинник выходит к туалету прямо, жжёт солнце и через участок по колее едет, громыхая, поезд.

Время идёт, тихо крадучись. Свистят дверные петли. Танцует дверь.

Кот идёт по тропинке.

Всё как обычно. Но что-то уже случилось.

Приготовился к наступлению вечер. Ворота стояли закрытые.

Катился мяч, купавшийся в баке. Его поверхность воды вытолкнула.

Шёл человек. Кто-то прислушивался. Кто-то спал.

Бельё цеплялось за верёвку. Комары купались, полудохлые от жирных капель.

Принюхивался соседский пёс, не различая грохота поезда и грохота человека.

Кожа лоснилась. Серел чернозём.

В доме Кристины кричала толстая баба. Стоял в окне изъеденный оспинами дед. Высовывалась грязная занавеска.

Ветер был, но не дул. Сквозняк стрелял по ногам.

Растоптанная жимолость набиралась крови земной.

Вспухала почва.

Загремело дождём.

Понатапливали бань.

Бежали мокрые.

Прятались по домам.

Было небо.

А больше ничего не было.

Так прошло детство.

— А у тебя?

Каждый раз я говорю с ним, будто впервые. Он начинает словами жёсткими, будто ссыпает уголь.

Из школы я вышел насовсем. Помню, как над забором разлеталось небо, что-то в нём было страшное. Как меня отвела к углу Оксана Александровна и что-то сказала. Неуместно, но добро сказала.

А потом оказалось, что школа ничего не значила. Что есть другой мир. Что дети, живущие в больших городах и добирающиеся до школы на метро — совсем другие дети, шире и больше, чем такие, у которых школа через дорогу, как была у меня. Что они уже знают что-то, чего я не знаю всё ещё.

Они, эти дети, меня испугали.

Была Наташа. Было чуть-чуть непонятно, что с ней такой, как и я сам, теперь делать.

Было утро. Была пурга. Дворник мёл что-то на своём, снежном и непонятном тоже. Я ещё не уехал, были каникулы. Новый год. Снова на ёлку, на салют и на горку — но только смотреть. Кататься уже нельзя.

Наташа говорила:

— Когда ты ещё вернёшься?

Как будто вернуться можно множество раз.

— Когда ты ещё напишешь?

Как будто когда-то писал.

— Когда ты меня заберёшь?

Как будто я уезжал, оставлял.

Наши встречи путались в вопросах и разговорах. Мне хотелось ее принять, чистую, свежую, красную от мороза, в себя полностью, как водку от простуды или ремень от папы, чтобы глубоко вдохнуть и не издать ни звука. Но мы говорили зачем-то о чём-то, что было неважно.

Ведь я никогда не оставлял и не бросал, я просто был там, где уже не покалывало щеки и не сохло нёбо, если дышать тяжело на улице. Но покинуть — значит забыть. И я не помню, чтоб забывал.

Её не убеждали мои разговоры. Меня мучили её расспросы. Всё у нас не складывалось.

Когда в Шерегеш поехали, разругались, оставил одну. Наелась граната, прихожу в дом, сидит — рот красный, зубы желтят. Испугался, как увидел. Закололо. Это она моё сердце пожрала?

На лыжах я не умел кататься. Ничего не помню, только снег, снег, снег и как неудобно падать, не больно, просто глупо как-то. И что всё время мокрый под толстой одеждой, и сам как будто толстый, толстокожий даже. И деревья большие, а где нет деревьев — там колея, значит.

Говорили о школе с ней. Я признавался. Будто меня классная наша ещё в начальной школе выбрала — узнала, как зверь зверя. Оба мы дичились остальных.

Наташа не поверила.

Тогда я рассказал ей больше об одиннадцатом классе. Однажды Оксана Александровна оказалась в мужском туалете. По ошибке. Она не вышла, судорожно подошла к раковине, встала со мной рядом и начала, как бы извиняясь, мыть руки вместе со мной.

