Сергей Алексеев

Изгой Великий

1. Прибылой волк

Попав на остров, он, невольник, наконец-то испытал все радости жизни и благоденствовал на острове целых два года. Вдоволь было всего – времени, изысканной пищи, ласковых наложниц и, главное – превосходного папируса, чернил и дерзких мыслей. Раб, он мнил себя господином, и казалось, это состояние продлится бесконечно, хотя блаженство вызывало в нём тревожное ощущение хрупкости мира.

Все эти благодатные дни покоя даже море не волновалось, тихо плескаясь в бухте в пору осенних бурь, словно младенец в ванне. По велению Ариса на острове не позволялось громко кричать, бить в барабаны и отбивать часы полудня и отхода ко сну.

Так продолжалось, пока однажды к острову не причалил чужой корабль, на парусах коего красовался неведомый знак – сдвоенный чёрный крест. Полагая, что это пожаловал господин либо его посланник, подневольный философ явился на пирс, но с горделивой триеры сошёл человек уважаемого возраста и весьма властного вида, обряженный в судейскую мантию. Двое слуг вынесли и установили на причале деревянное кресло, напоминающее трон с высокой спинкой, двое других принесли пирамидальный деревянный ларец на ножках, украшенный теми же чёрными знаками и увенчанный золотым шаром. Философ, как полагается, преклонил одно колено и потупил взгляд. Незнакомец в мантии мог быть кем угодно – доверенным лицом господина, вновь назначенным сатрапом острова или вовсе новым господином, однако он назвался всего лишь именем Таисий Килиос, никак не обозначив своего статуса и положения.

И что более всего заставило встрепенуться – обратился к рабу по настоящему имени!

– Встань, Аристотель Стагирит! – велел он и сам сел в кресло.

Звучание собственного имени напоминало манящую песнь морской сирены. Философ встал, но не избавился от чувства напряженного ожидания, и настораживало его не само появление этого человека, а ларец, несомый слугами, вернее венчающий его золотой шар, означающий высшую власть коллегии эфоров.

Гость откинул крышку пирамиды и извлёк оттуда книгу:

– Посмотри и ответь: чьему перу принадлежит сочинение?

Философу хватило одного взгляда, чтобы узнать свой труд о путешествии в Великую Скуфь, созданный более года назад и присвоенный господином. Правда, это была уже копия, переписанная явно рукой доксографа, на дешёвом жёстком пергаменте и, судя по засаленности титула, изведавшая множество чтецов.

– Здесь стоит имя Лукреций Ирий, – осторожно проговорил невольник. – У меня нет оснований предавать авторство сомнениям…

Человек в судейской мантии невозмутимо извлёк из ларца ещё одну рукопись, также изрядно изветшавшую:

– А кто сотворил сей труд?

Руки у Ариса дрогнули: перед ним оказался список его собственного трактата о нашествии варваров, их нравах и гибели библиотеки Ольбии. Того самого трактата, который сделал его известным, но на титуле также стояло имя жаждущего славы олигарха!

Ожидая ответа, гость взирал на раба с непроницаемым лицом сфинкса, и угадать, что хочет, было невозможно. И тут философ схватил себя за руку, как вора, забравшегося в свой карман: даже непродолжительная жизнь в неволе незаметно насытила его трепещущим страхом, отчего и виделась ему хрупкость мира. Он вспомнил учителя Биона и, вскинув голову, открыто воззрился в лицо эфора.

– Авторство этих сочинений принадлежит мне, – гордо произнёс Арис, при этом испытывая студёное дыхание опасности. – Но кто ты, незнакомец, чтобы спрашивать об этом?

Синяя судейская мантия, этот шар на ларце, знаки в виде сдвоенного креста и зрящего глаза вдруг соединились в единую логическую цепь и могли означать, что перед ним представитель некоего верховного карающего суда эфоры или герусии. В тот же миг вспомнилась судьба оригинала первого трактата, публично преданного огню, и леденящая рука предчувствия легла на пересохшее горло.

– Таисий Килиос, – просто назвался гость.

– Мне твоё имя незнакомо… – начал было говорить невольник и смолк, ибо взор судьи более напоминал щелчок бича.

– Почему же на титулах стоит другое имя? – бесстрастно спросил он. – Ты умышленно скрыл авторство?

Философ выдохнул знобящий сердце холод и кратко рассказал о своём тщеславном господине, купившем его на берегах Персии, об условиях жизни на острове и нынешнем положении раба. Он выслушал это так, словно уже знал всё, что приключилось с Арисом.

– И ты утверждаешь, что Лукреций Ирий присвоил твои сочинения? – уточнил он.

– Он сделал это по договору со мной, – честно признался философ.

Таисий Килиос продолжал испытывать его, ничем не выдавая своих чувств и намерений.

– Готов ли ты вернуть своё имя на титулы?

– Готов.

– Это равнозначно смертному приговору.

Образ Биона на минуту возник перед взором, и в ушах прозвучало его повелительное слово:

– Зри!

– Если в Элладе не внимают словам философов, а казнят за свои труды, то исчезает смысл существования, – с достоинством произнёс Арис, ощущая прилив сил. – И наступает смерть всякой мысли.

Таисий Килиос вернул в ларец рукописи и откинулся на высокую спинку кресла, взирая на кипящую бликами воду бухты. Он что-то вспомнил, и лицо его слегка оживилось.

– Ты видел, как варвары вышли из моря?

– Да, эфор. И это было невероятное зрелище…

– И утверждаешь, они способны дышать в воде, как рыбы?

– Нет, надзиратель, сего я не утверждаю.

Тот надолго задумался, и теперь было понятно о чём – вспоминал трактат, принёсший Арису известность, и, вероятно, взвешивал степень его вины. Философ же продолжал стоять перед ним и был самому себе судья и самому себе выносил приговор, перебирая в памяти всё, к чему подтолкнул его любопытствующий и одновременно по-юношески мятежный, возмущённый дух несколько лет назад.

– Ты раскрыл в трактате тайну изготовления пергамента, – заключил эфор. – По законоуложению коллегии подлежишь смертной казни. И с мёртвого тебя снимут шкуру…

Его дважды пощадили варвары, ибо он узрел их слёзы, а потом проникся их мировоззрением; теперь же не приходилось ждать пощады, поскольку впервые он открыто смотрел опасности в глаза, воплощением коей сейчас был Таисий Килиос, и не видел никакого сочувствия, не обретал малейшей надежды на спасение. Поэтому Арис попытался вызвать милость словом.

– Но я не был членом коллегии ремесленников, – напомнил он. – Не давал никаких клятв, не присягал. И не могу быть осуждённым по их внутреннему законоуложению…

– Я уполномочен решать, можешь или нет! – оборвал его эфор. – Ты стал таковым, когда молодой мастер посвятил тебя в тайны ремесла. Именно это считается актом посвящения и вхождения в коллегию. Не ты ли написал об этом в своём сочинении?

– Да, надзиратель, я написал…

– Готовься к смерти!

Душа протестовала, однако разум в тот час не смог отыскать доводов, дабы защитить её, и потому он дерзко спросил то, что было на устах:

– Кто ты, чтобы судить и предавать меня казни? С каких пор эфоры стали выносить смертные вердикты философам?

– Я – эфор, надзирающий за тайнами всех полисов Эллады, – с холодным достоинством вымолвил он. – В том числе за тайнами коллегий. И уполномочен решать твою судьбу.

– Если ты изучил трактат, – Арис собрался с духом, – тебе ясно, я не выдавал тайну изготовления, ибо она известна всем, кто когда-либо использовал пергамент для письма. Кожи сначала вымачивают в растворе извести, потом мездрят, гладят пемзой и втирают мел…

– Тайна заключалась в том, какую кожу используют для выделки! – прервал Таисий Килиос. – И не нашествие варваров, а твой трактат стал вреден для коллегии пергаментщиков. И ладно бы, коль ущерб потерпело только ремесло. Ты опозорил Элладу перед всей Серединой Земли, унизил эллинов, уподобив их варварам. Ты привил омерзение к пергаментным рукописям философских трудов и трактатов по естествознанию. Ты дал право римлянам осуждать ценности эллинского мира. И достоин смерти.

Сказано было так, что сомнений не оставалось: этот судья приведёт приговор в исполнение и не спросит о последнем желании.

И тут Арис вспомнил о незаконченном сочинении и попросил хладнокровно:

– Дозволь мне, надзиратель, завершить труд. Потребуется ещё месяц или чуть поболее…

Таисий Килиос взглянул с неким пренебрежением: должно быть, уже видел его обезглавленным и со снятой кожей.

– Ты неуёмный, Аристотель, – пробурчал он. – Я вынес тебе вердикт…

– Отложи казнь, эфор.

– Неужто тебя прельщает слава после жизни? Что ты хочешь сказать потомкам? Вновь возмутить их разум подобными творениями? – Он глянул на ларец. – Возвысить дикарей унижением страдающей от них Эллады?

– Потомкам поведаю, что зрел при жизни. А им уже судить, прав был или виноват…

– Хочешь суда времени? – скучающе произнёс эфор. – Добро… Пойди с моей стражей и принеси свой труд. А там уж я решу, завершать его или предать огню.

– Оба принести или только незавершённый? – спросил Арис, чувствуя, как ледяная рука смерти чуть освободила горло.

– У тебя их два?

– Да, надзиратель. Одно сочинение под именем своего господина я закончил. Другое же творил втайне от него…

– Принеси оба!

Стражники Таисия Килиоса встали по бокам и повели его на виллу, где трудился философ. И эти короткие минуты жизни, покуда он ходил за сочинениями, показались прекрасными, ибо он вновь ощутил все радости бытия. Он наполнялся торжеством, что светит солнце, ветер ласкает кожу под тонким хитоном, ещё живую, чувствительную, приросшую к его плоти, и море плещется, балуя слух; узрел и ощутил всё то, что стало уже привычным. Успел вспомнить Гергилию, утешиться надеждой, что она всё-таки родила сына, дала имя Никомах, как обещала, и даже на короткий миг восторжествовал, что умрёт и оставит на земле своё семя – наследника. И сожалел, что не сможет по достижении отроческих лет взять его в ученики.

Эфор же через слуг принял папирусы и стал читать тут же, на пристани, веля отвести Ариса в сторону и держать под охраной стражников. Философ лёг на песок и не коротал время, а наслаждался им, вспоминая, как очутился на этом берегу, где предстоит закончить путь.

В сгоревшем и разграбленном македонцами Стагире он щедро одарил свою возлюбленную Гергилию, и у философа опять не оказалось ни единого обола в кармане. Потому он, не раздумывая, нанялся на торговую галеру судоводителем, обязанностью которого было в ночные часы вести судно по звёздам. Арис давно уже привык расплачиваться за путешествия своим трудом и не брезговал никакой работой. Скоро и выгодно распродав ходкий товар, купец спешил убраться из тревожной Халкиды, поэтому намеревался идти днём и ночью, опасаясь грабителей и не приставая к берегам. Судно благополучно обогнуло мыс со святилищем на острове Скирос, и до Афин оставалось менее половины пути, когда внезапно изменился ветер и сильный борей поднял бурю: боги мстили тому, кто, отдавая хлеб страждущим, брал серебро.

Все попытки войти в гавань или хотя бы приблизиться к спасительным отмелям закончились потерей вёсел, без коих кормило сделалось бесполезным, а парус и вовсе угрожал гибелью, ибо галеру и так уносило ветром в открытое море. Из низкого, чёрного неба бесконечно сыпались копья молний, щелястая старая палуба не выдерживала натиска стихии, ливень и волны наполняли галеру водой, словно щедрый виночерпий чашу, и гребцы не поспевали от неё избавляться. Неуправляемую галеру со срубленной мачтой то вздымало к тучам и молниям, то бросало в пропасти, люди взывали к богам, ибо никто более не мог спасти, а философ, взирая на волны, оставался спокойным и почти счастливым. Даже когда ударом воды с него сорвало остатки одежды, внезапно пришла мысль о волнообразности мира и всего сущего в нём. Вцепившись в обрубок мачты, Арис лежал на палубе и мысленно носился по волнам собственной жизни: испытав чувственное падение в Ольбии, он возвысился, прикоснувшись к тайнам жизни варваров. Но вновь брошенный в бездну горящего родного Стагира, он вознёсся до небес, испытав блаженство любви на ночном морском берегу и обретя надежды; теперь же опять валился вниз вместе с галерой, но уже знал и чувствовал: непременно будет взлёт!

Ещё неделю после бури неуправляемое судно несло по воле стихии. Изнемогавшие от жажды, люди пили морскую воду, от голода ели гнилое зерно, добывая его из щелей в трюмах, жирных корабельных крыс и испытывали презрение к драгоценному серебру, которого было вдосталь. Ещё недавно чудотворно спасавшее погорельцев Стагира, здесь оно никого спасти не могло. То есть даже такая категория, как деньги, воплощённые в металле, подчинялась закону волны и подвергалась колебательным движениям. Избавление от неминуемой гибели могли принести боги и люди, вдруг явившись средь бескрайних вод, и они явились в виде морских разбойников.

На сей раз философу не удалось избежать рабства, поскольку всех гребцов вместе с владельцем корабля и его подручными пленили и переправили на невольничий рынок Персии. Вольный гражданин и богатый купец, ещё недавно помыкавший рабами, сам стал невольником – и тут не обходилось без закона волнообразности мира! Но это было спасение, ибо и в рабстве всё равно была жизнь!

Уже в который раз его выручило наставление Биона, когда связанных одной бечевой пленников выставили на торжище. Не в пример остальным невольникам Арис отринул все мучительные чувства и стал смотреть в лица купцов пристально и открыто, как если бы взирал на своих учителей. За время новых странствий у него опять отросла борода, обветрилось лицо, да и из одежды была лишь одна набедренная повязка, так что, прирождённый вольный и благородный эллин, он более напоминал варвара из диких лесов Рапейских гор, однако взирающего без ненависти и злобы.

Это и привлекло внимание одного из покупателей, по виду и одеждам жителя Рима, невесть как оказавшегося на персидских берегах: тогда философ ещё не знал, что на Капейском мысе давно уже не торгуют рабами, ибо после нашествия варваров ни один стратег понтийских полисов не отваживался ходить за добычей ни встречь солнцу, ни тем паче в полунощную сторону. И теперь рабы в Элладу поступали в основном из Персии и с берегов Красного моря. Оказалось, сей римлянин сговаривал и тайно вывозил в Персию молодых греков-гоплитов на службу Дарию, за что персы позволяли ему за малую плату подбирать на невольничьих рынках сильных и здоровых мужчин для труда в мраморных каменоломнях. Дармовых рабов он вовсе не ценил, невольники выдерживали года три, и непригодных для работы, больных, но ещё живых попросту приваливали глыбами или засыпали щебнем.

Римлянин спросил его о возрасте и вдруг, услышав речь невольника, встрепенулся, ибо признал в нём эллина. Когда же раб назвал себя, вначале не поверил, что перед ним тот самый философ, сочинитель известного ему запретного трактата о нашествии варваров, но Арис, доныне помнящий наизусть своё творение, в одну минуту доказал авторство.

Так ему и стало известно о своей славе, что уже давно была суща в Середине Земли, и это обстоятельство заставило поверить в счастливую судьбу публично казнённого сочинения. Однако римлянин Лукреций, купивший его у персов, как раба, не пожелал расставаться с приобретением. И хотя обещал волю, подчеркивая тем самым благородные порывы, но замыслил извлечь пользу, поскольку купеческий нрав преобладал в его господине. У римлянина было всё – богатство, дворцы, корабли, наложницы и уважение в своей среде; не хватало лишь славы философа, причём, как было по нраву олигархам, философа мятежного, бросающего вызов всему мироустройству! И она, эта слава, прельщала его больше всего на свете, позволяя продлить земное существование после смерти и на долгие века приковать к своей персоне внимание многих поколений.

Ещё по пути на остров Лесбос, где у Лукреция Ирия было имение, он предложил Арису послужить в качестве наёмного учёного, то есть поселить в прекрасной вилле на одном из островов, ему принадлежащих, обеспечить всем необходимым, чтобы избавить от забот о земном существовании, и всецело предаться учёным трудам. Взамен же потребовал навсегда отказаться от своего имени, которого Арис и так был лишен, ибо пребывал на положении невольника. При этом господин не оставлял даже малейшего права на выбор: в противном случае никто бы и никогда не узнал, что один из рабов в каменоломнях, внешне напоминающий скуфского варвара, – философ и ученик самого Платона, вызвавший своим трактатом так много споров среди учёных мужей Эллады и тех римских граждан, которые вели торговлю на Пелопоннесе.

– Как тебя звали в ученические годы? – спросил он, изложив свой замысел.

– Учитель называл меня Арис, – признался невольник. – И так же называла меня возлюбленная юности Гергилия из Стагира.

– И я стану называть тебя Арис, – заявил господин. – Это звучит как имя бога войны Ареса! Пусть сие созвучие тебя утешит. Отныне ты должен забыть своё настоящее имя.

Он давно уже привык воспринимать мир по-варварски, в его стихии естества и согласился на это, но были и приятные мгновения, когда Лукреций Ирий относился к своему невольнику с пониманием и почтением. К примеру, вместо капейского пергамента, на коем философ раз и навсегда отрёкся писать сочинения и даже брать его в руки, этот римлянин раздобыл много египетского коричневого папируса, который персы запретили вывозить за пределы своей империи.

Философ в который уже раз вспомнил своего учителя и решил положиться на судьбу. И так он оказался на небольшом райском островке близ Лесбоса, где и в самом деле приступил к научным философским трудам, в первые месяцы жизни испытывая такое творческое вдохновение и блаженство, что временами забывалось рабское положение. Напротив, ему прислуживали прекрасные рабыни и наложницы, так пристрастно исполняющие любые его желания, что впору было возомнить себя господином, однако сделать этого не позволяла память о Бионе Понтийском, научившем его открыто взирать в лицо всякому явлению и извлекать уроки. Сочинение, написанное после долгих странствий, к философии имело косвенное отношение и представляло собой скорее заметки и наблюдения странника, соприкоснувшегося с неведомым миром варваров. Он ещё не успел осмыслить, обобщить и облечь в научную форму то, что недавно увидел и услышал, поэтому не мудрствуя лукаво поведал о своём путешествии по Великой Скуфи и о том, что узнал от мудрецов тех земель и потом от самого их вещего старца.

Проникшиеся к ученому страннику простодушные и несколько хвастливые варвары, считающие себя мудрецами, рассказывали не только о бесчисленном разноплеменном народе и бесконечных землях, коими владели; ненароком, по несмысленности своей, они поведали тайну, которую всю жизнь пытался разгадать Бион и о которой Арис тогда даже не догадывался. Они открыли суть, истину, в чём состоит сила, незримая сплочённость и живучесть всего мира варваров, почему они неистребимы, неуправляемы, не терпят над собой никаких просвещённых законов благородных народов Середины Земли и находятся с ней в постоянном противостоянии.

А суть заключалась в том, что дикие и разнородные племена трёх сторон света, на первый взгляд, ничем не скреплённые между собой и часто воюющие друг с другом, имели некую глубинную внутреннюю связь, позволяющую им навечно сохранять варварские нравы, обычаи и устои. Каждая сторона их варварского света владела святыней в виде неких священных книг, также будто бы не зависимых друг от друга: на Востоке это была Авеста, в полунощи – Веста и в полуденной стороне – Веды. Однако все они, как и сами варварские народы, обладали неким таинственным триединством, о котором даже мудрецы имели знания смутные, либо грубовато и неумело хитрили, не желая до конца раскрываться перед иноземным философом. В то время никто из учёных мужей ни в прошлом, ни в настоящем даже не слышал о подобных святынях варваров и тем более никто не имел знаний об их миропредставлении, в основе которого лежало некое незыблемое и неведомое триединство всех вещей и явлений, внешне никак не связанных.

Можно было бы поспорить с мудрецами, отставивая своё, дуалистическое, представление о мире, принятое у благородных народов Середины Земли, однако Арис посчитал недостойным дискутировать с людьми малопосвящёнными, да и цель странствий имел совсем иную. Объявленный чудскими сколотами чумным, он несколько месяцев прожил в чуме вдали от людей, однако же так или иначе выведывал у них некие знания о мироустройстве жизни варваров: отроки, кормившие его хлебом, ненароком выдавали иные тайны. Однако от умственной лености они никогда не вникали в суть философских законов своих народов, ибо считали: не их это занятие познавать природу вещей. И лишь вещий старец чуть приоткрыл смысл священности своих святынь и первопричину, отчего образуется это их триединство. По крайней мере, объяснил, как полунощные варвары добывают Время, считая его наивысшим благом.

Точно так же добывали Время на Востоке и в полуденной стороне, за рекой Инд.

И сейчас, взлетая с волны на волну в бушующем море, как и в решающий миг, стоя в обсерватории на седьмом ярусе научной башни в Ольбии и глядя на скорбящих и плачущих возле огня варваров, взор и разум Ариса мгновенно уловили некую скрытую, странную и притягательную суть явления, смысл которого был ещё под непроглядным покровом. Однако чутьём он уже выхватил манящее направление, где следовало искать истину. И так же, как перед лицом смертельной угрозы, было непомерно обидно умереть, так и не раскрыв тайны! Философ думал об этом, когда буря рвала снасти и ломала греби; он до слёз жалел, что не успеет познать неведомое, когда морские разбойники напали на беспомощный корабль и лишь за один открытый, дерзкий взгляд его чуть не бросили в пучину с камнем на шее; и как он скорбел и плакал, когда забитого в колодки, под нестерпимым, обжигающим солнцем вели через пески на невольничий рынок.

И рядом не было учителя – врага, у коего можно было бы в последний миг спросить ответ…

В райском уединении его тоже не было, и потому Арис выкладывал эти наблюдения, чувства и мысли, ещё со школярских времён зная, что, изложенные письменно, они приобретут плоть научной формы и тем самым подвигнут его к разгадке пока что неразрешимых задач. Так и случилось: доверенные папирусу размышления однажды натолкнули его на мысль, что объединяющая суть варварских святынь заключена в знаниях, каким образом следует добывать Время! В них явно было сокрыто руководство, что предпринять и как действовать, если отпущенный их богами календарь, или Чу (так варвары называли время), безвозвратно утёк. Вероятно, доступны эти знания лишь особо посвящённым жрецам, поскольку даже цари варваров не вникали в сакральные тайны обрядов. Зато их мудрецы, называющие себя вещими, независимо, в какой бы части света они ни обитали, были озабочены единой страстью – заполучить новый календарь, новый срок Чу для существования своих земель и народов. Их огненные действа непонятны и дики: когда сжигают жилища, радуются, поют и танцуют при этом, их невероятно упорный труд по возведению новых, точно таких же городов кажется бессмысленным, безумным!

Если не знать, что они тем самым добывают Время! И заполняют им некие пустые сосуды и бассейны в своих городах, как это делают в засушливых странах во время редких дождей.

Учитель зрелости Бион был близок к разгадке этой тайны. Он всю жизнь подбирался к ней, как охотник к дикой птице, и даже ротонду башни выстроил по образу и подобию города варваров, пытаясь проникнуть в таинство их мировосприятия, понять природу их неистребимой живучести.

В Середине Земли люди взывали к богам, чтобы получить благоволение и добыть хлеб насущный. К примеру, они трудились в поте лица, дабы вырастить виноградную лозу, масличное дерево, ломали твёрдый камень для строительства прекрасного дворца или копали глубокие норы, извлекая серебро и золото, пускались в опасные путешествия, чтобы продать товар подороже и тем самым приобрести блага земной жизни. А варвары, ведя жизнь скудную, ничем подобным не отягощены, но зато одержимы, когда строят свои, казалось бы, лишённые всякой логики города! Когда возводят высоченные неприступные стены, зная наперёд, что никто на них нападать не будет. И живут замкнутые кольцами этих стен, дабы через полвека своими руками сжечь опустевшие сосуды вместе с теремами, литейными печами, скарбом и затем построить новые!

Все эти мысли о варварском мироустройстве Арис оставил в голове, а изложил лишь некие основы жизни диких, неведомых племён и народов, неизвестных даже Геродоту. Он относился к своему труду, как корабел, ещё только закладывающий на верфи корабль, однако его нынешний господин Лукреций Ирий, внезапно явившись на остров, прочёл сочинение и настолько был восхищён, что и слышать не захотел никаких доводов своего невольника. Олигарху, далёкому от истинной философской науки, всякое описанное и неведомое прежде явление казалось гениальным творением, ибо позволяло найти пути в далёкие земли и организовать там выгодную торговлю. Поэтому он распорядился немедля сшить листы в книгу, поставил на ней своё имя и в тот час отбыл в Рим.

Недолго посожалев, Арис вдохновился на новый труд, так как его переполняли мысли, а в распоряжении были щедрые запасы чистого папируса и чернил. Приученный думать на ходу, он прогуливался по острову, совершая своеобразное кругосветное путешествие, сочинял в уме, укладывая мысли в научное ложе, после чего садился за стол и излагал их на папирусе. На сей раз он задумал обхитрить господина и творил сразу два сочинения: одно под его именем, а другое, содержимое втайне даже от прислуги, – под своим. Это было дерзостью и влекло за собой опасность быть уличённым в нарушении договора, но одновременно наполняло сердце философа по-отрочески безудержной радостью творения, ибо он вновь открыто взирал в лицо великого своего учителя – врага – и мысленно побеждал его.

Так миновал год этого двойственного существования, и трактат для господина был завершён, однако тот более не появлялся и не слал своих людей. Арис сему обстоятельству радовался и всецело занялся тайным трудом, порою ликуя от восхищения и радости. Он вздумал закончить его и, не проставляя своего имени на титуле, послать с рыбаками в Афины учителю своему, Платону. И послал бы, коль к пирсу острова не причалил корабль со сдвоенным крестом на парусе – тайным знаком коллегии эфоров…

Он просидел у моря под знойным, палящим солнцем до самого вечера, пересыпая память из руки в руку, как горсть раскалённого песка, и издалека взирая, как близорукий Таисий Килиос, окружённый рабами с опахалами, читает его труды. И чем дольше он склонялся над не сшитыми ещё листами папируса, тем далее отступала смерть. Иные места в трудах эфор прочитывал дважды и затем, откинувшись на спинку кресла, подолгу о чём-то размышлял, и появлялась призрачная вера о пощаде, хотя бы на срок, позволяющий закончить труд. Когда же стемнело, надзиратель приказал установить возле кресла три светоча и продолжал читать уже при неверном, колышущемся свете! И тем самым добавлял уверенности, что жизнь продлится даже более срока, нужного для завершения сочинения! Он должен был, обязан был споткнуться на том, что рукопись обрывается на полуслове, и, уже захваченный, завлечённый историей о варварских святынях, потребовать продолжения!

А его, это продолжение, можно писать бесконечно, пересыпая мысли из кулака на ладонь и потом обратно…

Уже дважды он был приговорён и избегал смерти. Этот вердикт был третьим и последним, если исходить из варварского представления о триединстве мира.

И если это случится, то можно обрести вечность…

Песок под Арисом медленно остыл, затем стал холоден, студил до озноба. Лишь с восходом солнца, когда он начал теплеть и светочи потушили, эфор оторвался от рукописей и подозвал приговорённого. От первых слов Таисия Килиоса стало понятно, что философ напрасно обольщался, ибо не представлял, испытывая жажду жизни, что этот надзиратель за сохранением тайн Эллады сыщет в трудах мотивы, усугубляющие его вину.

– Считаю оба труда завершёнными, – заключил он, словно меч воздел над согнутой шеей.

Арис ощутил, как всё его существо собралось в горячий ком и сжалось в солнечном сплетении, словно он вновь наблюдал, как неумолимые варвары свергают учеников философской школы с седьмого яруса башни.

– Ты знаешь, Эллада стоит на пороге своей гибели, – заключил Таисий Килиос. – Все мои устремления вразумить её посредством варварской Македонии и её царя Филиппа успехом не увенчались… Никогда ещё греки не знали подобного унижения и обиды! Даже от персов!

– Это мне известно, и я, страдая и печалясь о том, писал свои сочинения…

Эфор потряс рукописью и презрительно швырнул её на песок.

– Ты пытался поведать потомкам о святынях варварского мира, – продолжил он после паузы. – Вселить в них ещё большую гордыню и навсегда развести благородные народы с иными странами света. Посеять вечное противоборство, бросить семена бесконечных войн, ужасающих набегов и гибели просвещённой Середины Земли. Безусловно, ты достоин смерти, впрочем, как и труды твои. Не могу дать тебе и минуты, чтобы завершить сочинения.

– Я не хотел этого, надзиратель, – обречённо произнес философ. – Напротив, мыслил примирить стороны света…

– Каким же образом?

– Отыскать святыни варваров, изучить их, с помощью аналитики сопоставить мировоззрения ума просвещённого и варварского. И сблизить их, если окажется между ними пропасть. Или хотя бы выстроить мост…

Таисий Килиос надменно усмехнулся:

– Ты рассуждаешь, как понтифик!

– Я вижу в этом смысл философии, – гордо ответил Арис. – Выстраивать мосты, примирять непримиримое.

Надзиратель был непреклонен:

– Странствуя между дикими народами, ты стал таким же простодушным, как они… Учитель твой Платон одобрил бы твои устремления?

– Нет, – признался невольник. – И я бы не хотел походить в трудах на своего учителя.

– Ты ещё очень молод и мыслишь, как юноша, пытаясь бросить вызов. Мне жаль тебя… Столько потрачено сил, времени. И всё напрасно…

– Неужели, надзиратель, ты не нашёл ничего нового и полезного в моих трудах?

– Ничего…

– Как же варварские святыни?.. О них не знает никто из ныне живущих философов! Впрочем, из ветхих тоже. Есть только слухи…

– Философы не знают, верно… И не должны узнать. Это я тебе говорю, эфор, надзирающий за тайнами Эллады.

– Но знаешь ли ты? Изведал ли ты суть варварских святынь?

Таисий Килиос застыл, взирая на восход, и багровый свет обратил его в изваяние.

– Иначе бы коллегия не уполномочила меня надзирать за тайнами…

– Ты прикасался к священным книгам варваров?!.

– Я погубил зрение, сидя при жировом светильнике в мрачной пещере. Поэтому плохо вижу даже встающее солнце…

Аристотель вдруг испытал страх, глядя на бронзового эфора. Но он, этот страх, перевоплотился в некое уважение.

– Готов преклонить колено, надзиратель, – проронил он. – Я лишь мечтал об этом…

Таисий Килиос, ко всему прочему, был ещё скромен и пристрастен к поиску истины.

– К сожалению, не удалось позреть на первозданные святыни. Мне в руки попадали только списки со священных книг, исполненные доксографами, по памяти тех, кто к ним когда-либо прикасался. Ты, философ, понимаешь, это не одно и то же… Как бы я хотел взглянуть на истинные святыни варваров! Написанные золотыми чернилами!

Сказав это, он вновь вселил надежду на спасение.

– Я уже был близко к цели, – сдержанно проговорил Арис. – До хранилищ Весты оставалось всего тысяча стадий. Или даже меньше… Но я их не прошёл, ибо был объявлен чумным.

– И не прошёл бы, даже если бы не угодил в чум…

– Но отчего?

– Суть в варварских заклятиях… Но тебе знать об этом не следует. И так сказал более, чем нужно. Вероятно, от доброго расположения духа, навеянного твоими сочинениями.

Он отвернулся от солнца, превратившись в серый бесстрастный мрамор. Должно быть, этот оборот был знаком, поскольку стражники, стоявшие в отдалении, неожиданно приступили к Арису и с ловкостью факиров набросили верёвки: одну – на сомкнутые руки, другую – на шею. После чего поставили на колени, и один, уперевшись ногой ему в спину, натянул петлю.

Надежды рухнули в тот час, и от разогретого песка дохнуло холодом. Философ старался держаться достойно и до боли прикусил язык, дабы не просить о пощаде. Ветер потянул с моря и встрепал листы папируса на песке, эфор придавил их ногой в пробковой сандалии, как придавливают нечто омерзительное, к примеру змею или корабельную крысу.

– Впрочем, есть возможность избежать кары, – вдруг проговорил он как-то невнятно, однако был услышан. – Готов ли ты тайно служить мне и коллегии эфоров?

Арис взглянул ещё раз на его ногу, втоптавшую труды в песок, и вымолвил хрипло, толкая кадыком верёвку:

– Мне отвратительно рабское служение. Казни, коль вынес вердикт.

– Если это будет свободное служение? Вольного философа Эллады? Полноправного и благородного гражданина? Не отягощённого унизительным помилованием?

– Как же быть с твоим приговором? – голос не повиновался, словно дырявый, истрепленный ветром парус. – Я нарушил клятву, открыв тайну пергамента.

Эфор вынул из ларца его первые труды:

– На титулах нет твоего имени. Но есть иное.

– Этот человек присвоил сочинения.

– И одновременно присвоил вердикт о смерти. Твоё признание не есть доказательство твоей вины. Напротив, оно говорит о благородстве. Или я поступаю не по справедливости?

К изумлению Ариса, два стражника вывели на палубу корабля скрученного верёвками Лукреция Ирия! Эфор показал ему пергаментные книги.

– Твои ли это сочинения, римлянин?

Тот гордо расправил плечи и вскинул голову, насколько позволяли путы:

– Да, надзиратель! И слава моя переживёт смерть!

– Удави его, – спокойно велел Таисий Килиос.

Могучий палач накинул петлю на шею и, чуть согнувшись, поднял на спину Лукреция, как поднимают мешок с зерном. Несчастный засучил ногами, лицо его налилось кровью и скоро посинело вместе с языком, вывалившимся изо рта.

Почудилось, мешок этот прорвался, треснул и на палубу с дробным стуком посыпалось семя…

– Зри! – будто в яви послышался голос Биона.

И эфор ему в тон добавил:

– Это маска смерти. Твоей смерти, Аристотель. Так в тебе умерло тщеславие, доселе двигавшее твоими мыслями.

Между тем палач бросил ношу на палубу и удалился.

– Автор этих трудов казнён, – определил эфор. – И вкупе один из твоих пороков… Но что же сотворить с этими? Какие ещё пороки казнить с их помощью?

И снял ногу с рукописей на песке. Ветерок всколыхнул листья…

Арис молчал, а Таисий Килиос, взирая, с каким сожалением философ смотрит на свои попранные труды, внезапно вдохновился:

– Гордыня и раболепие! Вот что принесу в жертву! Пожалуй, они более иных способны препятствовать постижению бытия.

Словно по незримой команде, палач вынес пылающий светоч и утвердил его возле эфора, как если бы наступила ночь и ему вновь потребовался свет, дабы читать труды.

– Снимите с него верёвки, – велел он.

Стражники тотчас сняли путы и помогли встать. Судья подозвал его знаком и снял ногу с папирусов.

– Подними и сожги это. Ибо твоей рукой водили гордыня и раболепие, когда ты творил труды.

– Да, эфор, я согласен, – подал он окрепший после верёвки голос. – Гордыня присутствовала, потому что неоконченное сочинение я писал втайне от господина… Но я не испытывал раболепия! И был, по сути, волен…

– Тогда почему на титуле обозначено имя твоего господина? Признайся, таким образом ты отстаивал право на жизнь? Что бы с тобой стало, не согласись ты сочинять для олигарха?.. Сожги, что сотворил, будучи рабом, и станешь вольным.

Он склонился, чтобы поднять рукописи, и лишь тогда осознал, что поклонился эфору в ноги…

Чувствуя себя варваром, философ подпаливал листы папируса от светоча и бросал пылающие огни в море. Ветер относил их, иные даже вздымал вровень с мачтами корабля, но все они успевали сгорать в воздухе, и на воду опускался только пепел…

– Не жалей, – снисходительно сказал Таисий Килиос. – Всё вернётся. Это горит не плод твоего ума – твои пороки.

– Мне ещё трудно осознать это, – обронил Арис. – И я всё ещё чувствую насилие над собой.

– Когда ты откроешь свою философскую школу… Она будет впоследствии называться ликей. Помещение для этой цели уже приготовлено, возле храма Аполлона Ликейского… Помнишь, где он в образе волка? Или забыл в странствиях?.. Волчья школа станут называть её, но ты не внимай молве. Волки благородны тем, что имеют страсть к воле. Ощущение насилия в тот час исчезнет и более никогда не возвратится. Вокруг тебя будут ученики, послушные твоему слову, как волчата. Придёт срок, и станешь учить и наставлять будущих царей, тиранов и гегемонов. А по прошествии многих лет мысли, рождённые тобой сейчас, овладеют умами всего просвещённого мира. Но всё это будет потом…

Арис обжёг руку, забыв выпустить пылающий папирус.

– Ты знаешь будущее?..

– Предсказание будущего оставим оракулам. Мы его будем творить сегодня. Мы заложим семя, которое прорастёт через тысячелетия.

– Послушав тебя, эфор, я впал в заблуждение, – признался философ. – Ты запрещаешь упоминать даже косвенно о том, как в самом деле устроен мир. Ты говоришь: всё это суть тайны Эллады… Право же, теперь не знаю, куда направить и к чему приложить свой инструмент, то бишь мысль.

– Нет, я не ошибся в тебе! – возрадовался надзиратель и вновь заскрипел сандалиями. – Ты избавился от пороков. И чист, как белый лист пергамента, способного пережить тысячелетия… Завидую тебе, Аристотель Стагирит! С той самой минуты, когда в твоём сочинении, преданном огню, прочитал о триединстве святынь, которую ты заметил у варваров. Ты предвосхитил мои самые смелые замыслы! Это благодаря тебе, прибылой волк, я полон вдохновения.

– Не понимаю твоего восторга, – в отчаянии промолвил Арис. – Ещё недавно ты хотел казнить меня! Казнил же римлянина, присвоившего сочинения!

И этот строгий хранитель тайн Эллады вдруг стал добродушен.

– В знак благодарности укажу путь, по которому ты и направишь свои мысли, – сказал он. – Твои будущие труды станут предтечей бога. Явление его ты предвосхитишь, поведав миру о том, как он, этот мир, устроен. Ты подготовишь сознание эллинов и варваров воспринять единого кумира, который смертью своей примирит непримиримое. Воистину завидная стезя – торить дорогу богу, строить мосты… К богу, вобравшему в себя истины от трёх сторон света. И единому в трёх лицах. В триединстве, означенном тобой, суть будущей веры, Аристотель. А смысл существования народов – в идее единобожия.

Философ ещё более смутился, ощущая, как мысль расползается, ровно сырой папирус.

– Если бы передо мной был не ты, эфор, я ответил бы: это невозможно. Я знаю Элладу и довольно попутешествовал и пожил среди диких племён. Эллины и варвары – строптивого нрава и весьма самодовольны. Невозможно даже представить, что бог у них один! И ему равно поклоняются и те, и другие. Каковым же он должен быть, дабы увлечь собою и покорить сознание просвещённого эллина и дикаря? У меня не хватает воображения…

Эфор усмехнулся высокомерно, однако же, как учитель, не утратил терпения.

– Отняв святыни у варваров, мы обретём их знания. А они скоро забудут своих богов. Но воспылают верой к тому, коего эллины распнут, дабы через преступление обрести веру в него. Ты, ведающий таинствами стихий мысли, этот путь знаешь и наставишь на него всю Середину Земли. Так мы изменим привычный ход вещей, в которых будет всего две половины – свет и тьма. Кто владеет истинами и проповедует веру, тот и правит миром.

– Но мир впадёт в хаос! Разразятся великие войны!

– Ты прав, философ… И это будут войны совсем иные. Они укажут истинные устремления мира. Ты видишь, во имя чего ныне сотворяются битвы: жажда добычи благ, земель, рабов и господства. Так было всегда, поскольку мир изобилует богами. Когда же их много, словно жён в гареме, расточается наше семя, суть вера. При триедином боге она возвысится, и на полях сражений зазвенят мечи не из-за наживы – из побуждений, вызванных идеей. Когда-то я подвиг фокийцев к захвату Дельфийского храма Аполлона и священных земель, мысля сплотить Элладу. Но что увидел? За десять лет священной войны амфиктионы лишь укрепили Фокиду, никто из них не захотел сражаться за святыню насмерть. И я был вынужден послать царя варваров, Филиппа, дабы освободить Дельфы… При множестве богов нет веры, Аристотель. Но при едином боге все войны станут священными, и тогда весь мир будет лежать у ног Эллады. А варвары и Рим уже никогда более не посмеют ступить в её пределы. Напротив, их руками возможно станет покорять и нести веру тем, кто ещё не покорился и пребывает в скверне многобожия. И пусть они в своих землях разрушают и созидают, чтобы вновь разрушать…

Философ невольно отступил и чуть не опрокинул светоч. Оставшийся в руке папирус загорелся.

– Кто ты, Таисий Килиос? – спросил он сдавленным голосом, словно на его шею опять набросили петлю.

– Эфор, надзирающий за тайнами Эллады.

– Почему я никогда не слышал о тебе? Ни Платон, ни Бион ни разу не произнесли твоего имени…

– И ты никогда не произнесёшь. Но всегда будешь помнить.

– Мои учителя? Они служили тебе?

– Они служили идее. И должен отметить, весьма прилежно исполняли мою волю. Иначе бы я не говорил сейчас с тобой.

– Я считал, весь мой путь – это череда случайностей, игра судьбы и обстоятельств… А ты уже знал, что произойдёт со мной?

На лице эфора вызрела каменная улыбка.

– Как вы одинаковы. Становится скучно… Я даже знал, что ты напишешь вот это, – он потряс пергаментными списками книг, – дабы удивить просвещённый мир тайной изготовления пергамента… Кстати, в твоём возрасте Платон уже писал об этом. И, как ты, яростно поклялся никогда не использовать кожу, заменив её листами папируса. Его юное сердце было возмущено, и я помню горячечные вопросы, полные пафоса…

И бросил сочинения себе под ноги.

Разум философа отказывался воспринимать то, чему внимало ухо.

– Платон знал секрет изготовления пергамента?

– Это было известно и Биону… И оба они отправили свои первые, не зрелые ещё, трактаты в огонь. Сделай это и ты.

Арис склонился и поднял книги.

– Неужели невозможно заменить пергамент папирусом? – безнадёжно спросил он.

– Вполне возможно. И не только папирусом. К примеру, высекать вечные истины на камне, отливать в бронзе, начертать их на золотых пластинах, как ты предлагал. Или, уподобясь варварам, писать золотом и рунами… Но переживут ли эти материалы вечность? Не захочется ли кому-нибудь разбить каменные плиты, дабы построить жилище, бронзу перековать в мечи, из золота начеканить монет?.. К тому же эти мёртвые материалы способны погубить, извратить истины. Они тотчас утратят сакральный, магический смысл, который рождается только на коже. Смысл, который станет вызывать благоговение и веру, лишь умножая её сообразно векам и тысячелетиям. Сакрален сам человеческий покров, и ты был свидетель тому… Но это уже тайна материй, которую я не вправе разглашать.

– Но могут вновь нагрянуть варвары!..

– Ты их остановишь.

– Я?!.

– А для чего Бион научил тебя видеть? Ты ведь исполнил уроки зрелости?

Уподобившись варвару, философ растрепал листы книги и поднёс к огню. Дешёвый овечий пергамент, насыщенный жиром и оттого жаждущий пламени, вспыхнул, тотчас испустив зловоние.

Арис же помнил ещё сладковатый, кружащий голову запах, исходящий от погребального костра на агоре Ольбии…

– У царя Македонии двенадцать лет тому родился отпрыск, – молвил эфор, взирая на огонь. – От жены Мирталы, которую он ныне прозывает Олимпией. Имя ему – Александр. Природа отрока божественна, по крайней мере, так говорит молва… Доподлинно известно, рождён он от скопца неким чудесным образом. Отец твой, Никомах, тому свидетель. Он ведь и ныне служит Филиппу придворным лекарем?

– Да, надзиратель, – насторожился Арис, вновь ожидая чего-нибудь дурного. – Отец мой служит Македонскому Льву…

– И ты ему послужишь, – Таисий Килиос подал свиток. – Царь шлёт тебе письмо, как говорят у варваров, бьёт челом. И просит тебя, философ, вскормить своего наследника, наставив на путь стихии мысли. Царевич норовлив и неприступен, ибо подвластен стихиям естества, всецело привержен варварским обычаям и воле матери. Боготворит её настолько, что склонен к инцесту. И это было бы приемлемо, чтобы вселить величие через кровосмешение. Я бы давно подтолкнул отрока в объятия матери… Но совокупление ещё более свяжет их, уже связанных незримой пуповиной. Тебе предстоит отсечь её и вывести Александра из плена этой страсти. Довольно будет, если убьёт отца… Однако исторгать эту страсть к матери не следует. Тебе придётся перевоплотить её в дух воинский. Ты же преуспел в искусстве перевоплощений качеств? Поезжай ко двору Филиппа и вскорми отрока послушным твоей воле…

– Уволь, эфор! – взмолился Арис. – Сей царь разрушил и пожёг мой родной Стагир!

– Он восстановит город.

– Я суть философ – не воспитатель отроков! Далёк от придворных страстей, интриг и прочих непотребных дел. Я мыслитель!

Таисий Килиос взглянул так, что огонь затрепетал и выстлался, будто от порыва ветра.

– Ты помнишь, Бион наставлял: управлять государствами должно философам?

– Я это помню…

– Твой час настал!

Арис был смущён и растерян:

– Мне никогда не приходилось вторгаться в отношения царских семей… Я не родовспоможенец, чтобы рвать пуповины…

– Я научу тебя, – на сей раз благосклонно промолвил эфор. – Взойди на мой корабль… Дабы разорвать связь отрока с матерью, прельстишь своей женой Пифией. Как говорят в Великой Скуфи, клин клином вышибают. Она многоопытна и искусна в обольщении. Пусть отрок вкусит сладость её чар и тела. А ты воспримешь это философски…

На нетвёрдых ногах, ошеломлённый, Арис взошёл на триеру и только здесь опомнился:

– Но я не женат! Я холост, надзиратель! У меня есть невеста, но именем Гергилия. И я не знаю сей Пифии!

Логика его мыслей была непредсказуема.

– Тиран Атарнея, Гермий, тебе знаком? – спросил эфор, поднимаясь на корабль. – Вы были дружны в Афинах…

С Гермием из мизийского Атарнея философ учился в академии Платона и в самом деле был дружен в юношеские годы. Одержимый приверженностью к науке и стихии мысли, он оскопил себя, чтобы не расточать духовных сил на всё земное, и уговаривал Ариса примкнуть к когорте скопцов.

– Да, надзиратель, – подтвердил он, теряясь в догадках. – Но наши пути разошлись…

Эфор был посвящён во все детали их отношений и потому не утруждал себя выслушивать его растерянный лепет.

– И это сейчас тебе поможет отнять у тирана прелестную Пифию. Право же, зачем скопцу гетера, имеющая при своих прелестях ещё и философский ум?.. А тебе она будет женой достойной. Видят боги: нет на свете девы, которая бы превзошла её в искусстве обольщения…

2. Бич Божий

Он всего единожды испытывал ток крови в своём теле, когда, перевоплотившись в кентавра, мчал на себе прекрасную Пифию, жену философа. В другие времена, что бы ни совершал, что бы ни происходило на его глазах или с ним самим, царь не чуял биения своей крови, как не чуят воздуха, которым дышат.

И только на берегу Геллеспонта в тот миг, когда предстояло сделать первый шаг, вдруг ощутил её упругие толчки, как если бы обнаружил в себе нечто ранее неведомое, чужеродное, существующее в его естестве помимо воли, как второе сердце сросшегося близнеца, прежде обитавшего в плоти тайно и неосязаемо.

Было чувство, что он опять перевоплощается в кентавра…

Полторы сотни больших и малых триер, галер, десятки лодок и плотов, загруженных воинами, конями, колесницами, щитами, копьями и прочим снаряжением, замерли на прибрежных тихих отмелях. Прикованные цепями, рабы уже вознесли греби над искристой от звёзд зеркальной водой, великое множество глаз устремилось в некую незримую во тьме точку, и чуткий слух улавливал всякий звук, оставалось лишь подать знак, дабы привести всё это в движение. Или порывы попутного ветра, ибо мятые, обвисшие паруса уже вздымались над судами и только вздрагивали, словно застоявшиеся кони.

Спешившаяся агема окружала царя с трёх сторон, у левого стремени был Каллисфен со свитком папируса, у правого – щербатый Клит Чёрный от напряжения скалил остатки зубов, поблескивал белками глаз, в любое мгновение готовый эхом повторить команду.

Но Александр сам нетерпеливо ждал некоего движения, проявления силы божественного естества – суть знака, не ведая, каким он будет: звезда ли воссияет над головой, озарив путь через пролив, небо ли разверзнется, а может, в единый миг перед копытами Буцефала соткётся нерукотворный зыбкий мост или противоположный берег, сорвавшись с места, надвинется из непроглядной тьмы и замкнёт море твердыней. Или, напротив, внезапной бурей взволнуется Геллеспонт, опрокидывая и выбрасывая на берег изготовленные в путь суда, ударит молния под ноги, оглушит гром, или исполинский Стражник Амона, каменный лев с обликом человека – сфинкс, восстанет вдруг из вод.

В столь решающий час боги должны были проявить волю свою! А он, потомок Ахилла и сын Мирталы, владевший многими эпирскими таинствами чародейства и сообщения с небесными владыками, ведавший суть воздаяния жертв и строго блюдящий обряд, тотчас бы истолковал всякий знак свыше и ему последовал.

И потому, как ночь оставалась безмолвной, морская гладь незыблемой, а в звёздчатых небесах разливался безмятежный покой и даже птица не смела возмутить его стихию, Александр всё сильнее испытывал биение крови. От вздувшихся жил вдруг стали тесноваты доспехи, любовно пригнанные бронниками к каждому изгибу мужающего торса, а мягкое чешуйчатое заворотье на кольчужном оплечье и вовсе перехватило горло. Он ощутил, как набрякло и отяжелело лицо от прихлынувшего жара и неподвижный морской воздух не мог остудить его; из-под кожаной оторочки боевого шлема выцедилась и побежала к межглазью первая слеза солёного горячего пота, а голову охватил свербящий невыносимый зуд. Хотелось нащупать пряжку и сорвать шлем, однако всякое движение сейчас было бы растолковано Птоломеем и Клитом как сигнал к отправлению, и он терпел всё, ожидая знака богов, коим уже воздал жертвы.

– Скажи, государь, что ждёшь ты в этот решающий час? – не сдержался Каллис.

– Попутного ветра, – надменно усмехнулся царь, дабы не выдать своих чувств и надежд.

Историограф зашелестел папирусом: верно, что-то записывал.

И вдруг на воде появился чёлн, рассекающий отражённые звёзды. Плеск вёсел, шум воды и неясное бормотание приближались, будучи в тот миг единственными звуками в истомлённом тишиной пространстве. Незримый гребец, оказывается, пел разудалую воинскую песнь, однако заунывным, скучным голосом уставшего путника и правил точно к носу галеры. Александр, единственно бывший в седле, скорее других различил во тьме белеющую согбенную спину и лохмы седых волос, разбросанных по плечам: что-то знакомое почудилось в образе одинокого мореплавателя.

– Перебежчик, – определил Птоломей. – Или посол.

Сей воевода у Геллеспонта стоял у царя под рукой, среди приближенных гетайров, поскольку был по крови братом Александру – сыном Филиппа от одной из его наложниц. Однако соединяло их не только родство. Птоломей проявил себя как полководец, предусмотрительный советник и преданный соратник. Разнило лишь одно: если царь с юности придерживался аскетичной жизни, то незаконнорождённый сын был нравом в отца и не ведал ни в чём воздержания, особенно с женщинами. С собой в обозе он возил воспитанных и прелестных гетер, поскольку мыслил, будто совокупление с ними насыщает его эллинским благородством. А чтобы сократить дистанцию и умалить порок, однажды царь подарил брату буланого жеребца, который на скачках, бывало, обгонял даже Буцефала. Птоломей с этим конём не расставался, потому что воспитывал брата и наставлял конюх Александра, знавший толк в скакунах.

Парменион, переправившийся с отрядом несколькими днями раньше, без всякого сопротивления занял Абидос и донёс, что персов близ Геллеспонта нет и будто они изготовились встретить македонцев на Гранике. Даже конных разъездов нет, чтобы наблюдать за переправой! Столь неразумное их поведение Александр расценил как хитрость и потому велел ночью перегнать корабли и форсировать пролив в районе Трои.

– Кто бы ни был, приведи его ко мне, – велел он Птоломею, когда чёлн с тупым стуком причалил к царскому судну. – В такой час всякое явление – промысел богов.

Гетайры ринулись к челну, ловко подхватили гребца и поставили на палубу. И тут матёрый бык, стоящий на растяжках у носа корабля и обречённый на заклание богу морских пучин, вдруг вскинул морду и взбугал, оглашая рёвом звёздный пролив. Тем часом одинокого гребца подвели к царю, и Александра передёрнуло от внезапного озноба: перед ним стоял волхв Старгаст, кости которого были замурованы в угловой башне Пеллы! Однако этот мертвец оказался во плоти, и белая живая кожа его лица отчётливо светилась даже в темноте, а из коротких рукавов посконной рубахи торчали увитые мышцами могучие руки, которые он помнил.

На мгновение детский ужас и любопытство обуяли царя, ибо перед взором возникло видение, как волхв, бывший кормильцем малолетнего царевича, приучал не бояться высоты: брал за ногу и свешивал в прострел между зубьев башни. И при этом велел наблюдать, что вокруг происходит. Александр тогда ещё носил детское имя – Бажен, выше зыбки не поднимался и далее крепостной стены ничего не видел, и тут, впервые оказавшись в поднебесье, да ещё вниз головой, испытал сначала лишь страх. Душа затрепетала, сердце, напротив, замерло, а из гортани сам собой вырвался ребячий клик испуганного восторга. Ему почудилось: звездочёт разжал руку и Бажен теперь летит вниз – земля стремительно приближалась, и ничего иного, кроме пыльного склона сухого рва, он в тот миг не узрел. И это был не страх неминуемой гибели, которого в ту пору он ещё не ведал и не осознавал состояния смерти, как окончание жизни; он ужаснулся неестественности перевёрнутого мира!

Так было и в другой раз, и в третий, пока волхв не приучил его не взирать на высоту и воспринимать окружающее пространство во всяком его виде.

И сейчас на одно мгновение мир опрокинулся, и Александр едва сдержал крик устрашённого младенца. Старгаст же встряхнулся как-то по-собачьи, и с него на палубу осыпалось что-то неразличимое, будто водяные брызги или дорожная пыль, а седые космы спали, и на голом темени оказался лишь длинный клок, замотанный за ухо с тяжёлой золотой серьгой.

Бритая голова поблёскивала и светилась даже во тьме.

– И на кого же ты на сей раз исполчился, царь?

Насмешливый и дерзкий голос враз вернул его в привычное состояние, и перед взором очутился не старый волхв-кормилец, а молодой князь русов, выходивший с ним на поединок! Тот же нелепый вихор волос на голове, называемый чубом, ледяной, светящийся во тьме взор, и даже плетёный восьмиколенный кнут, собранный в кольцо, был замкнут в поднятой деснице! Столь неожиданное преображение повергло Александра в незнаемую доселе оторопь, когда всё – и плоть, и мысль – костенеет и не повинуется, кровь леденеет в жилах и живыми остаются лишь взор и слух.

– Сказано тебе: не ищи чужих святынь. Не внял ты моей науке, изгой. Сам возомнил себя бичом божьим! А напрасно!

Сказал так и, распустив по палубе кнут, встряхнул его змеистое тело – раздвоенный хвост издал громкий щелчок.

Гетайры отчего-то безучастно стояли рядом и словно не слышали руса, не замечали, к чему тот изготовился, Каллис даже в потёмках шуршал пером, держа в зубах другое, с обсохшими чернилами, Птоломей же изготовил пальму, дабы вовремя подать знак к отчаливанию, а Клит тем часом вовсе отстранился и, склонившись, поправлял сползавшие поножи.

Столь неслыханная дерзость невесть откуда взявшегося здесь архонта Ольбии их не возмущала: по крайней мере, никто из агемы не выхватил меча или колыча, чтобы немедля поразить хулителя. И только Буцефал, услышав щелчок, прижал уши и, приседая на задние ноги, стал сдавать, словно готовясь к прыжку – точно так же, как на ристалище.

Варвар поиграл кнутом, заставляя его плясать над палубой.

– Видно, мало я высек тебя на дору. Не вдосталь ты испытал бича моего! Ну так отведай ещё. На сей раз сполна воздам!

Леденящий панцирь оцепенения лопнул сначала в гортани.

– Зопир! – умоляющий вопль вырвался помимо воли. – Зопир, убей его!

В тот момент он даже не вспомнил, что Зопириона, свидетеля их поединка с этим русом, нет рядом, что тот остался на Капейском мысе близ Ольбии. Однако крик был услышан, гетайры встрепенулись и как-то беспомощно завертели головами, словно высматривая того, кому была дана команда убить. А тем временем варвар взметнул бич в воздух, и неумолимая петля уже полетела к белым перьям шлема, издавая пронзительный свист. Но в последний миг Буцефал под царём взвился, чуть не сронив седока, изогнутой могучей шеей заслонил всадника, принял удар на себя. И в тот же миг сам ударил копытами!

Рус отлетел на сажень и рухнул в толпу – недоумённая, захваченная врасплох агема даже увернуться не успела. Каллис уронил оба пера, а свиток папируса свернулся и пал на палубу.

Всё произошло стремительно, и то ли звенящий от напряжения глас царя, прозвучавший в ночной тишине, как призыв, то ли взъяренный и взвинченный на дыбы его конь был воспринят как знак – кормильцы на галерах подняли багры, гребцы разом ударили вёслами. И вздулись паруса! Тёмная суша оторвалась от судов почти одновременно по всей береговой линии, вокруг закипело пенистое месиво из взбитой воды и звёзд, и возникший ветер в единый миг смёл телесную оторопь.

Александр спешился, желая воочию позреть на поверженного супостата, и, когда гетайры расступились, увидел скомканное, словно тряпица, тело старика. Из разбитой и совершенно голой головы стекала кровь, а босые корявые ноги ещё царапали палубу. Однако же бича он не увидел – ни в руке, ни рядом…

Лишь папирусный свиток отчего-то катался взад-вперед.

– Где? – спросил царь и огляделся. – Где знак богов?..

Клит отчего-то забренчал щербатыми зубами, словно конь удилами:

– В челне лишь сеть дырявая…

– При нём был бич! Восьми колен!..

– Да полно, Александр, – промолвил Птоломей. – Этот плешивый старик здесь промышлял тунца…

– Я зрел в его деснице! Ищите бич!

Телохранители недоуменно оглядывались, ибо не дошлые, не чуткие, глухие к знакам богов такового не увидели, не услышали свистящего напева и хлёсткого щелчка. Но Александр в тот миг вдруг обнаружил рану, оставленную бичом: тонкая, поблёскивающая во мраке шкура Буцефала была рассечена на шее, и по вороной шерсти стекала кровь.

– Ищите же! Вот след!.. Бич божий станет моей добычей!

Обнял шею коня и тут узрел то, что искал!

Однако на его глазах деревянная рукоять раздулась, ожила и обратилась в пасть с раздвоенным языком, а плетёное тугое тело оделось в искристую змеиную шкуру. Извиваясь меж ног агемы и босых ступней гребцов, этот великий гад ползучий скользнул к борту галеры, там же обвил приподнятую гребь и в следующее мгновение растворился в блеске отражённых звёзд вкупе с веслом…

Он не замышлял похода к берегам Понта, не искал дорог в глубь земель скуфи и тем более в страны их племём – русов, древлян, полян, сколотов и прочих примыкающих к Рапейским горам, – ибо помнил наставления Старгаста. С малых лет волхв неустанно твердил об искусительной порочности и коварстве прямых путей и всячески от них оберегал. И Арис этому его убеждению вначале не препятствовал и даже иногда потворствовал, соглашаясь, мол, путь к истине тернист, и с любопытством взирал, как Александр, собрав знающих землепроходцев из числа старых гоплитов, бывших на службе у персов, странников-бродяг, мореходов и купцов, выведывал сухопутные, речные и морские ходы в незнаемые страны. Бывало, и сам, возвращаясь из Афин, привозил царю ветхие, но драгоценные пергаменты, на коих были начертаны карты торговых путей, вплоть до Согдианы, Синего моря и реки Инда, а также означены многие города, крепости, горные ущелья и теснины, доступные для конниц и верблюжьих караванов, перевалы, песчаные пустыни и прочие труднопроходимые места. Однако и ему, сведущему в архивных делах, никак не удавалось добыть указаний, где именно расположена, к примеру, сакральная столица Персии – Персеполь, и тем более свидетельств о местонахождении некой Страны городов в Рапеях, где сподобился побывать философ. А за рекою Инд и вовсе был мрак никем не знаемых, неведомых земель, однако же, по слухам, богатейших.

Покуда Зопирион топтал широкое поле близ Пеллы, оттачивая действия тяжёлых пехотных фаланг, а Клит Чёрный гонял по взгорьям лёгких гетайров, сам молодой царь вкупе с Каллисфеном и старым полководцем Парменионом прокладывал путь будущему походу, который и должен был начаться с переправы через Геллеспонт. Учитель Арис тем временем был в родном городе Стагире, возрождённом из пепла, и, вернувшись, внезапно изменил своё стороннее отношение к намерениям Александра. Он вызвался самолично поучаствовать в первом походе, причём идти советовал не на Восток, чтобы отомстить Дарию за обиды, нанесенные Элладе, а в полунощную сторону, на Понт. По его разумению, отправляясь в дальний путь, сначала следовало бы позаботиться о доме: что станет с Македонией, если оставить у себя в тылу непокорённых, своенравных и непредсказуемых варваров? Пока, мол, ищешь славы и чужих земель, свои утратишь…

Далёкий от воинского искусства, философ уподобился стратегу и предложил вторжение в Скуфь Великую, а прежде всего намеревался отнять греческие полисы Понта, много лет бывшие под её владычеством. Варвары, населяющие земли к полунощи от моря, никогда ещё не испытывали вторжений македонцев и грандиозных поражений, а потому-де не способны будут быстро оправиться, собрать союзников либо призвать на помощь персов, с коими сами часто воюют. И тогда откроется единственный прямой путь к Рапейским горам и в Страну городов, которые хоть и имеют высокие стены, но жители их совершенно не умеют воевать и защищаться, ибо по характеру прямодушны и невоинственны.

В молодые годы Арис несколько лет пробыл в Ольбии, где по велению Платона обучался у Биона Понтийского и пережил страшный набег тогда ещё неведомых на берегах Понта русов, после которого город и оказался под властью Скуфи Великой. Учитель часто вспоминал, как чубатые варвары покорили полис, и многие его примеры начинались со слов об устройстве жизни славной и цветущей Ольбии, имя которой означало Счастливая. Однако из морской пучины вышли неумолимые и кровожадные варвары, и потому Александр услышал в предложении скрытый мотив мести, замешенный с тоской по ушедшей молодости. Он считал: по этой же причине Арис чаще стал навещать свой родной Стагир, заново отстроенный после разорения его Филиппом, – будто бы сына своего искал…

Но философ опроверг всяческие догадки царя, сообщив об истинной цели похода на полунощные понтийские берега. Старый и мудрый Бион прослыл ещё и оракулом, поэтому, зная о грядущем набеге, вынес из библиотеки и замуровал в стене башни географию – некие свитки с чертежами и указанием точных мест, где хранятся святыни варваров.

Последним доводом Ариса, изменившим замыслы, стало его утверждение, будто Дарий давно прослышал о том, куда вознамерился идти молодой царь Македонии, и уже готовится встретить у берегов Геллеспонта, а скуфь не ждёт его появления в пределах Ольбии Понтийской, и сейчас там нет сколь-нибудь значительной силы, способной противостоять фалангам и конницам Александра. Варвары же давно уверовали в своё могущество, пребывают в полной беспечности и междоусобных распрях, которые затевают без причины, потехи ради.

Несмотря на осеннее, не совсем подходящее для войны время и ведомый юной пылкостью, царь оставил старых ропщущих полководцев в Македонии, поручив готовить им поход на Восток, сам же вкупе с Аристотелем да храбрым молодым Зопирионом выступил в полунощную сторону. А чтобы и вовсе ошеломить противника и ввести его в заблуждение, он двинулся путём Филиппа, словно заново повторяя покорение уже покорённой отцом и подданной Фракии. Недоумённые фракийцы не оказывали сопротивления македонцам, помня недавний разор, отворяли перед ними города, выносили дары и всячески славили молодого царя. Однако тот будто и не замечал их подобострастия и открытых ворот, велел Зопириону всякий раз облачаться в доспехи и с ходу идти на приступ, для устрашения поджигая только что отстроенные дома пригородных землепашцев. Сам же тем временем взирал откуда-нибудь с холма за действиями своего войска – война получалась увлекательной, забавной и бескровной.

И покатилась впереди слава: дескать, молодой царь чинит забавы, подражая своему суровому и беспощадному родителю, который при жизни носил прозвище Македонский Лев и жестоко подавлял бунты всех окрестных народов. Так Александр прошёл всю Фракию и, оказавшись во владениях скуфи, на берегах Понта, вздумал окончательно сбить её с толку: не тронул Тиру, обойдя город стороной, и внезапно оказался перед Ольбией.

Великая Скуфь, падкая на всяческие забавы, наблюдая за столь потешным походом, по расчётам философа, должна была и вовсе утратить бдительность, однако хора – селения окрест полиса – оказалась пустой, впрочем, как и причал в гавани, и торжище у моря. Одни лишь бездомные псы бродили между рядами, ища, чем поживиться. Вероятно, сколоты, живущие с сохи, бросили несжатые нивы и виноградники, купцы угнали свои суда за Капейский мыс, и все заранее укрылись в крепости. По сведениям философа, скуфь понтийская не имела постоянной рати – наёмных служилых воинов, кроме городской стражи, но при угрозе вторжения супостата в кратчайший срок исполчалась, ибо всякий, кто носил скуфейчатую шапку, и стар, и млад, все становились в боевой порядок. И только чада малые да глубокие старцы, кто по летам своим жил с непокрытой головой, оставались с женщинами в обозе. К тому часу лазутчики слух донесли: мол, заслыша о походе, варвары взялись за оружие и полны решимости сразиться насмерть, но крепости не сдавать. Однако на высоких зубчатых стенах не было видно ни единого защитника – всё выглядело так, ровно город вымер или затаился, дабы смутить македонцев.

По убеждению Ариса, населяла Ольбию в основном скуфь оседлая и благородная, именуемая сколотами, пришедшими сюда из разных мест и промышлявшими хлебопашеством, купечеством да мореходством. Кроме них, в покорённом городе поселились ватаги воинственных чубатых русов, златокузнецы и ремесленники могущественных саров, оставшиеся после разгрома, вельможи трибаллов, богатые фракийцы, тавры, алазоны – в общем, все те, кого эллины именовали варварами, поскольку эти народы перед схваткой имели обычай не жертвы воздавать своим богам и молить их о победе, а, сбросив латы и обнаживши тело, распалять себя кличем: «Вар-вар!».

Арис не единожды позрел, как скуфь исполчалась на врага своего, и слышал сей громогласный звериный рёв, взметавшийся над боевым порядком, но даже сведомому Геродоту было невдомёк, зачем они терзают глотки, исторгая неблагозвучие. Кричать перед побоищем на всех наречиях скуфи означало важить, то есть разжигать себя громким гласом. И варвары важили всегда и повсеместно, коль приходилось им, к примеру, ворочать тяжкие каменья или сволакивать суда, иль дерева огромные вздымать на стены крепостей; всюду, где мощи человеческой недоставало, они призывали божественную кличем, но клич уж был иной: «Раз-два – взяли!». Так, восклицая, они призывали в помощь бога Раза, молились и слагали силы, совершая то, чему потом дивились сами.

Но перед битвой они важили особенно усердно, даже исступлённо, и рёв «Вар-вар!» разносился на десятки стадий, подобно обвалу горному, листва с дерев слетала, в ущельях с круч свергались камни лежачие, вода на море волновалась без ветра. И был сей ор сущ не для того, чтобы посеять страх и панику в рядах супостата, хотя от такого крика охватывал озноб и дрожь под коленями; подобным диким воплем простодушная в обыденной жизни скуфь вздымала в себе дух воинский, называемый отвагой, то есть от важи, от крика обретённый. Войдя в неистовство от своего же гласа, этот разноплемённый народ становился будто один человек, смыкался в плоть единую и обретал безумную отвагу, скрещённую с невероятной, нечеловечьей мощью, и всё это вкупе называлось раж.

А потому у варваров всякая битва с супротивником именовалась сражением, то есть деянием, совершённым в состоянии ража.

Клич «Вар-вар!» одновременно был и обращением к варварскому богу войны, носящему три прозвища, и ежели скуфь полунощных племён называла его Один, а сколоты – Перший или Перун, то чубатые русы именовали его, как и эпириоты, Раз. А на самом деле у них бог был един для всех, впрочем, как и речь, и головные уборы, называемые скуфь, за что в Элладе так и прозвали варваров – по шапке дали имя. Даже изведавшему суть сущности этого народа Геродоту не удалось проникнуть в тайну разночтений, и он считал: скуфь потому воинственна изрядно, что имеет трёх богов войны. И заблуждение сие Арис открыл однажды, проникнув в тайну варварского бытия: согласно их воззрению, владыка всех сражений был трёхголовым или трёхликим при едином теле и также носил три имени! И ежели одни скажут Триглав, другие – Трояк, а иные кличут Троян.

Если ухо не привыкло к подобному варварскому многоголосью, а ум к чудным обычаям и взглядам, не сразу и разберёшь, каковы их боги и кто есть кто в сём пантеоне, который выше и важнее. Виной всему была вольность суждений, именовали кто во что горазд, и только боевой клич в многоустье звучал однообразно: «Вар-вар!». А коль в битве одержат верх, сомнут противника и в бегство обратят или вовсе одолеют насмерть, то раж свой лютый отринут вмиг и не добычу делят, но шапки скуфейчатые бросают в небо и рычат иначе – «Ура!» – и резвятся при сём, ровно ребята малые, ибо несмыслёны становятся и охочи до забав.

Потом же правят тризну по всем, кто лёг на поле брани, – по супостатам и по своим павшим братьям. Тела врагов, по обыкновению, свозили и хоронили в земляных ямах— в могилах, никоим образом не отмечая места, но долго помня, где и чья сила была предана червям трупоедным на поживу. Земная твердь на всех скуфских наречиях обозначалась словом и знаком Ар, засим и открывался смысл их неистового рева: варвары кричали: «В землю, в землю!».

Но единоплеменников своих, согласно обычаю, отмывали от крови, власы расчёсывали, наряжали в одежды скорбные, в ладьи смолёные возлагали и, укрывши сухими деревами, хворостом, соломой, сначала предавали огню и горько оплакивали. После чего собирали пепел от сожжённых тел и, всыпав в сосуды, ставили на возвышенности, каменьями огораживали или срубом. Туда же помещали прикрасы из золота, кубки, оружие и даже колесницы, а коль вельможным убиенный был, то и рабов кололи, коней и кречетов, затем же много дней подряд носили землю и насыпали курган высокий – гору рукотворную, которую видно за многие десятки стадий. У иных же племён скуфи есть и иные обычаи – ставить сосуды с прахом вдоль дорог или порубежий своей земли, мол, пепел имеет магическую суть и будет стеречь их землю от нашествий: тут тоже были кто во что горазд. По окончании этих скорбных дел варвары устраивали сначала потешные состязания и поединки, потом разгульный пир с плясками и песнопениями, словно на празднике Бахуса.

В общем, всё по своему дикому, причудливому нраву.

О нравах скуфи и её обычаях Арис давно уже твердил Александру, наставляя с ранних лет, дабы изведал тайную суть будущего супостата и не страшился крика, коль голосистая скуфь вздумает важить перед битвой. Однако, лишь оказавшись в пределах Ольбии, признался, что с умыслом скрыл одно наблюдение. Он и прежде так поступал: поведает о некоем явлении или философской истине, однако же чего-то недоскажет, чтобы понудить царевича самому домыслить недостающее или внезапно потом сразить, на брешь указав.

И тут, под стенами крепости, философ заключил то, о чём давно твердил. Будто ещё в отроческие годы он, будучи сыном придворного лекаря царей Аминты и потом Филиппа, был свидетелем, как македонские фаланги и конницы гетайров, постигая воинское ремесло на полях близ Пеллы, подобно диким варварам, издавали боевой клич «Вар-вар!» и победный «Ура!». И делали сие по той причине, что корнями своими македонцы увязали в Великой Скуфи и были её плоть от плоти, прозываясь словенами, ибо в былые времена промышляли ловом, в чём изрядно преуспевали.

Подобному откровению учителя Александр немало изумился, потому что при дворе почти не слышал ни скуфской обиходной речи, ни словенской, ни прочих наречий её племён, за исключением единственного – эпирского, поскольку мать Миртала, наречённая Филиппом на греческий манер Олимпией, а вкупе с ней волхв Старгаст втайне от царя пели ему колыбельные и сказывали сказы языком Эпира, весьма схожим со словенским. Но это лишь в отроческие годы. Все иные учителя и кормильцы учили греческому слову и обычаю, поскольку Филипп ещё до рождения сына отверг старых кумиров, избрал для Македонии богов Эллады, её просвещённый нрав и образ. А также указом своим строгим запретил придворным, воинам и прочей знати уподобляться варварам и важить, то есть рычать по-зверски, – мол, это язык гнусного простолюдья. Он стремился прославиться по эллинскому обычаю и возвысить царство достойно Спарте, чтобы никто не смел указать перстом и презрительно молвить: «Македонцы суть скуфь и варвары, подобные словенским племенам». Воинская спартанская наука не прибегала к безумству и неистовству, возбуждая раж сим глупым, мерзким криком, а достигала отваги, силы и мужества воспитанием телесного совершенства, здравого ума и эллинского неукротимого духа.

В итоге философ заключил, что ныне во всей Македонии уже не сыскать тех, кто помнит ещё, как можно вызвать в себе раж: всего за одно поколение воины забыли грозный, леденящий крик, впрочем, как и своих богов. И бог Раз, который прежде насылал скуфи безумную храбрость и силу в ответ на клич, более не внимал отвергнувшим его. Это же означает: варварским тайным ремеслом, умением перевоплощать отвагу человеческую в божественную, насыщаясь ражем, теперь не овладеть.

Арису доводилось зреть в варварских храмах, на распутьях и береговых святилищах скуфи изваяния сего кумира: по образу он вроде бы такой же громовержец, как Зевс, и молнии в деснице, но будто бы рождён от самой Ехидны, ибо вместо ног имеет змеиные тела. По скуфскому нелепому разумению, единый в трёх лицах, Раз, Перший и Один, то бишь Троян, соединяет все три стихии мира: небесное, земное и преисподнюю. То есть – небожитель, смертный человек и Змей Горыныч, один в трёх ипостасях!

Послушав ушлого философа, царь вымолвил, взирая на крепостные стены Ольбии:

– А мне бы хотелось овладеть. И бросить клич «Вар-вар!». С такой неистовою силой, чтобы низвергнуть тех, кто затаился на забралах и зрит на нас… Чтобы потом воскликнуть «Ура!». И пляски учинить…

И дабы испытать, откинулся в седле и громогласно прокричал в небеса:

– Вар-вар! Вар-вар! Вар-вар!

Пространство на миг всколыхнулось, и вместе с ним, словно забытый сон ребячий, вдруг перед взором встал насмешливый Старгаст, будто бы науку свою чинил: взял за ногу и свесил с забрала вниз головой. Привычный уже мир на мгновение перевернулся, и обнажилась его изнаночная сторона. Однако Арис засмеялся и тем вернул из былого:

– Оставь забавы, царь! Криком полков не победить.

И, зная Ольбию с давних ещё времён, поведал тайну, что ему известен узкий ход в верхний город – сквозь каменный жёлоб водопровода, по которому в молодые годы проникал не раз. Под покровом ночи стоит лишь нырнуть в поток ручья, что уходит глубоко под стену, и вынырнуть близ соляного склада, в бассейне, откуда город брал воду. Проникнув же в крепость, надобно отыскать греков, с ними сговориться, дабы пред утром перебили стражу и открыли ворота, поскольку царь македонский явился сюда, чтобы отомстить варварам, вызволить эллинов и освободить полис. Собственно греков было немного в Ольбии, около четверти от прочих насельников, ибо множество их истребили или продали в рабство ещё во время покорения города. Оставшиеся же наверняка давно смирились со своей участью и, если послать кого-нито, могут не поверить и в сговор не вступить, а потому Арис вызвался сам, полагая, что сыщет тех горожан, кто его помнит как ученика высокочтимого покойного ныне Биона.

Весь остаток дня Зопирион разводил фаланги вокруг Ольбии, готовил осадные щиты, тараны, катапульты и лестницы, давая понять защитникам, что утром македонцы пойдут на приступ высоких стен, а ночью велел жечь костры и создавать побольше шума, дабы отвлечь супостата, не дать ему уснуть. Выспавшийся воин сражается вдвое упорнее, ибо полон сил и несонлив. Супостат же, покуда было светло, никак не проявлялся на стенах, однако с наступлением глухой осенней тьмы зоркие соглядатаи заметили некие призрачные тени меж зубьев на башнях и забралах: ольбийцы опасались ночного нападения и изготовились.

Тем часом Арис, сменив одежды эллина на скуфские, из кожи, отыскал ручей, что питал город водой, и забрался в жёлоб. Стремительный поток подхватил его и унёс в каменную тесную пещеру, что уходила под крепость. Александр, проводив учителя, не мог ждать исхода вылазки в своём шатре, а снявши белые перья со шлема, чтобы не искушать врага, остался в боевых порядках, среди костров, которые слепили незримых осаждённых и подвигали проявить себя. Однако город замер, словно покинутый корабль: ни гомона, ни звука, ни огонька – собака не взлает и бык не взбугнёт, хотя в крепости должно быть и народу, и скота довольно. У всех ворот, укрываясь мраком, застыли воины, готовые ринуться в Ольбию, как только скрипнут кованые петли, лазутчики и вовсе затаились под стенами, обнажив мечи, но на башнях даже не возникло стражи.

А тишина казалась зловещей, уж лучше бы варвары клич свой издавали, входили в раж! Тревога вкрадывалась в сердце вкупе с сомнениями: что-то замыслили коварное или так беспечны и самоуверенны, коль даже в предрассветный час, когда следует ждать нападения, стрелы не выпустили со стен, факела не подняли, чтобы осветить подножие крепости! Только в прострелах башен возникают и пропадают некие призрачные, бесплотные очертания людей, напоминающие тени мёртвых: сойдутся и вроде бы что-то обсуждают или вновь разбредутся по забралам.

И Арис, исчезнувший в водопроводе, не давал о себе знать, хотя была пора уж отпирать ворота…

Уставши ждать, царь велел забросить в верхний город две дюжины пылающих головней и глиняных сосудов с горючицей, вызвать пожар, сумятицу, движение. Огненные молнии, запущенные катапультами, прочертили небо, столбы искр поднялись за стенами, и вслед им зардела на ветру добрая сотня зажигательных стрел, однако же в ответ безмолвие, и отчего-то не вспыхнула смола, отправленная в горшках, не запылали деревянные кровли построек, запасы сена – ничто не загорелось, что могло гореть! И даже призраки на стенах не всполошились, продолжая бродить вдоль бойниц.

Теперь и македонцы примолкли, взирая на молчаливую крепость. Царь уже хотел послать лазутчиков тем же путем, через водопровод, однако воины агемы принесли на щитах философа, промокшего насквозь, продрогшего до смертной синевы, однако же живого. Он не мог и слова вымолвить, а только жался к огню и будто бы что-то шептал, словно безумный. Ариса положили на шкуры, укрыли овчиной, и царь напоил его горячим вином из своих рук, но, прежде чем учитель заговорил, миновало около часа и начало светать.

– Я в Ольбию пробрался, – с трудом вымолвил он. – Чуть только не утоп, вода студёная… Там стража… Обошёл весь город… А в башню не проник! Сил едва хватило вернуться… Там география, пергаменты… На коих пути начертаны… И соотечественников нет. Нет никого!.. Лишь скот… Не бери Ольбию, царь. Ни славы, ни счастья она не принесёт… Добудь географию и ступай…

Но вместе с восходом солнца и речь его оборвалась, и ум погас. Царь посчитал, всё это у философа приключилось от простуды в ледяной воде, бегущей со стылых осенних гор. Кое-как согревшись, философ вроде бы оживился, попытался встать, но вымолвил лишь несколько слов:

– Коль не умер на восходе… Ещё один день отпущен…

Его ноги подкосились, речь стала несвязной, а вид немощным и жалким. Александр велел снести учителя в свой шатёр, согреть и обиходить, чтобы набрался сил. И тут явился Зопирион.

– Мои храбрецы с рассветом приставили лестницы!.. И поднялись на забрала!.. – сообщил он. – Городская стража лишь у ворот. Повсюду бродят коровы, овцы – огромные стада! Меж ними редкие старики без шапок и малые дети. И более ни живой души!.. Пора на приступ!

Избалованный лёгкими победами во Фракии, сей воевода захлёбывался от восторга, как учитель от жара. Александр же мыслил сразиться с супостатом, а не брать приступом беззащитную Ольбию, куда согнали животных, чтобы и далее не распускать о себе худой славы: мол, юный владыка Македонии воюет с тенями усопших да со скотом. Что, если варвары потешиться вздумали? А ещё хуже – мор на них напал, хворь заразная, которая случалась в понтийских полисах? Или досужая в коварстве, искушённая всяческими хитростями скуфь намерена заманить в ловушку?

– Где же супротивник, Зопир? – тая насторожённое изумление, спросил царь. – Слух был, исполчились…

– Должно, бежал наш супротивник!

Даже если бы сейчас Ольбия растворила перед ним все ворота, Александр бы не вошёл, ибо предчувствовал дурное. Неужто варвары и впрямь замыслили потеху над македонцами, а посему загнали скот, город оставили без прикрытия и сами попрятались, однако не от страха?

Томимый глубоким разочарованием, царь захотел испросить совета у философа, но у того начался сильный жар и бред бессмысленный.

– Огонь! Огонь!.. – взывал он. – Они спалили город! Кончилось время… Пить не хочу!.. Не давайте воды чумному…

Полдюжины лекарей хлопотали возле, то укрывали перинами, то, напротив, махали опахалами и водой мочили, давали снадобье, окуривали индийскими благовониями и не могли помочь. Арис корчился, дрожал и тянулся к царю, силясь что-то сказать, но из воспалённых уст изрыгался хрип и уже речь бессвязная. Александр велел всем покинуть шатёр и сам склонился над страждущим.

