Другие Звёзды

Глава 1

Говорят, особо невезучие люди на войне могут предчувствовать свою смерть. Я много раз слышал эти байки, к тому же и рассказывали мне их в лицах да с такими мрачными подробностями, вот, мол, как оно иногда случается, что не поверить было просто невозможно, и люди-то рассказывали бывалые, которых в пустом вранье подозревать смысла нет, но вот сам с этим не сталкивался ни разу.

Может, это оттого, что я всего лишь как месяц прибыл в штурмовой авиаполк и не было у меня времени дурью маяться, а может, просто принимают люди совпадения за мистику, вот и всё. Да и не видел я в мирной жизни ничего подобного, хоть и не веселится там костлявая так, как здесь, но всё же обходится она на гражданке по большей части без предупреждений, так с чего бы ей здесь начинать.

А ещё тут крепко верили в приметы. И было их не сказать, что великое множество, но неокрепшим умам хватало. Одни были общие, для всех, ну там не бриться с утра, если война ожидается, не фотографироваться, не стричься, не собирать полевых цветов, не ехать на попутке на КП, да много всего было, но знали их все. И, как будто этого мало, ещё и у каждого в отдельности в голове сидел свой собственный забористый таракан, и во что это могло вылиться — я даже угадывать не хотел. Талисманы с собой таскали всякие, удачу приманивали, кто-то крестился в кабине Ила перед вылетом, кто-то в старое переодевался, всего не перечислить, вообще суеверны были однополчане ну просто как старые бабы.

Я же выбивался из общего строя тем, что в приметы напоказ не верил и им не следовал, хоть и другим не мешал, а причин тому было ровно две: во-первых, был я не просто свежим выпускником лётного училища, а успел я прослужить почти три года в этом самом училище инструктором по лётной подготовке. И вот там мне один раз крепко-накрепко посоветовали не забивать голову себе и молодым всякими суевериями, а подтягивать с ними технику пилотирования, это всяко лучше будет. Да и попробуй там встать на утреннее построение небритым, ага, засунут тебе за это такой фитиль от земли до неба, век помнить будешь. И второе, мало того, что был я в училище комсоргом, так ещё и здесь меня в них же определили, что тоже не способствовало.

В конце концов, не подчиняться приметам тоже было неплохое себе суеверие, почему бы и нет, но вот как быть со снами я, хоть убей, не понимал.

В маленьком окошечке над дверной притолокой нашей землянки уже угадывалось начинающее светлеть небо, до подъёма оставалось всего хрен да маленько, товарищи дружно сопели рядом, кто-то ворочался от неудобства жёстких нар и старался улечься поудобнее, кто-то беззаботно похрапывал, а я лежал, замерев не хуже испуганной мышки и старался успокоить бьющее сердце.

Приснилось мне, что поймала меня где-то здоровенная чёрная собака и, сволочь такая, враз распустила мне все галифе на лоскуты. Причём не наша это была собака, не родной Бобик или Жучка, а чужая, немецкая какая-то, вся гладкая, чёрная, короткошёрстная и со здоровенными гранёными клыками. И глаза, больше всего запомнились мне её глаза, были они холодными, заполненными до самого дна спокойной, уверенной ненавистью, и пробирали эти ястребиные глаза до глубины души. И сон из-за этого вышел какой-то мутный, в нём я молча смотрел в её фашистские зенки, замерев и не силах пошевелиться, а она в это время так же молча драла мои штаны, не касаясь тела. И злоба ещё, всё в этом мороке было наполнено лютой, перехватывающей дыхание и застилающей глаза злобой, и моей, и собачьей.

— Тьфу ты, — мне наконец удалось сбросить с себя дурное наваждение и усесться на нарах, — погань такая! Приснится же!

Я размял руками лицо, сбивая с себя остатки сна, рывком поднялся на ноги и больше на ощупь пробрался к столу, еле видимом сейчас в темноте землянки. Нащупал на столешнице трофейную немецкую зажигалку и принялся щёлкать колёсиком, чтобы зажечь «Катюшу», светильник, сделанный из сплющенной сверху гильзы стреляного патрона от авиационной пушки. Убожество, конечно, гильза да бензин с солью внутри, сверху фитиль из полы шинели присобачен, больше коптит и трещит, чем света даёт, но керосиновой лампы у нас не было, а потому приходилось пользоваться тем, что есть.

Запалив «Катюшу», бросил взгляд на наручные часы, там было четыре с небольшими копейками, самое время. Часы такие, кстати, в нашей эскадрилье были только у меня да у комэска. Ему по должности положено, а мне их подарили в училище перед отправкой на фронт, остальные же обходились кто чем. Один так вообще таскал в кармане снятый с приборной панели разбитого Ила хронометр, и нормально ему было. Да и я б таскал на его месте, почему нет, разве что цепочку какую-нибудь бы приделал.

— Подъём, славяне! — в окошечко над притолокой негромко постучался дежурный, обрадованный тем, что кто-то уже не спит, — готовность на пять часов!

— Принял! — так же негромко ответил ему я, — есть, на пять часов!