И я заметил тогда, какая сухая и стянутая кожа была на её кистях. И я подумал, что, может быть, и мама моя такими же кистями держит в руках трубку и накручивает провод всякий раз, как звонит мне. И я умилился.

Наташа ничего не поняла. Тогда я замолчал.

Я не стал ей признаваться ни в чем больше. Ничего больше и не было. Только первый класс, как она взяла меня под руку своей ещё мягкой ладонью на линейке, потому что некому было больше, и поглаживала большим пальцем маленькую кисть, сдавливая почти больно.

Она увела меня у мамы, а у неё увела меня Наташа.

И я за всеми таскался хвостиком.

— Может, в общаге меня поселишь? А что? Для пар есть места, если узнать, надавить, задобрить, кого надо.

— Да ну, Наташ, чего тебе там. У тебя тут своя жизнь! Мне жалко тебя вырывать вот так.

— Ты у меня из сердца себя вырываешь, Володя.

— Да ладно, ладно тебе. Ну, я пошел.

— Ты про общежитие узнай всё равно. Нет у меня никакой жизни тут без тебя.

— Узнаю, узнаю. Давай, Наташ, я поехал.

И поехал действительно.

Мы больше не говорим, он не приходит. Он никогда не рассказывал мне о Наташе. Я никогда не спрашивала.

Когда-нибудь они все исчезнут из моей памяти и наконец станут жить сами по себе. Я хочу забыть их, чтобы они стали существовать.

Когда я выхожу из дома, я иду обязательно в другие дома. Чтобы не казаться глупой или не упасть.

Прихожу к жене человека.

Мы говорим недолго, и я ухожу, как будто зашла пообедать и за зелёнкой. В квартире тихо, в подъезде кое-как работает освещение. Ничем не пахнет, только холодом, может быть.

Я пыталась приучить себя гулять. Летом и осенью, в самом её начале, я выходила регулярно.

Жизнь монотонна. И к монотонности нужно уметь привыкать.

И я привыкаю, выхаживая по асфальтам отекшими ногами круги и треугольники. Но ничего не вижу.

Я сижу на холодном. Мне уже всё равно. Я где-то не здесь.

Картошка цветёт красиво. Оля выходит и заходит снова, дверь постоянно скрипит. Ребёнок какой-то трогает её руки своими.

Лес отпевает кого-то. Меня нет.

Не быть — это хорошо. Не быть — это значит не думать совсем. Ни о чем. Ни о том, кто этот ребёнок и кто эта Оля, и что стало их общим. Не быть этим ребёнком, не быть Олей, не быть этим местом, этим лесом, этой песочницей и этими качелями, что к небу привязаны. Не быть их бегущей смертью и на мгновение замерзшей жизнью.

Не-быть. Иногда мне кажется, я родилась, чтобы не быть.

Меня за это любили и понимали.

Но сложно не быть, когда ты уже есть. Приходится притворяться пустотой. Когда пустота распадается, она вдруг становится чем-то, обломки пустоты и контуры — это всё я.

Об эти невидимые коряги спотыкаются и чуть-чуть ранятся.

Мне неинтересно жить. Я знаю, что это беда.

В детстве я хотела быть любопытной. Но это дар. Гораздо ценнее умения запоминать, писать, читать. Любопытству нельзя научить.

Я не любопытна. Я вижу белое небо и говорю, что оно белое. Я могу сказать, что оно зефирное, и что-то отзовется в желудке — но не больше. Кто хочет узнать, как до неба дотронуться, тот чувствует небо.

Я завидую любопытствующим людям.

С детства я научилась не любопытствовать, а сомневаться. Разница между любопытством и сомнением — в желании обрести ответ. Я умею только спрашивать у ничего, ничего не ожидая. Я птица-говорун.

Как будто уже случившееся, тянется предрассветное небо в окне. Я глажу живот в холодной квартире, отопление не провели. Кругом темновато-сине. Он только что ушёл мыться. Он гладил меня по плечам и целовал зачем-то. И в самые губы шептал, что никуда не собирается улетать больше.