И вдруг из его череды слов, как из потока нечистот, два всё же достигли уха! И почудилось: ледяная скрюченная рука учителя проникла в грудную клетку и схватила сердце.

– …Аспидная чума!..

А далее снова бессвязный лепет:

– Мы не добыли время… Оно истекло в песок… Надо сжечь наши города! И выстроить новые!.. Воевать и строить! Воевать и строить!

Сын придворного лекаря с раннего детства причастен был к медицине и, преуспев в этой науке, щедро делился с учеником. Александр знал: подобная болезнь разит всякого, кто лишь приблизится к хворому; она отравляет воду, воздух и летит по ветру, а спасение от напасти одно – огонь очистительный.

В короткий миг царь испытал, насколько ранима и тонка грань между радостью бытия и скорбью, между жизнью и смертью. Насколько иллюзорно всё то, что ещё вчера двигало им, вызвало жажду устремлений, а в сей миг уже ничего не ценно – ни победы, ни слава, ни добыча!

А в лицо дохнули всего два слова – аспидная чума! И в подтверждение этому учитель стал бормотать слова, из которых следовало, что жить ему оставалось до восхода. Если не сжечь город и не отстроить новый… Последней стадией болезни, когда жизнь ещё теплится, но угасает память, был страх перед стихиями воды и огня. Поэтому он, как заклинание, шептал:

– Воды мне не давайте!.. Не подносите света!..

Или стонал в бреду:

– Спасёт огонь… Скуфь ведает, от чумы есть зелье!.. Я слышал, некий бальзам… Они называют его ЧУ… Сотвори чудо и добудь его!..

Но Александр в эту безумную речь не вникал, ибо отроческая неуёмная обида охватила! Мыслил превзойти отца, которого звали Македонский Лев, покорить весь мир, добыть в походах то, что искали все философы, отчаянные полководцы и мореходы, что воспевали в гимнах поэты, прославляя подвиги Геракла и аргонавтов во главе с Ясоном! Предстоящая жизнь чудилась вечной, наполненной и тугой, как под ветром парус. И в первом же походе, ещё не скрестив меча с супостатом и даже не позрев на него, не испытав торжества победы, сладкого искуса славы, так нелепо окончить путь!..

Забывшись от обидных мыслей, он брёл, не ведая куда и увлекая за собой свиту, а Зопирион бегал возле, оказываясь то справа, то слева, и что-то с жаром говорил, должно быть, спрашивал соизволения пойти на приступ, но Александр не внимал ему и думал: «Я умру, вот только минет срок… Прежде стану безумным, как учитель. И буду бредить в жару, испытывать, как сгорает их мозг… Ты тоже умрёшь. Кто был под стенами Ольбии, всех ждёт один конец. И многие уже не позрят восхода…».

Так скоротечна и летуча была аспидная чума.

Он уж хотел сказать о том, что услышал от Ариса, поведать о болезни и очистительном огне, но, стиснув зубы, промолчал: тотчас же начнется паника, великий бег, и тридцать тысяч войска ринутся в обратный путь, сея болезнь лихую. Пехота не дойдёт, но конница, передавая хворь, ровно весть о победе, доскачет до пределов Македонии…

Люди умирали, однако скот и лошади, знающие дорогу к дому, были избавлены от напасти и могли в своих сёдлах принести умерших всадников, суть заразу…

А заразный ветер довершит кару варварских богов.

Все эти мысли позволили царю стряхнуть обиду и вспомнить, кто он есть, насытиться волей, и посему владыка Македонии и словом не обмолвился о том, что услышал из бредовых слов философа. Пехотинцы же и конники ничего не подозревали и, осмелев с восходом, открыто приставляли лестницы, без воли воевод, карабкались на стены и с любопытством взирали, что там сокрыто. И все кричали с радостью, предчувствовали, что битва не состоится и погибель от супостата ныне не настигнет:

– Здесь пусто!

Но Александр слышал иное в их голосах:

– Смерть примем не от варваров! И не сегодня!

И лучше бы приняли её на стенах, от мечей и копий, лучше бы хребты ломали, свергнутые наземь, чем корчились в агонии от жара и чумного безумства, как ныне учитель…

И сам бы сразился с превеликой страстью, дабы умереть в бою и обрести воинскую славу и не изведать позора смерти от чумной болезни.

– На приступ не ходить, – словно очнувшись, велел царь. – Фаланги не смыкать, а отвести от стен и жечь костры. Воды из источников не брать.

Зопирион вдруг что-то заподозрил:

– Помилуй, царь!.. Вода здесь превосходная! С высоких гор течёт… И не отравлена, коней поили!.. Да и сами пьём!

И тут неведомо откуда среди осаждавших крепость македонцев оказался пастух в изветшавших кожаных одеждах и безоружный, только бич в руке. Как и откуда взялся, никто из македонцев не увидел и не поднял тревоги.

– Не врагов ли себе ищешь, царь? – весело спросил он. – Сразиться тешишь мысль?

Воины агемы встрепенулись, и одни собою заслонили Александра, другие же схватили варвара, тот поддался.

– Я зрю врага, – царь оттолкнул телохранителей. – Но он неосязаем для меча моего, незрим для ока.

Пастух изведал его иносказание, чему-то усмехнулся.

– Должно быть, впрямь узрел… И не поддался страху. А как ты мыслишь сразиться с нами? Ратью на рать сойтись на поле? Покуда воины твои стоят на ногах? Иль в поединке, на ристалище? Дабы не проливать лишней крови?

– Мне всё по нраву!

– Добро! – Варвар стряхнул с рук телохранителей и вынул монету. – Давай бросим жребий. Коль выпадет конь, быть битве между ратями. А колесница – единоборству быть!

– Готов испытать судьбу и по жребию, – согласился Александр. – Но с кем сразятся мои фаланги, если выпадет конь? Не зрю ни единой вашей шапки, а со мной пришли тридцать тысяч македонцев.

– Скуфь тебе укажу! – рассмеялся сей весёлый пастырь. – Здесь недалече мои полки.

Царь оглядел его надменным взором:

– А если твоя монета падёт колесницей вверх? С кем я сойдусь?

– Со мной!

– С тобой не по достоинству. Пусть выйдет на ристалище ваш царь!

– Царь наш далече, за сто дней пути. Сам не видал его, да, сказывают, юн больно, ещё не сидит в седле. А старого царя твой отец убил. Возможно и позвать юнца, но станешь ли ждать, когда охота славы? И славно ли тебе сходиться с отроком? Сразись со мной. Я князь и ныне владею Ольбией. По-вашему – архонт. Чем не супротивник?

Сказал так варвар и сдёрнул шапку, выпустив на волю долгий клок волос на темени, суть чуб или иначе оселедец – знак принадлежности к воинственному племени русов и сколотов. А в его правом ухе, словно подкова конская, сверкнула увесистая княжеская серьга.

Александр в тот миг подумал, что и впрямь царя ему не дождаться, добро бы дожить до вечера, покуда аспидная чума не покрыла безумным жаром…

– Быть посему, – согласился он, усмиряя гордыню. – Не медли же, архонт. Веди, показывай скуфь свою и поле брани. Там и метнёшь жребий!

Царь всё же тешил мысль над этим нелепым князем посмеяться, ибо лазутчики прорыскали окрестности полиса на много стадий вглубь и войска варваров не обнаружили. Если от чумы и спасся кто из них, то малая ватага. Упрятать даже полк близ Ольбии стало бы невозможно: две балки с восточной и полунощной сторон открыты взору, лес давно порублен, а далее нивы несжатые, масличные сады, виноградники да всхолмлённая степь.

Скуфский архонт обмотал вокруг уха с серьгой чуб, покрыл голову шапкой и свистнул. И тут из травы, словно из-под земли, встал конь соловой масти и к князю устремился.

– Поедем, царь! – Он вскочил в седло. – И верно, след поспешать!

Телохранители агемы тотчас же подвели Александру Буцефала, а Зопирион, обескураженный поведением царя и более его разговором со скуфским пастухом, стоял, разинув рот.

– Труби сбор и поезжай за мной! – понудил его царь. – Позрим на воинство врага. А то жребий бросим, а сходиться не с кем!

– Не пекись напрасно! – вновь засмеялся князь и понужнул коня. – Полков довольно, и каждый о сорока ватагах. Будет с кем сразиться, коль жребий выпадет.

– Отчего же ты, архонт, оставил Ольбию? Имея столько войска?

Тот бездумно махнул десницей:

– А у нас мор случился, ты же позрел. Хворь ветром нанесло, аспидную чуму. Неделя тому, как охватила город…

– И ты ведёшь меня, чтобы мертвецов явить?

– Да отчего же, царь? Покуда живы все и здравствуют. Вот ежели сражение случится…

Александр изумился несмысленности варвара, однако же промолвил:

– Чумные обречены не зреть восхода.

– И верно, царь. – Они ехали стремя в стремя. – Хворь скоротечна… Потому мы скот загнали в город, а сами на пастбище. Ныне полунощного ветра ожидаем, по-вашему – борея. А как проветрится земля и с нею Ольбия, вернёмся. Нам не впервой…

Сведомый в медицине, учитель уверял: единственное снадобье от сей болезни – огонь очистительный, когда сжигают бедные жилища, царские дворцы и города. Вкупе с покойными и хворыми, кто жив ещё, – без всякого разбора, дабы спалить заразу и не распускать её по ветру. И всё это сотворить до следующего восхода солнца.

А этот безмудрый рус, напротив, оставил город, медлил и ждал борея!

Недолго ехали – всего лишь балку миновали да поднялись на холм, с которого открылась степь. Князь натянул поводья:

– Вот мои полки…

Перед взором, словно море, плескался волнами ковыль, изрядно побитый конскими копытами, орлы кружили в поднебесье…

И ни души вокруг!

Но тут буланый жеребец под архонтом заржал призывно, степь всколыхнулась, и будто пелена спала с очей: не ковыль – скуфейчатые шапки и табуны коней до окоёма покрывали поле! Варвары искусны были прятаться от глаза даже на открытом месте, для чего подбирали масть лошадей, стригли гривы и сами укрывались валяными попонами. А кони их приучены ложиться наземь и будто растворяться среди вольных трав.

Завидя князя, скуфь в единую минуту была уже в седле, и сам собой из ватаг отдельных соткался строй по образу тупого клина с летучими крылами. Не войско варвары напоминали, не ополчение людей – несметную птичью стаю зимующих близ Пеллы скворцов, когда эти мелкие птахи, повинуясь неведомым чутью, неуловимым знакам, вдруг в единый миг, одновременно, взлетали тучей или совершали крутой вираж в полёте.

Тем часом гетайры лавиной перевалили холм и только тут, узрев внезапно строй супостата, резко осадили коней и смешались. А тяжёлые пешие фаланги ещё только выкатывались из балки разрозненными толпами, открытые и уязвимые. Кто отставал, неся тяжёлые сариссы, кто же, напротив, спешил вперёд. А варвары уже изготовились нанести удар и, луки натянув, ждали чего-то! И всё без клича боевого, коим стращал философ, без гласа трубного и прочих предвосхищений.

Ещё одно мгновение, и заиграли бы струны тысяч тетив, запели стрелы, и каждой бы досталась цель. И музыка сия достигла бы сердца многих, кто спешил на битву, словно на праздник Бахуса. Македонцев всегда берёг и вдохновлял строгий боевой порядок, а скуфь не стала бы ждать и не позволила выстроить фаланги, поднять щиты. И конницы бы оказались не разящими клиньями – легкой добычей, кипящими котлами, бурлящими и уязвимыми лавинами: это на скаку лошадь, как и воин, не чует стрел, но осажённая удилами взыграет от ранения и понесёт, сминая задних.

Зопирион наконец-то изведал опасность, закричал, и ему вторили все воеводы, но миг упущен был, чтобы войско с ходу привести в порядок и с ним предстать перед врагом. Две силы разделяла дистанция в бросок копья, и Александр тотчас по-юношески страстно и одержимо пожелал, чтобы выпал жребий поединка. Уж лучше смерть принять, чем зреть, как избивают македонцев!

Однако скуфский князь вдруг сдёрнул шапку, ударил ею о землю и тем самым укротил всех лучников одновременно. Сам же неспешной рысью выехал в голову клина, там развернул коня и, встав перед царём, ему монету бросил:

– Коль ты ныне гость, тебе метать!

И, раскинув по траве попону, потребовал, чтобы меч ему подали.

Александр поймал жребий и осмотрел: на одной стороне золотился вздыбленный конь, на другой – скуфская колесница с дышлом. И показалось, монета засветилась, испустив яркий луч, и на краткий миг в глазах заалело, а в темени под шлемом зардел горящий уголь. Он вроде бы сморгнул пятно и головой встряхнул, но внезапно почуял жар, ломоту в костях, и перед взором всплыл черный кружок величиной с монету – первый толчок аспидной чумы!

Варвар что-то заметил и, принимая меч из рук слуги, поторопил с усмешкой:

– След поспешать, царь. А ну, испытай судьбу!

Не подавая виду, Александр взвесил жребий и метнул его. Монета взмыла вверх, поблескивая на солнце, и, выписав дугу, упала на попону.

А след от неё перед взором остался чёрный…

Царь чуть склонился в седле, глянул вниз, и показалось, выпал конь, то есть сойтись на поле должно ратям, однако же архонт лишь чуть скосил глаза и молвил:

– Колесница.

Не по достоинству было македонскому царю, владыке всей Эллады, спешиваться и поднимать монету, а из седла почудилось, золото померкло и аспидная чернь залила чеканку.

– Добро, – повиновался он и, вынув меч, помчался к краю поля.

Разъехавшись на стадию перед своими ратями, они обернули лошадей друг к другу и на минуту замерли. Македонцы наконец-то выстроились в боевые порядки на пологом склоне холма, и хотя фаланги ещё выравнивали ряды, однако уже ощерились сариссами, прикрылись щитами и теперь были неприступны со всех сторон. Две конницы на флангах встали клиньями, а третья, из гетайров, в середине, на стыке двух полков, чтобы в любой миг прийти царю на помощь.

Солнце над их головами было чёрным, и тень аспидная уже покрывала войско…

Скуфь же хоть и стояла могучим и единым конным клином, однако вольно, с поднятыми копьями и луками в колчанах. Иные ватаги их полков и вовсе от скуки затевали игры, понуждая лошадей своих бодаться головами – кто кого столкнёт, или перетягивали дротики, норовя соседа из седла исторгнуть. И хохотали громко, коль всадник падал наземь.

А их князь, позрев на своё войско и на супротивника, вдруг меч повертел в деснице и с силой вонзил его в землю, конь порскнул в сторону.

– Довольно и бича!

Выхватив его из-за опояски, раскинул по земле и громко щёлкнул. И тем самым будто подстегнул Буцефала. Могучий жеребец присел и, ровно тигр разъярённый, с места понёс намётом. Царь вскинул меч, и рука в тот час намертво срослась с рукоятью, став продолжением клинка, а сам он сросся с лошадью, как срастаются два древа из единого корня. Живая, горячая плоть коня слилась с плотью всадника, кровь с кровью, нерв с нервом, и теперь вся их мощь, как молния из тучи, воплотилась в лезвии меча.

Уже не солнце сверкало в нём – аспидная чума, и след оставался чёрен…

Проникнув ветшающим умом сквозь время, отбитое копытами, он видел, как под его чёрным мечом, подобно зрелой тыкве, разваливается плоть супостата и из оранжевого чрева брызжет сок и семя зрелое, спадая наземь чёрным дождём.

Он и не мыслил чего-нибудь иного! В тот миг он зрел победу!

Однако свист бича, как свист борея, вмиг охладил уста и голову. Приросший меч вдруг вылетел из десницы, а сам он – из седла. И перед очами не свет полыхнул – чёрная земля!

– Зопир! Убей его! – воскликнул Александр, но крик, обращённый в землю, в ней и потоп.

И голос сверху был:

– Ужо, царь, упокойся. Тебе срок пришёл. Не я убью – аспидная чума…

Перед ним стоял архонт Ольбии, суть варвар! И, наступив на грудь облезлым сапогом, выдавливал из чрева душу. И та душа ещё противилась, цеплялась за вместилище, ершилась, не желая исторгаться из тела благодатного.

– Зопир! Зопир! – звал ещё он. – Зопир, убей!

Но откликался конь: где-то рядом ржал, встревоженный и чуткий к зову, и не бежал на зов. Только его глаз дрожащий, как огонёк свечи, мерцал перед воспалённым взором.

И снова враг восстал с бичом:

– Никто не придёт на помощь! Кроме меня.

– Тогда ты убей! – царь меч искал в траве. – Пронзи мечом! Я воин, мне недостойно пасть от бича! И от чумы позорно!

Князь поднял его на ноги и, осмотрев, вдруг сдобрился:

– Пожалуй, пощажу тебя.

– Пощадой станет смерть от твоей руки! Иначе аспидная чума расправится… Я обречён жить только до восхода…

– Да, царь, мор скоротечен, – бич сматывая в кольцо, вздохнул архонт. – Коль не вкусить лекарства, восход тебя спалит. Мы вот вкусили и ныне ждём, когда борей очистит город… Но если ты попросишь, царь, я дам тебе бальзам.

Ум угасал, а вкупе с ним – гордыня.

– Так мало прожил, – пожаловался он. – А был рождён для дел великих… И ничего не испытал! Я даже не любил ещё!..

– Что же ты делал, отрок?

– Учился. И постигал науки…

– А помнишь, кто ты есть? Кроме того, что царь Македонии и тиран Эллады?

– Я сын Мирталы…

– И что ещё?

– Сын своего отца…

– Этого мало…

– Старгаст мне говорил, рождён был Гоем! – сквозь мрак прорвалась мысль. – В тот час, когда на небосклоне звёзды сошлись в единый круг. Нет, напротив, выстроились в ряд… Впрочем, я плохо помню его науку. Но жажду жить и испытать себя!

Князь чуб свой намотал на ухо и покрыл бритую голову валяной шапкой. Перед взором осталась лишь подкова серьги, торчащая из уха. Но и она померкла – зрение угасало вкупе с сознанием.

– Добро, лекарство дам, – заключил рус. – Мне ведомо, аспидная чума чернит сознание и гасит ум. Но мужества исполнясь, след затвердить тебе: болезнь вновь явится, как только посягнёшь на свет чужих святынь. Ты не умрёшь при этом – сам обратишься в снадобье, источая целительный бальзам… Ну, всё запомнил?

В тот миг зачумлённый, он не внял, да и не способен внять был его словам, тем паче проникнуть в их смысл. В подобных случаях он обращался к учителю, который разъяснял все хитросплетения мыслей и явлений. Сейчас, сквозь мрак в глазах, сквозь жар, что корёжил тело, он вспомнил Ариса.

– Там, в шатре, философ, – промолвил Александр. – Мой учитель… Я связан с ним, как пуповиной. Дай ему бальзам! А он мне растолкует, как поступать…

– Учителя излечишь сам, – был ответ. – Коль пожелает… Ты прежде взгляни на то лекарство, коим скуфь лечится!

– Но я уже ничего не вижу!

– В сей час прозреешь…

Сказал так и чем-то намазал ему глаза. Царь с трудом разлепил веки – перед ним оказалась лохань, обвязанная ссученной вервью. В ней лежал издыхающий чумной, в коростах безобразных, с уст и тела струился гной.

– Да, вид мерзостный, – согласился рус. – Зри, что ждёт тебя, коль покусишься на святыни, – сия лохань. Философ не учил, я преподам урок. Запомни, царь: яд всегда слаще и приглядней. Противоядие срамно и горько…

И щедрой рукой зачерпнув гноя, поднёс к его устам…

– На вот, вкуси бальзам…

3. Эпирская жена Миртала

Филипп почти исторг из обычаев придворных грубые варварские нравы и пристрастия, изжил множество привычек и обрядов, доставшихся в наследство от прежних царей Македонии. В первую очередь избавил Пеллу от последних тайных храмов, где служили и воздавали жертвы старым богам, на их месте воздвигнув греческие, а тех, кто не отрёкся и на своём стоял, облагал налогом, особо ярых поборников древней веры лишал имущества и, невзирая на вельможность, заслуги прежние в ратных или иных трудах, изгонял прочь. В первые три года царствования, издавая строгие указы и декреты, он запретил ношение портков, рубах, валяных шапок, кожаных сапог и прочего македонского платья, велев переодеться в хитоны, гиматии и сандалии. И только рабам позволил донашивать старые наряды, чтобы сразу было видно невольников и господ. Филипп потратил пять шестых казны, чтобы купить в Спарте одежду, снаряжение, доспехи для войска! А всем портным, кожевникам и бронникам впредь велел кроить, шить и точать всё это по спартанскому подобию. Хотя по образу спартанцев содержать полки он не отважился, опасаясь ропота и бунтов: с голыми коленями, без портков и в сандалиях ратники зябли и страдали в заснеженных горах Иллирии и Фракии. Однако скоро привыкали, ибо по своей варварской природе отличались выносливостью и терпением. В ответ на это царь щадил своё воинство, не замышлял зимой походов или летом, высоко в горах, и послаблял, давая право в лютую стужу спать с конями и от них греться.

Труднее всего оказалось исторгнуть варварскую речь из уст македонцев, заставив говорить на греческом. А более того – изменить строй и образ мыслей, извести дух прошлого, понудить думать и наслаждаться всем тем, что ценно и неоспоримо во всех полисах Эллады. Многие цари, всяк в своё время, пытались вразумить подданных, насытить их желанием последовать примеру эллинов и отказаться от ветхих правил. Взойдя на престол, Филипп не первым был, кто мыслил перевоплотить их нрав, ибо ещё при царствовании брата своего Пердикки содержался в Фивах заложником его и там испытал весь благородный смысл Греции и всецело им проникся. Да и брат в том преуспел, призвав к себе философов, поэтов и геометров, полагая, что македонцы, позрев высокое искусство, сами потянутся ко благам просвещения и припадут к сему источнику. Однако же просчитался: даже придворные, на службе изображая преданность богам Эллады и щеголяя в гиматиях, в домах своих тайно поклонялись Разу и обряжались в порты из рыбьих шкур, кляня при сём эллинские обычаи. След было бы брату выжигать железом подобное зло лицемерия, однако же Пердикка его сносил и вскорости убит был иллирийцами, которые потешались над македонцами за их пристрастие к иноземным нравам.

Филипп, низвергнув своего племянника Аминту, при котором был опекуном, сам сел на трон и три первых года, уподобясь искусному каменотесу, безжалостно отсекал от Македонии всё лишнее и непотребное, ваяя эллинский прообраз. Первым делом он отомстил за брата, покорив Иллирию, продал в рабство значительный полон из её знати, а царевну Аудату взял наложницей. И поначалу содержал её вместе с иными рабынями, чтобы унизить, и не мыслил приближать к себе, тем более на ней жениться.

В то время он думал и страдал лишь о единой деве, по его варварскому разумению достойной стать ему женой, разделить ложе и престол. У царя Эпира была племянница именем Миртала, которую он встретил ещё в юности, когда их вместе привели в храм для мистерий. Девица тем покорила сердце, что безбоязненно играла со змеями, которых будущий царь боялся до смертной дрожи и цепенел, коль гад ползучий касался тела. А она их укрощала и забавлялась, словно с безделицами детскими! Вместо ожерелья на её груди лежала черная гадюка, две малые змейки обвивали запястья, живой и золотистый главотяжец поддерживал пышные, буйные космы. Миртала снимала ядовитые прикрасы и отпускала в траву или камни, в стихию свычную, и они сами возвращались и вползали на своё место. Филипп был зачарован её видом точно так, как зачаровывался солнцем на восходе или луной, плывущей ночью над горами; он слышал необъяснимый зов и отвечал ему, только не словом – чувством, и ещё с юности уверился, что говорит с богами.

Возмужав, он послал сватов к отцу Мирталы, царю Эпира Неоптолему, но этот гордый самодержец, ведущий род свой от Ахилла, отверг его и посмеялся: дескать, не по чести тебе невеста, да ты и змей боишься. В то время Македония ослабла и трещала по швам, терзаемая иллирийцами, и никто не считался с ней. Филипп не затаил обиды, но себе поклялся возвысить свою державу так, чтобы сей потомок Ахилла преклонился, сам привёл повелительницу змей и упросил взять в жёны.

Забавляясь с полонянкой Аудатой, он и на миг не забывал Мирталу и, чтобы воспроизвести её гаснущий в памяти образ, велел рабыне носить украшения из змеиных шкур. Однако обольстительная иллирийка, имея дух варварский, не только была искусна и неуёмна в утешении плоти; в те краткие минуты, на ложе пребывая, она, как яства в суровый голод, как исток студёный в зной, в суть его проникала по малой капле и оставалась там, вызывая неутолённую алчность. Совокупившись, царь гнал её и тут же возвращал, испытывая позорную для эллина и непотребную стихию диких чувств. Заместо неги, тонких и благородных наслаждений от удовольствий чувственных он жаждал их безмерной бури, смерча, который способен был таранить крепостные стены и башни поднимать. Аудата же всё зрела и коварно раздувала пламя, вливалась в его душу и чуть было не заполнила её своей варварской страстью, когда понесла и посулила родить сына.

Осознавая порок сей мерзкий и недостойный, Филипп взял приближённой наложницей дочь македонского вельможи Филу, воспитанную в греческих нравах, чтобы ею уравновесить буйство и обрести усладу не от страсти, но от изящества. Придворные поэты и философы внушали, что истинный эллин, приобщённый через мистерии к прекрасному, ценить должен не вкус еды, а предвкушение и насыщаться созерцанием. И верно, на какое-то время Фила затмила Аудату тонкостью манер и чувств, взор и слух увлекла игрой на лире и декламацией, сама же, будучи на ложе, сначала трепетала, подобно нежным птичьим крыльям. И чтобы закрепить успех, из очередного похода Филипп привёл Никесиполиду из Фессалии, с родины самого эллина, родовитую эолку, хранительницу исконных греческих обрядов – так ему чудилось. Объединившись с Филой, обе наложницы теперь укрощали царский нрав, облекая его в шёлк искусств высоких, и ложе для плотских утех превратилось в таинство мистерий, в сонм переживаний тонких.

Он уже мыслил жениться на одной из них и избранницу объявить царицей, но, покуда выбирал, Аудата разрешилась от бремени, родивши дочь Кинану. Царь явился взглянуть на дитя, однако же позрел на иллирийку, оправившуюся от родов, украшенную блеском змеиных шкур, и всё, с чем он боролся много месяцев, вдруг испарилось прочь. Забывшись, он овладел наложницей прямо в саду, под маслиничным деревом, и рыком своим зверским всполошил весь двор. Не только набежала агема с дворней подивиться, явились Фила с эолкой и позрели на срам сей варварский. Филипп же никак не мог остановиться и рёвом своим оглашал пространство много часов, после чего припал к груди, прыщущей молоком, опустошил её и, пресыщённый, пал в саду да погрузился в сон.

Испытывая похмелье лютое, как после вакханалий, он себе поклялся не приближаться более к скверной сей наложнице Аудате, запретил носить прикрасы из змеиных шкур, чтобы не возбуждала память о Миртале, и, пожалуй бы, вовсе прогнал, но пощадил дитя и мать кормящую. А чтобы излечиться от хворной страсти, позвал на ложе кроткую Филу, изготовившись насладиться предвкушением. Но что же стало с ней? Куда подевались утончённость, игра ума и пальцев? Украсившись змеиными выползками и сгорая от истомы, она терзала плоть царя, урчала и кусалась, требуя немедля сотворить с ней то же, что с Аудатой в саду. А как блистала взором и выпускала когти! И когда Филипп её отверг, принялась крушить всё, цепляться и царапаться – пух полетел из перин, разодрала хитон и напоследок укусила, ровно змея, вонзивши зубы в грудь. Телохранители агемы едва оторвали от царя и унесли из опочивальни вон.

Чуть гнев унявши, царь кликнул смиренную эолку и ей пожаловался на своих наложниц, мысля найти утешение. Никесиполида, как истинная фессалонка, воспитанная в храме Афродиты, не выдавала тайных чувств и завела игру забавную: тончайшей нитью шёлковой сначала щекотала, вызывая знобящий зуд. И когда Филипп предался ласкам и расслабил члены, не касаясь плоти, стала опутывать его, как шелковичный червь опутывается в кокон. Томление и нега, словно неспешная волна морская, окатывали с головы до ног, повергая в дрёму, уставшее в походах тело утрачивало тяжесть. Дочь Эола, постигшая тайны ремесла под покровом богини, изведала многие сотни мужей, прежде чем научилась ублажать и юношей пылких, и неспособных старцев, и прочих приверед, что приходили к храму и платили жрицам любви. А они уже этими деньгами воздавали Афродите, и та, что жертвовала изряднее, считалась лучшей невестой и быстрее выдавалась замуж. В сладкой дрёме и ласках искусной фессалонки он подумал, что, пожалуй, возьмёт её в жёны. И с этой мыслью бы уснул, чтобы восстать крылатым, однако же очнулся, услышав приглушённый рык.

Сквозь шёлковые нити, как сквозь туман, узрел не дочь Эола, не жрицу любви из храма Афродиты – фурию, рождённую Тартаром. Сквозь смоль долгих волос, облекших телеса, сверкал оскал зубовный да чернь горящих глаз. Царь пытался отринуть наложницу, сбросить с себя, как конь наездницу лихую, однако пелена не позволяла и пальцем шевельнуть. Рта было не раскрыть, чтобы призвать на помощь Павсания, что светочем покои озарял, – нити уста сковали. А Никесиполида только в раж вошла! Рыча и щерясь дурно, она скакала, словно львица, и загнала бы, но телохранитель, услышав хрип царя, встревожился, приблизил светоч. Фессалонка его вырвала, а самого Павсания прочь отшвырнула. И завязалась свара, факел упал на ложе, возник пожар, но и огонь уже не мог усмирить пробуждённую страсть варварских предков эолийки, суть пеласгов. Сия Мегера продолжала терзать царя, замотанного в кокон. И лишь агема, ворвавшись в опочивальню, спасла от гибели.

После таких любовных игр Филипп отринул всех наложниц и несколько ночей блюл порядок строгий и аскетичный, ругая пошлость жён и оставаясь в своих покоях с верным Павсанием. И тот, юный ещё и женоподобный телом, прельстил царя. Постигая науку тонких, изощрённых чувств в Фивах, заложник вкусил из этой чаши, как вкушают мерзость. Но сам ещё юный и увлечённый приятием благородных нравов Эллады, подавил глухой протест, тошнотный приступ и отвращение, как подавлял в себе начало варварское: согласно ветхим словенским уложениям, за грех подобный в Македонии сажали на кол или конями рвали.

В забавах ложных с Павсанием, хуля породу жён-наложниц и в тот же час испытывая неприятие прелюбодейства, Филипп впервые испытал бессилие перед роком. Ему почудилось, его на кол воздели, а ноги уже распнули, привязав постромками к двум лошадям.

Сколько бы он ни сотворял указов, насаждая культ эллинский, и не обязывал под страхом наказаний не носить портков, как бы ни тщился заставить думать македонян по-гречески и принимать их образ миросозерцания – всё напрасно. Монолитный камень, из которого он ваял новый образ державы, внутри оказался твёрже тесла, прочнее закалённого в горне железа. И молот, раздробив его, расплющил собственную руку: царь даже сам не в силах был с собою сладить, и, как бы ни вытравливал суть варварства тёмных и скверных обычаев, они, как рубцы от прошлых ран, на теле оставались и исподволь палили разум. Он никогда не сможет отринуть то, что было суще в нём вкупе с кровью и продиктовано не нравом, не увлечением сиюминутным и даже не желанием возвыситься и славу обрести – самой природой. Он был способен любить жён и только с ними обретать ту стихию чувств, которая спонтанно, в неуправляемом безумстве естества выплескивала торжественный клич высшей радости! Хотя вопль сей напоминал звериный рык. Всё иное он презирал с глубоким отвращением, как презирает раб господина, трепеща при этом.

Сей трепет ему тоже мерзок был.

Именно в тот миг раз и навсегда царь Македонии совокупил две стихии – любовь и ненависть к Элладе. Подобную же противоречивую страсть он испытывал и к наложницам, в коих ненароком пробудил их естество, и потому винил не воспитание, не нравы и капризы – себя, свою природу. И потому не изгнал этих жён, а при дворе оставил и, исполчившись, пошёл вновь усмирять Фессалию.

Недавно ещё манящая к себе Эллада, по воле которой много лет он изживал пороки Македонии, суть варварство, чтобы прослыть истинным эллином, по воле которой он возлагал на алтари её богов жертвы великие и был готов исторгнуть кровь порочную из тела, – сейчас напомнила царю изящных с виду и по природе совершенных, однако ядовитых змей. Ползучих и прекрасных гадов, собравшихся в клубок, колючий от жал и языков раздвоенных. Расцепиться и расползтись всяк по себе сей серпентарий уже был не способен, и каждая змея вопила, призывая царя Македонии на помощь. И если прежде он ходил сюда с единственной надеждой на признание и безоглядно в жертву приносил кровь своих подданных, ныне пошёл, чтобы утвердить себя и выразить те чувства, что вызрели и выметали два семени – любовь и ненависть.

Он усмирил отчину первого греческого царя Эллина, а всю элиту, гордых и своенравных эолийцев, взяв в полон, сам, гонимый чувством тайной мести за своё разочарование, гнал беспощадно пешими через хребты и заснеженные горы. И снизошёл к единственной высокородной рабыне: царевну Филинну посадил на осла задом наперёд, чтобы могла созерцать своих родственников, бредущих по ледяным горным пустыням. И испытывал наслаждение при этом. На ночь несчастную девицу приводили к нему в шатёр, где она тотчас засыпала, измученная переходом. А царь Македонии, вступая с ней в соитие, бесчувственной и беззащитной, твердил Павсанию, держащему над ними светоч:

– Так будет со всей Элладой!

Его всё ещё оскорбляло отношение эллинов, не признававших благородного происхождения македонцев и в очередной раз на судейской коллегии отказавших в участии на Олимпийских играх! Филипп пришёл в ярость и силою своих тяжелых фаланг и конниц стремился доказать, что он не варвар и достоин быть членом Дельфийской амфиктионии. Только этот союз уравнял бы в правах царя с иными правителями Эллады.

И вот однажды, когда его могучая армада встала на отдых, среди ночи к царю явилось посольство – муж преклонных лет в окружении немногочисленной свиты и охраны, на гиматиях которых был невиданный доселе орнамент из сдвоенных чёрных крестов. У самого же посла сей знак красовался на спине и груди, и тут царь вспомнил, что нечто подобное изображено на одеждах коллегии эфоров.

– Я надзираю за тайнами Эллады, – подтвердил посол. – Моё имя Таисий Килиос. Слух был, тебя опять не допустили к Олимпийским играм. Так вот, на следующие допустят непременно и сочтут за честь, чтобы царь Македонии участвовал. К примеру, в заездах колесниц.

Столь высочайшим вниманием эфора Филипп был польщён и обескуражен.

– Чем отплатить мне, надзиратель, за твою благо-склонность? – спросил он. – Не воевать греческих полисов? Вернуться в Македонию?

– Отчего же? Напротив, – вдруг проговорил посол. – Тебе следует встряхнуть Элладу, как встряхивают мешок с зерном, дабы уплотнить его. Делай с нею всё, что захочешь. Тем и отблагодаришь меня.

Царь ещё более изумился:

– Ужели я слышу это из твоих уст, эфор?

– Мне известно, что ты ищешь, разоряя города Эллады, – заявил тот. – Сей час можешь пойти и отнять два голоса в Дельфийском союзе, которые ныне принадлежат Фокиде.

Македонский Лев с некоторых пор не вмешивался в священную войну, уже десяток лет бывшую между союзом городов и Фокидой, захватившей Дельфийский храм вкупе с его сокровищами. Однажды, ведомый искренней страстью освободить главную святыню Эллады, он ввязался в их долгий спор и потерпел поражение от фокийского стратега Ономарха, ибо пришёл с малым войском в надежде, что амфиктионы его поддержат. Но они предали добровольного союзника тем, что оставили Филиппа один на один со всей Фокидой, поэтому царь теперь не желал участвовать в длительной распре между полисами за право быть хранителем главной святыни Эллады. Правда, имея мстительный нрав и не желая прощать обиды, он через год отомстил Ономарху, разгромив его на Крокусовом поле, а пленённого стратега велел повесить на дереве за шею.

Но и тогда члены амфиктионии его заслуг не оценили и всё одно не подпустили Филиппа к своему священному союзу, назвав его в очередной раз варваром. Тогда Македонский Лев сделал вид, что обиделся, и не захотел кому-либо помогать, хотя имел предложения от самой Фокиды.

Он выжидал, когда противники измучают друг друга и, ослабнув, Дельфийская амфиктиония сама его призовёт, дабы изгнать фокийцев.

И вот час настал…

Но тайные замыслы Филиппа теперь оканчивались не только получением прав союза двенадцати важнейших городов Эллады; он задумал большее – освободив Дельфийский храм, занять место главного хранителя святыни, но уже на законных основаниях, таким образом навсегда оставшись в Фокиде. И уже отсюда покорить Афины, что было его тайной мыслью.

– Добро, я прогоню фокийцев из храма Аполлона, – ответил Македонский Лев. – Покорю Фокиду и возьму себе принадлежащие ей два голоса.

Эфор воззрился на царя так, что Филиппу показалось: в пристальном взоре его сквозит ответ – он будто догадывался об истинной причине! Когда Македонский Лев оказывался в подобном положении, его выручали природная сметливость и осторожность, заставляющие, вопреки яростному нраву, быть податливым. Но только до той поры, пока он не постигал причин того или иного действия противника, которые его на время повергали в недоумение.

На короткий миг Македонский Лев почуял на своём затылке дыхание рока, но скрипучий голос эфора вернул на землю.

– Ступай и изгони фокийцев, – велел надзирающий за тайнами. – И делай с ними всё, что захочешь. Вернёшь Дельфийский храм амфиктионии, оставайся в Дельфах и храни святыню.

Посол удалился точно так же, как пришёл, – растаял во тьме, и лишь боевые псы, собранные в своры, залаяли ему, невидимому, вслед.

Македонский Лев на сей раз не искал причин и не размышлял над тем, что услышал; он поступил в точности так, как посоветовал тайный покровитель, и уже наутро развернул полки в боевые порядки, выстроив железные фаланги, расставил конницы и, приступив к окраинным городам Фокиды, встал ровно каменный. И так стоял несколько часов кряду, храня полное зловещее молчание. Вся серединная Эллада замерла в предчувствии грозы и, не сдержавши долгой паузы, дрогнула, объялась паникой и побежала на Парнас в надежде укрыться в лесистых горах. А накануне этого назначенный стратегом всей Фокиды Фалек не пожелал сражаться с варваром и не захотел быть повешенным на суку, как его предшественник; он внезапно заключил мир с Филиппом и, по-дружески распростившись с ним, увёл свои полки в Пелопоннес, оставив города неприкрытыми.

Так Македонский Лев одержал первую победу, даже не вступив в сражение и потеряв всего двух воинов: одного гоплита переехало колесом стенобитной машины, другой, молодой гетайр, пал с лошади и закололся на своей же стреле.

Потрясённая Эллада ужаснулась: варвар овладел дельфийской священной землёй и Дельфами! Оракул замолчал, набравши в рот воды, пифия же, прельстившись победителем, перестала вещать и теперь вкупе с варваром омывалась в священных водах бассейна!

Филипп творил с Фокидой всё, что хотел: разрушил, сровнял с землёй двадцать два города, а жителей частью распял на крестах, частью пленил и переселил на пустынные, неказистые земли вдоль рубежей Македонии, прежде отняв лошадей, оружие и деньги, похищенные из сокровищницы храма. Дымы пожарищ, вой и плач были слышны в Афинах и Фивах, а по дорогам бесконечными вереницами с малым скарбом в узлах шли фокийские переселенцы. В покорённых Дельфах, в священной земле, возле Парнаса, где Аполлон когда-то резвился с музами, уподобившись ему, варвар возлежал на ложе без одежд и развлекался с пифией и девами, которые поддерживали неугасимый огонь в храме. А жеребец его пил воду из священного ключа, щипал траву и тут же гадил, усыпая конскими яблоками священную лужайку. И дабы не прерывать блаженного отдыха и не отвлекаться на суды и казни, Македонский Лев тут же судил и казнил архонтов городов и прочих вельможей, иногда сам отрубая головы одним ударом боевого топора.

А возле самого храма, в здании, где обыкновенно жили паломники, съезжаясь со всей Эллады, развернулся невольничий рынок: фокийцев продавали десятками, большей частью афинским и фивским купцам, которые слетелись, словно вороны, чуя поживу.

Дельфийский оракул сидел на ступенях храма и молчал, со скукой взирая на произвол варваров. И Аполлон никак не проявлял свой гнев, верно отправившись на родину свою, в Гиперборею, куда летал на отдых после славных дел в Элладе. Или спал беспробудным сном, как иногда спят боги.

Глядя на неслыханный погром и святотатство, внимая стонам и проклятиям, эллины гадали: как же такое могло случиться? Освобождали рабов, полагая, что те возьмут оружие и встанут на защиту бывших господ, но сами безропотно ждали, когда Македонский Лев насытится добычей и сделает следующий прыжок, теперь уже в приморские земли. Могучая, просвещённая и оттого кичливая Эллада считала последние дни вольной и богатой жизни, пользуясь всеми благами роскоши, которой уже было не вкусить в плену у Македонии. Даже в строгие дни воздержания эллины пили неразбавленное вино и устраивала пьяные оргии. Отпущенные рабы, бросившие своё ремесло, мастеровой люд и просто обыватели стали промышлять мародёрством и грабежом; средь бела дня разбойничьи шайки нападали на богатые виллы и бедные хижины, тащили всё, что подворачивалось под руку, насиловали женщин и мальчиков, убивали стариков, пытавшихся вразумить лиходеев, опустошали храмы, куда так долго приносили жертвы.

Ещё недавно послушные законам, мыслящие добродетельно и жаждущие научить всему этому остальной мир эллины сами восстали против того, чему поклонялись.

Македонский Лев смотрел на это с горькой усмешкой, разочарованием и ненавистью: то, к чему он стремился, рушилось на его глазах, и он более всего на свете не хотел сейчас быть эллином. Суровая и простая жизнь варвара казалась ему чище, их природные законы справедливее, а боги – могущественнее и ближе к людям, ибо взирали на них, как на неразумных внуков своих. Он стал полноправным членом Дельфийского союза, когда уже не хотел этого, и потому был удручен: то, что им двигало все годы царствования, та звезда на небосклоне, что манила, вдруг утратила свою яркость, истончилась и померкла. Филипп мог бы пойти и далее, к Афинам, покончив за один поход со всей Элладой, но из-за своего варварского нрава не пошёл, потому что хотел побеждать в битвах!

В ту же пору сражаться было не с кем, и следовало выждать срок, покуда эллины не образумятся, не избавятся от страха и, вспомнив былую славу, соберутся с силами, чтобы встать супротив Македонского Льва.

По своему обычаю, он не добивал поверженного противника; он жаждал сразиться с таким же львом, а не с беззащитным и трусливым зайцем. И потому, вдоволь насладившись плодами победы, оставил своих наместников, а сам ушёл в Македонию.

А в Пелле, в час восхода солнца, он застал посольство из Эпира. Позрев на царя Аррибу, родного брата покойного Неоптолема, Филипп вдруг понял: заветный час настал и гордые потомки Ахилла сами привели ему желанную и ненавистную повелительницу змей Мирталу.

Взирая на восход, он на миг зачаровался и вновь услышал необъяснимый зов.

И ещё одна неистребимая и варварская страсть довлела в непокорном женолюбивом сердце – приверженность к охоте, которой царь одержим был и променять которую не мог ни на какие ценности Эллады. Едва слуха касался трубный глас оленя, или медвежий рык, или даже шелест крыл фазана, взлетающего из кустов, Филипп преображался, испытывая трепет, сходный с тем, что возникал лишь от гласа богов. Но зов сей был понятен: в ветхие времена все его предки не арали пашню и жили не с сохи, а с лова промышляли и потому носили прозвище – словене, тогда как пахарей Македонии и прочих стран звали арии. Но для далёких эллинов, кроящих на свой лад любое имя, все они были скуфь, ибо носили шапки, имели речь единую и сонмище богов.

Лов въелся в кровь, как и любовь к жёнам, ибо две эти стихии делали род людской неистребимым.

Видя восход македонцев и твёрдую поступь фаланг, Арридей не только отдал в жёны Мирталу, но и во всём стал подражать Филиппу, принялся по образу его перевоплощать Эпир и начал со двора. В первую очередь он велел извести всех змей, коих племянница развела довольно, и гады сии ползали даже в поварне и под троном. И хоть не жалили, ручные, и не мешали править, однако же роптали и пугались их эллинские философы и поэты, приглашённые для просвещения придворных. Сей варварский обычай – держать во дворце ползучих гадов – претил эллинским нравам и чувства возмущал, а посему холопы, вооружившись розгами, тайно от Мирталы истребляли их или исторгали за пределы двора, покуда она не узнала об этом. Разгневанная, царевна явилась к дяде и пригрозила заселить дворец не только змеями, но и привести сюда всех чародеек, ведьм и колдунов, с которыми водила дружбу и от которых набиралась таинств волшебства. Ссориться с племянницей царь не хотел, поскольку опасался проказ и порчи, к тому же у неё был брат Александр, способный через год или два, как повзрослеет, отнять престол по праву наследства, и посему присмирел. Но, желая угодить Миртале, а заодно избавиться и от неё вкупе со змеями, признался, что царь Филипп однажды присылал сватов, но получил отказ от Неоптолема. Де-мол, сегодня я готов отдать тебя за македонца, если того захочешь. А сам мысль затаил: без своенравной сестрицы ее брат опору потеряет и отречётся от престола.

Племянница позрела на царя, щупая его взором, словно змея раздвоенным языком, и внезапно согласилась. Неведомым образом созвала оставшихся гадов и с ними, как с приданым, последовала к жениху.

Филипп принял её вкупе с челядью и ползучими тварями, но сдержанно, показывая тем самым своё превосходство, и, по обычаю же словенскому, поселил во дворце на женской половине, но отдельно от наложниц. После пира свадебного он не позвал в опочивальню, как звал любовниц, а сам пришёл в покои молодой жены, как следовало по обряду, и застал её на ложе обнажённой, ухоженной, натёртой благовониями и, по обычаю эпирскому, с тремя служанками. Две из них держали светочи, а третья, весьма сведомая в делах любовных, именовалась наставницей, которая прислуживала новобрачным и учила невесту всем премудростям совокупления, суть веществу жены. Невзирая на нравы новые, принятые Аррибой, и воздвигнутый храм Афродиты, где юные девицы служили жрицами, эпириотки по-прежнему оставались верными законам целомудрия и до замужества мужчин не ведали.

На свадьбе царь довольно испил вина и потому сонливым был, однако при виде возлежащей на перинах прекрасной и манящей Мирталы вдохновился и, не снимая сандалий и хитона, пал на ложе. Строгая наставница молча его раздела, взяла сосуд с душистым маслом и принялась его втирать, при сём лаская плоть. Он уже было воспрял и обернулся к молодой жене, предвкушая час сладострастия, и тут узрел: из-под подушки выполз гад и, голову приподняв, на царя воззрился. Да ещё пасть разинул, стреляя языком и щеря ядовитый зуб! Филипп охолодел и вмиг забыл, зачем явился. Он вскочил, попятился и увидел ещё одну гадюку, скользящую по обнажённым персям! Миртала улыбалась, поглаживая своё искристое, тугое тело, сама же извивалась, ровно змея.

– Чего же испугался, муж? – спросила с зовущим выдохом. – Или смутился моих служанок?.. Ну что ты встал? Иди, возьми меня…

Наставница же осмотрела царя придирчиво и убрала сосуд.

– Ох, царица, не взять ему… Разве что к утру, коли испуг пройдёт. В ознобе он, ровно мертвец. Эвон руки стынут…

– К утру уж поздно будет, – промолвила Миртала. – Звезда, под коей след зачать, погаснет. А потом взойдёт не скоро…

– Исторгни из опочивальни этих мерзких гадов! – возмутился царь.

– Это не гады, – Миртала приласкалась к телу змеи. – Духи земли и женского начала. Земное воплощение одной из трёх сутей бога Раза. Они хранят меня. Но, если тебе, царь, не по нраву мои прикрасы, сними их с меня! Я позволяю…

Преодолевая мерзость, царь схватил гадюк, выбросил за дверь и, озрев опочивальню, снова возлёг на ложе. Наставница взялась умасливать его и натирать, причём весьма искусно; не ласкала, а будто вразумляла и оживляла плоть, как чародейка, шепча заклинания. Потом и вовсе обнажилась, грела царя своим прекрасным телом, устами прикасалась и персями упругими – мертвец бы уже восстал. Но, сколько бы ни трудилась, ни прилагала сил, не истребила немощь. Филипп в тот час был не способен внимать её искусству, всё время озирался и слушал не зов желаний страстных, а шорохи змеиных шкур.

Он никогда не отступал перед взбешённым диким зверем, не бегал с поля брани, тем паче с ложа любовниц, но с ложа жены бежал. И, оказавшись в своей опочивальне, до самого рассвета приходил в себя: повсюду гады мерещились, хотя Павсаний светил во все углы и ложе разобрал, разворошив перины. Остаток ночи он проспал под наблюдением телохранителя и утром вновь явился к молодой жене.

Она же нарядилась в эпириотское кожаное платье и, забавляясь со своими змеями, теперь сама охолодела, при сём оставаясь полной изящества, и скрытой, томной страстью к себе манила. Царь бы переступил через себя и гадов мерзких презрел, на крайний случай велел бы их исторгнуть вон из дворца, но эта чародейка умела и слова свои обращать в холодных змей.

– Брачная ночь миновала, царь. Ты не возжелал меня. И мною пренебрёг. Тем самым оскорбил суть мою женскую! Теперь или год тебе ждать, когда взойдёт звезда, или заслужить прощение.

Он тогда не изведал всех хитростей эпириотки, не узрел коварства, ибо в тот миг страстно желал её.

– Скажи, что сделать? Я исполню!

– Так подивить меня, чтобы стала благосклонной.

Миртала в тот миг напоминала Элладу: так же была заманчива, недостижима и в тот же час ненавистна.

Чтобы разогнать кровь, снять груз противоречий, Филипп поехал на охоту и до заката скакал верхом, затравливая псами зайцев, огненных лисиц и прочих мелких тварей. А вечером с добычей явился к молодой жене и, по словенскому обычаю, бросил к ногам.

Миртала даже не взглянула:

– В Эпире сию добычу отдают холопам. Вот если бы ты, Гераклу уподобившись, льва одолел и шкуру мне принёс!.. Я слыхала, где-то в горах Эпира есть лев, коему триста лет, и весьма злобный…

Теперь она была в изящном наряде персиянки, и манящий открытый живот её зазывно подрагивал, гадюка свисала с шеи и лоно стерегла.

– Сбрось с себя этих тварей! – вновь возмутился царь. – И более не смей носить их на себе и класть на ложе!

Миртала вскинула прекрасные, зовущие очи, но проговорила надменно:

– Имея злость в сердце, и вовсе не являйся мне на глаза. Даже со львиной шкурой!

Много дней с тех пор Филипп терзался неприязнью к молодой жене и думал вовсе с позором отправить назад, в Эпир, сославшись на строптивый нрав, но удержался, опасаясь худой славы. Скажут: не смог покорить жену, а мыслит покорить Элладу! Верно, наложницы через слуг своих прослышали о неудачных походах в покои молодой жены, объединились и, дерзкие, стали потешаться: мол, нас четверых, готовых ублажать, ласкать и любить, променял на горгону Медузу. Вот и ступай, бери в осаду эту крепость, борись со змеями и наслаждайся их ядом и шипением.

Он знал, чем себя утешить и подивить Мирталу. Он мечтал об Олимпийских играх, победа в которых принесла бы славу и признание Эллады. Однако греки всё ещё считали македонцев, да и самого царя, варварами, коим запрещалось участвовать в соревнованиях. А участие в этих Играх доказало бы его благородное, эллинское происхождение, которое бы пало и на всех его наследников. И вздумал царь во что бы то ни стало покорить Олимпию. В сей час его не удержала даже тревожная молва, что иллирийцы вновь восстали и Фракия готова отнять у него спорный полис. Он снарядил корабль в Олимпию, а в Иллирию отослал гонца с посланием, что на время Игр он по законам Эллады объявляет экохерию – мир на период Олимпиады. А также сообщил, что участвовать будет в заезде колесниц и что после победы в соревнованиях готов с ними сразиться.

Варвары, получивши его, по слухам, оценили храбрость македонского царя, но долго смеялись: их развеселило эллинское слово «экохерия», означающее на их наречии великий уд. В ответ потехи ради иллирийцы послали ему не письмо, поскольку не владели эллинской грамотой, а свою колесницу, изобразив на ней тот самый уд, как согласие на замирение. Филипп дар принял, ибо с давних времен знал легкость и ходкость их колесниц, а знак начертанный растолковал по-своему, как его мужское превосходство над женственными эллинами.

Между тем приближался срок Олимпийских игр, и, помня волю покровительствующего эфора Таисия Килиоса, Македонский Лев вздумал состязаться на колеснице. С юных лет он был первым, когда царствующий отец устраивал при дворе подобные забавы, и в битвах часто выступал не пешим и не конным; вставши за забрало между двух колёс, вооружившись метательными копьями либо луком и стрелами, выстлав пару лошадей, как стелет птица крыла свои, вздымаясь над землёй, летел перед супостатом и язвил его, сам оставаясь неуязвимым.

В Олимпии же судьи, на сей раз сойдясь в свой тайный круг, решали: кто он – эллин или отверженный? Судя по облику, одеждам, речи и манерам, сходил за первого, но если же взирать на нрав его и взгляд, сомнений нет, суть варвар! Однако же обретший славу судьи, когда приводил свои фаланги, посредством изысканной дипломатии мирил противников. И если такового не достигал, брался за оружие и понуждал к согласию. Все благородные деяния спартанца – отвага, мужество, совокуплённые с терпимостью, – были налицо.

После долгих споров придирчивые судьи провозгласили вердикт: хоть и не изжил варварских наклонностей, да приобрёл суть эллина. А если же к сему добавить то обстоятельство, что македонский царь весьма опасен для Эллады и в любой момент может пойти на приступ приграничных полисов, достоин Олимпийских игр: хищного и коварного зверя должно держать в надёжной клетке, нежели растравливать его на воле.

И, так разрешивши спор, позволили ему выйти на состязания.

В первом заезде, когда со старта помчались вскачь сорок лошадей, неся за собою двадцать колесниц, Филипп на финиш приехал лишь седьмым: для средней тяжести скуфских кобылиц слишком кратка была дистанция, дабы выказать всю резвость и силу, бунтующую в сухой и мокрой жиле. Но во втором заезде, когда расстояние увеличилось втрое, он был вторым и уже чуял победу, ибо лошади разогрелись, впитали в кровь ту силу, что отдавалась из мозга костей. К тому же дарёная колесница, изрядно застоявшаяся, избавилась от скрипа, колёса, смазанные птичьим жиром, раскрутились, приладились к осям и, когда настал миг старта третьего тура, вращались почти неслышно, с лёгким змеиным шипом.

И кобылицы понесли! Круг навивался за кругом, ровно золотые змейки на запястьях Мирталы, и с каждым царь уходил вперёд, однако же трибуны, где восседали эллины, молчали, взирая на великий уд, изображённый на колеснице. А Филипп, забывшись в азарте, гнал лошадей и растравлял себя боевым кличем, от предков унаследованным: «Вар-вар! Вар-вар!».

Трибуны поддались его страсти, искусились звучностью его рычащего гласа и вторили:

– Варвар! Варвар!

Когда же он, пересекая финиш и увлёкшись гонкой, забылся и издал победный клич «Ура!» – тот клич, с которым его деды когда-то завершали сечу с эллинами, трибуны дрогнули и устрашились.

– Ура! Ура! Ура!

Но уже пурпурная лента победы легла на его обнажённый и твёрдый, словно железо, торс, как если бы он был рус из племени скуфи и в битве шёл на смерть.

Заполучив к сему же лавровый венец, он возвращался окрылённый и с именем олимпионик. Однако же, причалив к родным берегам, Филипп не испытал ни радости от славы, ни торжества. Его встречали с восторгом и ликованием, оказывая честь, которой не было после победоносных воинских походов: лепестками роз путь устилали, вся Пелла клокотала, высыпав на улицы, послы всех подневольных стран, и в их числе тираны Элеомотии и Иллирии, склоняли головы…

Мирталы не было средь них!

Не подивил победой, не заслужил прощения. Вот если бы вышла, оставив своих змей, вот если бы поклонилась и прошептала:

– Я по тебе скучала, князь…

У них в Эпире князем именовали того, кто хранил огонь и почитался как живой Зевс…

Олимпионик был омрачён, но надежды не утратил и сам явился в палаты молодой жены. В окружении служанок Миртала колдовала со змеями, женская часть дворца напоминала серпентарий…

– Как притомилась я от шума, – между делом промолвила она и затворила окно. – Что там в столице, царь? День вакханалий начался? Или ты добыл льва?

– Отныне нарекаю тебя именем Олимпия, – сдержанно заявил он.

– Зови, как пожелаешь, – бездумно отмахнулась. – Сие не в диво… Вот если бы ты бросил к моим ногам поверженного царя зверей…

По ветхим обычаям словен, и в том числе эпириотов, вкупе с иным именем давалась и судьба иная.

Царь удалился в свои покои и там несколько дней пировал, окружив себя наложницами, и утешался с ними, но своенравие жены даже во хмелю и неге не покидало ум. Он зрел в упорстве новонаречённой Олимпии промыслы Парнаса, поскольку знал, что боги часто влагают свою волю в уста детей и жён. Львов в Македонии давно не стало, ибо с давних пор всяк словенин, чтобы утвердить ловчую славу, вступал в поединок с царём зверей. Слух был: во Фракии осталась львица и где-то высоко в горах Эпира, в пещере, жил одиноко старый лев, который раз в год спускался к морю, чтобы найти себе пару, однако не находил и вновь возвращался. Зверь сей настолько осторожен был да и свиреп, что на него давно не зарились, оставив все надежды сыскать себе славу ловца царей. Победа на Олимпийских играх Филиппа вдохновила, и он с малой ватагой охотников и стражи отправился в Эпир.

Когда Арриба прослышал, что олимпионик идёт в его пределы, будто бы желая позабавиться и льва добыть в горах, молве сей не поверил. И заподозрил неладное, поскольку знал уже о всяческих причудах своей племянницы, и потому решил: грозный македонский царь идёт мстить за обиду. А каковым он в гневе пребывает, как беспощадно вершит суды и расправы, много слышал от иллирийцев и потому не стал дожидаться, отрекся от престола в пользу Александра, брата Мирталы, сам же скрылся подальше с глаз. Свояк давно уже искал пути и мыслил свергнуть с престола дядю, но тут же власть сама упала в руки и так внезапно, что он по юности своей не ведал даже, как с ней обойтись. И о чудесных переменах написал сестре, всячески выражая благодарность, ибо невинно полагал, что это промыслы укротительницы змей.

А Филипп в тот час ничего этого не ведал, поскольку высоко в горах, где даже летом стужа, искал жилище льва. Следов его пребывания было довольно и на едва приметных каменистых тропах, и в лесных распадках, где зверь охотился и поедал архаров. Но более встречались обглоданные кости прошлых времён, в том числе и человеческие, и сколько бы ни рыскали сведомые ловцы, свежих не позрели. Верно, от древности своей лев умер, так думал царь и потому испытывал разочарование, мысля, куда бы ещё пойти, в какие земли, чтобы сыскать иного зверя. И тут охотники, что по ночам сидели в скрадах возле пастбищ архаров, донесли весть радостную: лев появился! Во тьме был слышен его рык, а утром был обнаружен свежий след его лапы, такой огромной, что едва можно покрыть скуфейчатой шапкой.

Царь с ловцами сам сел в засаду и бдел несколько ночей подряд, испытывая трепет всякий раз, как только раздавался шорох или иной звук, выказывающий зверя. И вот однажды в предрассветный час, когда уже меркли звёзды, меж дерев убогих появились белёсые очертания льва, более похожие на бесплотный призрак. Но, каковым бы ни был он, Филипп исполнился решимостью добыть его и изготовился встать супротив царя зверей.

И в сей же миг позрел, как этот могучий лев вдруг вздыбился на задних лапах, вскинул голову и гриву необъемную, распрямился да так и пошёл! С трудом сдержавши изумлённый вопль, олимпионик уже вскинул копьё, чтобы поразить его, однако рык звериный поверг в оцепенение. Послышалось, лев проворчал:

– Да где же этот царь? Которую ночь брожу…

Несмотря на молодость, Филипп много чего позрел и слышал – и птиц говорящих, и обезьян, и пляшущих медведей, и даже гадов приручённых, которые не жалили, служа прикрасами; но чтобы лев ходил на задних лапах, да ещё ругался!.. Было чему подивиться! Стряхнув одеревенение со своих членов, царь знак подал охотникам, чтобы зверя взять живьём. Отважные, лихие ловцы, что голыми руками брали леопардов, тут озадачились слегка, ибо и им было чудно зреть на сего льва, но быстро собою овладели и сперва метнули сеть. Лев запоздало прыгнул, но всё же запутался, а ловкачи уже навалились скопом и изрядно потрудились, прежде чем одолели чудище, связав его верёвками. Но, когда попытались вставить в пасть струну, случайно сорвали гриву, под которой обнаружилась голова человечья.

И это голова сказала:

– Ну, будет вам, довольно!

Пока ловили зверя, уже рассвело, и царь рассмотрел добычу, ряженную в шкуру: ростом велик, в плечах широк, брит наголо, и только на лице усы обвислые.

– Кто ты есть? – спросил Филипп. – И зачем в личине сей здесь бродишь, где я за львом охочусь?

– Потому и брожу, чтобы ты меня словил! – насмешливо промолвил ряженый. – А льва этого я давно добыл и в его шкуре теперь живу!

У царя в тот час мысль явилась: вытряхнуть его, а шкуру взять и, возвратившись в Пеллу, метнуть к ногам Олимпии. Пожалуй, сделал бы так, но вовремя спохватился, что прозорливая жена узрит такую хитрость и ещё посмеётся.

– Да кто же ты? – стал он пытать. – И как изведал, что я сюда явлюсь?

Тот прочные путы разорвал вкупе с сетью и выбрался из шкуры, оказавшись голым.

– Прочёл по звёздам…

– Ты звездочёт?

– Я волхв и чародей, – признался оборотень. – И именем Старгаст. Мне все открыты книги. К примеру, я ещё прочёл, твоя жена Миртала тебя послала льва добыть. Вот ты и пришёл… А намедни ты вернулся с Олимпийских игр, где победил и был увенчан. Однако цели не достиг, не подивил жену. Но, коли принесёшь меня в свой дворец и к ногам положишь, строптивая Миртала будет в восторге. И сына родит тебе, то бишь наследника престола. Ты ведь её новым именем нарёк, Олимпией прозвал. Под ним она и прославится, став матерью великого воеводы.

Провести и обмануть Филиппа было трудно: никто не ведал истины, куда едет царь, зачем. А приняв сонм греческих богов, проникшись верой к оракулу дельфийскому и прочим таинствам Эллады, он отверг варварских волхвов, чародеев, звездочётов и прочих колдунов, предсказания которых казались глупыми и вызывали смех. Тут же этот неведомый и странный человек с усами золотистыми излагал то, чего никак не должен был знать! Да ещё, словно оракул, вещал о будущем!

В тот миг всходило солнце, и он услышал зов…

Отослав подалее своих подручных, царь спросил:

– Признайся мне: ты кто?

И пленник более не запирался.

– Я бог, отвергнутый тобой. Мне имя – Раз. Или зовут ещё Перун и Один. Един в трёх лицах.

– А что же делаешь в горах? И в львиной шкуре?

– От вас спасаюсь, кто меня отринул. Жду, когда вы, внуки мои, натешитесь довольно, почитая чужих богов, и вспомните меня. Ну а теперь, коль я к тебе явился, бери да неси к жене, что посылала охотиться на льва. Да гляди, не выдавай меня, иначе дива не случится. Скажи ей: волхв Старгаст, обряженный в львиную шкуру. Пусть Миртала сама признает, кто я есть.

И вновь натянул на себя звериный образ.

Добычу сострунили, повесили на жердь, которую потом и приторочили к сёдлам двух лошадей, – так перевозили битую дичь, оленей, медведей и кабанов.

На сей раз Пелла не ведала, куда ходил царь, и потому не встречала ловчую ватагу, не посыпала лепестками путь; довольно было торжества и восхищения, что у городских ворот стояла в одиночестве Олимпия! И вместо змей привычных была украшена цветами и махала ему веткой пальмы! Когда же царь спешился перед ней, водрузила ему на голову венок и молвила:

– Ты подивил меня, князь.

Тем часом ватажники подвезли добычу, сняли с жерди и бросили к ногам царицы. Лев зарычал гортанно, попытался встать на лапы, но, связанный, не сумел и лёг, склонив голову, обрамлённую гигантской гривой. Она в тот час же почуяла не зверя, а ряженого, и засмеялась.

Филипп впервые услышал её смех.

– Кого ты в шкуру спрятал? Как забавно!

– Там волхв Старгаст, суть чародей.

– Старгаст? – и вовсе взвеселилась Олимпия. – Хочу позреть!

Подручные сняли путы и вынули струну из пасти. Лев вскочил и сдёрнул гриву с головы, представ перед царицей без личины.

– Верно, государыня! Я звёздный гость. И по ночным светилам могу предсказывать судьбу.

Она взирала с любопытством:

– Добро! Мне любо испытать тебя. Коль ведаешь судьбу, тебе известно, отчего умрёшь.

Старгаст позрел на угловую башню крепостной стены и молвил:

– Да как же, государыня, себе я смерть нагадал в первый черёд. Только придёт сей срок не скоро.

Олимпия вдруг стала хладнокровной и строгой, какой была, когда змей в руках держала.

– Вот и позрим, не самозванец ли ты, не ложный ли оракул.

И велела взойти на башню.

Не снимая шкуры, Старгаст поперёд всех забежал по лестницам и с боевой площадки вниз заглянул. Да пошатнулся, уцепившись за зубья.

– Я, государыня, высоты боюсь…

И в тот же миг совет прозвучал:

– Оборотись спиной.

Волхв оборотился:

– И верно, так не страшно!.. Ну, прощай, Миртала, если что!..

Она же взяла из рук ловца копьё и тупым концом толкнула чародея в грудь. Тот взмахнул руками и рухнул вниз. Крик до ушей донёсся, затем глухой стук о землю, и стихло всё.

Теперь царь на жену воззрился, а у неё, юной, хоть бы бледности добавилось, хоть бы лёгкий вздох из уст вырвался; стоит себе и смотрит, дерзостная эпириотка, словно на забаву! Филипп помедлил чуть и велел приспешникам достать тело волхва да закопать за рвом, где бродяг и казнённых хоронили. А шкуру снять с него и вместо попоны леопардовой на его коня надеть – всё же добыча…

Но глядь… а сей оракул выходит из сухого рва! Встал супротив башни, отряхнул шкуру, выбивая пыль, и закричал Олимпии:

– Добро, что испытала! И ныне возьмусь-ка я возмущать земные и небесные стихии естества! Да лоно твоё пробуждать! А ты, царь, ступай проклятие с себя снимать, как по пути учил! Как снимешь, так являйся!

Филипп в тот миг уверовал, что перед ним и в самом деле отринутый бог Раз. Иначе бы не спасся! Гневить даже отвергнутых богов он не посмел, напротив, крадучись от дворни, воздал волхву жертвы вином, скотом, одеждами и наказал впредь воздавать так же щедро, то есть вволю кормить, поить: никто не ведал, кто чародей на самом деле. Старгаст все жертвы принял и только от одежды отказался: мол, мне сподручней в львиной шкуре. Раздав наказы, царь в тот же день собрал полки и отправился в поход, на сей раз усмирять восставших агриан.

Покуда царь вёз добычу на жерди, чародей, будто бы разгоняя скуку дорожную, стал наставлять Филиппа, учить, как совладать с соседними народами, уже не единожды покорёнными, и как смирить Элладу. Много чего советовал, и философски размышлял, и приводил примеры, пророчил будущее. Но вся его наука сводилась к одному – дать вольную подданным державам: дескать, иначе государство так и будет трещать по швам, а ты, мол, метаться из конца в конец и штопать. А копьё воина совсем не та игла, коей потребно сшивать государства в одну плоть и уж тем более империи. Не государством станет Македония – проклятием его и всех наследников грядущих. А это проклятие, мол, надобно бы снять, и сотворить сие способно не чародею и волхву и даже не отвергнутому богу или ныне почитаемым Зевсу и Аполлону, а самому Филиппу. И коли он не снимет его до того, как зачать сына от Мирталы, беды не миновать. Наследник-то родится, но будет раб, дурной лицом и с заячьей губою. Воссев же на престол, погубит государство, и Македония уйдёт в полон.

Царь его слушал вполуха, да и то, чтобы время скоротать в пути. Однако же теперь, признав в волхве перевоплощённый образ Раза, он мыслить стал иначе.

Вольную давать уже завоёванным народам и пленных отпускать, как советовал волхв, Филипп не собирался сразу, поскольку уже смирённые однажды и повязанные договорами, как удавками, элемотийцы восстали против Македонии, убив наместника. А там иллирийцы изготовились к бунту и лишь ждут подходящего часа и того, что царь сотворит с горными племенами. Глядя на тех, других и третьих, фракийцы замыслили уйти из-под руки и ныне взирали по-волчьи, исподлобья. Все они боялись только силы и храбрости, но вряд ли бы последовали его слову, увещеванию и дарованную волю восприняли бы как слабость. Однако же при этом он опасался сейчас вступать в кровопролитную войну, ибо мечтал о наследнике, и львиным своим чутьём воина, звенящим, как роковая стрела, слухом чуял и слышал, как незримая смерть вьётся и трепещет за спиной, словно плащ, распущенный по ветру. В любой час и любой миг он мог погибнуть, и без наследника всё рухнет! Покорённые племена и народы мгновенно исполнятся ратным духом и волей, вырвутся из-под мёртвой руки его, а ближний круг соратников довершит дело, сцепившись в поединках за власть.

Усмирять горных элемотийцев царь ехал под тяглом столь противоречивых и заманчивых чувств, что всю дорогу молчал и не заметил, как перевалили хребет, за которым кипели страсти бунтующего народца. Вдохновлённые вожди племён явились к нему, как к равному себе, и заявили, что готовы сразиться с Македонским Львом, невзирая на полчище его воинов. Слух быстро разносился, и уже все окрестные народы, вплоть до Скуфи Великой, весть изведали, что он добыл в Эпире последнего старого льва, и дали грозное прозвище. Но, невзирая ни на что, будучи отважными по природе своей, вставали супротив. Агрианы так и сказали: мол, лучше погибнем все, чем быть под чужой волей, а посему в боевые порядки встали даже отроки и женщины. Дескать, одолеешь нас, тогда и бери нашу окровавленную каменистую землю.

Царь посмотрел: и верно, вся долина, ровно чаша, молодым бродящим вином наполненная до краёв, пузырится, играет, и хотел уж испить её, утолить жажду, но тут в ушах ровно лев возопил:

– Не снимешь с себя проклятия, жена рабичича родит!

Много дней он терзался думами и здесь решил в одночасье.

– Волю даю вам, элемотийцы. Выдайте тело наместника моего и ступайте по домам, живите сами по себе.

Вожди не поверили, полагая, что хитрость замыслил Македонский Лев, выдали тело, но ополчения не распустили и ещё так простояли несколько дней. А царь развернул войско и пошёл восвояси.

Но придворные его, в походе бывшие, вначале тихо зароптали, дескать, элемотийцы подумают: испугался Филипп, не пожелал сразиться – и завтра опять примутся за старое – совершать набеги на македонские земли да скот угонять. И принялись убеждать владыку: мол, давай вернёмся за хребет, застанем врасплох и ударим. Но царь им в ответ велел весь полон, взятый у агриан в прошлую войну, домой отпустить. И, отпуская, перед пленниками слово молвил, коего прежде не слышали из царских уст: ступайте с миром, пашите свои нивы, пасите овец и детей рожайте поболее, мол, скоро много воинов потребуется, возьму к себе на службу.

У приближённых из агемы в первый миг речь отнялась, поскольку придворным во благо взирать либо на льва, могучего и грозного, либо на беззлобного, одной травою сытого зайца, который укусить и то не может. А владыка, пребывающий в загадочном молчании и тайные свои мысли тешащий, не знаемые прежде действа творящий, им всегда не по нраву. Вот и зашептались за спиной, вот и стали выведывать, что же с царем приключилось.

Филипп же пришел к иллирийцам, но запертых, мятежных городов их брать не стал, а созвал князей и принялся совет держать. Князья уже прослышали, как царь с горными элемотийцами обошёлся, и потому поведением его были настолько обескуражены, что стоят перед Македонским Львом и не знают, какие слова сказать, как поступить. И от сего смущения прежде единый голос имевшие тут заговорили кто во что горазд, да ещё перебивая друг друга.

– Коль сами не знаете, что хотите, – молвил им Филипп, – ступайте от меня прочь. Не хочу я слушать ваших речей бестолковых, живите, как можете.

Чем и вовсе поверг иллирийских князей в великое заблуждение, а челядь свою – в замешательство.

И тут уже иной ропот возник: дескать, царь не в себе, рассудком повреждён. А поскольку слух о появлении некоего чародея в Пелле давно по всему государству разлетелся, то на него и ссылались: мол, это волхв его с ума свёл и пустил царя по всей Македонии неслыханное непотребство творить.

Филипп ещё сам не верил, что советы Старгаста возымеют действие и силу. Но ещё и похода завершить не успел, как прибежали к нему вожди от горных племён с жалобой: из полунощной стороны разбойные ватаги пришли, много скота угнали, женщин в полон увели. Де-мол, прости нас, неразумных, приди и защити, а мы по доброй воле под твою руку встанем и уж более никогда против не выступим.

Филипп сам не пошёл выручать элемотийцев – послал отряд, и на сей раз воинов его тысячные толпы людей встречали, цветы бросали под ноги лошадям, гимны царю воспевали, клялись верно служить ему и будущему наследнику, славили и честили, чего прежде не бывало!

Мало того, вскоре строптивые иллирийцы к Македонскому Льву с поклоном пришли: мол, покуда были под твоей властью, скуфь не смела и близко стоять вдоль порубежий, а теперь исполчилась и готова с трёх сторон наброситься. Уж лучше ты приходи, мы свои города перед тобой откроем и встретим, как государя, и договор сотворим непререкаемый, достойный.

Царь в Иллирию сам пришёл, благо что отойти далеко не успел, а там и впрямь все крепости перед ним отворились и перед воротами каждой, по их обычаю, дар лежит: шкура красного быка на постаменте, а на ней – меч в ножнах золотой цепью опутан в знак мира и согласия.

Но окончательно уверовал в пророческие слова волхва Старгаста, когда молва о добродетелях Филиппа вырвалась далеко за пределы государства. И уже совсем иная: Эллада и прочие извечные враги – все присмирели, при этом говоря: мол, верно, к великой войне готовится Македонский Лев, вздумал идти через Геллеспонт на персов. Истолковали так: подвластные ему народы отпускает на волю, дабы впоследствии заключить добровольный союз и собрать войско несметное. Знать, изведал грядущее через волхва своего, оттого не ведёт малых войн и распрей с соседями не чинит. И стали к царю послов слать с дарами, заверениями, даже из полисов гордой и своенравной Эллады! А иные смекнули, что будет больше пользы и выгоды, если поспешить и заключить союз. Пока царь Македонии не заключил его с Римом!

На глазах и в короткий срок свершалось то, чего он добиться не мог, воюя на протяжении многих лет.

4. Путь к Богам

Он перешёл Геллеспонт!

Так и не проникнув в суть знака, посланного богами, ступил в пределы владений персов и тут, на чужом берегу, уже не ждал ни помощи свыше, ни роковых знамений, всецело полагаясь на мощь своих полков. Вкупе с хворью, исторгнутой из тела мерзким снадобьем, он исторг из памяти горечь неудачного похода на Скуфь Великую. И этим избавлением был благодарен матери Миртале и своему учителю. Философ всю зиму пользовал царя своим лекарством – словом – и преуспел, а мать, призвав на помощь эпирских старцев-чародеев, возбудила стихии естества и сорок ночей, когда царь засыпал, пускала к нему одну из своих змей. Сей гад ползучий обвивал голову Александра и, взявши хвост в пасть, творил круг очищения.

Все эти сорок ночей царю снился один и тот же сон, пришедший из яви.

Филипп не признавал до отроческих лет рождённое Мирталой дитя за сына, видеть не желал жертву своего позора и не мыслил вскармливать из него наследника престола. Мало того, вздумал сгубить и потому прислал будто бы в дар дикого молодого жеребца Буцефала, который пожирал людей, ровно зверь лютый. Однако отрок сел на него верхом и усмирил, сделав послушным и покорным. Лишь тогда Македонский Лев уверился, что сын своенравной Олимпиады и впрямь рождён от бога Раза, и хотя царь давно его отринул и поклонялся Зевсу, однако не посмел гневить отвергнутого кумира. Он отнял Александра из-под опеки Старгаста и Мирталы, после чего отдал на воспитание философу, которого призвал ко двору. Царевичу же и самому прискучила наука чародея, ветхие истины, светила, звёзды, стихии естества и прочие чудотворства, как и сторожевая башня Пеллы, где волхв пестовал его. И, напротив, прогулки по аллеям сада и беседы с Арисом его вдохновляли новой стихией – стихией мысли! Спустя несколько месяцев царевич явился к волхву на башню, и у них спор зашёл об устройстве мира и о природе вещей.

И вот теперь этот спор и снился Александру, в точности повторяясь слово в слово, и с каждой ночью становился более тяжким и мучительным.

– Неужто по небесным светилам можно судить о делах земных? – спросил Старгаста отрок. – Философ утверждает, только отточенной знаниями мыслью способно проникнуть в будущее. Как колыч проникает сквозь уязвимые места в доспехах.

– Звёзды ведут человека от рождения до смерти, – отвечал ему волхв. – Его судьба предначертана расположением светил.

– Тогда скажи мне, стану ли я великим? Что говорят тебе звёзды?

Старгаст даже в небо не посмотрел. Обрядившись в львиную шкуру, он лежал, как сфинкс, взирая неподвижно вдаль.

– Путь к сему лежит через кровь. Тебе, Бажен, выпадает убить отца и обрести величие.

Александр рассмеялся:

– Отец признал меня и объявил наследником престола. Зачем же я стану убивать его? Ты лжёшь, волхв! И звёзды твои лгут.

– Всё, что исходит из уст земного человека, ложь. Истинны лишь безмолвные светила.

– Значит, ты ведаешь, когда умрёшь и от чего?

Волхв встал на самый край забрала и глянул вниз.

– Лучше бы не ведать, – горько произнёс. – Умру от руки своего сына.

– Как же ты глуп, скопец! Берёшься судить о небесном, когда не ведаешь земного!

И с силой толкнул его в грудь. Старгаст сверзся с башни, не издав и звука. Скоро донёсся глухой удар о землю.

– Ну что, кудесник? – спросил царевич. – Истину ли тебе поведали звёзды? Что тебе, мёртвому, говорят светила?

Волхв лежал на земле, откинувшись навзничь, как поверженный лев.

В это время на башню вбежала Миртала, посмотрела вниз, и взор её вспыхнул.

– Зачем ты это сотворил, Бажен?

– Я испытал его науку! – с гордостью промолвил Александр. – Сей волхв сказал: я убью отца! И тогда стану великим! Теперь он мёртв, а мой родитель жив! Арис оказался правым, что проку гадать по звёздам?..

– Ты станешь великим, – промолвила Миртала. – Ты убил кровного отца своего. Отец для всякого человека – бог. Ты убил бога в себе и стал Изгоем…

Всё это произошло в яви и теперь снилось еженощно.

Сорок раз царь убивал своего родителя, сбрасывая с башни, и пробуждался в горячке и поту. Золотистая шкура змеи чернела и обращалась в камень, а гибкое тело иссыхало в ремень заскорузлый, после чего Миртала сама снимала сей главотяжец. Зуб ядовитый вынимала и зашивала в пояс, а окаменевшую рептилию сжигала в огне и пепел рассыпала в море, дабы соль горечи сына растворить в воде.

Так извела она весь свой серпентарий, и лишь одна змея, сороковая, живой сползла с чела. Эгейское море стало солонее.

Однако сон этот более уже не снился и не приносил невыносимых мук.

Теперь Александр был убеждён: урок, полученный на Понте близ Ольбии, суть провидение. Не варвар выбил из седла – промысел божий! И путь указан был – не географию искать и не дороги к святыням варваров, дабы лишить их мощи, и даже не славы воинской; он мыслил вернуть свой родоначальный образ, божественный ореол, перед которым всякий супостат впадал бы в трепет. Не царь Македонии, не тиран Эллады и не великий полководец должен поразить врага – сын бога Раза, его земное воплощение с именем Александр. И посему путь был избран не встречь солнцу, не на восток, не в дебри песчаных и каменных пустынь и не к столицам Персии – в сторону полуденную, ибо весь мир чтил и преклонялся перед величием Египта.

Вскормлённый философом, царь и прежде знал об этом. Тут же, после столь бесславного похода в страну полунощную, взор Ариса был обращён в полудень. И потому у переправы через Геллеспонт царь с надеждой и усердием ждал знака свыше.

В Египте обитали могущественные боги! Это признавали все страны света. И варварский восток, и Рим, и даже кичливая Эллада, воспевая в гимнах свой Парнас, взирала с завистью и затаённым страхом на исполинские гробницы фараонов и Стражника Амона, суть льва с образом человеческим, который греки прозывали сфинкс. Сотворить подобное не в силах были ни эллины, ни персы, и потому за обладание Египтом, за родину богов, каковым он почитался, с давних времён шёл спор великий.

Кто владел священным Нилом, под чьей рукой лежала эта пустынная земля, тот облекался властью фараона, сына бога Ра, которого в Великой Скуфи прозывали Раз, Первый и Один. Где обитают боги, там и сущ вселенский Парнас! А все иные, рождённые молвой людской или чьим-то желанием досужим, охотой возвыситься и обрести славу избранников божьих, земли обетованной, всего лишь жалкое подобие Парнаса!