Пока он не понял, я ухожу. Он не знаком со всеми знакомыми мне людьми, и он меня не найдёт, пока я сама не стану искать. А я не стану.

Я уже просовываю ногу в колготки. Я уже натягиваю шапку. Я уже застегиваю куртку. Я уже беру ключи. Я уже с рюкзаком.

Я даже говорю

— пока

пустоте.

И пустота отзывается напором воды о стекло. И я почти закрываю перед пустотой дверь, чтобы войти в темноту подъезда и убежать куда-то. Но пустота говорит

— хорошо бы позавтракать

мне.

И я остаюсь, замерев.

— Готовь себе сам.

Я раздеваюсь и сажусь с ним за стол. Начинается завтрак, длинною в день.

Он мне говорит, как скучал и что кошки беременные страшнее беременных женщин, поэтому со мной легко справиться. Он мне говорит, что яичница получилась плохая, горелая, но он научится делать хорошую, чтобы перед школой наша дочь ела нормально, а я бы спала-отдыхала. Он мне говорит, что понял про любовь. Он мне говорит, что он меня встретил и всё понял, а потом он встретил ещё кого-то и понял прям совсем всё-всё. Он мне говорит, что он кого-то оставил.

Ну, вроде, принимай меня. Вот он я.

— А кого ты встретил?

А кого он оставил?

Хорошо жить с воспоминанием. Мы отличаемся тем, что он меня помнит, а я его — нет. Я не умею ухватывать людей постоянными образами. Они рассыпаются, когда я целую их, и исчезают, когда я их не вижу, и склеиваются уродливо, когда появляются снова, и по шву расползаются, когда я гляжу на них так, украдкой, из какого-нибудь угла, куда судьба вдруг поставила меня и попросила закрыть глаза.

Но я знаю имя. Я знаю, что полумесяцем ногтевой пластины он чешет перегородку носа, разъезжающегося, когда улыбается его лицо. Я знаю, что глаза у него зеленеют с годами, хотя его я знаю лишь год — но вот, они уже выцвели, пока мы сидели на кухне.

Я знаю, что он солнечный младенец, и в детстве был отмечен рыжиной, да обуглился.

Когда он говорит, что оставил кого-то, он не знает, что оставила я, и для него оставить — значит уйти, физическое действие. Он не слышит, как отдаляется стук сердца и начинают вдруг дышать лёгкие, будто не сжатые сплетением рёбер, без человека внутри. Может быть, потому, что он никогда не сможет впитать в себя человека, вобрать в себя человека. Быть человеком?

Я пытаюсь говорить с ним правильно. Говорить правильно — очень скучно. Кто-то внутри головой бьется о живот и ребра, о ребра и живот, пока я кручу мысли, превращая их в слова. По часовой, против. По часовой, против. Когда я замолкаю и он говорит, мне становится сложно дышать, хоть я не обидчива. Но очень ранима.

А кто она? Вся платье и ромашковое молочко, настойка на чае. Сбитень в полке, рядом с открытой пачкой презервативов. Чайный пакетик ссутулился и обнимает бугорок взбухшего от постоянной влаги рельефа комода. Мы пили чай и спали в кровати. Целовали её руки и голени — вместе, рисуя шагами губ дорожки по телу.

А кто она? Пальцами касаясь земли, не умела чувствовать тела, спрыгивала в пустоту простыней нашей спальни, ты помнишь спальню? Все было там же, все было так. Но иначе, немного по-другому. Ей снились уродцы-стопы и рисовались сами собой животные-крокодилы, ласточки-людоеды. Она была неземная, моя.

А кто она? Кудрями расслоились пряди волос, растеклись по подушке слезами уходящие надежды, мечты о прошлом, которое прошло.

Я её начинаю понимать, не его, и мне хочется в её сердце залезть — я знаю, как безопасно там существовать, как небольно дышать.

Он знает тоже. Я начинаю её ревновать.

Я не хочу слушать.

Я поняла, кто она.