Неведомо, через лазутчиков ли, через изменников из круга приближённых к владыке Македонии или посредством ума изощрённых мудрецов своих, но Дарий, тиран Египта, взявший себе титул фараона, изведал замыслы царя и перекрыл дорогу. Он позволил без всяческих помех преодолеть пролив и заманить фаланги подалее от Геллеспонта, на реку Граника, дабы поставить меж водных стихий, как меж двух огней. Персидские сатрапы ждали Александра в проходе горной гряды, известной со времён покорения Трои как Ворота в Азию. Ещё Македонский Лев грозился войти в них и сразиться с Дарием, однако этот хромой и одноглазый зверь стараниями своего двора и тайными помыслами персов был умерщвлён Павсанием, своим наложником и телохранителем.

Теперь явился молодой македонский лев, еще неведомый Востоку, однако облечённый славой отца и смутной молвой, де-мол, возмужавший отрок весьма суров, отважен и то ли мечен роком, то ли владеет чародейской силой или любим богами.

Александру же все было на руку, особенно водные преграды, ибо он знал нрав македонцев, которые дрались отчаяннее и смелее, коль знали, что отступать или бежать нет никакой надежды. В былые времена, когда державу терзали эллины, фракийцы и иллирийцы, не раз случалось так, что враг стоял под Пеллой, и казалось, дни племён, живущих с лова, сочтены и впереди осталось только рабство в чужой земле. Однако в этот час на македонцев, словно свет солнца, на всех одновременно, сходило мужество и просветлялся разум. Забыв обиды и ссоры междоусобные, они сбивались в рать, которую позже назовут фалангой, с кличем «Вар-вар!» входили в раж и бросались на супостата. И непременно побеждали!

Вот и сейчас, чем глубже полки внедрялись на Восток, тем более отвагой насыщались.

Здесь, у Ворот в Азию, молодого львёнка встречали с явным превосходством и скрытой опаской, желая в битве испытать того, кто посягнул выступить супротив владыки всего Востока. Тем временем сам Дарий стоял в других воротах, открывающих путь в Египет, – в узкой долине Пинара среди Аманских гор близ Иссы. Ход между ними был один – вдоль побережья моря, на котором, словно на пастбище, паслись тучные стада галер и табуны триер персидских. Флот македонцев, шедший вдоль берега, едва пробивался сквозь заслоны и отставал от пеших полков. А путь по суше лежал вдоль кованой цепи греческих полисов, бывших под властью Дария, и был путём сражений, который должен измотать ретивого царя с его полками, отбить охоту ко всякому движению не только в глубь Востока, но и в полудень. Если даже македонский львёнок и добредёт до Иссы, то отсюда, даже с самой высокой кручи, не позреть на Стражника Амона, ибо до Египта ещё сорок дней пути и цепь новых крепостей Сирии и Палестины…

Всё это Александр знал или предугадывал и не единожды, отдаваясь на волю чувств и воображения, в мыслях прошёл вдоль моря и достиг заветных нильских берегов. И даже битву на Гранике предвидел: когда воочию позрел на реку и густую россыпь тяжёлых персидских конниц, будто забытый сон вспомнил! А потому спешился, велев увести подалее верного Буцефала, – было видение, погибнет конь в первой схватке, – сел на другого коня и с гетайрами сам встал на правый фланг, а Пармениона с тяжёлой конницей и с ходу, без всякой остановки, невзирая на вечер и ночь грядущую, послал вперёд. Ведомые им фессалийцы и прочие союзники от греческих полисов числом более двух тысяч перескочили Граник и ввязались в битву. Александр же тем временем с агемой и пехотой, ступая супротив потока, двинул в середину разрознённого строя персов. И лишь когда ступил на противоположный берег, узрел врага – суть греки! Наёмные гоплиты из полисов Эллады, бывшие на службе у Дария, дважды враги, и посему с удвоенной отвагой он врубился в строй.

И уже следом, на ходу сбиваясь в фаланги, двинулись пехотные полки.

Все случилось так, как мыслилось: сатрапы Дария, дошлые, лихие полководцы, не ожидали столь стремительного натиска и скоро утратили власть над войском. Передние ряды не выдержали, конницы попятились и стали сминать пехоту, спешащую на битву, две волны схлестнулись, и скоро всё обратилось в хаос. Напрасно сотские начальники кричали, вопили глашатаи и рогачи трубили в рог – тем самым они сеяли лишь смуту и панику, подставляя под македонские мечи и копья сломленные ряды. А рубить бегущих с поля брани равно что косить траву по ветру – лишь косу поднимай, сама повалится. Или зубристый серп подсовывай под жито, собранное в горсть…

В какую-то минуту, влекомый схваткой, царь узрел одного из сатрапов Дария и, вырвавшись вперёд своей агемы, оказался в гуще отступавших персов. Меч, раззадоренный десницей, сам доставал врага, и медью облачённые головы со стуком сыпались на землю, словно зерно перезревшее. И вдруг сатрап, прикрытый воинами, должно быть, осознал позор свой или не захотел быть уязвлённым в спину. Вздыбив коня свечою, развернулся и вскинул меч, желая смерть принять лицом к лицу.

И царь в единый миг признал его! Это был рус – тот самый, с которым он сходился в поединке близ Ольбии! Только на сей раз не бич в руке, суть долгий сарский клинок, блеснувший алым на закате солнца. Багровый этот луч вознёсся над головой царя и на мгновение замер.

Он не успел и крикнуть «Зопир, убей его!», произнести слова, увязшие в сознании так крепко, что даже змеи Мирталы не в силах были вытянуть сей соли. И роковой обоюдоострый меч-кладенец из закалённой стали обрушился, разрубая золочёный железный шлем, словно белые перья, которыми был увенчан!

Перед очами полыхнула молния, и, ослеплённый, царь на миг узрел лик смерти – её оскал щербатый.

– Я за тобой пришла!

Но это оказался Клит Чёрный: склонившись из седла, он стаскивал остатки шлема и звал:

– Жив, государь?.. Ошеломил зело?.. Коню, эвон, досталось…

Царь всё ещё был в седле, осевший конь не завалился на бок – лежал на брюхе, раскинув ноги, а из разрубленной головы его стекала пенная кровь.

Всё, как воображалось!

И тут узрел он то, чего не бывало в мыслях: на земле лежала десница руса, отсечённая по локоть! И пятерня сжимала не сарский меч, но рукоять бича…

– Коня государю! – распорядился Птоломей. – И новый шлем подать!

Он уже спешился и вкупе с иными пажами из агемы кружился возле. А по обычаю эллинскому был целый ритуал, как следует подводить царю коня, как голову увенчивать шлемом, и дабы соблюсти его, потребна четверть часа. Александр сам выхватил повод, вскочил в седло.

Отрубленная рука с бичом не умерла и всё ещё шевелилась, истекая кровью.

– Добычу поднимите! – Он указал перстом. – И поднесите мне. Да только не спугните…

Чуткие к слову, усердно исполняющие всякую его волю, пажи в тот миг не вняли! И даже Птоломей ровно его не услышал и ненароком пнул десницу руса, принимая для Александра новый шлем. И в тот же миг бич ожил, перевоплотился и вырвал голову из пятерни. И это был не мелкий гад, которым забавлялась мать, суть великий ядовитый полоз! Раздвоенный язык стрельнул в пространство, змей приподнял голову, встряхнулся и уполз меж конских ног в траву.

А в деснице очутился меч. И сам сатрап безрукий валялся подле, насквозь пронзённый дротиком…

Знамение его преследовало, но суть вдруг приоткрылась! Не прибегая к искусству толкователей и оракулов, он озарился мыслью: что, если этот пригрезившийся чубатый рус с бичом – божий перст, предостерегающий от безрассудства, от юного пыла и ярости? Грозный и суровый знак, спасающий от смерти?

И на дору близ Ольбии сей варвар выбил из седла, однако же не позволил умереть от чёрной и дурной болезни! Не яду дал – мерзкого и отвратительного гноя, которым способно излечиться…

Невзирая на головокружение и нетвёрдость ног, царь приподнялся на стременах и огляделся: битва завершилась полной победой! Гетайры ещё катились по холмам, настигая пеших и конных персов, а пехотинцы вязали пленённых гоплитов, как вяжут рабов – за шею, и счёту им не было. Как не было счёту тем, кто уже остался на поле брани бездыханным, а кто ещё корчился от ран и просил пощады.

– Труби всеобщий сбор, – велел он Птоломею. – К исходу ночи нам быть под стенами Пергама.

Но тот, распалённый схваткой, вдруг воспротивился: велик соблазн был гнать, истребляя супостата, покуда не опустилась тьма. И Парменион его поддержал, призывая преследовать врага. Старый полководец знал: чем больше нанесёшь урона в час, когда противник сломлен, тем легче будет завтра, когда он придёт в себя, залижет раны и вновь встанет на пути.

Царь непреклонен был, ибо иначе мыслил. Объятые страхом, персы, впервые испытав удар неотвратимый и сокрушительный, более пользы принесут живыми, нежели мертвыми. Не сам македонский львёнок – они станут сеять страх и понесут тревогу и смятение, мол, спасайтесь, не полки идут и не фаланги прежнего Филиппа, а суть бич божий.

Они и впрямь понесли молву, ровно огонь степной, где более дыму, нежели пламени. Сей вал уже к рассвету накрыл Пергам, и жители его, презрев все строгости сатрапа, открыли город. Персы бежали дальше, к Смирне и в Сарды, вздувая угарный, дымный слух, но Дарий, будучи в тот час на побережье Исского залива, ничуть не волновался. Он в какой-то мере даже потворствовал дерзости македонцев и не казнил сатрапов, сдающих города, ибо замыслил втравить полки царя в недра Карии, чтобы захлопнуть все ворота и запереть их здесь, как в клетке зверя. А чтобы потрафить львёнку и не спугнуть, не вызвать подозрений в хитростях, велел время от времени кормить зверёныша горячим мясом с кровью, позволив лишь двум крепостям стоять, как подобает.

Но Александр, наученный Старгастом возбуждать стихии естества, пускался в зыбкий путь своих воображений и зрел замыслы врага. Должно быть, персы полагали, молодой царь, увлекшись лёгкими победами, с ходу пойдёт на приступ Милета, где укрылись остатки войска с Граника. А он лишь делал вид, что осаждает город, сам же дождался кораблей, на коих перевозили тяжёлые баллисты и стенобитные машины, явившись к крепости во всеоружии.

Победы царь не праздновал, но крови вражьей вкусил сполна, да не охмелился ею и с холодной головой пошёл к столице Карии.

И по пути, минуту улучив и отстранив подалее пажей агема, призвал к себе походного волхва, отпущенного Мирталой в услужение сыну. Ветхий старец уж не сидел в седле, а ехал в обозе, под войлочным укрытием кибитки вкупе с утварью для воздаяния жертв и чародейства.

– На переправе через Геллеспонт и ныне, на Гранике, мне знак был, – поведал ему царь. – Пастуший скуфский бич пригрезился, восьми колен. И всякий раз я мыслил взять его, как добычу. Но бич перевоплощался в змея и уползал. Что означают сии знаки?

Они условились с Арисом хранить в глубокой тайне всё то, что приключилось в Великой Скуфи, и посему до Македонии долетали только смутные слухи о царском поединке по жребию, о чуме аспидной и о том, где теперь войско, ушедшее в полунощь. Открыться перед данниками Иллирии, Фракии, тем паче перед Элладой было смерти подобно: молва о поражении в единый миг всколыхнула бы, прежде всего, Коринфский союз греческих полисов, с такими трудами подтверждённый после смерти Филиппа, а смиренные окрестные народы вновь бы восстали против владычества. И можно было на долгие годы забыть о походе встречь солнцу и прозябать, утверждая порядок, или вовсе отвести свой взор от Востока. А посему царь сам пустил молву, будто Зопирион, оставив Ольбию в покое, повёл полки в глубь Скуфи путём, коим Арис мыслил выйти к Рапейским горам и берегам Синего моря, которое на греческий манер именовалось Оксианским озером. Сюда же должен был прибыть и Александр, двигаясь с боями сквозь полуденный азиатский пояс, чтобы, соединясь и приумножив силы, завоевать весь Восток, вплоть до Ганги.

Философ не учёл промыслов божьих; многомудрый и зрящий в корень, рок не позрел, и лютая хворь смешала замыслы…

Скуфь ведала о чуме аспидной и поэтому не чинила македонцам никаких препятствий, вольно пропуская их в недра своих земель и дни считая, когда разящий недуг одолеет войско. Однако весть о болезни всё же достигла ушей македонцев, и возник целый рой кривотолков.

О тайной миссии Зопириона теперь из уст в уста передавалась зыбкая и мутная молва: одни говорили, дескать, сей полководец вместе со своим воинством избежал чумы и, сговорившись со скуфскими народами, идёт к Рапеям, навстречу Александру, который умышленно распустил зловещий слух, дабы усыпить бдительность Дария. Мол, сам-то вернулся с Понта целым и невредимым, а всем известно, аспидная чума не щадит ни царей, ни рабов, ни варваров, ни эллинов, ни персов. Другие горько сокрушались и печалились, жалея македонцев, будто бы сгинувших от хвори в чужих землях, и даже кивали на очевидцев неких, которые зрели дороги в Скуфи, сплошь усеянные мёртвыми телами. Будто полки Зопириона, верные царскому слову, упорно шли в полунощь, невзирая на смерть от болезни при каждом восходе солнца. Мол, ещё доныне поток сих несгибаемых витязей хоть и поредел изрядно, однако же всё ещё движется к заветному Синему морю, и местные народы, видя его мужество, встречают на распутьях и снимают свои валяные шапки. А заодно и упреждают болезнь, вкушая с хворых гной.

И были еще третьи, что утверждали, дескать, по воле варварского бога Раза, заклятьями Мирталы и её эпирских волхвов воинство македонцев, павшее от лютой хвори, воскресло чудотворным образом, восстало и, обретя жизнь вечную, идёт заветным путём, наводя ужас на Скуфь Великую. Да и сам царь Александр вкупе с философом суть мертвецы, однако же теперь бессмертны!

Всяких кривотолков довольно было…

Волхв походный послушал Александра, выбрал из многих свитков один пергамент, прочёл таинственную вязь чародейских знаков и молвил:

– Восемь колен бича, суть четыре части света и четыре полусвета, тебе покорятся, государь…

Чародей был настолько ветхим, что, предаваясь думам, смеживал веки и дремал, как дремлет на ходу усталый, изнемождённый конь. Царь терпеливо выждал, когда он встрепенётся и отверзнет очи.

– Но что означает змей?

Предсказатель пошамкал беззубым ртом и долго шуршал свитками, выбирая нужный. Наконец, нашёл и, развернув, стал изучать знаки.

– К тебе является дух земли с напоминанием… Но что-то и сам в толк не возьму. То ли указывает на божественное начало твоей сути. То ли на низменность её… Вот, сам позри! – волхв оживился. – Бог Раз бросил своё семя в благодатное лоно жены земной. Родился плод небесный!.. Но вызрел убогим, с червоточиной. Змей суть червь земли…

– Мне ведомо, как и зачем я родился! – оборвал Александр, испытывая ярость.

– Впрочем, постой! – не внял его гневу чародей. – Коль бич обращается в гада и уползает прочь, возможно, знак иной. Власти над миром ты сыщешь, но она утечёт в песок…

– Ты что мне напророчил, волхв?!

Тот по старости своей на чувства сиюминутные уже не отзывался: замер, как восковой, и даже перестал моргать.

– Я не пророк и не оракул, – исторг откуда-то из чрева. – А излагаю то, что извлёк из сих письмен. А им двунадесять столетий. На спрос твой я ответил, ты намотай себе на ус. Беда лишь в том, ты, царь, безусый…

Царь вспомнил наставления Ариса, который учил всегда быть беспристрастным к собеседнику, кем бы тот ни был и что бы ни говорил. Молча оставил кибитку чародея, встал в свою колесницу и вскинул бич над крупами коней…

После падения Милета Дарий велел не забавляться с львёнком, дразня его тщеславие и спесь, не вовлекать в игру, сдавая города, а запереться и стоять насмерть, дабы обескровить его фаланги и проучить гетайров. Он получил свидетельства, что македонский царь, по сути, избежал потерь и, более того, усилил мощь своих полков, ибо пополняет войско не из Эллады и Македонии – за счёт наёмников из покорённых городов. А платит им тем золотом, что добыл в битвах, и снабжает войско зерном и овощем с местных нив, скотом с персидских пастбищ. И ежели возьмёт Галикарнас всё с той же неуязвимой прытью, то к Иссе явится более вдохновлённым и возмужавшим, не львом ещё, но зверем могучим, с которым совладать будет непросто.

И потому властелин Востока стал спешно собирать войска, послав гонцов во все стороны своих владений и даже за их пределы. Иные же города Карии хоть и не посмели в тот час ослушаться Дария, затворились и изготовились к сражениям, однако выжидали, что македонец сотворит с Галикарнасом. Тот же взял стольный град в осаду и, отбивая все вылазки противника, великим каменным кулаком машин бил стены и башни крепости. Земля дрожала, на реках поднимались волны, и с горных круч катились валуны, коими снаряжались катапульты и заполнялись рвы вдоль стен. Не раз персы пытались и захватить тяжёлые тараны, и поджечь их, однако безуспешно: прикрытые щитами, македонцы били и сотрясали крепость день и ночь. И не пролом образовался – две башни рухнули и с ними два пролета: город пал, а защитники его, кто не погиб, были пленены, и лишь немногие спаслись, по всей округе разнося разящую чуму болезни – страх перед грядущим.

И хворь эта разом охватила иные города: без сопротивления сдались Фасилида, Перга, Келены и даже надёжно укреплённый Гордий. Царь уже сам не желал принимать повинные и дары сатрапов – посылал Птоломея, Пармениона либо иных воевод. Не минуло и лета, как зверь стоял в горах близ Исса, перед воротами в полудень и злобно бил хвостом. И не спешил сходиться на бранном поле с восточным властелином, который изготовился к сражению, а разместил всё воинство на равнине, возле Сохи, дабы македонец с горы позрел его и устрашился от числа пеших и конных персов, союзников и гоплитов наёмных. Поскольку же изготовился и ожидал давно, то кони до земли и камня выбили все пастбища в округе и теперь ели дерева, ибо листву и ветви пожрали ещё весной; полки его, истребив запасы провианта, питались кониной и падалью и, невзирая на запреты, резали новорождённых жеребят, потребляли в пищу вместилища – мерзость, исторгнутую кобылицами. Караваны, шедшие из Египта и глубин Востока с провизией, не поспевали кормить армаду, к тому же назад не возвращались, ибо верблюдов поедали вкупе со съестной поклажей.

Александр всё это зрел с горы и не спешил спускаться в голодные, без трав, долины, выжидая время, ибо, учённый Арисом, вскормлённый на книгах Геродота, знал: ни в коих веках ещё не замышлялась битва, которой быть должно, и никогда в одном гористом, скудном месте не собиралось столько войска. А всякий воин, будь то наёмный гоплит или ратующий за державу доброволец, зрит жизнь свою в трёх измерениях – быть бы живу, сыту и с добычей. И только задней мыслью тщится о том, за что ратуют и чем тешатся цари, вельможи, то есть о славе и победе. Коль все бы думали о них, всякие войны давно бы прекратились, ибо превозобладали бы разум и трезвый рассудок.

Ещё не вступая в стычку с супостатом, македонский царь побеждал тем, что вынуждал персов терпеть лишения, терять гордыню и честь, ибо воин, пожирающий падаль, хоть и зол, однако же по-рабски унижен духом. И потому, стремясь ещё более усугубить долю врага, он гулял вдоль побережья моря, зорил окрестные селения, принимал дары от побеждённых, рядил свою власть, вершил суды – так себя вёл, словно уже был владыкой этих земель! Дарий, не в силах уже стоять на месте, сдерживая гнев и ярость неуёмную, оставил удобную для его конниц равнину и двинул через горы, в тыл полкам Александра. Однако скоро совершить маневр и тем более оставить его в тайне было невозможно – пыль накрывала солнце, а топот копыт и скрип колёс был слышен на десятки стадий. Внезапного удара не получилось, македонский львёнок успел развернуть фаланги, конницы и встретил Дария лицом к лицу, сойдясь с ним на расстоянии полёта стрелы. Да ещё в узком месте, где справа – горы, а слева – морской залив со скальными кручами, что было худо для персов, привыкших к просторам, и во благо войску македонцев.

Лазутчики и прежде доносили, что рать персов причудлива и разнородна, что есть не только уланы из Согдианы, воюющие на верблюдах, бактрийская пехота, гедросы на ослах и пеших греков-гоплитов во множестве. Оказалось, есть ещё всадники в пёстрых шёлковых нарядах, которые оседлали слонов, установив на их спины некие забрала крепостные, откуда пускают стрелы и мечут дротики. Столь чудного супостата Александр не ведал, но довольно наслышан был о поступи слоновьих конниц, сметающих с пути пехоту и гетайров, однако же, позрев воочию на ряженых варваров и более на яркие попоны диковинных зверей, трубящих хоботами, вновь испытал биение и ток крови, как перед переправой через Геллеспонт.

Об истинной цели его похода из всех живых и смертных знали лишь два человека – он, македонский царь, и учитель Арис. Третьим был громовержец Зевс, коему возносили жертвы. Философ уверял: никто во всей Элладе, и уж тем паче на Востоке, не ведает и не должен ведать, куда и за какой добычей Александр ведёт полки, ради чего и во имя чего творит сей беспримерный подвиг. Подвиг, в лучах которого померкнет поход Ясона за золотым руном, воспетый поэтами. Для всех иных, даже особо приближённых, довольно было тех знаний, о которых судачили на всех распутьях и торжищах. К примеру, мудрый воин и полководец Парменион был убеждён, что молодой царь отправился за Геллеспонт не славы поискать себе, а утвердить власть Македонии над миром. Клит Чёрный знал: поход на персов, замысленный ещё Македонским Львом, предназначен, чтобы смирить и покорить чванливых эллинов, указав им место. А Птоломей и вовсе не желал ничего знать, всецело доверяя своему царствующему брату, и жаждал заполучить в наложницы одну из дочерей самого Дария. И даже Каллисфен, вскормлённый Арисом, как собственная тень, не был посвящён и свято верил, что движет Александром не только месть за прошлые обиды, нанесённые Элладе; имея ум проницательный, он зрел подспудные мотивы и страсти, скрытые у всех македонцев, как дурные язвы. Будучи варваром по духу, царь исполчился супротив варваров Востока, дабы возвыситься над ними и доказать свою эллинскую суть. И для того нацелился в Египет, чтобы самоутвердиться, приняв на себя сан фараона, сына бога Ра.

«О, как беспросветна глупость! – думал Каллисфен, с любовью взирая на царя. – Да разве удавалось кому-нибудь, ежеутренне умываясь, смыть родимые пятна с лица? Их только тронь или сковырни, и кровь не остановишь…».

Все заблуждения подобные след было пестовать и поощрять, дабы не выдать ненароком тайны, упрятанной под многие одежды суждений и домыслов. Но появление на поле брани всадников на разукрашенных слонах навевало мысль, что Дарий разгадал, куда и зачем нацелился македонский львёнок. Мало того, успел предупредить варваров Бактрии, Великой Скуфи и Индии, а те, в свою очередь, прислали полки, дабы встретить общего неприятеля на дальних подступах к своим святыням.

– За каждого пленённого слона с седоками – особая награда, – изрёк свою волю царь. – Не видывал ещё этих животных и всадников живыми…

И повёл гетайров на левый фланг супостата, откуда доносился трубный рёв слонов: там, где-то в тылу у своего войска, был Дарий!

На сей раз агема окружала царя так плотно, что ни дротики, ни мечи противника не доставали – долетали лишь брызги его крови. Натиск македонской конницы был столь силён, что персы дрогнули, попятились, пехота, шедшая за конными, и вовсе побежала, не вступая в схватку, однако слоновий невеликий строй упёрся, осыпая наступающих тучей стрел и дротиков. Животные ревели, оглашая поле брани звуком незнаемым, ибо уху свычно было внимать ржанию коней да невольным возгласам бойцов, разящих супостата. А к зычным воплям слонов примешивался звериный рык и свист верблюдов, крик ослов, и Александру мыслилось: эти голоса суть варварский глас Востока, исторгнутый из глубинных недр! И хоботы слоновьи, ровно змеи вьющиеся, – щупальцы таинственного зверя!

Увлечённый, а более восхищённый видом и криком диковинных животных, царь не заметил вовремя, как конница персов перескочила речку и глубоко вошла в ряды македонцев, разбивая их клином. Фессалийские всадники, фракийская пехота и греки не выстояли под натиском и, отступая, обнажали фланг македонской фаланги, которая сошлась с наёмными гоплитами персов, сцепилась и увязла намертво, лишив себя способности к манёвру. Клин персов прорубался сквозь редеющий заслон и мог вот-вот вонзиться в подреберье!

Неведомо откуда сквозь глас Востока прорезался клич; кто первым выдохнул его, исторг из горла, возможно, сам царь, того не зная.

– Вар-вар!

Клич сей усилился в тот час и вмиг взметнулся в небо, заглушая даже крик слоновий:

– Вар-вар! Вар-вар! Вар-вар!

И когда обратился в громогласный рёв, бранное поле содрогнулось! В жаркий полудень озноб охватывал всякого, кто это слышал. С прибрежных скал посыпались каменья, а море охватила рябь, словно перед смерчем, когда вода волнуется по кругу. А возмущённые стихии естества, достав небес, в них отразились и пали вниз, впитываясь в плоть и кровь бойцов, как благодатный дождь в иссохшую до трещин ниву.

Что стало с теми, кто ещё мгновение назад почти согнулся под ударом персов! Плечи расправились, ростом взметнулись втрое выше, и древка копий, лезвия мечей вдруг удлинились! И тут слоновий строй перед агемой расступился, диковинные звери побежали в гущу строя персов, сминая пеших гоплитов. Клин конницы, что целил в подреберье, внезапно обломился, как меч ломается у рукояти, превращаясь в хлам. Нанизанные на копья, всадники взметнулись вверх, и лошади без седоков, сбившись в табун, стали щипать траву.

Всё воинство персидское, с союзными полками пеших и конных, с верблюдами, ослами и слонами, – всё повернуло вспять, бросая свои обозы с припасами, оружие, казну, жён и детей. И благо, что Дарий, перехитрить желая, зашёл в тыл Александру – было теперь куда бежать, ибо впереди бегущих лежал Восток, во всю его неведомую глубь-пучину, до Бактрии и Согдианы, и далее ещё, до рек великих – Инда и Ганги. А окажись он на старых позициях, на пути в полудень, в ражном порыве македонцы смели бы персов вкупе с союзниками, перетёрли в песок, в прах обратили, не оставив ни могил, ни склепов, ни прочих знаков для памяти потомков.

Путь в Египет был царю открыт…

Вскармливая своего ученика, философ научил его думать в движении, твердя при этом неустанно простую истину: мол, мысли вредна статичность, и она в тот час же утрачивает хлад земной, вкус и прозрачность, как ключевой источник живой воды, вдруг оказавшись запертым в болоте. Даже свою школу в Афинах он назвал Перипатетической и преподавал свои науки не в аудитории, а на ходу, во время прогулок по аллеям сада. И потому Александр сразу после битвы и дня не выстоял близ Иссы, вновь не позволив Пармениону преследовать врага, и так бегущего стремглав. Велел собрать добычу и полон великий в обоз, а сам с передовым отрядом тотчас же двинул на полудень. И будто бы забавляясь, ехал то на спине слона в забрале, то на верблюде и даже на осле, но не потехи ради. Его не оставляла мысль, с которой он вступил в битву и с нею вышел, даже победа не остудила сей не великой, однако же палящей искры; напротив, катаясь на диковинных животных, он всё более убеждался, что твари эти не зря прошли многие тысячи стадий и на горбах своих явили воинство столь дальних стран. Невесть каким чутьём иль чародейством не только Дарий, но и варвары на Оксианском море в полунощи от Бактрии и реках Инд и Ганга прознали об истинной цели похода македонцев.

Ничто иное не смогло бы объединить Восток и Скуфь Великую, воюющую друг с другом. Весь варварский мир единым духом восстал супротив Македонии!

Дабы изведать, что же подвигло его сойтись в единую рать, Александр учинил спрос с вельможей, бывших теперь в плену. Сатрапам Дария и полководцам он велел вернуть знаки достоинства, оружие и слуг, позволил ехать хоть и в обозе под охраной, однако же на том, на чём они были свычны ездить: персам – на колесницах, скуфи – верхом, бактрийцам – на верблюдах, индийцам – на слонах. И разговаривал, как с равными, не унижая варваров, не возносясь над ними, ибо учитель Арис с младых ногтей привил ему искусство вести беседы хоть с другом, хоть с врагом или рабом презренным. Внимая уважению царя, старшины воинские, стратеги и сатрапы были довольно искренни, иные же и вовсе откровенны, но никто из них не ведал истинных причин, во имя каких высших замыслов цари их, князья, раджи и махараджи послали на защиту чужих земель и в помощь Дарию, с которым, бывало, не раз сходились в битвах. Меж тем все они предполагали сущность этих замыслов, но сами, будучи в неведении, с особой горечью переживали позор поражения и плен.

– Эх, знать бы наперёд, – кручинились они, – чего во имя посланы! Тогда бы не случилось того, что испытать пришлось. Тогда бы выстояли и супротив фаланг, и супротив клича вашего, коль знать, за что стоять. Да, видно, недостойны столь великих таинств наших владык. Мы лишь воины на службе государей…

Подобные беседы с пленными царь вёл на ходу и втайне от своих приближённых, не доверяя даже Птоломею. Точно так же однажды он поставил с собою рядом в колеснице пленённую жену Дария Статиру и, отъехав подалее от чужих глаз и ушей, исподволь, ненароком стал выведывать, что ей известно. Семейству владыки Востока он также вернул все царские достоинства и повелел македонцам относиться с честью, угождать капризам, а любвеобильному Птоломею запретил даже приближаться к повозкам с высокородными пленницами. По персидскому обычаю, Статира, облачённая в шелка до носа и бровей, взирала настороженно и мимо, не поднимая глаз, ибо всем жёнам персов запрещалось смотреть на мужчин, тем паче иноземцев, однако вскоре, прельстившись его доброй речью, смирила свой восточный нрав.

Но и она не ведала, в чём суть объединения всех варваров, пришедших к Исскому заливу навстречу македонцам.

И вот когда Александр возвращал Статиру в обоз, дочь Дария Барсина, взглянув на мать, сама пожелала прокатиться на царской колеснице. Тем часом македонцы уже шли по Египту, принимая почести: после сражений в Газе все прочие города отворялись перед ним с поклоном и дарами. А впереди был Мемфис, где Александра ждал сатрап, готовый сдать стольный град. В ореоле почёта и славы ехал македонский царь, любуясь долиной Нила, воспетой Геродотом, но юную и знатную пленницу ничто не радовало, и, потупленная, она ни на минуту не подняла очей и не явила из-под шелков своего образа. Царь заговаривал с ней о чудесах, которые встречались на пути, – а здесь, в долине Нила, всё было чудно, – и даже срывал царевне цветы диковинных деревьев, но дочь Востока хранила неприступность, как крепость затворённая. И лишь единожды, слегка подняв взор, заметила кровь на его плече, проступившую сквозь бинт: под Газой царь ранен был дротиком, но ездил в колеснице, на это не взирая.

– Я искусна заговаривать кровь, – призналась вдруг царевна. – Если пожелаешь, заговорю твою.

– Заговори! – с любопытством позволил он.

Барсина наложила руку на раненое плечо и что-то зашептала незримыми устами. Глаза её при этом расширились и стали черны, как ночь, а от ладони источался холод. Минуты не прошло, как кровь остановилась, повязка высохла, и вместо боли Александр ощутил зуд, обычный в том случае, когда рана заживает.

– Твоя рука чудотворна, – проникновенно молвил он. – Благодарю!..

Она вновь опустила взор и более не обронила ни слова.

И только когда Александр возвращал её в обоз, вдруг возжелала позреть на Стражника Амона, дескать, слыхала, что у каменного льва лик женский и ей теперь прелюбопытно узнать, правдива ли молва.

От Ариса царь знал, что лев имеет образ мужской, но тут усомнился в этом и, когда переправился через Нил, взял с собой Барсину. На сей раз пленница чуть ожила и хотя по-прежнему, блюдя обычаи Востока, не поднимала глаз на царя, однако же взирала по сторонам, и крылья ресниц её при этом трепетали. А скоро и вовсе, обвыкнувшись, сняла покров с лица, вкупе с кротостью, будто бы подставив ветру и солнцу, пока никто не видит. Но в самом деле неумело таила мысль иную, и царь её зрел: он, поразивший в битвах её отца и обративший его в бегство, был ей по нраву! Сведущий и мудрый Арис учил его читать не только книги, но и мысли собеседника, и вот теперь Александр прочёл: обнажив свой лик, Барсина пыталась очаровать его своей красой и юностью! Того не ведая, что македонский царь, вскормлённый матерью Мирталой, не в пример отцу был сдержан в чувствах, а наперекор ему хранил целомудрие. Тем паче обременён был ныне иными думами.

Он и надежд не тешил услышать из уст царевны что-либо иное, нежели её девичьи тайны, которыми она охотно поделилась. Дескать, ещё год назад просватана за старого Мазея и ныне благодарит богов и дерзкого македонца, избавившего от замужества. Мол, лучше быть у тебя в плену, чем во дворце сатрапа: сей вельможа настолько толст, что не может взобраться на коня, и его носят на носилках. И посмеялась вволю: мол, однажды слышала, как этот жених торговал слона, когда раджа привёл под Иссу войско на этих тварях.

Отпущенная на волю радость вкупе со встречным ветром смела с лица и кротость, и заскорузлую коросту восточной скованности; царь вдруг позрел всю её прелесть и красоту, взлелеянные под покровом шёлка. На солнце сей бутон раскрылся, явив взору нежно-белый лотос божественного образа. Среди горячих и пыльных песков Египта она предстала перед ним, как долина Нила, ухоженная и благодатная земля, возделанная нива, жаждущая семени. Но все её прелести царя не взволновали, ибо память с юношеских лет омрачена была клеймом позора, как клеймят рабов, выжигая знак на челе.

С ранних лет, привязанный к матери, он боготворил её и, взрослея, взирал лишь на Мирталу и ею восхищался. А она, вольная от всех придворных правил, жила по обычаям Эпира и в праздник Купалы могла предстать обнажённой перед сыном в купальне сада. В отроческих видениях, предавшись воображению, Александр прикасался к её прекрасному телу и желал только её, ничуть не стыдясь и не устрашаясь своей похоти. Мало того, со временем царевич всё глубже погружался в грезы и мысленно совокуплялся с матерью, испытывая божественное наслаждение, и чуял, как истекает срок, разделяющий этот полусон от яви. Он с трепетом и страстью ждал очередного дня Купалы и, тайно взирая на Мирталу, уже предощущал, как овладеет ею, но накануне праздника мать внезапно исчезла, а на царской вилле близ Пеллы, где в летние месяцы жил отрок, появился Арис, назначенный учителем философии. Испытывая боль, страх и тоску одновременно, царевич в первые дни метался по саду или, заперевшись в своих палатах, горько страдал, пока однажды не увидел молодую жену учителя, которую прежде зрел лишь мимолётно, и в единый миг был покорён её манящей прелестью.

Сад виллы был обустроен для удовольствий и неги: в самых потаённых уголках стояли беседки для отдыха и возлежания, на солнечных полянах били обрамлённые в красный камень родники, фонтаны и плескались голубые купальни, где можно было охладиться и омыть тело. Но философ сразу же приспособил всё это для учения, ибо заставлял Александра выслушивать лекции на ходу, бесконечно двигаясь по аллеям и дорожкам сада. Царевич повиновался лишь потому, что получил наказ от матери, желающей воспитать из сына наследника престола, а её воля была непререкаема. Он слушал Ариса вполуха, отвлечённо и ещё не вникал в суть сказанного им, поскольку в отроческой душе восставала ненависть к этому эллину.

Его жена, редко являвшаяся взору, существовала на вилле сама по себе, как некий бесплотный призрак, но как-то раз, переживая разлуку с матерью, Александр забрался в потаённый угол сада и тут увидел Пифию возле купальни, причём совсем близко. Она сняла хитон, сандалии и обнажённая, медленно, словно драгоценную жемчужину, опустила своё тело в раковину купальни. Прельщённый её изяществом, царевич ощутил к философу мстительное чувство и, уже не скрываясь, продолжал взирать на его жену. А она ничуть не смутилась, увидев отрока; напротив, улыбнулась ему и вдруг поманила рукой!

В тот миг он вспомнил о матери и, устыдившись своих чувств, порскнул в глубь сада и там долго бродил, смущённый, растерянный и подавленный так, что казался себе ниже ростом. Однако же на следующий день, выслушав лекции философа, он ощутил к нему прежние мстительные чувства, и не желание, не страсть, но месть возбудила в нём жажду вновь увидеть его жену. После урока, скрываясь за деревьями, он подкрался к заветной купальне и просидел там долгое время, однако Пифия не пришла. Не явилась она и в следующий день, хотя царевич ждал её до захода солнца. На третий же, чувствуя жар во всём теле, он сам забрался в купальню из голубого мрамора, чтобы освежиться, и внезапно среди зарослей узрел изящные женские ножки в сандалиях. И в тот же миг узнал их! Пифия таилась, скрытая листвой, и наблюдала за отроком. Испытывая бурю смешанных чувств, царевич уж хотел выйти из воды и прикрыться хитоном, но не успел. Жена философа выступила из укрытия и предстала перед ним обнажённой! Лишь сандалии с золотистыми повязками оставались на точёных ножках. И так же как в прошлый раз, бережно погрузилась в воду, оберегая свои золотистые вьющиеся локоны.

Задыхаясь от приливших чувств, Александр чуть не захлебнулся, ибо нырнул с головой. Ему почудилось, будто прохладная вода в тот час же вскипела, запузырилась – так взгорячила его плоть. А от биения сердца взметнулись волны и покатились к её обнажённым персям!

Боясь замочить пышные волосы, Пифия приблизилась к отроку, потянулась было рукой – верно, хотела коснуться его лица, – но вдруг, как рыба сильная, всплеснула ногами, развернулась перед самым лицом, теперь уж не щадя косм своих! И на краткое мгновение выметнулась из глубины, вскользь коснувшись бурыми припухшими сосками его уст. Да и вновь ушла на дно, даже не потревожив водной глади изящным обтекаемым телом. Он же таращился, оцепенелый, поражённый и восхищённый одновременно. А прелестница внезапно, теперь как птица, выпорхнула на сушу, подхватила хитон и ещё через мгновение пропала в густом саду…

Царевичу почудилось: на самом деле её не было! И это материализовались его грезы, это мечты обрели плоть и возникли перед взором! Только уже не в образе матери – совсем другой женщины, однако же влекущей к себе с невероятной и трепетной силой. Он бы поверил, что это так и в самом деле, ибо накануне прослушал лекцию о материализации. Поверил бы! Но на устах его остался невидимый и чувственный след, то бишь щемящее ощущение от твёрдых и шероховатых сосков её персей!

С той поры он утратил покой, с неимоверной страстью мечтая о следующей встрече с Пифией, испытывая буйство плоти и мстительное чувство к философу, каждодневно плетясь за ним по дорожкам сада. Его слова теперь и вовсе не достигали слуха, но побуждали к грёзам! А жена учителя более в саду не появлялась ни днём, ни ночью, продолжая существовать на вилле, словно призрак. Отрок же, гуляя в одиночестве, какой бы ни избирал путь движения по саду, всё время оказывался возле памятной купальни, где иногда садился на голубой перламутр и плакал от переполняющей его бездумной радости.

Так миновал целый месяц, в течение которого восторженный отрок всё ещё искал Пифию и наполнялся ненавистью к учителю так, что, нарушая правила, начинал дерзить ему или вовсе убегать, оставляя одного на аллеях сада. Тогда и случилась их третья встреча, как всегда внезапная: бессонной ночью Александр возлежал в одной из уютных беседок и, прикрыв глаза, с лёгкой грустью воображал, как если бы сейчас пришла к нему прелестная жена философа. Он ждал её шагов, и много раз ему чудилось: идёт! Но это шёл дождь…

И, о чудо, – она явилась, словно опять воплотившись из грёз!

Вдруг на грудь царевича упали её шёлковые волнистые волосы, а руки наконец-то коснулись лица. В тот миг он впервые в жизни ощутил ток крови в своём теле и ещё тончайший запах индийских благовоний! Полагая, что это сон, не захотел открывать глаз, однако услышал шорох ткани спадающего с плеч хитона и, потянувшись, ощутил под ладонями её упругие и плотские перси! Жар томления вкупе с клокочущей кровью в единый миг охватил тело, однако Пифия отвела его руки, не давая взять себя, а всего лишь тронула коготками солнечное сплетение, отчего буря судорожных чувств выгнула отрока в полумесяц.

Царевич, некогда обуздавший и смиривший дикого Буцефала, теперь напрасно искал поводья и стремена, чтобы обуздать стремительный и дерзкий нрав сей кобылицы. Обнажённая, однако же в сандалиях изящных, она сама, словно искусная наездница, вскочила верхом, и мир утратил всякое материальное воплощение. Кровь, стучащая в жилах, перевоплотила отрока в кентавра! Послушный воле женщины, он мчал её по аллеям сада, ликуя и восхищаясь, а Пифия смеялась или стонала сладострастно, обнимая его шею, когда перевоплощённый наследник македонского престола, оттолкнувшись от земной тверди, летел над нею.

Так бы они резвились долго, не таясь, не наблюдая времени и ничего не опасаясь, но отрок-кентавр ещё был отроком! Он будто споткнулся враз всеми копытами, чуть не сронил свою всадницу, и, дабы не упасть, она вцепилась в гриву, ровно львица, выпустила когти. И вскрикнула!

Её тревожный глас вдруг перелился в зов материнский:

– Бажен!

Реальность, о которой долго и нудно толковал философ, внезапно возвратилась. Пифия ещё была в руках отрока и ложе в беседке не сошло со своего места, но перед ними стояла Миртала и учитель Арис! Он вырвал свою жену из объятий царевича, отнял, как отнимает добычу более сильный хищник, и прочь увёл.

А гневная мать, склонившись к сыну, ударила в лоб костяшкой согнутого перста и словно заклеймила незримым клеймом!

С той поры, едва приблизившись к какой-либо деве или ощутив похоть плотскую, Александр чувствовал след материнской руки на челе, и всяческие желания в тот час угасали.

Очарование восточной прелести Барсины его не взволновало, не тронуло сердца, не всколыхнуло той неуёмной страсти, пробуждённой в отроке женой философа.

Дочь Дария вдруг опечалилась и молвила:

– Отец меня бросил возле Иссы, как злобному шакалу кость. Как льву бросают ярого ягнёнка. Он принёс меня в жертву. Дабы ты искусился, царь, отрёкся от похода.

До сей минуты Александр был уверен: семейство Дария, его казна с золотом и серебром суть добыча ратная. Владыка Персии бежал, спасая жизнь, а отступать с обозом под натиском гетайров, вошедших в раж, было подобно смерти…

– Отец не пожалел ни дочерей любимых, ни жены и нашей матери. – Меж тем царевна продолжала: – Всё возложил на алтарь! Не считая серебра и злата, что тебе досталось. Он пожертвовал владениями в Сирии, Палестине и Египте… И ещё возложит! Отдаст Месопотамию и Вавилон. Моего брата и своего наследника, Оха, сам приведёт в заложники! А меня, твою пленницу, предложит взять в жены… Всё только для того, чтобы ты, Искандер, отринул свои замыслы.

Теперь он узрел не только красу Барсины, но и разум, не по летам достойный, и душу мятущуюся, словно львица в клетке.

Сочетание её духа и разума вдруг взволновали Александра.

– Но жертва столь велика! – сказал он страстно. – Только безумец безрассудный воздаст полцарства, не ведая, чего во имя… Отец твой в здравом уме, коль умудрился собрать у Иссы в одну рать даже прежних врагов своих. И бесстрашен! Тогда ради чего он воздаёт мне столь сокровищ, не считая собственной чести?

Царевна впервые подняла свой взор, и в нём отразился Стражник Амона, не зримый ещё глазом.

– Он вздумал откупиться и остановить тебя!

Царь был обескуражен:

– Родитель твой – бывалый воин, стратег и полководец знатный. Отчего же он не желает защищать свои владения мощью полков своих? В союзе с иными странами? Собраться с силами и выступить? Мне любо с ним сразиться! А Дарий мыслит откупиться…

Барсина опустила веки, прикрыв отражение сфинкса:

– Если я скажу, кто ты, ты, Искандер, не казнишь меня?

– Я пришёл воевать с мужчинами, – с достоинством молвил он. – Жёны для меня только добыча, равная серебру и злату. Девы же красные, как ты, и вовсе сущи, дабы радовать и восхищать мой взор. Как восхищает его драгоценное оружие или прекрасный конь.

– И не прогонишь прочь? Не прогневишься?

– Гнев – порождение слабости либо отсутствие ума.

– Добро, тогда скажу. Ты суть Изгой.

Сказала и замерла на миг, ровно ожидая грома с небес.

И, не дождавшись, продолжала:

– Ты суть Изгой! Однако же Изгой Великий. А посему не сдержать тебя воинской силой. К тому же в битве при Иссе ты превзошёл себя. В час решающий ты вспомнил древний клич варваров и отринул эллинский образ. Всякого грека можно купить за злато. Всякого изгоя можно пнуть, посечь бичом или розгами… Изгой Великий, вошедший в раж, опасен! И непобедим.

В тот миг Александр почуял приступ жажды, в гортани пересохло и голос сделался сиплым.

– Кто меня так назвал? Отец твой Дарий?

– Нет, Искандер, я назвала. У тебя взор Изгоя, однако же в нём пламень страсти, огонь великий и божественный. Сравнимый с внутренним огнем Ахурамазды. Ты способен испепелить очами живое, но жизни не возжечь. Ты так же крылат, как бог, но не летаешь. И образом ты красен, но отчего-то меня охватывает холод и дрожь. Но всё одно, ты, Искандер, мне люб и образ твой божественный желанен…

И тут Александр воочию увидел Стражника Амона и блеск граней пирамид, одетых в алые шелка шлифованных плит, – багровое солнце западало в жёлтую муть пустыни. Позрев на сфинкса, Александр вдруг вспомнил кормильца своего, Старгаста: вот на кого походил сей волхв, когда, обрядившись в шкуру льва и обнажив лицо, сидел на забрале башни и взирал в пространство!

– Я сын Зевса, – промолвил царь, – коего в Македонии называют Раз.

Барсина не смутилась, и голос не дрогнул:

– Ты божий сын. Но сын земной. И ныне тебя ждёт оракул египетского бога Ра.

Меж тем караван из сорока верблюдов уже поджидал царя: погонщики увязывали переметные сумы и тюки, а чуть поодаль, сойдясь в круг, стояли жрецы, вызвавшиеся явить македонского царя оракулу храма Ра в оазисе Амона.

Завидя же царскую колесницу, весь караван пал ниц, в том числе верблюды, и лишь служители Ра выстроились в ряд и преклонили головы. Вести беседу с царевной, выпытывая исподволь все тайны, было уж недосуг, и потому царь спросил прямо:

– Отец твой тщится сохранить святыню?

Барсина уже без всякой робости вновь подняла глаза:

– Отец недооценил тебя… И всё напрасно!

– Ты знаешь, где хранится священная Авеста?

Дева хоть и была юна, но выдержала его суровый взор:

– Я – старшая дочь царя. У нас есть обычай древний: мужи стерегут земли, а суть сакральных знаний, священные книги магов – девы.

– Укажешь место.

Она помедлила, взирая на Стражника Амона, однако же в очах отразился жёлтый песок.

– Если я повинуюсь судьбе пленницы и жертвенной овцы, ты от меня и слова не услышишь. Но если, Искандер, изменишь рок мой и назовёшь невестой, Авеста станет моим приданым. И, по обычаю, я буду вправе явить его тебе.

Жрецы Амона ждали царя, дабы с заходом солнца, когда спадёт жара, тронуться в путь.

К измене своей жены с царевичем философ отнёсся по-философски и простил отрока несмыслённого. Возмущённая мать Миртала, хранящая целомудрие сына, узрела в этом волю Филиппа и вскоре вкупе с Александром уехала в Эпир, где царствовал теперь её брат. Она подозревала мужа в злом умысле, считала, он задумал изменить рок её сына и потому призвал эллинского философа. А тот, исполняя некую тайную волю, сам наустил жену, чтобы совратить царевича.

Македонский Лев сначала слал царице покаянные письма, клянясь в благих намерениях вскормить наследника престола по эллинским нравам, потом же, оставив все свои дерзкие хлопоты по покорению Эллады, явился сам в Эпир и, уже хромой, одноглазый, вдруг сумел покорить гордое сердце эпириотки. Олимпия поверила ему, возвратилась в Пеллу и вновь отдала Александра под опеку философа. Дабы не искушать царевича, Арис отослал жену в Афины и с той поры овладел умом и чувствами отрока, перевоплотив их неуёмную силу в стихию мысли. Неведомым тайным путём он пристрастил мужающего отрока к поэзии, открыл перед ним магию словесных сочетаний и тем самым затушевал его память о Пифии.

Спустя год царевич уже не вспоминал её, даже когда купался в голубой купальне, и теперь, возбуждая стихии естества, зрел в воображении деву, невиданную ни в Элладе, ни в Македонии, ни в прочих землях, где уже бывал. Некий лёгкий белопенный образ, сотканный из воздуха! Сей бесплотный призрак девы стоял на крепостном забрале, и солнечный ветер трепал долгие космы цвета красной меди. А от лица и рук воздетых свет исходил!

Это была уже не мать Миртала, не прелестная жена философа – совсем иная и юная дева, и мыслилось царевичу: она богиня земель далёких и неведомых, ибо в этих грёзах не мог признать ни места, ни часа, ни имени её изведать. Но голос ему был:

– Се есть твоя жена!

Черноволосая и смуглая Барсина была другой и отличалась как ночь от дня, однако он почуял, как близко подступил к тому, чего искал и ради чего затевал поход.

– Я изменю твой рок! – заверил вдохновлённый царь. – Ты – моя невеста! Клянусь богами!

Царевна глазом не моргнула:

– Именем матери своей клянись взять в жены!

– Клянусь Мирталой! – страстно молвил он. – Я, царь Македонии, именем Александр возьму в жёны Барсину, дочь своего врага!

– И на мече клянись!

Александр выхватил меч из ножен и, взявши за лезвие, вознёс над головой:

– Клянусь мечом!

– Никчемна жертва моего отца, – не сразу и сокрушённо молвила Барсина. – Ничем не сдержать Великого Изгоя…

Тем часом кони встали у лап каменного льва с обликом человеческим. Царь поднял голову, дабы позреть на Стражника Амона, но позрел на солнце: аспидные тени, курясь над пустыней, заволакивали алый круг светила! Как было на дору близ Ольбии!

В ушах же вдруг восстал свистящий звук бича и голос Барсины:

– А посему я принимаю твоё слово! Ты жаждал изведать моё приданое. Так знай: священные книги магов пребывают в храме Парсы. В сакральной столице Персии. Пойди и учини смотрины!

Сфинкс ожил, каменное изваяние льва восстало с насиженного места! Зверь с человеческим ликом потянулся и припал к земле, как перед прыжком. Его великая тень побежала, накрывая чёрным рдеющие пески. А в следующий миг солнце померкло и наступила тьма!

Александр был зачарован этим движением и голосом рока. Потом он бросил вожжи и потянулся к царевне, как слепой к поводырю, но ощутил не шёлк её одежд, а грубый кожаный панцирь.

– Пора, государь! – послышался осипший в зное, треснувший голос. – Нас ждёт караван!

Царь отпрянул:

– Кто здесь?..

– Я, летописец Каллисфен!.. Ты что же, не признал меня?

– В очах темно… Ничего не вижу!

Сродник Ариса хоть и воспитан был философом и вскормлён многими знаниями, однако не ходил на Понт и не изведал чёрной болезни. К тому же не знал, чем жертвовали и какой бальзам вкушали царь и его учитель, дабы избавиться от аспидной чумы, вернуться невредимыми из Ольбии.

– В странах полуденных, – пояснил он. – В тот час же наступает ночь, как только заходит солнце. Сейчас доставят светочи…

– Не зажигай огня! – Царь ощупывал пространство. – Со мной в колеснице была Барсина, дочь Дария…

Летописец что-то заподозрил:

– И верно, ты стал ровно незрячий…

– Где царевна?.. Возьми папирус и запиши: я нарёк её невестой! И матерью поклялся взять в жёны.

– У тебя, государь, болезнь очей! – донёсся голос Каллисфена. – Когда в вечерних сумерках пропадает зрение. А имя ей – куриная слепота…

– Ты меня слышишь, Каллис?

– Слышу!.. И как настанет утро, возьму папирус и запишу. А в сей час нас ждут жрецы Амона. А в его храме – оракул бога Ра!

– Пиши сейчас!

– Да полно, государь! Что напишу в темноте, наутро не разберу и сам… А ты не страшись болезни, с рассветом всё пройдёт. Не зря же в землях скуфи говорят: утро вечера мудреней!

Пажи агемы подхватили его под руки и повели – царь не противился. И когда его усадили в седло меж двух горбов верблюда, вдруг услышал из тьмы вкрадчивый голос Барсины:

– А лик у льва всё-таки женский…

Ночь и прохлада соединились в бесконечность, верблюжий караван шёл беспрестанно по пескам пустыни, и казалось, над землёю более не восстанет солнце. Чёрное, упругое пространство расступалось, словно морская беспросветная глубь перед рыбой, и замыкалось в тот час же, не оставляя следа. Вкупе со временем остановились все исчисления, и было не сосчитать минут, часов, шагов животных и их погонщиков, стадий расстояния; воздух стал неподвижен, звёзды не проступили на небосклоне, остановилось сердце и биение крови в ушах!.. Повсюду царстовал лишь непроглядный и покойный мрак, да ещё песок шуршал под копытами сих кораблей пустыни, словно в ветрилах ветер.

И в этом путешествии македонский львёнок утратил всякую власть – над присными и над собою. Как некогда в чумной болезни, он будто растворился в аспидной ночи и, как снадобья, как бальзама от недуга свирепого, ждал наступления утра и восхода. Однако мгла становилась гуще и, всюду проникая, скрипела на зубах, напрочь иссушая гортань; сомкнутые уста давно спеклись и запечатались, голос пропал, и было ни позвать, ни кликнуть, ни спросить, когда же наконец восстанет над землёю солнце. Если же не случится этого, тьма будет означать одно – возврат чумной хвори, от которой ждёт его даже не смерть, не мука скоротечная, а участь более тяжкая: гнить заживо в лохани, превращаясь в снадобье от дурной болезни!

Весь этот путь Александр зрел в воображении Старгаста – в том образе, когда он в шкуре льва сидел на своей башне, уподобясь сфинксу. Из многих наук и повестей волхва он вспоминал сейчас сказы о Египте, маги и чародеи коего способны были управлять светилами, продляя бесконечно день или ночь, гася и возжигая звёзды. И, вспоминая, уповал на их чудотворство.

Неведомо, сколь долго брёл караван по пустыне, прежде чем царь ощутил сначала влажный воздух, затем услышал вместо шуршащего песка шелест листвы и, наконец, почуял её прикосновение к лицу, но всё же долго ещё казалось – это мираж, даже когда увидл окрест себя зелёный призрачный свет, насыщенный щебетом птиц.

Мрак в тот час отступил, как только над оазисом восстало солнце, высветив храм бога Ра…

5. Слёзы варваров

В пору мужания, когда мир воспринимался ещё как единое целое и не было крайних чувств зависти, ненависти, презрения, когда безмерно великою чудилась любовь ко всему утончённому, ласковому и живому, когда ещё сущи в душе отголоски юных страхов и есть смутное опасение, вдруг да запавшее вечером багровое солнце более никогда не поднимется над далёкой горной грядой; в этом зреющем, но ещё трепетном возрасте Арис чуть не погиб во время нашествия варваров на полис Ольбия. Тогда он был прогульщиком философской школы знаменитого по всему побережью Понта Биона, у которого Платон заповедал взять уроки зрелости. И потому Арис вновь оказался учеником, чем не особенно-то тяготился, поскольку давно желал выйти из-под незримой власти учителя, с которым всё чаще вступал в противоречия.

Виною сего набега стал сам алчный стратег Константин, из горделивой неразумности своей совершивший один за одним два похода на варваров. Из первого он вернулся с обильной добычей и, дабы похвастать своим воинским успехом, объявил, будто вытравил из земных недр и пленил богиню варваров, дочь Ехидны, полудеву-полузмею Горынишну, которую теперь ведут в эллинские владения под присмотром храброго войска.

На самом же деле стратег велел связать колонну пленников не шеренгами по трое, как обыкновенно водили полон, а в цепочку по одному, так что голова этой змеи уже давно вползла в город и стала сворачиваться в кольцо, тогда как само тело ещё волочилось по холмистой возвышенности, хвост же и вовсе уходил за дальний восточный окоём. Впереди поставил полуобнажённых, с длинными космами дев, которые в варварской стране были высоки и гибки станом. Восторженные жители Ольбии встречали победителя с пальмовыми ветвями в руках и поначалу принимались было считать добычу по головам, вслух размышляя, всем ли хватит рабов и рабынь и сколько придётся заплатить за взрослого самца, сколько за детёныша-отрока или отроковицу, но вскоре сбились со счёта.

И потому как смиренная верёвками ползущая эта тварь всё ещё перетекала с холма на холм, встречающей толпе добавлялось радости, и многие стали уже присматривать себе подходящий товар, ликуя и прославляя доблестного стратега полиса. Они даже обрадовались, что добычей стала не многоголовая дочь Ехидны, которая когда-то угнала у самого Геракла коней и ныне обитала в земных недрах Рапеи, стране диких лесов; эта ползучая дева-богиня, по разумению варваров, жена бога Змея Горыныча, и пленённая могла бы принести много бед, потрясений. Поэтому жители полиса воспринимали заявление Константина как приятную и полезную аллегорию.

А самодовольный стратег, сполна вкусив чести, ему оказанной архонтом Ольбии, горожанами, именитыми мужами и особенно капейскими купцами, уже тогда замыслил новый поход вверх по Гипанису и, едва распродав пленников, отправился в варварскую полунощную страну, на сей раз замыслив перейти Гилею и поискать добычи за горами, где, по слухам, и обитал варварский бог Змей. Архонт Ольбии, коему Константин преподнёс в дар дюжину пленённых отроковиц и серебряный посох, добытый в походе, был так польщён, что не препятствовал, положившись на волю богов. И напрасно Бион призывал стратега остановиться, ссылаясь на звёзды, предсказывал грядущую беду и по-отечески увещевал не ходить к полунощным варварам, не тревожить и не гневить их богов, не будить того самого Змея Горыныча, дремлющего в каменных пещерах. На худой случай советовал ещё раз наведаться в восточную сторону, где также обитали дикие кочевые племена, но уже покорённые однажды и потому ослабленные, не способные к мести.

Константин не послушал оракула, пренебрёг его советами, будучи уверенным, что за горами добыча легка, ибо все мужчины варваров в это время заняты уборкой урожая и охотой, а их селения остаются без защиты. Он ушёл на полунощь, пустив конницу берегом, а пехоту на малых речных судах, и к середине осени, после уборки винограда, привёл новый полон, числом ещё более, чем первый. Только на сей раз основу добычи составляли молодые женщины, множество разнополых подростков и даже малых детей, которых отдельными малыми связками везли на повозках. Когда-то тиран милетский издал неукоснительный постулат для архонтов, стратегов и воинов, категорически запрещающий пороть кнутами пленённых самок варваров и детёнышей, дабы не наносить им явных увечий, влекущих за собой шрамы и рубцы. Он велел вязать добычу только мягкими пеньковыми верёвками, кои бы не натирали шеи и запястья, как путы из конского волоса, давать одежду, если таковой не имеется или износилась в пути. Но, несмотря на подобные предосторожные отношения, приведённый на сей раз полон выглядел ужасно!

Арис давно заметил, что дикие племена из полунощной стороны отличаются светлыми волосами и белокожестью, совсем непригодной для работы под жарким солнцем, поэтому жители полиса покупали подобных пленников с неохотой, не желая тратиться на одежду для рабов. Спросом более всего пользовались пленницы, которых обращали в наложницы и содержали в домах состоятельных граждан. И ещё отроки и отроковицы, которых с удовольствием покупали ремесленники, дабы с юности привить навыки всевозможных ремёсел. Большую часть пленников продавали в метрополию, то есть в Милет, и оттуда уже раскупали по всей Середине Земли. Тут же, взирая на новую добычу неутомимого в походах Константина, философ вдруг распознал его безоглядную глупость и варварскую хитрость пленников, которые нарочно избавлялись от одежды, чтобы ожечься солнечными лучами. Кожа на их плечах и спинах вздулась волдырями, изъязвилась, охватилась сукровичными коростами, и у многих полуобнажённых пленниц и отроков в гниющих, безобразных ранах шевелились личинки, отложенные мухами. Мало того, Арис узрел, что у большинства женщин и отроковиц посечены лица, но не плетью либо колючими ветвями тёрна, скорее всего, острыми камнями, то есть эти дикарки умышленно спотыкались и падали ниц, дабы причинить себе побольше вреда. Покорителя варваров хоть и встречали с кувшинами молодого вина, хоть и осыпали его розовыми лепестками, однако же без должной торжественному случаю радости, поскольку товар был сильно испорчен. И потому цены на рабов и рабынь сначала упали втрое, когда же раскупили всё более лучшее, и вовсе снизились до такой степени, что отроковицу либо отрока для плотских утех можно было взять за один обол – ровно столько стоила овца…

И вот спустя два месяца после этого похода, когда наконец-то выбродило и поспело молодое вино, а вся Ольбия предалась власти Бахуса и беззаботному веселью, кровожадные варвары внезапно явились в пределы полиса, причём не из-за холмов с полунощной стороны, а с моря, неведомым образом минуя сторожевые заставы на побережье. Когда архонту доложили, что они зорят никак не прикрытые, не укреплённые эллинские селения и жгут корабли в гаванях Капейского мыса, он не поверил, ибо знал от стратега, что варвары разгромлены наголову и не способны не то что перевалить горную гряду и совершить дерзкий набег, но и к сопротивлению в собственных землях. Он не верил, даже когда спасшиеся капейские купцы и ремесленники, побросав имения свои, побежали к Ольбии, дабы укрыться за её стенами. А уставший от походов и самодовольный стратег потерял бдительность и тешился со своими наложницами-полонянками во дворце, хотя возмущённые горожане уже собирались на агоре – торговой площади в верхней части города – и с ужасом обсуждали, какая неведомая сила вторглась в полис, сколько уже бед причинила, и призывали его защитить хотя бы город, на стенах которого оставалась лишь редкая городская стража. Наконец, Константин внял ропоту и выслал конных лазутчиков, чтобы, не предаваясь панике, самому удостовериться, так ли это, и разубедить своих трусливых соотечественников.

Разлетевшиеся вдоль побережья всадники и в самом деле узрели невероятное – разрушенный город Пергам Понтийский, разорённые дома ремесленников, виллы купцов и именитых вольных граждан по всему Капейскому мысу, сожжённые остовы кораблей у причалов, потоптанные конницей поля, виноградники. Однако самих варваров, сколько бы ни искали, сколько бы ни опрашивали беженцев, так и не обнаружили. Вероятно, сил у них хватило лишь на разбой, после которого они скороспешно покинули пределы полиса, не посмев даже приблизиться к стенам хорошо укреплённого города. Но перепуганные, избежавшие лютой смерти капейцы уверяли, что дикие полунощные племена хитры, сметливы и следует ждать ещё больших неприятностей. Дескать, они не убрались восвояси, а будто бы, предав огню богатый Пергам, дома ремесленников в посадах и мастерские, вызволили своих соплеменников-рабов, сотворили с ними некий обряд очищения и отправили на своих конях в полунощную сторону. Причём сотворили всё это за один день, от восхода до заката! Сами же подошли к морю и, выстроившись в колонну, не снимая доспехов, со своими длинными копьями и прочим оружием, вошли в волны морские и двинулись по дну в сторону Ольбии, которая в ясную погоду была отчётливо видна с Капейского мыса. И будто некоторые, имевшие лошадей, даже не спешились и верховыми отправились прямиком к городу через широкий лиман по дну морскому!

То есть, скорее всего, супостат потопился от своего варварского, немыслимого отчаяния и безрассудства, не способный покорить могущественную, неприступную Ольбию и не желая сдаваться эллинам. Это наблюдали многие беженцы, а живущие у моря виноградари несколько дней потом находили на прибойных отмелях и зарывали в землю раздувшиеся, почерневшие бородатые трупы, в том числе и конские, дабы падаль сия не смердила и не портила нежнейшего вкуса зимнего винограда, весьма чуткого к воздуху. Но утратившие своё достояние и объятые страхом капейские купцы, вольные ремесленники окончательно обезумели и продолжали осаждать детинец, где располагался архонт. Они шли на приступ дворца стратега, требуя возмещения ущерба и немедленного сбора распущенного по домам ополчения, которое бы защитило их от варваров. Они даже написали петицию архонту, в которой обезумевшие уверяли, что варвары, пройдя по дну моря, незримыми доберутся до Ольбии и внезапно выйдут из воды, прямо под низкие береговые стены. Так они вышли к Пергаму Понтийскому и застали его жителей врасплох! И ещё пригрозили капейцы, что непременно напишут тирану Милета и в Афины, коли стратег полиса отвергнет их требования и не спасёт своих вольных граждан.

Молодого по возрасту архонта не особенно-то волновал нарастающий шум в городе, ибо он верил в счастливую звезду полиса и воспевал её в стихах. Потомок карийских племён, некогда переселившихся на полунощный берег Понта из далёкого Милета, через своих предков был причастен к выбору названия полиса: именовать Ольбией, то есть счастливой, первым стал далёкий его предок, когда построил каменные крепостные стены, о которые разбился не один набег скуфи сарской, чубатых сколотов, русов и прочих племен, обитающих за холмами, горами и в степях. Кроме того, он ещё недавно изучал в философской школе логику и потому пристально следил за поведением рабов, зная верную примету: если невольники ведут себя покорно, смиренно и в их глазах лежит вечная печаль, можно не опасаться набегов. И, напротив, когда они отводят взоры либо во взглядах сквозит ненависть, можно было ждать скорого возмущения или восстания. А это означало, что их соплеменники-варвары подошли к границам полиса и готовятся к набегу. По своему недомыслию он считал, что невольники не умеют скрывать своих чувств, поэтому не тревожился, глядя, как колобродит площадь перед дворцом, но, получив петицию, наконец-то внял мольбам и угрозам граждан, призвал стратега и велел послать гонцов созывать войско, пообещав возместить урон, причинённый нашествием варваров. Чтобы отпущенные по своим владениям ополченцы в неурочное время явились к Ольбии и встали на защиту города, требовалось не менее двух дней. Однако толпа более внимала всевозможным слухам, досужим вымыслам и, ожидая, когда варвары выйдут из моря и нападут, ещё сильнее напитывалась опасным, мятежным страхом. Многим уже чудилось, как из морских волн поднимаются зловещие ватаги полунощных племён и идут на приступ, поэтому теперь обезумевший народ в смятении норовил покинуть город и бился возле ворот, запертых по указанию стратега. Никто не надеялся, что городская стража и личная охрана архонта смогут противостоять коварному супостату, если он и впрямь выйдет из моря.

Пока собиралось войско, привести вольных граждан в чувство мог единственный человек – всеми уважаемый учитель философской школы Бион, предсказания которого будто бы начинали сбываться. И тогда гордый архонт снизошёл, призвал своего учителя и попросил научно развеять напрасные страхи капейских беженцев и погасить начавшуюся панику среди граждан Ольбии.

Бион слыл оракулом и уже давно взирал на положение дел в полисе с горькой усмешкой, верно зная наперёд, чем всё закончится, однако архонту в помощи не отказал и, в свою очередь, собрал на площади распущенных на время беспорядков учеников, в их число входил и Арис. И не толпе, но им стал демонстрировать опыт по испытанию физического естества варваров. Он велел привезти и установить три огромных глиняных сосуда, в которых обычно хранили зерно, после чего заполнить их морской водой и в каждый опустить по одному связанному по рукам и ногам рабу из числа добытых в полунощной варварской стране, причём разнополых, разновозрастных, и наблюдать, что произойдёт. Первым перестал пускать пузыри и погрузился на дно молодой варвар-самец, которого достали и положили на обозрение толпе, чтобы каждый мог удостовериться в его смерти; за ним утонула самка, дольше всех продержался отрок. Уже захлебнувшегося, без признаков жизни, его вынули из сосуда, бросили рядом с другими умерщвлёнными рабами, но он вдруг отрыгнул воду, задышал и даже попытался встать на ноги, тем самым чуть было не испортив научный опыт. Отрока вновь запихали в воду, накрыли крышкой и скоро достали утопленным – замершая толпа капейцев и горожане облегчённо вздохнули. Однако для пущей убедительности Бион велел эскулапу рассечь тела мёртвых и показал ученикам, что строение внутренних органов варваров, как и у эллинов, то есть они не имеют жабр и не способны дышать на дне морском, как рыбы, и их могучие лёгкие, более напоминающие лёгкие быстроногих животных, сейчас отяжелели и огрузли, ибо оказались заполнены солёной морской водой.

Жители полиса, где уже более двух столетий существовала философская школа, а её здание в виде уступчатой семиярусной башни довлело над всей Ольбией, в том числе и крепостными башнями, давно прониклись к слову учёных и верили в силу науки. Опыт убедил их более, чем если бы Константин в тот час собрал войско, прилюдно поклялся, что нога варвара не переступит границ полиса, и с прилежным старанием исполнял зарок. На агоре и возле детинца остались только капейские беженцы, требующие теперь возмещения убытков; успокоенные вольные граждане разошлись по домам, но Бион учеников не отпустил.

И здесь, на агоре, он произнёс малопонятную, противоречащую законам Эллады фразу, но не разъяснил её сути:

– Демократия подла и отвратительна, ибо народ всегда слеп, не зрит, кого избирает, а управлять государствами должны философы, и никто более. Те, кто умеет добывать не хлеб насущный и даже не злато, а время. Ибо только оно – высшее благо.

После этого он увёл обескураженных учеников в башню, велел намертво затворить окованные крепостные двери, то есть заложить все железные засовы. Их закладывали только в двух случаях: во время осады, которых в бытность Ариса ещё не было, и когда ученики садились за столы, дабы вершить священнодействие, требующее абсолютной тишины и полной изоляции от внешнего мира, – копирование изветшавших библиотечных книг и свитков.

Час для священнодейства был неподходящим, и хотя бойницы первого яруса башни были наглухо замурованы, всё равно с улицы доносились отдельные крики и глухой, назойливый шум беженцев, поскольку школа главным своим фасадом выходила на торговую площадь. По уставу задавать вопросы учителю разрешалось, но лишь касаемые предмета изучения; спрашивать, отчего оракул отдаёт нелогичные приказы, все девять учеников посчитали неуместным и молча ему повиновались. Двойные, способные выдержать многодневный таранный бой двери заложили и изготовились разойтись по кельям, устроенным на первом ярусе, чтобы, невзирая на гомон толпы, взяться за перья. Однако оракул медлил и чего-то ждал.

Шёл третий год из четырех, отпущенных Платоном на учёбу в Ольбии, и Арис уже мечтал вернуться в Афины полноправным учёным, дабы самому преподавать в академии. Отправляя его в эллинские владения на берегах Понта, в философскую школу, по представлению учеников, обладающую более низким статусом, чем афинская, учитель, как всегда, не объяснил, зачем это нужно и какие знания он здесь приобретёт. Наказал взять уроки зрелости, но тогда наказ этот прозвучал неопределённо, без должной конечной цели. Было известно лишь то, что здесь пребывал Бион, совсем уже ветхий и загадочный оракул, мнением которого дорожил сам Платон, и присылал сюда своих учеников довольно редко, избирая таковых по не ведомым никому качествам и причинам. Поэтому напутствовал многозначительной фразой:

– Пусть тебя старец научит ходить и смотреть.

Более двух лет Бион учил пока что ходить по башенной деревянной лестнице с первого до седьмого яруса, где в открытой ротонде располагалась обсерватория. Собственно, эта скрипучая, старая, вытертая подошвами лестница и была аудиторией, где старец читал свои лекции, причём скрипучим, как он сам, дребезжащим голосом. А именовалась она лестницей знаний. И если, двигаясь по ступеням вверх, учитель вещал о страстях бытия, истории, философии и вольно рассуждал о богах и звёздах, то останавливался перевести дух в ротонде. Спускаясь же вниз, излагал своё мнение о природе вещей, животных и растений и, увлекшись, иногда преображался в варварского волхва, совершая некие ритуальные действа и используя для этих целей предметы, развешанные на стенах. Он стучал в бубны, пропускал сквозь пальцы бечёвки, свитые из овечьих кишок, бренчал камешками, нанизанными на жилку, или колотил молотами друг о друга, совершенно не заботясь о том, понимают ли его ученики.

Каждая ступень на лестнице даже скрипела по-особенному и означала день, каждый пролёт между ярусами – месяц, один полный оборот вдоль стен равнялся времени года. И, наконец, одно восхождение до верхней площадки в ротонде – круглый год. Поднявшись до обсерватории и спустившись вниз, ученики ежесуточно проживали сразу два года, таким образом уплотняя время до его непомерной тяжести. Бион принуждал учеников жить на ходу, то есть слушать, говорить, мыслить в движении, поднимаясь до небес и спускаясь на землю. И если кто-то отвлекался и не мог затвердить урока, повторял это путешествие во времени уже в полном одиночестве и ночью, на ощупь, спотыкаясь и падая. Состояние полного покоя ученики испытывали только в тот миг, когда усаживались в свои келейки и брались за перепись ветшающих пергаментных и папирусных книг.

Шёл третий год хождения по лестнице знаний, но Арису казалось, что он прожил здесь уже триста лет, а оракул ещё не научил его смотреть, что было обещано Платоном. Уроками зрелости, то есть возмужания, Бион считал то состояние, когда ученик обострял своё зрение настолько, что видел суть незримых вещей и предметов.

Философ знал, что за два прошедших века эта башня, впрочем, как и сама Ольбия, выдержала более десятка великих и малых нашествий и многие из них были сопряжены со штурмом. Но ни скуфи, ни их родственным полунощным племенам, ни персам ни разу не удалось овладеть городом целиком. Если даже они прорывались через стену либо стратеги, используя хитрости, сами умышленно впускали супостата в крепость, то взять детинец и тем более башню никто не мог: саженные стены первого яруса, сложенные из дикого камня, и двойные крепостные двери выдерживали любую осаду. Поэтому ученый совет понтийских полисов когда-то решил переместить в эту башню все библиотеки, бывшие на побережье и сильно пострадавшие от прошлых варварских нашествий. И вот уже около ста лет здесь хранили не только сочинения и трактаты ветхих философов, естествоиспытателей и эскулапов, но и провинциальные хронографы, декреты архонтов и прочие письменные источники, добытые в походах. Таким образом философская школа и её ученики стали обладателями самого богатого на Понте Эвксинском и бесценного собрания, где было сосредоточено более двадцати тысяч папирусных и пергаментных книг, свитков, глиняных табличек и даже варварских берестяных грамот, привезённых стратегами из полунощных стран. Кроме того, основатель города когда-то из любви к науке обязал ольбийских и капейских купцов, торгующих во многих странах и землях, выискивать и покупать всевозможные иноземные рукописи, чтобы впоследствии преподнести их в дар библиотеке.

Ещё в начале обучения Бион поведал, что с незапамятных времён, когда берега Понта населяли ясные сколоты, пришедшие откуда-то из глубины неведомых восточных земель, здесь всюду производили пергамент из овечьих и даже бычьих шкур. Именно к ним когда-то прославленный Ясон и снарядил свой корабль в дальнее странствие, чтобы добыть золотое руно. Люди солнца – так себя именовали ясные сколоты – искусно выделанные кожи животных называли не пергаментом, а рунами, поскольку на них записывали свои гимны, летописи, некие таинственные знания и прочие сочинения, но не греческим письмом, а своим варварским – рунами. И здесь, на Понте, ещё сущ был сказ о неких священных рунах, писанных золотом, но не для украсы ради, не драгоценности для, а дабы время не могло стереть сих знаков. И в подтверждение Бион показывал ученикам крохотный сосуд с золотыми чернилами, который он сторговал однажды у ополченца Ольбии, ходившего за добычей к Рапейским горам. Испытывая их, оракул истратил много, но всё же научился писать золотом по пергаменту, используя для этого не птичьи перья, не деревянные и костяные их подобия, а засапожные ножи, которыми сколоты и доныне царапают по дереву свои черты и резы. Проникая в кожу, чернила впитывались и засыхали, образуя тончайшие, как волос, золотые нити, и если начертать множество знаков, уложенных в столбцы, то пергамент и впрямь напоминал овечью шкуру с золотистой шерстью.

Но, сколько бы Бион ни упражнялся, стараясь разгадать загадку сих варварских чернил, так и не смог проникнуть в суть и воспроизвести хотя бы одну каплю.

Несколько пергаментов, испещрённых невразумительными знаками и сильно изветшавших от времени, хранилось на заветных полках библиотеки под личным надзором Биона. Добытые им руны были не золотыми, а чёрными и алыми, ибо писались киноварью и аспидной краской. Причём эти свитки поражали размерами: иногда в полную меру бараньей шкуры, искусно выделанной, тонкой, как шёлк, и растянутой в две величины! Так что на каждой умещалось до дюжины столбцов и много тысяч знаков. Оракул не позволял ученикам даже брать их в руки, а когда рассказывал о прошлом и преданиях сколотов, то разворачивал эти свитки сам. И сам же иногда корпел над ними, пытаясь разгадать письмо и изведать тайны людей солнца: по всему Понту уже было не сыскать толмачей, которые бы могли прочесть эти варварские руны.

Когда-то в молодые годы Бион пришёл сюда из Афин, прослышав, что стратег Ольбии добыл в походе один такой манускрипт и желает его продать, но не может сыскать покупателя. Юный философ в тот час же отправился в Ольбию, выкупил у полководца свиток и остался на этих берегах, всецело погрузившись в тайны людей солнца. За долгую жизнь ему удалось раскрыть смысл лишь нескольких знаков и прочесть два десятка слов, начертанных на пергаментах, но, одержимый учёной страстью, он не терял надежд сам и заражал ими некоторых своих учеников. И говорили, будто два из них, а то и более по наущению Биона ушли в глубины Скуфи Великой, как некогда галикарнасский мореплаватель Ясон, чтобы сыскать заветные руны, но там безвестно сгинули.

Как только приводили пленных из полунощных походов, учитель в тот же час спешил на торжище и выискивал из их числа тех, кто умеет читать письмена варваров. Часто рабы вызывались сами и хвастались: мол, с малых лет сему обучены. Но, когда Бион выкупал их и являл взору древние пергаменты сколотов, или умолкали в страхе, или лепетали, дескать, обманули, дабы облегчить участь, на самом деле грамоты не ведают и знаки эти видят впервые. Однако мудрый и проницательный оракул зрел совсем иное: при виде рун пленники, как один, хитрили! Они не желали выдавать тайны своего письма даже под пытками лютыми и угрозой смерти, проявляя варварское, дикое упрямство. Иных распинали на крестах и по многу дней держали под знойным солнцем, но рабы заживо иссыхали в мумии и всё одно молчали. Бион же верил, что разгадает загадку сколотских манускриптов и когда-нибудь их прочтёт, поэтому своих немногочисленных учеников учитель заражал дерзкими замыслами познания и некоторых, кто проявил приверженность к его увлечению, по окончании школы отсылал в странствия по землям Великой Скуфи.

К тому времени, когда Арис приехал в Ольбию, пергамент на Понте производили только в одном селении – Пергаме Понтийском, что был на Капейском мысе. Однако этим ремеслом владели уже не ясные сколоты, которых давно рассеяли по всему побережью, а эллины, объединённые в закрытый союз капейских пергаментщиков. Просвещённые греки превзошли варваров в искусстве выделывать кожу, тайну которого передавали от отца к сыну и хранили как зеницу ока. А случилось это после того, как произошёл раздор, мотивы коего для жителей Ольбии и доныне оставались неясными. Чаще говорили: мол, греки похитили у варваров секреты ремесла выделки пергамента и выдворили их прочь за пределы полиса и хоры, дескать, из-за упрямства и несносного нрава ясных сколотов.

А ещё твердили: мол, среди ремесленников произошла обида – люди солнца не смогли соперничать с эллинами в искусстве выделки, погрузились на корабли, уплыли за море и там, в Мизии, основали свой город, который теперь назывался Пергамом. Эта молва казалась правдивее, ибо пергамент, что теперь выделывали заморские ремесленники-сколоты, был много хуже, грубее и толще, чем понтийский. По истечении даже малых лет он высыхал, синел, и свитки становились заскорузлыми, неразгибаемыми, лопались и рассыпались в труху. Тогда как пергамент капейский всегда оставался белым, мягким, ласкающим не только взор, но и руки, к нему прикасавшиеся. И чернила на него ложились ровно, впитывались крепко, и перья писцов не запинались, не оставляли пятен, – настолько гладкой была кожа. Кроме того, капейские ремесленники-греки производили особенный пергамент для барабанов, пользующихся спросом во многих странах Середины Земли, всего запада и особенно в Риме, где любили торжествовать победы и проводить всяческие празднества под звук звонкого инструмента.

Пергамент с Капейского мыса сделался гордостью всего Понта, заморские купцы покупали его по весу золота и развозили по всему миру, а учитель Бион добился от городского совета, чтобы был принят закон, по которому десятину от всего производимого товара ремесленники жертвовали философской школе. Но более не для нужд учеников, излагающих свои ещё незрелые мысли: многие книги и свитки библиотеки от частого употребления и ветхости своей приходили в негодность, и их следовало переписать. Египет же давно был под игом персов, не поставлял папируса, поэтому копировали на дорогой капейский пергамент. Все ученики школы после путешествия по лестнице исполняли ещё один обязательный урок – садились за столы и брали в руки гусиные перья или заточенные ветви таволги, имеющие мякоть, впитывающую чернила.

Арис переписывал книги с превеликим удовольствием, и не только потому, что пристрастен был к доксографии; однажды он открыл для себя таинство самого процесса копирования: переписывая сочинения ветхих философов, он таким образом насыщался изложенными на пергаменте истинами, как если бы они обретали материальное воплощение, чего невозможно было достичь простым заучиванием. Он словно проникал в суть вещей, как в другой мир, и способен был осязать и усваивать его, как всякий человек осязает и усваивает ежедневную пищу, дающую ему силу и энергию. И вместе с тем Арис чувствовал, как собственные мысли приводятся в гармоничный порядок, приобретают научную форму и достаточно легко могут быть отображены в письменном виде.

Когда Бион увёл своих учеников в башню и велел запереться намертво, Арис решил, что предстоит урок доксографии. Изготовившись к священнодейству, он неожиданно был смущён поведением оракула, поскольку тот велел скорым шагом подняться на самый верх, в обсерваторию, где обыкновенно переводили дух перед спуском, откуда наблюдали за светилами и по ночам изучали звёздное небо. Обсерватория представляла собой открытую круглую ротонду с восьмью колоннами, каждая из которой точно указывала стороны света, а два верхних каменных кольца, наружное и внутреннее, имели замысловатые знаки, метки и дорожки, сбегающиеся в центр и будто бы означающие расположение созвездий. Причудливость всего этого каменного письма вызывала много вопросов, ибо ничего подобного не было во всей Элладе, однако Бион скрывал истинное толкование знаков и неохотно объяснял, что обсерватория скопирована с варварской, начертанной в их манускриптах, и он сам ещё не разобрался в сути её многих сакральных тайн. Однако был убежден, что с её помощью варвары каким-то образом добывают время, ибо считают его высшим благом, дарованным богами, и ценят гораздо выше, чем все прочие блага жизни.

В те годы возмужания Арису ещё казалось, что время бесконечно, неисчерпаемо, как воды океана, не подлежащее счёту, словно песок пустынь, и даётся даром, без всяких жертв богам или мзды. Сама мысль о его добыче виделась вздорной и нелепой, как и все прочие варварские нравы.

Из ротонды открывался вид не только на всю Ольбию, но и на хору – её дальние окрестности, заселённые земледельцами, поэтому в обсерватории днём и ночью находился личный дозорный стратега полиса с сигнальным рогом и в алом плаще, который он вывешивал на соответствующую колонну, откуда исходила угроза нашествия неприятеля или в городе возникал пожар. Сейчас дозорный мирно дремал на каменном ложе между созвездий, укрывшись плащом от слабого осеннего бриза. К этому старику ученики давно привыкли, как к прочему оборудованию, предметам и знакам обсерватории, и его не замечали, впрочем, как и он школяров.

– Отсюда мы станем взирать, как под натиском варваров падёт Ольбия, – неожиданно заявил оракул, как обычно, не объясняя причин и оставляя загадки. – Её время кончилось. Кто из нас спасётся от гибели, обязан будет впоследствии поведать миру о злодеяниях варваров. Но прежде пусть помыслит о том, возможно ли добыть время если не для города, который не спасти, – для славной Эллады? Ибо остался совсем малый срок её существования…

Обескураженные, растерянные и устрашённые ученики воззрились на учителя, ожидая неких пояснений, но оракул указал рукой на зарябленную морскую даль, сверкающую за крепостной стеной.

– Да, они выйдут из лимана, – подтвердил Бион, храня полное спокойствие.

К странному поведению оракула Арис давно привык, но тут не выдержал и спросил:

– Веришь ли ты, учитель, в то, о чём сказал сейчас?

Тот вспушил курчавую седую бороду и, нахлобучив до ушей кожаную шапочку, взглянул из-под клочкастых бровей.

– Что тебе сказал Платон, провожая на Понт?

– Платон сказал: «Пусть тебя старец научит ходить и смотреть».

– Ходить я научил, – отозвался Бион. – Настал час учить зреть. И преподнести урок зрелости. Но лестница знаний для этого слишком мала, да и скрипуча. А посему думай над моим словом и взирай на море!

Арис вгляделся в даль так, что навернулись слёзы: водную гладь рассекали причудливой формы навершения копий варваров: широкие, слегка изогнутые лезвия у основания имели серповидные острейшие дуги, и всё это выглядело так, словно на лёегкой волне колышутся малые и совсем неопасные кованые кораблики под железными парусами…

Варвары полунощной стороны действительно шли по дну! Причём двигались напрямую, со стороны Капейского мыса, таким образом сократив расстояние в двадцать раз. При виде стройных колонн вырастающих из моря копий многими учениками овладело безумство, ибо ничего подобного быть не могло, и только что проведённый опыт доказывал, что варвары не могут дышать в воде и преспокойно разгуливать по дну морскому.

Ученики в надеждах и смятении взирали на оракула, словно искали спасения своему потрясённому и оттого вышедшему из повиновения уму, но иные, кто не утратил присутствия духа, и в их числе оказался Арис, нарушая школьный устав, посмели в присутствии самого Биона обратиться к ученикам. Одержимые юношеским порывом, они стали призывать немедля вооружаться и вставать на городские беззащитные стены, но были резко учителем остановлены.

– Ольбии быть разрушенной и сожжённой! – с роковым скрипом в голосе произнёс зловещий вердикт оракул. – И ничто ей не поможет!

– Учитель! Мы верили твоему слову! – возмутился Арис. – И разрешали заданные тобой задачи! Но ныне объясни открытым словом: отчего должен погибнуть город, если мы все восстанем на его защиту?

– Мы встанем в строй защитников! – поддержали его храбрые школяры. – И отстоим полис!

– Глупцы, – сокрушённо промолвил Бион. – Я зря водил вас по лестнице и тратил своё время. Отпущенный срок жизни Ольбии закончился, а нового мы не добыли. Не рок философа – махать мечом и пускать стрелы. Вам надлежит стать свидетелями гибели города, и это ныне ваш урок. Стойте здесь и взирайте, дабы впоследствии избавлять тиранов, архонтов и стратегов эллинских от глупости и научить мудрости. Слово философа становится проникновенным лишь тогда, когда он сам позрит и испытает позор вместе с полководцами и отцами города. И посему уймите свою ненависть и смотрите противнику в лицо, как смотрите мне, учителю вашему, ибо ныне враг будет вас учить, как следует любить и защищать свой народ. Возможно, кто-то из вас, позрев, раскроет тайну, как варвары добывают Время!

Дремлющий дозорный ничего этого не слышал лишь потому, что привык не внимать речам Биона и словам учеников. И тогда Арис, в который раз нарушая устав, вмешался в череду происходящего, что делать было запрещено, растолкал старика и указал на море:

– Дай знак! Это идут варвары!

Дозорный подслеповато уставился на сверкающую рябь, почти вплотную подступающую к крепостной стене, но, ничего не узрев, перевернулся на другой бок и подоткнул под него плащ, чтобы не дуло. Оракул от этого лишь усмехнулся и взглянул на Ариса с молчаливым, но понятным сожалением; он должен был сказать ученику: дескать, будущему философу не следует пытаться изменить ход вещей таким явным образом, – однако не успел.

– Как же варварам удаётся ходить по дну морскому? – вопросили его те отчаявшиеся ученики, что вовсе уже потеряли рассудок и страсть к сопротивлению.

– Я хотел, чтобы вы сами нашли ответ и развеяли собственный страх перед нечеловеческими способностями супостата, – промолвил Бион. – Но так и быть, скажу, чтобы вы напрасно не терзались догадками и не отвлекались от своего основного занятия. На самом деле, я полагаю, копья варваров полые внутри, что позволяет им дышать на глубине. А вес доспехов и оружия, как мне кажется, таков, что удерживает их на дне и не выталкивает на поверхность давлением воды. Дикие полунощные племена проделывают это, чтобы навести ужас на эллинов, и ныне своего добьются. Ольбию не спасёт даже большое количество войска на его стенах. Напротив, это бы усугубило положение, ибо ужас умножился бы соответственно.

– Твои слова, учитель, звучат как предположение! – не смирились самые ярые и одержимые сомнениями ученики.

– Да, это моё предположение, – согласился тот. – И чтобы перевести его в объективную реальность, следует заполучить хотя бы одно копьё варвара и провести опыт. Но сейчас вам надлежит отринуть чувства и наблюдать, дабы исполнить урок.

Меж тем над водой вырастал уже целый лес копий, но дозорный в обсерватории и городская стража на стенах заметили неприятеля, когда показались островерхие шлемы, украшенные волчьими хвостами. Стража оцепенела и, вместо того чтобы трубить тревогу и вывешивать алые плащи, стояла между зубьями башен и зачарованно взирала на это полчище, возникающее из воды. Рослые, широкоплечие воины, обряженные в кольчуги и кожаные одежды с чешуйчатыми железными латами, и впрямь напоминали диковинных рыб, особенно когда первые шеренги шли по пояс в воде, и Арису показалось: ещё немного, и обнажатся акульи хвосты, после чего варвары в тот же миг станут беспомощными на суше, забьются, затрепещут, как выброшенные на берег рыбы. Однако на отмели у них возникли самые настоящие ноги, обутые в высокие сапоги, причём весьма быстрые, ибо шеренги в тот час разворачивались в цепь и устремлялись к стене. Варварам не требовались ни передышка после долгого пути под водой, ни штурмовые лестницы. И сразу стало ясно, что с помощью своих трёхсаженных копий они не только дышали на дне морском; не медля ни минуты, они пошли на приступ, легко вздымая себя на гребень стены, используя те же копья, как шесты для прыжков. Причём делали это молча, с каменно-суровыми, малоподвижными, блестящими от воды лицами, более чем наполовину спрятанными под ещё мокрыми бородами. На броне, сапогах и длинных блестящих плащах висели водоросли, с оружия льдистыми комьями сваливались медузы…

И от всего этого исходил вполне осязаемый дух неотвратимости, словно клубы горького дыма, быстро заполняющего всё пространство. По мере того как из моря вставали всё новые и новые цепи, в мгновение ока взмывающие на стену, потом, опять же с помощью копий, слетающие со стен в город и вновь обращаясь в колючую цепь, Арису чудилось, что это не люди и даже не зловещие птицы или рыбы, а тот самый мифический многоглавый варварский бог Змей Горыныч, вдруг выползший из Понта.

Стража забила тревогу, когда нападавшие овладели угловой башней и частью стены, бесстрастно зарубив длинными мечами нескольких ещё не пришедших в себя защитников. И только тогда дозорный в обсерватории сорвал с ложа плащ и закрепил его на колонне, указывающей запад, откуда Ольбии никогда не грозила беда. Напряжённый город всколыхнулся, словно парус под напахнувшим ветром, и стал вздуваться белыми летними гиматиями и исподними хитонами. Люди выбегали на улицу, дабы осмотреться, что происходит, и сами натыкались на копья плотно сбитой многоярусной фаланги варваров, растущей вверх и вширь. Причём их могучие воины настолько искусно владели копьями, что не просто закалывали вольных, захваченных врасплох граждан Ольбии, но нанизывали жертву на длинное навершение и, ещё живую, обливающуюся кровью, перебрасывали через свои головы назад, на подставленные лезвия, учиняя своеобразную молчаливую забаву. Многочисленная и хорошо вооружённая стража стратега полиса выскочила из дворца и попыталась взойти на забрала, но было поздно: вездесущие копейщики к тому времени захватили большую часть стен и башен нижней части Ольбии, а зарубленные редкие защитники уже корчились на земле, сброшенные вниз. Горожане начали затворяться в домах, бездомные же беженцы с Капея и хоры бросились прятаться в верхний город, где был детинец, дворец Константина и теменос с храмами. Кто успел вооружиться либо был вооружён, ещё пытался оказать сопротивление, но с короткими мечами и малыми щитами они не могли противостоять длинным копьям варваров. В одну минуту их сначала вознесли над головами, поиграли, словно кошка мышью, и отбросили назад в виде кровавых лохмотьев.

Однако стража всё же дала достойный отпор противнику, выстроившись в боевой порядок на агоре перед дворцом и цитаделью; намертво заслонившись окованными тяжёлыми щитами, она выдержала первый копейный удар и храбро ринулась вперёд, намереваясь разбить клином плотный строй. Впервые копья цепи варваров на коротком расстоянии оказались бесполезными. Не бросая своего главного оружия, они воздели его вверх и обнажили мечи. В этот переходный момент страже удалось пробить брешь и даже значительно внедриться в гущу нападавших, первые порубленные супостаты пали наземь, но их задние ряды в тот час опустили свои поднятые копья, и образовался непроницаемый, колючий, как шкура дикобраза, щит, под прикрытием которого молчаливые бородатые дикари и впрямь обратились в единое и послушное тело гада ползучего. Давление его было настолько сильным, что упёршиеся в мостовую эллинские воины не выдержали, боевой порядок стал медленно сползать к крытым колоннадам дворца. Мало того, фаланга варваров, безмолвно управляемая неведомыми начальниками, стала выгибаться, образовывая подкову и захватывая стражу в полукольцо. Ещё минута-другая, и неумолимый змей обвил бы отважных воинов и участь единственных защитников города была бы предрешена, но прозвучал рог, и большая часть стражи организованно, заслоняясь щитами, отступила в детинец.

Оставшиеся же храбрецы, сдерживая супостата в ожидании, когда затворится детинец, один за одним отважно взлетели в поднебесье и всецело изведали секущую плоть, остроту причудливых копейных навершений.

В тот час на улицах Ольбии уже не оставалось граждан, способных дать отпор. А безоружные капейские беженцы, купцы и владельцы пергаментных ремёсел, кто не успел войти в цитадель и остался без всякого укрытия, сбились возле западных ворот и с воплями ожидали своей участи. Хотя каждый дом, каждый дворец с узкими окнами превратился в крепость и был готов сражаться. Из бойниц изредка посвистывали стрелы, однако не могли причинить вреда, и варвары даже не делали попыток штурмовать жилища горожан. Их строй рассыпался, и, кажется, только теперь супостат сделал первую передышку, по-хозяйски разбредшись по захваченному городу. Скоро варвары появились и возле философской школы, которая отчего-то сразу привлекла их особое внимание. Одни молча рассредоточились вокруг башни, другие стали зачем-то ходить кругами, пританцовывая и вздымая копья, вдоль стен, словно совершая некий ритуал, чего не делали даже возле дворца, где укрылся стратег с частью личной охраны. С вечерними сумерками из близлежащего храма Зевса, вовсе не имеющего дверей, они принесли горящий жертвенник и взялись разводить перед башней большой костёр круглой формы, разбирая и разрубая на дрова деревянную трибуну перед дворцом, возведённую для празднества по случаю возвращения Константина из второго похода.

Все эти приготовления совершались без суеты, в деловитом, сосредоточенном молчании, тем самым вселяя в учеников непроизвольный леденящий трепет. Но по велению учителя, преодолевая его, даже отчаявшиеся обрели присутствие духа и пристально следили за поведением варваров. Дрова оказались сырыми, ещё не просохшими от слабого осеннего солнца, поэтому горели с чадящим пламенем, и тут открылось, что учитель был прав: копья полунощных племён и в самом деле оказались пустотелыми, ибо они уставили их навершениями в костёр и принялись дуть в другой конец древка. Их звериные лёгкие оказались подобными кузнечным мехам и могли за три вздоха выдать столько воздуху, что пламя взыграло, побелело и охватило уложенные в виде лучистого солнца толстые поленья.

И, несмотря ни на что, всё ещё казалось, варвары вполне удовлетворены взятием города и не собираются штурмовать цитадель, укреплённые дома, дворец и философскую школу, по крайней мере ночью. Они даже на крики и мольбы беженцев у ворот не обращали внимания, занятые на первый взгляд бессмысленным и безмолвным колоброжением по улицам и вздуванием костра. У Ариса впервые появилась слабая надежда, что наёмное войско, поднятое глашатаями, по крайней мере, та его часть, что имела поместья вблизи Ольбии, успеет подняться и прийти на выручку. Хотя бы завязать сражение с варварами. А тем временем соберутся и подойдут основные силы. Но на утренней заре без всяких распоряжений и в полном молчании воины полунощных племён все разом собрались на агоре возле костра и, вставши кругами, вдруг вскинули копья и стали трубить в них, как в трубы, изрыгая в небо громогласный, многажды усиленный вибрирующий звук. Над городом всклубилась пыль, с масличных деревьев посыпалась листва, и души учеников охватила внезапная, прежде незнакомая смертная тоска! Заложило уши, и в глазах сами по себе навернулись слёзы – так было больно взирать и слушать. Преодолевая непроизвольное оцепенение, Арис поднял взор и увидел, как зоревое, светлое уже небо раскололось надвое, обнажив вдруг полосу тёмного ночного неба с Млечным Путём, – так высока была лестница знаний!

И с небес, словно снег, посыпались звёзды!

Зрелище было настолько невероятным, что даже невозмутимый оракул заслонился рукой, будто опасаясь, что дождь звёзд сейчас обрушится, как весенний ливень. Однако этого не произошло, сверкающие капли таяли в утреннем воздухе, лишь немного не долетая до каменных колец ротонды, отчего над головою возникало мерцающее звёздное свечение. Необъяснимое это явление настолько притянуло взоры, что никто сразу и не заметил, как одновременно во всех домах, в том числе в детинце и дворце стратега, распахнулись крепостные ворота, двери и оттуда, словно выдутые незримым ветром, посыпались рабы, коих хозяева заперли вместе с собой, опасаясь предательства. И это уже было не магическое, а земное действо: вероятно, невольники только ждали утреннего трубного, приводящего в оцепенение сигнала, скрывая свои чувства, дабы отворить домашние крепости и впустить варваров, которые в тот час ринулись в цитадель и жилища, наконец-то оставив копья и обнажив мечи.

С башни не было видно, что происходит за стенами домов, но воины появлялись оттуда, покачиваясь, ровно пьяные, и с лезвий их мечей ещё бежала кровь. Однако, как позже выяснилось, избивали они не всех, кого находили, поскольку вскоре послышался женский плач и вой, обычные для жителей Ольбии, если появляется усопший. И скоро этот звук причета набрал силу, как незримый пожар, охватил всю Ольбию и стал вздыматься вверх, уносясь в распахнутое небо, к Млечному Пути! Тех беженцев, что в ужасе вопили возле ворот и пытались забраться на стену, окружили, разделили на две части, выпустив женщин с малыми детьми за пределы города, а оставшимся мужчинам, невзирая на мольбы, отсекли головы, сложив их в пирамиду.

Архонта же казнили освобождённые рабы, вероятно соблюдая при этом некий ритуал. Его вывели из цитадели на агору, полой гиматия замотали лицо и бросили жребий, используя для этого поднятый с земли черепок. И выпала ему смерть достойная, ибо правителя Ольбии поставили на колени и вложили в руку короткий варварский колыч, верно предложив покончить с собой. Но он в ту минуту находился в великом смятении и не понимал, что с ним происходит, или не хотел верить в происходящее; отбросив оружие, он сдернул с головы повязку, вскочил и начал что-то гневно кричать бывшим невольникам. Те же терпеливо вновь склонили его к земле, ударами ног подрубив колени, и опять дали колыч. Архонт вдруг заплакал, примерился было ударить себя в грудь и не смог. И тогда два дюжих варвара помогли, неожиданно с силой толкнув в спину, отчего он накололся всё-таки сам…

Хорошо укреплённый и прыщущий стрелами дворец стратега, как и все иные дома, коварно был открыт рабами, и с Константином долго не возились; оцепеневшего и послушного, его выволокли на площадь, поставили перед костром на колени и сначала сорвали доспехи вместе с хитоном, оставив лишь набедренную повязку. Арис был уверен, что стратегу уготована смерть в огне, однако ему учинили кару, прежде неслыханную: седобородый варвар снял свой железный шлем с волчьим хвостом, обнажив бритую, с единственным локоном на темени, голову, после чего вынул нож из-за голенища высокого сапога и, короткими взмахами сделав три надреза, сорвал кожу с его спины, оставив висеть её на пояснице окровавленным шлейфом. Но не успели ученики тайно ужаснуться сему варварству, как освобождённые рабы, включая женщин и наложниц, одетых, по обычаю, в варварские длиннополые рубахи, налетели на стратега, словно вороны, в мгновение ока голыми руками разорвали на куски и, отнеся их к крепостным стенам, выбросили наружу. После чего воины наполнили кувшины, и те, кто терзал Константина, тщательно вымыли руки, лица и даже замыли кровавое пятно на том месте, где он только что стоял, при этом собирая грязную воду в подставленную чашу, которую впоследствии отнесли и выплеснули в море.

После этой расправы начался обряд очищения огнём: седобородый варвар с локоном на непокрытой голове, вероятно жрец, обмотал копьё некой тонкой тканью, похожей на шёлк, зажёг его от костра и начал действо. Он положил навершение на землю и стал дуть в копьё, отчего вылетало синеватое бездымное и высокое пламя, а все их вызволенные соплеменники обнажили головы и пошли чередом, прыгая через этот огненный столп. Избавленные от рабства, наложницы стратега и вовсе сбросили с себя одежды, сигали в огонь обнажёнными и по нескольку раз подряд, покуда длинные их космы не обгорели до корешков.

И только пройдя сквозь пламя, бывшим пленникам дозволялось вновь соединиться со своими, то есть сдержанно и молча обниматься с воинами, вероятно родственниками, брать их за руки и стоять рядом. Однако даже их встреча проходила молчаливо, безрадостно и даже скорбно, возможно, потому, что рабов в Ольбии держали немного, только для домашних работ, и большинство варваров не нашли своих сородичей; основную добычу походов Константина продавали с невольничьего рынка на Капейском мысу, увозили на кораблях в Милет и Афины либо оставляли в услужении у купцов и ремесленников.

И вовсе их не было в философской школе, где всякую работу исполняли сами ученики, и это, казалось, спасло башню от вторжения. По крайней мере, занятые резнёй и своими обрядами, воины даже не делали попыток проникнуть внутрь, хотя караул копейщиков по-прежнему стоял вдоль стен. Теплилась искра веры, что варвары освободят своих соплеменников, вдоволь набеснуются, натешатся местью и, опьянённые, уйдут восвояси, однако и эта надежда угасла, как только солнце поднялось в зенит. Дюжина караульных возле башни в тот час обмотали навершения копий переливчатой, искристой тканью, подпалили её от костра и принялись выдувать пламя, нацелив его на вход в школу. Первый ярус был вдвое больше второго и третьего, поэтому увидеть, что происходит с окованными дверями, было нельзя, но скоро по лестничному пролету в обсерваторию потянуло дымом и запахом раскалённого камня. Тем временем следующая дюжина варваров вела некие приготовления, колдуя возле водопровода, и, сменив первую, внезапно окатила водой дверной проём, выбрасывая её струями из полых копий. Раздался сильнейший треск, ученики ощутили под ногами явный толчок, словно от землетрясения, и столб пара взмыл выше ротонды. В тот же миг из башни посыпались, раскатываясь по площади, увесистые камни и – о ужас! – тяжёлые двойные двери, которые персы не сумели выбить железным тараном, сами вывалились из стены!

– Зрите в лица варваров! – напомнил ученикам оракул. – И внемлите их действу, как моему уроку!

Но теперь уже и голос учителя не мог спасти от паники. Забыв уставы, ученики заметались по обсерватории, двое полезли по колоннам ротонды вверх, но сорвались с каменного кольца и рухнули вниз, на сводчатые закомары третьего яруса. Ещё три ученика пали на пол и свернулись в единый клубок, защищая головы руками, а оставшиеся стоять на ногах, в их числе и Арис, сбились в стаю вокруг Биона, сцепились руками и замерли, ожидая, что же будет дальше. Однако в течение первых нескольких минут ничего страшного не случилось, варвары не поднялись в обсерваторию, чтобы казнить учеников, хотя вполне могли, и Арис осторожно выглянул за парапет…

И открылось ему зрелище невообразимое, странное по своей сути и притягательное: воины, что ещё недавно, словно забавляясь, рвали копьями тела своего противника и хладнокровно отсекали головы, сами теперь ходили со скорбно опущенными головами и бережно, как великие драгоценности, выносили из библиотеки книги и свитки. Они заботливо и аккуратно складывали их на помост, выстроенный из тех же копий и покрытый огромным полотнищем из искристой ткани, на которой высилась уже целая пирамида из фолиантов и свитков. В сознании Ариса промелькнула естественная, вызванная их поведением, мысль, что библиотека философской школы – это и есть основная цель нападения варваров! Они пришли не для того, чтобы освободить своих соплеменников и отомстить за походы безмудрого стратега, и даже не для того, чтобы поживиться богатыми накоплениями купечества Пергама Понтийского и жителей Ольбии. Они явились из полунощной стороны, чтобы похитить самые бесценные сокровища – знания, изложенные на пергаменте!..

Еще мгновение, и Арис уверовал бы в благородную суть их похода, ибо считал, что оправданы и благородны лишь войны, учинённые во имя добычи знаний, открытия вечных истин и совершенства духа. Как философ, он готов был простить врагу даже пролитую кровь соотечественников! Но в следующий миг вдруг ощутил толчок под ногами, хотя на сей раз земля не содрогалась и не сотрясала башню…

Четверо могучих воинов взяли за углы полотнище, ступая босыми ногами по раскалённым угольям, вошли в середину огненного солнцеподобного круга и опустили свою ношу. И то, над чем Арис благоговел, искренне испытывая счастье познания, и священнодействовал, копируя изложенные на пергаменте истины, вспыхнуло разом и испустило в небо чёрный трескучий столб дыма! Стоящие вокруг костра варвары вскинули копья, наставили их в огонь и принялись раздувать его, и ветер напахнул горьковатый запах горящей плоти, как если бы там пылал человек! Либо в тот момент философу так показалось от чувств возмущения и гнева, враз его переполнивших! Ибо он воспринимал книги как живое существо, как своего главного учителя, настоятеля и оракула!

Арис непроизвольно метнулся к ступеням лестницы, ведущей вниз, но был остановлен Бионом, чьи жёсткие пальцы, ровно оковы, замкнулись на его запястье.

– Зри! – было повеление. – Даже я не в силах преподать тебе подобного урока!

Ариса охватил нестерпимый жар, словно вместе с книгами загорелась и его плоть, и не рука учителя, но эти ощущения удержали его в обсерватории. Спустя минуту, когда, преодолевая боль, он вновь глянул вниз, то узрел, что книги уже обратились в горящий уголь, а на постаменте выросла другая пирамида – бесконечные вереницы варваров напоминали язык змеи, и когда одна часть проникала в библиотеку, смыкаясь у входа, другая выползала назад, нагружённая сокровищами, и раздваивалась возле копейного постамента.

А неопалимые воины вновь подхватили полотнище со свитками и водрузили его на костёр…

В какой-то момент почудилось – даже время остановилось, взирая на это злодейство, поскольку Арис перестал его ощущать, однако всего на миг, ибо возле подножия башни одновременно происходило ещё что-то, сначала не отмеченное сознанием, но запечатлённое зрением. И лишь очередной окрик Биона заставил его всмотреться в лица варваров…

Совершая немыслимое зло, они при этом скорбели и многие, в том числе суровые и грубые воины, плакали!

– Отчего они скорбят и плачут? – справившись с замешательством, спросил Арис и, внезапно почуяв мертвящий озноб, падающий откуда-то сверху, воздел голову…

Небо по-прежнему было открытым и, несмотря на то что солнце лишь перевалило зенит, сиял, искрился Млечный Путь, испуская нестерпимый холод, и дым от костра уносился в этот сверкающий проран.

– Никто не ведает отчего, Арис, – не сразу и как-то уклончиво отозвался оракул. – Если ты отыщешь первопричину их скорби и слёз, я готов именовать тебя философом с именем Аристотель Стагирит. И имя это переживёт тысячелетия…

Он же тем временем замер, поражённый мыслью необъяснимой и простой, как полое копьё, сквозь которое можно дышать в воде и коим можно раздувать огонь, – благородные народы Середины Земли и варвары полунощи никогда не сойдутся и не поймут друг друга…

6. Скопец в львиной шкуре

Чародей Старгаст избрал для житья и возмущения стихий естества ту самую башню, с которой сброшен был и не ушибся.

Велел он стражу и прислугу всяческую убрать с глаз долой, дабы не мешали и не зрели таинств магии и чародейства. Миртале же наказал слушать зов его и в тот же час явиться, как только волхв возмутит стихии естества. Но ей было любопытно, что там затеял чародей, и в первую же ночь, крадучись от своей прислуги, она пробралась на башню, полагая увидеть волхование, но, к разочарованию своему, позрела, что обнажённый звездочёт спит на ложе, растянувшись во всю длину, и от дыхания чуть шевелятся его золотые усы. Невзирая на юность свою, она не устыдилась его наготы, поскольку такого чувства не ведала: на родине, в Эпире, она позрела вакханалии в честь Диониса, которые устраивались при дворе в глубокой тайне от народа, осуждающего сей праздник. Её родная сторона стояла меж двух миров, как меж скал река, и эллинами считалась варварской; сами же варвары именовали её вещей, то есть знающей вещество, суть, истину. И оба мира опасались с ней воевать, равно как и сближаться, поскольку эпириоты славились своими оракулами и волхвами, чьи предсказания непременно сбывались, а всякая жизнь превращается в муку, если знать грядущее. Кроме того, все побаивались проклятий чародеев, от которых исчезло с лица Земли не одно племя, так или иначе его заслужившее, и одновременно эти же волшебники могли и снять всякое проклятие, в том числе и насланное богами, то есть отваживались спорить с ними.

Основные жители Эпира были выходцами из Иллирии, однако много раньше, чем в Элладе, познавшими суть демократии, имея всенародное правление. Эпириоты всю свою историю избирали князей на вечевых собраниях и были настолько вольные, что даже царю не давали отчёта о своих действиях, поскольку у них существовал высший закон – закон совести, когда человек сам избирал, как поступить, и отвечал перед богами.

Затаившись, Миртала смотрела на спящего и ощущала непривычный трепет существа своего, уже испытанный однажды, когда Филипп преподнёс жене свою охотничью добычу. И теперь ей показалось, что это бог явился к ней в образе бритого волхва – настолько лепым и прекрасным было его тело, подобное скульптуре Аполлона. Единственное, чего она не позрела и что привело в недоумение, – отсутствие гениталий. Должно быть, волхв носил «царскую печать», то есть был оскоплён! Избавлен от всего, что выдаёт мужчину, однако же при этом стать имел сухую и мощную, тогда как евнухи заплывают жиром и становятся рыхлыми, подобные тесту.

Позрев изрядно, царица неслышно удалилась и чувствовала потом вкрадчивое волнение, а перед взором изредка возникал спящий звездочёт, и чудилось, она уже когда-то видела этот манящий образ.

Весь день пребывая в раздумьях и пытаясь вспомнить, кого напоминает сей волхв, она играла со змеями, то дразня их и потешаясь, то позволяя себя обвить, и вздумала на следующую ночь снова пойти в башню. Но дверь её покоев оказалась запертой снаружи! Стучать и требовать, чтобы открыли, Миртала не решилась, до утра не могла уснуть, преследуемая видениями, и лишь на заре, измученная и опустошённая, забылась ненадолго в обволакивающей дрёме.

И был ей мимолетный сон: наложницы царя дверь затворили!

Восстав с ложа, Миртала позвала служанок, велела убрать волосы и украсить тело не змеями, а, по ветхому эпирскому обычаю, драгоценностями и цветами, коими украшалась ещё в отрочестве. И вместо привычной хламиды нарядить в девичьи придворные одежды, что ныне бережно сохранялись в дубовом сундуке с приданым. Эллинам они казались грубыми и недостойными для женщины царского рода, ибо исполнены были из мягкой оленьей кожи, вымороченной в оливковом масле и расшитой по оплечью знаками бога Раза, зигзагами молний, а по низу – переплетением змей. Ну а порты из чёрной рыбьей кожи, туго обтягивающие бедра, да ещё высокие сапоги и вовсе выглядели по-варварски.

Коль муж, приверженный нравам Эллады, позрел бы жену в столь дерзком эпирском одеянии, наверняка бы запретил показываться на глаза и уж тем более покидать покои в подобном платье. Филипп считал, что у мужчин пропадает всяческое притяжение при виде столь необычного наряда, достойного жреца или воина. Сам же не ведал того, что эллинские хитоны и гиматии в сочетании с сандалиями выглядят в представлении эпирянки настолько женственно, непривлекательно, что вызывают смех, ибо в Эпире на карнавалах так обряжались шуты.

К эпирскому платью непременно положен был нож, по достоинству заключённый в золочёные ножны и висящий на шее, как украшение, и короткий, плетённый из бычьих жил кнут, которым ловкие наездники способны были отсечь руку противника.

Миртала вооружилась, взяла в руку плеть. И ощутила себя истинной царицей.

До башни, где поселился волхв, было всего-то одна стадия пути, и половина пролегала по тенистой оливковой роще. Едва ступив в неё, Миртала узрела четверых наложниц царя, которые в окружении служанок, наперстниц и обнажённых чернокожих евнухов прогуливались по дорожке и живо перешёптывались. С первых дней замужества, прежде непримиримые между собой, они враз сговорились супротив неё, однако виду не подавали и при редких встречах с царицей будто бы радовались и приветствовали, по обычаю касаясь плеча. Только руки их в самый жаркий полдень были ледяными, глаза холодными, и дочь царя Эпира знала, отчего они столь вежливы: остерегались её змей и чародейства.

Завидев наложниц и ощущая на себе обережную прочность кожаных одежд, Миртала не удержалась и, внезапно вскинув кнут, заставила пронзительным щелчком вздрогнуть всю эту чинную процессию. Евнухи, приставленные стеречь, по-рабски враз присели и заслонили головы, служанки взвизгнули, и только любовницы царя слегка встрепенулись. Миртала засмеялась и, шаля кнутом, ровно змеёй, проследовала мимо.

Вход в башню не охранялся, за узкой дверью были прохладный мрак и тишина, украшенная любострастным воркованием незримых голубей. Царица поднялась по каменной лестнице на первый ярус, где волхв устроил себе жилище, и не нашла Старгаста. На ложе из сухих и свежих ароматных трав, которые рабы вносили каждый день, остался лишь след его тела. Миртала осмотрелась, присела и осторожно коснулась вмятин, оставленных ягодицами. И в тот же миг отдёрнулась, ибо услышала шорох на лестнице, ведущей на верхнюю боевую площадку.

И тут заурчал голос волхва:

– Услышала мой зов…

– Ты звал меня? – подивилась она. – Мне мыслилось, я по своей охоте…

– Отныне над тобой моя воля, – промолвил чародей. – Я возмутил стихии естества. И сейчас стану пробуждать чадородную силу твоей плоти. Сними одежды!

Звездочёт стоял на ступенях в львиной шкуре, и в сумерках башни его звериная личина, оскаленная пасть казались грозными.

Миртала непроизвольно коснулась своей груди, однако не распустила шнуровку. Рука легла на нож.

– Хотя постой, – волхв сбросил с головы львиную гриву. – Ты не готова. И не принесла с собой того, что я просил. Где зерцало? Сосуд с вином и чаша?

Она смутилась:

– Я воле не вняла…

– Знать, не готова. Напрасно только возмутил стихии… Ступай! Глуха ты ещё к моему слову!

Сквозняк, влетаемый в бойницы, нёс с собой вместе с горьковатым запахом и тополиный пух, который цеплялся и оседал на подросшей щетине головы и подбородка. И этот невесомый, золотистый от солнца покров его лица вдруг озарил разум воспоминанием, от которого вмиг потемнело в глазах.

Она встряхнула головой: нет, почудилось! Под львиной шкурой были человеческие ноги: между когтей звериных выглядывали пальцы…

Дабы не выдать чувств, Миртала склонила голову и в тот час сморгнула видение, отчётливо ей пригрезившееся, но память уже облеклась в плоть, как тело в кожаные одежды.

– Ступай, – повторил волхв. – Явишься вновь, когда позову. И возьми с собой, что велю!

Она ушла почти ослепшей, однако исполненной щемящей, светлой радостью. И вернувшись в покои, не находила себе места, прислушиваясь ко всякому звуку, сущему в пространстве дворца и собственной души, в надежде услышать зов.

Память всколыхнула отроческие годы, и перед взором встал молодец, явившийся ей купальской ночью во дворцовом саду. Миртала не знала его имени, впрочем, это и не потребно было, ибо в порыве юного трепетного восхищения, единожды мысленно назвав незнакомца именем Раз, она и впредь именовала его так. Ей, двенадцатилетней, явление златокудрого молодца казалось сном чудесным. В Эпире был отличный от эллинского праздник Купалы, единственная вольная ночь дев созревающих, когда позволено омываться в морских водах вместе с юношами и когда можно тайно присмотреть и избрать себе жениха, возложив ему на голову венец из водорослей. И все они, пришедшие на празднество, предупреждены были, что в образе одного из них, внешне не отличимого, скрывается владыка Раз. Девы мечтали признать его, найти приметы сути божественной и увенчать венком. Иные по наущению сестёр и матерей искали знаки в волосах, мол, в них искрится пыль звёздная; другие верили, что ногти светятся во тьме, третьи прикасались к тыльной стороне ладоней, от которых якобы исходит жар. Тут всяких кривотолков и суждений много было, однако чаще всего Раза не узнавали и не одаривали, и он с рассветом, когда гасли звёзды, незаметно исчезал на небосклоне. Но если же случалось и он избран был и получал венок, то на заре брал деву и, уединившись на небесах, в розовых облаках совокуплялся с ней. И лишь потом, намиловавшись изрядно, отпускал на Землю. От этого брака по истечении срока рождался сын божественный, имя которому давали Сураз, и всячески его почитали, одаривая скотом, оружием, драгоценностями и прочими богатствами. А по достижении совершенных лет на вече выкликали князем.

Царской дочери, по эллинским обычаям, не пристало участвовать в столь диких варварских празднествах, доставшихся от иллирийцев, поскольку будущего избранника подбирал отец или ближайший родич. Царствующий дядя Арриба запретил Миртале даже приближаться к берегу, и посему она в одиночестве бродила по ночному саду и слушала голоса, крики и смех, доносящиеся с моря: купальская ночь одновременно была прощанием с детством и последней весёлой забавой.

А праздник на берегах притягивал, манил её, и, пожалуй, она впервые пожалела, что родилась царевной. Нарушить же строгий запрет она тогда не смела, да и дворцовая стража не позволила бы шагу ступить со двора, соглядатаи рыскали по саду.

Забравшись в дальний уголок, Миртала огляделась, скинула хитон и стала бегать и подпрыгивать, плескаясь в воображаемом сверкающем в лунном свете море. И так разрезвилась, предавшись игре, что вдруг горячая волна окатила её с головы до ног! Миртала чуть не захлебнулась и, вынырнув, вдруг позрела молодца: облитый лунным светом, он улыбался и лил воду из урны ей на голову. И было чудно то, что в малом сосуде помещалось столько воды – река текла! Она чуть не захлёбывалась, хватая воздух ртом, и, когда наконец поток иссяк, отдышалась.

– Добро ли искупал тебя? – Он урну отбросил в сторону и засмеялся. – Коль мало, принесу ещё!

– Ты кто? – испуганно произнесла Миртала.

– Я с праздника Купалы, – признался молодец. – Навеселился всласть, но без венца остался. Шёл мимо и узрел, как ты танцуешь. Если я по нраву, подари венок!

Она сначала растерялась – и подарила бы, но где же взять водоросли? И тут, увидев розовый куст, поспешно нарвала цветов, сплела венок и водрузила на золотые кудри молодца. Однако о шипы изъязвила ладонь, и кровь потекла к запястью. Избранник это узрел и, взявши её руку, рану зажал: от его прикосновений Миртала испытала солнечное тепло, как от волны, и этот жар, прокатившись по всему телу, остался в сердце. Она теперь порадовалась, что родилась царевной, ибо почудилось: к ней явился бог!

– Как твоё имя? – спросила изумленно.

– Раз! – весело отозвался он. – Должно быть, ты слыхала, коль даже у себя в саду справляешь праздник Купалы.

– Ты бог?

– Ныне отринутый в Эпире! И посему брожу сам по себе…

Но всплеск сего восторга разом опал, ибо Миртала увидела в тот миг, что стража её искала и неотвратимо приближалась!

– Беги! – прошептала она.

– Я приду к тебе! – клятвенно промолвил Раз и стал расчёсывать ей волосы, пропуская пряди меж пальцев. – Ты мне пришлась по нраву.

А стража – вот она, уже рядом!

– Несдобровать, если нас застанут вдвоём в саду. Царь Эпира, мой дядя, держит в строгости…

Он пропустил её локоны сквозь пальцы и вдруг достал из них три золотые змеи.

– Это тебе мой дар, – шепнул, склонившись к уху. – Носи всегда с собой. По ним тебя узнаю, когда ты вырастешь…

Отстранился, отступил в кусты и, помахав рукой, стал удаляться.

И только тут Миртала узрела: заместо ног у молодца – два блестящих змеиных тела! Извиваясь в густой траве, эти тела стремительно ползли и уносили возлюбленного в глубь тенистого, в лунных сполохах, сада.

Это и впрямь был Раз! Отринутый бог в Эпире!

Миртала едва успела набросить на себя хитон и тут обнаружила, что космы, которые он расчесал своими перстами, увиты золотой змеёй, лежащей словно главотяжец! И тут подоспевшая стража во главе с начальником охраны нашла пустую урну. Змееногого гостя к тому времени и след простыл.

– Почему здесь находится урна для воды? – спросил начальник стражи. – И отчего ты мокрая?

– Я купалась! – дерзко ответила она. – Сегодня праздничная ночь!

– Но где взяла сосуд? Таких нет во дворце… Пожалуй, треть пуда серебра!

Миртала вырвала у него урну и прижала к груди:

– Ступай отсюда прочь!

Он вдруг со страхом отступил, ибо заметил наконец-то змей, висящих на шее и запястьях.

Она была уверена, начальник стражи непременно доложит дяде о происшествии, дабы оправдаться, что прокараулил племянницу, поэтому, возвратившись в покои, спрятала урну. И до восхода солнца ждала избранника, мечтая, как сведущие уверяли, подняться в розовые облака и там, резвясь и наслаждаясь любовными играми, зачать и родить Сураза. В Эпире сих детей называли на греческий манер Героем, ибо сущей была молва, что они рождаются от совокупления с Аполлоном.

Однако Раз более никогда к ней не явился в образе человека, хотя Миртала чуяла его близость, а иногда и дыхание, когда золотистые змейки на её теле трепетали, словно ленты.

Зато каждый год, в праздник Купалы, когда она всю ночь проводила одна в саду и под утро засыпала где-нибудь под деревом, он приходил во сне, брал за руку и уводил с собой в зоревое небо. Там, на ложе из пламенеющих на восходе туч, они предавались любовным играм, покуда не всходило солнце. И было всё, как в яви, но просыпалась она вновь на траве, под деревом, и ощущала земную твердь.

И вот однажды, будучи на соколиной охоте, Миртала увлеклась погоней вслед за ловчей птицей. Она мчалась на лошади долиной между гор, а её сокол – по небу за утиной стаей. И вдруг скакун споткнулся, и охотница, неистовой силой выбитая из скуфского седла, кубарем покатилась по каменному склону. И только тугие плети ежевики спасли её, опутав тело и задержав в трех пядях от скалы. Не внимая опасности и близости смерти, она вскочила, бросилась к коню, однако сломавший шею скакун барахтался средь камней и сучил ногами.

И в это время из зарослей вышел молодой волк, голова которого была покрыта золотистой шерстью. Миртала кликнула на помощь отставших сокольничьих, однако зверь, волчком покружившись перед ней, лёг и стал взирать на царевну пронзительным, цепенящим взглядом. Она отступила на шаг, вынула нож из ножен, но тут хищник, коему должно вкушать кровавую пищу, – рядом ещё бился раненый конь, – вдруг стал срывать и есть цвет зрелой амброзии, пищу богов!

В тот миг царевна вспомнила, что один из образов Раза – одинокий волк! Она шагнула к нему навстречу, но в тот час за спиной ударил дробный стук копыт лошадей сокольничьих, и зверь вскочил, насторожил уши, после чего не спеша потрусил в заросли терновника.

Лишь тогда Миртала позрела его златокудрую голову…

Теперь она слушала зов волхва, и воспоминания кружили голову, вдруг вывернув из памяти полузабытую слежавшуюся ткань мечты, напоминающей прекрасные, но малые теперь наряды юности. Так миновал душный летний день, потом томительная ночь, и вот на рассвете Миртала ощутила, как в растворённые окна её палат дохнуло прохладой, где-то над морем, близ Пеллы, заворчал раскатистый гром, а воздух наполнился некими колкими тающими искрами.

Она выглянула на улицу и в предутренних сумерках узрела вихрь этих искр, мельтешащих над зубчатой башней, где пребывал Старгаст, – не иначе как знак! На сей раз Миртала приставила у двери в свои палаты слугу, чтобы не позволить завистливым наложницам вновь запереть её, быстро собралась, прихватила с собой овальное персидское зерцало, заранее наполненную вином серебряную урну, золотую чашу и вместо золотых запястий и ожерелий украсилась змеями.

Грозовая туча с моря накатывалась стремительно и накрывала редкие звёзды в светлеющем небе, в оливковой роще умолкли ночные птицы, а утренние не посмели запеть, хотя уже изготовились встречать рассвет. Миртала спешила поспеть до ливня, но в нескольких шагах от заветной цели угодила под волну воды, обрушившуюся с неба. Несмотря на кожаные одежды, она в единый миг промокла насквозь и, чувствуя, как по телу струится холод, уже не скрываясь, отворила дверь башни, проникла внутрь и вдруг оказалась в пространстве, густо заполненном искрами, словно падающим дождем. Чувствуя, как её омытое тело наполняется теперь этой колкой влагой, она взошла по лестнице на боевую площадку, также освечённую и пронизанную неведомым звездопадом, и замерла у пустого ложа. Густо засыпанное искрами, оно сейчас напоминало тлеющее кострище, подёрнутое серебристым и лёгким пеплом. Казалось, травяная подстилка сейчас вспыхнет и охватится пламенем, однако этого не происходило, и она посмела дотронуться рукой…

Ложе было всего лишь тёплым, каким бывает только что покинутая постель. Повинуясь некоему внутреннему позыву, она стащила с себя грузную намокшую кожу, оставив её на полу, будто змеиный выползок, и легла в это струящееся тепло. В тот час падающие искры припорошили её, словно одеялом, и Миртала ощутила, как тело утратило тяжесть, сделавшись невесомым. Гром раскалывал небо, сотрясая башню, и гроздья молний рассвечивали небо над Пеллой, однако грозовая буря не касалась слуха; ею овладела приятная дрёма, ещё бы мгновение, и она погрузилась в сон, однако искристое пространство уплотнилось, и из него соткался волхв.

На этот раз без львиной шкуры, обнажённый, и, хотя ныне не носил золотых кудрей и ног змеиных, она его узнала!

Волхв же чародействовал, колдуя над чашей. Он зрел и её образ, и змей, что обвивали тело, и урну, наполненную не водой – вином, но виду не подавал. Снял с неё живой и золотистый главотяжец, запястья, ожерелье и бросил их с башни. Золотые змеи, обратившись молниями, ударили в землю и погасли, а Старгаст стал смачивать волосы вином, щедро поливая и разбрасывая их по ложу.

От всякого движения взбивалась пушистая звёздчатая пыль, вздымая следом за собой невесомое и прекрасное тело Мирталы. Вся женская суть, все прелести её манили и призывали взор, однако сей кудесник словно не замечал, как и подобает скопцу. Смочивши ей волосы, он вылил остатки вина в чашу, взял нож и, в зеркало смотрясь, стал брить голову.

– Не скрывай свой образ, – промолвила Миртала. – Я тебя узнала…

Волхв словно не услышал, орудуя ножом. Легко, словно в облаках, Миртала оттолкнулась и воспарила над ложем, взирая на возлюбленного.

– Ты окатил меня водой купальской ночью, – напомнила она. – В царском саду Эпира… Помнишь? А я тебе сплела венец из роз.

Его замешательство было сиюминутным, но этого хватило, чтобы увериться: он всё помнил! И всё равно не пожелал себя выдать.

– В саду я не бывал, – волхв брил теперь лицо. – Добрый у тебя нож!.. Но побывал бы с удовольствием!

– Во второй раз ты явился ко мне в образе волка, – продолжала она. – Лёг передо мной и стал поедать амброзию… Но тут прискакали мои соколятники, и ты скрылся в терновнике.

Молния осветила пространство башни, и в тот же миг гром разразился над головой. Теперь вместо искр сквозняком вносило водяную пыль, и влага, опадая, слегка пригасила рдеющее ложе.

– Всё это вымысел юности, – невозмутимо и между делом заметил он. – Не даётся мне искусство зверьми оборачиваться. А равно и птицами… Стихии естества возмущать обучен да по звёздам читать.

– Я верила, ты явишься и в третий раз. – Туча, верно, оторвалась от окоёма, и в бойницах заалел восход. – И возьмёшь меня! Для тебя хранила своё лоно.

Его тело стало бронзовым от зари, и теперь волхв напоминал изваяние Аполлона в храме.

– Сны обманчивы, – вновь уклонился он. – И мало ли что привидится юной деве, вообразившей себе невесть что? Тем паче сон порочный, несбыточный. Я скопец, ты мужняя жена…

Миртале показалось, последние слова он вымолвил с великим сожалением, словно горевал и оплакивал их разлуку.

– Признайся, ты же Раз? Ты бог, скрывающий личину, и это я зрю… Войди ко мне, и я рожу Сураза!

– Полно, государыня, забудь сны юности… Вот очищу от скверны, и родишь Гоя Великого.

– Почему не хочешь мне признаться? – страстно спросила она. – Зачем скрываешь свой истинный образ?

Волхв обрил лицо и, умывшись, выплеснул вино.

– И в мыслях не было скрывать, – промолвил он и наполнил чашу из амфоры. – И тебе придётся ныне расстаться с волосами.

Она в тот же миг представила, что станет, когда придворные, и особенно наложницы, позрят её с голой головой, и ужаснулась. Эпириотки, не в пример женщинам Македонии и Эллады, отличались густыми светлыми и волнистыми локонами, коих никогда не стригли, коими гордились и, по обычаю, собирали каждый выпавший волосок. Считалось, птицы поднимают их, вплетают в свои гнёзда и вкупе с ними отнимают души ещё не рождённых детей…

– Зачем? – воскликнула она, пытаясь собрать отяжелевшие от вина, слипшиеся и непослушные волосы. – Нет… Нет! Не отдам!

Он был непреклонен, приставив чашу к ложу, изготовил нож.

– Воздашь жертву богам, – произнёс сурово. – Они пробудят твоё лоно.

Миртала ещё пыталась защититься, словно не волосы – голову спасала, и разум её метался и верещал, как затравленный зверёк.

– Пощади!.. Оставь!.. Я опасаюсь злых насмешек, слов!..

– Уймись, никто не посмеет…

– Наложницы царя!.. Они коварны и даже злобны!

– Тогда я их обрею. Но уж навечно. У тебя же, государыня, отрастут, как только ты родишь наследника. – Он сам собрал её волосы и опустил в чашу с маслом. – Не бойся, сронишь их легко, как птицы сбрасывают пёрышки, дабы взрастить новые для дальнего полёта. Увянут твои космы, как увядают травы по осени, чтобы зазеленеть весной. В сём есть суть обновления…

Она уже заворожилась его речью, однако всё же воскликнула утомлённо:

– Как жаль мне расставаться с волосами!

– Воздай, и боги воздадут тебе. Не спорь и повинуйся…

Она не то чтобы утратила силы к сопротивлению и не сникла, а схватилась за последнюю опору, как утопающий:

– Добро, я повинуюсь!.. Но скажи, это ты был в царском саду Эпира?

Волхв медлил, и его молчание показалось ей красноречивее слов. Он прежде прятал взор, норовил отвести глаза, дабы не видеть её тела, но тут взглянул открыто, и в очах его вместе с отражённым взошедшим солнцем отразилось и вожделение. И от этого Миртала воспылала надеждой, легла на спину, свесила покорную голову и прикрыла очи.

И в тот же миг ощутила его руки и узнала их! Волхв брал масло пригоршнями и поливал на космы, расчёсывал, лаская меж перстами. Благоухающими ароматами в тот час наполнилось всё пространство, а душа замерла от нежности и желания, чтобы это жертвоприношение длилось вечно. Она утратила счёт времени, предавшись его чародейским ладоням, а он бережно втирал масло в кожу головы, едва касаясь корешков волос, оглаживал каждую прядку, и от его прикосновений снисходило великое блаженство – как тогда, в саду купальской ночью.

В какой-то миг почудилось, она засыпает или вовсе умирает, но не противилась этому, ибо что сон, что смерть несли с собою не ведомое прежде ощущение бесконечного восторженного полёта. Однако же и в сладостном забытьи Миртала ждала мгновения, когда Раз возьмёт её и наполнит пустой сосуд своим божественным семенем, но вместо этого услышала вполне земной, ворчливый голос:

– Довольно нежиться, государыня, теперь ступай.

Она очнулась, с трудом разлепила веки, коснулась головы и ощутила голый череп, покрытый шероховатой кожей. И изумилась сему, ибо не почувствовала прикосновения лезвия ножа – волосы спали с неё, словно сметённые лёгким дуновением ветра. Слетели и погрузились в чашу с благовонным маслом.

– Ступай! – строже повторил Старгаст. – В сей час я возмущу стихии, но тебе не след взирать на это.

От слов его враз исчезла невесомость тела, и тяжёлой волной окатило щемящее разочарование.

– Ты возмутил стихии, – со стоном проговорила Миртала. – Теперь возьми меня…

Волхв вожделённо озрел её и будто усмехнулся:

– Взял бы! С великой охотой… Но от соития сего родился бы раб покорный.

Томительный жар охватил голову, и она уже не внимала словам волхва.

– Войди ко мне! – со страстью умоляла. – Я никогда не жаждала так мужа!.. Иди на ложе, совокупись со мной!

– Какое благо – я скопец! – воскликнул он. – Не сносно б было слышать этот зов и стоны… Ну, полно, вот твои одежды!

– Но ты же чародей! Суть чудотворец!

Волхв оставался непреклонен:

– Встань и иди!

– Я воздала своими космами!.. А ты не взял меня?..

– Ты воздала богам! – сердито молвил он. – Но мнится мне, пробудилась лишь плоть… О жёны неразумные! Никак не возьмёте в толк, что жаждущая плоть не повод для совокупления. И призванные рождать богов рабов рождаете… Ну что же, государыня, не обессудь. Придётся душу пробуждать огнём. Теперь иди в свои покои и жди!

Миртала восстала с ложа, непослушными руками облачилась в одежды.

– Тому и быть, муки разделим поровну, – сдобрился он и подал сосуд. – Вина мне принесёшь, самого крепкого, когда вновь призову…

Походкой неуверенной она ступила на лестницу, спустилась вниз и, покинув башню, внезапно узрела на её верхней боевой площадке малый огонь: волхв возжёг ее волосы, бывшие в чаше с маслом! Но голову её лишь опалило на миг, как бы если пламя всего только лизнуло кожу, и в тот час утренний ветер с моря остудил жар. Миртала бежала с оглядкой, и по мере того, как на башне костёр сей разгорался, огонь всё чаще доставал её, принося сиюминутную и нестерпимую боль. И нельзя было уклониться от этого пламени!

Вернувшись в свои покои, она намочила плат и повязала им голову, однако к палящим всплескам теперь ещё добавился отвратительный запах горящего волоса, наносимый неведомо откуда. Меж тем на башне робкий огонёк обратился в сверкающий столп, видимый из окон покоев, и жители Пеллы всполошились, побежали взглянуть, что же там сотворил Старгаст, однако никто не посмел войти к волхву.

Испытывая муки, Миртала металась по своим палатам, не зная, как утешить боль, и та плотская страсть, что довлела над нею, словно растворилась в страданиях. Мало того, вкупе с каждой обжигающей волной и дурным, едким дымом она чуяла, как подступает отвращение к тому, кого возжелала. В порыве уже иной страсти возникали мысли отомстить скопцу!

Стараясь погасить палящий пламень, она и морской водою поливалась, обмазывалась маслом, по совету верных служанок прикладывала оливковые листья, мерзкую слизь медуз и, наконец, в исступлении, уткнувшись головой в холодный камень, вздумала отравить волхва. Рождённая в отчаянии мысль уже не казалась столь чудовищной, напротив, внезапно одухотворила её настолько, что боль стала утихать и вовсе отступила. Но в тридевять возросла жажда мщения! Призвав к себе кормилицу-эпириотку, бывшую при ней в замужестве, велела раздобыть яду, сама же тем временем глянула в окно и узрела, что огонь на башне по-прежнему вздымается до небес, но более не обжигает!

Уже под вечер послушная кормилица принесла малую глиняную котилу, на дне которой плескалось чёрное зелье из семени куриды, которое в диких племенах Мизии давали девам, которых приносили в жертву. Сей яд напоминал вино, вводящее в хмельное блаженство и впоследствии в крепкий сон, но уже без пробуждения. Обречённые отроковицы, умирая, испытывали сладострастие и не от судорог корчились – от незнаемого в жизни томления тела. Предвкушая месть, Миртала велела кормилице наполнить урну самым крепким вином из царских погребов, после чего сама влила туда яд и стала ждать ночи. Томимое местью сердце, казалось, не внимало более ни знакам, ни зову, и напрасно она вслушивалась в его вкрадчивый стук, напрасно взирала на башню, стоя возле окна, – мир погрузился в сумеречное, тревожное безмолвие. И вкупе с ним на башне угас огонь, разве что дымок ещё курился, сносимый в море…

Когда же стемнело и звёзды показались на небосклоне, она обрядилась в эллинское платье и вместо привычного гиматия надела синий суконный диплоидион, дабы можно было покрыть голову, и хотела уж пойти, но вдруг ощутила, как отяжелели члены и дрёма застит очи. Опасаясь пролить отравленное вино, она поставила урну, присела подле на пол, привалившись к стене, и, мысля переждать минуту слабости, утешаясь местью и более всего боясь расплескать её, заснула крепко, без сновидений.

Пробудилась лишь через несколько часов, но сон ничуть не умалил чувств – напротив, ещё пуще взыграло сердце обиженной и гордой эпириотки, коей пренебрегли, предав позору! Должно быть, она и впрямь обозналась, и сей волхв не тот юный бог, что являлся к ней в царский сад Эпира и сердце покорил. Конечно же она истосковалась по своему возлюбленному, устала ждать, и тоска сыграла с нею злую шутку, наложив полузабытый образ на некоего обритого волхва, вздумавшего посмеяться над её женской сутью!

Теперь же он достоин смерти…

На сей раз она не дождалась знака и пошла незваной. Тяжёлый сосуд с вином оттягивал руки и клонил к земле, однако жажда мести придавала силы. Проникнув в башню, Миртала прислушалась и осторожно стала подниматься по ступеням лестницы, пугаясь скрипа песка под сандалиями. Первый ярус был погружён во тьму, особенно густую под сводами, но на боевой площадке второго мельтешил по стенам призрачный огонь незримого светоча и оттуда же доносился некий нескончаемый трепещущий звук. Но, прежде чем шагнуть в освещённое пространство, она задержалась под тёмной аркой свода, вдруг обнаружив, что лицо её стало неподвижным, словно единожды обратившись в некую хищную, мстительную личину, так застыло. И даже стиснутых уст не разжать, не произнести ни слова!

Поставив сосуд на ступень, она отёрла щёки, чело и голову, лишённую волос, ледяные ладони очужели, впрочем, как и само бесчувственное лицо. Ей подумалось, что это от сырого, студёного воздуха, ибо солнце в самый зной не прогревало могучих стен и холод с влагой накапливались под сводами; благодатные в жаркий полдень, они сейчас знобили и вызывали желание скорее взойти наверх, где трепетал неведомый огонь и сквозь бойницы врывалась душная, благоухающая ночь. Отыскивая впотьмах сосуд с вином, Миртала чуть не опрокинула его, настолько непослушны стали руки.

Она одолела последние ступени и замерла, в единый миг согревшись так, что влажными стали ладони и ступни ног: на каменном полу, перед жировым светильником, поджав колени к подбородку, сидел тот юный и безусый Раз, что явился к ней в саду! И вместо ног – два свитых в кольца змеиных тела…

Множество ночных бабочек мельтешили над его златокудрой головой и перед огоньком, трепеща сотнями крыл. Но это был настолько утомлённый и ослабевший бог, что прекрасные и желанные руки его свисали, ровно у мертвеца, и на лице застыла гримаса муки.

– Я звал тебя, – однако же голосом волхва вымолвил он. – И думал, ты, государыня, не выдержала очищения огнём… Подойди ко мне. И дай вина…

Не в силах совладать с собой, Миртала послушно приблизилась, и он взглянул с сотраданием, однако промолчал. И тут неожиданно порхавшие в свете мотыльки опали на пол, словно снег, и мельтешение света и теней по стенам прекратилось.

– В сосуде сём отрава, – промолвил Раз, взирая на бабочек ночных. – Но я умираю от жажды…

Немощной рукой взял урну и в тот же миг прильнул к серебряному горлу. Алое, как кровь, вино потекло на грудь, и вид его словно пробудил Мирталу.

– Постой! – вскричала она страстно, хотя ещё мгновение назад не могла разжать стиснутых уст. – Постой!.. Вино отравлено! Не для тебя – для волхва был заготовлен яд! Не пей!..

Он будто не слышал, а, запрокинув голову, вкушал с жадностью и нетерпением, как всякий жаждущий. Тогда она схватилась за ручку сосуда и попыталась отнять, но Раз держал крепко и пил, пил!

И оторвавшись, оживлённый, с блестящим взором, широким жестом отёр уста:

– Благодарю!.. Добро взалкал!

Миртала упала на колени и взмолилась:

– Зачем же, коль знал – вино отравлено?! Там зелье из куриды!.. Я мыслила отомстить скопцу!

Раз встряхнул золотую гриву своих волос, улыбнулся, но не успел ответить, как веки опустились, ослабли руки, сам же он, ровно мотылёк ночной, повалился на пол и в тот же миг заснул. Охваченная страхом и безвозвратностью, она отпрянула и, видя, что он жив ещё, приподняла голову, потрясла, огладила волосы, лицо, уста – все тщетно!

– Проснись! – вскричала, и вспугнутые её голосом голуби враз взмыли в ночное небо, наполнив Пеллу трепетом крыльев.

Он спал с улыбкой на лице и того не ведал, что смерть близко, рядом, коварный яд уже бежал по жилам и подбирался к сердцу. И тогда в отчаянии, повинуясь внезапному чувству потери, Миртала стала ласкать его волосы и грудь, облитую вином, шепча при этом исступлённо:

– Восстань, мой бог… Открой глаза!.. Ну, поднимись!.. Я сотворила это, местью влекомая! Ибо волхв презрел меня и опозорил! Так мне пригрезилось… Но ныне в яви заклинаю – прости и встань!

Почудилось, он отзывается на ласки и оживает. Вот застонал и будто потянулся, вот веки дрогнули, и огонёк лампады от его дыхания затрепетал!

Однако под ласкающими ладонями её уже бежал озноб: он зяб на каменном полу, она же, напротив, горячела, испытывая жар, как будто вновь вылизывал её плоть очистительный огонь, вызывая боль и жажду нестерпимую.

И вдруг из скопца Раз перевоплотился в жаждущего плоти мужа!

Но Миртале так хотелось пить, что показалось, огонь вырвался из уст, когда перед её очами возник сосуд с отравленным вином – манящий, с вожделёнными каплями, оставшимися на устье серебряного горла.

Словно росу с листа оливы, Миртала слизнула их и ощутила несравненный вкус, как в детстве, когда, уподобившись детям рабов, она вкушала падь, медовую росу. После чего прильнула к сосуду с отравленным вином, усмирила жажду и, сорвав с себя одежды, легла, покрыв собою его стынущее тело….

Никто из сопровождавших Александра не приближался к святилищу Ра, в том числе и Каллисфен, бывший тенью философа, теперь жаждущий обрести сей статус и при царе Македонии. Храмовая стража в чёрных одеяниях была неподвижна, молчалива и напоминала каменнолицых сфинксов, однако оказалась ловка и проворна, когда по наущению историографа и под покровом ночи три пажа агемы попытались пройти сквозь этот заслон. Никто не слышал ни шума схватки, ни лязга мечей, однако три молодца, умеющие постоять и за себя, и за государя, были в мгновение ока обезоружены, повержены на землю и искалечены. Всем отсекли большие пальцы на руках и ногах. Окропляя кровью зелень оазиса, они прибрели в стан македонцев и в отчаянной ярости чуть не убили Каллиса, но никто из них уже не мог крепко стоять на земле, взять рукоять меча либо метнуть копьё. Учитель Арис избирал в агему не только высокородных и отважных юношей, доказавших преданность; мерилом приближения были ум проницательный и способности к воеводству, дабы со временем было кому доверить фаланги и гетайров. Для этих храбрецов, лишённых пальцев, уже была недостижимой стезя полководцев, а гордость не позволяла волочиться в обозе, на рассвете их нашли мёртвыми: все трое запоролись на своих мечах.

Чем дольше Александр оставался наедине с оракулом, тем более летописец испытывал томление, любопытство непомерное и тревогу. Философ обязал не отпускать царя ни на шаг и всякое его действо, поступок, слово отображать на папирусе, а миновали сутки, как жрецы Амона ввели его в храм, и что там происходило, оставалось тайной. Наутро Каллис взял из казны три меры золота и пять серебра – ровно столько платили тем супостатам, кто по доброй воле вызывался открыть ворота осаждённой крепости. Взвалив перемётные сумы на верблюда, он снял одежды вельможи и, обрядившись в грубый гиматий погонщика, приблизился к стражникам и, умышленно проткнув ножом суму с серебром, пошёл вдоль строя. Монеты сыпались густо сверкающим ручейком, поблёскивая в лучах восходящего солнца, и продолжали серебриться в траве, ровно крупные капли росы; не узреть этого было невозможно, однако на точённых из мрамора лицах не дрогнул ни один застывший мускул. Так летописец прошествовал вокруг храма и, когда повёл верблюда в другую сторону, прорезал суму с золотом.

До путешествия в оазис Амона македонцы прошли немало стадий и взяли изрядно городов и крепостей не только приступом; не зря Филипп любил повторять: дескать, верблюд, нагруженный золотом, возьмёт самую неприступную крепость. Ни эллины, ни персы, да и любой иной народ Середины Земли не устояли бы перед ручьями серебра и злата, текущими из сум, и бросились бы поднимать – чёрные стражники стояли, как изваяния, и в каменных глазах отражалось лишь восставшее солнце. Выметав так всю казну, историограф сам удалился и увёл верблюда, чтобы, затаясь под деревом масличным, понаблюдать, что же станет.

Храмовая стража была слепа или не ведала сути драгоценности и блага, которые приносит имение монет. Для египтян в оазисе Амона они были ровно сор, ну или цвет, облетевший с дерев и никому не нужный, ибо потребен лишь плод. Теряясь в мыслях, чем же ещё испытать и искусить охрану, Каллис до полудня потом ползал в траве и пыли, собирая деньги, и только тогда заметил недоумение на лицах стражи: они взирали на него точно так же, как многомудрые эллины на простодушных варваров. Не зря философ, отсылая Александра в Египет, изрёк наставление, де-мол, страна сия есть сердцевина мира, суть родина богов, где нет законов, приемлемых для Середины Земли, где высшей ценностью чтут Свет и Время – всё то, что даётся иному миру даром. По крайней мере, так считает мир. У них на Ниле даже царь именовался светом, ибо «фараон», или иначе «хараон», на многих наречиях означает «свет он».

А свет есть бог.

Царь вошел в храм тёмным, но на исходе второго дня явился просветлённым и уже был в одеждах фараона. Полосатый немес лежал на голове и плечах, увенчанный двойной короной, красная золотая кобра вздымала голову, и распускал крыла белый стервятник. Не взор бы голубой и не свежая короста раны на щеке, оставленная росчерком вражьей стрелы, Каллис не признал бы Александра. Четыре дюжих носильщика храмовой стражи несли его в носилках, увитых искусной резьбой: признанный за сына богом Ра и получивший сан фараона, македонец был притомлён. Из сражения выходил ещё более мужественным и сильным, по крайней мере, глаза блестели; из храма же хоть и зрячим, просветлённым, но изнемождённым, словно долго брёл пешим по пустыне. Верёвочная борода, свитая из шёлковых и золотых нитей, стояла не торчком, как на каменных изваяниях, моталась в такт шагам носильщиков и досаждала Александру ещё и нестерпимым зудом разъеденного потом подбородка. И было бы кощунством, варварством в столь торжественный час чесать, где чешется, и делать то, что хочется.

Арис однажды поведал предание о египтянах, которого не было даже у Геродота: будто в ветхие годы, когда народ сей пришёл на берег Нила из неведомых земель, лежащих за Рапеями, был по-варварски белокожим, бородатым и долгогривым. И здесь, под знойным солнцем, в жаркой стране сначала исчернел и скоро лишился волос на лице, и, мало того, образ мужей стал женоподобным: то, что росло, было жидким, жалким и вызывало потеху. Однако, по обычаю, царь, сын бога Ра, непременно должен был носить знак мужества и власти – бороду, связующую его с отцом на небесах. Тогда жрецы Амона недостающий волос на подбородке стали свивать из шёлковых нитей с проседью серебра или злата и воскладывать на лик всех фараонов. У Александра же борода курчавилась своя, по-варварски густая и с золотым отливом, но, придерживаясь эллинских правил, он дважды в день принимал бритье.

Носильщики доставили носилки на стан, наконец-то опустили наземь и пали ниц. Царь первым делом сдёрнул мужские прикрасы и почесался со стоном удовольствия. Чуткий к его нравам, Каллис самолично принёс бурдюк прохладной воды и дал умыться прямо на троне, после чего подал желанный холстяной рушник, спасающий от зуда.

– Благоденствия тебе, о превеликий и солнцеподобный сын Амона, – сказал подобострастно, но Александр услышал скрытую иронию.

Их, как пуповина близнецов в утробе матери, связывал учитель, и Каллису дозволялось то, что не прощалось другим, и сейчас летописец, должно быть, изнывал от любопытства, желая узнать поскорее все таинства обряда посвящения и истины, открытые оракулом. Однако царь не собирался вести беседы и обсуждать что-либо с историографом: для Александра, привыкшего к бесконечному движению, время, проведённое под сенью храма Ра в состоянии полного покоя, казалось бесконечным, и он жаждал действий.

– Возьми перо, папирус, – велел он, вскакивая с трона. – Впрочем, нет, мои слова начертаешь золотом по пергаменту, как Арис научил… Где Нил соединяется с морем, быть стольному граду моей империи!

Когда-то в период странничества философу удалось добыть у варваров малый сосуд вечных, таинственного состава, чернил, которые он преподнёс Каллису, дабы записывать великие дела, сотворённые царём Македонии. В этом походе историограф ещё не доставал заветного дара из сундука, хотя было немало одержано побед, достойных отображения золотом. И вместо того чтобы в тот час исполнить веление царя, суть фараона Египта, летописец обескураженно воздел руки:

– Я не ослышался, о пресветлый сын бога Ра? Ты хочешь возвести столицу в дельте Нила?

– Ты не ослышался, Каллис… – Царь вошёл в шатёр и повалился на ложе. – Пиши, что сказано… Именовать сей град Александрия.

– Но Аристотель советовал выбрать место в междуречье Тигра и Евфрата, в Месопотамии…

– Столице быть в Египте, – надавил царь. – На родине богов! Здесь будет середина моей земли… И место я изберу сам.

– Ты излагаешь, государь, волю оракула?

Дотошность летописца показалась неуместной, и не было желания обсуждать с ним таинство пребывания в храме.

– Напиши указ: город воздвигнуть по моему проекту. А Музейон мира, сокровищницу мысли и высших творений человека должно возвести архитектору Динократу. Однажды он показывал мне план города Солнца…

– След бы спросить соизволения учителя, – посмел перебить историограф. – Прежде чем место выбрать…

Царь не внимал.

– Нет, это будет город-храм! – пробормотал он, опуская веки. – Я зрю его в своём воображении, лучистый город. А в его середине – чертоги Музейона и библиотеки. Это будет великолепный дворец, коего мир ещё не видел… Для всех иных строений… В том числе и для дворца фараона, довольно архитектора Клеомена. Невзрачность лишь высветлит великолепие!.. Пленённых в битвах гоплитов, а также персов, согдианцев и прочих… сводить пока в Ракоту. А также рабов из покорённых областей… Да, ещё призвать ученых! Философов, поэтов, естествоиспытателей… Ты почему не пишешь, Каллис?

Тот взял папирус, перо обмакнул в чернила, однако не поставил ни единого знака.

– Аристотель не одобрит выбор…

– Тебе ли рассуждать? Ты знай шурши пером… А воинам и воеводам указ будет таков… Прежде чем брать добычу и предавать огню города побеждённых… выискивать пергаменты, книги и свитки с тщанием прилежным. А также шедевры рукотворные из злата, серебра и камня… Всё, что восхищает взор! Дабы впоследствии переправить в Музейон…

– Уж не оракул ли надоумил собирать диковины? – усмехнулся Каллис. – Насколько мне известно, замысел похода совсем иной – мстить за обиды персам…

– В другой раз я диктовать не стану!

– Ну, полно, Александр!.. Столицей твоей быть новому Вавилону. А про Музейон от Аристотеля я ничего не слышал. Не след напрасно расточать запас золотых чернил. Оракулу ты оказал честь своим путешествием в храм Ра. А статус фараона – услуга Египту, который и так благодарен тебе за освобождение от владычества Персии…

После сражений царь не отдыхал, не предавался сну, а тут, изнемождённый, вдруг задремал, и золотистый лик его стал напоминать личину усопшего фараона. Обескураженный, историограф не стал записывать указы государя, а сочинил послание учителю, подробно изложив, как Александр посетил храм бога Ра в оазисе Амона, полагая, что тот и не вспомнит сказанного.

Однако спустя час царь встрепенулся:

– Прочти указы! Сдаётся, что-то пропустил…

Обычно чуткий к его нраву, летописец только в тот миг узрел не юношескую блажь в словах государя, но полную и мужественную решимость. Однако не смутился, ибо память не подвела. Глядя на чистый лист папируса, он повторил всё, что прежде услышал.

– И верно, не учёл! – вдруг спохватился царь. – Пиши! Сатрапам завоёванных полисов велю из сокровищниц храмов взять святыни. Искусные изваяния богов, молитвы, заклинания, гимны… Всё подлежит изъятию и препровождению в Музейон! В сей час же мои указы разослать, довести до разума и слуха. А мы немедля выступаем в путь!

И Каллис сделал последнюю попытку вразумить царя:

– На возведение столицы, с дворцами и чертогами, потребуется срок немалый. Дарий тем временем оправится, соберёт войска… Покуда ты собираешь редкости и манускрипты! Надолго оставаться в Египте весьма опасно, персы отрежут нам пути, запрут на Ниле, как в клетке. Уйдет много сил и времени, чтобы пробиться на Восток! А морем на кораблях нам не уйти. Флот супротивника господствует повсюду… И ещё подумай, что станет с войском, разжиревшим от неги и лени?

Тут Александр ровно ещё раз проснулся:

– Ты кто таков? Историограф или стратег, чтобы размышлять о сём? Удел твой слушать и скрипеть пером!

Столь резкой отповеди он не ожидал и в первый миг смешался. Воспитанный в одном гнезде с царевичем, он мыслил себя не равным, но особо приближенным и смел говорить то, что всем иным претилось. К тому же, отправляя войско в поход, философ завещал Александру во всём слушать советов летописца и даже так сказал:

– Не историографа даю тебе, не друга, а свои уста, свои глаза и уши. Посредством Каллиса ты станешь воспринимать явления, как я бы их воспринимал. В час трудный или роковой всё время держи рядом, под рукой, и речам внимай. Его слова суть мои наставления, ибо наш дух един!

А самому летописцу наказал быть выше негодования, обид, тем паче на царей, де-мол, такие чувства и философия несовместимы, они претят взирать на мир и видеть его суть.

– Я повинуюсь, о пресветлейший сын Амона, – на восточный манер поклонился Каллис. – Ты фараон и, несомненно, солнцеподобен, коль признан оракулом. Честить и чтить ныне станут тебя, лучезарный, однако же читать меня, походного писаря. Свет моей мысли пронзит тысячелетия, достигнув будущего, а сказ мой, вину подобно, со временем будет лишь крепнуть и хмелить потомков. Когда мы зрим великолепие дворца, нас восхищает не его владелец – искусство зодчего. Добро же, государь, пойду скрипеть пером… Но то, что наскриплю, останется в веках, на суд времён.

После таких слов блистательный сын бога Ра вдруг потускнел, и белокожее лицо его порозовело. Он сдернул с головы короны и немес, швырнув их в угол шатра и опрокинув набок походный трон, сел на широкий подлокотник: обыкновенно царь так восседал, когда предавался мыслям либо стихии воображений.

– Можешь писать, – сердито и примиряюще промолвил. – Я презираю ваш эллинский нрав словоблудия! В чём вы искусны, так это плести словесные тенёты, как пауки…

Каллис усмехнулся и тоже сел, однако у порога и на пол: спесь с фараона он стряхнул, как пыль дорожную, и был доволен.

– Это не словоблудие, Александр, и не тенёеты – суть наука философия, которой и ты обучен. Стихия мысли.

– Мне ближе стихии естества!

– Ты варвар, государь, – вновь усмехнулся летописец. – Но об этом я писать не стану ни в коем случае. Напротив, подчеркну твой эллинский дух и природу… Ты возвратился из храма Ра изнемождённым. Неужто беседы с оракулом Амона труднее битв?

Царь помолчал и глубоко вздохнул:

– Не пытай меня, Каллис… Я беседовал не с оракулом – с богами. А их откровения суть таинство.

– Пытать и не намерен. Хотел лишь не любопытства ради, а пользы для спросить, кто надоумил возвести столицу в дельте Нила? Тем более Музейон мира, куда ты вознамерился собрать редкости варваров и их святыни! Готов присягнуть: подобная затея продиктована не волею кумиров.

– Да, на это моя воля! – с вызовом молвил сын Амона. – Будучи под сенью храма своего отца, я зрел в воображении чертоги. В образе звезды о трёх лучах. Четвёртый был устремлён в небо! И по нему спускались наземь боги… На переправе через Геллеспонт я знака ждал. А позрел его здесь, на родине богов. И потому столице моей империи быть в дельте Нила, на берегу моря, где сочетаются все стихии естества и мысли. Здесь я стану добывать Время.

Каллис не сумел скрыть подозрения, однако же сказал уклончиво:

– И от учителя я слышал нечто подобное… Вы оба с Арисом стали толковать о столь чудной добыче. И после того, как возвратились с Понта…

Летописец ничего не знал, что приключилось под Ольбией, и потому царь, пожалев, что ненароком проговорился, отвёл его внимание:

– Мне знак был – строить город и Музейон мира!

– Подобный знак можно истолковать двояко, – заметил Каллис. – В ветхие времена вавилонянам тоже было знамение, и они вздумали построить башню, дабы небес достать, соединить с землёй. Что приключилось, известно всем. Не сочетание случилось, но свара, допрежь того незнаемая. Не люди разбрелись, утратив свой язык единый, – стихии разобщились! А в те времена цари были мудрее и ближе к богам…

– Но мне привиделись чертоги! О трёх лучах дворец! Соединённый с небом!.. Храм науки, храм мировых искусств, собранных воедино. Он станет святилищем, где я взожгу неугасимый огонь мысли, знаний и всех стихий естества!.. И если я воздвигну сии чертоги, пирамиды Египта станут просто гробницами! Могильными камнями, которые заносит песком пустынь… Я зрел всё это и осознавал как знак, ниспосланный богами.

Историограф не проникся ни его восторгом, ни страстью и жаждой сотворить великое.

– Оставь, государь, попытки проникнуть в тайную суть знаков. Ты не волхв, не чародей досужий и уж тем паче не зодчий и строитель. Ты воин и полководец, чем и прославишься и прослывёшь в веках. И ныне след не столицы возводить и не музейоны, но персам отплатить за оскорблённую и славную Элладу. Исполнить то, что заповедал тебе учитель. Не уповай на сан фараона и благосклонность оракула. Они потребны лишь для того, чтобы усмирить Египет. Ты ведь не тщеславия ради воздел на голову короны и принял на себя ореол сына бога?

– Я – сын Амона!

– Это несомненно: всякий царь в египетской земле суть фараон и сродник бога солнца. Пока полки твои не обратили в бегство Дария, он пребывал в сём сане…

– Ты, Каллис, мне не внял… Я истинный и кровный сын бога Ра! Моим отцом был Раз! Или иначе Перун и Один! Все они – божественная суть Амона! И оракул подтвердил мою природу.

Историограф оспаривать не стал, а поступил мудрее.

– Добро, – вдруг согласился он. – Коль это засвидетельствовал сам оракул, мне ли, писарю, тягаться с ним? Но с твоего позволения я запишу: ты – единокровный сын Зевса. Ну, сам помысли: Раз, кумир варваров, а ты суть эллин, и отцом твоим может быть лишь бог соответствующий!

– Пиши что хочешь, – царь отмахнулся. – Мне недосуг с тобой. Пусть трубят сбор! Мы выступаем в дельту Нила!

Миртала была уже на сносях, и шёл весенний месяц таргелион, когда вернулся из долгого похода Филипп, прежде неведомым ему доселе, мирным, образом усмирив все подвластные народы. С собою в обозе он возил несколько рабынь-наложниц и почти не расставался с любовником своим Павсанием, который не только тешил его плоть на привалах, но ещё был и телохранителем. Однако они не приносили нужного удовольствия, напоминая ему походный ужин из полусырой конины, зажаренной над костром: сверху горелое, внутри кровавое и жёсткое. Царю хотелось царского стола и царской мягкой пищи. Он мыслил по возвращении войти к Олимпии на ложе, даже невзирая на змей, однако же когда вошёл, то не признал жены и был смущён, поражён её безобразным видом – бремя вздымалось к подбородку! Обритые космы отросли всего лишь на вершок, а по лицу расплылись нелепые коричневые пятна!

На сей раз ползучих гадов в опочивальне царицы не было, но лучше бы они кишели на ложе, как в серпентарии!