Она — это Муха.

А он бы хотел быть Михасом, хотел бы быть Вовой, хотел бы быть человеком. А он просто он. Ничего не сделал и ничего не значил, прошёл.

Я его обнимаю и жалею, как ребенка. Маленький мальчик, разделивший с женщиной постель, неумеющий любить по-людски, неведомым всеземельным языком. Как могу я носить его ребёнка? Его можно только целовать, теперь я вижу, только целовать по утрам, забывая о ночи и всем, что было.

Он сжимается подо мной и ползет ко мне в душу, разрывая на части плоть, и я чрево от чрева земли, да, теперь я, кажется, это точно знаю. Он родился до меня, но ему ничего не стоит залезть обратно, укрыться мной, моей кожей, как одеялом мироздания и притвориться спящим, дышать солёным, горьким. Перестать отвечать.

Скажи, когда ты любил другую, у тебя могла немного болеть кожа, немного кусался воздух вокруг и отговаривал тебя, скажи? Скажи, как порезаться о воду из-под крана, если представить, что кто-то ждёт тебя в другом уголке странной твоей страны, скажи? Скажи, а если бы выбирать женщин можно было на экране телефона, ты бы пролистнул вправо, скажи? Скажи, как долго задерживают дыхание, прежде чем опуститься к чужому человеку в ноги, набраться сил нашептать не любовь, но слово, похожее на скуку и спазм тела? Скажи, когда почему-то снова наступила весна и не встретилась ни одна похожая, подающая воспоминаниям руку, почему ты отказался, почему не услышал, скажи? Скажи, а когда плачут, это всегда по правде? Скажи, ты видишь, как плачу?

Ты сжимаешь мою кожу, как одеяло, и переворачиваешься на другой бок, и что-то ты делаешь в моем животе, и я забываю о другом, который не родился. Я буду любить только тебя, потому что ты солнце от солнца небесного и маленькое пятнышко на полу, разлитая капля воды, зацепившаяся случайно, мимикрировавшая под поверхность, но не устоявшая перед чужим шагом. Я буду любить только тебя, хоть я хочу, чтобы ты скорее ушел, ты будешь уходить на работу и будешь плакаться по ночам, я буду гладить пальцы своими пальцами, сколько за день ты делал ими неприятных вещей, например, застегивал куртку или ширинку штанов, пуговицы отрывал по привычке от нервов, столько неприятного сделали твои пальцы, почти детские, сколько раз они ходили по моему телу, как по пустому городу, переставляя с места на место фонари и улицы, сворачивая скамейки, не любопытные к паркам и пешеходным дорожкам пальцы, вытиравшие как-то раз слезы мне — только раз, я плакала постоянно.

Скажи, ты любишь меня, скажи?

Ты будешь любить меня больше наших детей, мой папа делает так же.

Если представить, что ты умеешь любить.

В городе трижды прозвучали сирены, я знаю, они учебные, но хочется очень бежать. Я могу представить, как кто-то стреляет и не остается улиц, по которым можно гулять, идти двумя ногами, чередуя шаги. Иногда мне кажется, что мировая память говорит больше, чем моя, и я пытаюсь её заткнуть пустотой, чтобы не разложиться на функции. Я — много функций. У меня нет характера.

Однажды я была тринадцатилетней и тридцатилетний мужчина сказал мне, что у меня нет личности. И я съела его индивидуальность, чтобы его в себе обрести.

Потом мне казалось, что люди именно для этого делают любовь и детей. Но я не умела делать любовь. Поэтому я научилась печь кексы, самые простые в мире, чтобы подменять ими любовь. Такой у них был рецепт.

Двести грамм сахара, сливочного масла, муки, пять яиц. Можно изюм, но не у нас. Столовая ложка разрыхлителя — впервые я добавила соду, и казалось, что кексы из магазина, они были слишком похожи на соленый сладкий хлеб, и сто грамм шоколада. Часто я брала шоколадные конфеты и разбивала их пальцами, вкуснее всех кексы были с белочкой.