Первым желанием было убить её, и, пожалуй, в порыве ярости он бы расправился с женой неверной, но Миртала сказала так, словно заключила себя обережным кругом:

– Уйми свой гнев, государь! Зачатие невинно и непорочно. А сын, мною рождённый, будет похож на тебя!

Охваченный смятением, Филипп бежал в покои своих наложниц, пустых и истосковавшихся по ласкам мужа. Однако же, притомлённый жаркими дорогами, Македонский Лев недолго вкушал сладость их ласк и тел, забылся крепким сном. Да почивал недолго, ибо жены, не поделив привилегий, кому лежать рядом, – третьей, Филинне, всё время не хватало места, – разодрались в опочивальне и пробудили царя. Когда же он прогнал всех до одной, обиженные, они в тот час же помирились и, прокравшись к спящему Филиппу, устроились возле ложа и уже дыхнуть боялись.

Проспавшись, Македонский Лев ощутил в себе силу могучую и принялся было сам заигрывать с наложницами, но те, сговорившись, уходили от ласк, выскальзывали из рук, устраивая весёлую забаву. И словно в шутку, хитрая Эвридика сказала, что к исходу таргелиона тоже могла бы родить ему наследника, коль, нарушивши запрет, пробралась на башню и воспользовалась бы чарами волхва Старгаста.

– И я смогла бы зачать! – смеялась Меда.

– И я! – воскликнула красавица Филинна. – Взошла бы к чародею и понесла!

– У каждой бы к празднику рождения Аполлона было по сыну, – добавила Эвридика. – А у тебя, Филипп, три наследника, рождённых в один день и час. И стал бы ты самым счастливым царём! Правда, рассудить, кто старше, кому наследовать трон, тебе было бы трудно…

– Я бы вам поверил, – хмуро молвил царь, – коль в точности не ведал истины. Сей чародей – скопец!

– А кто в сём убедился? Ты самолично, царь?

– Придворный врач.

– Волхв навёл порчу! Излукавил твоего врача!..

– И сам я зрел! Старгаст оскоплён царской печатью…

– Откуда же брюхо у царицы? Нам ведомо, ты к ней не входил!

Филипп и сам терзался этим вопросом, не желая верить в сказ о непорочном зачатии.

– И что же, Олимпия поднималась к волхву на башню? – спросил он.

– Трижды, день за днем! – Наложницы воспряли. – Вначале тайно, ночью…

– Потом, утратив приличие царицы и жены твоей, господин, ходила днём, вечером!

– И, зачав, сделалась надменной! Высокомерной!

– Мы посчитали срок – через три дня должна родить!

– А бремя сделало её нелепой, на лике пятна, словно траур, коричневые!.. Знать, мертворождённым будет дитя!

– К тому же волхв лишил её волос!

– У самого же отросли, ровно у Аполлона, золотые кудри…

– И верно, уд отрос!

И чуть ли не в хор сплелись их голоса:

– Он опозорил и жену твою, и над тобой, государь, потешился, придав Миртале вид безобразный! Обрил ей голову! Снял космы!

Лепетали, шептали и шипели, обвив Филиппа, словно гадюки. Он внимал и наполнялся гневом. А жёны ещё пуще ввергали его в сомнения.

– Сей мерзкий чародей хоть и сам брит был, подобно скопцу, да суть не скопец! Твоя неверная лукавая жена вернула ему мужскую силу. Кормилица Мирталы зелье принесла от купцов, из Индии. А она всыпала в вино и понесла волхву. Тот вкусил, и ныне плоть его могучей сделалась. Позри, коли не веришь!

Он вырвался из пут их рук ласкающих, стряхнул с себя остатки неги и стал Македонский Лев. Взявши с собой лишь добытый в бою широкий скифский засапожный нож, он прыжками достиг башни и крадучись пробрался на третий ярус, где пребывал волхв. А Старгаст тем часом сидел меж зубьев на забрале, взирал на солнце и болтал ногами.

– Ну, здравствуй, царь, – сказал непринуждённо. – Коль нож в твоей руке, должно быть, карать меня пришёл… А слух по Македонии бежит, ты образумился и стал покладист, дружелюбен, исполняя мой наказ снять с себя проклятие. Или лжёт молва?

Филипп встал за его спиной и был готов всадить лезвие меж лопаток звездочёта. Но тот обернулся, стащил с головы личину льва и встряхнул кудрями:

– Напрасно не поверил своей жене. Я подтверждаю: зачатие непорочно, а она невинна. Послушал своих наложниц, государь? Да зря! Они злоязыки и лютуют оттого, что владыка Раз избрал для рождения своего сына лоно Мирталы, а не их мерзкие чрева…

– Не верю я!..

– Всё оттого, что своих богов отринул, а новых не обрёл. Но от твоего неверия мир не изменится…

– Я тебя зарежу, волхв! – воскликнул ослеплённый негодованием царь.

– Зарежешь, и твоя жена рабичича родит, – невозмутимо промолвил тот. – Ровно через три дня, на праздник Аполлона. И будет образом в тебя! Хромой, с единым глазом, ровно циклоп, и ещё заячья губа… Коли пожелаешь – испытай, верно ли я предсказал.

Казнящая рука слегка ослабла.

– Отчего же хромой? И без глаза? Когда я цел!

– От вражеской стрелы лишишься глаза, а дротик разобьёт колено… И будет это скоро, царь. Таковым же и наследник будет, коль помешаешь мне.

– Но зачем ты снял космы с головы Мирталы? – спросил он то, о чём не собирался спрашивать.

– Не сними волос, она бы родила не земного сына Божьего, а Бога.

– Бога?..

– Так говорят мне звёзды… А ты знаешь, царь, всякая жена хоть и лишена ума, но подвольна силам божественным. Через свои космы связана с небом… Тебе ведь нужен наследник престола, а не бог? Коих и так довольно. Родись твой сын богом, Македония останется без великого и могущественного царя.

– Отчего же она должна родить рабичича?! Если убью тебя?!.

– От неблагоприятного расположения светил на небосклоне.

– Не верю! – прорычал царь. – Ты посмеялся надо мной!

– Добро, зарежь и испытай, – промолвил волхв так, словно речь шла не о его жизни. – Проклятие возвратится и вновь падёт на тебя и на Мирталу. Подумай, кого ты хочешь? Гоя, несущего свет твоему царству? Наследника, который покорит Элладу и мир преклонит перед троном Македонии, устроив его по справедливости? Или безвольного, безглазого урода с заячьей губой?..

Филипп уже в отчаянии воскликнул:

– Но почему с заячьей?.. У меня уста без ран и язв!

– Нож твой в моей спине достанет плоть нерождённого младенца и рассечёт ему верхнюю губу.

Сказав так, вновь воззрился на солнце и заболтал ногами.

Царь был обескуражен, однако гнев его хоть и умерился, но ещё пежил сердце калёным железом:

– Когда же срок Мирталы рожать, коль не через три дня?

– Пока не знаю, – легкомысленно отозвался звездочёт. – Наступит ночь, позрю… Если не засну крепко, – зевнул и потянулся при этом. – Но сдаётся мне, не ранее, чем в конце летнего месяца скирофариона. А то и в гекатобеоне…

– Ты что же, принимаешь меня за глупца? Несведущего мужа?

– Помилуй, царь, и в мыслях не бывало!.. Я возмущу стихии естества и сдвину время. А вкупе с ним и срок, когда Миртале разродиться сыном.

Македонский Лев схватил его за шкуру и поставил на ноги:

– Мой придворный лекарь научил меня!.. Даже богам неподвластно продлить его. И коли день пришёл, а плод созрел, на час не задержать во чреве!

– Верно, наложницы налгали тебе и наустили, – засмеялся волхв. – Из зависти, что сами не способны родить царевича и сына Раза… Не слушай их, царь! Они несчастны. Но если будет твоя воля, и их лона могу избавить от скверны. И зачнут они, и выносят, и произведут на свет по сыну. В один день и час… Только слово молви.

– Довольно мне одной Мирталы!.. Придворным на потеху буду!.. Нет, я должен убить тебя, чародей.

– Зарезать просто и всегда поспеешь. Но давай поспорим! Если исполню своё слово и Миртала родит, когда я захочу, – оставишь меня при дворе. И назначишь кормильцем наследника. Ну, уж коли обману – убьёшь…

Будучи воином, Филипп оценил храбрость его и жертвенность. К тому же наконец-то вспомнил пророчество волхва, благодаря коему смирил подвластные народы и своё желание одарить его.

– Добро, – сказал. – Испытаю тебя в последний раз… Но это жребий твой, и ты его бросил.

Однако же этот провидец узрел его тайную мысль!

– Ты, царь, сейчас вспомнил, что одарить хотел… Так подари мне твой засапожник.

– Зачем тебе нож? – спросил тот обескураженно.

– Покуда ты был в походе, космы отросли, – посетовал волхв. – А по зароку скопцам не пристало носить волос. Твой засапожник весьма острый и годится для бритья.

Тем самым и вовсе обезоружил Македонского Льва. Он преподнёс ему нож, удалился в свой дворец и уже через минуту никак не мог вспомнить, что же произошло на башне, куда он бежал, дабы убить волхва? Мыслил гнев выместить, но вместо этого одарил звездочёта и стал будто бы сам не свой – некая прежде неведомая робость одолевала!

Так миновали оставшиеся до разрешения Олимпиады два дня, и на третий придворный лекарь сообщил Филиппу, что жена его вошла в предродовую горячку, помещена им на стол и к полудню должна разродиться.

– Но вот беда, – помедлив, обескураженно промолвил он. – Я осмотрел Олимпию… Она невинна!

– Ты сговорился с ней!

– Помилуй, государь! Я присягаю!.. И сам немало удивлён…

– Что это значит?

– Я врач и видывал немало рожениц, – стал увиваться лекарь. – И слышал о зачатии непорочном… Но всё молва! Сего не может быть, ибо не может быть никогда в природе… Однако же если лона не рассечь и дитя не вынуть, жена твоя не разродится и умрёт. Вкупе с младенцем. Дозволь мне сотворить, государь, царское сечение.

Филипп в тот миг подумал: час испытания настал!

– Добро, я дозволяю!

Ему показалось, исход подобный настолько мудрый и неожиданный, что можно и спор с волхвом разрешить в свою пользу, и заполучить наследника, коль наперекор влиянию светил лекарь извлечёт младенца полноценным.

Однако миновал полудень, потом и вечер подступил, а вестей из родовых палат всё не было. Забывшись, не сдержав достоинства, царь сам поспешил к врачу, а тот стоял под запертой дверью с ножом, прокалённым на огне, и умолял Мирталу впустить его.

– Царица в родовых муках! – сообщил лекарь. – Страдает неимоверно! Однако же не открывает дверь. И требует к себе волхва!

Царь постучался к роженице, но та, в потугах и гневе, прогнала, велев не являться на глаза до той поры, пока не разродится. И ещё наказала позвать Старгаста, де-мол, ступай на башню и приведи его! Филипп послушал вопли и стоны Олимпии, но делать нечего, пришлось позвать чародея. А тот, пришедши к родовым палатам, где в муках корчилась Миртала, вооружился палкой и, дерзкий, прогнал всех, кто в тот час с нею был, вплоть до наперсниц и служанок. После чего сам запер дверь, оставшись наедине с царицей.

Тем временем вечерние тени, качнувшись, поплыли на восток, стали удлиняться и, чудилось, так стремительно, что, покуда взволнованный Македонский Лев метался по дворцу, достали окоёма, и вот уж мгла нависла. Лишившись всяческого терпения, он принялся вновь стучать в дверь и требовал открыть, но в ответ слышал только стоны да неистовый крик жены, от которого в ушах звон возникал и тревожное томление в сердце. Ночь почудилась бесконечной, как вопль Мирталы, и к утру обессиленный царь не выдержал. Опасаясь, как бы волхв не исхитрился и не сотворил чего дурного, к примеру, не погубил наследника, наперёд зная о предстоящей своей казни, Филипп велел принести таран и выбить дверь.

Стража дворца повесила бревно и, раскачав его, ударила, но деревянная, обитая узорочьем дверь выдержала и даже трещины не дала, словно железная!

– Бейте ещё! – взревел царь, затыкая уши.

Дошлые вышибать и крепостные ворота, воины, раскачав таран, ударили ещё дважды – стены сотрясались, над головой треснул каменнный свод, но дверь устояла.

А на восходе вдруг крик унялся, палаты отворились сами, и заспанный, ленивый волхв, почёсываясь и зевая, спросил:

– Ну что ты, царь, стучишь?

Филипп ворвался в палаты, приступил к столу, на котором лежала обнажённая Миртала с великим бременем, и узрел: спит безмятежно, ровно дитя! И будто не кричала, разрывая сердце…

– Ныне плод сдержал, – удовлетворённо вымолвил волхв. – След выстоять… ещё сорок дней и ночей, дабы родился Гой.

Взбешённый царь, ещё недавно нещадно зоривший прилегающие земли и истреблявший их народы, а потом чудесным образом совокупивший государство в единую плоть, тут не посмел перечить и, боясь, как бы Миртала не проснулась и не разгневалась, ушёл на цыпочках.

– Терпи, – сказал вослед Старгаст. – Да более не сотрясай пространства, мешаешь мне со светилами вести беседы.

Роженица к полудню пробудилась, и по дворцу, проникая во все углы, вновь разлился её крик. А сквозь него слышался шёпот волхва, увещающий, чтобы потерпела, мол, звёзды не сошлись, не обменялись светом, разорваны земля и небо, огонь и воды, а надобно, чтобы они слились в единую плоть. И тогда родится царь, которому дозволено будет соединить все стороны света и привести к единству не только земли македонские, но и всего мира, дабы пролилась на людей благодать с небес.

Придворные, прислуга и прочая челядь присмирели и ходили, царю уподобившись, на цыпочках. После полуночи вопли из палат утихли, должно быть, волхв возбудил стихии естества, подвинул время и уговорил царицу не рожать.

Так продолжалось целых две недели. Филипп уже притомился от криков и мольбы Мирталы, готовый бежать вон из дворца, однако наложницы его время зря не теряли, норовили заглянуть, что же там, в палатах, происходит, или подслушивали под дверью. И вот однажды эти бестии злоязыкие явились к царю в опочивальню и поведали, мол, Миртала вовсе и не мучается в схватках и горячке, а запершись с волхвом, милуется с ним, а всё остальное время спит, блаженно положивши голову ему на грудь.

– А кто же тогда кричит? – спросил их Македонский Лев. – Кто оглашает воплями дворец?

– Миртала, исполненная страстью от любовных ласк! Ты сам внемли, государь! От боли и страдания так не голосят.

– Да будет вам сочинять наветы. Она же на сносях! В родовых муках!

– Ведомы нам сии муки… Жена твоя вкупе со Старгастом измыслили тебя так провести.

Прогнать уже их хотел, да прислушался к воплям – и впрямь почудилось, будто в любовной лихорадке кричит Миртала! А три её соперницы не отстают, зовут:

– Пойди да сам позри!

И повели его к двери, в коей любопытные наложницы пробуравили отверстие малое, чтобы подглядывать. Филипп прильнул оком, и открылся ему вид премерзкий и возмутительный: на столе со сборчатым шёлковым покровом возлежала Миртала, обложенная подушками, а волхв, нарвавши перьев страусиных из опахала, щекотал её тело, вызывая плотское томление у роженицы, от которого она стонала или, извиваясь, заходилась в сладострастном крике. Тогда же чародей искусно гасил её вопли лобзанием уст, лица, и плеч, и персей, и всех иных частей стана, шепча что-то при этом. Она ненадолго впадала в забытье, и, когда оживала, волхв вновь принимался щекотать, в том числе вздувшийся живот и даже ступни ног, вызывая у царицы страстный трепет.

Изумлённый, униженный и подавленный, царь не посмел стучать, велел забить отверстие и выставил стражу, дабы никого к двери не подпускали. Дождавшись, когда Старгаст сам выйдет из палат, чтобы взять у прислуги еды и вина, спросил:

– Что ты делаешь с моей женой, кудесник?

Тот глазом не моргнул:

– Я волхвую, царь.

– Ты её ласкаешь, вызываешь негу! Да так искусно, изощрённо… И лобзаешь, ровно жену свою!

– Томлением и негой я обращаю дни её жизни в минуты, – объяснил звездочёт. – Иначе не возмутить стихии женского естества, кроме как лаской сладострастной и нежным лобзанием. Наберись терпения, царь, и не завидуй мне. А хочешь, так ступай сам ублажать жену и возмущать стихии!

– Довольно, волхв! – застрожился Филипп. – Пусть Миртала рожает. Кого родит, тому и быть наследником! Терпеть позора я более не намерен!

– Ты проклянешь тот час, когда родится сей недозрелый плод!

– Отчего же?..

– А ты посмотри на звёзды! Если в сей миг младенц явится на свет, уж не рабичич будет. Суть глупец несмыслённый и пьяница. Тебя отвергнет и заточит в темницу, мать свою убьёт, жён твоих себе возьмёт. Жизнь станет проводить в пирах да забавах. И всё, что ты завоевал, не сохранит, не приумножит – по ветру пустит. Быть Македонии при нём не более трёх лет. Потом народа твоего забудут имя… Ну, хочешь ли этого, государь? Давай испытаем!

И вновь Македонский Лев ушёл ни с чем. И опять не мог вспомнить, что же ему сказал волхв и отчего он, здравомыслящий и беспристрастный, вдруг изменил решение? Однако же не стал более слушать своих наложниц, приказав сидеть в своих покоях. Сам же тешился теперь с Павсанием, ибо иные любовницы ему прискучили своими вздорными, завистливыми нравами. Телохранитель же, имея тело, сравнимое по красоте с телом Мирталы, покладист был и молчалив, исполняя все его желания.

Так миновал месяц скирофарион и начался гекатомбеон – Старгаст всё волховал, лишь изредка ночами покидая палаты, дабы взглянуть на звёзды. И всякий раз всё далее относил срок!

– Недолго ждать, государь, – увещевал он. – День или два… Но чем короче срок, тем более опасности родить незрелый плод. Важен не только час, а даже миг рождения, когда сойдутся в единый ряд светила.

Однажды, будучи на ложе с телохранителем, даже в своей опочивальне Филипп услышал сладострастный вопль Мирталы. На что покорный наложник будто бы невзначай заметил, мол, пора бы их прогнать, этих неверных жён из дворца, чтобы их мерзкие, грубые голоса не резали слух. В минуты их близости телохранитель обретал все женские черты характера, становился капризным, ревнивым поболее, чем наложницы.

А царь уж притомился от дурной молвы, которую разносили придворные, и потому не сдержан был и возмущён.

– Ты мне родишь наследника? – спросил он с вызовом. – Ну что же, зачни, испытай!

Обиженный телохранитель вскочил с ложа и, заламывая руки, прочь убежал, оставив Филиппа в полном одиночестве. Он знал: верный Павсаний смирит чувства и скоро возвратится, однако наступила ночь, а нежный и ранимый любовник не приходил, отчего царь ощутил себя никому не нужным и брошенным. Меж тем крики из родильных палат и в самом деле стали настолько громкими и страстными, что вновь взметнули волну гнева.

Македонский Лев ринулся к родовым палатам, ударил в дверь кулаком и вдруг отворил её. Сладострастный вопль Мирталы тут оборвался, и на смену ему взлетел под своды пронзительный крик младенца!

Измученный волхв обливался кровавым потом и едва держался на ногах.

– Эх, царь, – сказал обречённо, – набрался бы терпения ещё на минуту. А в миг восхода Миртала родила бы героя. И образом бы напоминал тебя. А ныне получи подобие – Изгоя… Войди и глянь!..

И повалился навзничь.

Теперь жена молчала, новорождённый заходился в крике.

Филипп не посмел войти в родильные палаты, послал врача, и весь остаток ночи размышлял, что сотворить ему с волхвом. Казнить было бы неверно: благодаря советам Старгаста он собрал Македонию и утвердил мир, да и вышло так, как предрёк звездочёт – Миртала родила на два месяца позже срока. Неведомо, какие возбуждал стихии, каких богов призвал на помощь, однако же свершил то, что замыслил. Теперь же, согласно спору, след было бы оставить его в кормильцах, но этот скопец позволял себе такие вольности с Мирталой, от коих и ныне горячится сердце! И в тридесять пылает от слухов, что завелись при дворе. Куда бы ни ступил, повсюду мерзостный шёпот!

Наутро Филипп решил двояко: прежде одарить волхва, тем самым исполнив завет, чтобы не прогневались боги, а потом прогнать его прочь, выдворить за пределы Македонии, в Эпир или иную сторону. Тем и вдохновившись, царь пошёл в покои Мирталы, дабы наконец-то взглянуть на сына. Жена после родов преобразилась, хотя на лице её всё ещё оставались следы мук, но не болезненных, а сладострастных.

– Позри! – сказала гордо. – Вот твой наследник!

Филипп позрел и отшатнулся: новорождённый ничуть не походил на него! Волос светел, кожа бела, с румянцем, а глаза синего цвета! Когда как сам царь был смугл, черноволос и с карими очами…

– Ты обещала, рождённый тобою сын будет похож на меня! – воскликнул он. – Тогда бы я не знал позора!.. А он более сходен с волхвом!

Миртала склонилась над колыбелью, после чего взглянула на царя и усмехнулась:

– Не верь глазам своим, государь. Тебе почудилось, ибо в покоях много света. Ты вечером приди, когда станет смеркаться…

– Нет, лживая жена! Меня не проведёшь! Признайся: ты изменила мне с чародеем?!

– Уйми свои страсти, ревнивец! – воскликнула она. – Старгаст скопец. А ко мне вошёл бог Раз и бросил своё божье семя.

Македонский Лев не стал более выслушивать то, во что не верил, и отправился к волхву на башню. Тот, утомлённый, крепко спал на травянистом ложе обнажённым, и без свидетельств лекаря было видно – чародей оскоплён царской печатью! То есть вовсе без гениталий: таких обыкновенно допускали присматривать за жёнами и наложницами царей. Гнев слегка остыл, но возбуждённый разум не унялся, ибо теперь Филипп впал в заблуждение великое, не в силах осознать, как же подобное приключилось.

Он растолкал волхва, и тот, зевая, спросил:

– Ну что, царь, доволен ли ты наследником?

– Младенец добрый, – скрывая неудовольствие, ответил тот. – Да только не похож на меня…

– Он унаследовал стать и черты бога Раза. А от тебя воспринял воинственный нрав… Но не прерви ты моего волхования, и образом был бы в тебя. Сейчас же младенец под двумя стихиями – добра и зла. Имея божественное начало, одержим будет земным. Какое победит, зависит от того, кто вскормит…

Царь намёк волхва услышал, но отступать был не намерен. Велел подручным принести дары – одежды богатые, пару лучших скуфских скакунов, талант серебра и десять либров золота.

– Теперь ступай в Эпир, – распорядился он. – Стража тебя проводит за порубежье.

– Добро, – легко согласился волхв. – Не поминай лихом, царь!

Принял дары, сел на коня и в окружении стражи отбыл из Пеллы.

Удовлетворённый Филипп наведался в храм Артемиды и, воздавая жертвы, заметил: сначала пыль всклубилась над алтарём, словно от вихря, затем в растворённые окна влетела стая чёрных галок и, рассевшись на головы изваяний, принялась гадить. Царь позвал служителей, и те, вооружившись кто чем, принялись изгонять птиц, но не тут-то было. Крикливые сии твари подняли такой гомон и шум, носясь под сводами, что не только богам – Македонскому Льву тошно стало. Вдобавок ко всему старательные жрецы, махая палками, сронили хрустальный шар, что Артемида держала в своей руке, и он, павши на каменный пол, разлетелся вдребезги. Знак был дурной, и Филипп, ругаясь, покинул храм. Телохранитель же Павсаний, всюду следовавший за ним, должно, простил обиду и, желая утешить государя, не к месту и часу стал домогаться своими ласками. Царь оттолкнул его и бросил в сердцах:

– Изыди вон!

Любовник вначале краской залился, потом побледнел и убежал, рыдая. И в это время храм, из коего он только что вышел, вспыхнул, ровно смола горючая, и, испустив столб дыма, объялся пламенем настолько жарким, что затрещали волосы. Прикрывшись рукой, Филипп отступил и испытал озноб: ещё один зловещий знак! Со всех сторон бежал народ с кувшинами и амфорами, полными воды, но никому не удавалось даже приблизиться; люди валились навзничь, словно натыкаясь на стену незримую, и из разбитых сосудов к ногам царя бежали ручьи.

Когда же Македонский Лев вернулся во дворец, услышал истошный младенческий крик и суету придворных. Переполох был настолько бурным, что его чуть не сбили с ног: няньки козу ловили, которую зачем-то завели во дворец, а прочие таскали ушаты и лохани, расплёскивая воду, жаровни с горячими угольями, кувшины с молоком, блюда со снедью, ковры и покрывала. Царь поспешил в покои Мирталы и там узрел взбешённую царицу, которая швыряла в прислугу всем тем, что ей приносили, щёлкала кнутом и прочь гнала. Наследника же одна мамка на руках качала, другая забавляла, а он закатывался от плача громогласного, который ничем не могли унять.

– Где чародей? – жена взывала. – Уж трижды посылала! Отыскать не могут! Что ты сотворил с ним?

– Старгаст уехал, – оглушённый криком, признался Филипп. – Принял дары и отбыл в родные пенаты…

Она же, предерзкая, с кнутом к нему приступила:

– Ты его прогнал?!

Царь хоть и блюл эллинские законы и старался придерживаться их нрава, но в иной раз бы не выдержал подобного, отнял кнут и, ровно варвар, отхлестал жену. А тут от всей череды напастей, неприятностей и шума голова пошла кругом и было желание одно – бежать куда ни то.

Олимпия же напирала:

– За что ты, неблагодарный, изгнал волхва? Неужто не зришь, всё в тот же миг нарушилось, всё обратилось в хаос? Немедля верни Старгаста! Никто, кроме него, царевича не утешит и не устроит прежний порядок!

Македонский Лев в сражениях был храбр и, увлекая за собой свои фаланги, шёл впереди на супостата, и часто о его железный шлем стучали мечи и булавы, однако подобного натиска у себя во дворце он выдержать не мог, но и отступать от своего слова не привык. Удалившись в свои палаты, запер дверь, да не обрёл покоя: боевой клич младенца, сопровождаемый прочим громким шумом, проникал сквозь стены. Тогда он вышел в сад, пробрался в самый дальний угол, но и туда донёсся глас наследника, ко всему прочему, поднялся ветер, заскрипели старые дерева над головой, и вдруг огромный сук шелковицы оторвался от ствола и рухнул под ноги, едва не лишив жизни.

Покинув опасное место, царь побежал через площадь к крепостной стене и угодил в поток: водопровод из деревянных желобов, несущий воду с гор и питавший Пеллу, разрушился, и теперь город топило! Кое-как преодолев преграду, он оказался возле башни, откуда волхв возмущал стихии, и, взошедши на самый верх, там наконец-то ощутил себя в безопасности и покое. Да только ненадолго: с моря, изрядно напившись воды и ставши чёрной, надвинулась туча, и грянула гроза лютая. Причём громовержец Зевс метал молнии прямо в башню, где Филипп укрылся!

Это было знаком гнева небес, и, пожалуй, сдался бы Македонский Лев перед напастями, насланными богами, отправил бы погоню вслед за волхвом, дабы вернули, но в это время у крепостных ворот между раскатами грома послышался тревожный звук рога. И его в тот час же подхватили трубы глашатаев, и по городу сквозь водный поток помчалась стража, и глас разнёсся: где государь?! Следовало бы выйти из убежища, чтобы выяснить причину столь неожиданной тревоги, однако Филипп медлил, ибо в этот час не желал слышать дурных вестей.

Они, эти дурные вести, сами его отыскали: вбежавший в башню глашатай сообщил: элемотийцы восстали! И пользуясь тем, что после добровольного союза с ними горные перевалы никак не защищены, спустились в долину и, зоря селения, идут лавиной по коренным землям Македонии. Ещё неделя, и встанут под стенами Пеллы! Мало того, иллирийцы, нарушив договор, пропустили сквозь свои земли скуфь, причём её воинственное племя – саров, против конниц которого не устоять ни македонцам, ни иному войску Эллады и Рима!

В Середине Земли ещё помнили прошлый сарский поход: сии варвары вздумали отомстить римлянам за некие свои обиды, и в одно лето полчище их всадников, перевалив через горы с полунощной стороны, достигло Рима и, прокатившись, словно шар огненный, с великой добычей удалилось вспять. Три тяжёлых легиона, вставших у них на пути, и два брошенных в погоню были разбиты, смяты, и уцелевшие легионеры бежали в страхе, ибо противостоять этому племени было невозможно. Скуфь перед сражением оголяли тело до пояса и с рёвом диким шли на смерть, отчего волею богов своих становились неуязвимыми. По свидетельству очевидцев, их плоть и кожа обретали крепость выше, чем у железа, – меч не брал, и не только отскакивали стрелы, но и навершения копий, брошенных сильными руками копейщиков, плющились, будто ударяясь о скалу.

Встревоженный Македонский Лев велел трубить сбор и устремился во дворец, дабы надеть доспехи и в тот час же выступить в поход, но на пороге встретил Мирталу.

– Ну, убедился, государь? – спросила она. – Мир, выстроенный по слову чародея, рухнул в тот же миг, как ты прогнал его. Вновь пало проклятие, и наследник твой кричит не от болезни. Он вопит тебе – верни волхва и, сдерживая слово, приставь кормильцем!

Филипп уступил жене, ибо не в силах уже был противоречить не только ей, но и всем обстоятельствам. Он снарядил погоню вслед волхву с наказом вернуть обратно в Пеллу, исполнив все его желания. Десяток всадников во главе с Павсанием умчались в тот час же, однако волхв успел далеко уехать. Всю ночь и весь последующий день царь ждал его в башне, поскольку здесь был не слышим плач наследника. А вести от гонцов шли одна тревожнее другой: горные элемотийцы, встретив на пути немногочисленный заслон, напали рано утром, в короткой сече его разбили и, пленив воеводу, продолжили путь к Пелле. Скуфь же, пройдя сквозь Иллирию, встала на порубежье Македонии и изготовилась к сражению с пешим отрядом, вышедшим навстречу из Идомены. Гонцы летели в стольный град, меняя лошадей на подводных, и всё одно известия доходили с опозданием и старели с такой же стремительностью, как обновлялись события. В момент, когда он узнавал о предстоящей битве, она уже случилась, и её исход было предугадать нетрудно.

Молва о нападении горных племён и приближении саров без гонцов летела быстрее и сразу охватила город и его окрестности. Люди из посадов побежали укрываться за стенами, а горожане высыпали на улицы и торговые площади, дабы призвать царя их защитить. И ещё требовали вернуть звездочёта в столицу, поскольку весь прошедший год, пока он жил в башне, был покой, невиданно плодоносили нивы и масличные деревья, жирели отары овец, а рыбу в море вовсе ловили без сетей, руками, поскольку она сама выплёскивалась на берег от возмущённой чародеем стихии естества.

Если паника ещё не случилась, то могла случиться каждый час…

К вечеру следующего дня Павсаний вернулся без волхва и с покаянным видом.

– Что сказал тебе Старгаст? – спросил его Филипп.

– Он сказал: «Пусть царь сам придёт и позовёт, – признался телохранитель. – С тобой я не желаю говорить…» – и ругался при этом. Он весьма грубый, этот скверный скопец, и неучтивый…

Македонский Лев смирил свой нрав и, невзирая на галочий гомон народа, сел на коня. Догонять волхва пришлось всю ночь и день последующий. И когда, наконец, настигли, он, строптивый, не остановился и продолжал скакать, вынудив Филиппа говорить с ним, несясь во весь опор.

– Вернись в Пеллу! – крикнул ему царь. – Без тебя нарушились все договоры и союзы! Македонии грозит беда!

– Ты слова своего не держишь, царь, – волхв плетью понужал коня. – Что теперь сетовать?

– В стольном граде смута, – пожаловался тогда Македонский Лев, полагая, что в его отсутствие она уже случилась. – Люди вышли на площади и требуют, чтобы ты вернулся!

Волхв не внимал просьбам, противился.

– Твои подданные, государь, ленивы стали, как я возбудил стихии! Они привыкли, всё само идёт им в руки. Пускай же теперь потрудятся в естестве обыденном, проливая пот.

Царь уж начал отставать, ибо загнал коня, а его скакун идёт намётом, и хоть бы что!

И тут Филипп вспомнил!

– Наследник мой новорождённый вопит который день! – крикнул он. – Вернись, Старгаст, и утешь младенца!

Чародей в тот же миг на полном скаку остановил коня и развернулся.

– С сего бы след и начинать, – промолвил он. – Во имя младенца я вернусь. Но слово сдержишь?

– Клянусь! – смирился Македонский Лев. – Отныне ты – кормилец!

Кормильцем в Македонии назывался не тот, кто питал пищей тело, а кто кормил, то есть правил его душой, как правят кормилом на корабле.

Кони едва осилили обратную дорогу и неподалёку от Пеллы пали один за одним, и царь последние несколько стадий шёл пешим. Дарёные же скакуны чародея унесли его, опередив на целый день пути.

Когда Филипп ступил в город, то мир вновь принял прежний облик: народ разошёлся по домам, словно и не колобродил на площадях и улицах, а гонцы принесли обнадёживающие вести: горные племена остановились на полпути к столице и после совета князей своих отпустили пленных и повернули вспять. А скуфские сары, разбив передовой отряд из Идомены, встали на порубежье с Иллирией и теперь стоят, не смея двинуться в пределы Македонии.

Но более всего утешила тишина, что воцарилась в покоях Олимпии и во всём дворце. Наследник угомонился и безмятежно спал в колыбели!

– Я нарекла его Бажен, – призналась царица. – Но в отрочестве дам имя Александр. В честь брата моего, царя Эпира.

– Но твой брат ещё не царь! – только и смог возразить Филипп. – Неведомо, и будет ли когда…

– А я хочу, чтобы был!

7. Тайны сохранения вечных истин

Поведение варваров, их скорбь и слёзы над пылающей в огне библиотекой Ольбии потрясли его воображение и вызвали мысли, доныне не касавшиеся сознания. Дикие полунощные люди на его глазах совершали некий таинственный обряд, недоступный пониманию просвещённого ума. Они должны были торжествовать победу, пусть по-варварски грубо, но выражать свои чувства радости; они же оплакивали то, что жгли! Разум Ариса в тот час раздирало болезненное ощущение раздвоения, и только обстоятельство, позволившее сохранить ему жизнь и спасти от смерти своего учителя, наконец-то избавило его от боли. Оказавшись на свободе, он вместе с Бионом в последний раз спустился по лестнице с башни и позрел на злодеяния уже с расстояния вытянутой руки.

Отправив в огонь всю библиотеку, варвары, однако же, не тронули месопотамских и шумерских глиняных табличек с клинописью – возможно, оттого, что они не горели, но ведь даже не разбили их! Не сожгли и деревянные дощечки с письменами, египетские папирусы и берестяные свитки, хотя всё это было разбросано и потоптано, как ненужный мусор, случайно подвернувшийся под ноги. Однако бережно вынесли и в тот час же увезли куда-то свои варварские руны – свитки на бычьих и бараньих шкурах, писанные золотым письмом. Остатки библиотеки тоже сгорели, но уже потом, когда злодеи подожгли башню изнутри, превратив её в огненный колосс, поскольку не только знаменитая лестница, но и все перекрытия, перегородки философской школы были выполнены из дерева.

Расправившись с библиотекой и окончив свой таинственный ритуал возле костра, варвары дождались, когда остынет пепел, бережно собрали его и, встав на стены, развеяли над морем. И казалось, они сейчас уйдут, ибо исполнили некую обязательную задачу своего набега, однако их злодеяния продолжались ещё более суток и были ужасны. Варвары согнали женщин и детей к западным воротам, после чего начали поджигать дома, в которых оставались порубленные и вспоротые копьями мужчины, не преданные земле. Скорее всего, полунощные племена поклонялись огню, ибо они теперь одухотворялись от его вида, свирепели, и взоры их начинали сверкать пламенно и страстно. К ночи горел уже весь город и даже сторожевые башни крепости, в которых было много деревянного, каменные дома гудели, словно плавильные печи, Ольбия освещалась, как днём, и Арис, беспрепятственно передвигаясь по улицам вкупе со своим учителем, позрел её гибель.

И что более всего выглядело странно: варвары не заботились о добыче и всё предавали огню; они не брали ни дорогих одежд и утвари, ни даже серебра и золота. Этого не делали и освобождённые рабы – их соплеменники! Арис позрел собственными глазами, как драгоценности бросали наземь и попирали ногами, и ему даже потом пришлось пить воду, черпая её из лужи помятой золотой чашей. Удовлетворённые видом пылающего города и вдохновлённые огнём, варвары окружили женщин и детей, сгрудившихся возле запертых ворот, и у Ариса в тот миг заледенела кровь от их воплей и крика. Чудилось, сейчас начнётся что-то ещё более страшное, однако варвары и тут повели себя неожиданно: они отнимали узлы и сумы с драгоценностями, которые женщины вынесли из своих домов, развязывали и высыпали содержимое в пыль, при этом топча сапогами изящную посуду и украшения, будто тем самым выражая своё презрение ко всему, что ценно для жителей Ольбии. При виде сего варварства женщины перестали голосить и некоторые даже сопротивлялись, не отдавая своих сбережений. Кроме того, воины высматривали и выхватывали из толпы юных дев, верно, им понравившихся, отводили в сторону и привязывали их руки к своим копьям, и это было их единственной добычей. Потом они открыли ворота, выпустили несчастных, оставшихся в живых жителей, которые в ужасе побежали вдоль моря в ближайшие виноградники.

Наконец, на утренней заре они вновь протрубили в свои копья и вышли из города, уводя за собой вызволенных соплеменников и около двух десятков пленённых девиц. На морском берегу варвары вошли в воду, умыли руки и лица, после чего ещё раз вскинули копья к небу, издали звук, напоминающий звук победного рога, разве что усиленного и громогласного, затем подняли руки и слаженным, стройным хором прорычали:

– Ура! Ура! Ура!

У Ариса было чувство, что в тот час они остались только вдвоём с учителем во всём догорающем, чадящем городе. Они бродили по этому пепелищу, порою обжигая ноги на угольях, испытывая нестерпимую жажду, ибо напиться из водопровода, питающего Ольбию водой, оказалось невозможно из-за несомой чёрной гари, и тогдашний разум ученика метался и скулил, как загнанный волчонок. Тут ещё с моря зашла великая грозовая туча, и разразилась буря. Сухой гром кувыркался в низком поднебесье, отчего содрогались дымы, чёрные, закопчённые остовы домов и крепостные стены, ветер то сметал пелену чада, обнажая следы варварства, то опадал разом, и Ольбия вновь погружалась в дымный сумрак. И только тогда стало понятно, отчего злодеи вышли из города и расположились у моря: за стенами стало нечем дышать, смрад был густым и едким.

Лишь спустя несколько часов наконец-то обрушился ливень, от которого трескался раскалённый камень, и туча пара уже заволокла все окрестности. Молнии били в колоннаду обсерватории, растекались по стенам, озаряя город светом, от которого цепенела душа и немели члены. Арис попытался увести ослабевшего, задыхающегося от удушающего чада учителя куда-либо в укрытие, но тот не повиновался и, словно в бреду, твердил одно и то же слово:

– Зри!..

Многочасовой ливень заметно смыл следы пожарища и потушил огонь, но город уже лежал в руинах и ещё курился отдельными дымами. Ротонда обсерватории обрушилась, и башня философской школы напоминала гигантскую трубу, из которой всё ещё вырывался не погашенный дождём огонь. В это время к Ольбии стали подходить первые конные отряды собирающегося войска, но, вместо того чтобы наброситься на пирующих варваров, солдаты вошли в крепость через открытые западные ворота и кинулись собирать с земли отмытые дождём и всюду сверкающие на солнце драгоценности.

– Зри! – шептал изнемождённый оракул.

Но Арис уже не мог видеть разорённый город, а взвалил ослабшего учителя на спину и вынес его за ворота, на берег моря. Буря улеглась, и мерный долгий накат длинных волн несколько усмирил мятущиеся чувства.

– Оставь меня здесь, – велел Бион. – А сам ступай исполнять урок и без ответа не возвращайся.

И, послушавшись, он пошёл куда глаза глядят, ибо в тот момент перед взором и в разуме его вместе с рухнувшими колоннами обсерватории сошли со своих мест и рухнули, смешавшись, все стороны света. Арис брёл вдоль моря, держась поближе к берегу, чтобы не потерять хоть какого-нибудь ориентира, но внезапно оказывался среди холмов, покрытых виноградниками, и видел лишь сожжённые поместья виноградарей, разбитые винные бочки и одичавший скот. Он метался по сторонам, опасаясь вовсе заблудиться и затеряться в этом разрушенном, безлюдном пространстве, пока вновь не находил морского берега. Арис питался зимним виноградом, пил воду из луж, спал на земле и шёл так, покуда не пропали мелкие отмели и не потянулись скалистые, поросшие лесом горы. Тут он впервые встретил людей, что всё ещё прятались в расщелинах и укромных местах, недосягаемых для супостата. Это были беженцы с Капейского мыса, пребывающие в неведении, что сейчас происходит в полисе.

– Варвары пируют на берегу моря, – сообщил им Арис. – Не ходите в дома свои.

Ему не поверили, хотя он назвался учеником Биона, которого всяк знал и почитал, как оракула. Люди уже лепили из камней и глины нечто вроде потаённых ласточкиных гнёзд, собирались пересидеть в горах всю зиму, никто не захотел идти с ним, и никто не мог ответить ему что-либо вразумительное на вопрос о варварах. Беженцы во всём винили и проклинали покойного стратега, затеявшего второй поход в полунощные страны, и были уверены, что нашествие варваров было их жестокой местью. Иные и вовсе утверждали, что набег – это гнев богов, насланный в виде варваров, поскольку жители Капейского мыса настолько разбогатели и погрязли в роскоши, что уже давно уверовали в свои силы и возможности, не воздают богам треб, не почитают должным образом и вместо радения в храмах пребывают в неге и развлечениях. Тем более никто из беженцев не ведал ни нравов варварских, ни обычаев, чтобы сказать, отчего они скорбят и плачут, сжигая книги и манускрипты.

По гористому взморью Арис тоже шёл в одиночестве, пока перед ним не открылась Капея – некогда благодатный, выдающийся далеко в море мыс с бухтами и заливами, на котором и стоял открытый торговый город Пергам Понтийский с бесконечными ремесленными посадами. Сюда из стран Середины Земли стекались многие богатства и так же многие расходились по миру в виде степных скуфских скакунов, рабов, золотого, серебряного узорочья, пеньки, тканого полотна и прочих товаров. Но более всего Пергам славился особой выделки кожей, которая была известна в самых далёких уголках просвещённого мира.

Теперь сия купеческая и ремесленническая вотчина также лежала в руинах, среди которых бродили бездомные собаки и мародёры из числа беженцев, насмелившихся вернуться на мыс, а на горных травянистых плато и в садах – отары овец, на которых охотились, как на диких. Многочисленные причалы в бухтах, прежде заполненные яркими торговыми рядами и оттого крикливые и шумные, теперь выглядели пустынно и убого, исчезло даже прежнее изобилие морской птицы, привыкшей питаться на свалках, и лишь редкие чайки колыхались на воде среди обгорелых и затонувших торговых судов.

И повсюду смердили трупы…

Погода была ясная, и посему на другой стороне залива, у плоского окоёма, виднелись редкие дымы, встающие над погибшей Ольбией…

Арис пытался заговорить с мародёрами, но эти одичавшие, закоптелые, обряженные в рванье люди при одном упоминании о варварах шарахались от него, как от чумного, либо грозили оружием, защищая то, что уже было откопано на пепелищах. Поэтому он опять бродил в одиночестве, и вид разорённого, но всё ещё благоухающего садами и бывшего всегда мирным города навеял мысль, что варвары неслучайно избрали его первой жертвой. Дорога из полунощных лесных земель проходила далеко в стороне, и ловчее было взять сначала Ольбию, тем паче обидчик, стратег Константин, находился там. Однако они против всякой логики проделали долгий путь через горную гряду, казнили Пергам с посадами и только после этого ушли морским дном на другой берег лимана. Возможно, варваров манил сюда рынок невольников, на котором распродавали их пленённых соплеменников, однако к часу нападения заморские корабли с рабами давно уже отвалили от пристаней, о чём, скорее всего, нападавшим было известно. Иные же богатства их не привлекали, ибо мародёры, не имея другой посуды, варили пищу на кострах в серебряных чашах и таскали за собой в узлах драгоценную добычу, поднятую с земли или добытую на пожарищах. Значит, варваров сюда привлекло то же, за чем они приходили в Ольбию, и чтобы получить этому подтверждение, философ сам уподобился мародёру и стал рыться на пепелищах, благо что внешне ничем от них не отличался.

Он ковырялся в обгоревшем хламье богатых дворцов, купеческих амбаров на причалах, перебирал камни в развалинах посадских хором и ремесленных мастерских, осматривал отвалы ненужного мародёрам мусора, и на всём Капейском мысу, славном своим превосходным пергаментом, не сыскал ни единого клочка, будь то исписанного либо совершенно чистого. И это убедило Ариса в правильности собственного вывода, что варвары и сюда явились из-за полунощных гор, дабы предать его огню. Но это ещё более заставило его размышлять, зачем они делали это: если стремились уничтожить знания и истины, отображённые в книгах, то почему отправляли в огонь листы чистого пергамента? И отчего скорбели и плакали, взирая, как его пожирает пламя?

Меж тем на Капейский мыс всё чаще вырывались из-за гор полунощные студёные ветры, называемые здесь бореями, по ночам шли холодные дожди, и следовало искать убежище. Все мало-мальски сохранившиеся помещения с крышами давно были заняты мародёрами, которые, хоть и привыкли к учёному бродяге и уже давали горящих угольев, чтобы развести костёр, к себе не впускали. И вот однажды, бродя по посаду в поисках ночлега, Арис оказался в неуютном, пустынном месте, где были лишь голый камень и остатки неких сгоревших строений. Его внимание привлёк полуразрушенный огнём сарай без кровли, вплотную примыкавший к серой уступчатой скале, где, судя по кислому, тухлому запаху, ещё недавно была ремесленная мастерская. И в самом деле, повсюду валялись перевёрнутые и разбитые чаны, где квасили кожи, барабаны и вальцы, на которых, вероятно, вытягивали и сушили пергамент.

Все хитрости его выделки капейские ремесленники содержали в глубокой тайне, передаваемой по наследству по мужской линии, и в свои мастерские никого не впускали, дабы сохранить первенство в качестве и держать цену высокой. Лет двести назад, ещё при жизни основателя города Ольбии и его полиса, они создали свою коллегию мастеров и добились права самим вершить суд над своими членами по собственному законоуложению, согласно которому всякий, кто так или иначе раскрыл секреты изготовления, например способы обезжиривания кожи, её вытяжки, выбелки и отминания, подлежал смертной казни.

Копия сего акта хранилась в библиотеке ныне несуществующей философской школы…

На Капейском мысу Арис видел много подобных разрушенных мастерских и всегда с любопытством осматривал приспособления и утварь, с помощью которых производили пергамент, стараясь открыть тайны ремесла, однако варвары в большинстве случаев сжигали оборудование. Но тут им что-то помешало, успели только разбить его, казнить пергаментщика, намотав его кишки на деревянный барабан, и поджечь каменный сарай, у которого сгорела лишь часть деревянной кровли. Философ долго рассматривал уцелевшие детали кожевенной утвари и инструментов, слагал их вместе, дабы определить предназначение, но многое из того, что удалось собрать, оставалось недоступным для стороннего ума и взора.

Несмотря на неуютность сего уголка Капейского мыса, можно было скинуть останки казнённого мастера в море, чтобы не смердили, и остаться здесь хотя бы на ночь. Философ уже с помощью палки принялся было скатывать раздувшийся труп к обрыву, когда услышал глухие, слабые удары и хриплый отдалённый голос. Опасаясь, что и это место занято мародёрами, он осторожно вошёл сквозь дверной проём сарая и осмотрелся. Звуки исходили откуда-то из-под завала рухнувшей кровли, и, ведомый извечным любопытством, он принялся разбирать его и скоро наткнулся на скальную стену. Тем часом человеческие стоны отдалились куда-то под землю, и, лишь сдвинув мусор, Арис обнаружил едва приметную каменную крышку люка. Когда с трудом откинул её, узрел измождённого, истощённого и, судя по одежде, вольного человека, однако же заросшего густой курчавой бородой. Он сидел в яме, куда обыкновенно на ночь помещали рабов, и был настолько слаб, что выбраться самостоятельно не мог. Философ извлёк его на свет, на руках вынес из сарая, и только здесь, привыкнув к угасающим лучам заходящего солнца, узник пришёл в себя, смог разлепить гноящиеся глаза и попросил воды. Но, после того как напился, в тот час потребовал пищи, и поскольку Арис давно питался лишь поздними фруктами, то дал ему, что смог добыть в этом пустынном месте – гроздь зимнего винограда, напитавшегося трупным запахом. Человек слегка оживился и, осмотревшись, вдруг спросил, ушли ли варвары. Арис поведал ему о том погроме, что они учинили на Капейском мысу, о сожжении Ольбии и о гибели библиотеки вместе с философской школой. И тогда вызволенный пергаментщик признался, что он – молодой хозяин мастерской, член коллегии и это его отец лежит перед сараем с намотанными на барабан кишками. Не сказать было, что он стал безумен, однако, когда выслушал ученика Биона, вдруг спросил с каким-то внутренним торжеством и страстью:

– Неужели на всем Капейском мысу я остался один из коллегии пергаментщиков?

– Не знаю, но я зрел, как казнили всех мужчин, – признался Арис. – И после нашествия живых ремесленников не встречал ни в Ольбии, ни в Пергаме.

Воспалённые глаза его заблестели.

– Неужели теперь я один владею тайной ремесла?

Философа его восторг привёл в замешательство.

– Возможно, – сдержанно обронил он. – И это печально. Однако я готов помочь тебе.

Молодой пергаментщик вдруг схватил его за руку и сжал истощавшей, но всё ещё жёсткой, с пергаментной кожей, пятернёй.

– Помоги выжить! Мне нужно мясо! Много мяса и жира, чтобы восстановить силы. И я тебе открою секрет изготовления пергамента! Мы станем владеть им лишь вдвоём на всём Понте! Нет, даже во всей Элладе!

Одержимый любопытством, Арис в тот же бы миг согласился, если бы мог добыть ему мяса. Совершенно не приученный к охоте, он уже пробовал подкрадываться к одичавшим овцам, но, напуганные мародёрами, они не подпускали к себе человека ближе, чем на полёт стрелы. А поскольку философ не имел лука и прочего оружия, то пытался охотиться на них с увесистым камнем либо с заострённой палкой и всегда безуспешно.

– Если я не съем мяса, то умру, – поторопил его пергаментщик. – И со мной вместе умрут тайны ремесла… Этого не должно случиться! Как философ… как последователь самого Биона, ты обязан понять и помочь мне сохранить жизнь!

Арис в тот миг ощутил всю важность и остроту текущего времени и более чем этот погибающий хранитель секрета понимал, чем может окончиться гибель столь редкостного ремесла. Ещё не зная, как поступить, он дал слово, что добудет мясо, и, оставив пергаментщика, побежал сначала в горы, где обыкновенно паслись овцы, но на сей раз не делал даже попыток добыть хотя бы ягнёнка, зная бесполезность неведомого труда. Однако, рыская по горным лугам, он вдруг увидел, что мародёры охотятся на целое стадо, словно волки: одни сидят в засаде на пути к водопою, а другие осторожно нагоняют овец на них. Когда сей загон увенчался успехом и несколько животных оказались на земле с разрезанным горлом, философ вышел из своего укрытия и предложил обменять то, что у него было ценного – поднятую с земли ещё в Ольбии золотую чашу, из которой пил воду, на баранью тушу. Охотники тщательно осмотрели золото, взвесили его в руках и согласились, да ещё помогли забросить на плечи тяжёлого, откормившегося на вольном выпасе барана. Арис принёс его к сараю, где застал пергаментщика чуть живого, и, не имея ножа, вооружившись острым осколком камня, принялся снимать шкуру. Молодой ремесленник не в силах был дождаться, когда освежуют, выпотрошат добычу, разведут огонь и изжарят мясо; едва философ рассёк грудную клетку животного, как он стал черпать руками, пить ещё тёплую кровь и есть сырым внутренний жир. Даже самый лютый голод не заставил бы Ариса делать это, и потому он с омерзением ждал, когда несчастный утолит свою неистовую жажду. Утолив же её, он облизал руки и смог даже привстать, опершись спиной на стену сарая. Философ ещё неумело сдирал шкуру, а пергаментщик, помня договор и вожделённо взирая на мясо, принялся раскрывать тайны изготовления капейского пергамента.

Оказывается, для того чтобы получить товар высочайшего качества, на котором впоследствии достойно излагать самые высшие знания и истины, следует покупать белокожих, светловолосых рабов полунощных стран и только не старше отроческого возраста, желательно женского пола. При этом следить, чтобы их кожа не была попорчена старыми либо новыми шрамами, ранами от плетей и прочими язвами. И, прежде чем получить сырьё, следует ровно четыре недели кормить их только сырыми овощами, не давать пить, но погружать в море по горло, дабы кожа снаружи напитывалась солью, излишки которой непременно нужно смывать пресной водой. После этого вовсе не давать пищи, содержать в тёмном, защищённом от солнца месте, пока отроки не станут напоминать маленьких старцев с пергаментной кожей, которая начинает слипаться, если сделать складку. Снимать же её следует, подвесив ещё живого раба за руки, а не за ноги, как делают это некоторые пергаментщики, и сразу же натянуть на деревянный, хорошо обструганный и отшлифованный барабан, после чего погрузить в раствор и с помощью рукояти вращать его в течение двух суток. Раствор же приготавливается так: в две части выдержанной на солнце и проквашенной ослиной мочи добавить одну часть человеческой, одну – переброжённого козьего молока и один конгий высушенного и перетолчённого в ступе едкого зерна чёрного ириса карийского, свёртывающего жир. После вымачивания кожу растянуть на деревянной раме так, чтобы её размеры увеличились вдвое, и сушить в ветреные солнечные дни под навесом, посыпая её с двух сторон мелкими опилками миртового дерева. Когда же она станет издавать звук бубна, а опилки осыплются, можно приступать к первичной выделке, которая заключается в тщательном проминании её руками, затем, приготовив раствор из мела, жёлтой ромейской серы, собранной возле жерла вулкана, и перетёртой костной плесени, погрузить в него кожу на сутки или до появления белых разводьев. После этого её вновь натягивают на раму, не смывая раствора, просушивают под навесом до яркой, молочного цвета, белизны и окончательно разминают руками. При том надо следить, чтобы руки рабов были совершенно чистыми и не имели язв, которые возникают у них от горючей серы. Но это было ещё не всё, и если оставить пергамент на такой стадии, то он впоследствии может сесть, то есть уменьшиться в размерах, посереть и загрубеть, к тому же плохо станет впитывать чернила, и письмо поблекнет или вовсе исчезнет, не просуществовав и двух столетий. Требовалось его закрепить, но как это сделать, молодой хозяин мастерской поведать не смог, ибо настолько ослабел, что речь его становилась бессвязной. Он прилёг на свежую баранью шкуру и теперь ждал, когда философ изжарит над огнём освежёванную тушу.

Выслушивая тайны ремесла, Арис старался глядеть в лицо пергаментщику, сдерживал подступающую от омерзения тошноту и смаргивал видения, вдруг открывающиеся перед впечатлительным взором: на миг перед глазами оказывался не баран, а освежёванный отрок из полунощной страны. И если бы не возглас учителя, навсегда застрявший в ушах, – зри! – и не зрелище, испытанное им во время нашествия варваров, пожалуй, не выдержал бы и поддался чувствам, характерным для юного, нежного возраста. Но Арис уже был философом, ибо теперь знал, отчего варвары скорбели и плакали, отправляя в огонь библиотеку и тем самым совершая дикий ритуал похорон плоти соплеменников.

Можно было уже в эту ночь оставить Пергам, вернуться в Ольбию и пройти испытания на степень философа, однако учитель не одобрил бы такой поспешности и непременно спросил бы о судьбе последнего ремесленника, знающего секрет капейского пергамента.

А судьба его оказалась плачевной: Арис зажарил барана и, несмотря на мольбы и угрозы, дал пострадавшему от варваров, пережившему долгий голод молодому хозяину лишь немного мяса, но сам к нему не прикоснулся, испытывая отвращение. Тот съел переднюю лопатку и, поняв тщетность своих просьб, уснул, как пёс, закусив обглоданную и обсосанную кость. За полночь, когда на небе ярко отрисовался Млечный Путь, философа сморил предательский и отдохновенный сон.

Когда же он проснулся, то обнаружил пергаментщика мёртвым и с непомерно раздутым животом. Ещё слабый, однако ведомый голодом, он сумел снять жареную тушу с вертела, съесть её почти всю и умер с куском мяса во рту, так и не открыв до конца тайны своего ремесла…

Все это Арис переосмыслил и изложил в трактате, который потом привёз в Афины на суд Платона. Но его открытие оставалось невостребованным в широких научных кругах, и, мало того, некоторые философы, не испытывавшие позора, сомневались в подлинности изложенных фактов, и хотя на словах уважали Биона Понтийского, однако же исподволь распускали слухи о лживых выводах Ариса, коими он объяснял причины набега и гибели бесценной библиотеки Ольбии. А потом и вовсе стали подозревать в трусости, в раболепии перед варварами и сговоре с царём полунощных племён: дескать, ещё с какой бы стати молодой философ взялся оправдывать злодейство несмыслённых дикарей? И отчего они, покаравшие всё мужское население полиса, пощадили только двоих – престарелого Биона и его ученика Ариса, тогда как остальных безжалостно сбросили с обсерватории вниз головой?

Поначалу, возмущённый и одновременно подавленный столь явной несправедливостью и наветом, он ещё объяснял, как спасся сам и, по сути, спас своего учителя. Покончив с сожжением библиотеки, варвары тогда ворвались в ротонду и первым схватили Ариса, чтобы скинуть на закомары третьего яруса, но в последний миг он взмолился – только не о пощаде, напротив, перед смертью жаждал узнать ответ и потому спросил:

– Отчего вы, творя злодейство, так безутешно скорбите и плачете?

Молчаливые, немые и глухие ко всяким воплям и мольбам, полунощные воины остановились, вновь поставили его на ноги. А жрец с седым космом волос на темени впервые открыл рот и изрёк слова, но не ответил Арису, зато сам спросил:

– Ты позрел нашу скорбь и слёзы?

– Да, я позрел, – признался Арис, открыто глядя ему в лицо. – Но остался в неведении отчего. Чем они вызваны?

Жрец знаком показал своим воинам, чтобы приговорённого к смерти пленника отпустили.

– Кто ты? И отчего оказался в этой башне?

– Я философ, но ныне ученик философской школы, – ответствовал Арис. – Учусь ходить и смотреть.

– Кто твой учитель? – спросил варвар.

Он указал на Биона, уже висящего вниз головой, и воины в тот же час освободили и его.

– Кто ещё стал свидетелем нашего горя? – между тем угрожающе вопросил жрец.

Насмерть перепуганные ученики молчали, ибо не ведали, к добру это или к худу признаться, что видели жестоких варваров слабыми, то есть скорбящими и плачущими. И никто более не насмелился исполнить урок, заданный учителем, – позреть в лица своих мучителей…

В своём трактате из всего этого Арис сделал вывод, что одно лишь стремление к познанию истины уже есть благо великое и, даже не получив ответа, можно возыметь результат. С этим постулатом не спорили, но подвергали сомнению всё остальное, касаемое поведения варваров, и, дабы не оправдывать их злодейства, соперники сначала добились, чтобы трактат не изучали и не обсуждали в академии Платона. А потом и вовсе приговорили научный труд к публичному сожжению.

В те горькие дни Арис переживал не только критику и жестокий, несправедливый приговор суда. Глядя на однокашников по академии и самого учителя, сын придворного лекаря впадал в тихое уныние от одной только мысли, что все потуги на философской ниве напрасны и бесплодны. Уподобясь пчеле, летая от одного мировоззренческого цветка к другому, он собирал капли нектара и, пресыщенный, испытывал печаль, приносимую знаниями. Всё уже было охвачено человеческим разумом с самых древнейших времён, не осталось ни единой дороги, тропы, лабиринта, куда бы не заводила мысль пытливых предков. Всё было изучено, исслежено, утрамбовано тысячами подошв, как земля на торжище. Чего бы ни касался его ум, какие бы парадоксальные комбинации ни изобретал, на всём лежала печать чьей-нибудь мысли, суждения, а то и целой школы!

И оставалось лишь подражать кому-то, что и проделывали поэты и философы из века в век. Подражать друг другу или природе. Даже если когда-нибудь удастся потягаться мыслью со своим учителем либо изловчиться и низвергнуть его, науки, знаний не прибудет! Разве что на йоту или того меньше, да и то всё будет оспорено пытливыми, находчивыми потомками, уличено в плагиате, посрамлено лишь потому, что и потомкам надобно будет низвергать кого-то…

Томимый такими же думами, Диоген из Аполлонии подражал Анаксимену, тот – Анаксимандру и им обоим – Анаксагор. А Диоген из Синопа дышал в затылок Антисфену и породил целую школу циников, отвергавших вс и вся, и сам окончил путь, сидя в пустом глиняном сосуде для зерна…

А ведь каждый из них, возникни он подобно столпу каменному в зарябленной ветрами, нехоженой песчаной пустыне, был бы виден издалека! И стоял бы многими веками, как исполин, как сфинкс египетский, и многие поколения стремились бы достичь его, глотая пыль иссушёнными губами. Ныне же кто ходит к ним? И где они?

Низверглись сами, обратясь в песок…

Нужно ли напрягать мозги, оттачивая мысль, коль всё одно придётся пополнить этот ряд?! Что сотворить с собой, чтобы вырваться из замкнутого круга?!

Наверное, подобными мыслями терзался близкий друг Ариса, Гермий из Атарнея, также бывший учеником Платона. Дабы избегнуть мирских искушений, уйти от правил жизни обыденной, которую полагалось вести вольному эллину и всецело предаться наукам, сей увлечённый академик ещё в юном возрасте, неосмотрительно протестуя против природы, ввергающей в соблазны удовольствий, оскопил себя.

Вернувшись же в свои пенаты, под отчий кров, он мыслил удивить мир философскими трудами и поэзией, воспевающей то, от чего бежал, – стихию и красоту тонких чувств между мужчиной и женщиной, рассматривая их, как великий дар богов. И всё у него было: богатство, чтобы не думать о хлебе насущном, сотни рабов, чтобы самому не проливать пот на нивах, сады для уединённых творческих прогулок, много пергамента, ибо поблизости был город Пергам, чернил и перьев. Но вдруг умолкла лира, что звучала прежде и манила разум и которая неведомым образом рождала слова, сами собой укладывающиеся в магический ряд строк. Он взирал на прелести женщин, как если бы взирал на пустоту или песок пустыни; он прислушивался к себе, но чувства стали глухи, словно душа возвышенная внезапно сорвалась и пала наземь, придавленная незримым гнётом. Он собирался написать трактат о состоянии материи и её качественном изменении, полагая, что существует некий её вечный круговорот. По ещё ученической привычке, привитой Платоном, Гермий вёл дневник, записывая сиюминутные озарения и впоследствии доводя их до совершенства, однако их проблески стали редкими и скоро вообще угасли, как бы он ни напрягал свой ум. И если, к примеру, трава, как материя, поедаемая скотом, перевоплощалась в иные формы – в плоть, шерсть, молоко и, наконец, навоз, которым удобрялась земля, чтобы выметать опять же травы, тут же прервался некий круговорот, когда одна мысль возжигала другую, словно вкупе с удом Гермий отсёк сей бесконечный бег и потушил огонь вместе с плотским вожделением.

Теперь хотелось ему всё время есть и спать.

Однако и усечённый разум метался, искал выход, и тогда он избрал себе в наложницы бедную, но самую прекрасную гетеру Мизии Пифию из Асса, заключив с ней договор, что если её ум и прелести возродят в нём чувства, а старания увенчаются успехом, утраченные части тела вновь отрастут, то возьмёт её замуж. Несколько лет юная дева разделяла с Гермием его ложе и, дабы поднять свою семью из нищеты, трудилась изо всех сил, ставши изощрённой искусительницей. За это время в опочивальне философа всё обрело чувства, и всё отросло – мраморное изваяние Диониса оживало всякую ночь и потому растрескалось, миртовый посох, с коим правитель на праздники являлся народу, дал свежий побег и зацвёл, а кнут, как символ власти тирана, висящий на стене, еженощно поднимался дыбом и удлинился на целый локоть!

Но гениталии Гермия не отросли и чувства не ожили…

И вот тогда философ и единоправный правитель Атарнея воистину стал тираном, показывая свой буйный нрав на всю Мизию. Приговаривал к смерти и казнил своих подданных только самолично, причём за преступления весьма незначительные. Но кровь, пролитая его рукой, не стала удобрением, не обогатила почву так, чтобы выметался новый побег.

Истерзанный чужим опытом и печалью знаний, Арис покинул Афины. После казни первого самостоятельного сочинения Платон не рассердился на ученика, напротив, благоволил за смелость, дерзость мыслей и посоветовал вернуться в Ольбию, восстановить разорённую школу и её возглавить. В это время пришла весть, что Бион Понтийский не пережил гибели библиотеки и от горя отошёл в мир иной.

Арис не посмел ослушаться, но, когда приехал на Понт, обнаружил, что варвары не покинули город после набега, как они обыкновенно поступали раньше, а восстановили после пожара дома и остались жить в полисе вместе с уцелевшими гражданами и освобождёнными рабами. И при этом не изменили устройства и порядка эллинского – избрали городской совет, архонта и стратега, но из своих рядов, хотя повсюду теперь царили варварские нравы. Они признали Ариса, сказав:

– Это тот самый ученик, который увидел нашу скорбь и слёзы. Это зрящий эллин, с ним следует поступать по нашему закону.

И были не против, что философ восстановит башню, откроет школу, но при сем предупреждали: мол, не потерпят, если Арис станет заниматься словоблудием – так варвары называли эллинскую философию, – и поклянётся не излагать свои труды на человеческой коже. Он обещал, и клятвы принёс, и уж стал возводить леса, чтобы выстроить ярусы и лестницу в башне, однако во всей Ольбии и прилегающей хоре не смог сыскать ни одного отрока, кто бы согласился пойти в ученики. Молодые эллины уже вкусили вольные нравы варваров и теперь во всём им подражали и взирали с трепетом, отвергая отеческие обычаи и занятия. Арис не успокоился, а пошёл вдоль Понта, от полиса к полису, дабы поискать отроков, пристрастных к поэзии и науке, ибо ещё тогда задумал обучать эллинской философии тайно, чтобы не угас огонь стихии мысли.

Так он прошёл добрую тысячу стадий вдоль побережья и, не отыскав учеников себе, вздумал углубиться в земли скуфи, где иногда попадались эллинские селения. Пропутешествовал он много месяцев и незаметно пристрастился ходить и смотреть, изучая варварские нравы, обычаи, обряды, и, чем глубже вторгался в пределы диких племён, тем более охватывался интересом и находил множество подтверждений своим прежним выводам, изложенным в трактате. Эллинское платье давно износилось в пути, суконный теплый гиматий, тем паче сандалии оказались непригодными для холодных земель, и Арис сначала надел порты из толстой рыбьей кожи и мягкие сапоги, затем полотняную рубаху, меховые одежды и валяную шапку. Мало-помалу он изучил несколько скуфских наречий, скоро стал сносно изъясняться на них и отличать, к примеру, сколотов от русов, древлян от полян. Через год странствий облачением, манерами и языком он стал похож на скуфь, однако, куда бы ни являлся, везде в нём признавали иноземца. И говорили при сём:

– Это тот самый зрящий эллин.

Словно он мечен был, словно, как раб, клеймо носил на челе!

Так он пространствовал ещё один год и однажды и в самом деле угодил в плен к варварам и чуть не погиб.

Случилось это, когда Арис прознал, что Великая Скуфь, описанная Геродотом, не заканчивается в полуденных землях, граничащих с понтийскими владениями эллинов. И нет ей конца в степях и лесах, и за степями и лесами ей нет края! Простирается она далеко в полунощь и на восток, до Рапейских гор, и ещё далее – в Гиперборею, куда летал Аполлон. Мало того, сама скуфь считала, что варварские племена иллирийцев, пеонийцев, фракийцев и прочих, населяющих приграничные Македонии пространства, также относятся к их великому народу, ибо везде сущ единый язык – все друг друга понимали, верховные боги, обычаи и искусство. Но не только это их объединяло. Встречные и поперечные на распутьях скуфских дорог были простодушны, тем паче неведомым образом и в глубину земель долетали вести с Понта, и в Арисе признавали зрящего эллина, поэтому весьма откровенно отвечали на расспросы. Они и поведали философу, что в неведомой Стране городов живут и благоденствуют скуфские жрецы из племени ясных сколотов, от которых на берегах моря осталась лишь память да унаследованная греками тайна выделки пергамента. Они ещё там именуют себя чудь, поскольку добывают Чу и имеют свою, начертанную на шкурах животных святыню, называемую Вестой: мол, она исполнена золотым письмом на двенадцати тысячах воловьих рун! Благодаря неким тайным знаниям, извлечённым из неё, жрецы и добывают Чу, суть Вещество Время для всей Великой Скуфи.

А добытое на всех единое Время их объединяет!

О добыче времени варварами Арис слышал ещё от Биона и сам видел в его руках развёрнутое руно с письменами, однако же оракул и словом не обмолвился о скуфской святыни Весте, ибо ничего о ней не знал, а прочесть на овечьей шкуре что-либо раскрывающее тайну, так и не сумел.

Все встречные и поперечные на путях философа, как один, твердили, что познать истину их варварских знаний большого труда не составляет, следует лишь прийти к ясным сколотам, к чуди, в Страну городов и прочесть их манускрипты, но это им, ни встречным, ни поперечным, не нужно. Дескать, иных дел и занятий полно: кому охотиться за зверем, кому разводить лошадей, добывать и ковать железо, кому скот пасти или возводить терема из стволов деревьев. Мол, коль жрецы-сколоты добыли Время существования на много лет вперёд, живи, благоденствуй и радуйся! А вникать в таинства знаний, тем более читать руны, даже если они писаны золотом, им недосуг и скучно. Пускай этим трудом занимаются те, кто обречён по року.

Осторожно выведывая, где же суща эта Страна городов и кем сохраняются священные скуфские руны, Арис уже мечтал о славе великого галикарнасского путешественника Ясона. Много дней и недель он ехал и шёл на восток не по дорогам, а по наезженным конным тропам, отмеченным камнями, пока не очутился в Рапейских горах, густо покрытых дремучими лесами. Здесь не бывал ещё ни один человек из Середины Земли, и философ уже осмысливал, как изложит всё увиденное и познанное в новом трактате. По пути ему попадало много селений разноплеменной скуфи, иные, особенно на крупных реках, были так многолюдны, что напоминали города, ибо там высились причудливые бревенчатые терема и храмы в деревянном узорочье, пестрели богатыми рядами торговые площади, здесь называемые ярмарками. В степях же Арис зрел города из кибиток, в коих жили кочевые сары, но нигде не было вокруг ни стен, ни острогов, ни прочих крепостных сооружений, поскольку местные варвары здесь не свaрились, не воевали между собой, а враги их сюда не проникали.

Объяснялось это тем, что скуфь, не зная вражды, не знала никакой нужды, имея одно, общее на всех, Время. Признаком же земли, где существовали таинственные чудские сколоты, были высокие крепостные стены их городов. Впрочем, по свидетельству встречных-поперечных, и люди солнца жили мирно, однако воздвигали неприступные крепости, а зачем они это делают, никто сказать не мог, ибо простодушные варвары никогда подобными вопросами не задавались и за ненадобностью не стремились понять суть явлений.

В Рапейских горах Арис забрался в такие дебри, где о нём ещё не слышали и уже не признавали за зрящего эллина; и хотя чужеземцев здесь никогда не видывали, всё равно спроса не чинили. Должно быть, из-за дремучей лени и нелюбопытства своего ума – так философу вначале показалось. Если ему нужен был конь с седлом, пища или одежда, то всё это давали страннику в скуфском платье без всякой платы, договора либо поручительства: мол, на обратном пути вернёшь, коль будет непотребно, или отдашь тому, кому нужнее. Люди здесь не знали никаких общих законов, правил либо уставов, не признавали денег, ведя на ярмарках обменную торговлю, и совсем не заботились о своём имении и собственности. Казалось, все блага жизни сами идут им в руки: кто жил с сохи, у того щедро колосились рожь и ячмень, кто пас скот, у того стада прирастали так бурно, что приходилось отпускать на волю, а кто с лова жил, то на ловцов звери дикие сами набегали.

И вот однажды, пробираясь пешим, Арис поднялся на гору и встал на ночлег, увидев, что в долине без всякого присмотра пасутся тучные стада скота и табуны лошадей. Это означало, что где-то близко селение, и вздумал он ночь переждать, а утром спуститься и попросить коня. Но на закате вдруг узрел город с крепостными стенами! Высветленный косыми лучами, он сам показался ему лучистым и круглым, напоминающим солнце, – в подобных городах жили чудские сколоты!

Зная обычай скуфский, что всякое дело след начинать с утра, философ от волнения уснуть не мог, и ночью, когда на площади и радиальных улицах зажглись огни, он взволновался так, что объялся колючим холодом. Очертания этого города в точности повторяли обсерваторию на седьмом ярусе башни в Ольбии, которую воссоздал Бион, добыв свидетельства из варварских рун!

Однако же и вовсе оцепенел, позрев в ночное небо.

Расположение светил в точности соответствовало огням этого города! Словно сойдя с небес, созвездия собрались все вместе за высокими крепостными стенами…

Арис утратил счёт времени, взирая на это видение, и спохватился, когда уж ночь прошла и стали гаснуть звёзды, а огни земные, что вторили небесным, внезапно стронулись со своих мест, смешались и, выстроившись в ряд, потянулись прочь из города!

И лишь когда посветлело от восставшей лучистой зари, философ узрел, что это уходят люди и уносят с собой светочи, суть факелы, пылающие у них в руках. Уходят и уносят с собой нехитрый скарб, детей и угоняют скот.

– Эй, стойте! – закричал он. – Куда же вы?!.

Его никто не слышал, ибо город лежал внизу и далеко от горы. Тогда он побежал, махая руками, и часто падал, поскольку не смотрел под ноги, разбил колени, чело о камни и, оказавшись перед распахнутыми воротами, вдруг осознал, что город уже пуст. И всё равно он вошёл, метнулся влево, вправо и очутился в лабиринте меж двух неприступных крепостных стен!

Арис так долго путешествовал по диким лесам, что давно не опасался заплутать и сгинуть; тут же он потерялся в рукотворных дебрях и, испытывая животный страх, почуял близость смерти.

– Эй, люди! – звал он, сотрясая замкнутое пространство. – Я погибаю! Кто мне укажет путь?!

Неведомо, сколь долго он блуждал по лабиринту и делал тщетные попытки взобраться по отвесным бревенчатым стенам; казалось, миг кончины за следующим поворотом, но обезумевший вдруг услышал женский голос у себя за спиной. Арис обернулся и увидел выход на улицу, а далее площадь и высокий огонь в середине круга. И там же оказались три чудские женщины на ретивых, нервных кобылицах: две в алых одеждах скрещивали факелы, подняв лошадей на дыбы, а третья, юная, в белом плаще, украшенная цветами, словно невеста, гарцевала вокруг них и выкликала печальные заклички.

– Я заплутал! – Арис бросился к ним. – Я чужеземец, странник!..

Женщины не вняли, а две, что были с факелами, разъехались и теперь заголосили хором, оглашая брошенный город пронзительным криком – то ли молитва, то ли клич или плач, слов не разобрать. Потом чудинки в алом разъехались в разные стороны и стали поджигать дома! А третья, в белом, возликовала и стала кружиться по площади, словно в танце.

Верно облитые горючицей или смолой, строения в тот же миг вспыхивали и охватывались огнём снизу до кровель. Подобного варварства философ не ожидал, смешался и даже сначала пробовал тушить – эта крепость была загадочной и требовала изучения! А он ещё не успел войти в дома и посмотреть, что там внутри, зачем, к примеру, над кровлями вздымаются сотни печных труб и из многих курится дым искристый и слышен утробный гул, тогда как люди покинули город?

– Что вы делаете? – вопрошал философ, кружась ещё по площади вместе с танцующей наездницей. – Зачем вы жжёте город?! Вы кто?!

И, образумясь, понял, что от волнения говорит на эллинском наречии, возможно, потому женщины и остаются глухи к его речам.

Тем часом пламя охватило всю середину города и понеслось по лучистым улицам, неведомой силой втягиваясь в дома. Арис едва успел выскочить из огненного круга и устремился за женщинами, которые отступали к внешним стенам и вершили свой неотвратимый и безумный ритуал. Он пытался не отстать от них, поскольку опасался вновь заплутать в лабиринте меж двух стен и сгинуть в пожарище, поэтому толком так ничего и не рассмотрел и скоро очутился вне города. Он же пылал вкупе со стенами, словно один гигантский костёр, и раскалённый воздух вздымался до небес!

Меж тем чудинки отъехали от огня, поставили коней в ряд и стали взирать с некой варварской радостью и вновь выкликать невразумительные звуки.

– Скажите мне, чужестранцу, с какой целью вы сотворяете сей ритуал? – уже на сколотском наречии спросил их Арис, мечась перед мордами коней. – Почему люди ушли, а вы подпалили город?

– Мы добываем Чу, – взирая на огонь, промолвила дева в белом.

Философ в отчаянии потряс головой:

– Не понимаю! Не вижу причинно-следственных связей! Как можно увязать сей варварский поджог и время? И вообще зачем его добывать?

Женщины послушали его, и юная, украшенная цветами, спросила у тех, что в алом:

– Сей человек – чумной?

– Чумной, сдаётся, – отозвались те.

Говорили так, словно его тут не существовало вовсе, и снова возрадовались, оглашая кличами бушующее пламя. Вокруг расстилались зелёные ковры пастбищ, река бежала с гор, поодаль высился густой сосновый лес, откуда на пожар взирали дикие пятнистые олени; столь благодатного места в Рапейских горах было не сыскать, а безмудрые сколоты сами жгли город! И тут философа осенила мысль, объясняющая и поспешный бег жителей на восходе солнца, и этот поджог, – на чудь кто-то напал! Должно быть, неведомые враги приближались, и жители бросилась прятаться в леса!

– Зачем же вы палите крепость, – спросил Арис, – когда такие толстые и высокие стены можно защищать бесконечно долго? Можно выдержать и пересидеть любую осаду! В лесах же вы уязвимы…

Чудинки опять переглянулись между собой, и на сей раз только одна, всадница в белом, изрекла слово. И это слово опять было «чумной».

Тогда он ещё не ведал глубинной сути наречия сколотов и объяснял их заключение так, как это принято было в Середине Земли, то есть считал, что чудинки принимают его за больного чумой, хвори заразной и смертельной. Однако, говоря так, они не сторонились чужеземца, не прогоняли прочь и позволяли стоять с собою рядом.

– Я в полном телесном здравии! – пытался убедить он. – Но не понимаю, зачем вы жжёте город? Если он не старый и очень крепкий? Столько тёплых и уютных домов с печами! А близится осень, и скорая зима!

Ему не внимали.

Город сгорел так быстро, что солнце не успело ещё подняться в зенит: от сложного узора лабиринта улиц и крепости осталось лишь два кольца осыпающихся стен, ибо они были срублены из брёвен и полости внутри засыпаны спёкшимся песком. Всё дерево истлело в прах, и теперь на месте домов высились лишь многочисленные печи и сотни высоченных труб, из коих по-прежнему курился дым! Тут женщины в алом спешились, взяли лошадей в повод, с песнями обошли его по кругу, потом вскочили в сёдла и умчались. А третья, напротив, спешилась, отпустила свою кобылицу и пошла за ними следом.

Арис не отставал и плёлся позади, омрачённый думами настолько, что самому себе казался рабом, забитым в колодки. Его всегда подвижный ум был намертво скован, кричал и противился, не в силах понимать происходящее. А дева в белом всю дорогу пела, снимая с себя цветы, бросала на тропу и, сколько бы философ ни пытался заговорить с ней, не отвечала.

Так шли они остаток дня, и уже в сумерках средь чёрного леса на горах обозначился призрачный свет. Не спавший вторую ночь, заблудший в своих мыслях и обескураженный, Арис едва волочил ноги, опасаясь потерять из виду поющую скуфянку в белом. Благо что торная тропа была приметной, песчаной и желтела во мраке, змеясь меж холмов, а белые одежды девы мерцали в темноте, как её звонкий голос. Она взошла на лысую гору, усеянную камнем, и встала перед скалой, возле которой горел костёр. И тут Арис отринул дрёму, ибо увидел четверых чубатых мужчин с непокрытыми головами, стоящих у огня.

– Кто с тобой? – спросил один из них.

– Чумной, – ответила дева.

– Нет, я в здравии! – со страстью заговорил философ. – Я чужестранец, меня называют зрящий эллин! И всюду пропускают!.. Я не лазутчик и вам не враг – учёный муж, философ из Стагира! И одержим задачей изведать суть явлений! Ответьте мне: зачем вы добываете Время? Когда оно существует само по себе и им можно пользоваться даром, без приложения сил и средств?

Мужчины и вовсе не пожелали с ним беседовать, выслушали и лишь переглянулись. Не говоря ни слова, внезапно схватили его и накрепко опутали верёвкой по рукам и ногам. После чего привязали к скале, как Прометея, зачем-то сдёрнули с него скуфейчатую шапку и, взяв деву в белом, ушли во тьму. И Арис напрасно восклицал им вслед:

– Куда же вы уходите?! Не принесу вам зла!.. Я всего лишь хочу узнать!.. Куда же вы? Куда?

В ответ доносился лишь женский смех…

Философ устал настолько, что не делал даже попыток освободиться и, пока горел костёр, уснул, обвиснув на жестких путах. Ночью в горах было студёно, да ещё налетел борей, и он проснулся, сотрясаясь от холода. За всё время странствий по чужим, неведомым землям Арис впервые оказался в неволе, однако не устрашился своего положения и терпеливо стал ждать рассвета, зная, что у варваров утро считается мудренее вечера.

Однако же едва забрезжил свет, пространство огласил дробный и ритмичный стук, напоминающий барабанный бой. Вместе с рассветом звук этот сгущался, становился громче и к восходу достиг наивысшей силы, невольно повергая в дрожь и тревогу. А взору Ариса открылось невероятное: под горой, среди леса, возводился новый город – точно такой же, как сожжённый! Многие сотни мужчин, обнажённых до пояса и простоволосых, стуча топорами в некий неуловимый лад, рубили из брёвен крепостные стены, лабиринты, дома и прочие постройки. Одновременно каменщики возводили печи, и уже из многих труб курился дым!

Это видение, а вернее, сам труд чуди в первый миг показался настолько же невероятным, насколько бессмысленным и безумным! Зачем было жечь прекрасный, обжитой город и строить новый?! Бросать пастбища, возделанные нивы и здесь, среди лесов непроходимых, расчищать новые, прилагая нечеловеческое напряжение сил?!

Потрясённый и поражённый, Арис так же оцепенел, как и вчера, увидев отражение небесных светил в земных огнях города. Помрачённый ум протестовал, не находя объяснений, а душа противилась так, что возник рвотный позыв. Обессиленный и изнемождённый, он уже обвис на верёвках, готовый умереть, но тут на гору пришли безусые ещё отроки. Они принесли с собой оленьи шкуры и, нарубив жердей, принялись возводить жилище в виде пирамиды. Нечто подобное философ уже встречал у оленьего племени андрофагов, о коих ходила молва, будто они едят друг друга.

– Зачем вы сожгли один город и строите другой? – спросил он у отроков. – В чём смысл вашего действа? Есть ли причинно-следственная связь? В чём заключена логика ваших поступков?! Зачем вы воздаёте такие жертвы, чтобы получить то, что суще – время?

Отроки послушали его, переглянулись.

– И верно, сей человек – чумной, – заключил один. – Страдания его велики…

При этом достал засапожник и несколькими взмахами разрезал путы. У Ариса и мысли не возникло бежать, ощутив волю.

– Я хочу понять! – взмолился он. – На вас же никто не нападает! Я не встречал здесь воинственных племён! Зачем вы строите двойные крепостные стены и лабиринты?! Ну должен же быть вразумительный ответ!

Скорее всего, юные сколоты никогда не задумывались над тем, отчего сейчас терзался и негодовал философ. Вопросы его вызывали скуку.

– Нам это ни к чему, – отмахнулся один из отроков. – Своих забот довольно. А если хочешь знать, спроси у вещих старцев. Или у кого ещё…

Они соорудили жилище из шкур, сами развели костёр внутри и указали на вход.

– Жить станешь здесь, – сказали, – а мы по очереди будем приносить пищу.

В тот час он ощутил, как одиночество, будто петлёй, перехватило горло, и, зная простодушие варваров, хотел схитрить, оставить подле себя кого-нибудь, чтобы было с кем вести беседы и всё разузнать.

– Кто же будет надзирать? – спросил. – Если я захочу уйти? Сбежать? Нельзя оставлять без стражи!

– Тебя гнать – не прогнать, – развеселились отроки. – В тычки не вытолкать, не утащить арканом. А посему и поселили в чуме.

– Отчего вы так самонадеянны? Вы же не знаете меня! Я чужеземец! А если я лазутчик ваших врагов? И заслан, чтобы выведать, сколько в вашем племени войска?

– Ты не лазутчик, – был ответ. – Ты чумной.

Так философ и поселился на лысой горе в Рапейских горах близ нового города чуди и прожил там несколько месяцев, страдая более не от холода и скудной пищи – от того, что было не с кем и словом обмолвиться. Он был не связан, однако чуял незримые путы. Даже когда мало-помалу изведал свою грядущую судьбу, всё равно не ушёл. Раз в день отрок приносил ему горшок с варёным, без всяческих приправ, зерном или кусок печёной лепешки – то и другое у варваров называлось хлебом – и давал малую щепоть соли. Он бдительно следил, как чумной поглощает пищу, но голодный Арис стремился не насытиться, а разговорить сколота. И так исподволь разузнал, что варвары ждут некоего вещего старца – то ли жреца, то ли царя или судью, а может, оный был един в трёх лицах. Этот человек и должен был решить, как поступить с чумным: оставить его на горе и в чуме, обречь на вечное и безмолвное одиночество или подвергнуть дикой казни, когда приговорённого рвали конями или двумя деревьями, согнув их до земли и привязав к ногам. Однако, согласно их обычаю, приговорённому предоставят право выбора.

Но даже страх смерти не позволял ему бежать, так и не изведав истины. То, что в Середине Земли считалось подвигом и стойкостью духа, у варваров называлось болезнью.

В чуме из шкур он коротал долгие дни и ночи, мысленно сочиняя новый трактат, поскольку не имел ни пергамента, ни чернил, и лишь отдельные, самые важные мысли записывал на берёсте, которой разжигал огонь, выдавливая буквы заострённой веткой ели. В ожидании суда прошла осень. Отстроенный в долине город давно уже дымил сотнями труб, а жители его добывали руду в горах, варили металл в печах, ковали всяческую утварь, обихаживали скот, пахали железными плугами целинные земли и стороною обходили чум чужеземца. Никто из них, даже отроки, что приносили пищу, не желали вести беседы и, если он заводил речь, отвечали односложно и скупо.

Вещий старец явился в день осеннего равноденствия, когда выпал снег. И были с ним те самые три женщины, что поджигали город, только сейчас две наряжены в чёрное, а та, юная, что была украшена цветами, – в кожаные воинские доспехи, высокий головной убор и синий звёздчатый плащ. На её широком поясе висел длинный сарский меч, а на груди – украшенный самоцветами широкий нож в ножнах.

На вид судья был вовсе не ветхим, примерно средних лет, и мало чем отличался от прочих своих соплеменников, если не считать кожаного оплечья, покрытого рунами – точно такими же, какие были на заповедных пергаментах Биона Понтийского. В тот миг Арис ощутил, насколько близка его цель – прикоснуться к тайным знаниям варваров, изложенным в неведомой Весте. Однако старец оказался так же скуп на слова, как и все иные сколоты.

– Кто ты? – спросил он.

Ариса распирало от долгого молчания и невозможности вести беседы, однако, уподобясь скуфи, он постарался быть таким же немногословным.

– Странствующий философ, – ответствовал он.

– Значит, ты жрец? Чародей?

– Нет, я мыслитель.

– Что ты ищешь в наших краях?

– Истину.

Вещий старец покачал головой и спросил хмуро:

– Зачем тебе истина? Зачем ты вздумал проникнуть в суть вещей и явлений?

Вначале Арис смешался от таких вопросов, не зная, как объяснить то, что в Середине Земли считалось естественным.

– Из любопытства своего ума, – наконец-то подыскал слова. – Из желания познать природу человека и общества людей. А в высшем смысле познать бога!

Собеседник воззрился на него, как показалось, с интересом и состраданием.

– Да, чужеземец, ты болен, – заключил он. – Мы оставили тебя в чуме, чтобы в одиноком безмолвии обрёл своё Чу. Но хворь твоя заразна и неизлечима.

– Я здоров! – страстно воскликнул Арис. – Разве ты не видишь – нет никаких примет! Я полон сил и страсти! А ум мой как никогда светел.

– Всё это от чумы, страдалец…

– Твои одноплеменники давно толкуют о болезни, – признался философ. – Но я её не ощущаю! Хворь не затронула моего тела. Мне, сыну лекаря, с младых ногтей известны её симптомы. Я изучал медицину!

Ответ был так же короток, как и непонятен:

– Ты утратил Чу.

– Я чужеземец, и твой язык для меня труден. Объясни, что это значит? В чем суть? Вы называете так ум? Душу? Или время?

Платон бы посвятил услышанным вопросам несколько лекций и привёл много примеров; вещий старец варваров был краток и неумолимо жесток в суждениях.

– Так мы называем Время. Утративший его – живой мертвец, потерявший образ. Когда человек отвергает стихии естества, становится одержимым страстью познания. А стихия мысли всего лишь отражение сути, тень от солнца. Чума – болезнь ума и духа, затмение Света Времени. И потому тебя поселили в чуме, вдали от людей. Я возлагал надежды излечить тебя, ибо слышал, ты – зрящий эллин. Да, оказалось, напрасно…

При этом судья сдёрнул подвешенные в чуме берёсты, на коих были записаны важные мысли, взглянул надменно и бросил в огонь. Арис выхватил их, сбил пламя и хотел зачитать цитату, чтобы вступить в спор, но вдруг напоролся на пронизывающий и неотвратимый взор старца.

– Имеющие Чу не помышляют о поиске истины, – сурово заключил он. – Ибо имеют разум! Чумные люди, как и целые народы, тщатся вернуться к свету и ищут бога. Но, будучи слепыми, сотворяют таких же без образных кумиров. Умозрительные, они возбуждают не стихию света, но распри и войны. Ты не обрёл Время в чуме, иначе бы не стал записывать свои суждения о том, чего не познал. И посему достоин смерти. Без права выбора!

Это был вердикт!

Чудинки в чёрном, пришедшие с этим судьёй, тем часом набросили арканы и принялись сгибать два белых дерева, привязывая к их вершинам верёвки, чтобы распять философа. А третья, воинственная дева раскинула на камне скатерть и стала выставлять всяческие скуфские яства, словно готовилась к пиру. За время странствий по Великой Скуфи Арису доводилось вкушать и жареных поросят, и запечённых рыб из реки Ра, жаркое из диких птиц, пышные пироги и прочую диковинную снедь, от вида коей сейчас вскружилась голова. А дева к тому же наполнила ковш медовым хмельным напитком, поднесла и воззрилась испытующе.

– Постой! – Мысль Ариса заметалась, но сам он оставался хладнокровен. – Если тебе, вещий старец, известна истина – открой!

– На что тебе истина, коль ты сейчас умрёшь? – Он махнул женщинам-палачам. – Дерева разорвут твоё тело… Лучше, по нашему обычаю, утоли нестерпимую земную жажду и голод многодневный. Вкушай, что хочешь, и перед смертным часом отринь всякую мысль. А насытившись, удались в чум и, появ деву, познай стихию естества. Чтобы оставить на земле своё семя.

Дева всё ещё держала перед ним ковш с золотистым напитком, взирала искушающе, шепча при этом сладкими устами:

– Испей суры медовой…

Философ уж было руки протянул, чтобы принять сию чашу, но его пытливая мысль вдруг затрепетала, и, как в ротонде башни во время набега, мир окружающий схлопнулся, сузился до тонкого луча! И луч этот высветлил последнее желание – познать то, что он никак объяснить не мог и что считал безумием.

– Я знать хочу, – выдавил он. – Даже пред смертным часом… Зачем вы добываете время?

Судья надолго замолчал, верно, не ожидая подобного вопроса в столь роковой для приговорённого миг. А палачи, согнув дерева и изготовившись к исполнению вердикта, терпеливо ждали.

– Ну что же, добро, – наконец молвил вещий старец. – Мы обустраиваем своё земное пространство, согласуя его с небесным. То есть сотворяем Чудо. Ибо считаем, не нивы хлебные, не тучные стада и даже не золотая казна суть, Чу высшее благо. Всё земное прирастает или хиреет от приложения труда, и только Время утекает без нашей воли.

Арис сам бросил берёсты в огонь и посмотрел, как пламя пожирает отображённые на них мысли.

– Я жажду утолил, – признался он. – И мудрости вашей вкусил сполна. Жаль, слишком поздно…

А старец подал знак женщинам, и те отпустили дерева.

– Коль ты насытился одним лишь словом – ступай, – вдруг позволил он. – Ты истинный мыслитель. А казнить истинность нам претят боги. Суть живучести мира в его многообразии…

8. Приданое Барсины

К весне город-храм в дельте Нила был заложен: радиальные улицы сбегались в середину, где уже возвышался первый ярус трёхлучевой звезды, чертогов Музейона мира. Четвёртый луч теперь устремлялся в небо и должен был достичь его к концу похода Александра. Десятки тысяч пленников и рабов добывали и тесали камень, обжигали кирпич и вкладывали его в бесчисленные фундаменты, слагая на земле пока что не стены зданий, а некий замысловатый и загадочный лабиринт. Македонский зодчий Динократ, посвящённый Арисом в тайну варварской архитектуры деревянных крепостей Солнца, одновременно возводил десятки строений, вписывая их в лучистую канву, поэтому город должен был стать единым целым, в точности повторяя созвездия. Рядом с зодчими трудились астрологи, вычерчивая стояние светил, сочетая их с земным и воплощая в камень. Заморские торговцы, учёные мужи и путешественники, чередой устремившиеся в Египет по морю и суше, взирали удивлённо и недоверчиво, ибо подобных очертаний городов не видывали. А иудейские ростовщики, купцы и рохданиты, почуявшие прибыльное место, ринулись толпами, но, вздумавшие укорениться здесь, несказанно страдали от жёсткого диктата Динократа. Он не позволил не то что возводить обычных стихийных рынков, трущоб, времянок по своему замыслу – запрещал вкапывать столбы и колья забивать, дабы не нарушать сакральный ансамбль строений.

Исполняя указ царя, сатрапы и полководцы повезли в Александрию диковины, изъятые из храмов и святилищ. Желая выслужиться перед молодым царём, они опустошали библиотеки, собирали обрядовую утварь, снимали не только изваяния героев и людей именитых, но выламывали из алтарей скульптуры богов, а то и сами алтари, коль находили на них письмо или знаки. Завьюченные караваны тянулись из Малой Азии, Сирии и Палестины, а со всех судов, заходивших в гавань, изымались свитки, книги и манускрипты, имеющие ценность в изучении мореходства, географии, военного искусства и прочих знаний. И скоро купцы, сообразив, какой товар потребен фараону Александру, стали похищать или скупать по всему миру ветхие хронографы, глиняные таблички, пергаменты, берёсты и дощечки – всё на чём рукою человеческой были начертаны какие-либо орнаменты. Презрев обычаи и нравы, они разграбили несколько гробниц в самом Египте и привезли мумии прежних царей, предлагая купить раздельно тела усопших и их золотые саркофаги. Музейон мира вкупе со своим ростом ввысь уже заполнялся редкостями неслыханными, и потому учёные из Греции и Рима не ждали приглашений и потянулись добровольно с нижайшей просьбой допустить к сокровищам.

Сам фараон Александр в окружении приближённых еженедельно пешим обходил всю будущую столицу империи, но более всего задерживался не на улицах и даже не возле своего дворца, растущего одновременно с Музейоном, а в залах чертогов, дабы позреть на новые поступления. Он выслушивал восторженных хранителей, библиотекарей, учёных, сдержанно кивал и никогда не ощущал душевного трепета, ибо, как и малопросвещённый в искусстве Птоломей, считал, что сатрапы и военачальники покуда посылают жалкий сор, безделицы, пригодные разве для упражнения ума и восхищённых чувств людей несведущих, не посвящённых в тайны существования двух миров, которые должны соединиться в этих чертогах. И тогда восстанет четвёртый луч, воплощённый уже не в камне, а в совершенстве мысли, суть в истине.

Пока все три святыни варваров из трёх стран света не займут свои места в трёх лучах чертогов, звезда не воссияет лучом четвёртым. Даже если наперекор ветхой Вавилонской башне небес достанет! Столп Знаний возбудит стихии естества, и лишь тогда прольётся дождь Времени его империи…

Основа войск Александра под водительством Пармениона тем часом уже двигалась к междуречью Тигра и Евфрата. Однако шла по завоёванным землям осторожно, как движется к добыче голодный, но уверенный в себе лев, дабы не спугнуть её расправой с нечаянно возникшей на пути, но малопригодной пищей. Освобождённые от владычества Дария, провинции успели смириться с участью и ушли было под власть не Эллады, а Македонии – так они считали, и это было незазорно. Однако надругание сатрапов над храмами и месточтимыми святынями пробуждало дух непокорства: во многих областях народ восставал, разбойничьи ватаги бродили по горам и долам, а большей частью уходили в глубь Востока, под сильную ещё руку властелина, который, пользуясь передышкой, собирал полки и ждал, когда молодой царь натешится регалиями фараона. Мало того, Дарий потрафлял бывшим своим наместникам и с некоторыми вовсе вступил в тайную связь, побуждая их крушить убранства храмов и расхищать библиотеки, дабы вызвать гнев и неприятие в покорённых супостатом землях. Он мыслил, что македонский воевода, отвлекшись на усмирение бунтов, замедлит своё движение или вовсе растечётся по просторам Малой Азии, рассредоточит силы, и вот тогда настанет час владыке Востока двинуть из Месопотамии на запад.

Напрасно он так думал, полагаясь на свой восточный нрав, что обращённые в эллинство македонцы по духу своему варвары и мыслят соответственно. Опытный и дошлый Парменион всё предвидел, поскольку давно изведал коварный нрав персов. И так, не вступая в стычки с ватагами восставших, шёл ленивой, самоуглублённой поступью, лишь изредка бросая по сторонам грозные взоры, и тем самым неожиданно усмирил бунтарский дух покорённых. Персы узрели неотвратимость рока, ибо только воинственным племенам, не склонным к отчаянию и страху, дано прочувствовать и оценить достоинство и мощь своего врага. Эх, если бы иные, спесивые, но малодушные народцы обладали таким даром, сколько бы войн не случилось в мире!..

Царь Македонии и ныне фараон шёл его следом со своей агемой, Птоломеем и гетайрами спустя более месяца тому и зрел уже не озлобленных персов – коленопреклонённых. Покинув же пределы египетские, он снял с себя немес, короны и прочие убранства, переодевшись в воинские доспехи, а к себе в колесницу взял наречённую невестой Барсину. И это был знак для вельможей и знати всех покорённых областей: слух, несомый по ветру или даже быстрее его, достиг ушей Дария. Но не отеческое сердце взволновалось, а трезвый расчет и ум: владыка Востока и впрямь вздумал откупиться! И как поведала царю Барсина, сулил в приданое преподнести Месопотамию, столицу Вавилон, а в подтверждение благих намерений давал в заложники своего сына Оха. А сам же исполчился на широких полях близ Гавгамелы и не зятя ждал, чтобы справить свадьбу, – суть супостата лютого. Александр прочёл послание и, призвав Каллиса, велел отписать, мол, коль захочу, обещанные земли и города возьму сам, а дочь твоя и вовсе под полной моей властью. Ты её бросил мне на поживу, как жертвенную овцу, в надежде избежать новой битвы.

Но ни словом, ни намёком не обмолвился о том, какое приданое ему обещано Барсиной, вступившей в тайный сговор наперекор отцу. И ещё раз убедился в том, что Дарий знал, зачем идёт в недра Востока царь Македонии и новоявленный фараон Египта, – лазутчики доносили вести тревожные: у Гавгамелы только конных более сорока тысяч, и среди них уже не малые отряды, а несколько полков из Бактрии и Согдианы, многие десятки слонов из Индии и, хуже того, скуфские всадники с берегов Синего моря и Окса, а вкупе с ними сотни сарских серпоносных колесниц. И это не считая их пеших дружин общим числом до полумиллиона! Мир ещё не ведал подобных ополчений, как и битвы, которая грядёт.

Все три варварские стороны света совокупились в единое войско, дабы на полях персидских защитить святыни.

Парменион поджидал царя у берегов Евфрата, готовясь к переправе и одновременно опасаясь внезапного нападения персов, поскольку, сведомый в хитростях искусства воинского, знал: остановить нашествие македонцев, измотать их в мелких сражениях и стычках легче всего у водной преграды, где нападающие уязвимы, а будучи на лодках и плотах, вовсе беззащитны. Река же хоть и не быстрая, но бродов нет, и широка настолько, что всякий супротивник на том берегу успеет расстрелять по три колчана стрел и выметать десятки дротиков, прежде чем наступающий ступит на твердь. Потери случаются такими значительными, что строй фаланги потом разваливается, ибо витязи привыкают ходить плечо к плечу и плечом же чуять товарища, плечом же говорить с ним, когда необходимо, стиснув зубы, разить неприятеля. А кони у гетайров и вовсе общаются между собой без соприкосновения и звука, когда приносят всадников под мечи супостата и бьются вкупе с ним не за славу и честь – за брата своего о четырёх ногах или за кобылицу, имея связь тончайшую и хрупкую, как паутина. На переправах же гибнет и увечится столь лошадей, что конники берега достигают пешими, реки потом уносят бездыханные трупы, а овдовевшие жеребцы и кобылицы оплакивают павших, и поминают их, и правят тризну, и мысль свою тешат не о всаднике – о потерянном друге, ибо, по убеждению скуфи, конская душа сродни человеческой. Кто не поверит в сию стихию естества, да пусть отверзнет очи и позрит в глаза коню!..

Так думал старый воевода Парменион, бродя вдоль берега много дней подряд. Однако высланные вперёд разъезды доносили, что супостата нет во всём междуречье вплоть до Тигра, а то и во всей Месопотамии. Пообещав приданое, Дарий держал слово и ждал, что Александр, войдя беспрепятственно в эти земли и овладев без боя Вавилоном, поубавит пыл, а поразмыслив, и вовсе откажется от битвы. Как говорят в Великой Скуфи, лучше синица в руке, нежели журавль в небе. И был велик соблазн перескочить за Тигр, войти в Вавилон и встать! Тем паче Каллис доставил послание от Ариса с советом последовать его расчётам и, овладев междуречьем, здесь заложить столицу, чтобы добыть Время империи. Де-мол, позрев на чудотворство македонцев, Дарий не решится выступить против и его армада растворится сама по себе, как растворяется твёрдая соль в воде, истает, как прочный лёд на полунощных реках под воздействием тепла и света солнца.

Но Александр мыслил сразиться с супостатом! Помериться силой и удалью. Ибо где и когда ещё случится нечто подобное – весь варварский мир соединится в единое войско? Философ не был полководцем, не понимал того, что было известно всякому гоплиту: если малую рану сразу не промыть мочой, не прижечь огнём и не обсыпать пеплом, стиснув в зубах ремень халкидского шлема, она сначала кровоточит, потом заводятся черви, вредная гниль и гной. Промедли – и потеряешь руку, или иной член, или жизнь от чёрной пузыристой хвори.

Царь Македонии жаждал сойтись с супостатом, единым в трёх лицах, и нанести урон решающий, дабы потом не гонятся за каждым по горным и пустынным просторам всего Востока. О чём посредством Каллиса и отписал учителю в Афины, однако же ни папирусу, ни летописцу и никому ещё не мог доверить тайны, что цель близка, Авеста в сакральной столице Парсе и святыня – суть приданое его невесты наречённой! Осталось разгромить Дария возле Гавгамелы, пойти и взять, поскольку персы с союзниками избрали местом битвы путь не на Сузы и даже не в сакральный Персеполь; они перекрывали здесь все три пути! К трём своим святыням!

Но был ещё один довод, толкающий его в Месопотамию: сатрап Мазей, коему была обещана рука Барсины, норовил сойтись с Александром и отнять невесту. Лазутчики, а вкупе с ними и перебежчики вторили друг другу, будто персидский воевода если ещё не вышел, то готов выйти из повиновения Дарию, чтобы сразиться с дерзким македонцем. Будто бы он остался в междуречье и ждёт его у берегов Евфрата, грозит и шлёт проклятия, а сил у него под рукой, как конных, так и пеших, довольно не только сдержать переправу, но и навязать сражение в удобном для себя месте. Парменион стоял наготове и слал к царю гонцов с мольбой оставить обоз подалее от реки, а самому поспешить к передовым полкам, дабы усилить дух воинства своим присутствием. Однако всё сложилось иначе: едва царь вышел к Евфрату, как грозный Мазей растерял свой пыл и так поспешно бежал из междуречья, что бросил много припасов, скота, лошадей и даже свой стан с персидскими шатрами, полными дорогих ковров и всяческой утвари.

Беспрепятственно преодолев реку, Александр направился к бурному Тигру, храня спокойствие, как если бы шёл по завоёванным землям. И соответственно теперь взирали на его поступь сатрапы Месопотамии и Вавилонии, и если не выходили навстречу с дарами, готовые присягнуть и объявить божественного фараона Египта царём Азии, то мыслили о сём и те дары держали под рукой. Иные же и вовсе тайно слали своих доверенных, намереваясь заранее вступить в сговор, чтобы не утратить власти. Царь снизойти к послам не мог и вёл переговоры через Птоломея и своих подручных, однако с выступлением медлил, поскольку всё более убеждался в слабости и нерешительности Дария. Имея под рукою столько войска, он должен был не ждать македонцев в открытом поле – сам напасть, покуда войско Александра, оказавшись в благодатной Месопотамии, нежилось на тёплом осеннем солнце и вкушало созревшие плоды диких садов. Царь поселился в шатре своего соперника Мазея и, возлежа на его коврах, чувствовал, а воображение это подтверждало: постой он в междуречье ещё неделю-две, и собранная воедино неисчислимая мощь Востока сама разрушится, ибо сведённые на бранное поле три части света варваров – не рать, а разноплемённый сброд, вчерашние враги, соединённые в непрочный союз. И дабы сохранить полки для предстоящих битв с Великой Скуфью, был соблазн повременить, дождаться часа, когда супротивник погрязнет в междоусобных распрях, и, дошлые в воинском искусстве, старые воеводы удерживали ярую прыть Александра. Подобные же мысли навеивали и перебежчики, с каждым днём являясь с повинной, а философ из Афин уже взывал встать в междуречье и строить столицу империи!

Под Ольбией Понтийской Александр испытал коварную силу Великой Скуфи и с неким тайным содроганием ожидал не скорой стычки с Дарием, которого уже разбивал под Иссой, а новой встречи со скуфскими народами даков, саков, массагетов, иначе называемых сарами, и прочих племён, поскольку, достигнув междуречья Окса и Яксарта, мыслил повернуть в полунощь, к Синему морю. Лазутчики же доносили, что под Гавгамелами уже стоят конницы саков и саров, доселе невиданные: у них люди и кони покрыты железной чешуёй, как рыбы, и оттого считаются неуязвимыми ни для стрел, ни для мечей и дротиков. Разве что сариссой можно пробить их брони!

О, если бы Зопириону с войском удалось спастись от аспидной чумы и выдвинуться к нему навстречу! Но за все прошедшие годы от воеводы вестей не приходило ни в Македонию, ни самому Александру – Зопир, должно быть, сгинул от хвори…

Пока царь размышлял и сам вкушал богатые плоды Месопотамии, тайный гонец явился от Мазея, претендующего на руку Барсины. Царь сам пожелал с ним говорить и встретился с глазу на глаз в укромном месте, и сразу стало ясно, отчего соперник бежал с Евфрата. Персидский воевода условия свои прислал с греческим гоплитом, дабы отвести от себя всякие подозрения в сговоре с супостатом: наёмники, почуя крах Восточной империи, то и дело под покровом ночи сновали через Тигр, чтобы войти в сношение с македонцами и переметнуться на их сторону. Зная бросовую цену боевого духа и упорства в сражениях, царь запретил встречаться с ними даже доверенным, а брать в плен и обращать в рабов.

– Отдай Мазею то, что взял у него, – сказал посланец. – Жену Дария и младшую дочь оставь себе – верни Барсину. Взамен же воевода возьмёт двенадцать тысяч конных, сто тысяч пеших и уйдёт из Гавгамел, не причинив тебе вреда. А это ослабит Дария так, что он не отважится вступать с тобой в сражение.

В ответ Александр лишь усмехнулся:

– Коль у сего Мазея столько силы под полной его властью, пусть же попробует отнять невесту! Я слышу речь не воина – торговца неудачливого на захудалом рынке.

Должно быть, этот наёмник был близок к воеводе, сопереживал ему и попытался вызвать сострадание.

– Вот уже более года, потеряв Барсину в сражении под Иссой, – проговорил он грустно, – сатрап не может обрести покоя. Он считает, Дарий умышленно оставил свою семью в обозе, пожертвовал тебе. А мог бы выручить, спасти… И мысли у Мазея ныне не о ратном деле, а суть о деве. Ты, царь, ловок и много добудешь себе невест, достойных по положению и красоте. Сатрап же на исходе лет мужеских, а в эту пору страсть ранит больней меча, пронзает глубже стрелы, запущенной из сарского лука. Нет ничего печальнее в сём мире, чем разлука с возлюбленной. Тебе, должно быть, известно это всепожирающее чувство…

Царь мыслил посмеяться и над этим доводом, однако ощутил, как затвердели уста и кровь забилась в жилах, словно в отроческие лета, когда он, томясь от ожидания в беседке сада виллы под Пеллой, вдруг ощутил на своей груди касание волос Пифии.

Или когда стоял у Геллеспонта…

– Мне сии чувства незнакомы, – с внезапной для себя тоской промолвил он. – Я не испытывал подобного. Всё зрю на забрале некий белопенный образ девы… Волосы красной меди, солнечный ветер. Стоит и взирает. А от рук и лица её исходит свет!.. И голос слышу: се жена твоя…

И в тот же миг, словно уличённый в чём-то непотребном, умолк. Но тут же подумал: убить сего посланца своей рукой, дабы не возбуждал воображения, не навевал воспоминаний юных грёз.

Убить или отпустить с наказом? Решил отпустить и дал напутствие:

– Ступай к Мазею… И передай: дочь Дария Барсина – моя невеста. Я поклялся взять её в жены. И заключить с нею брак могу хоть в сей час, коль пожелаю.

Наёмный гоплит посожалел, печалясь о своём господине, и, ведомый македонцами, покинул расположение царского стана. Но оставил в душе Александра некую болезненно зудящую язву, что вызывает камешек, попавший в походный македонский сапог. Помаявшись в шатре, он вышел под звёздное небо и взмахом руки отторг от себя агему, особо прилежно охранявшую его в Месопотамии, вблизи от Гавгамел.

В долине Тигра стояла благодатная осень, пора тёплых, насыщенных сладким ароматом зрелости ночей, когда земля отдаёт запах спелых плодов, когда дерева, огрузшие от них, никнут к земле ветвями и жаждут избавиться от тягла. Полки македонские стояли уже за рекой, расположившись кругом, и тысячи костров, разбросанных по склонам холмов, в точности повторяли созвездия на небесах – так без умысла, ненароком, воины добывали себе Время жизни перед грядущей битвой. А здесь, на царском стане, царила тишь, нарушаемая лишь падающими перезревшими плодами.

Царь пришёл в обоз и, отыскав среди повозок кибитку знатной пленницы, отринул стражу и вошёл по-македонски, как входят к невесте, без предупреждения. Под кожаным покрывалом кибитки горел хрустальный светец. Барсина возлежала на ложе, укрывшись полупрозрачным шёлковым газом, а наперсная девица расчёсывала ей долгие и чёрные, как смоль, волосы. Александр знаком отослал служанку и, опустившись на её место, сам взял серебряный гребень.

– Искандер, – с томительным чувством промолвила она, возлагая свою голову ему на колени. – Я ждала тебя…

Он неумело расчесал прядь и коснулся взором её полуобнажённого тела, изящество которого вычерчивал лёгкий газ. И не испытал того всепоглощающего влечения, что было к Пифии в отроческие годы: на челе его саднило клеймо, оставленное костяшкой согнутого материнского перста! Удар меча, полученный под Иссой и разрубивший шлем, казался в этот миг забавой, щелчком ногтя…

– Встань, облачись в эллинское платье, – велел он, поднимаясь и роняя гребень. – Да пойдём со мной.

Барсина сжалась в комок, укрываясь шёлком, и пролепетала:

– Мне не пристало носить чужие одежды…

Царь распахнул вход в кибитку:

– Я хочу взять тебя в жены. И наречь новым именем.

Она вострепетала, протягиваясь к нему:

– Повинуюсь, о божественный мой повелитель!.. Но у меня нет хитона и сандалий!

Александр кликнул наперсницу, велел сыскать немедля греческие одежды для невесты и привести её к нему на берег, где прибрежные камни образуют тихую лагуну с кристальной водой. Сам же в тот час отправился на реку и, сняв боевые доспехи, погрузился в Тигр. Осенняя плодоносящая ночь в естественных садах Месопотамии напоминала ему сад памятной виллы. Студёный горный поток, замкнутый в лагуне, прогревался за день настолько, что источался паром, потворствуя блаженству и неге. Близился восход, и рассветный час украсил воды розовым туманным покровом – точно таким, которым укрывают невесту на македонской свадьбе. Царь вначале омыл в водах тело, затем долго и с тщанием лицо и почти смыл клеймо на челе. По крайней мере, оно уже не отвлекало от мыслей о предстоящей свадебной встрече.

Наперсница привела Барсину, когда первый луч солнца, вырвавшись из-за гор, высветлил лагуну, соткав из пара небесное ложе. Невеста приблизилась к воде, но не подняла очей, по своему обычаю стесняясь взирать на обнажённого мужа. Вскипающий на востоке восход был так насыщен цветом, что вызолотил её аспидные космы, распущенные по плечам, а белый хитон светился, облекая золотое тело, как драгоценную вещь в ларце.

Было отчего Мазею страдать и печалиться, было зачем замышлять измену своему государю!

– Спустись ко мне, – попросил Александр, восхищаясь её красотой и одновременно ощущая холод.

Дочь Востока, бывшая в своей кибитке полуобнажённой и ничуть не стыдящаяся этого, здесь вдруг сробела и огляделась с испугом:

– Если это по вашему обычаю… я повинуюсь. Только скажи, Искандер, зачем совершать сей ритуал в воде? Моё естество протестует! Мы не приучены омываться в открытых источниках.

– По нашему обычаю, имянаречение след производить на праздник Купалы, в водах.

Сказал так, а сам неожиданно подумал, что свершает не свадебный ритуал с невестой, учинив летний праздник в осенний день, а пытается соединить запад с востоком – две стороны света. И этому противится не естество Барсины, а угасшие, но сущие на небесах светила. Но всё равно настоял:

– Сбрось одежды и войди в реку.

Она подчинилась. Дрожащими руками сняла поясок, вынула заколки на плечах, и белый шелк обрушился к ногам. Переступив платье, она хотела избавиться от обуви, но царь упредил:

– Не снимай сандалий.

Барсина забрела по щиколотку, всё еще клоня свой взор долу, потом по колено, и прохладная вода заставила вскинуть веки. И царь узрел вкупе со студенистым страхом первый кристалл её плотской охоты. Она впервые видела обнажённого мужчину, и этот вид вовсе не пугал, напротив, возжигал в душе восточной то, что умерщвлялось закрытостью – женскую страсть к соитию. Причём она, даже незрелая, была ярче, чем у Пифии, чем у всех иных женщин эллинского нрава!

Невеста погрузилась по пояс и, вздрагивая знобко, обвила себя руками. Долгие космы легли на воду, и оставалось ей сделать всего три шага, чтобы очутиться в объятиях, и она преодолела бы их, ибо над нею уже довлела стихия естества и кристаллы плотской охоты в очах стремительно соединялись в замысловатый узор, светящийся в тёмном и томном взоре…

Она сама овладела бы им, как некогда прелестница Пифия, но на сей раз не смытое клеймо на лбу, а нестерпимый холод сковал все члены Александра. Незримые звёзды противились! Благодатные воды Тигра вдруг загустели, как в полунощных реках, и утренняя розовая гладь охватилась льдом. Барсина же, напротив, разогрелась от внутреннего жара, окунулась с головой и, осмелев внезапно, шагнула к нему:

– Забавное занятие – купаться!.. Возьми меня!

А царь уже почуял, как вся его охота и сила переливаются в суть воинскую.

Философ простил ученику его отроческую несдержанность чувств и увлечений и не держал обиды на царевича, но, прощая, дал обязательство Филиппу строго следить за нравом наследника и перевоплотить его плотскую страсть в воинский дух.

И в этом преуспел, оставив в сознании клеймо, коего было уже не снять омовением водой – лишь кровью врага!

– Ты клялся, Искандер, – напомнила Барсина, совершив эти три недостающих шага, – взять меня в жёны…

– Сдержу слово, – вымолвил он, даже в этот миг помня о её приданом. – И нарекаю тебя отныне Статирой! То есть Звездой. Но, прежде чем взять тебя, мне должно сразиться. И даже не с отцом твоим – с соперником Мазеем!

Он не мыслил в это утро идти к Гавгамелам, хотя до соприкосновения с супостатом осталось менее одного дневного перехода и в час ночной на окоёме было видно зарево персидских костров. Но переполненный нахлынувшим ратным неистовством, царь вышел из Тигра и по-спартански голым ринулся к царскому стану. Перезревшие плоды на деревах бились о его тело, истекали соком и осыпались семенем, освобождённые ветви со вздохом поднимались ввысь, к солнцу, дабы зачать новые соцветья и повторить вечный круг жизни.

Македонские полки, гоплиты, гетайры, щитоносцы под водительством Пармениона уже через час двинулись походной колонной на восток, а за ним, скоро снимаясь со станов, пошли все вспомогательные отряды, лечебницы, обоз – так начиналось утро накануне битвы при Гавгамелах. И никто не ведал истинной причины поспешности: гадали воины, на ходу оболокаясь в доспехи, терялись в размышлениях воеводы, и даже Каллис вопрошал, стремясь описать неописуемую страсть к движению:

– Что случилось, государь? Где был всю ночь? И отчего ты голый?

И даже привыкший лицезреть царя в разных образах брат Птоломей не удержался.

– Зрю, Александр! – засмеялся. – Ты купался в Тигре. И, судя по виду твоему, со своей невестой! Или сразу со всеми своими пленницами?

В ожидании битвы он еженощно развлекался с гетерами, однако тосковал и иногда просил отдать ему в жёны младшую дочь Дария Дрипетиду, но царь по-прежнему не подпускал Птоломея к высокородным пленницам.

Уже во второй половине дня гетайры достигли края полей, в глубине которых стоял с полками Дарий, и, чтобы не выдавать себя до поры, отступили на десятки стадий. Подходившая пехота начала было спешно выстраиваться в фаланги – никто не сомневался, что Александр ударит в тот час же, как позрит на супостата. Однако он велел гетайрам спешиться, распрячь колесницы, пустив лошадей пастись, а воинам, несмотря на вечереющий день, отдыхать, лёжа на попонах.

Лазутчики персов недоумевали, взирая издали на спящих македонцев! Бодрствовала лишь стража да пастухи у табунов коней.

Однако в полночь, когда след возжигать костры, царь запретил затепливать даже светочи и, пробудив полки, велел сбивать фаланги, седлать коней, сам разводил и строил боевые порядки войска. Заметив движение македонцев, персы уже не уснули, мало того, в кромешной тьме вдруг раздался сначала тихий, но бесконечный звериный рык, который нарастал, катаясь волнами от фланга к флангу, или обращался в упреждающий рёв, что бывает слышим на море перед бурей:

– Вар-вар-вар… Вар-вар-вар… Вар-вар-вар!

А сам Александр разъезжал перед войском на Буцефале и смотрел не в сторону врага – на звёзды, вспоминая наставления Старгаста. Тенью за ним следовал летописец и всё ещё вопрошал:

– Что ты хочешь, государь? Чего ждёшь, взирая на светила? Судьбу гадаешь или ищешь знака? Мне что писать? Ты говоришь с богами?

В глухой предрассветный час, когда от тьмы земной не сдерживаются даже звёзды и, сорвавшись со своих мест, летят по небосклону, царь дал знак к движению самым малым шагом. Многие тысячи ног и копыт ударили в твердь, и к львиному рыку добавился мерный глас поступи, совокуплённый с биением крови. И не след было бряцать оружием, стучать в щиты, как это делают римляне, устрашая противника; грозный стук сердца, неслышимый ухом, но перевоплощённый в шаг, заставлял трепетать сердца тех, кто вынужден был стоять, ждать и внимать роковым звукам приближения зверя. Ещё не позрев врага, не соприкоснувшись с ним и не скрестив оружия, персы вступили в незримую схватку и мысленно бились так не один час; не спавшие ночь, истомлённые ожиданием и неподвижностью, они уже теряли дух воинский, изнемогали от воображаемой битвы, а всё это происходило во мгле непроглядной. И каждая из этого великого множества душа у Гавгамел хотела уже не сражения на поле брани и тешила ратный разум не победой грядущей – жаждала рассвета!

Но вкупе с ним поступь незримого зверя лишь стала слышнее и ритм её чаще, а рык извергался теперь из глубин, и волны его, уподобясь морскому прибою, катились навстречу заре и востоку. Мало того, в ясном небе над головами вдруг вспыхнуло зарево, пронзённое искрами, и вызвало страх изумлённый! Мгновением позже сверкающая туча обрушилась ливнем из стрел, озарённых невидимым солнцем. И чудилось персам: не лучники, скрытые мглистой землёй, но боги стреляют с небес! Потому и взирали, даже не прикрывшись щитами, и многие пали, сражённые в очи, прежде чем лучистый восход не озарил пространство перед строем и не высветлил фаланги македонцев, будто из-под земли восставшие.

Александр был убеждён: враг устрашён и ослаблен, самое время ударить. И Парменион уже было двинул своё левое крыло боевого порядка на сближение, но в этот час персы выслали двести серпоносных колесниц, норовя пробить брешь в фалангах и разорвать их. И случилась бы косьба лютая, но под серпы угодили лишь лучники, что прятались в сухих пыльных травах, и головы их поскакали по полю с открытыми глазами. Однако от грозного рёва лошади в колесницах взыграли, попятились и, обезумев, ринулись к персам же и изрядно покосили своих. Лишь малая часть их достигла македонского строя и тут была перебита, не причинив значительного урона.

И этот неудачный заезд колесниц поверг сатрапа Мазея в отчаяние. Он вышел из повиновения императору и, нарушив боевые порядки, со своими полками бросился на левый фланг македонцев. И битва завязалась лихая: конница персов врубилась между фаланг и, напирая великим числом, раздвинула их! В этот проран, будто водный поток в ущелье, ринулась пехота, и основное сражение завязалось здесь, далеко от Александра, так что из-за всклубившихся туч пыли он видеть не мог происходящее, всецело полагаясь на Пармениона и воеводу Птоломея.

Сам же, взяв с собой Клита Чёрного, он избрал себе цель – невиданную прежде, закованную в броню вместе с лошадьми, массагетскую, то бишь сарскую, скуфь, что стояла супротив на правом фланге. Царь вздумал испытать сего супротивника, с коим еще предстояло сойтись на пути к Синему морю. С агемой, гетайрами и кликом «Вар-вар!» он сошёлся с блестящей на солнце дружиной и взялся мериться силой. И лишь тут обнаружил, что скуфь изрыгает из уст тот же клик! Вошедшие в раж, две конницы сбились и, проникая друг в друга, гремели мечами так громко, что потонули все прочие звуки сражения. А великая пыль заслонила взошедшее солнце. Сарские железные латы оказались настолько прочны, что отскакивали и зубрились калёные македонские мечи, и сразить супостата можно было, лишь угадив ему в неприкрытые пазусти, под правую или левую руку. Для битвы со скуфью более годились палицы, булавы либо топоры, просекающие броню или ломающие кости.

Александр упивался битвой, исторгая боевой клич, и сам, словно простой всадник, уже был весь забрызган кровью, которая вздымала в нём удалую силу и страсть великую кентавра. Блистая взором, он гнал Буцефала в самую гущу саров и, вонзая меч в уязвимое место врага, испытывал торжество и плотское томление! На своей спине он нёс прелестную Пифию, жену философа, а перед взором, как отражение его мыслей нарочитых, как наваждение сна, вставал образ Барсины, обнажённой и погружённой в Тигр. О, если бы в этот миг овладеть ею! Возник бы звездопад, обрушение светил небесных, оттого что запад сошёлся с востоком!

Он бился и не ведал, что происходит на поле брани, полагаясь на воеводский талант Пармениона и ярость Птоломея, который дрался с персами в самой середине боевых порядков. А тем часом соперник Мазей, прорвавшись сквозь порядок македонцев, устремился в тыл, к стану, где стоял обоз и где в своей кибитке, под охраной, была дочь Дария. И вслед за воеводой сюда перекинулась основная битва, ибо сам владыка Востока, задыхаясь в пыли, утратил всякую власть над войском. В тот час всё смешалось, облеклось пеленой непроглядной: рык зверя и сражение плескались там, где супостаты соприкоснулись, сошлись и более уже не могли расцепиться. А задние ряды персов, никем не управляемые и не ввязавшиеся в брань, сначала метались в поисках врага, но, видя чужую смерть и кровь, пользуясь пыльной мглой, уже бежали встречь мутному солнцу.

Царь Македонии, испытывая раж кентавра, с великим трудом, но разбил массагетов, оказавшись в тылу у персов. И на пути его уже не оказалось достойнее противника, чем бегущие с поля брани наёмные гоплиты. А раззадоренный, возвышенный нрав жаждал сражения, и Александр бросился искать себе врага, вспомнив о левом крыле порядков персов, где со своими полками стоял Мазей. Тогда царь ещё не знал, что сатрап тем часом уже внедрился глубоко в расположение македонцев и бьётся за их обоз, куда Парменион стянул силы левого крыла, оставив боевой порядок. Пройдя по тылам персов и увлекая за собой гетайров, кентавр достиг нужного места и не нашёл соперника! Кружась по полю, он взывал:

– Мне любо сразиться, Мазей! Я жажду с тобой поединка! Где ты есть? Выходи!

– Должно быть, утёк на восток! – резвился Клит Чёрный, рубя на ходу всякого, кто подвернулся, в том числе и мародёров, которые шли за плечами фаланг.

Персы уже бежали ватагами, и конницы из Согдианы смешались с ревущими слонами индийцев, пешие гоплиты с парфянами и сирийцами; воинский дух супостата пал, и теперь поднималась лишь вездесущая пыль из-под их ног. Яростный Птоломей с гетайрами гнал их встречь солнцу, как македонцы гонят зайцев, затеяв потешную ловлю.

Совершив долгий круг, Александр случайно столкнулся с Парменионом, который взывал о помощи, ибо его фессалийские всадники уже не могли стоять супротив конниц Мазея, защищая лагерь с обозом. Царь ринулся за воеводой и поспел к сроку: соперник отбил уже много повозок и чуть не достиг кибитки, где под кожаным покровом была Барсина. Окружённый гетайрами, среди телег, разбросанных оглобель, шатров, костров с котлами и несмотря на тучность, он бился с остервенением и отвагой, но был повержен наземь вкупе с конём. Царь не позволил заколоть его, ибо сам тешил мысль расправиться с соперником, и, спешившись, встал над Мазеем.

Сатрап и впрямь был на исходе лет мужеских, когда вместе с сединой приходит пора ярой зрелости – порог, отделяющий плоть от бесплотной мудрости. И потому, поверженный, он был не сломлен и взирал с достоинством.

Невесть откуда взявшийся Каллисфен стоял рядом, как тень, и уже занёс перо над свитком папируса.

– Прежде чем умереть, знай, – мстительно молвил Александр, приставляя меч к срезу кольчуги у горла. – Дочь Дария – моя невеста. И в сей миг на твоих глазах я возьму её в жены! Хочешь позреть?

Мазей вдруг надменно усмехнулся:

– Ты вздумал, царь, взять в жены не Барсину. Ты мыслишь взять приданое…

Царь вскинул десницу, чтобы ударить по рукояти и вонзить меч в уязвимое место, но вдруг услышал за спиной глас рока:

– Не убивай!

Он обернулся – Барсина сбросила с лица чёрный покров.

– Пощади его, о великий повелитель Азии.

– Приданое? – вдруг оживился Каллис. – А что ты намерен взять за неё, государь? Серебра и злата у тебя вдосталь… Что, государь?

Назойливый историограф не отставал от него весь тот великий день, когда завершилась битва при Гавгамелах и, покрытый позором и пылью, Дарий бежал. Жаждущий быть тенью, он заподозрил, что Александр скрывает от него истинную цель похода, что у него есть тайны от поверенного ученика философа, приставленного наблюдать за каждым шагом царя. А когда, наскоро собрав добычу и пленных, он велел немедля выступать на Вавилон и Сузы, Каллис убедился в скрытности повелителя Азии. Все воеводы советовали ему идти к Экбатане, куда бежал и где укрылся Дарий с согдианской конницей, дабы добить его, однако Александр, с миром отпустив Мазея, направился к столицам Персии – уже открытым для нового царя Востока! Своего помилованного врага и соперника, которого чуть не заколол мечом, позже назначил сатрапом Вавилона и, мало того, позволил чеканить свою монету и взял к себе на службу его сыновей.

Но самое главное, что поразило воображение летописца: обидел войско, нарушил священное право и не отдал стольные города врага на разграбление! На то, во имя чего всякий воин, всякий сын Македонии, Эллады или иных подвластных народов шёл в столь опасный поход по богатейшему, оплывающему жиром Востоку!

Жиром македонцы называли всё, что драгоценно и блестит, то есть серебро и злато…

Каллисфен обо всём этом написал в Афины и уже в Сузах получил ответ, который и передал Александру. Послание от философа доставила женщина – вольная гетера Таис, которую учитель послал в дар провозглашённому властелину Востока. Он сообщал, что сия особа весьма умна, ибо прослушала в его ликейском саду перепатической школы курс лекций и в совершенстве владеет искусством вести философские беседы и обладает тончайшим даром забавлять мужей. Позрев же на нее, царь уловил намёк Ариса: прелестная гетера как две капли воды была похожа на его жену Пифию! Только юную, какой была искусительница в саду виллы под Пеллой.

А ещё напоминала мать Мирталу и тот белопенный образ девы, что с юности зрелся в грёзах.

Александр взял письмо и, невзирая на свои чувства, Таис отослал к Птоломею в наложницы, как награду за его храбрость и неутомимость в сражении с персами.

Философ восхищался битвой при Гавгамелах, слух о которой уже прошёл всю Середину Земли. Эллада теперь именует царя Македонии не только фараоном Египта, но и царём Востока, и горделивый Рим, сообщал учитель, подобострастно замер. В его сенате сейчас обсуждается вопрос, как называть отважного македонца: по-восточному властелином Востока, цезарем или императором? И большая часть патрициев склоняется к мысли именовать Александра особым титулом, который ещё не придуман, но благодаря коллегиальному уму римлян будет придуман непременно. Однако вместе с тем философ был недоволен столицей Александрией египетской, которую посетил, и Музейоном мира, воздвигнутым по варварскому проекту. Де-мол, римляне тоже там побывали и теперь заложили в Риме свой храм на Капитолийских холмах, с помощью которого мыслят добывать Время, а ещё строят Алтарь мира, уподобленный Музейону. Александру же следовало возводить стольный град согласно эллинским обычаям и нравам, то есть с колоннадами, статуями богов, алтарями и в строгом стиле – со всем тем, что возвышает Элладу в сравнении с иными народами. У тебя же, мол, в чертогах, где ты вздумал собрать все рукописные ценности мира, на стенах и фасадах вьются бесформенные орнаменты из растений, змей, причудливых неведомых птиц и зверей, что более напоминает скуфь, стихию естества, а не великое искусство. Рим же, ведя бесконечные войны, ныне набирает силу великую и мыслит в скором будущем превзойти Элладу, чтобы главенствовать над миром. А сего позволить невозможно, ибо римские нравы хоть и заимствованы у греков, но извращены в угоду собственным; они же, их нравы, как известно, произошли от беглых в Этрурию убийц, морских разбойников, воров, рабов и прочей нечести со всей Середины Земли. К тому же, писал Арис, совсем уж неудачно избрано место для стольного града империи: с давних пор известно, берег моря в дельте Нила подвержен сотрясению Земли, при котором возникают гибельные волны, сметающие всё на свете, даже каменные дворцы и храмы. И потому Александру надлежит возвести столицу в междуречье, близ Вавилона – в месте сакральном, и совершить то, чего не удалось ветхим строителям башни.

Царь Азии внял совету философа, однако же вновь самовольно выбрал место на берегу Персидского залива, дабы воздвигнуть не Музейон мира – верфи и построить флот, чтобы отсюда пойти в Индию по суше и по морю. Заложив город по образу и подобию Афин, Александр не заботился о нём, как некогда о египетской Александрии, и, не задержавшись, невзирая на студёную зиму, двинул не в Экбатану, где затворился Дарий, а в снежные горы! Теперь он не держал совета ни с Парменионом, ни с Птоломеем и уж тем паче с летописцем и прочими близкими, всё более проводя время с Барсиной, уединившись или в колеснице, или вовсе в чистом поле.

– Если я ослепну, впаду в жар и покроюсь язвами, – предупредил он брата, – поместишь меня в лохань и далее войско поведёшь сам.

Сказал без всяческой тревоги, но Птоломей услышал в его словах некий грозный зов. Перед глазами и впрямь уже плыли чёрные пятна, а по щекам струились слёзы.

– Мы слепнем от снежных вершин и солнца, – заметил он. – Горная хворь…

– Исполни всё, что я скажу! – перебил его Александр. – Меня поместишь в лохань. И плотью моей, гноем из ран излечишься сам и вылечишь македонцев.

Брат не впадал в уныние и попытался развеять опасенния царя:

– Да полно, государь! Начнёт смеркаться, и слепота пройдёт. От горной хвори не бывает ни ран, ни язв!..

– Они бывают от чумы аспидной.

– Откуда же ей взяться высоко в горах? Где нет людей, жилья?

Александр не стал посвящать Птоломея о поединке с князем русов близ Ольбии и о своём зароке. Лишь наказал сделать так, как он велит, и далее погнал свою колесницу.

Царь вёл войско сам, неведомым образом угадывая проходы меж гор и сквозь малоснежные перевалы. Он шёл в недра природной Персии, неведомой для мира, ибо никто ещё из эллинов сюда не забирался, равно как и в полунощные страны, опасаясь суровости гор, особенно зимой. Бывало, конница увязала, а пешие воины выстилали путь своими плащами и латами, двигаясь на четвереньках, повозки на колёсах выносили на руках в разобранном виде, и впервые за долгий срок похода македонцы зароптали, ибо не ведали, с кем и на какую битву исполчился царь, если вокруг паслись лишь горные бараны да рыскали кошки, зовёмые барсами. Природные ловцы немало их добыли в горах, чтобы использовать как попоны для своих лошадей, однако охота за зверем их не отвлекала от заботы, и всё чаще слышались голоса:

– Куда идём? Зачем? И отчего государь не отдал нам Вавилон и Сузы? Неужто в сих каменных горах есть города жирнее?

На что уж Парменион был свычен к походам, но и то ворчал, добивая в снегу очередного коня, падшего с голоду.

– Так мы потеряем более, чем найдём…

Каллис поначалу тоже усердно царапал папирус, описывая переход войск Александра через пустынные каменные горы, но и у того смерзлись чернила, немели руки и слезились глаза.

– Не подождать ли весны, государь? – скулил он, заворачиваясь по ночам в попону. – Здесь даже дров нет, чтобы развести огонь…

И только Птоломей не унывал, резвясь в своём походном шатре с Таис Афинской. Она была ему огнём согревающим, утешением плоти, ума и слуха, шепча на ложе слова о будущем костре, который возжжёт, чтобы пробудить мертвеющую плоть царя Азии. Гетера всё ещё мечтала исполнить долг, во имя которого известный в Элладе философ прислал её повелителю Востока. А истинному сыну царя Филиппа было всё равно, что шепчет наложница, поскольку он слушал не смысл слов, а её страстный голос и упивался им, как звуками пастушьей дудки, к коей привык, поскольку незаконнорождённый был вскормлённый пастухом царского табуна коней, который, по ещё варварским обычаям, почитался наравне со словоблудом – так живущие с лова именовали философов.

Лишь через месяц в узких долинах гор появились трава и топливо. И тут бы постоять изнемождённому войску, дабы набраться сил, но Александр дал на роздых всего лишь ночь и на заре, не дожидаясь подхода далеко отставших вспомогательных отрядов и обоза, взял с собой только македонцев и повёл через заснеженную седловину меж двух высоких гор. Еще вздымаясь, македонцы ощутили запах весны, несомый откуда-то с востока, аромат свежих трав, цвет садов, сладкий дым человеческого жилья, молока и хлеба. Когда же взошли на перевал, вдруг очутились перед широким горным долом далеко внизу, а в ней благоухал невеликий, но укреплённый двумя стенами каменный город, установленный на постаменте, как на троне, и с дворцами, коих не видывал даже бывалый Парменион.

Щурясь и роняя слёзы, царь долго взирал на зубчатые стены, и в какой-то миг почудилось, будто на забрале возник некий белопенный образ девы из юных грёз. Мелькнула медь волос, откинутых назад солнечным ветром, и показалось, от воздетых рук блеснули и перекрестились два луча! Видение исчезло, но Александр всё ещё искал его, но пусты были забрала и гульбища вокруг дворцов.

От сверкающего на солнце снега, от белых вершин слезились глаза, и чёрные пятна всплывали перед взором, как от аспидной чумы, но никто не ослеп. А проморгавшись, македонцы опамятовались, и даже нелюбопытный Птоломей, воззрившись на благодатную долину с творением рук человеческих, спросил:

– Что здесь, брат? Или мне чудится мираж, как в песках Египта?

– Это сундук с приданым, – ответствовал царь. – Шкатулка драгоценностей Барсины. Сначала я возьму то, что принадлежит мне по праву жениха. И лишь потом позволю вам взять добычу.

А Каллису сказал:

– Достань золотых чернил и начертай: я, царь Македонии, тиран Эллады, фараон Египта, повелитель Азии и сын бога Ра, именем Александр, достиг сердца Персии. Перед нами Парса, то бишь Персеполь.

Историограф открыл рот и не смел дышать, взирая на великолепие сакральной столицы.

Гарнизон персов, бывший за стеной, не ждал македонцев в середине лютой зимы и преспокойно почивал в казармах, устроенных внутри полых стен. А в поселениях вокруг крепости, в садах утопающих, привыкшие к горному покою, персы наслаждались весной и выше цветущих плодовых деревьев не смотрели. Силы Александра были невелики, большая часть войска осталась за перевалом, но он внезапно сверзся с гор и молча, без всякого шума, взял город приступом, как и берут приданое, не причинив ему разрушения стен, пожара и раззора. Царь въехал по широкой лестнице на колеснице и встал перед каменными быками, стерегущими вход в колоннадный храм.

Кто не убит был в короткой стычке, он велел пленить всех без разбора, включая гарем Дария, магов и чародеев, и в тот же час увести подалее от Персеполя. Позрев на город изнутри, македонцы уже не роптали, что повелитель Востока не отдал им на разграбление Вавилон и Сузы. Иначе бы обоз, перемётные сумы, карманы и даже колчаны были полны безделицами, тканями, коврами, прикрасами женскими, которые и нести тяжело, и бросить жалко. Здесь же всю походную тару, включая торбы для лошадей, можно было набить серебром и златом!

Но, повинуясь воле молодого и мудрого царя своего, воины и монеты, павшей наземь, не подняли, оставив право первой ночи тому, кто их привёл сюда. Александр велел полкам, пришедшим с ним, встать по бортам долины и не впускать в Персеполь никого, даже македонцев, что охраняли тылы войска. Сам же, избрав доверенных из числа агемы и гетайров, вошёл в священный город персов и ввёл всех коней, что сохранились в полках при переходе сквозь горы.

Покуда лошади насыщались, поедая траву и ветви в садах, царь долго ходил по залам варварского храма и, забывшись, любовался его великолепием. В Элладе, во всей Середине Земли не было ничего подобного! Только колонный зал на сто колонн, обрамлённых или опутанных серебряной и золотой кованой вязью! На стенах же и потолках сияли самоцветы, а в иных местах из рубинов, агатов, топазов, изумрудов и прочих каменьев были выложены искусные витражи или мозаичные полотна. Зажжённый смоляной светоч, источавший чёрный дым, преображался и раскрашивался тысячами цветов и оттенков – столь многогранны и совершенны были вмурованные камни! Александр жалел, что нет с ним архитектора и художника, которые могли бы снять размеры и нарисовать сей храм, дабы впоследствии возвести такой же в Александрии египетской. А летописец, бродя по залам, лишь открывал рот и проливал драгоценные золотые чернила, даже не делая попыток описать то, что представало перед его взором.

Царь наконец-то отыскал ларец, где хранилось приданое. В сокровищнице храма, без всяких излишеств и дорогого убранства, а просто на деревянных полках, ровно поленья, возлежали священные книги магов, исполненные на двенадцати тысячах бычьих шкур! Пока изумленный историограф ходил и считал количество, Александр снял с полки первый попавшийся свиток и, развернув, бросил его на мраморный пол: золотыми чернилами были начертаны столбцы неведомым письмом!

И не сказать, что был очарован либо поглощён желанием проникнуть в тайну знаков; в тот час царь думал, сколько потребуется верблюдов, чтобы перевезти приданое в Александрию Египетскую. И получалось, ровно триста, коль каждого завьючить четырьмя вьюками по десяти свитков в каждом.

Верблюды в обозе Александра были, но сквозь горные перевалы прошло не более полусотни. Остальные пали от болезней, увечий и голода и оказались прирезаны, чтобы мясо употребить в пищу, а шкуры для согревания в снегах.

– Пиши указ! – велел он очарованному Каллису. – Сатрапу Вавилонии Мазею следует к месяцу хаурватату прислать мне в Персеполь двести пятьдесят… нет, триста верблюдов. Погонщиков и стражу я приставлю сам.

– Чернила золотые! – сам себе молвил историограф. – Но это не золотое руно, коего искал Ясон! Сей манускрипт – Авеста… Я о ней слышал!

– Сатрапам областей в Месопотамии, Киликии, Сирии и Палестине, – продолжал диктовать Александр, – обеспечить проводку карвана в Египет, ночлег и прокорм верблюдов, коней и следующей с ним стражи.

– Я слышал! – всё ещё восклицал историограф. – Мой дядя и учитель Арис говорил во сне!.. И называл Авесту! Священный список, и ежели его изъять!.. Здесь сокрыты все тайные знания мира!.. Государь, ты отыскал то, о чём философ бредил, – святыню варваров!..

– Это приданое! – прервал его царь. – Не смей называть иначе! Я получил приданое моей невесты именем Барсина! Я не искал святынь! И боги меня слышат!

Голос его загремел раскатами под высокими потолками зала, и Каллис вспомнил свои обязанности.

– Так и будет написано, о превеликий властелин Востока!.. Но дозволь спросить: что ты намерен делать с Авестой? То есть со своим приданым?

Александр осмотрел бесконечные полки со священными книгами магов.

– Ты пойдёшь с караваном, – распорядился он. – И, доставив свитки в Александрию, поместишь в восточный луч Музейона мира. За сохранность приданого ответишь головой!

– Повинуюсь, – вдруг поклонился летописец. – И сочту за честь!..

И пав на колени перед развернутой бычьей шкурой, любовно огладил золото строк неведомого письма.

Царь знаком подозвал Птоломея:

– Приданое увязать во вьюки по десяти в каждый. Завьючить лошадей и вывезти из храма сегодня же. Куда – я укажу…

Историограф вдруг встрепенулся:

– Нельзя, государь! Хранить эти свитки следует здесь, покуда не придут верблюды! Снежный холод в горах, а равно и сырость в долинах или слишком яркий солнечный свет губительны! Это такой пергамент!.. И хоть чернила вечные и нетленные, но…

– Не смей перечить, Каллис! – прикрикнул Александр. – Буду хранить приданое там, где мне вздумается. В долине подыщи пещеру и, поместив пергаменты, выставь стражу из самых близких.

Это он изрёк уже Птоломею, и тот, привыкший понимать царствующего брата, лишь удовлетворённо кивнул.

– А в этом храме… – царь призадумался на миг и вдруг решил: – Мне любо учинить оргии! В честь победы! Но вход в сокровищницу вновь замуровать. И чтобы никто, кроме присутствующих здесь, не изведал, где хранится моё приданое. Казнён будет всякий, кто хотя бы словом обмолвится. Клянитесь мне, вставши на колени и припадая к земле, как принято на Востоке!

Агема, гетайры и прочие приближённые на мгновение замерли. Услышав такое, никто не шелохнулся, но голос посмел подать лишь Каллисфен.

– Проскинеза неприемлема, государь. Ты истинный эллин, но не варвар…

– Падите ниц перед сыном Солнца! – взревел на это Александр. – И поклянитесь!

Воля царя на сей раз достигла ума тех, кто присутствовал в храме, – пали и поклялись. А властелин прошёлся между склонёнными спинами и тронул сапогом распростёртое тело Птоломея.

– Встань, брат, – промолвил он. – Однажды я тебе отдал гетеру Таис. Ты её помнишь?

– Она незабываема! – вскочил на ноги истинный сын Филиппа, ценящий достоинства наложниц. – Умна, изысканна и всё о чем-то шепчет. Твердит о некоем костре, мыслит возжечь огонь, словно волхвица, или, напротив, потушить его – никак не пойму. Да и зачем, коль от её шёпота торжествует Эрос?..

– Пришлёшь её мне…

– Она твоя, государь!.. Но можешь взять и всех иных гетер и наложниц!

– Довольно будет и одной Таис…

9. Волчья школа

Ликей, или, как проще именовали в Афинах, Волчья школа, располагался в уютном месте близ храма Аполлона Ликейского и ещё называлась перипатетической, ибо сам её основатель проповедовал соответствующий образ жизни, утверждая, что мысль лишь тогда жива, когда рождена в движении и продолжает устремлённый бег, как малый родник, ручей, змеясь и рыская, стремится вниз по склону, дабы соединиться с рекой великой. Или как рыщет голодный волк в поисках пищи, покрывая в ночь большие расстояния, одним лишь тонким нюхом распутывая след добычи. Ещё со времен ученичества в Ольбии Арис привык думать и слушать на ходу, поднимаясь по лестнице снизу вверх или напротив. В Ликее же он поначалу сам бродил по аллеям и не только думал, но и сочинял целые труды в движении, прогуливаясь по тенистому, благоухающему саду и делая заметки в свой дневник. А потом стал водить учеников, объясняя им принципы движения мысли, но сам всё более испытывал тяжесть своих ног и вместе с ними дум.

После смерти жены Пифии он и вовсе утратил прежнюю страсть к движению и, словно старик, с печалью вспоминал годы неволи, прожитые безымянным, под властью своего господина Лукреция Ирия. И то время ему чудилось великим благом! Будучи рабом, он ощущал себя орлом, кружащим высоко в поднебесье и зревшим с высоты полёта на земные вещи в их взаимосвязи. Всё время, прожитое после неволи, в своей философской школе, в окружении учеников, он не только вспоминал своё рабское состояние, а воплощал в труды прежние открытия, или, как говорят в Великой Скуфи, жил старым жиром. И сейчас за невесомость и дерзость прежних мыслей он готов был пожертвовать свободой!

Но она, его свобода, была никому не нужна.

Даже эфор, надзирающий за тайнами Эллады, не подавал о себе вестей, ни разу не явившись, и это значило, что Таисий Килиос доволен его руководством: царь Македонии успешно сражался с Дарием и не совершал самовольных шагов. Об удовольствии эфора Арис ещё судил по щедрости городской казны Афин, которая не скупилась на содержание ликея. Напротив, платила с избытком, так что философ отстроил новый дом, трапезную палату и всех учеников поставил на казённый кошт, получив право избирать самых достойных.

Достигнув учёной славы, почёта и уважения, никто уже не смел его назвать, как ранее, просто Арис. Аристотель Стагирит всем этим тяготился! И был готов всё обменять на те несколько месяцев жизни, когда Таисий Килиос высадил его на узкую полоску суши близ Атарнея. И дал напутствие – соблазнить наложницу тирана Гермия, чтобы впоследствии взять в жены.

Но, так же как и в обмен на свободу, никто не хотел менять один обол прошлого на все сокровища заслуг…

Давний друг по академии Платона встретил его тогда с почестями великими, так что Арис едва сумел скрыть свои предательские замыслы, и лишь память о недавнем рабстве заставила его выдать волнение за волнение нежданной встречи. Философ поведал то, что подсказал эфор, мол, бежал из неволи и вынужден скрываться от господина. Тиран поклялся другу, что отныне тот в полной безопасности, и позволил жить у себя во дворце столько, сколь пожелает, представив всё для трудов – палаты, свой сад, прислугу и даже пергамент и чернила. А чтобы не скучал в одиночестве, пока Гермий исполняет дела государственные и вершит суды, велел своей гетере Пифии иногда посещать философа, дабы вести с ним беседы о сути материи и стихии материального мира.

Желая услужить тирану, она согласилась забавлять беседами гостя, но не более того, ибо дорожила вниманием Гермия и его обещанием взять её в жёны. Но женское естество и плоть так истосковались на ложе со скопцом, что гетера в первую же встречу забыла о всех материях, своих намерениях, воспитании чувств, изяществе ума и помнила лишь одну стихию – стихию непомерной страсти. Лишь под вечер, изнемогшая, вставая с ложа из зелёных трав в саду, опомнилась и взяла слово, что утром Арис покинет Атарней и более никогда не явится. Философ не спешил, ибо, взирая на Пифию, угадывал грядущее и, помня о воле эфора, не давал клятв, сослался на мудрость скуфи, мол, утро вечера мудренее.

Ночью же, оставив спящего скопца, гетера сама пришла в опочивальню гостя, но и к утру не обрела мудрости. Единственную мысль изрекла, достойную схоластической философии:

– Краденая любовь слаще. Но возможно ли насытиться воровством?

Ариса же эти встречи настолько вдохновили, что он с неменьшей страстью отдался своим трудам и мыслям, воплощая в них перерождённое в слово буйство плоти. Он летал, уподобясь морской птице альбатросу, парил над землёй, просто распластав крыла и захлёбываясь от переполняющих его чувств и дерзких научных мыслей! И вместе с тем острее испытывал чувство, что крадёт всё это у несчастного друга, давшего ему приют и все те блага, что окружают вплоть до озарений!

Однако же тиран был проницательным и скоро заметил леность своей гетеры, исполняющей долг. Пожалуй, ещё бы одна встреча, и гость был бы уличён в неблаговидности, и добро, коль Гермий его прогнал, а то по законам Атарнея мог и казнить на площади. И тогда Арис, по наущению эфора, открыл ему истину о существовании у персов святыни – вещих книг магов, благодаря которым они получают силу и власть. И если их сыскать и похитить, то империя рухнет, развалившись на десятки враждующих племён. Скопец об Авесте слышал, но считал её мифом, переложенным сказом о золотом руне, и тут, узнав из уст друга о её существовании, вызвался сам поискать священные книги магов, поскольку, убогий, он мыслил о подвигах, мыслил прослыть героем, а за неимением мужской твердости тела утратил и решимость духа.

– Тебя послали боги! – воскликнул Гермий и, обняв Ариса, поцеловал, как брата. – Ты возрождаешь во мне страсть к жизни, которую я давно не испытывал! Я готов найти и похитить персидскую святыню!

Философ не стал говорить, кто его послал, поскольку не имел права произносить имя эфора и на него ссылаться. Вместе с тираном он подобрал из числа подданных ему тридцать верных храбрецов, обликом схожих с персами и знающих их язык, и под видом купеческого каравана из тридцати верблюдов, гружённых всяческим редким товаром, отправился на поиски Авесты. Зная местные нравы, Гермий пошёл долгим, кружным путём, дабы варвары не заподозрили, кем были посланы купцы и с какой стороны пришли. А пока философ, щедро одарённый тираном и ни в чём не терпящий нужды, вновь принялся за свои труды, на сей раз зрелые, и посему писал на пергаменте, чтобы они прошли сквозь мрак тысячелетий. И целый месяц ежедневно проводил по нескольку часов в обществе Пифии, чувствуя, как привязывается к ней и как любовь открывает двери к мыслям, которые ещё вчера казались неразрешимыми. Восторг и жажда обладания гетерой взметнули его страсть к творению, и угнетало лишь ощущение воровства, не покидало чувство, будто он, прогуливаясь по саду, ворует у Гермия не только наложницу – его невоплощённые мысли, осыпающиеся из крон прекрасных дерев, ровно переспевшие, терпкие на вкус маслины.

Меж тем Таисий Килиос торопил Ариса, предлагал взять Пифию и с ней бежать, для чего в условленном месте его ждал корабль, но философ всякий раз откладывал отъезд, испытывая перед тираном неискупаемую вину, и уже мыслил во всём ему признаться, как только тот вернётся. Через месяц странствий по просторам Персии он и в самом деле пришёл, но, захваченный жаждой подвига, ничего уже не замечал и с юношеским жаром рассказывал, что отыскал в глубинах персидских земель путь к Авесте. Но достичь её не смог лишь потому, что закончился товар и надобно снаряжать новый караван. Он уверял, будто священные книги магов хранятся в сокровищнице, вырубленной в недрах скалы, и при них бдительная стража из жрецов числом в полсотни, владеющих силой чародейской. Поэтому на пути у Гермия и его лазутчиков всё чаще восстают заслоны в виде заклятий, ибо даже знающие магическую ассару, снимающую преграды, его астрологи беспомощны бывают, и уже несколько раз случалось, когда прямые дороги уводили в обратную сторону!

Но к исходу лета скопец вызнал, когда и где варвары празднуют сакральный праздник Авесты. В этот день святыню выносят из тайного подземного храма, что находится в горах где-то возле Пасаргады, и, развернув свитки, вывешивают их прямо на площади и улицах города, дабы бычья кожа проветрилась и напиталась солнцем и чтобы всякий человек мог найти для себя те знания, которые ему потребны. На авестийский праздник в условленное место съезжается великое множество паломников, и раз в году на это время снимают все заклятия и охрану! Так что есть возможность ночью подменить свитки и беспрепятственно вывезти из места поклонения святыне. У персов суще поверье: если к книгам прикоснётся человек лживый, золотые письмена с пергамента исчернут! Варварским этим заблуждением Гермий и хотел воспользоваться, развесив чистые бычьи шкуры. Но если даже наутро жрецы Авесты, обнаружив подмену, отправят погоню, тирану должно выслать навстречу ещё несколько караванов на верблюдах и свежих лошадях, дабы запутать следы и пройти сквозь земли персов с похищенными свитками.

До праздника Авесты оставалось менее месяца, поэтому вдохновлённый Гермий поспешно снарядил три каравана: один – с товаром, другой – с чистым пергаментом и с третьим ушёл сам, нарядившись сузским купцом. И даже не спросил ничего о своей гетере! Взирая на него, философ отмечал, насколько может быть притягательной высшая власть идеи, способная перевоплотить, по сути, падшего, разочарованного человека, ограниченного всего двумя удовольствиями – есть и спать, в героя! Жир кастрата с него сошёл, тиран превратился станом в молодого и сильного воина, готового в одиночку идти с копьём наперевес супротив целого войска.

Гермий ушёл к персам тайными тропами, но на сей раз едва углубился в их земли на десяток стадий, как попал в заранее поставленную варварами западню, был схвачен и закован в цепи. Никто тогда ещё не знал, что его разосланные в разные концы лазутчики, помня тиранию скопца, предали его и теперь по наущению Дария слали сообщения об Авесте, дабы выманить Гермия из Атарнея. Варвары настолько прилежно охраняли свою святыню, что и близко не подпускали иноземцев, изобретая всевозможные ухищрения. И всякого, кто пытался отыскать священные книги, забивали в колодки и потом пытали, умучивая до смерти.

Гермия отвезли в Сузы, где его допрашивал сам Дарий, пытаясь добиться, чтобы назвал имя человека, кто подвиг его на похищение. Он не хотел верить, что столь дерзкое, неслыханное преступление скопец замыслил сам. Тирана Атарнея садили на огонь, бросали в воду, ломали пальцы и, наконец, ещё живого распяли на кресте, пообещав, что снимут, если он выдаст своего вдохновителя. Несколько дней Гермий висел под знойным солнцем, и хищные птицы, прилетая, клевали ему печень, как Прометею, но он не разомкнул уста. Когда же мужественный и предерзкий герой умер, не произнеся ни звука, его сняли с креста и вдруг обнаружили, что он был уже не скопец: молодой и могучий уд, словно дикий побег на пне срубленного древа, едва вмещался в набедренную повязку…

Но обо всём этом Арис узнал много позже, а тогда, прослыша о пленении тирана, он взял гетеру и вкупе с нею бежал на корабле, присланном эфором, который и доставил его в Пеллу, ко двору Филиппа.

Поселившись на вилле с молодой женой, он взялся за воспитание наследника, и в первое время казалось, всё остаётся по-прежнему – приволье, ласковый плеск волн и вдохновение, – но он вдруг стал тосковать по саду Гермия, по извилистым и таинственным тропам, где они с Пифией крали любовь. И оба сейчас, когда пропал вкус воровства и не нужно было таиться в зелени от глаз прислуги, шедшей по пятам, не нужно было, встречаясь украдкой, мимолетно шептать слова любви или страдать от вожделения и невозможности прильнуть друг к другу.

Так они жили в царском поместье Македонии недолго и здесь, на прохладном побережье, словно остывали, как остывает излившаяся из вулкана магма, когда поверхность, покрываясь пеплом и коркой, твердеет, а внутри всё ещё продолжает храниться огонь, украденный и вынесенный из глубинных недр Земли.

После того как, оказав услугу мужу, Пифия совратила царевича, чем помогла Арису разорвать его порочную связь с матерью Мирталой, жена и вовсе охладела к философу, страсть её угасла так же внезапно, как и началась в саду Атарнея. Духовный кормилец Александра долго искал причины, пытаясь объяснить её и гибелью Гермия, и тем, что подвиг его способствовал возрождению отсечённой плоти, хотя, зная медицину, сам в это не верил, но полагал, что теперь Пифия, наслушавшись молвы, сожалеет, что бежала со случайным гостем. Ещё винил себя, свою увлечённость воспитанием наследника македонского престола, наукой, сочинительством, которые не оставляли время на забавы с женой, ссылался на грубые нравы македонцев, холодные зимы – словом, на всё, что мешало их прежним жарким и беззаботным встречам. А оказалось всё проще: испытав юную страсть и плотскую любовь Александра, Пифия навсегда присохла к нему сердцем, как присушивают чародеи, желая силой чар свести жену с мужем или, напротив, мужа с женой.

– Он божественный от природы! – призналась она однажды. – Я совокуплялась не с отроком – с Аполлоном в его образе. И уже никто из мужей земных не в силах возвысить мои чувства и насладить, как Александр.

И стала постепенно сохнуть от неведомой хвори. Она родила дочь и после того, как философ покинул Македонию и поселился в Афинах, тихо и бесстрастно увяла, почернела, как недозревший плод, и вскоре скончалась. В то время царь Македонии уже бился под Иссой, и Арис долго размышлял, нужно ли сообщать ему о смерти Пифии, и решил замолчать кончину, дабы не пробуждать у воспитанника отроческих мыслей и воспоминаний, вредных для похода.

В Ликее он скорбел недолго, ибо всецело погрузился в философские труды или водил учеников по дорожкам сада. Излечившись от аспидной чумы неведомым, но любопытным образом, он в дополнение к прочим наукам вновь увлёкся медициной, естествознанием, однако же чувствовал, как годы и болезни всё более гнут к земле и становится несносно бродить по аллеям целый день ещё и по причине порочной с детства косолапой ноги, которая раньше и не замечалась. Таисий Килиос по-прежнему не давал о себе знать, и чудилось, никто уже не надзирает за тайнами Эллады, не мыслит о возрождении былого величия, никто, кроме философа и вскормлённого им царя Македонии, не мстит за поруганную честь. Никто не ищет, рискуя жизнью, святынь варваров, завладев коими, возможно, раз и навсегда покончить с дикарями! Прекрасная Греция задавлена позорным Коринфским союзом, а за Эгейским морем встаёт и распрямляется республиканский Рим, диктуя всей Середине Земли свои нравы, где стихия закона выше стихии жизни. Где эллинское представление о мире, как о цельной сути объёмной материи, расчленяется на составные части и мир становится плоским; где вместо статуи барельеф, вместо полнотелых колонн – жалкие пилястры. Но, более того, изощрённые римляне, весь мир обхитрив, изобрели условную денежную единицу и стали чеканить медную монету – асс, уверяя, что она стоит столько, сколько на ней начертано. То есть как полнотелая золотая или серебряная! И мир подхватил сию забаву, искренне веря, что означенный номинал и есть цена. Так скоро Рим примется выпускать монеты из кожи, дерева или папируса, скупая даром все ценности мира!

Условное достоинство римлян породило стихию призрачной, условной жизни, где вместо высокой поэзии и драмы кровавые бои зверей и гладиаторов. Где аристократия и плебеи жаждут одного и того же – не искусства утончённого, а хлеба и зрелищ! По эллинским понятиям – жертвенной крови…

Но вот однажды в предвечерний час, когда Аристотель Стагирит в одиночестве вышел на прогулку со своими тяжкими, как и ноги, мыслями, вдруг перед ним предстала… Пифия! Гетера тирана Гермия из Атарнея!

Прельстившись на её внешний вид, философ вновь ощутил себя Арисом и, словно в бреду от чумы аспидной, спросил:

– Ты кто?..

И был ответ:

– Таис Афинская.

– Как твоё имя?! – вопросил он, ибо стал тугим на ухо.

– Таис Афинская! – с достоинством повторила дева. – Гетера. Ну, полно, Арис, неужто не признал? Я бывшая жена твоя. И ныне возродилась, дабы взять у тебя уроки зрелости. Помнишь, в Ольбии, у Биона Понтийского, ты вкушал сей плод?

Аристотель знал: по варварским представлениям, человек имеет много жизней и, всякий раз умирая, вновь возрождается в ином образе, однако, будучи строгим приверженцем платоновской философии и эллинских воззрений, считал это заблуждением. Он не поверил перевоплощению Пифии, хотя сам трепетал от столь разительного сходства Таис со своей женой.

– Кто тебя привёл в Ликей? – спросил осторожно, зная, что без ведома учителя никто бы не посмел войти в Перипатетическую школу. И стража была неподкупной.

Гетера приблизилась к нему и опахнула знакомым запахом тела, чем и вскружила голову:

– Пойдём со мной.

И привела его к статуе Аполлона. Под нею на каменной скамье сидел убогий, дряхлый старец в серой хламиде. И если бы не сдвоенный чёрный крест на его одеждах, философ никогда бы не признал эфора! Таисий Килиос и прежде был в летах преклонных, однако оставался подвижным и бодрым; здесь же от ветхости своей тряс головой, костистыми руками, а погасший, отвлечённый взор его был незряч. Вместо глаз на мир взирали чистые, без зениц, бельма! Столь неожиданное преображение стушевало прежнюю грозность эфора, и потому философ в первый миг испытал разочарование. Разве мог убогий, похожий на мумию, немощный старец блюсти честь и достоинство Эллады?