Кексы всем нравились дома.

Когда он прилетел, я испекла ему такие же, но с изюмом, и он сказал, что так засохло его сердце без меня. Он не совсем романтик, не знает разницы между пошлостью и любовью.

— Смотри, снег пошел.

Жизнь научила меня: не верь осеннему снегу. Если он заметет год, то ляжет в итоге на могильную вспученную землю. Ее насильно выкопали, она не просила.

Белое хорошо, а осенний снег не бывает белым, он всегда отражает прошедшее и светится будущим. Он притворяется. Он прячется, прямо как я.

— Давай праздновать Новый год?

Мы стали наряжать елку в конце октября, сознавая свою недолгую совместную жизнь. Я могла бы не спрашивать, через сколько улетит-уедет — я знаю, как растает снег.

Я приду на могилу. Ну, да, улетел. С креста на меня смотрит лицо человека. Я знаю, ему меня жалко, теперь поймёт, ветром по голове погладит — смотри вот, пусть улетел, а я здесь, и ветер меня разносит по коже твоей, по мыслям.

Мыслится мир не вполне, но обязательно — с ним, таким, существующим всюду.

— Смотри, снег пошел.

Последнее, что сказал, прежде чем собрать вещи и улететь. Вспомнила: пустота не говорила со мной, пустота — это я.

— Оля, а почему другой человек, не Михас?

И Оля объяснит, да чего толку, замерзла, засыпаю от тоски. Значит, ещё рано мне знать. Сверкает елка — чего сверкает? Дурочка, ещё осень, ещё не пройдена зима, глупое зелёное дерево из боли и пластика. Я достала тебя, как воспоминание, из темнушки, и ты оцарапала мне руки. Так и он, только хуже, больнее. Дурак. Ложись в кладовую обратно.

Я знаю, Оля считает, что я и сама глуповата. Когда она пришла, было шестое декабря, она увидела ель и почему-то, разуваясь, отскочила, как будто босая захотела убежать — чтоб колготки намокли от луж и подтаявшей грязи. Но собралась, почти видела, как лицо её исказилось другим лицом, и неразличимо стало пятно — потому как вся побелела, до того испугалась, что ли. Сняла пальто, редко кто носит пальто в моем городе. Наклонилась к полу, конечно, сказала, что грязно немного, но она понимает. Я кивнула, я знаю, у меня живот торчит, только никто его не хочет погладить, послушать, что шепчет изнутри нутро, о чем бормочет ногами и пальчиками создание.

— Помочь тебе чем?

И деньги протягивает вместе с контейнером, в нем котлеты. Ну, пришла. Она учит меня обижаться, она учит меня терпеть. Я не хочу ни того, ни другого. Я хочу заснуть и чтобы гладили по волосам, говорили, что маленькая, чтобы вынули существо изнутри и сказали не бойся, теперь он сам, а ты спи, ты маленькая, ты будешь теперь одна.

— Мясо и творог полезно есть.

Я соглашаюсь и убегаю — меня рвёт в унитаз.

Оля подходит, собирает мне волосы в хвост, руку кладёт на голову, на плечи, на шею — попеременно — цокает языком, но шепчет, что хорошо всё будет, что ещё вернется, что надо беречься, что города на самом деле нет.

Я перестаю понимать.

Она мне в ухо говорит по слогам:

— Го-ро-да нет.

Я падаю лицом в холодное грубое белое.

А у нас не осталось слов, и не осталось земли, и на небе сами по себе танцуют разные корабли, сверкают молниями и огнём. Оля говорит, мы привыкли прятаться за слова, привыкли видеть словами, а ты представь, что слов нет, и закрой глаза. И что ты увидишь?

Оля говорит, ты же знаешь, что города нет. Ты и так знала. А что внутри тебя? А кто внутри тебя? Оля подбирается пальцами к подмышкам. Щекочет сильно.

— Не открывай глаза. Терпи.

Я чувствую невозможность. Я чувствую, что значит не мочь.

Кажется, я освобождаюсь.

Падает снег.

Мы говорим долго. Мне отвечает не Оля, а нечто тупое, большое, как время. Можно родиться во времени, но не в пространстве.

Я путаюсь в датах, меня это тревожит. Время спрашивает меня, помню ли, что было шестого декабря в дветысячи каком-то, забываю на ходу, году, я говорю не помню, время, я не помню. Время бьет меня в живот, очень больно. Очень больно в живот.

Время не умеет щадить или ласкать своих детей. Время — это вечный кнут, оно не выбирало оружие, но им стало.

Я не помню, время, я ничего уже не помню.

Может быть, только то, что не услышала крик.

Говорят, иногда они кашляют. Но кашля не было тоже.

Я думаю, слава богу, это было зимой. Слава богу, он подождал до зимы. Слава богу, я его до зимы донесла.

Оля говорит мне, города нет, и я знаю, что душа немеет — чтобы молчать в пустоте ничего не надо, я принимаю обет, я наконец почти не существую. Я благодарю ее за разрешение. Я знаю, она понимает.

И падает снег, падает снег.

Ну, как там?

Слышалась темнота сначала, ничего не понять, ночь, как молоко, разбавили чаем и заткнули. Иногда стало выходить солнце, но осторожно, и пахло кожей и тепловым ударом, кружились мысли, крошки скомканного медового торта.

Теперь это наш секрет, наш секрет. Только мы знаем, что ничего нет и не было. Жена человека и так убита горем. Другой человек не умеет слышать и видеть.

Но что с остальными? Что с ними делать?

Я знаю, что Вова знает, что знает Михас, что знает Муха, что знает Оля. Мне это можно перенести или нет?

А когда он приезжает, я только молчу. Он зачем-то приезжает. Он даже не видит, что поменялось. Или он притворяется? Я больше не могу верить земле. Я не могу стоять на ней.

Иногда мне кажется, что все мы больны, как в старой песне. Я у него заразилась пошлостью и слушаю глупое, старое.

Он на машине ехал. Я представляю, что он его куда-то увез, куда-то подальше от мамы, то есть от меня. Так и перестал существовать его мир.

— Ты меня слушаешь?

Качать головой приятно, если расслабить шею. Но ему ничего не понятно. Оля иногда заходит, говорит, пожалей её, ты же знаешь, что было. Он не знает.

Удивительно много людей не знает. Иногда мне кажется, что мы с Олей носили одного ребёнка, что он не родился, зачавшись, а просто образовался комком, сплетением нашей боли, когда-то знакомой, общей, и стал расти во мне, потому что я младше, потому что я ещё фертильна и больше похожа на самку животного.

Оля проверяет реальность. Она трогает её пальцами и несуществующими словами. Если говорить «аслы аир акид», как скоро заметит он, что не понимает? Мы не знаем, только щупаем почву.

Нельзя никому рассказывать. В конце концов, не поверят. Скажут, мы две сумасшедшие истерички, и истерия через папу доползла до меня от Оли.

Легко называть истерией заботу о том, чего не ведаешь.

Мы знаем, что воздух лепится по стенам и трещит, чтобы хоть немного дольше вынести нас. Ночью можно услышать, как он вибрирует. Вы не верите? Никто нам не верит.

Самки морских свинок умеют рассасывать детёныша, передумав рожать. Немудрено передумать рожать в ошпаривающий нежеланием принимать тебя воздух.

Оля любит касаться пространства — бывает, я одергиваю ее руку от волос впереди сидящей женщины, шепчу, что неприлично, что не надо. Оля закрывает глаза, как ребёнок, иногда я думаю, она совсем спятила, я подозреваю, мы разные, я боюсь, мы одинаково сходим с ума. Она говорит про Муху все чаще, редко называет Михаса по имени, только как-то странно — почти мычанием поет к ночи.

— Оля, а почему ты со мной? У тебя есть маленькие внуки, ты никого не теряла.