Однако надзиратель за тайнами почуял приближение Ариса и произнёс скрипучим, мерзким голосом:

– Таис – моя перевоплощённая суть. Мои глаза и руки. Она – моя воля… Поступай, как скажет.

И только в этот миг философ рассмотрел по краю её хламиды орнамент – сдвоенный чёрный крест, что был на одеждах Таисия Килиоса!

– Да, надзиратель, – промолвил он облегчённо. – Я благодарен, что ты прислал гетеру, напоминающую мне жену. Ты весьма предусмотрителен и добр ко мне. Но я стану называть её Пифией. Это имя ласкает слух. И покорюсь с превеликой охотой…

– Её зовут Таис! – эфор со стуком распрямился и лёг на скамью. – Она моя наложница. Не смей к ней приближаться.

Гетера опустилась на колени и, сняв с него хламиду, принялась ласкать своими прекрасными руками этот скелет, обтянутый старым и мятым пергаментом! И делала это так нежно и изящно, что Арис ощутил приятный озноб, прилив плотской силы и страстно возжелал прикосновений её рук. А вместе с тем чувство протеста, отторжения – точно такого же, как в Атарнее: творилась несправедливость, прелестная гетера расточала свою страсть, лаская мертвеца!

Всё как в Атарнее!

Слепой надзиратель за тайнами словно услышал его мысли и проскрипел:

– Уйди отсюда прочь!

Философ удалился и, испытывая рой смутных, жгущих чувств, пожалуй, час бесцельно ходил по аллеям, вдруг обнаружив подвижность ног и прочих частей тела. И всюду перед взором всплывала прекрасная гетера, а жажда обладать ею мутила рассудок.

Таис возникла перед ним внезапно и выглядела утомлённой.

– Эфор уснул, – промолвила она с зовущей улыбкой. – У нас есть время для беседы, Арис…

– Ты опять пришла ко мне чужой наложницей, – он протянул руки, но гетера отстранилась.

– Но в прежнем образе! Всё потому, что ты когда-то покорил меня… Но ныне я явилась, чтобы спросить: ты уяснил уроки зрелости, научился ходить и смотреть… но отчего же не научил своего питомца? Царь Александр отверз глаза и приобрёл иное зрение. Он возомнил себя сыном бога Ра. И стольный град свой утвердил не в Месопотамии, где советовал возвести его Таисий Килиос, а в дельте Нила, по своему проекту. Ну и для кого же он замыслил добывать Время?

Арису давно было известно о самовольстве покорителя Востока. Мало того, узнав о том, что Александр возводит город и созывает в Музейон мира учёных со всей Середины Земли, в том числе и из Рима, предпринял путешествие в Египет. И сам позрел на чертоги в виде звезды, на те сокровища, коими заполнялись залы. Три земных луча напомнили философу птичью лапу и не составили загадку об истинном предназначении её: царь мыслил поместить сюда все три варварские святыни, должно быть полагая, совокупив их на Земле, достигнуть высшей цели знаний, для чего и возводился четвёртый луч.

– Но не печалься, Арис, – растрогалась Таис. – Всё поправимо… Настанет час, и я приду к нему, чтобы научить, тому, что преподал тебе Бион Понтийский. Пусть Александр строит свой город, я подожду… Пока ты научишь меня ходить и смотреть.

– Чему я научу? – он вновь воззрился на хламиду гетеры с орнаментом крестов по краю. – Если ты воплощение эфора, надзирающего за тайнами, что стоят мои знания и лекции?..

Она не позволила договорить:

– Я гетера. И, прежде чем наставлять царствующего мужа, сама обязана познать суть вещества.

– Но в моем Ликее обучаются молодые люди мужского пола, – слабо воспротивился Арис, взирая на Таис, как некогда в саду Гермия взирал на Пифию. – По спартанскому обычаю, два утренних часа перед трапезой они занимаются гимнастикой в обнажённом виде…

– Мне будет забавно. Сниму одежды…

– Я проповедую спартанский аскетизм и воздержание…

Таис приблизилась и запустила пальцы в его седеющую бороду – точно так же, как некогда Пифия, выражая тем самым бушующую внутреннюю страсть.

– С каких же пор, Арис?

Философ вздрогнул, но плоть не пробудилась.

– С тех пор, как умерла Пифия…

Она отступила и, оглядев согбенный, приземлённый стан Ариса, промолвила со вздохом:

– Да… Я читала твои сочинения. Они так же придавлены к земле и безыскусны. Мысли есть, но не живые, не горят, а тлеют, испуская чад прогорклого масла, которое ещё добывал Платон. А эфор наставлял тебя, каковыми должны быть твои труды. Где страсть поиска, где дерзость слова, бывшие в первых трудах? Пусть твои опусы переживут тысячелетия. Пусть ими восхищаются потомки. И, взявши в руки твои книги, испытывают священный трепет. Или забыл, что обещал эфору?

Искусный вести споры, Аристотель Стагирит впервые не нашёл, что ответить ей, однако же признался:

– Я помню…

Таис зазывно взглянула из-под приспущенных век:

– И это поправимо, Арис… Я поступаю в твою школу. Будешь учить меня ходить и смотреть. Сам же начнёшь летать!

Лишь от одних её слов он ощутил себя так, словно переместился в прошлое, вновь очутившись в саду Атарнея. С явлением Таис он впервые вдруг осознал, что пережил своё Время и под ногами давно уже зияет бездна, пустота перед взором и нет никаких стихий – ни мысли, ни естества! И всё рождённое в таком пространстве убого, бесплодно и вид имеет бледный, словно трава под камнем. Жить ещё можно, но только, как скопцу, чтобы есть и спать.

Искусная гетера вдруг осветила собою сад Волчьей школы, и Аристотелю открылись новые аллеи, по коим он не ходил ещё, цветущие дерева и травы, насыщенные нектаром мысли. Он вдруг узрел те их соцветия, что прежде лишь источали запах, обманчиво манили, будучи призрачными, и философ, словно оскоплённый, бродил вокруг и около не в силах оплодотворить их. Он ползал, ровно червь, грыз листья, ветви, почки и пил сок растений, а след было летать, чтобы вкусить нектар!

Он вдруг узрел, что происходит, когда у человека, рода его или целого народа истекает Время. И стал добывать его, как некогда в саду тирана Гермия, воруя его у самого эфора! Или думая украсть.

Водя учеников по саду, он чувствовал, как его вздымает над Землёй неистовая стихия мысли, превращаясь в слово. Сам того не ведая, он с лёгкостью отворял замки и запоры истин, проникая в сокровищницы, прежде запертые и недоступные. Как и в саду Атарнея, он ночи напролёт писал, едва поспевая перелагать на папирус то, что ему являлось, и ученики, коим давно прискучило колоброжение по саду, преобразились, внимая изумлённо учителю. Они без аппетита вкушали в трапезной, захваченные очарованием лекций, не могли погрузиться в ночной сон, озарённые знаниями, и, наконец, перестали замечать обнажённую гетеру на стадионе, когда по утрам занимались гимнастикой. В короткий срок они утратили все прежние увлечения и чувства, так характерные для юности, – страсть к пище, сну и рукоблудию, проникнувшись единой страстью к знаниям.

Таисий Килиос поселился в Волчьей школе, ибо имел на это законное право: земля, строения и сад – всё было куплено на деньги коллегии эфоров. Надзиратель существовал в Ликее, не повинуясь уставу, сам по себе, и оттого казался вездесущим. Он возникал вдруг на аллеях, когда Аристотель прогуливался с учениками, или неслышно проникал в беседку, где философ, уединившись, писал труды, а то внезапно, как призрак, проявлялся из утреннего воздуха перед площадкой для гимнастических занятий и молча наблюдал, как обнажённые ученики совершенствуют тело, а среди них – Таис. Большее время он сидел под статуей Аполлона или впадал в забытье, разложив свои кости на скамье, а по ночам и вовсе не смыкал своих незрячих глаз, вдруг возникая из ниоткуда.

И много дней подряд, витая мыслями в облаках и щедро расточая истины, Арис искал возможность, чтобы встретиться с гетерой наедине, но весь ликейский сад, школа, келейные палаты, трапезная и даже дом учителя – всё оказалось под надзором! А Таис, где бы ни была: прогуливалась ли по аллеям, слушая лекции, прыгала ввысь и в длину на стадионе или открыто ублажала кости эфора, – всюду манила его взором и делала знаки своим телом, выказывая неутолённую страсть, как Пифия в Атарнее.

Философ изнывал от ожидания, даже будучи в поднебесье, метался, словно буревестник в тучах, внешне не подавая виду, пока однажды гетера сама не пришла к нему в опочивальню. Он не поверил своим глазам, вдруг пробудившись от того, что рука её расчёсывала бороду. Ариса переполняли чувства и слова, не высказанные возлюбленной, и он с юношеским азартом стал было говорить, но Таис накрыла его уста ладонью.

– Александр разбил Дария при Гавгамелах, – сообщила она незнаемую весть. – Ты вскормил достойного царя и можешь им гордиться. Владычеству персов пришёл конец. Эфор проникся победой и прислал меня в дар тебе, Арис. Но лишь на одну ночь. И эту ночь тебе вольно делать со мной всё, что захочешь.

В своих долгих грёзах он много раз совокуплялся с ней и чувствовал силу, но в этот миг вдруг ощутил, как омертвела плоть. Всё оставалось незыблемым и прочным: руки-крылья, вздымавшие его над Землёй, страсть, бесконечный строй и стихия мыслей, льющихся потоком, словно вода с гор; всё пробудилось, как только Таис явилась в Ликей! И только стихия естества не отзывалась более ни на прелестный образ гетеры, ни на ласки. Внимая прикосновениям её рук, он ощущал себя беспомощным, как скопец, и невесомость собственного тела напоминала ему скелет эфора.

– Через час будет рассвет, – напомнила Таис. – Ещё целый час я в полной твоей власти. Можешь прогнать, убить и задушить в объятиях. Или преподнести в дар.

Философ держал её на руках, как жаждущий в пустыне путник держит драгоценный золотой кувшин, полный воды, но не в состоянии сделать глоток из-за спекшихся на солнце уст. Держал и вспоминал тот миг, когда по воле Таисия Килиоса отдавал свою жену Пифию в руки царевича. И теперь, взирая на прелестное сокровище, он думал тайно отомстить эфору и не возвращать гетеру, тем более услышал в словах Таис намёк, который можно было истолковать как её желание.

– Пожалуй, я преподнесу тебя Александру, – промолвил Арис. – Мой ученик впрямь совершил подвиг и достоин дара.

Таис взглянула с благодарностью и коснулась устами его руки…

Он не узрел тогда ни тайной сути её желания, ни коварства, ни изощрённых замыслов эфора. Отослав в дар Александру гетеру, Арис утешался тем, что отомстил тому, кто вынудил его когда-то пожертвовать своей женой. И сделал это по-философски тонко, не навлекая на себя подозрений в столь неприглядных чувствах, тем более надзирателю за тайнами Эллады, который сам был искушён в деяниях подобных.

Он отсылал Таис царю Македонии из мести, ибо сам считал такой дар незаслуженным, уже во второй раз своими руками вырывая из сердца куски; он чувствовал, как, вскормлённый им, Александр выходит из повиновения и, верно возмужав, да ещё возгордясь победами своими, пресытившись славой, испытывает страсть творить всё, что вздумается. Послания Каллисфена от одного к другому становились тревожнее, и чудилось, близок тот час, когда фараон Египта и властелин Востока и в самом деле уверует в то, что он – сын бога Ра или Зевса. Приставленный к царю, советчик и летописец уже не мог влиять на царя и жаловался на скрытность Александра: де-мол, он ведёт некие беседы с пленённой дочерью Дария Барсиной, которую объявил невестой, нарёк Статирой и мыслит получить приданое. Суть этих переговоров неизвестна, но по скупой молве и логическим умозаключениям Каллис полагал, что приданое это и есть священный список Авесты. Чем ещё могла Барсина завлечь царя, понудить его к женитьбе? И верно, он сейчас мыслит заполучить его, не опасаясь возвращения болезни, аспидной чумы, ибо, мудрый, соблюл зарок и ныне ищет не святыни варваров – приданое невесты!

Прельщённый этой догадкой, а точнее предчувствием удачи, Арис уже не прогуливался – бегал по своему саду, всё более увлекаясь мыслью оставить на время Афины и поехать в Персию. И, пожалуй бы, решился, но вдруг возникший юношеский пыл своим присутствием сдерживал Таисий Килиос, оставшийся зимовать в Ликее. Его скелет, обернутый в хламиду, то и дело вставал на пути и, не обронив ни слова, слепо взирал куда-то поверх головы. Если прежде казалось, он надзирает за своей гетерой, то теперь и вовсе было неясно, что он хочет, к примеру, внезапно среди ночи явившись в покои, где Арис, давно лишившись сна, сидел с пером над чистым папирусом. Ещё с рабских пор, как эфор явился на остров и учинил суд, философ привык вставать перед ним и оставаться на ногах, пока тот не соизволит удалиться, и это было не знаком почтения господина, скорее уважением старшинства и возраста. Но однажды, когда скрипящий костями надзиратель оказался в опочивальне, Арис не встал и даже не захотел притворяться спящим, решив испытать, что же произойдёт. Таисий Килиос вдруг заворочал белками глаз, как если бы они имели шарообразную форму, могли вращаться на оси, и на бельмах проступили острые зрачки.

И при виде этого философ непроизвольно вскочил: эфор не был слепым! Вероятно, он взирал внутрь себя, не желая смотреть на окружающее его пространство, и лишь непокорство заставило взглянуть на мир со знакомым щелчком бича. Установив таким образом порядок, надзиратель молча вышел, и костяной звук его сандалий долго ещё стоял в ушах. В тот час Арис убедился, что находится под бдительным оком, и оставил мысль о путешествии. Так миновали долгих два зимних месяца, и вот на третий наконец-то гонец доставил долгожданное послание от Каллисфена, подтвердившее все его предчувствия.

И в тот же миг его ученик, царь Македонии, фараон Египта и властелин Востока воистину увиделся философу божьим сыном! Приданое дочери Дария оказалось Авестой, которой он завладел в Парсе, и не сгинул от аспидной чумы!

Летописец подробно изложил, как Александр вошёл в сокровищницу храма и там не ослеп, напротив, просиял взором, однако же стоически храня спокойствие, достойное богов. Один из свитков он развернул и бросил на пол, чтобы обозреть, а все иные велел гетайрам увязать во вьюки. Каллис посоветовал царю переложить их сухой соломой, дабы пергаменты в пути не тёрлись друг о друга. Тюки получались объёмными, но лёгкими, и на каждую лошадь можно было завьючивать по три. К вечеру того же дня Авеста уже покинула своё место в храме и под водительством царя отправилась в горы. Её сопровождали лишь особо доверенные гетайры во главе с Птоломеем – все, кто принёс царю клятву, используя проскинезу, то есть по-варварски припав к земле и приложившись к ногам царя. И никто не посмел ослушаться либо воспротивиться, за исключением Каллисфена, однако расчёт историографа оказался провидческим: возгордившийся властелин Востока оценил смелость его и удостоил чести отныне хранить приданое!

Заранее высланные отроки из агемы, излазив склоны, подыскали грот у подножия неприступных скал, куда и поместили священные книги магов, замуровав вход диким камнем. Александр вскорости вернулся в Персеполь и, дабы не мешать священному праву добычи своего войска, встал на перевале, взирая, как его славные ратники, но более всего вспомогательные службы и обозники, к тому часу выпутавшиеся из убродных снегов, ринулись грабить город. И рядом с ним взирал на это уже пресыщенный от долгой службы и оттого ленивый к подобным забавам Парменион.

Три дня доблестные полки Македонии, изголодавшиеся по добыче, подобно волкам степным, рвали жертву – суть не великую по площади, но богатейшую сакральную столицу Персии Парсу и Пасаргады. И в этот час даже сыну Бога не след было вставать на пути: могли снести, втоптать, не позрев достоинств. И благо что в аскетичном Персеполе, в священной столице персов, творились тайные ритуалы магов, добывалось Время и не было винных погребов. А весь гарем Дария, более тысячи наложниц, пребывавших здесь, попал в плен и в окружении стражи заблаговременно отбыл далеко в горы. Иначе бы сей несчастный город на месяц погряз в разгуле и междоусобных распрях. Тут же, войдя в сакральную столицу, воины изрядно потрудились, срывая серебряное и золотое обрамление залов и выдалбливая из стен и потолков самоцветные камни.

Когда же было разграблено всё, вплоть до гробниц персидских царей, варварский дух естества угас, а воины, огрузшие от добычи, покинули городские стены и в благодатной долине устроили игрища и торг, поскольку по пятам македонского войска двигалась иная армада – походные менялы, торговцы и мародёры. Так ходят за табунами коней волки, шакалы за стадами баранов, а за теми и другими – чёрные вороны, склёвывая все, что осталось. На сём стихийном торжище можно было обменять или купить всё – от женщины-рабыни до лука, сариссы и сарской чешуйчатой брони, снятой с убитого и поскопанной мечами. Но горный переход и недостаток провианта возвысили цены так, что даже пресыщенный Парменион посетовал, что кусок конины или верблюжьего мяса стоит ровно столько же, сколь в Месопотамии стоит телега овощей или головка сыра. А за меру вина требуют золотой статир, здесь прозываемый кизикен!

Далее историограф описывал, как Александр учинил оргии в разорённом храме, призвав лишь своих приближённых. Себе он взял для забав Таис Афинскую, а всем иным отдал гарем Дария числом в тысячу жён и велел взять из запасов тридцать бочек вина и вволю всяческих яств, тогда как войско тем часом поедало конину, верблюжатину и дичину, добытую в горах. Царь много пил, искренне веселился и всюду был с полуобнажённой гетерой, которая проявляла любопытство ко всему, что зрела в разорённом храме, а властелин Востока во всём потакал. Когда Таис осматривала каменных быков, стерегущих вход, ей пришло в голову сбросить их в пропасть, и изваяния были низвергнуты и сброшены. Вкусившая вина и своей власти, гетера уже самолично развлекалась, отсекая наложницам Дария космы, грозилась лишить волос и его дочерей, Статиру и Дрипетиду. Наконец, пожаловалась, будто озябла в каменных чертогах, и приказала развести большой костёр. Сначала она потешала Александра танцами обнажённых и стриженых персиянок из гарема, после чего затеяла игры с огнём, разбрасывая пылающие головни по храму. А здесь было довольно ковров, шелков, одежд и деревянных изделий, вплоть до потолочных перекрытий.

И храм загорелся!

Только тут Каллис узрел божественное провидение и оценил предусмотрительность царя, взявшего приданое невесты: огонь бушевал и проникал повсюду, влекомый сквозняком, и вскоре очутился в сокровищнице. Но о том, что она давно пуста, никто не ведал и не мог изведать! Когда объятый пламенем храм обрушился, сам обратившись в костёр, а восхищённая гетера принялась скакать вокруг, летописец почуял в играх Таис злой умысел. Она намеревалась сжечь Авесту! Своими подозрениями он поделился с Александром, но тот, всецело предавшись оргии, лишь посмеялся, хотя велел хранителю приданого сразу же после оргий отправляться в горы, к Птоломею, и там находиться неотлучно.

Сам же, вдоволь попировав, уже не отпускал от себя гетеру, чем вызвал ревностные чувства у Барсины и её опаску, что царь, завладев приданым, отречётся от своего слова взять замуж и отдаст её Мазею. Дескать, у царя с ним был заключён тайный уговор, отчего сатрап так верно и ретиво служит новому властелину Востока. Её подозрения неведомым образом обратились в молву, которая так или иначе достигла слуха Дария, что укрывался в Экбатане. А было известно: родитель проклял дочь, как только узнал, что она поддалась своим чувствам, согласилась стать женой Александра и указала путь в Парсу, к сокровищнице храма. Прослыша о лукавстве царя Македонии и его надругательстве над святыней, Дарий будто бы простил её и, желая отомстить, вздумал отнять и Барсину, и приданое. Собравшись с силами, он вновь исполчился, оставил Мидию и теперь движется к разгромленной сакральной столице, а из Кармана и Гармосая идут его сатрапы, дабы зажать македонцев в горных теснинах.

Получив такие известия, властелин Востока взял с собой гетайров, полк пеших воинов и немедля выступил в Экбатану, навстречу Дарию, оставив войско в Персеполе. Что приключилось далее, историограф не ведал, поскольку оказался повязанным клятвой, вкупе с Птоломеем охранял приданое и, сообщая философу о нём, подвергался смертельной угрозе за клятвопреступление. Александр запретил не то что доверять папирусу тайну Авесты, тем паче посылать какие-либо сведения о ней учителю в Афины, но даже думать и вспоминать. Двух юношей из своей агемы, которые во время оргий обсуждали, каким письмом написаны священные книги магов, он велел распять на крестах прямо возле пожарища, забив рты камнями. А своего друга и командира щитоносцев Никанора, сына прославленного Пармениона, живым бросил в огонь – всего лишь за одно упоминание Авесты! Преданный царю, но одержимый Бахусом, он взирал на пылающий храм и изумлялся мудростью Александра, вполголоса сказав, де-мол, что бы стало со свитками бычьих шкур, не предприми он соответствующих мер. Договорить не успел, как полетел в костёр, и там, охваченный огнём, оскалился – просил прощения, пока не превратился в уголь…

Всем почудилось, царь обезумел от вина и оргий, но ушастый Каллис был рядом, ближе, чем танцующая гетера, и слышал всё!

Прочитав послание, Арис испытал восторг и замешательство одновременно. Боготворя и восхищаясь Таис, он поддался чувствам и вовремя не узрел коварства, а должен был! Особенно в тот час, когда она подвигала философа к щедрому поступку – преподнести её в дар Александру. Теперь он не сомневался, что гетера Таисия Килиоса и в самом деле его перевоплощённая суть, его глаза и руки, его воля. То есть эфор, неведомым образом прознав о приданом Барсины, замыслил сжечь Авесту там же, в Персеполе, не перемещая её ни в вавилонскую Александрию, ни тем паче в египетскую.

Этот скелет, завёрнутый в пергамент, не был ни богом, ни божьим сыном, но всякий промысел его немедля претворялся в жизнь и казался неотвратимым, как рок. И было отчего усомниться в недавних выводах: на самом деле Бог ли чистая форма и первая сущность?

Посланию летописца не было цены, и следовало бы оставить свиток для потомков, как всякий подлинник, однако Арис в тот час же поджёг его, поскольку опасался внезапного явления эфора. Дорогой коричневый папирус горел так ярко, что притягивал, чаровал взгляд и освещал не только беседку, но и масличный сад окрест. Философ на мгновение забылся и, когда, спохватившись, оторвал взор, увидел надзирателя, бесшумно прилетевшего, как ночной мотылёк, на свет. В первую минуту он не обронил ни слова, глядя на огонь бельмами глаз своих, и Арис по привычке встал, подавляя сумятицу мыслей.

– Сатрап Вавилонии Мазей выслал к Персеполю триста верблюдов, – дословно процитировал эфор послание Каллиса. – Но на горных перевалах ещё лежит тяжёлый весенний снег, и надобно не менее двух недель, чтобы он растаял. Каждый последующий день ожидания, учитель, становится невыносимым, но более всего меня гнетёт безвестие и страх. Если моё описание похода македонцев к Персеполю попадёт в чужие руки, мне головы не сносить. Вместе с тем я озабочен судьбой Авесты, и более чем собственной. Караван пойдёт с усиленной конной стражей, однако варвары ещё сильны и способны отбить свою святыню. Посоветуй, учитель, как уберечь её? Что предпринять, дабы обезопасить путь?

Весенняя ночь была тёплой и душной от разогретых в солнечный день листвы и земли, однако Арис испытал студёный озноб: гонцы историографа были верными и надёжными, а медная капсула с посланием под семью печатями…

– Ты поступил разумно, – с одышкой проскрипел эфор, – предав огню послание. Не следует потомкам знать неприглядную подлинность деяний героев и богов. Грядущие поколения более поверят в миф, который ты обязался сотворить.

И крючковатым перстом указал на неоконченный труд, бывший на столе беседки, где исследовались причины первоначалия всего сущего.

Арису в тот миг вспомнился суд эфора, когда он велел собственноручно сжечь первые работы, присвоенные господином.

– Я ознакомился с твоими сочинениями, – меж тем продолжал Таисий Килиос. – И должен свидетельствовать: ты превзошёл учителя, Платона… Но кому нужны будут твои откровения спустя столетие? Кто станет изучать подобные опусы? Кого ты озаришь светом сумрачных истин? Ну разве что рабов презренных… А через тысячу лет, тем паче две твои труды станут потехой и вызовут смех. И то, если прочтут из любопытства. Сам подумай, зачем напрягать глаза, разбирая крючки и знаки твоих незрелых мыслей, коль суще Вещество, изложенное, например, в Авесте?.. Двенадцать тысяч бычьих шкур, испещрённых каждая двенадцатью столбцами. Чернила золотые… Ведь так написал тебе твой ученик Каллисфен?

– Да, эфор, именно так, – проговорил философ, откашливая хрип голоса. – По сто двадцать строк в столбце…

– Столь незначительную деталь я опустил, – признался надзирающий за тайнами. – Дабы сосредоточить внимание на главном… А ты тут назвал причины первоначалия сущего, – и вновь постучал по рукописи. – Материя, форма, действующая причина и цель… Всего четыре! Неужто сам в это веришь? Неужто мир сущ лишь по четырём причинам? Право же, смешно…

В тот миг философ испытал то своё состояние, когда во время суда на острове физически услышал голос Биона Понтийского и его голос:

– Зри!

Ещё раз откашлялся и вымолвил, вскинув голову:

– Дозволь, эфор, мне самому поехать в Персию? Покуда святыня варваров хранится близ Парсы, я изучу её! Впитаю всё Вещество! И вот тогда!..

– Не дозволяю! – прервал его тележный скрип. – Напрасно только потеряешь время. Двенадцать тысяч бычьих шкур, двенадцать столбцов на каждой… И письмена неведомые!

– Освоить письмена – невелика задача!..

Эфор воззрился на свиток, догорающий на мраморе пола беседки, и показалось, на минуту погрузился в размышления, но гримаса на лице мумии была обманчива и чувств истинных не выдала.

– Твоё место здесь, в Ликее, – сурово определил он. – А если историограф испрашивает совета, как уберечь Авесту, ты не скупись. Дай совет, и ему будет довольно. Каллисфен – твой ученик и должен быть послушен. Тебе же, философ, противопоказаны долгие путешествия. Да и не пристало читать варварские книги…

– Но почему?! – в отчаянии воскликнул Арис. – Мне любопытно знать!.. Покуда караван не пробился сквозь перевалы! Покуда тает снег!..

– Авесты уже нет в Персеполе…

Дыхание у Ариса перехватило, словно петлёй незримой, а перед взором восстала Таис Афинская.

– Где же она?..

Таисий Килиос воздел незрячие глаза к потолку беседки:

– Сейчас?.. Увязана в тюки и путешествует на горбах верблюдов… Мнится мне, по дороге в Сузы.

Философ облегчённо перевёл дух, сбрасывая с шеи удавку.

– Вести приходят с опозданием… Ты полагаешь, варвары попытаются отбить святыню?

– Этого не случится, – уверенно заявил эфор. – Твой воспитанник снабдил караван охраной достойной. И предводителем назначил Птоломея. Персы, разумеется, рыщут подле и иногда идут по следу, однако сопровождают, как шакалы льва. И вскорости отстанут.

– Чего же ты опасаешься?

– Чего мне опасаться в этом мире? – мумифицированные губы его растянулись, должно быть, в улыбке.

– Но отчего, эфор, ты запрещаешь мне хотя бы прикоснуться к Веществу Авесты?

– Ты же философ, Аристотель. Помысли на досуге…

Свиток с посланием догорел и, испустив дым, стал тлеть и рассыпаться серым пеплом. И тут Ариса озарила мысль, видом своим подобная улыбке эфора, то есть уродливая и мерзкая.

– Догадываюсь, – обречённо промолвил он. – Ты хочешь, чтобы я… чтобы я предал свои труды огню? Как свои первые сочинения?

– Напротив, – заскрипел эфор. – Видят боги, я не желаю этого. Пусть твои опусы переживут тысячелетия. Пусть ими восхищаются потомки. И, взявши в руки твои книги, испытывают священный трепет.

Перед взором вновь возник образ Таис Афинской: именно из её уст впервые он слышал эти слова, но произнесённые не скучным голосом – со страстью…

– Что же ты хочешь, надзиратель?! – вскричал философ и услышал старческий вздох Биона Понтийского:

– Зри…

10. Путь к синему морю

Семь разноцветных стен Экбатаны не спасли город от македонцев, Дарий бежал вкупе с сатрапами и войсками, призванными из Бактрии и Согдианы. И Александр узрел не трусость супостата, не страх, вызванный тяжёлой поступью фаланг; лишённые святыни, варвары утратили боевой дух и волю.

Не приданое взял царь Македонии, суть Время персов!

Всё произошло так, как предрекал философ, и вдохновлённый Александр вздумал в тот же час отблагодарить его своим высочайшим признанием и богатыми дарами из той добычи, что досталась ему в царских дворцах. Однако Каллиса под рукой не оказалось: историограф в это время шёл с караваном в Александрию, дабы поместить приданое в чертоги Музейона мира – туда, где должно быть всем варварским святыням. Тогда он сам решил отписать послание, велел принести папирус и золотых чернил, но оказалось, в запасе нет таковых, а те, что были, летописец увёз с собой. Писать же чёрными благодарный царь не захотел, да и недосуг было самому скрипеть пером, ибо им овладела страсть погони. Он мыслил пленить повергнутого врага и, честь ему воздав, в тот час же сыграть свадьбу с Барсиной в присутствии её отца, чтобы раз и навсегда исторгнуть из её сердца все сомнения. Прелестная Таис, в которой царь увидел возлюбленную своей юности Пифию, пробудила чувства и плотскую страсть, дремавшие доныне либо перевоплощавшиеся в воинский дух. Однако, будучи с гетерой и во хмелю, он помнил о той деве, что объявил своей невестой и нарёк новым именем Статира. И потому сразу после пира и оргий в храме Персеполя Александр отослал гетеру в обоз и велел содержать под негласной стражей, хотя Таис умоляла его оставить возле себя, клянясь в верном служении, и уж ни в коем случае не возвращать любвеобильному Птоломею, ушедшему с приданым в Египет.

Ещё никогда царь Македонии так не гонялся за супостатом, как в этот раз, преследуя Дария днём и ночью. Он объявил щедрую награду всякому, кто пленит его, и высылал вперёд гетайров, дабы учинили засады в горных ущельях, отправлял гонцов с посланиями, снаряжал посольство, однако жалкий и несчастный властелин Востока, утративший всякую власть, ускользал, ровно загнанный заяц, опасающийся всю ночь проспать под одним кустом. Царь находил лишь его тёплые лёжки, дорогие одежды, брошенные впопыхах, троны из слоновьей кости, золотую утварь и прочие имперские достоинства, ныне превращённые в хлам. Уже в Гиркании, близ побережья моря, он взял к себе в колесницу Барсину и наказал плакать и кричать сначала одно лишь обращение:

– Отец! Отец!

Потом позволил звать:

– Остановись, отец! Жених мой, Александр Великий, добра желает! Он едет за тобой, чтобы на мне жениться!

И она кричала, звала, слезами заливаясь. Многие гирканцы её слышали и выходили к пути, по которому мчалась колесница; и Дарий явно слышал, но не внимал словам кровной дочери, ибо утратил благородство, суть, заключённую в имени. Утратил рок и Время! Вот что случается даже с царями, когда у народа отнимают святыни…

Сатрап Бактрии Бесс тоже слышал глас Барсины и, видя, что погоня будет неотвязной и не спастись от македонских мечей, зарезал Дария и, бросив тело, как жертву, помчался в свои пределы. Александр со своей невестой настигли мертвеца, и македонский царь, вместо того чтобы издать победный клич «Ура», снявши боевой плащ, покрыл им своего врага.

И тут же, над телом, вздумал исполнить зарок. Он обрядился в царские одежды Дария, взятые как добыча, чтобы потрафить невесте, и таковым перед ней предстал.

– Статира, – молвил он, – будь мне женой!

Но персиянка, только что с плачем взывавшая, слезы не проронила.

– По нашему обычаю, мне предстоит три года скорби, – ответствовала она. – Я погубила своего отца.

Вставши на колени, Барсина в кровь расцарапала лицо, а сбросив плат, стала посыпать голову пеплом, благо что на войне его в достатке…

С царскими почестями схоронив супостата, Александр встал станом на Гирканском море, чтобы в благодатных землях дать роздых лошадям и войску. Здесь было вдоволь трав, вина, овец, рыбы и прочих съестных припасов, однако вместе с тихим плеском зелёных волн он вновь услышал ропот, как и в заснеженных, студёных горах близ Персеполя. Обоз, в котором македонцы везли свою добычу, был перегружен всяческим добром, одеждами, коврами, серебром и золотом; многие тысячи мулов, ослов, верблюдов, коней и слонов, коль выстроить в порядок, заняли бы площадь поболее, чем войско. Тележный скрип и крики погонщиков слышались на сотни стадий, пугая мирных жителей, пыль поднималась до небес и заслоняла солнце, а по ночам костров насчитывалось более, чем звёзд.

Но воины роптали, и самым слышимым стал голос Пармениона. После того как Александр сжёг живьём его сына Никанора, посмевшего невзначай нарушить клятву, сей воевода затаил обиду. И ныне вопрошал:

– Куда идём? Зачем? Всё уже есть, и Эллада отомщена, и Дарий мёртв. И царь наш обрядился в одежды перса! И проскинезу требует! Что ещё хочет он, коль не берёт ни серебра, ни злата? Власти над миром? Но власть мила и зрима, когда ты видишь лица своих подданных. Как видишь ряд фаланги. Здесь же не озреть даже пространства. Люди и вовсе подобны пыли на сапогах пехоты…

Он, на правах старейшего воеводы, говорил громко, и шёпотом ему вторили фаланги, сбиваясь по ночам вокруг костров. И ропот этот напоминал боевой клич «Вар-вар!»…

В иное время, в ином бы месте царь Македонии немедля казнил Пармениона, распял бы на кресте его тело, дабы сохранить воинскую душу, как казнят рабов, но на берегах ласкового моря Александр и сам был в раздумьях, и вопрошал:

– Куда иду? Зачем?

И тайно отвечал себе так, как отвечал своему поединщику в схватке на дору близ Ольбии, охваченный болезнью аспидной чумы:

– Я не любил ещё…

Здесь, на берегах Гирканского моря, он думал о скорбящей Барсине, но часто призывал к себе Таис Афинскую, которая своим образом возрождала прежние чувства к жене учителя, Пифии. Но даже не прикасаясь к ней, лежал на ложе в походном шатре, взирал со страстью и отправлял обратно. Ибо жаждал не соития – любви – и искал её! Варварская стихия естества, разбуженная прелестной гетерой, довлела над его сущностью, пытала огнём, и он горел, как Никанор, нарушивший клятву. Но не мог сказать об этом его отцу. И только потому не прибил его медными гвоздями ко кресту и не воздел, как воздевают раба, а благоволя, потрафляя чувствам, отослал править в Экбатану.

Из всего старейшего македонского рода Пармениона остался близким лишь его сын Филота, бывший послушным и молчаливым, но с разумом в очах…

Тут же, на берегах Гирканского моря, к нему и явилась царица омуженок Фалес, коих в Элладе прозывали амазонками. С устья реки Ра она привела с собой триста полуобнажённых всадниц, у которых, наперекор поверьям лживым, обе сочные перси выпирали, словно холмы, поскольку вовсе не мешали стрелять из лука. Иное дело, правый сосок прижигали раскалённым камнем, дабы укротить буйство женской плоти и, напротив, извлечь мужское начало.

– Ты храбрый воин, – промолвила царица. – Слухом о тебе земля исполнилась, забрюхатела славой и плод понесла. Хочу принять твоё семя. Родится сын, отдам тебе, но коли дочь – не обессудь, возьму себе. И воспитаю воинственную деву.

Не только речи изумился Александр, внимая ей без толмача, и не сходным обычаем был поражён – совокупляться в летний праздник Купалы; он ощутил с царицей родственную связь. Омуженки в соитие вступали, не ведая любви, во имя продления своего женского рода! И страстно её жаждали, слагая гимны в честь сего чувства. Они воспевали то, чего не изведали, как воспевают божество, кумира, зримого в храме, но воплощённого в бездушное дерево либо холодный камень. Фалес была прекрасна образом и, невзирая на грубость варварского нрава, весьма обольстительна. Разве что синий взор её был холоден, зато грели, как солнце, золотистые пылающие космы, ниспадающие до конского седла.

Царь самолично избрал триста самых отважных витязей, в купальскую ночь привёл к берегу моря и тут позрел преображение омуженок. Дерзкие, воинственные девы, сразившие уже не одного врага и испытавшие вкус ратного духа, вдруг сделались покорными воле мужей, предпочтя строптивости своей их сильные руки. Они оказались женственнее гетер, обученных тайнам обольщения, нежнее пенной Афродиты, и мёд с их уст истекал так долго, что изрядно примучил македонцев, покуда наступило утро.

Лишь на восходе солнца Александр разомкнул объятия и, словно хмельной, заснул на отмели, под плеск тихих волн. Когда же пробудился, то встрепенулся и позрел на Фалес, облачённую в кольчугу, латы и верхом на горячей кобылице. И все её триста всадниц были в доспехах и седлах, тогда как мужественные македонцы ещё лежали на песке и травах, разбросанные вкривь и вкось, словно испитые сосуды из-под вина. Всё ещё опьянённый, властелин Востока хотел подойти к манящей обликом царице омуженок, но в её деснице взвился бич.

– Не приближайся, царь! Прощай!

И всадницы в тот час подняли своих кобылиц и ускакали прочь. В очах остались лишь их золотые космы, трепещущие на ветру…

Тринадцать дней избранные храбрецы вкупе с царём переводили дух и набирались сил, испытывая опустошённость, а все прочие македонцы считали, будто счастливчики столь долго предаются любовным утехам с омуженками. А на стане Александра ждала худая весть: Таис Афинская, воспользовавшись его отсутствием и умиротворив речами охрану, бежала. В послании, оставленном в кибитке, гетера сообщала, что все эти дни страдала горько и нещадно, зная о том, что её возлюбленный тешится с царицей омуженок. И дабы отомстить, раздобыла яд, взяла самых резвых скакунов из табуна и вкупе со служанками и евнухами умчалась вслед за разлучницей, к устью реки Ра. Однако не это взволновало и побудило царя вскоре оставить благодатные берега Гирканского моря и спешно устремиться на Восток: сатрап Бактрии Бесс, принёсший в жертву своего господина, тем возгордился, принял тронное имя Артаксеркса и, объявив себя царём, исполчился против македонцев. Сидя в своих крепостях, он слал кичливые угрозы и насмехался над истинным повелителем Востока, суля погибель Александру, как только он войдёт в его пределы.

Горные сатрапии рухнувшей державы, Бактрия и Согдиана, были воинственными и непокорными, ибо здесь уже царили не персидские обычаи и нравы, склонные к роскоши и неге; над этими землями довлели полунощные ветры, приносившие на восток студёность Великой Скуфи. И если персы вместе с утратой Авесты утратили волю и Время, то скуфские народы по-прежнему обладали мужеством и обретали свой срок жизни, ибо ещё владели святыней – Вестой. Здесь, в междуречье Окса и Яксарта, соприкасались два варварских мира, Полунощи и Востока, здесь смыкались культы луны и солнца, сходились горы и пустыни, мешались языки, но повсюду ощущался единый и стойкий дух противления.

И казалось, близко, где-то за Синим морем, за степями Арала, начинались Рапейские горы и лежала Страна городов.

Там чудь сколотов добывала своё Вещество, суть Время…

С бактрийскими конницами и закованными в чешуйчатую броню всадниками скуфи массагетской Александр уже встречался и на Гранике, и под Иссой, и в Гавгамелах; стоящие в едином боевом строю с иными полками Дария, они были неопасны, ибо повиновались одной общей воле и более мешали друг другу, создавая толчею на поле брани. Здесь же всяк был сам по себе, и сколько бы Бесс ни пытался соединить войска под своим началом и навязать сражение, ему не подчинялись. Разрозненные отряды и ватаги рыскали повсюду и казались неуловимыми, норовя ударить в спину или заманить подалее в горы полки македонцев, расчленить их, рассеять и завести в засады. И крепости свои они защищали яростно и лихо, губя под стенами множество македонских ратников, а то, напротив, иногда сдавали с умыслом, дабы потом, тихой сапой вырезать оставленный гарнизон и вновь затвориться там или исчезнуть. Многие малые крепостицы, защищённые неприступными стенами и горными утёсами, Александр и вовсе оставлял, не приближаясь к ним. Он выгнал сатрапа из Бактрии в Согдиану, и, пока преследовал его, бактрийцы истребили всех македонцев и ударили в тыл. Ввязавшись в битву за Мараканду, царь Македонии преуспел и взял город, но сам был ранен стрелой в голень, долго не мог сидеть в седле или стоять в колеснице. Тем временем уже восстал покорённый Кирополь. Пока повелитель Востока усмирял его, в Мараканде вспыхнул мятеж, а из междуречья нахлынули тяжёлые скуфские конницы, и завязалась скоротечная битва, яростнее, чем при Гранике. Лишь многократно превосходящей силой и значительными потерями македонцам удалось выстоять и оттеснить супостата обратно в гористую пустыню, но, чтобы подобного не повторилось, пришлось оставить на путях саков и массагетов большие отряды, выстроив таким образом полунощные рубежи от Окса до Яксарта.

Впервые за всё время похода Александр ощутил, как скуфские летучие конницы и пешие ватаги вяжут и сковывают подвижность и ударную мощь фаланг. Ко всему прочему, налёты супостата были так внезапны и стремительны, что македонцы не поспевали выстроиться в боевой порядок. Мелкие бесконечные стычки изматывали больше, чем сражения, приносили ощутимые потери, и пополнять полки возможно было лишь за счёт наёмников из покорённых областей. Воюя в Согдиане, царь Македонии не раз вспоминал неудавшийся поход Зопириона и горестно вздыхал о нём, сгинувшем безвестно в недрах полунощных стран. Если бы сей воевода спасся от чумы аспидной и пришёл к Синему морю иным путем, Александр не терял бы времени, кружа по этим пыльным или гористым землям, не всматривался бы во всякий час, оборотясь в полунощь, не ждал бы, что принесёт сей ветер – облачённых в чешую, неуязвимых сарских саков, массагетов в воловьих панцирях или вовсе неведомый народ, однако же в ненавистных скуфейчатых шапках…

Порой вздыхая и размышляя так, он мысленно звал:

– Зопир! Зопирион!..

И как-то раз дозвался! Сын Пармениона Филота, бывший теперь на месте отца, однажды сообщил, будто порубежная стража на Оксе пленила несколько саров, и среди них есть двое, что изъясняются между собой на иллирийском наречии. Ошибки быть не могло, поскольку мать воеводы сама была иллирийкой и Филота с детства владел двуязычием. Не пользы для, но любопытства ради царь велел доставить пленников к нему в шатёр и здесь узнал в одном посыльного гетайра из свиты Зопириона!

Пленник тоже признал царя, но глянул исподлобья и ещё сильнее скосил уста, поскольку, обезображенный палицей, был косоротым. Целый сонм вопросов роился в мыслях Александра, но, узрев вызов во взгляде иллирийца, лишь спросил:

– Что стало с моим полководцем Зопирионом?

– Жив воевода и здравствует, – ухмыльнулся тот, озирая персидское одеяние властелина Востока.

Дабы не уронить достоинства, царь более не пытал гетайра, однако же сказал:

– Я отпущу тебя… Пойди к Зопиру и передай мою волю: хочу позреть его. Пусть явится на порубежье при Оксе.

– Ну, сие вряд ли случится, – промолвил косоротый. – Не пожелает встречаться воевода. Тем паче говорить… Ну разве что на ристалище!

– Ступай и донеси мое слово! – прикрикнул царь, теряя хладнокровие от заблуждений мысли.

– Добро, – смирился пленник.

В условленный день в сопровождении агемы и своих гетайров Александр пришёл на Окс и, словно в поединке, всё ещё хромая, – кость не срослась, – выдвинулся далеко вперёд строя своего войска и встал безоружным, зажав в деснице лишь рукоять бича. Предчувствуя измену воеводы, он мыслил не убить его, но выпороть, как беглого раба.

Зопир заставил ждать и явился ровно в полдень, когда палящее солнце вошло в зенит и нестерпимо разогрело доспехи. Пот заструился из-под шлема и солью обжигал лицо. Признать воеводу было мудрено: облачённый в чешуйчатые латы, он весь блестел и переливался в лучах, словно самоцветный камень. Сары умышленно начищали свои брони, дабы слепить супротивника на бранном поле.

Зопирион держал в руке один лишь скуфский восьмиколенный бич.

– Ты меня предал, – вымолвил царь. – Ты променял достоинство эллина на долю варвара.

– Нет, Изгой, – гордо и с вызовом ответствовал полководец. – Я остался тем, кем был изначально.

– Но ты, спасая жизнь, вкусил гноя, чтобы излечиться!

– И гноя не вкушал.

– Как же ты спасся? – непроизвольно вопросил царь.

– Отрёкся от мысли похищать чужие святыни, – проговорил Зопир. – И мой совет тебе: отрекись и ты. И в тот час избавишься от чумы, что довлеет над тобой.

– Если что-то и грозит мне, изменник подлый, то только слава! Которая переживёт тысячелетия! А твоё имя предадут забвению!

Воевода и глазом не моргнул, взирая, словно сфинкс.

– Мне ведомо, ты исхитрился и взял Авесту как приданое и кары избежал. Но вдругорядь и хитрость не поможет. Хоть у народов скуфи тот же обычай, когда святыни стерегут девы, никто из них не преподнесёт Весту и не пожелает за тебя замуж. По их разумению, Вещество можно добыть лишь в том случае, когда любовь взаимна и обоюдоостра, как сарский меч. Ты, Александр, и в самом деле сын Раза, но, покуда не отринешь страсть к чужим святыням, будешь обречён на одиночество, ибо утратил собственное Чу. И ныне мыслишь обрести чужое. Носил одежды фараона и вот уже облёкся в персидские… Коли не внял моему слову, ступай и поищи!

Сказал так, засмеялся и, поиграв бичом, пошёл, как победитель с поля брани. Царь вскинулся и было вознамерился кликнуть агему или знак подать гетайрам, однако был ослеплён сиянием чешуйчатых лат супостата, да ещё пот заливал глаза. Когда же проморгался, заслонясь рукой, вдруг позрел, как из мутных вод Окса восстал бесчисленный боевой строй скуфской пехоты, готовый заступить путь. Агема всполошилась, в единый миг взяла царя в кольцо и повела прочь, поддерживая под руки, дабы скрыть хромоту его. Кровь застучала в жилах так, что вдруг открылась рана.

Несколько дней кряду Александр неистовствовал, вспоминая встречу с Зопиром, и винил возмужавших отроков агемы, которые не позволили ему в тот час же расправиться с изменником. Сдержавши ярость, он повелел заложить в благодатных верховьях реки город Александрию, для чего согнал из подвластных областей многие тысячи рабов и пленников. Своей рукою начертал проект дворца властелина Востока, имевший вид великого моста на трёх опорах, соединяющего берега стремительного Окса, и заложил первый камень. Здесь он оставил тяжёлый обоз, вспомогательные отряды, ветшающих и раненых ратников – всё, что тяготит в походе. Сам же изготовил полки, снарядил малые суда и, пользуясь осенним временем, двинул в полунощь по суше и по рекам, пожелав зимовать на берегах Синего моря и там возвести ещё один город. Спускаясь с гор Согдианы, он шёл теснинами ущелий мимо не покорённых ещё, неприступных крепостиц, однако скуфь при виде македонцев затаилась за стенами и не смела взора поднять и уж тем паче стрелы пустить вослед грозному войску. В одном из подобных замков, на забрале башни, царю почудился призрачный белопенный образ девы, мелькнувший меж зубьев. Но ехали быстро, и оттого показалось, что он, мимолётный, не в яви привиделся – из памяти всплыл, из юношеских грёз и наваждений.

И всё же Александр спросил у Клита, чей это замок.

– Князя Оксиарта, – ответствовал тот. – Вельможи, который величает себя господином Окса и Синего моря. Массагеты именуют его Оксианским.

Царя это потешило, и он впервые за последние дни искренне посмеялся над варварской кичливостью.

А скоро он спустился с отрогов на равнину и пошёл сквозь красные пески междуречья Окса и Яксарта. Днём ещё палило солнце, а ночью люди и кони сбивались в табуны и жались друг к другу от холода, ибо здесь не было ни корма достойного, ни топлива для костров. Впрочем, и воды, за исключением редких колодцев: конные и пешие полки шли по руслам пересохших рек, по дну озёр, которые днём разогревались так, что павшие люди засыхали в мумии, а поднятая ногами ещё живых пересохшая соль разъедала глаза и губы. Только верблюды да ползучие гады могли бы выжить здесь, поедая ветви саксаула и мелких земляных тварей.

И вновь среди ратников возник шуршащий, ровно соляная пыль, разъедающий неумолимый ропот:

– Куда идём? Зачем?..

Александр то плыл на корабле по Оксу или Яксарту, то сходил на берег и шагал вкупе с войском, дабы вдохновить полки. От голода пало много коней, а скоро из-за мелей пришлось оставить суда с провизией и воинским запасом, поджидая зимнего половодья. На македонцев нападала незнаемая доселе хворь, когда человек гнил заживо, отрывая от себя части тела, задыхался и сходил с ума. И говорили, будто болезнь от красной пыли, что источают в некоторых местах пески, и называется красной чумой. Изредка на окоёмах плоской равнины возникали оазисы, а там пирующая скуфь массагетская – пьют кубками вино, устраивают игрища и пляшут или поют, заманчиво посверкивая латами. И сытые кони их, закованные в чешую, танцуют вкупе с людьми!

Изнемождённые македонцы бежали из последних сил или пускали вскачь лошадей, но видения отдалялись, заманивали в глубь пустыни и там исчезали, обратясь в мираж. Лишь изредка и по ночам конные ватаги супостата перерыскивали путь в яви, подобно волкам, однако не нападали, хотя имели свежих лошадей; скуфь словно выжидала кончину раненого зверя, чтобы пожрать добычу, когда она от бессилия ляжет и уже не сможет встать.

И всё же македонский царь достиг заветных берегов, оставив за собой изрядно чёрных мумий в красных песках. Вода морская оказалась вовсе не синей, как зрелось в воображении и как скуфь именовала море, а такой же мутной и непроглядной, как реки. Да и зимовать в пустынях Арала было несносно: в одну неделю кони выбили всю осоку в серых долинах, дельтах и оазисах, поели весь саксаул в округе, всю тварь, что пряталась в норах, ползала, летала. Ропот стал слышнее, ратники уже громко вопрошали:

– Куда пришли?! Зачем?! Здесь нет городов, нет селений и нечем поживиться! Нет даже супостата, чтобы сразиться! И где обоз, где наша добыча многоценная? Точно, завёл нас царь на верную погибель!

Но самым опасным была не зима в пустыне и даже не этот ропот; раздор пошёл среди первых полководцев. Филота тайно призывал щитоносцев и конницу вернуться в Согдиану, а слышавший подстрекания Клит Чёрный каждое утро нашёптывал царю речи о заговоре и призывал предать его суду войска. После того как Парменион был посажён сатрапом Мидии, между полководцами началась тихая распря, кому занять его место и быть ближе к Александру.

Послушав голоса сии, властелин Востока с тоской позрел в Полунощь, где за песками и степями лежала ведомая философу Страна городов, и, набравшись мужества, повернул назад, даже не сотворив суда над ропщущими.

Судьёй и палачом в междуречье была пустыня.

Будучи верхом или в колеснице, Александр ехал к синим горам Согдианы и зрел перед собой Зопириона, толкнувшего на столь безрассудный поход. И клялся, что весной, когда безжизненные земли покроются травой и расцветут тюльпаны, он непременно сюда вернётся и одолеет путь. А на Синем море, наперекор судьбе, возведёт ещё один город и добудет Время!

Весь обратный путь полки македонцев преследовали волки и поедали всякую, живую и мёртвую, падаль, и горе было тому гетайру или пешему, кто отставал от строя более чем на стадию. Обглоданные зверем, кости коней, людей, верблюдов смешивались точно так же, как Восток и Полунощь, луна и солнце, языки и мысли; их уносили птицы, точили грызуны и хоронил ветер, занося красным песком. Пустыня стирала след Великого Изгоя, как время истирает камень…

Синие горы Согдианы были так же далеки и недосягаемы, как и Синее море, и когда наконец-то закончилась равнина и полки ступили в знакомые теснины речных долин и узких ущелий, на пути возник непокорённый замок скуфского князя Оксиарта. Стоял он на уступе, ровно птичье гнездо, прилепленное к отвесным скалам, напоминающим амфитеатр. Передовой отряд щитоносцев, бредущий утомлённо, взирал себе под ноги, волоча щиты, и пал под тучами стрел и дротиков.

Кого из ропщущих не осудила и не казнила пустыня, приговорила скуфь.

И никакая власть, и никакая сила не подняла бы македонцев, чтобы с ходу идти на приступ! Зажатые меж гор, полки остановились, сгрудились, взирая на заснеженные и трудные борта: путь оставался один – кружной, через перевалы, но и карабкаться сквозь них уже было невмочь. Каждый посчитал бы за честь погибнуть от руки супостата с возгласом «Вар-вар!», чем бездарно завязнуть в снегу или быть похороненным лавиной.

Меж тем ущелье заполнилось уже на много стадий, тридцатитысячное войско, вышедшее из красной пустыни, погрязло в белой, и когда замыкающие отряды походной стражи проникли в теснину, за ними, следуя на волчьем расстоянии, словно многоярусный занавес в афинском театре, обрушились невесть откуда и встали всадники массагетов в траурных коричневых панцирях из воловьей кожи. За ними засверкали на солнце чешуйчатые латы – ловушка затворилась.

На стенах крепости и в бойницах мало-помалу обозначились защитники, видя нерешительность македонцев, однако же у лучников не оставалось сил, чтобы натянуть тетиву, пустить стрелу в супостата. Требовался привал хотя бы в одну ночь! Предчувствуя близость стана, обоза и долгого отдыха, брели безостановочно, как бредёт утомлённый конь дорогой к дому. Несколько гетайров, прикрывшись щитами, вздумали прорваться сквозь заслон, пустились намётом, но вскоре кони пали на полном скаку, сронили седоков на льдистые камни, и кто не ушибся до смерти, тот сгинул от дротиков. Тогда Филота выстроил фалангу из шести рядов – на более не хватило щитов, ибо многие воины сожгли их вместо топлива ещё в красных песках. Укрывши головы и уязвимый фланг, воины двинулись вдоль стен крепости, дабы пробиться сквозь ущелье к македонскому стану, где были стенобитные машины, лестницы, штурмовые башни и полные сил отряды вспомогательных полков. Лучники князя Оксиарта стояли на забралах в несколько ярусов и более уже не скрывались за зубьями, их стрелы сыпались и стучали, как ливень, и громом гремели камни, свергаемые со стен и скал. Фалангу смяло, а те, кто вырвался за пределы крепости, попали под снежную лавину, спущенную со склона.

Горло ущелья запечатало, как запечатывают кувшин с вином, чтобы поставить на выдержку.

Следовало бы отойти назад, но в тылу этого только ждали закованные в латы сверкающие конники саров и траурный массагетский пояс. Обнажив долгие сарские мечи, все они плотоядно щерились, подобно волкам, чуя поживу. Да и властелин Востока в этом походе ещё ни разу не отступал, даже из соображений военной хитрости, и здесь не пожелал показывать спину некоему князю Оксиарту, возомнившему себя господином Окса и Синего моря. Так миновал весь остаток дня, и наступила судная ночь. Царь ждал нападения, но скуфь на стенах вовсе утратила всякий страх и ходила открыто, потешаясь над войском македонцев.

– Покажите нам своего царя! – кричали и веселились вволю. – Сказывают, он великий, а ростом мал! И юн ещё!

– Сдадите отрока, а вас отпустим! Ступайте туда, где западает солнце! Там ваша земля, и ваше место там!

Ощерившись сариссами, укрываясь оставшимися конями и верблюдами, воины не отвечали – доедали последние припасы, чтобы набраться сил, но более вспоминали минувшие победные дни, жались друг к другу, дабы не околеть от холода и спали стоя, как спят лошади. Собрав своих полководцев, Александр держал совет, однако сам всё более склонялся к мысли поставить лучников под стенами, чтобы беспрестанно скуфь осыпали стрелами, а тем часом войску с боевым кличем прорваться вперёд сквозь крепостной заслон. Потерь не избежать, но это лучше, чем бесславно сгинуть, топчась в ущелье.

Под утро он расставил стрелков, закрыл фалангой тыл, дабы конницы не ударили в спину, и стал ждать рассвета, чтобы сбить с забрал и отвесных скал ретивых скуфских лучников и камнемётов. Когда же забагровел восток и ущелье осветилось, царь узрел, что на забралах пусто и в многочисленных бойницах не видно лиц супостата. И ни дымов, ни звуков, словно натешившись, скуфь оставила крепость и тайными ходами ушла куда ни то. Минуты тянулись медленно, и чудилось, солнцу ныне не подняться из-за гор.

Остановилось время!

От ожидания кровь застучала в жилах, как при переправе через Геллеспонт, и тесными сделались доспехи. Пот заструился из-под боевого шлема и солёный ожёг глаза.

Лучники ждали, натянув тетивы и выискивая цели. От напряжения их утомлённых рук дрожали и искрились наконечники стрел…

И вдруг на белокаменном забрале, как мираж, возник некий белопенный образ девы – знакомый и волнующий! Но в сей раз это был не призрак, не обман, навеянный памятью грёз или горной болезнью от блеска снегов; царь в яви узрел не пену морскую, но горностаевый плащ и долгие космы! Только были они по цвету не красной меди, а красных песков междуречья Окса и Яксарта. Цвета пустыни! И солнечный ветер трепал их вкупе с его волосами, ибо он непроизвольно сорвал с себя шлем…

От лица и воздетых рук источался свет, а от белого образа падала тень – солнце наконец-то явилось над окоёмом и озарило ущелье.

Царь замер, боясь шевельнуться: всякое движение стало бы знаком для лучников и сотни стрел в тот же миг пронзили пространство к единственной цели. А дева взошла на угловую башню и встала открыто, руки воздев, подставившись ветру и солнцу, – то ли молилась, то ли звала! Слов её было не услышать, ибо где-то в недрах полков брошен был клич, и его урчащий напев нёсся по ущелью тихим и грозным рыком:

– Вар-вар-вар-вар-вар-вар…

Воины распаляли себя и были теперь не под волей царя – под властью ража, стихии естества, и остановить их было невозможно ни знаком, ни окриком. Рёв нарастал, вздымался к вершинам гор, и вдруг в сотрясённом пространстве возник иной рык. Глас громогласный, достойный богов, однако исходил не с небес – с перевалов ущелья: три мощные лавины одна за одной сверглись вниз. И эта стихия в единый миг прервала все иные!

Вместе со снежной пылью осела в ущелье и мёртвая тишина. Тут лишь послышался глас девы:

– Явись мне тот, кто называет себя владыкой Востока!

Агема, прикрывающая царя, расступилась, и он, вскочив в седло Буцефала, выехал к башне:

– Я властелин!

Дева взирала сверху вниз, как взирают богини. И молвила так же:

– Мне имя – Роксана! Я дочь князя Оксиарта. Молва была, ты можешь летать, подобно соколу. Будто македонцы крылаты! Взлети же ко мне и возьми меня!

И, веруя в свою недосягаемость, княжна рассмеялась!

Но Александру был голос иной:

– Се суть жена твоя!

Конь под царём ржал и плясал неуёмно, вздымаясь свечою и лягаясь копытами. Он был обучен сей резвости, дабы спасать седока от лучников, но ни единой стрелы не слетело со стен, коль не считать преломлённых лучей, прыскающих с башенного забрала. И чудилось, Буцефал и впрямь стремится взлететь!

А Роксана дразнила царя, веселилась:

– Ну что же ты рыщешь по-волчьи? Где крылья твои, сын Амона? Воззрей же над землёй, как ваш Аполлон, летающий в Гиперборею!.. А ещё говорят, твой конь так лёгок, что реки перемахивает! Горы перескакивает! Ужель не донесёт тебя до верха моей крепостицы?!

Царь вздумал и впрямь попытать удачу. Отъехав подалее, чтобы разогнаться, шепнул Клиту Чёрному, чтобы тот взял триста храбрецов, с которыми праздновал Купалу на Гирканском море, верёвок довольно да взошёл лавинным следом на перевал и оттуда проник к вершинам скал, под коими стояла крепостица. А сам и впрямь от солнца поставил коня и, раззадорив вволю, прыгнул. Буцефал взвился, и агема сронила шлемы, заглядывая на царя, однако и четверти высоты не одолел. Но и так приблизившись, успел узреть: Роксана была той девой, что грезилась в юном воображении!

– Напрасные о тебе слагают сказы! – однако же заключила она. – Воины твои не в силах от земли оторваться. И ты не крылат! А конь не прыгуч, как утверждает молва! Но то, что ты, царь, надежд не оставляешь, мне по нраву! Попробуй ещё прыгнуть! Сие так забавно! Коль доскочешь, тому и быть, поверю, что ты не Изгой Великий, как твердят, но властелин Востока!

Так говорила и смехом словно окропляла!

Александр не спеша поездил взад-вперед перед башней, взирая, как храбрецы карабкаются на перевал, и вновь отъехал на стадию, чтобы взять разгон. А таящаяся доныне скуфь мало-помалу высыпала на стены, дабы позреть забаву, как властелин Востока, ровно отрок неразумный, из гордости своей вздумал потягаться со стихией естества.

Царь вновь заехал от солнца, сбросил с себя тяжкие доспехи и, оставив лишь меч, ещё раз прыгнул! Буцефал взлетел выше прежнего, пронёс по воздуху царя, пожалуй, целый верс или сотню локтей, но допрыгнул лишь до основания башни.

Скуфь взвеселилась, закричала:

– Ужо получше, царь! Да всё одно, не вышел ростом и грузен больно! Ты сбрось одежды, меч и сапоги сними, а с лошади седло! Авось достанешь голым!

Роксана же, напротив, позревши на его старания, смеяться перестала.

– Достойнее тебя нет жениха, – призналась. – Гадала и по ветру, по звёздам и птицам – ты выпадаешь мне. Сама б к тебе сошла и встала под десницу, да претит обычай! Ты же знаешь, не голубица разит сокола, а сокол голубицу. Ну, попытайся ещё раз!

Александр дал Буцефалу передохнуть, а сам тем часом последовал совету скуфи: на глазах у них оружие оставил, снял наколенники, сапоги и обнажился до пояса. С лошади же сбросил попону из шкуры леопарда, седло и даже подковы сорвал. Сам же тем временем косился на скалу, взирая, как храбрецы излаживают верёвки и тоже латы и одежды сбрасывают, оставляя лишь мечи да колычи. А как изготовились они, царь вскочил на коня, отъехал ещё дальше и теперь поставил Буцефала мордой к солнцу, чего ретивый не терпел и в раж входил, то есть выказывал звероподобие.

Видя это, скуфь уняла потеху, и только шёпот прыскал со стен:

– Ужель допрыгнет?.. Эвон, жеребец взбесился! А ну как вместе с ним и царь?!

Он же пустил коня встречь солнцу и взлетел! Вкупе со своими храбрецами, что на верёвках, словно орлы, пали камнем на головы защитников, и в единый миг всё было кончено. Когда же Буцефал коснулся земли копытами, ворота замка распахнулись, и в них возник Клит Чёрный, держа на руках добычу, завёрнутую в горностаевый плащ. Роксана не успела внять, кто её пленил, ибо на минуту утратила память и была без чувств.

Царь подхватил её и, словно отрок, не вникая, где явь, где грёзы воображения, облобызал её прекрасный лик.

– Ты мне жена отныне!

Княжна воспротивилась, едва придя в себя.

– Достать меня на башне не велика заслуга, – отстраняясь, промолвила она. – Теперь ты прыгни выше головы своей и сердца моего достань!

По возвращении с Синего моря, из своего бесславного похода, властелин Востока, однако же, замыслил небывалый пир, желая взять Роксану в жёны. В тот час он искренне считал Роксану воинской добычей, которой будет восхищаться не только он – весь просвещённый мир, ибо прекраснее девы ещё не лицезрел.

Царь вёз пленницу в своём седле до самой Бактрии, ни на минуту не спуская со своих царских рук, и вкушал торжество мгновения, ибо не держал ещё подобной драгоценной ноши. И поначалу княжна не проявляла ни строптивости нрава, ни своей власти над влюблённым витязем: будто бы смирилась с участью и роком – стать женой великого полководца. По пути в Александрию оксианскую он озарился мыслью, как усмирить Бактрию и Согдиану и как исторгнуть дух противления и варварский нрав местных народов, ибо после взятия замка князя Оксиарта зарёкся оставлять в тылу даже малой непокорённой крепостицы.

А замысел был прост и продиктован чувствами: переженить своих храбрецов на невестах местной знати, слить их кровь в единую реку, как образуется Окс, сливая многие мелкие притоки в горах, и потому способен пройти сквозь красные пески пустынь, к Синему или Оксианскому морю. Клит Чёрный, а более Филота противились, уверяя, что подобное слияние невозможно из-за высших ценностей благородной и нравственной Эллады, что суть варваров неистребима. Но царь Македонии, воспитанный философом, тиран Эллады, сын Амона и фараон Египта верил, что материя и форма совокупимы, что именно совокупление порождает двух дочерей естества – Причину и Цель. Они же, в свою очередь, рождают производное, или начало всех начал – Материю и Форму.

Он мыслил замкнуть сей круг и примирить непримиримое…

Властелина Востока убеждали, будто потуги его напрасны и след, пока не поздно, оставить все надежды и силой ратной вразумить непокорных, однако Александр, вернувшись в Бактрию, точнее в стольный град своей восточной вотчины, Александрию, призвал местных вельможей сводить своих дочерей на выданье к монаршему двору. Дворец царя был уже возведён: мост с роскошными палатами и залами возвышался над Оксом, соединяя два несоединимых берега, меж которых ревел белопенный поток горной реки.

Царь мыслил свести между собой две противоположные стихии – ума и естества, луну и солнце, лёд и пламень.

Взирая на свою невесту, пришедшую из отроческих грёз, он ощущал сомнения, но рядом не было Каллисфена, с коим привык обсуждать все философские вопросы и впитывать его советы, как впитывает в себя повязка на ране, задерживая неумолимый ток крови. По расчётам царя, историограф в это время шёл обратным путём на восток, поместив приданое в Музейоне мира – туда, где ему должно быть.

И свадебный пир удался на славу: сатрапы Бактрии и Согдианы, их вельможи и богатый торговый люд свезли в Александрию всех дочерей на выданье, дабы с охотой выдать за храбрых македонцев, которым удалось свершить невиданное доселе – прийти из Середины Земли, из тех краёв, где западает солнце, и свергнуть власть персов. Здесь, на свадьбе, они уверовали в богоподобность нынешнего владыки Востока, но посчитали его не сыном Зевса, не отпрыском скуфского Раза и даже не земным воплощением Амона, коего ведали даже в сём отдалённом месте; в Бактрии и Согдиане Александра признали посланцем творца Ахурамазды, который пришёл в их земли, чтобы очистить от скверны. Его поход к Синему морю и вовсе воспевали как промысел божий, как знак небесных испытаний, данный царю македонцев, чтобы вразумить местные народы: никому ещё из иноземцев не удавалось пройти сквозь красную пустыню, достичь песчаных берегов Арала и в целости вернуться назад.

Аралом согдианцы именовали море, считая, что там смыкаются земля и солнце. И оттого так солоны его воды, называемые рапа, то есть пьющие светило…

Свадебный пир был учинён во дворце царя, соединившем два берега горного Окса, который поразил даже бактрийских старцев. Самые ветхие из них, не от возлияний и хмеля, а те, кто узрел в сём роковой смысл, от радости и благодаря творца, приносили себя в жертву, бросаясь с гульбищ в бурные воды.

Зная пристрастие местной знати к драгоценным и изящным безделушкам, Александр сразу же после пира повёл невесту не в опочивальню, а в сокровищницу дворца, где хранилась казна властелина Востока. Всего здесь было вдоволь, серебра и злата, каменьев, прикрас, почётных знаков, украшений, оружия многоценного и прочих искусных изделий, которых ещё не видывали ни в Бактрии, ни в Согдиане. Все редкости, добытые в походе, царь выкупал у ратников, дабы потом поместить их в Музейоне мира.

– Ты, витязь, богаче всех на свете, – промолвила Роксана, озирая сокровища. – Мог бы посвататься ко всякой дочери индийского раджи и махараджи, кто имеет достойное приданое. Ты же, неразумный, женился на бесприданнице. За моей душой нет никаких богатств и сокровищ. Так что знай, царь: не в пример Барсине, ты от меня ничего не получишь. Даже если прыгнешь так высоко, что достанешь моего сердца. Мало того, по нашему обычаю, я с тебя возьму! Самое драгоценное! Прежде чем я разделю с тобой брачное ложе по своей охоте. Телом моим тебе овладеть легко, ты сильный воин, тебе повинуются и храбрецы, и кони… Но даже с их помощью тебе не овладеть душой.

Прекрасная, неприступная и гордая, она стояла перед владыкой Востока, вскинув голову и разбросав по плечам космы цвета пустыни. И в этот миг ещё более напоминала мать Мирталу – глаз не отвести!

Он открыл заветный сундук, достал царскую диадему, некогда снятую с жены Дария, и водрузил на голову невесты.

Роксана лишь надменно усмехнулась, сорвала корону и бросила в бурные речные воды.

– Это жертва Оксу!

А царь ещё перед свадьбой исполнил многие её желания. Пощадил и отпустил на волю плененных соплеменников, не разрушил крепость под скалой, не сжёг ни единого города. Родителя Роксаны, князя Оксиарта, назначил сатрапом Бактрии, позволив, как царю, чеканить золотые монеты!

– Что ещё мне сделать для тебя? – спросил он суженую. – Хочешь стать владычицей Востока? Я объявлю тебя императрицей. Повелевать будешь вкупе со мной!

– Императрицей? – заманчиво промолвила княжна. – Владычицей Востока? Сие мне любопытно… Пожалуй, я бы согласилась. Но знаю, мне скоро наскучит власть. Казнить и миловать, усмирять бунты, читать прошения… Нет, не хочу!

– Скажешь – покорю весь оставшийся заселённый мир. И положу к твоим ногам!

В ответ Роксана отдалилась и возвысилась, словно опять взошла на неприступную башню.

– И этого я не желаю! Покорённый мир у ног… Нелепо, скорбно и печально. Я задохнусь в дыму, в крови утопну. Зачем мне такой мир?

– Могу Окс повернуть вспять. Вычерпать Синее море. Горы сровнять!

– Право же, позреть на подобное забавно… Да только зачем? Пусть Окс течёт к своему морю… Мне надобно всего лишь одно твое слово!

– Всего лишь слово?..

– Верное слово мужа, согласно нашим обычаям, но не эллинскому лицемерию. К тому же ты надышался пылью Востока и нравами его. И посему запомни: коварства и вероломности я не потерплю.

– Говори, исполню!

Видя его решительность, Роксана снизошла, но взор был испытующим и беспощадным.

– Что ты позрел, когда ходил к Синему морю? – спросила вдруг.

– Пустыню цвета твоих косм.

– А что ещё изведал?

– Пески и соль… Бедствия македонцев, зной, голод, стужу. И ропщущих…

Слова княжны звучали как вердикт:

– Супротив тебя восстала стихия естества. Дабы вразумить, надо возжечь стихию Чу. Ты вкусил соль сей земли, но вынес из пустынь единственную жажду – подождав весны, вновь двинуться в полунощь.

– Я воин, и отступать от цели мне не свычно! – воспротивился царь.

– Добро, не отступай! И прежде завоюй меня! Тебе известна истина: добыть Вещество возможно, когда любовь взаимна. Я и после свадьбы не жена тебе – суть пленница. И покорить меня не в силах ни хитростью ратной, ни храбрецами. А только своим словом! Дай мне зарок никогда более не ходить к Рапейским горам. Не искать себе славы, отнимая чужие святыни, а вкупе с ними Время.

Сказала так и удалилась в свои покои, бывшие под куполом дворца седьмого яруса.

Все воины царя, брачевавшиеся на свадьбе вкупе с ним, тем часом вкушали плоды брака, а властелин Востока остался один среди плодов похода, словно песком засыпанный серебром и златом, к которому он в тот час испытал ненависть. Роксана требовала за свою любовь отречься от того, во имя чего замыслен был путь на Восток! Принести в жертву суть его славы и доблести, бросить к ногам священную воинскую добычу, которая была так близко, что оставалось лишь пойти и взять!

В тот миг великий полководец испытал то, чего не ведал прежде; он, словно конь на полном скаку, вдруг споткнулся о дилемму – любви и жертвенности. Прыгнул высоко и воочию позрел то, что зрел со стороны, когда Барсина во имя этих чувств предала отца и вручила ему своё приданое!

Открылось то, чему не учил Арис, водя его по саду философских знаний…

Потом он возненавидел дворец, который сам начертал и волей своей строил со смыслом соединения берегов, но тут увидел нелепость своей идеи и прочь бежал. Возмужавшие отроки агемы, которых он женил вкупе с собой и теперь вынудил следовать за ним, оставив брачные ложа, недоумевали. И гадали меж собой, отчего вдруг властелин Востока не тешится в опочивальне с юной и прекрасной женой, а прыща яростью и неистовством, мечется вдоль Окса или, припав к шее своего коня, шепчет, ровно безумный.

И здесь, в конюшне, он и узрел коня незаконнорождённого брата Птоломея! Вначале царю почудилось, он обознался – все-таки ночь была, да и ретивый буланый жеребец, однажды победивший в скачках царского Буцефала, был худ, изнемождён, но, едва почуяв руку Александра, вдруг отозвался подобострастным ржанием: признал, ибо и кони ведали, что значит быть близким к властителю.

– Но где же Птоломей? – вопросил взбешённый царь. – Коли вернулся, почему не сидел со мной на пиру? Почему меня не известили о возвращении посольства из Египта?!

В тот миг он даже забыл о дилемме, которую решал!

– Твой брат устал с дороги, – молвил Филота, отводя глаза.

И агема в тон ему залепетала с опасливой переглядкой:

– Намедни прибыл и притомился, пробудить не могли… Но если ты велишь, и мёртвого поднимем!

Царь вышел из конюшни.

– Веди меня к брату! – велел он Филоте.

– Дождись, государь, утра, – посоветовал тот. – Ступай лучше в опочивальню. Тебя ждёт молодая жена…

И тем ещё пуще взбесил властелина Востока! Он выхватил кнут у одного из отроков агемы и наотмашь ударил полководца.

Тот молча вытер кровь с рассечённого лица и молвил сквозь зубы:

– Повинуюсь, государь…

Подрагивая, агема скосила в сторону взоры, однако побрела вслед за царём к походному шатру, наспех поставленному среди возводимых стен Александрии. Тяжкая ковровая палатка тряслась и трепыхалась, словно в зыбучей лихорадке, а из отдушины валил дым. Мятый и пыльный стражник в персидских нарядах вскинул светоч и отпрянул, признав властелина Востока. Пал ниц, однако же успел сдавленно крикнуть:

– Ратуй, господин!..

Александр откинул занавес и встал на пороге. Две полуобнажённые персиянки освещали шатёр факелами, а на широком ложе буйствовал в соитии брат Птоломей. Под его мускулистым телом трепетала и стонала от страсти нежная и стройная Таис Афинская. Царь проявил выдержку и выждал, когда свитый клубок из тел распадётся, и лишь тогда промолвил:

– Ну, здравствуй, Птоломей.

Брат встрепенулся, вскочил, но гетера лишь откинула космы с лица и улеглась, заманчиво изогнув стан. Истинный сын Филиппа, воспитанный табунщиком по-спартански, тоже не прикрывал наготы, но царю, вкусившему пыли Востока, стало не по нутру. Однако он смолчал.

– Здравствуй, Александр! – воскликнул Птоломей, будучи искренним. – Не услышал, как ты вошёл!..

Властелин Востока воззрился на гетеру и спросил у брата:

– И свадебного пира не услышал?

– Прибыл поздно, – чуть смутился тот. – С дороги притомился… Но волю твою исполнил!

Гетера заманчиво улыбалась и отчего-то вызывала отторжение…

– Добро… Благодарю тебя. Теперь приданое в надёжном месте.

Птоломей расслабил скованные ещё сладострастным напряжением руки.

– Да, брат, надежнее огня нет ничего на свете. Варварские шкуры горели жарко…

Царь вскинул недоумённый взор, и истинный сын Филиппа замер.

– Костёр был знатный, – Таис потянулась. – Только чаду много… А на песке остался слиток золотой.

– Александр! – отшатнувшись, воскликнул Птоломей. – Ты повелел мне предать огню сии свитки!.. Таис привезла послание!.. Я исполнил волю!

Гетера чуть привстала.

– Я привезла послание! – и вынула из перемётной сумы знакомую медную капсулу. – Возьми, государь… А на словах философ велел салютовать тебе! Он ныне счастлив тем, что в дар получил золотых чернил. Ими и отписал тебе…

Мир опрокинулся, как будто волхв Старгаст вновь взял его за ногу и вывесил вниз головой меж зубьев башни…

11. Золотые чернила

В ту зиму даже в Афинах выпал снег, зелёный сад знаний Волчьей школы на несколько дней сделался белым, и Арис посчитал это за знак: час настал!

Он завершил все начатые труды и оставался лишь один? – по медицине – о природе ядов. Ещё с младых ногтей отец водил его по полям в Стагире, показывая целебные травы, и говорил, что многие из них весьма ядовиты, но именно они и лечат самые смертельные недуги. Тогда же в детском пытливом сознании и родилась мысль, достойная не медицины, но философии: отчего мир устроен так, что одно и то же ядовитое зелье способно исцелять и убивать? И чуял, суть не в количестве, не в дозе, которую следует употребить, дабы обрести здоровье либо его утратить. Она, эта суть, была в ином и выражалась в некой закономерности естества, в таинственном бытии веществ, ибо не только яды, но и полезные, безвредные средства при определённых условиях становились отравой. Так мясо или рыба, мёртвая материя живых существ, призванная питать плоть и дарить благоденствие, обращается в смертельное зелье, но способна разить лишь вольного человека. Звери же дикие, домашние животные, черви-трупоеды и рабы вкушают гнилую пищу и остаются живы!

Всю жизнь философ думал о природе и действии ядов, но не вникал в их суть, не проводил испытаний, не ставил опытов, ибо исследовал стихию мысли, но даже там находил подобное. К примеру, отравиться можно и заболеть завистью от чужой идеи, можно вкусить отравы даже из уст собеседника, источающего словесный яд, а любовь к женщине то пьянит, как вино, то сводит челюсти, подобно уксусу, или вовсе превращается в смертельное зелье, сводит с ума, иссушает тело и даже убивает.

Впервые Арис вздумал проникнуть в суть сих вещей, когда надзирающий за тайнами Эллады эфор подарил ему малый сосуд золотых чернил. И предупредил о том, о чём даже Бион Понтийский не ведал, – сии чернила были смертоносным ядом! А отравить могли не только попавши внутрь тела, но даже испарениями! Потому, мол, писать ими следует лишь на вольном воздухе, когда ветер дует в спину…

Предупредил, взял котомку и ушёл из Ликея пешим, хотя философ предлагал заложить коляску или колесницу самого Филиппа, на которой он победил на Олимпийских играх и которую позже подарил философу в благодарность за вскормление наследника. Арис берёг её, выставив в саду, как памятник, на постаменте, под кровлей из медных листов и держал в надежде если не прокатиться самому, то запрячь Александру, когда он возвратится из восточного похода.

Таисий Килиос ушёл, а наутро в Афинах выпал снег…

Тогда и овладела философом страсть познать природу ядов. Он разложил на столе зимней беседки много листов папируса, открыл сосуд с дарёными чернилами, взял нож и, встав к ветру спиной, попытался вывести первую строку столбца. Скуфский засапожник рвал травяную ткань, царапал и не оставлял следа. Золото растекалось, оставляя бесформенные кляксы и так застывало, а лезвие ножа ранило персты. То, чем должно было воспевать знания, не повиновалось на растительной материи и требовало плоти, хотя бы мёртвых животных. Тогда философ отыскал в своей библиотеке чистый человечий пергамент и, изменив себе, попытался начертать слова, обозначая титул сочинения: «О природе ядов».

И строчка получилась!

Вновь запечатав сосуд с ядом, Арис достал простые чернила и в несколько снежных дней воздвиг себе памятник, открывши суть вещей. Влекомый стихией пронзительного проникновения, он описал вид, значение и внешнюю суть всевозможных ядов и пришёл к мысли, что сие вещество не имеет ни материи, ни формы и тем паче действующих причин; есть только цель конечная – возможность отравить всё, что живо и способно жить. Удовлетворённый, он закончил труд и отложил его, дабы на завтрашней заре прочесть, поскольку помнил и следовал скуфской истине, что утро вечера мудренее.

Так и случилось. Ночной глубокий сон и утреннее солнце высветлили совсем иные мысли, а всё, что ещё вчера восхищало, всё, что являлось подъёмной силой, показалось ложью, как лжива грязная вода, обращённая стихией естества в белый, непорочный снег.

Познать природу яда возможно было, лишь вкусив его. И покуда он не возымеет действия, можно написать самый короткий и самый ясный труд, без излишних словоблудий. К примеру: «Жизнь мимолётна, и только вечен искус познать её».

Ан нет! Так уже кто-то написал, только звучит иначе: «Жизнь коротка – искусство вечно».

О, как тяжко жить, если мир давно погряз в словоблудии! И как точно скуфь обозначила термин, прозвав так науку философию…

Пусть яд воздействует мгновенно, чтобы вовсе не сочинять и не вынуждать потомков повторять упражнения.

Арис взял сосуд с чернилами и уже было хотел приложить к устам, но вдруг услышал:

– Здрав будь, отец!

Так, по обыкновению, приветствовали лишь в одном городе Эллады – в родном Стагире.

Философ обернулся и позрел отрока – несмотря на зимнюю стужу и снег, в сандалиях и летнем гиматии, котомка за спиной. Он зяб и, поджимая поочередно ноги, грел, как делают это гуси.

Сосуд в руке дрогнул, и золотые чернила чуть только не плеснулись на отверженный труд.

– Ты из Стагира? – спросил Арис.

– Да, отец, я прибыл в Афины на македонском посыльном корабле…

– Отчего называешь меня отцом? Как твоё имя?

– Мне имя Никомах, – промолвил отрок, согревая уши. – Так назвала меня мать.

Арис встрепенулся:

– А как имя матери?

– Гергилия… Она и прислала, чтобы получить науку. Я сразу же признал тебя. В Стагире на площади давно установили памятник. Я зрел его с детства… Но каменный ты более похож на философа.

Ноги Ариса подломились, и он ощутил на своём лице горькую влагу. Но это были не слёзы – взошедшее солнце стало плавить снег, обращая его вновь в грязную воду…

Возвратившись из Великой Скуфи, странствующий философ в первую очередь отправился к матери в Стагир, бывший тогда под покровительством Македонии. Он надеялся там отдохнуть от долгих путешествий и описать свои хождения в неведомые земли, пока свежи в памяти чувства. Но более того, испытывая все эти годы сильное влечение к избраннице своего отрочества, Гергилии, намеревался навестить её, дабы узнать, теплится ли ещё юная страсть прекрасной и всегда недоступной девы. После двухмесячных морских скитаний, нанимаясь на купеческие суда простым гребцом, он был уже близко от родины и, налегая на вёсла, с трепетом ждал торжественной минуты. Но поскольку сидел спиной к берегу, то приближение его мог видеть лишь украдкой, оглядываясь, и вдруг прервался барабанный бой кормильца. Гребцы вскинули вёсла, замерли, исполняя команду, и только тогда философ смог обернуться…

В гавани догорали корабли, а за разрушенной крепостной стеной Стагира вздымались чёрные дымы – всё точно так же, как над Ольбией во время набега!

В первый миг показалось, сей вид ему грезится, вызволенный из памяти прежним страхом. Но, помедлив, кормилец вновь ударил ритм и переложил кормило, направляя судно в сторону от причалов, к скалистому берегу, поблизости от которого стояло на якорях несколько спасшихся торговых галер. И, встав к берегу бортом, Аристотель наконец-то воочию позрел, что сотворилось с городом: некогда прекрасный и близкий сердцу, Стагир, украшенный многими храмами, зримыми с моря, скульптурами богов, воздетыми на столпах, дворцами с колоннадами, ныне лежал в руинах, среди которых бродили люди в траурных серых одеждах. Нашествие уже схлынуло, словно потоп, оставив после себя мерзость разорения, и философ ни на минуту не сомневался, что варвары приложили к этому зловещую руку. Но люди с уцелевших судов сказали, что разрушил город царь Македонии Филипп – наказал за непокорство его воле, вынудил подписать договор и удалился.

Тогда Арис, не дожидаясь расчёта, прыгнул с борта в воду и поплыл. Кожаная скуфская одежда скоро напиталась водой, отяжелела и потянула ко дну, так что он едва достиг берега. Однако же, словно сам варвар, не переведя духа, выскочил на сушу и устремился к Стагиру. Повсюду валялись ещё кровоточащие трупы, раненые звали на помощь, но обезумевшие люди не внимали и пытались спасти имущество из развалин. Вечерний бриз прижимал дымы к земле и забивал дыхание; словно отравившись этим веществом разора, он тоже стал звать, как раненный, выкликая имя возлюбленной, но на него никто не обращал внимания.

Дом Гергилии, славящийся на весь Стагир причудливыми узорами из камня и некогда утопавший в зелени, перевитый виноградными лозами, выгорел изнутри, рухнувшая кровля заполнила битой черепицей всё его пространство, и сыскать кого-либо живого там было невозможно. Серый ветер вздымал серую золу и трепал обугленные плети винограда как раз напротив окна возлюбленной, к которому он приходил в юности, чтобы поиграть на лире. Она же в то время была уже просватана за богатого афинянина и, соблюдая обручение, не имела права не то что открывать окна, но даже слушать и всё равно слушала, ибо он зрел её смутный образ в глубине комнаты. Отцу Гергилии был ненавистен диктат Македонии, как и её цари, а родитель Ариса, Никомах, в то время был ещё жив и служил придворным лекарем царя Аминта. И Арис уж никак не мог претендовать на руку обольстительной, манящей, но слишком ещё юной Гергилии: тогда ей было всего двенадцать лет. Поэтому, когда однажды нетерпимый отец избранницы застал его в саду, это решило дальнейшую судьбу Ариса. Он не отказался от возлюбленной, но замыслил доказать её родителю, что может самостоятельно принимать решения, существовать без отчей опеки, и, по сути, в семнадцать лет от роду сбежал из дома, отправившись в Афины.

С той поры он больше не видел Гергилию, но всегда помнил о ней.

И вот теперь, стоя возле порушенного заветного дома, он мысленно обращался к богам и призывал их спасти избранницу. Пусть даже ценою потери – если до нашествия царя Филиппа она была отдана замуж за обручённого с ней афинянина и покинула Стагир…

В сумерках он оставил город и побрёл во владения, оставшиеся от отца, где теперь в одиночестве жила мать. Вилла стояла на побережье, среди густого букового леса и виноградников, разбросанных по склонам холмов, и если все окружающие город поместья лежали в руинах, то отеческое имение осталось в неприкосновенности: должно быть, царь Македонии помнил придворного врача, однажды спасшего его от малярии. Арис так давно не был здесь, что уже не узнавал ни знакомых с детства мест, ни прислуги, поэтому вооружённые привратники не впустили его, приняв за беженца из Стагира. Тогда он сказал, чтобы позвали кого-нибудь из старых служанок матери или рабов, дабы они засвидетельствовали его личность, и конюх, когда-то обучавший его верховой езде, с трудом признал в бородатом и косматом страннике молодого господина – по его слегка шепелявому говору.

Встреча с матерью получилась безрадостной, ибо взаимная печаль оказалась сильнее её: вилла была переполнена несчастными, пострадавшими от набега и нашедшими здесь приют. Дом превратился во вместилище горя, и отдых не принёс бы покоя, о котором он мечтал, поэтому философ лишь привёл себя в порядок, сменил платье и на следующий день покинул родное гнездо. Но, прежде чем пойти в гавань и поискать попутный корабль в Афины, он ещё раз пришёл к дому Гергилии и увидел на пожарище мародёров, ковыряющихся внутри здания. Голос Биона промолвил ему: «Зри!». Однако, не сдержав негодования, Арис схватил палку и попытался прогнать перемазанных в саже и пыли грабителей. И тут узрел свою возлюбленную, которую никогда бы не признал, не окликни она именем давно прошедшей юности:

– Ты ли это, Арис?

На ней был гиматий рабыни, чёрный от копоти и прожжённый во многих местах, так что сквозь прорехи зияло серое от пыли тело, золотистые припалённые волосы скатались в мочало, а прекрасное лицо до неузнаваемости искажено скорбью. Оказалось, её семья спаслась от смерти, но потеряла всё имущество, к тому же богатый афинянин не исполнил клятвы обручения и давно женился на другой. И всё равно гордый, к тому же очумевший от ненависти к Македонии, отец Гергилии не захотел принимать помощи и тем более воспользоваться приютом на вилле матери; он до сей поры настолько презирал покойного придворного врача, что посчитал унижением перешагивать порог его дома. Куда сговорчивее оказался младший брат возлюбленной, Панкратий, молодой человек, увлекающийся философией и уже наслышанный об ученике самого Платона и Биона Понтийского. Поместье в Стагире в хорошие времена приносило большой доход, Арис взял у матери в дорогу сто серебряных статеров, большую часть которых и передал Панкратию. И ещё они условились, что ночью брат приведёт Гергилию на свидание к берегу моря.

Меж тем жизнь в полисе продолжалась, ибо была прекрасна во всех её проявлениях, и тем более ярче и притягательнее она казалась после испытанного потрясения и горя. Купеческие суда, что спаслись от пожара возле скалистого берега, подошли к ещё тлеющему причалу, и бойкие, невозмутимые торговцы развернули ряды прямо на песке. Уцелевшие граждане Стагира, кто предусмотрительно хранил свои сбережения в кладах, успели отрыть их и уже покупали то, что в первую очередь необходимо погорельцам, – простую льняную одежду и хлеб насущный, на что цены сразу же поднялись втрое. И, напротив, упали на то, что ещё накануне имело ценность, в тридесять большую.

Ожидая назначенного часа свидания, философ бродил по этому стихийному рынку и испытывал двойственное чувство; он ненавидел торговцев, их вожделённые глаза и мерзкие, проворные руки, принимающие плату, и одновременно думал, что, не окажись эти люди с нужным товаром возле дымящейся пристани, многие земляки были бы обречены: царь Македонии повелел вывезти из полиса все запасы зерна и угнать скот. В академии Платона ученики часто дискутировали по поводу власти и денег, стараясь определить, что первично, и обычно сходились на том, что одно порождает другое и эти категории никогда не входят в противоречие друг с другом, являясь равнозначными. Тут же, присматривая товар, Арис вдруг обнаружил пример, когда деньги вступали в противоречие с властью, когда добытые из кубышек драхмы и ассы выступали против воли тирана, таким образом продлевая жизнь тому, кто был властью обречён на смерть.

Этот вывод подвиг философа купить для возлюбленной подарок, такой же противоречащий – не хлеб и не одежду, а подешевевшие, но прекрасные украшения, дабы наперекор воле царя, мыслящего повергнуть Стагир в уныние, возвысить дух женской природы, который потом достаточно легко справится со всякой напастью. И точно угадал желание и устремление Гергилии: на свидание она пришла в том её прекрасном виде, который все эти годы хранился в памяти. Вероятно, на деньги, подаренные через Панкратия этой несчастной семье, она купила химатион из белой тончайшей ткани, чем-то напоминающей ту, волшебную, что варвары наматывали на навершения копий и вздували огонь. На её изящных ножках были пробковые сандалии с золотистой тесьмой и такого же цвета колпос, перетягивающий узкую талию.

Вымытые, расчёсанные золотистые волосы, будто осыпанные звёздами и искрящиеся, завершали её небесный образ. Не хватало лишь украшений, чтобы тридцатилетняя, по меркам представлений в Стагире, старая дева, наперекор быстротекущему времени и предрассудкам, вновь засияла юной красотой и ослепила взор философа…

Они прощались на рассвете, обнажёнными омывшись в водах Эгейского моря. Пробуждённая и вызволенная юношеская страсть затмила разум философа, и он, уподобившись мужающему отроку, клялся, что непременно вернётся, переломит волю отца и возьмёт замуж Гергилию. Она же попросила положить ладонь на её трепетный влажный живот, в котором уже зарождалась жизнь, и назвать мужское имя.

– Никомах, – произнёс он имя своего отца.

– Я назову так нашего сына, – сказала возлюбленная.

Когда же взошло солнце, Панкратий увёл её в сторону города, а философ ещё долго стоял на месте их тайного свидания, благодарил богов и смотрел вслед.

И вот теперь перед Арисом стоял плод их любви – отрок Никомах!

На сей раз не жена и не гетера, но сын заставил воспарить философа, подняться над землёй!

– А я твои труды читал, – признался Никомах. – Когда служил доксографом в библиотеке Стагира…

– Ты уже служил?..

Отрок втянул голову в плечи:

– Мать пребывает в бедности… Если ты возьмёшь меня в учение, ей будет нечем платить. Но я обязуюсь не только постигать науку, но и трудиться! К примеру, мести аллеи сада, собирать маслины… Тем более я прослушаю лишь краткий курс твоих лекций!

Порывом жалости и сострадания, как ветром, омело философское сердце. Арис преодолел скованность и обнял сына:

– Ничего не нужно!.. Ты же пришёл к отцу! Я богат! У меня всего довольно: денег, славы…

– Отчего же ты намеревался принять яд? – Никомах высвободился из объятий. – Я видел: ты хотел сделать глоток из этого сосуда…

Философ покраснел, как отрок, захваченный врасплох над чем-то непотребным:

– Испытать хотел… Написав труд о природе ядов!

– Отец, но ты сейчас лжёшь, – сурово заключил сын. – Разве это достойно?

– Да, Никомах, прости, – повинился Арис. – Я совершил то, что закономерно для всякого философа. Когда он переступает свою сущность. И спорит не с собой, не с оппонентами – с вечностью и временем.

Никомах догадливо оживился:

– Ты превзошёл Платона! Мне известно… И это суть естества науки, когда ученик ступает дальше учителя…

В тот миг философ испытал жажду откровенного признания.

– Если бы Платона!.. Я убил знания. Приговорил к сожжению книги вечных истин. И совершил это из гордыни, которую сам отвергал в трудах. Казнил великое, чтобы возвысить малое. Ныне я не философ. Я палач Авесты. И за это должен быть наказан…

Должно быть, Никомах смешался, не ожидав столь бурных покаяний, и, желая как-то подсобить отцу, пытался рассуждать философски, однако же с сыновьим почитанием и утешением:

– Что ты сотворил, того желали боги. Ты ныне с ними вровень… К тому же признание вины снимает жестокость наказания. Что бы ты ни совершил, не повод для крайних мер… Всякое твоё слово ныне бесценно. И ты не вправе себя обрекать на смерть.

Арис проникся его словом:

– Благодарю тебя…

А сын уже с ребячьим любопытством потянулся к чернильнице.

– В этом сосуде яд? Я никогда не зрел ещё ядов…

Арис отнял её, заткнул пробкой и поставил подальше:

– Здесь чернила…

– Чернила? – изумился Никомах. – Разве чернилами можно отравиться? Я много раз вкушал…

– Это золотые чернила, – пояснил философ. – Самый страшный и смертельный яд. Особенно письмо, исполненное ими…

Никомах пытливо заглянул в рукопись, позрел строку титула «О природе ядов», исполненную золотом, и задался вопросом, сам с собою размышляя:

– Неужто знаки на пергаменте могут быть отравой?

Философ в этом узрел влияние своей крови, ибо часто сам, исследуя причину сущего, мыслил вслух.

– Ядовиты знания, начертанные золотыми чернилами…

– Ты их вкусил?

– Нет… Иначе бы ты не застал живым. Мне было след написать о природе сего яда…

Арис собрал листы с трудом и бросил их в жаровню с тлеющим углём. Пергамент издал удушающий, сладковатый дым горящей плоти…

– Зачем ты это сделал?! – Сын попытался выхватить из огня хотя бы свиток. – Всякое твоё слово самоценно! Тебя почитают во всей Элладе! Тебя называют гением, богом просвещающей мысли. А я и вовсе молился возле твоего памятника…

Обжёг руку и оставил бесполезные попытки, взирая, как пламя поглощает кожу.

Философ встрепенулся:

– А разве изваяние не разбили?

– Тебя боготворят в Стагире!

В последний раз Арис был там, когда тысячи рабов-фокийцев уже достраивали родной город: не осталось ни единого следа от руин и пожарищ, стены домов и дворцов были уже сложены, каменотёсы, резчики по камню и ваятели трудились над их украшениями, которые теперь казались несравнимыми с прежними. Зодчие, приглашённые из Афин, перепланировали улицы и площади, избавившись от малых улочек и трущоб, замостили их новым тёсаным камнем с желобами и бассейнами для сбора ливневых вод, искусные садовники-персы разбили новые сады и скверы, украсив зеленью даже торжище. Стагир восстал из пепла, но это уже был иной Стагир, и Арис, бродя по улицам, не узнавал их, впрочем, как и мест, связанных с детством и юностью. И было уже хотел вернуться к каравану, с коим ехал в Пеллу, но вдруг на площади увидел скульптора, который высекал из великой глыбы изваяние с весьма знакомым образом. Это привлекло внимание философа, поскольку было единственным, что узнавалось в родном городе, правда, позрев из разных положений, он не смог угадать, кого же здесь воплотили в камень.

– Кто сей достойный муж, кого ты вздумал увековечить? – спросил он ваятеля.

– Некто Аристотель Стагирит, – ответствовал тот, занятый шлифовкой.

Философ пригляделся и не признал себя, но зато уловил сходство изваяния со своим учителем.

– Ты не ошибся? – спросил он. – Именно так его имя?

– Македонский Лев сказал так… А что говорит Македонский Лев, есть непреложная истина. Ибо он ныне хранитель дельфийской святыни и близок к оракулу.

– Чем же прославился этот Аристотель?

– Говорят, родился в Стагире…

– Чем же ещё?

– Трудами философскими… – Ваятель с помощью резца и молотка принялся чеканить бороду. – Но я не читал его трудов. Зато читал Платона.

– Потому твой памятник на него и похож, – заметил Арис.

– Все философы имеют один образ, – заключил скульптор. – Как и их творения… Собравшись, спорят неведомо о чём. И ещё любят говорить: мол, государствами должны править философы!.. Но что они знают о мире, эти оракулы? О том, чем мыслят править?.. Придёт Македонский Лев и враз разрешит их спор с помощью молота. Так что и мой труд напрасен… Не обессудь, прохожий, но жизнь этого камня невелика, хотя, оставшись камнем, он мог бы жить вечно. Поэтому всё равно, на кого похож образ, сотворённый мной.

После таких слов философ уж более не пожелал оставаться в Стагире и, вставши в колесницу рядом со своей женой Пифией, поехал в Пеллу.

Тот, кого именовали теперь только Македонский Лев, как и подобает амфиктиону и главному хранителю дельфийской святыни, встретил учёного наставника царевича, возлежа на ложе в окружении нимф, которыми являлись похищенная из храма Пифия и несколько подвластных ей дев, что прежде поддерживали негаснущий огонь на алтаре Аполлона. При этом Пифия что-то лепетала на ухо тирану, и тот понимал её без оракула, согласно кивая головой.

– Ты звал меня, амфиктион, – согласно уложению сказал философ. – И я к тебе пришёл.

– Добро, – блаженно молвил царь. – Присядь, Арис… Я слышал, ты преуспел в науках, тебя отмечали Платон и сам Бион Понтийский. Школу последнего я особенно ценю… Но все словоблуды!

Он рассуждал, как варвар…

Арис присел на мягкий пуф, служащий в опочивальне для плотских утех с наложницами и жёнами, – иного места для сидения не существовало, а от стояния болели ноги, напряжённые в пути на колеснице.

От прежнего Филиппа, которого в юности знал философ, почти ничего не осталось: на морщинистом, обветренном лице седеющая, клочковатая борода, рубец от раны на щеке, нет вовсе глаза. У малого, совсем не эллинского носа отчего-то вывернулись ноздри, и он всё время втягивал густой, неподающийся воздух, словно страдал одышкой. Голова облысела и теперь венчалась короной всклокоченных рыжих волос.

– У меня осталась добрая и благодарная память об учителях, – сдержанно произнёс Арис. – Поэтому твой сын получит те же знания, что я получил от них.

Тиран оттолкнул Пифию и сел.

– Моему наследнику этого будет недостаточно, чтбы продолжить дело отца, – жёстко произнёс он. – Добавишь к сему своё видение мира, сообразное со временем текущим. Твои учителя отстали, и Эллада ныне уже иная. К тому же они отмечали суть вещей, которые зреть могли воочию. А мне потребно, чтобы Александр изведал будущее и к цели шёл осмысленно, всецело полагаясь на рок свой.

– Я не оракул, царь, всего лишь философ, – мягко воспротивился он Македонскому Льву. – А предсказаниями грядущего ведает кормилец Александра волхв Старгаст.

– Сей волхв мне надоел, – признался просто царь. – Пора бы от него избавиться… Да суть в ином: царевич к нему привязан и внемлет всякому слову. Он уж довольно научил и магии, и чародейству, и прочим тайнам чтения по звёздам судеб. Да и изгнать его опасно, ибо Старгаст владеет чарами и способен оборотить их против нас. А потому изгнание его доверяю тебе, философ. Ты ведь сведущ, как можно, прогоняя, оставить? К примеру, добрую память, славу, честь… Которыми бы отрок восхищался. Ну что, друг мой Арис, сын Никомаха, способно ли тебе сотворить сей философский казус?

И грубо рассмеялся.

Арис на миг ощутил, что пол зыблется под его ногами вкупе с пуфом, но подумал, что это происходит от долгой скачки в колеснице, прыгающей по неровностям: дороги в Македонии были разбиты и негладки, как в Элладе…

– Пожалуй, государь, я справлюсь, – промолвил он. – Мне нужен только срок… И есть условие. Олимпия, твоя жена, весьма своенравна, и наследник всецело под её властью…

Филипп недослушал философа и замахал руками:

– С ней ничего поделать невозможно!.. Разве что замуровать в башне!.. Придумай сам, что с ней сотворить! На то ты и словоблуд. Мне говорили о твоей мудрости… Ты преуспел в трудах… Как тебе нынешний Стагир? Я его отстроил… И повелел утвердить на площади твой памятник.

– Да, государь, я благодарен!

Македонский Лев самодовольно улыбнулся:

– Это тебе награда за вскормление наследника… А ты не ждал уже позреть на свой родной город?

– Польщён, амфиктион, – сдерживая чувства, промолвил Арис.

– А что, философ, хотел бы ты стать царём? И хранителем дельфийской святыни?

Краткий период рабства сделал его гибким, что философ презирал в себе, но сию отрыжку, как после сытной, плотоядной пищи и неумеренных возлияний, сдержать в себе не смог:

– Не завидую тебе, Македонский Лев… Чем более власти, тем меньше воли. Ты и сейчас скован обязательствами, забит в колодки обстоятельств, отягощён ответственностью. Помнишь, мы с тобой препарировали лягушек, отлавливая их в купальне? И изучали внутренности. Нам было любопытно узнать, чем мы, люди, отличаемся от животных… Теперь тебя препарирует и изучает вся Эллада, мысля понять, чем ты отличаешься от иных людей? И почему удостоился покровительства Аполлона?

– Тем отличаюсь, что по природе варвар, – вдруг сурово заявил Филипп и преобразился. – Моя внутренняя суть сильнее вашей. И пусть кишечник мой короче, но зато способен переварить пищу без остатка! Самую грубую, без приправ и изысков. Ибо я голоден, хочу есть, а вы, эллины, пресыщены. Пресыщенные обрастают жиром и обречены на вымирание… И ты обязан внушить это своему ученику. К наследнику я не благоволю, но его любят боги! Ему по плечу великое, но дело за малым – ступай и сотвори героя. Пусть он пойдёт и покорит Персию. Исполнит то, чем я жил и во имя чего стремился возвысить Македонию. Эллада жаждет сразиться с Востоком, но никогда её не утолит, ибо погрязла в роскоши и чванстве. Восток должен быть повержен!

Философ всё это вспомнил сейчас, глядя на своего сына, который чем-то напоминал ему Александра в отроческие годы: такой же пытливый взор, затаённая дерзость и взаимная привязанность, возникшая внезапно, с первой встречи.

– Что ещё говорят в Стагире? – спросил его Арис.

– Восхищаются твоим учеником, царём Македонии, – промолвил Никомах с охотой. – Ты вскормил героя, мудрого полководца! И, говоря о нём, непременно вспоминают тебя. Хотя утверждают, будто Александр варвар… Но варвар великий! И потому он стал объектом для подражания. Сейчас в Элладе все хотят обрести подобный нрав.

– Ты тоже хочешь подражать ему?

Сын теперь грел руки над горящими рукописями.

– Все юноши воображают себя Александром, – уклончиво признался он, однако же взирая пытливо. – Новорождённым дают имя… И я шёл с намерением тебя попросить… После курса лекций и учебы составить мне протекцию.

– Ты хочешь стать философом?

– Нет, отец, – Никомах всё ещё колебался. – Наука мне потребна, чтобы ступить на иную стезю… Я хочу служить Александру и для начала поступить в его агему. Мне известно, император предпочитает отроков просвещённых… Но он так высоко поднялся, что никому из смертных не достать его. И не приблизиться! А посему я смею тебя просить… Ты можешь, обучив философии, прислать к нему меня? То есть своего сына?

Арис обречённо сел:

– Нет, Никомах. Сего я не могу…

Тот отступил от огня, не веря ушам своим:

– Ты – не можешь?.. Да, знаю, я незаконнорождённый… Но мать мне сказала, ты любил её!

– Да, я любил Гергилию, – промолвил философ, предавшись на миг воспоминаниям. – И признаю тебя. Ты носишь имя моего отца, и это доказательство признания… При этом я не в силах исполнить твою просьбу!

– Мне известно, – со страстью продолжал Никомах, – из числа своих ликейцев ты многих отобрал и отослал в агему Александра! И многие же из них, напитавшись талантом полководца, его отвагой и мудростью, сами стоят во главе полков. Или претворяют в дело его волю и слово!

– Я отсылал волчат, – признался Арис. – И многие возвысились, обрели славу…

– Так пошли меня, своего сына!

– Именно по этой причине царь тебя не примет…

– Но отчего? О тебе говорят, ты имеешь власть над Александром. Александр же имеет её над Элладой и всем миром. И, следуя твоей логике, истинное владычество принадлежит тебе. Ты управляешь миром!

– Когда я так писал, размышляя о логических взаимосвязях, то свято в это верил, – признался Арис. – И меня учил сему Бион Понтийский. Он сказал: философы правят… Но это далеко от истины! Царь Македонии давно уже вышел из-под моей воли.

Никомах всё ещё проявлял упорство и не терял надежды:

– Даже великий полководец, фараон Египта и властелин Востока не может сам стоять! Он должен опираться на агему, жрецов, единомышленников, союзы… На философию!

Это убеждение понравилось отцу.

– Я чувствую родную кровь. Твой ум пытлив и дерзок.

– И немощен! – воскликнул сын. – Ибо, тебя послушав, я утрачиваю стройность мысли. Теперь не понимаю, кто правит миром?! Я шёл с надеждой, ты… Но если это не так, то кто?

– По логике вещей тот, кто правит философами. И их стихией мысли.

Дым потянул на Никомаха, и он чуть не задохнулся – отпрянул.

– То есть боги? Кому ещё подвластны все стихии?

Арис взглянул на чернильницу с неким вожделением.

– Наверное, они боги… – утратив всякое философское мышление, промолвил он. – Впрочем, не знаю. Но они сотворяют богов, управляют царями и героями. Им нет имени, хотя они – земные, имеют плоть и кровь. Есть даже принадлежность к институту коллегии эфоров. Тех, кто надзирает за тайнами. Но я в это не верю…

Сын глядел насторожённо:

– Ты их видел сам? Тебе не пригрезилось? А то, бывает, родится в воображении иной образ, а потом преследует. К примеру, красной девы…

Он замолк, и философ, горько усмехнувшись, взял чернильницу в руки:

– Один такой надзиратель мне яд принёс. Можешь взглянуть или даже начертать золотом слово… Если бы ты пришёл чуть раньше, когда ещё снег не покрыл Афины, ты бы позрел эфора. Он долго жил в моём Ликее, чаще сидел под статуей Аполлона и в иных местах одновременно. Он был вездесущ…

– А каков на вид?

– Вид египетской мумии, кожа и кости. Слаб, неказист, убог, но имеет несколько сутей, в том числе и женскую. В Великой Скуфи таких именуют кощеями.

Сын скорбно застыл над жаровней, где дотлевал пергамент, но вдруг встрепенулся:

– Значит, в конечном счёте царь Македонии Александр подвластен эфору?

Дабы избавиться от искушения, Арис убрал чернильницу в ларец:

– Он вышел из-под власти. И ныне сам по себе…

– То есть не зря говорит молва, он сын Зевса? Амона? Или сам суть Бог?

– Он варвар!

– И варвары воздают кому-то жертвы! Я это зрел!

– Варвары воздают стихии естества… Однако теперь и в этом не уверен. Кто управляет ими, суть загадка. Возможно, Время. По крайней мере, они одержимы добывать его.

Старгаст учил зреть на мир во всяком его виде, и лишь мгновение он пребывал вниз головой. Начертанные золотом строки послания Ариса блистали так же, как гнев властелина Востока, и так же ослепляли.

Обнажённая гетера возлежала перед ним в манящей, беззащитной позе, но Александр видел заключённую в латы воительницу с мечом в деснице и сам был перед ней обнажён. В порыве ярости он бы разорвал её, как разрывают древесную змею, павшую с ветвей на плечи, ничуть не опасаясь жала, но боевой ражный пыл в тот миг оказался скован образом Роксаны, воплотившей в себя суть женского естества. И не обычай претил поднять руку, не воинский дух – суть мужеская восставала!

– Кто сжёг приданое? – спросил он Птоломея.

Тот заслонил собой гетеру:

– Летописец Каллис, которого ты приставил хранить. По твоему велению…

– Где он?

– Должно быть, почивает в своём шатре… Послушай меня, брат! Если на то не было твоей воли, я сам удавлю всех, кто к этому причастен! Но я зрел твой указ – предать огню!..

Царь его недослушал и вышел вон.

– Хочу зреть Каллисфена, – промолвил он.

Филота с пешей агемой поджидали его среди развалин – так выглядел возводимый город. Здесь же и расположился стан каравана, вернувшегося из похода, наспех разбросанного среди строительства новой Александрии, как будто на руинах. Кругом был полуобтёсанный камень, фундаменты, бесформенные основания стен, сосуды с известью, песок и щебень. Волы, ослы, рабы и надзиратели спали вповалку тут же, подстелив на худой случай кошму или циновку из верблюжьей шерсти пополам с травой. Властелин Востока сам нёс светоч, освещая путь, и всё одно запинался, наступал на тела и разбросанные руки – шатра летописца не было!

– Где Каллис? – вопрошал он, чуя слепоту. – Явите мне летописца!

Мужалый полководец, сын Пармениона, отчего-то всё время плёлся позади царя, а отроки суетились, увлекали его то вверх по угору, то вниз или вели будущими улицами города – так, словно плутали сами. Однако в тот час, как в никакой иной, властелин Востока почуял измену: Филота вместе с агемой, самые приближённые люди, сговорились и мыслили избавить историографа от неминуемой казни!

Царь плохо видел, что под ногами, но взоры телохранителей воспринимал отчетливо, и никто из них не смел смотреть в глаза, отводя очи. А первым качеством отрока, достойного войти в охрану самого царя, было умение выдерживать взгляд. Лишь распахнутые настежь юные души македонцев и их незамутненная провидческая суть позволяли им дённо и нощно быть возле державного тела, чтобы стеречь его от всяческих напастей. Основу агемы составляли отроки, отобранные Арисом в Ликее из среды учеников по своим канонам, и посему учитель называл их волчатами.

Сейчас во главе их стоял матёрый волк Филота, не простивший смерти младшего брата Никанора.

Да и сам выводок за время похода подрос и превратился в переярков. Воспитанные философом, они не скалились, не обнажали отросших клыков и даже не урчали, как их вожак стаи. Однако ещё с похода к Синему морю царь замечал, как ликейцы молча поджимают хвосты и исподлобья взирают, разваливая уши, – так делают молодые матереющие волки, склонившись над добычей.

Пожалуй, целый час эта волчья свора водила его по Александрии оксианской, верно полагая, что гнев царя притупится, ослабнет и кара последует не такой жестокой.

Они уже знали, что сотворил летописец, но никто не донёс ни на пиру свадебном, ни после пира.

Заговор был налицо!

– Если в сей же миг передо мной не встанет Каллис, – негромко и угрожающе проворчал он, – всех вас предам суду.

Сам царь никого не осуждал и не казнил, тем паче своих приближённых, сохраняя македонские обычаи. Суд вершился войском и утверждался коллегией старцев, которые презирали агему и всех приближённых.

Филота и переярков это вразумило, и они скоро отыскали убогий и аскетичный шатёр историографа.

Каллис не спал, предавшись в ночные благословенные часы страсти творения. К нему снизошла муза, шептавшая в ухо строки и рифмы: он воспевал в стихах то великое, что свершил, – сожжение священных магических книг. И вновь видел перед взором сирийскую пустыню, ночь и яркое пламя среди песков. Повитые соломой свитки бычьих шкур были торжественно уложены в пирамиду, облиты горючицей – чёрной земной живицей, которую употребляли для поджогов вражьих крепостей. Историограф сам подёес факел, и, когда пламя охватило подножие, пустынный ночной ветер вздул его и устремил ввысь.

Все, кто присутствовал при этом, отступили, ибо так нестерпим стал жар. Затем послышался утробный рёв, как если бы рядом взбугало стадо волов, и вместе с ним пирамида всколыхнулась, ожила, зашевелилась. И чудилось, в сей час из шкур восстанут двенадцать тысяч быков, могучих и круторогих! Но это внутри огненной стихии лопались обвязанные вервью и распрямлялись свитки, принимая первоначальную форму. Иногда из пылающего чрева восставали высокие протуберанцы, словно на солнце, выстреливали в небо и надолго оставляли мерцающий след. А вскоре грани пирамиды стали прогибаться, опадать, и этот великий костёр обратился в долгий огонь свечи.

В последний раз Авеста освещала землю.

Когда же плоть её исчернела и рассыпалась в прах, образовав на песке рисунок глаза, взирающего в небо, из-под чёрных ресниц угольев, словно слеза, выкатилась крупная искристая капля золота. И застыла, не изменяя цвета…

Всё это и излагал в стихах походный летописец, ибо желал подивить мир благородным деянием и тем самым приобщиться к великим подвигам героев. Никому прежде во всей Середине Земли не доводилось свершать и зреть подобное да ещё излагать стихом анналы истории.

Летописец трудился, взирая на себя, как в зеркало, в золотой слиток слезы, изронённой святыней варваров, и сетовал на то, что приставшие песчинки сирийской пустыни делают его рябым, словно переболевшим аспидной чумой, иначе именуемой оспой.

И он не слышал, как вошёл царь…

Мелькнула мысль зарезать его сразу, не слушая оправданий, и ладонь уже легла на рукоять колыча, но совсем не к месту Александр вспомнил отрочество, когда они, влекомые стихией мысли, упражнялись в стихосложении. Арис игру затеял, когда каждый придумывал строку и соединял её со строкой товарища, связывая содержимое и смысл. Происходило чудо: из самых невероятных строк и впрямь слагалась лестница, из противоречий рождались истины. Всякий раз, стоя на чужой ступени, можно было сотворить свою!

Восхищённый, царевич прибежал на башню к Старгасту и предложил на пару с ним выстроить лестницу знаний. Однако волхв, взирающий на звёзды, лишь хмуро усмехнулся:

– Мне недосуг упражняться в словоблудии. Зрю вон, комета сошла с привычного круга и летит к Земле…

Каллис был и доныне упоён стихом, а царь ещё размышлял, что сделать с ним, и не мог придумать достойной казни. Однако историограф подсказал сам.

– А, государь! – воскликнул он, на миг оторвавшись от занятий. – Найди-ка мне, превеликий, рифму к слову «звенеть»!

– Цепь, – промолвил Александр. – Цепь издаёт звон.

– По смыслу верно, – возмутился историограф. – Но где же тут рифма?

Александр собрал с походного стола листы папируса.

– Рифмы нет… Но сколько звеньев и содержания!

Агема хоть взматерела и проявляла своенравие, однако улавливала ещё внутреннюю суть слова царя, ибо всё время стояла на одной ступени. В тот час же принесли цепи, два молота и заклёпки. Летописца распяли на полу, умело возложили железные путы и чуть перестарались: руки Каллиса вздулись и посинели.

Властелин Востока при свете факела прочёл его поэтический труд и позрел в воображении пылающую пирамиду в сирийской пустыне. Внук Ариса и прежде отличался образностью языка и точностью сравнений, хотя во многом подражал Гомеру. И Арис его в этом упрекал…

Папирус загорелся ярко, пожалуй, как Авеста, и, павши на распростёртого по ковру сказителя, не погас. Каллис катался и звенел цепями, стараясь сбить огонь, рычал одно лишь слово:

– Варвар! Варвар!..

Царь взял со стола всё, что осталось от приданого Барсины, – золотую лепёшку, и взвесил в ладони: все знания, бывшие на двенадцати тысячах бычьих шкур, все истины уместились в одной руке…

Перешагнув через летописца, он вышел из шатра и позрел рассвет в опрокинутом мире. Зимнее небо Бактрии на востоке разгоралось костром в виде перевёрнутой пирамиды, однако тучи заслоняли небо, и свет на землю падал отражённым, рябым, как от золотого зеркала, с песочной оспой.

И только дворец над Оксом стоял, как и был поставлен. Под его куполом, словно в поднебесье, ветер с незримого солнца вздымал горностаевый плащ и космы Роксаны. Освечённый пурпуром, её манящий образ на гульбище притягивал взор, и царь готов был взойти к ней, заречься словом, поклясться, как некогда клялся Барсине, но золотая слеза Авесты тянула к земле, и сердце искало в тот час не любви, но беспощадной мести!

Оставив свиту, он вошёл в казарму царских гетайров и разбудил Клита Чёрного, который мирно почивал с молодой женой. Полководцу довольно было одного взора, чтобы изведать прыщущий гневом нрав Александра.

– Предупреждал тебя, государь! – возвеселился он. – Отпрыск Пармениона учинил заговор! Всем македонцам ведомо, и даже наёмные персы об этом толкуют и ждут часа, чтобы ударить в спину.

– Подними гетайров, – распорядился царь. – Филоту и всю агему забить в кандалы. Предать следствию, пыткам и суду войска. Каков будет вердикт, такой исполню.

– Давно бы так! А что сотворить с Птоломеем?

– Пусть тешится с гетерой…

И тут полководец открыл свой порванный до ушей и щербатый рот.

– Государь! Птоломей, а вкупе с ним Каллис и гетера лишили тебя приданого! Они спалили то, что ты берёг пуще зеницы ока!

– Когда ты узнал об этом?

– Ещё на свадьбе!

– Почему не донёс?

– Науку помню! – осклабился воевода. – Не захотел лишать тебя радости праздника. Да ты бы и не внял, ибо никого не видел, взирая на Роксану. Мыслил известить наутро, но ты сам пришёл… Дозволь взять в железа и Птоломея?

Клит намеревался единым духом одолеть всех соперников и остаться одному возле властелина Востока. Когда-то подобным образом он было устремился встать рядом с Филиппом и оговорил приближённых. По приговору суда на молодого гетайра набросили аркан, забив верёвку в уста, плеснули скипидаром коню под хвост и волочили так по каменистому полю добрый десяток стадий. Будучи в крови и лохмотьях, он вскочил с земли, сорвал петлю и засмеялся. Рок сохранил его, наградив рваным, щербатым ртом да чернотой лица – судить вдругорядь претили боги. Зато теперь он видом своим до смерти устрашал супостата и был непобедим.

– Брат мой вскормлён пастухом, – многозначительно молвил Александр. – Я ему верю.

– Возьми под следствие Таис Афинскую! – нашёптывал Клит. – Ещё в Персеполе позрел, она умышленно подожгла храм. Дабы спалить приданое! Она не знала, что свитки вывезли и поместили в горную пасть!

– И я подозревал коварство, – признался царь. – И учинил оргии с ней, чтобы выдала себя…

– Отчего же не хочешь наказать её?

Властелин Востока рассудил философски:

– Я не казню жён. Тем паче таких прекрасных и мудрых. Она напоминает мне возлюбленную моей юности. И всякий шаг гетеры сейчас предсказуем… А казни её, и скоро явится иная, с неведомыми помыслами и нравом. Пусть уж лучше будет одна Таис.

Более опытный Филота не сопротивлялся и сдался в руки гетайров, но кое-кто из матереющих переярков, чуя неотвратимость кары, показали клыки. Впервые за весь поход властелин Востока испытал позор, взирая на схватки тех, кто был приближен и обласкан. Агему повязали, забили в персидские колодки и поместили в узилище вместе с Каллисом, оставив в неведении на долгое время.

Клит Чёрный, некогда сам вкусивший пытки и следствие, со страстью принялся выведывать правду у своего соперника. Все иные полководцы тихо роптали, взирая, как мучают Филоту, иссякая бичами, ибо многие были дружны с ним либо с его отцом Парменионом, который управлял Мидией. Однако когда его старший сын под пытками признался, что замыслил заговор супротив Александра, дабы отомстить за сожженного живьём в Персеполе брата Никанора, всякий ропот стих. По ветхому ещё, варварскому обычаю македонцев, воля царя была священной, как воля богов, и никому из смертных не следовало знать истинных мотивов его поступков. Большая часть полководцев ещё служила Филиппу, и тот приучил не вникать в тонкости царских дел, особенно касающихся дипломатии, искусства взаимоотношений с Элладой, Дельфийским оракулом и Коринфским союзом. От воевод требовался иной талант – искусство побеждать супостата на бранном поле, отвага и преданность.

Но этим признанием царь не удовлетворился и велел Клиту пытать, пока не назовёт имени того, кто подвиг воеводу восстать супротив властелина Востока. Александр ждал, что, не выдержав бича и калёного железа, Филота назовёт имя своего отца, Пармениона. К чести своей, полководец не искусился призрачными надеждами выжить либо спасти родителя и стойко молчал. По вердикту суда войска и обычаю македонскому, полководца казнили как воина, вонзив в сердце дротик. И сразу же после этого Клит Чёрный послал в Мидию тайного убийцу, который зарезал Пармениона, опасаясь теперь мести отца.

Покончив с одним заговором, властелин Востока принялся за другой, дабы очистить войско от накопившейся скверны, как от едкой соляной пыли, что разъедала глаза, уста и ноги в походе к Синему морю. Агему пытали вне стен возводимого города, чтобы Роксана не слышала отроческих воплей и стонов. Те, кто оберегал державного монарха, кто горделиво стоял рядом, теперь лежали у ног его, под скуфскими бичами, либо возвышались над ним, распятые на крестах. И будь то положен наземь или возвышен, мало кто выдержал пыток: сначала отроки признавались, будто учинили заговор по своей охоте и юному недоразумению. Де-мол, взыграла спесь эллинского высокородия и стало им несносно взирать на императора, который всё более погружается в пучину варварства. Поход же македонцев и вовсе превращается в бессмысленное блуждание по пустыням Востока – часто вспоминали бросок к Синему морю, погубивший ратников более, чем их пало в битве при Гавгамелах. Агеме претило, что царь объявил невестой старшую дочь Дария и ведёт с ней тайные беседы, никого не посвящая в смысл. А женитьба на Роксане и свадьба десяти тысяч македонцев на бактрийских, согдианских и массагетских девах и вовсе взбеленила переярков. Они считали, властелин Востока, покоривший Персию, сам обращается собственно в Восток и, вместо того чтобы нести ценности Эллады, проповедует неприемлемые варварские нравы. Агему более всего возмутил указ Александра, запрещающий сношение и прелюбодейство между собой, а также с пленёнными мальчиками. Волчата же, ещё со времён Ликея, к этому пристрастились и не желали избавляться от этих эллинских благородных нравов.

На пытках, под бичами и на крестах все заговорщики признались, что мыслили убить царя Македонии в тот час, когда он, натешившись с Роксаной, заснёт. И указали на тех, кто должен был зарезать молодожёнов на брачном ложе.

Некоторых отроков царь выслушивал сам и вновь отдавал палачам, поскольку даже признания в намерении убить царя его не утешали. Пажей опять укладывали наземь и вздымали на кресты, покуда Александр не услышал то, чего ожидал услышать: перед тем как отослать отрока в царскую агему, Арис воспитывал ученика полному послушанию и каждого вынуждал приносить тайную клятву верности Ликею. Юноши присягали философу в том, что исполнят всякую его волю, каковой бы она ни была, и до конца жизни станут хранить преданность Волчьей школе и своему учителю, куда бы ни привела его судьба и доля.

И царь сему поверил, ибо когда-то точно так же нынешний властелин Востока сам присягнул Аристотелю…

Решением суда, утверждённым коллегией старцев, всех причастных к заговору волчат казнили, как бродячих псов, – забили камнями. А прочих из агемы, кто признался добровольно и отрёкся от прежних клятв послушания Ликею, разослали по конным полкам, под надзор старшин.

Только Каллис был не удостоен смерти, ибо сотворённое им преступление не укладывалось под действие каких-либо законов – ни варварских и ветхих македонских, ни эллинских. И сколько бы старцы ни перебирали примеров и казусов, историограф не подпадал ни под один, ибо его деяние было беспримерным. Он не подлежал ни одному виду казни, даже порвать конями или склонёнными деревьями было несоразмерно и воздало бы честь. Просидев в цепях долгое время, он написал несколько покаянных писем и прошений, взывая к милости.

В цепях и умер.

Он исторгал скверну! Но ни Филота, на агема, ни летописец, корчась на крестах или под бичами, вдыхая смрад своей же горелой плоти, того не ведали, что первопричиной цели была Роксана и её строптивость.

Строптивость же её спасла царя от неминуемой смерти.

Все время, пока были суд да дело, Александр и ногой не ступил в свой дворец, где в окружении прислуги и охраны жила молодая жена Роксана. Прежде чем отойти ко сну, невзирая на ледяную воду, он купался в бурном Оксе, смывал с себя пот, чужую кровь и спал там, где было свычно, – в ковровом походном шатре, подстелив кошму. Ибо, по ветхим обычаям, муж, причастный к дознаниям, пыткам и судебным расправам, не может посещать жену, дабы не омрачать брачное ложе тенью чужих преступлений. Некогда живущие с лова македонцы, любящие более всего на свете купаться, макаться в дон, то есть в воду, и прозванные так за свое пристрастие к чистоте, не имели права после добычи зверя входить в лоно жены. Тень даже животной смерти непременно касалась мужского семени, и была опасность, что дитя явится на свет мертворождённым.

Лишь по истечении месячного срока, в день весеннего равноденствия, царь наконец-то взошёл на седьмой ярус дворца, где была опочивальня жены, и молвил свое слово…

12. Последняя битва на Инде

Ранней весною в Бактрии и Согдиане буйствовала зелень трав. Спускаясь с отрогов гор, она выплёскивалась и в пустыню междуречья, покрывая пески алыми полотнищами тюльпанов. Настало время отправиться в поход к Синему морю, но Александр в своём дворце велел замуровать все окна, зрящие в полунощь, дабы не видеть того света, не вкушать ветров, оттуда прилетающих, не ощущать запахов, чтобы избегнуть даже искуса нарушить слово. Зато открытыми оставались те виды, что открывались на восток, в полудень и на запад, где далеко за землями его империи лежали Эллада и Македония. Они манили к себе, как две жемчужины в подвесках нежных ушей Роксаны, как её височные кольца, прикрывающие спиралями трепетные бьющиеся кровью жилки.

Уставшие от походов полки вкупе со своим полководцем наслаждались благом весны, особенно те, кто был оженён на одной свадьбе и после очищения от скверны остался живым. Они перешли из дырявых шатров в дома отстроенной Александрии и всяк сам по себе начали добывать малое время счастливой, беззаботной жизни. Кто вздумал торговать, кто занялся ловчим промыслом, а кто корчевать в долинах и распахивать земли – кому что было свычнее. В походных кузницах ковали не мечи – орала, гетайры из сёдел и шлей ладили постромки, боевых коней впрягали в скуфские плуги, а в походные котлы собирали воду для полива овощей. Бактрийцы и согдийцы, недавно устрашённые суровым дознанием и казнями, позрев на македонское войско, пришли в недоумение, оторопели и перестали поднимать мятежи. Их непокорные ватаги спустились с гор, и кто разбрёлся по своим селениям, кто и вовсе пошёл на поклон к царю.

Так миновала весна и потянулось долгое жаркое лето. В купальскую ночь, когда все македонцы погрузились в воды Окса, властелин Востока вдруг потерял Роксану. Всё это время он не сходил с седьмого яруса своего дворца и не выпускал жену из опочивальни. Однако праздник и схожий обычай вынудили их наконец-то покинуть поднебесье и обмакнуться в воды бурной реки. И тут, средь бурунов и струй, белопенный образ жены словно растворился в пене! Александр метнулся вниз по течению, полагая, что унесло Роксану, но, сколько бы ни звал, сколько бы ни высматривал её средь блещущей подлунной ряби, жены не позрел. Тем паче в тот праздничный час все берега Окса были озарены купальскими огнями, светло, как днём! Агема, пополненная после казни бактрийскими отроками, прочёсывала реку вверх и вниз, обследовала сушу, расспрашивая всех встречных-поперечных, и, наконец, Клит Чёрный сообщил: царицу видели бегущей в сторону войскового обоза, стоящего на окраине Александрии отдельным станом.

Всё ожидал царь от жены своенравной и всё изведал, что она таила в мыслях и чреве: и что уже его дитя носила под своим сердцем, и что, по обычаю, в пору бремя, ей претили всякое насилие, ложь, ревность и прочие порочные чувства, дабы не изрочить чадо. И всё-таки застал её с засапожником над распростёртой и придавленной ногою к полу Барсиной, которая всё ещё пребывала в скорби и, по своему обычаю, не сопротивлялась.

В последний миг Александр удержал разящую руку и, отняв нож, бросил его в ночную темень.

– И всё одно! Настанет час, и я убью её! – клятвенно произнесла Роксана.

Царь отнёс её неистовство к ревности, ибо, женившись, он не отрёкся от невесты, которой клялся, дал новое имя и доныне держал слово. Взять замуж не позволяло лишь уважение к восточным нравам, запрещающим торжеством свадьбы омрачать священную скорбь.

– По македонским обычаям, я могу иметь столько жен, сколь пожелаю, – объяснил он. – Разве у твоего отца одна жена? Владыка Окса Оксиарт имеет трех! И тридцать наложниц.

– Ты можешь взять хоть триста! – сверкала яростью, как лунным светом в водах купальской ночи, непокорная Роксана. – Но дочь Дария, которую ты нарёк Статирой, я всё равно зарежу!

– Зачавшей чадо жене претит насилие, – напомнил он. – Тем более убийство!

– Пусть плод нашей любви ещё во чреве матери познает непреложные истины, – упрямо молвила царица. – Предавшая отеческую святыню дочь достойна смерти. Даже если она свершила это деяние во имя любви к тебе! Таковы наши варварские законы. Эллада погибает лишь оттого, что словоблудием стихия чувств и страстей возвышена выше святынь!

Боги узрели её ретивые помыслы и приняли жертву – сына. Недоношенный плод её явился на свет мертворождённым…

Тем временем летний зной спалил буйство трав, а осень начала приносить свои плоды: всякий день походные таксаторы – те, кто считал живых и мёртвых, прибыль и убыль, – записывали в книги прирост полков. Ежесуточно рождалось несколько сот младенцев обоего пола. По македонским обычаям, рождённые в походе дети поступали на службу с первого крика, и потому в короткий срок войско приросло более чем на двенадцать тысяч, ибо у многих молодожёнов рождались двойни. В Александрии оксианской и окрест её теперь слышались не поступь ратей, не дробный стук копыт и мерный шаг фаланг со звоном оружия – вселенский ребячий плач. Взирая на это, воины, кто не был оженён на прошлой грандиозной свадьбе, искали себе невест среди персиянок, бактрийских, сакских, массагетских и прочих скуфских племён и, по обычаю, рассекали мечом каравай хлеба с солью.

Покорившие Восток, македонцы врастали в эту землю, как врастает принесённое ветром семя, пуская корни и вымётывая стебель. Вместо леса копий в долинах и на склонах гор вырастали мирные хаты с садами, хоромы, терема. В Бактрию и Согдиану, прослыша о богатстве македонского войска, со всего света потянулись купеческие караваны с товаром, поскольку местные торговцы и маркитанты уже не справлялись, чтобы удовлетворить спрос. А где прошёл купец, там уже будет молва, бегущая с шумом снежной лавины. В Середине Земли уже судачили на всех торжищах: мол, великий полководец притомился от походов, побед и, отягощённый добычей непомерной, встал, чуть не достигнув Инда. И того не ведает, что именно за сей рекой и открывается бездна богатств, там всё из серебра и злата! Если же достигнуть реки Ганги, пройдя сквозь благодатные земли, то откроется следующий мир достатка и превеликой роскоши – мир шелков, тончайших тканей и драгоценных самоцветов. Дворцы Персеполя в сравнении с тамошними дворцами суть курные горные сакли…

Судачили и гадали: неужто царь Македонии, тиран Эллады, фараон Египта, повелитель Востока, император Персии, сын Бога далее не пойдёт?!

Александр тем часом пребывал во дворце своей бактрийской столицы с молодой женой, и если мыслил пойти куда, так не далее гульбища, которое полукольцом охватывало седьмой ярус и откуда открывался вид на три стороны света. Однажды он случайно заглянул в свою оружейную палату и тут позрел: бактрийская белая голубица свила гнездо в боевом шлеме и села на яйца! А рядом с ней пристроился сизый, потрёпанный в полётах, однако дерзкий македонский голубь, который заворчал на царя и даже попытался клюнуть. Властелин Востока так умилился, что не заметил птичьего помёта, которым были обгажены и сам шлем, и доспех, и меч.

– Куда же мне идти? – спросил сам себя. – Коль в моём шлеме столь прекрасная голубица? И сидит на яйцах? Нет, никуда не пойду!

В тот же день Роксана его известила, что вновь зачала дитя.

Царь был уверен: никакая сила не заставит его покинуть жену и дворец, пока Роксана не разрешится от бремени и пока он не возьмёт в руки своего наследника. Ему казалось, в мире нет первопричины, способной поколебать убеждения, поэтому, когда Клит Чёрный донёс, что в Александрию прибыл некий римский проконсул с коллегами и нижайше просит благоволения императора принять его, всего лишь отмахнулся:

– Сам узнай, что надо. И удовлетвори его.

Подобных посольств к царю стали присылать довольно: били челом не только цари, царьки, князья, вожди племён, но и коллегии промышленников, купцов из разных стран, полисов, областей Середины Земли. И все желали таможенных льгот и послаблений, чтобы промышлять и торговать в империи. Союзы строителей хотели строить, ваятели – ваять, ювелиры – извлекать красоту из драгоценного камня нанесением граней. Туда, где жила и благоденствовала слава о величайшей казне и богатстве, сходились и сбегались со всего мира жаждущие поживиться. Были и из Рима, который пока что с любопытством взирал на македонские владения, распростёртые чуть ли не по всему заселённому миру. Только всё земное было где-то далеко внизу, и царь, вознесясь на седьмой ярус, был много ближе к небу и впервые ощущал себя не властелином Востока и даже не фараоном Египта – сыном Бога, как бы его ни именовала земная молва.

Самый близкий друг и сподвижник Клит Чёрный принял и это посольство, но явился к Александру обескураженным.

– Римляне не хотят ни льгот, ни прочих благ от тебя, – доложил он. – Напротив, они готовы сами нести всяческие блага, коль ты заключишь союз с Римом. Сенат даже придумал тебе высший титул – Великий понтифик. И готов подписать соответствующий декрет, дабы потом объявить его во всей Середине Земли. Но для неких уточнений проконсулу требуется личная встреча с царём Македонии.

Прежде Александр был не падок на лесть и не страдал болезнью крайнего тщеславия, но, надышавшись пыли Востока, отай, незримо ею был отравлен. Понтификами в Риме именовали строителей мостов, которые соединяли земных людей с богами. Несколько поразмыслив, царь позрел сей титул весьма символичным и удачным, после чего сподобился снизойти и самому принять проконсула со свитой.

Но для этого пришлось сыну Амона спуститься двумя ярусами ниже: на пятом, как раз под казначейскими палатами, был устроен тронный зал с троном из слоновьей кости, украшенной золотом, в котором Александр ещё не сидел, не испытывая ни нужды, ни потребности. Ему по нраву пришлась невеликая опочивальня с огромным ложем, шёлковым балдахином под самым куполом, нежели просторный и холодный зал. Готовясь к приёму, царь воссел на трон и тут обнаружил, что он так высок, что ноги не достают до пола и болтаются в воздухе. А дух витязя диктовал ему непреложное желание – всегда чувствовать под ногами твердь и опираться на неё, в каком бы положении ни находился. Клит Чёрный уловил помыслы друга и, взойдя в казначейскую палату, выбрал из сокровищ золотой стол Дария и его подставил. Убиенный император Персии любил восседать на коврах, обложившись подушками, и потому его трапезный стол был весьма невысок и подошёл как раз, чтобы ощутить опору.

Благодушный Александр выслушал проконсула довольно отвлечённо и долго не мог внять, чего же тот хочет. То ли возвеличить властелина Востока и подвигнуть его взять под управление весь мир, в том числе и гордый, никому не подвластный Рим, то ли, напротив, подчинить ему все завоёванные Александром царства, страны и земли. Неясность замыслов посланника или, вернее, собственная неповоротливость мышления порождалась божественной умиротворённостью духа, в которой царь пребывал. Слушая проконсула, он часто отвлекался, взирая на белую голубицу, что влетала в тронный зал и, садясь на спинку трона, распевно и всласть ворковала, словно в благодарность, что он не изгнал её из гнезда, свитого в шлеме. Тут царь вовсе умилялся и терял суть, излагаемую посланником Рима, кивал ему, с чем-то соглашался и даже давал добро, но как-то невпопад. Однако всё же после приёма у него осталось кисловатое послевкусие, какое бывает от худого вина, что на привалах продают походные маркитанты. Вместо опьянения и шума хмельного в ушах долго потом мучает брожение, пучение чрева и отрыжка.

Так было и здесь: в памяти, как пена в желудке, остались слова проконсула о несовершенстве светской и судебной власти в империи, граничащие с укором. Мол, ты, государь, утратил благородные эллинские нравы, и вся Середина Земли, в том числе и подвластные тебе греки, негодует и возмущается по поводу варварских судов и казней, учинённых над заговорщиками. Мол, одно дело – карать виновных варваров, наказывать туземный дикий люд, и совсем иное – утончённых и просвещённых мужей и отроков. Пороть бичами, пежить калёным железом и вздымать на крестах, как это делают с рабами, бесчеловечно и, согласно римскому праву, подлежит осуждению. А что он, царь, сотворил с летописцем и философом по имени Каллисфен? Без всякого суда и следствия забил в цепи и держал в узилище, покуда тот не умер. Де-мол, ты даже на троне восседаешь, подобно варвару, подставив себе под ноги стол Дария. И это также бесчеловечно – унижать мёртвого супостата, к тому же стол сей настолько искусно украшен золотой вязью и самоцветами, что недостойно наступать на него походным сапогом.

Оказавшись в плену вольготной, беззаботной жизни вместе с молодой женой, Александр и сам уже впал в раскаяние и с сожалением вспоминал, как был неумолим и жесток с заговорщиками и клятвопреступниками. Проконсул подвигал его отречься впредь от подобных практик, а для того чтобы помочь царю надзирать за дознанием, судами и светской властью в сатрапиях и областях необъятных земель империи, вызвался оказать услугу и назначить всюду своих пропреторов и квесторов совсем бесплатно. Мол, сатрапы и управители, в большей мере персы и скуфь, свирепствуют и, покрывая свои действия, вводят в заблуждение императора. А с помощью римских независимых граждан он станет получать самые правдивые вести о состоянии дел. И вот когда властелин Востока исправит эти недочёты и приведёт завоёванные земли в должный порядок, тогда сенат подпишет декрет и объявит Александра Великим понтификом.

В тот благодатный час властелин Востока не узрел в этом ничего зазорного либо противного его воле. Да и облика проконсула не запомнил – показался каким-то безликим, каким кажется изваяние чужого бога. Перед взором осталась лишь его тога с широкой пурпурной каймой, в ушах застрял вкрадчивый голос. Пригляд за сатрапами был царю нужен хотя бы для предотвращения бунтов и мятяжей. Замороченный, он поначалу даже не вник в глубинную суть пространных речей проконсула, от которых уже давно отвык. И не сразу сообразил, что ловкий посланник Рима приставил соглядатаев и указчиков, дабы македонцы жили по римским обычаям.

А в то время весь республиканский Рим виделся Александру, как волчья стая мужающих переярков, ибо первые римляне были вскормлены волчицей и волчьим молоком. Младосущие, они бесконечно свaрились за охоту править, расширяли свои ловчие промыслы и рыскали уже по всему миру, ища себе добычи. Они вкушали и свежую кровь, и падаль, отнимая её у птиц и шакалов, они не брезговали никакой пищей, не имели своих праздников, обычаев, богов, добывая всё это из италийских, этрусских и эллинских земель.

Первым возроптал Клит Чёрный, бывший теперь по правую руку от царя и исполнявший обязанности начальника личной стражи.

– Государь, с каких же пор я утратил твоё доверие? – открыл он рваный рот. – Римский проконсул поучает меня, как управлять агемой и избавлять тебя от напастей! Он или я спас тебя от гибели в битве при Гранике? А кто подсобил тебе избавиться от заговорщиков?

Но Александр тогда ещё не узрел последствий пребывания римлян в империи, кое-как утешил воеводу, но вслед за ним стали бить челом сатрапы чуть ли не всех сатрапий; каждодневно они являлись ко двору, устно и письменно подтверждали одну и ту же жалобу. Римские пропреторы и квесторы стали вникать не только в судебные дела, но и в торговые, поучая, как следует вести торги, какие цены назначать, что покупать и продавать. Следом за сатрапами пошли вельможи меньшего звания, а то и вовсе гетайры, пехотинцы и лучники. Римские купцы, а более всего менялы, хлынувшие в империю, стали скупать и выменивать у ратников добычу за медные монеты. Стали брать золото и серебро за медь с означенным номиналом! Все они уверяли простодушных: мол, в Середине Земли золото и серебро давно не в ходу: теперь и в Македонии по нраву римские литые монеты – квадрансы, семисы, ассы и прочая медь или бронза с указанием унций. И, если вы, вернувшись из похода, явите свою добычу в виде серебра и злата, вас засмеют, не продадут куска хлеба!

И многие из войска, особенно те, кто обзавёлся семьёй, однако же не оставлял надежд когда-нибудь вернуться в родные земли, поддавались хитрым речам римских менял и доставали свои кубышки, горшки и черепки со священной ратной добычей. Когда Александру донесли об этом, он издал указ, запрещающий мену, однако без варварской строгости наказаний за ослушание. Тем самым словно подстегнул глупость: по войску поползли самые невероятные слухи, и теперь все тайно бросились избавляться от невзрачных чеканных монет из серебра и золота, набивая кошели литой и красивой на вид медью. Искусились даже те, кто ещё недавно призывал образумиться и не слушать менял; теперь и они за один бронзовый асс давали серебряную тетрадрахму…

В то же время Александр получил послание, в котором проконсул вынес заключение о состоянии дел в сатрапиях, и выходило, будто назначенные царём бывшие сатрапы Дария слишком непросвещённы и оттого жестоки и своенравны, чтобы управлять. И следует заменить их наёмными правителями из числа пропреторов и вольных римских граждан. Дескать, в империи повсюду царствует варварская тирания, а надобна демократия республиканская. Иначе сенат не подпишет декрета и властелину Востока не быть Великим строителем мостов, соединяющим земное с небесным.

Брат Птоломей, видя засилие римлян, не сдержал своих ярых чувств и, придя к Александру, возмутился его терпимостью.

– Римляне пожинают плоды твоих побед, – заявил вскормлённый конюхом полководец. – Если их не изгнать, власть утечёт из твоих рук, как утекает время. Опомнись, брат, исторгни сладкий морок!

За столь прямые речи в прошлые времена он бы не пощадил и брата, но тут выслушал и повелел ему отправляться наместником в Египет, то есть удалил, чтобы не сотрясал своим ретивым словом стены дворца.

Наконец, соглядатаи проникли и в воинские дела, стараясь внушить македонцам, покорившим без малого весь мир, как следует воевать, строить фаланги, как и куда ставить гетайров в боевых порядках, – в общем, учить премудростям ратного искусства. И тут взыграла гордость македонцев: ко дворцу царя явились сначала полководцы, к ним примкнули старшины и сотники, затем гетайры, фалангисты, щитоносцы, лёгкая конница и лучники. Так мало-помалу восстало всё войско и, войдя из разных мест в Александрию, выстроилось в боевой порядок. Неуклюжий, пёстрый, разношёрстный – иногда в сёдлах вкупе с гетайрами сидели малые дети, за стремена держались жёны, вместо полковых знаков на древках копий ветер трепал пелёнки, но дух был боевой.

– Царь, ты пустил менял! – кричали. – Ты благоволил к ним, а обманщики нас обобрали! Мы поменяли всю прежнюю добычу на унции и ассы. Теперь или заплати из казны, или веди нас на добычу!

И многие стали бросать к подножию дворца медные монеты. Царь слышал и крики, и звон, однако к войску не вышел, поскольку обнаружил, что доспехи и оружие – всё засижено птицами, а в золотом шлеме пищат птенцы. Тогда к царю взошёл Клит Чёрный и донёс о своём преступлении: помимо воли государя и даже наперекор ему он тайно похитил проконсула, свёз его в горы и там пытал с пристрастием. Римский посол признался под бичами, что хочет в империи себе не славы и не богатств, да и плодов побед Александра отнимать не намерен. Но ищет он со своей коллегией путь в междуречье Инда и Ганги. И когда посулами титулов и мировой славы смирит властелина Востока, то морем и по суше приведёт свои легионы, чтобы вторгнуться в Индию и овладеть её несметными сокровищами.

В доказательство слов своих воевода вынул из сумы окровавленную тогу с пурпурной каймой и развернул её – там оказалась голова проконсула! В тот миг царь и узрел его хищный облик, поскольку только миг истины и смерть являют подлинный образ человека.

– Теперь делай всё, что захочешь, – повинился Клит Чёрный. – Я присягал тебе исполнять свой долг, уберегая от супостата, и я его исполнил. А что сотворить со мной – твоя воля, государь.

Отрубленная голова и вид крови стряхнули сонную божественную оторопь. И вместе с нею царь выбил из боевого шлема гнездо вкупе с птенцами и водрузил его на голову.

– Сам поведу полки на реку Инд!

Белая голубица засуетилась возле потомства, трепеща крылами…

Из Александрии оксианской и из иных мест, где всё это безратное время стояли станами полки македонцев, врастая в местные земли корнями, вышло совсем иное войско, нежели то, что когда-то переправлялось через Геллеспонт. В рядах его, даже в среде гетайров – избранных всадников, уже слышалась речь персов, скуфи массагетской и даже женские голоса омуженок, которых царица Фалес прислала вместе с народившимися младенцами мужеского пола – в дар повелителю Востока и во имя укрепления его войска женской боевой сутью. Кроме того, рать царя Македонии, невзирая на жёсткий строевой закон, не в силах была уже избавиться от расслабленной мирской лени семейных уз. Хотя испытывала одержимость искупить свою бездумную глупость, желая в новом походе обрести добычу, во много крат лучшую, чем имела прежде, но утратила из-за мировых проходимцев Рима. О богатствах междуречья Инда и Ганги сказывали сказы и пели гимны сокровищам, прославляя изобилие земель неведомых и славных.

Царь вёл полки к верховьям Инда, к реке Гидасп, где, по известиям лазутчиков, находился стан раджи Пора – так именовали здесь царей. Он изготовился к нашествию супостата и только ждал его приближения. Одних боевых слонов было до двух сотен, не считая конниц и колесниц о шести конях, впряжённых цугом. Проворным в торговых делах, а значит, и в искусстве выведывать тайные замыслы, индийцам было известно, что покорить их намерен Рим, въехав в междуречье на плечах полков повелителя Востока, как на спине слона въезжает в коленопреклонённую толпу раджа или махараджа. Однако купцы, торгующие шёлком в покорённой Персии, стали свидетелями одновременной расправы над римлянами, учинённой в условленную ночь, когда люди в хламидах с засапожниками под покровом тьмы входили во временные жилища, а то и во дворцы пропреторов, квестров и менял и исчезали тихо, вытирая ножи. Благо что в македонском войске было довольно тех, кто рад был отомстить, кто соглашался на дело, для воина непотребное – тайное убийство. Боги признавали за честь сразить врага на поле брани, но карали за преступление – резать сонных.

Раджа Пор уже изготовился сразиться с римскими легионами, со стаями волков, вскормлённых молоком волчицы, но, позрев, что на него идут македонцы, восторжествовал. Ещё юным он побывал на Гранике, потом взматеревшим под Иссой и, наконец, под Гавгамелами и знал супостата, как знаются ловцы со львом: кто ловчее, тому и будет шкура.

Стремительный и полноводный Гидасп встал препятствием, словно потрафляя решимости македонской рати: горную весеннюю реку шириною в четыре стадии было не одолеть вброд, тем паче с ходу. А видеть супротивника и ждать при сём, когда вода спадёт, несносно! Разослав гонцов во все концы, Александр собрал речные суда, рубил дерева и вязал плоты, воины набивали сухой травой кожаные мешки, однако переправить все полки единым духом, с оружием, лошадьми, припасом было невозможно: даже с малыми отрядами лучников Пор успевал бы истреблять всех, кто приблизится к берегу на полёт стрелы, ну а копейщики бы довершили дело с теми, кто на него ступит. К тому же бурный приток Инда добрую треть пловцов поглотил бы сам, выставив на путях бесчисленные подводные камни, на которых всякое судно или плот опрокидывало и разбивало бы в щепки.

Сама земля, стихия её естества хранили индов от нашествий, как и красная пустыня окрест Синего моря! И власть властелина Востока здесь обрывалась, как нить у неумелой пряхи. Только тут приоткрылась суть, отчего персидские цари и их воитель дерзкий Дарий, покорив многие народы Востока, не пошли за Инд и даже не помышляли идти на раджей. А все они знали о бесчисленных сокровищах их необъятной страны!

Река казалась непреодолимой даже для македонцев, у которых любимым праздником был день Купалы. Водная стихия разделяла два мира, как разделяет воздушная стихия земную твердь и хлябь небесную, человека и звёзды. И таким же манящим, притягательным был тот, иной, берег!

Как и на переправе через Геллеспонт, царь Македонии встал перед Гидаспом и ждал знака богов, ибо без их высочайшей воли не одолеть преграды.

И знак сей был ему явлён!

Раджа Пор, позрев на македонцев, отвёл свои полки на сорок стадий вглубь и там стал строить боевые порядки. Мало того, убрал дозоры так, словно приглашал к нескорой и безопасной переправе! Наученный коварными ловушками персов, царь ещё несколько дней стоял, засылая лазутчиков, но супротивник проявлял неслыханное благородство или крайнюю беспечность. Тогда Александр и отважился пойти на противоположный берег, решив, что слава непобедимости его полков очаровала индов, как пустынный удав чарует свою добычу.

И следовало перемахнуть бурный Гидасп, покуда чары цепенят супостата!

Из первых пущенных дюжины лодок и плотов достигли берега лишь две – все остальные канули в пучину безумных весенних полых вод вкупе с гребцами и лошадьми. Тогда со всего войска и обоза собрали канаты, верёвки, путы, связали их и натянули через реку, дабы можно было по одному добираться вплавь, удерживаясь за хлипкие нити. Переправлялись так день и ночь, перетекая тонкой, трепещущей на волнах струйкой через бурный поток. Хлебая воду в мутных волнах и покрываясь пеной, македонцы плыли и с недоумением взирали на слоновью самоуверенность врага, словно ему не было равных! В любой момент раджа мог бы прервать переправу, а тех, кто перетёк с великим трудом и переплавил коня, сбросить назад, в Гидасп, но этого не делал и тем ввергал в заблуждение даже царя!

Едва одолев реку, гетайры в тот час поскакали искать супостата. Александр так гнал Буцефала, что тот покрылся пеной, задышал надрывно, занемог и, качаясь, двинулся шагом. И следовало бы подменить его, но все подводные кони остались на том берегу, и, когда обнаружили боевые порядки индов, верный жеребец вдруг вскинул голову, заржал, потом захрапел и завалился на бок, чуть не придавив седока.

Когда царь соскочил с седла, конь ещё дышал, но глаза закатились, а в следующий миг вместе с откинутым хвостом откинулась и конская душа.

Смерть Буцефала он и посчитал за знак…

Путь на Восток был навсегда закрыт.

А инды изготовились к битве: в середине, на сколько хватал глаз, – слоны со всадниками, за ними – пешие, а по флангам – конницы и колесницы. Пор мог начать сражение, пока македонцы, отвыкшие от ратного искусства, сбивали фаланги и размещали гетайров; он мог воспользоваться замешательством супостата, неизбывным горем властелина Востока и напасть, хотя бы выдвинуть вперёд лучников, которые бы жалили назойливо, как кровососущие твари.

Но они стояли, замерев, и ждали!

Когда наконец-то полководцы выставили строй, ощерясь сариссами, на поле перед ратями выехал сам Пор. Признать его было легко, ибо великого роста владыка Инда и на слоне сидел, ровно на коне верхом.

– Где ваш царь, македонцы? – спросил он. – Пусть выедет на середину поля!

– Наш царь в печали! – ответили ему.

Раджа удивился:

– Что могло ввергнуть в печаль властелина Востока?

– У него конь пропал, – сказали македонцы. – Любимый конь Буцефал.

Пор безбоязненно подъехал к супостату, и строй расступился, давая путь к тому месту, где над павшей лошадью стоял Александр. Тут раджа спешился и встал с ним рядом.

– Я мыслил бросить жребий, – промолвил он. – Если выпадет удача, сойтись с тобой в поединке. И биться, пока кто кого не выбьет из седла.

– Меня выбил рок, – признался царь Македонии. – Я ныне побеждён…

– Это боги разрешили исход нашей битвы, – мудро рассудил раджа. – Чтобы мы не проливали крови. Мне известно, ты ныне искал не святыни, а добычи своим воинам. И коль сумел переправиться через Инд и прийти в наш мир, ты победил в сражении. Пусть каждый твой ратник возьмёт себе столько золота и серебра, сколько унесёт.

Властелин Востока озрел своё войско:

– Ты слишком щедр, раджа. Мои ратники по недомыслию лишились всего, что добыли за весь поход, и потому весьма алчны.

– Инд не отпустит и поглотит всех алчных, – заверил Пор. – И оба мы ничего не потеряем. Зато ещё две тысячи лет сюда не придёт никто из стран, где западает солнце.

Пока властелин Востока оплакивал и хоронил коня, македонцы брали то ли дары, то ли дань, то ли добычу: всё было непривычно и чудно за рекою Индом. Перед боевым строем, на бранном поле, велением раджи было насыпано две горы – серебра и золота. И каждый македонец мог подойти и взять, сколь сможет унести. Воины Александра гребли сокровища руками, набивали их в сумы, кошели, колчаны и карманы, а алчные так клали в рот, зажимали в кулаках и в тот же час бежали к переправе. Так на ристалище, где не пролилось и капли крови, не осталось ни одной монеты.

Однако на берегу Гидаспа, соизмерив тяжесть ноши и грозность потока, лишнее отсыпали. А кто не в силах был соизмерить эти две стихии, того поглотили волны.

И скоро у переправы вновь выросли две горы сокровищ – лишь малую толику можно было перенести через стихию, разделяющую два мира.

А то и вовсе одну лишь жизнь.

Зато потом было сказано много слов и сказов об Индии, о том, что видел и сколько серебра и злата подержал в руках…

Послесловие

Знак – смерть коня, а более переправа через Гидасп вразумили царя вернуться и воевать Середину Земли, все города и страны, где западает солнце. Оставляя покорённые земли под надзором сатрапов, он двинулся назад полуденными землями, морем и сушей, дабы к зиме поспеть в Вавилон. Там он мыслил собрать войско из покорённых варварских народов, построить корабли и следующим летом двинуть на Рим, где уже возвели Капитолий и пытаются добывать Время.

Воины шли за ним с охотой, думая, что царь ведёт домой, в Македонию. Обозы растянулись на сотни стадий: скрип телег и вздыбленная пыль устрашали всякого, кто мог смотреть и слышать. И толковали разное, однако сквозь гомон голосов, как мелодия ветра в пустыне, всё чаще слышалось завывание: мол, властелин Востока, покорив все земли, сам обратился в варвара и теперь идёт, чтобы предать огню весь просвещённый мир. Слух этот достиг ушей Рима, вызвав переполох: в ту пору на земле был единственный полководец, способный вести Запад на Восток, а Восток на Запад, супротив и по пути солнца, ибо сам был его сыном.

В Вавилоне Александр исполнил наконец свою клятву, женился на Барсине и женил многих своих воинов на персиянках, подтверждая тем самым свои замыслы.

Покуда властелин Востока собирал войско, отдыхал и рожал сыновей, предался иной страсти, заложенной философом ещё с отроческих лет: он вздумал сам описать всё, что зрел на пути своём, – от Геллеспонта до переправы через реку Инд. Он заготовил бычий пергамент, однако не мог раздобыть золотых чернил и бросил клич, суля награду всякому, кто их принесёт из любой стороны света.

Чернила ему доставили из Рима и даже научили, как с помощью засапожника можно писать золотом по коже: римляне в ту пору были ещё младосущи, весьма любопытны и посему выведывали многие тайны, бывшие в ветхом мире. Запершись в своих покоях, дабы не слышать младенческого крика, Александр с упоением осваивал ремесло летописца, часто вспоминая и сожалея об утрате приданого Барсины.

То ли от кропотливого труда выводить знаки, то ли от блеска золотых чернил, великий полководец вначале вдруг ослеп. А к исходу того же дня был повержен в лихорадочный жар, стал бредить, словно чумной, звать Зопириона и к восходу солнца скончался в страшных муках.

И начертать успел всего несколько слов:

– Я, сын бога, покусился на святыню…

Божьему сыну было ровно тридцать три года…

Прослыша о смерти Александра, Аристотель оставил Афины, Волчью школу и спешно бежал в Халкис на Эвбее, полагая там скрыться от вездесущего эфора. Как всегда, к жизни подвигали начатые и неоконченные труды, которых накопилось много. В Ликее он бросил даже своего сына Никомаха и всех прочих учеников. Но те, прознав, где прячется учитель, немедля потянулись следом и на плечах своих внесли надзирающего за тайнами Эллады.

Кто уже прославлен, тому более всего следует опасаться учеников своих, которые по простоте душевной, ненароком, без умысла и меркантильных дел готовы выдать своего кумира.

– Признай Александра земным сыном Зевса, – потребовал Таисий Килиос. – И ученикам объяви о том. Пусть они станут апостлами и воспоют славу принявшему мученическую смерть, тирану Греции и царю Македонии. Иначе Эллада сгинет под Римом.

Но философ уже укрепился смертью Александра и потому был стоек. И тогда надзиратель принудил его вкусить золотых чернил.

Вкушая то, о чём он мыслил всю свою жизнь, философ сожалел, что не успел предать огню всё то, что натворил…

1996–2012 гг.

Вологда – Москва

Приложения

Словарь исторических, мифологических имён и литературных персонажей

Александр Македонский (356–323 до н. э.) – царь Македонии, знаменитый завоеватель, сокрушивший Персидское царство, дошёл со своим войском до северной Индии, умер в Вавилоне.

Аристотель, Аристот (384–322 до н. э.) – величайший древнегреческий философ.

Барсина – дочь персидского царя Дария, вторая жена Александра Македонского.

Бион Понтийский – литературный персонаж.

Гергилия – возлюбленная Аристотеля, родила от него сына Никомаха.

Гермий – друг Аристотеля по академии Платона; тиран Атарнея.

Дарий – царь Персии, побеждён Александром Македонским.

Зопирион – полководец Александра Македонского.

Каллис (Калисфен) – летописец Александра Македонского.

Клит Чёрный (IV в. до н. э.) – полководец Александра Македонского; спас ему жизнь в битве при Гранике; был казнён Александром.

Лукреций Ирий – литературный персонаж.

Миртала (Олимпиада) – жена царя Филиппа, мать Александра Македонского.

Никомах – сын Аристотеля от Гергилии.

Пифия – жена Аристотеля.

Платон (427–347 до н. э.) – греческий философ-идеалист, учитель Аристотеля.

Птоломей – полководец македонского царя, незаконорождённый брат Александра Македонского.

Роксана – дочь согдианского князя Оксиарта, первая жена и любовь Александра Македонского.

Старгаст – чародей из Эпира, учитель и кровный отец Александра Македонского, впоследствии им убитый.

Таис Афинская – знаменитая греческая гетера, участвовавшая в походе Александра Македонского, спалившая священный список Авесты.

Таисий Килиос – литературный персонаж.

Филипп II, Македонский Лев (359–336 до н. э.) – македонский царь, отец Александра Македонского.

Филота – македонский военачальник; был казнён по обвинению в заговоре против Александра Македонского.

Ясон – мифический древнегреческий путешественник-мореплаватель, похитивший у причерноморских скифов Золотое Руно – письменность.

Словарь географических названий

Бактрия – среднеазиатское скифское государство (ныне территория Узбекистана), завоёванное Александром Македонским.

Великая Скуфь – так греки называли Скифию, которая простиралась от Причерноморья до берегов Амура.

Геллеспонт – пролив в Средиземном море.

Дельфы – древнегреческий религиозный центр с храмом и оракулом Апполона.

Иллирия – древнее название западной части Балканского полуострова, которую населяли иллирийцы, народ, родственный праславянам.

Киликия – в древности юго-восточная область Малой Азии.

Мессопотамия – область в среднем и нижнем течении рек Тигр и Евфрат (в Западной Азии) от Персидского залива на юге до Армянского нагорья на севере, одна из колыбелей евроазиатской цивилизации.

Ольбия – горо-полис в северном Причерноморье (ныне Украина).

Стагир – родной город Аристотеля.

Пелла – столица Македонии.

Персеполь – сакральная столица Персии.

Рапейские горы – Рапеи, Рипеи – Уральские горы.

Середина Земли – древние государства Среднеземноморья.

Фивы – финикийская колония, третий по древности город Европы после Пловдива и Кадиса (также финикийской колонии).

Фракия – историческая и географическая область на востоке Балкан.

Эллада – название Греции на греческом языке.

Эпир – древняя страна в Северной Греции.

Словарь иностранных слов

Агора – центральная площадь в Ольбии.

Герусия – «совет старейшин» в древней Греции.

Гетайры – ближайшие друзья и спутники вождей, всадники.

Гиматий – верхняя часть одежды, плащ.

Понтифики – жрецы в древнем Риме, строители мостов между людьми и миром богов.

Хитон – нижняя часть одежды.

Эфоры – коллегия высших должностных лиц, оплот олигархического режима, наблюдатели за исполнением законов.

Content

Сергей Алексеев
Изгой Великий

1. Прибылой волк

2. Бич Божий

3. Эпирская жена Миртала

4. Путь к Богам

5. Слёзы варваров

6. Скопец в львиной шкуре

7. Тайны сохранения вечных истин

8. Приданое Барсины

9. Волчья школа

10. Путь к синему морю

11. Золотые чернила

12. Последняя битва на Инде

Послесловие

Приложения

Словарь исторических, мифологических имён и литературных персонажей

Словарь географических названий

Словарь иностранных слов