Оля качает головой и мычит снова, в конце концов она говорит непонятно мне самой, лишь во сне я разбираю её существующую в нашем разломанном мире речь, её особый язык с характерным оканьем.

Она щупала, трогала, практически насиловала мир своим присутствием, своим ответом, своим вибрирующим мычанием в темноту — я слушала. Я вся стала слух.

Двое, и библиотека.

Потрясающе выглядишь, я в печали. Твоя печаль потрясающа, отдельная часть прекрасного — прекрати. О себе. Куда хочешь, хочу в Крым, но сложно понять, стоит ли, и там человек, не знаю, что это за человек, нужен ли. И ребенок ведь. Вечер. Детям нужна счастливая мать. Легко говорить. А у меня друг ушел Родину защищать. Трое детей, а как мать одна, она же свихнется? Настоящий мужчина — выстроил в семье так, чтобы уйти. Это настоящий мужчина — да, у него своя философия. Приземленный ангел. У них, у таких, всегда своя философия на все. Есть только по-моему и никак. Я у него единственный друг в нашей фирме был. Ни у кого и ни за что не спросим. А жена должна быть женщина. Настоящая женщина, без прибабаха. Да, без лишнего. У настоящего мужчины иначе и не будет. Ты бы его видела. Ну, Алексей. Да увидела бы, ты бы зауважала. Алексей, я уже уважаю. На рубеже. Прости, что я так. Не подумав. Ляпнула про семью. Ну а что ты. Ты со своей колокольни. Это нормально. В те годы. Я тебе просто объяснил, как там на самом деле. Да. Настоящий мужчина. Алексей. Ох, Алексей. А жена как? Как дочки? Ясно, Алексей. Ладно, Алексей.

И книги сопят по углам, когда их трогают руками. Я слышу: им тяжело уже жить.

А религия, ты знаешь, что религия? Что празднуют в Крещение, дебильная, празднуют — ну, не крещение Руси. Крещение Иисуса — а он же за много лет. А ты знаешь, что наша эра — это после Иисуса, а Иисуса кто казнил и Иисуса и кто. Кто. П.

Некий П. Повис в воздухе. Слава богу. Может быть, Иисуса казнил чей-то плод?

За сколько продаете, недорого, давайте два. Я не буду платить наличными, мы по-другому не принимаем, тогда не надо. Подождите, пожалуйста, вы сейчас отъезжаете, вы когда отъезжаете? Я уже еду, подождите, мы для внука там, ну давай, иди, поторопись уже.

Дорога — это шелест земли. Вот мы приехали.

Вот я прихожу к нему на могилу. Снова. Тишина. Я начинаю первая:

— Привет, я не знаю, как с тобой говорить.

Тишина. Где-то топает вороная лошадь, стучась к нему в гости. Я разбиваю снег пальцами. Я тоже топчусь, распуская цветы — только такие умеют цвести зимой. Мы с ним смеёмся, я слышу по ветру смех. Какие богохульники эти мертвые.

И тишина.

А потом всё снова. Здравствуйте, заднюю дверь открой, открой говорю — заднюю. На остановке кто выходит. Шелест земли. Из маршрутки хорошо слышно дорогу в двух-трёх листиках, в пяти-шести чеках-рекламках, одна яма, один колодец, пять остановок до театра, семь остановок до торгового центра, семь остановок до станции. Три человека, исключая водителя. Будний день потому что, светло, мало. Кашлять неловко, тихо кругом, только слышится, как перестает существовать асфальт и где-то лает собака — Муха, ко мне!

Жалко, что нельзя обернуться в неживое — и я живу очень тихо, чтобы не поняли, что подслушиваю.

Ну, мы пошли.

И мне подмигивает небо.

Я возвращаюсь куда-то, где за столом сидит какой-то человек.

Вот я, и я говорю:

— Знаешь, я беременна.

Он смотрит и морщится.

Мы стекаем каплей воды по окну.

Content

Тропы, которые я выбрала. Повести

Попутчица

Опыты присутствия