Фраза эта означала, что нужно нам быть на КП полка ровно в пять, и ни минутой позже. Но время в запасе было, а потому я не кинулся никого будить, решив сначала одеться самому, чтобы не толкаться задницами с остальными в тесной темноте землянки, две-три минуты ничего не решат.

— Народ! — потянув на себя разбухшую дверь, я выбрался под светлеющее летнее небо и уже оттуда принялся отрабатывать командный голос, — подъём! Готовность на пять, меньше часа осталось!

В землянке завозились и загомонили, тишина наполнилась протяжными зевками и кряхтеньем, а я, вдохнув полной грудью свежий утренний воздух, решил умыться по-настоящему, с бритьём. Чёрт его знает, будет сегодня война, не будет, просто бородёнка у меня росла паршивенькая, и потому даже малая небритость уже давала не тот вид. А мне нужно было себя держать: во-первых, привычка, во-вторых, необходимость. Это мои сотоварищи по землянке почти все двадцать второго года выпуска, им можно и раз в неделю себя скоблить, разницы никакой, я же был девятнадцатого, и это чувствовалось вот хотя бы по щетине.

Вообще полк наш недавно переформировали по причине больших потерь, всего лишь месяца три как, а потому все пилотяги в нём, кроме самого-самого выжившего и сохранившегося костяка, были свежими, только-только из училищ, но уже с кое-каким боевым опытом, хотя вот умения было у них откровенно мало.

И ещё, был я старшим лейтенантом, и выше меня по званию в нашей эскадрилье был только капитан-комэск. И вот от этого тоже не получалось у меня пока влиться в коллектив на своих условиях, да и попробуй тут влиться всего с двумя боевыми вылетами, когда у остальных, кроме комэска, уже по пять-десять есть. А за три-четыре вылета, между прочим, давали медаль, за те самые десять орден, а в сорок первом, говорят, так вообще Героя сразу, да только где они все теперь, эти герои первого года войны. Тем более что сейчас, в сорок третьем, на это уже больше сотни боевых вылетов потребуется, и то не факт.

Но вообще ситуация выходила немного щекотливая, меня, по совокупности качеств, сразу же по прибытии назначили заместителем командира эскадрильи, и это не прошло незамеченным. Народ настороженно переглядывался, но на контакт со мной не шёл, и их можно было понять. Они — уже боевые лётчики, у них ордена, они вместе пережили первые потери и первые победы, я же всего лишь старше по возрасту и званию. Но то, что по лётной и штурманской подготовке я был на голову выше их всех, вместе взятых, потихоньку сгладило недовольство, и уже тем более оно утихло за это время, когда обрадованный комэск сгрузил на меня всю учебную работу.

Пришлось вспомнить все свои незабытые навыки, и это пошло на пользу всем. За квалификацию уважают всегда и везде, это беспроигрышный вариант, тем более, когда я на спарке показал каждому в отдельности свои умения, то лёд отчуждения был сломан, хоть и не до конца, конечно.

Намыливая помазок в чуть тёплой воде, я вспомнил, как радостно улыбался капитан Воронцов прямо в лица чуть-чуть не успевшим комэску-один и комэску-три, когда я только прибыл в полк и пошёл представляться.

— А сразу! — наставительно махал пальцем он у них перед носами, — сразу надо всё делать! Я вот увидел, — тут он повернулся ко мне, чтобы ткнуть этим пальцем уже в меня, — как он на три точки у посадочного знака притёрся, так сразу в штаб и побежал, чтобы в мою эскадрилью его записали! А вы нет, вы ворон считали! Так что всё, поздно! Можете забирать тех, кого он с собой привёл!

Вообще встретили меня тогда в штабе хорошо, если не сказать больше. Комполка, двадцативосьмилетний майор, позвал своих начштаба и замполита, тоже майоров, хоть и постарше возрастом, вместе они полюбовались моей лётной книжкой, немного поговорили за жизнь, да и определили меня в заместители и комсорги во вторую эскадрилью, а я и не протестовал. Как говорится, есть такое слово — надо. Тем более что служба в училище приучила меня быть занятым от подъёма и до отбоя, а забивать вместе со всеми «козла» в землянке, резаться в «очко» и предаваться всем другим прочим нехитрым удовольствиям мне было откровенно скучно. Я намеревался именно служить, а не только воевать, вот и посмотрим, что из этого выйдет. Авансы мне все были выданы, осталось их только отработать.

Потом я, не дожидаясь просьб, отрулил от умывальника, чтобы дать поплескаться в нём своим всё ещё немного сонным сослуживцам, распушил помазок и вытер бритву начисто, затем нырнул в пустую землянку, где спрятал эти свои единственные личные вещи, оделся, застегнулся и затянулся полностью, как и полагается заму и комсоргу, и вышел наружу при полном параде.

Никого я этим, конечно, уже не удивил, и слава богу, привыкли, значит. Тем более что вся моя эскадрилья потихоньку тронулась в путь, не дожидаясь команд или понуканий. Ребята понемножку прибавляли шагу, разогреваясь и окончательно просыпаясь по пути, слышались всё более громкие разговоры и шуточки, и мне пришлось их догонять.

— Стой! — за спиной послышался шум мотора полуторки, и я шагнул на середину дороги, преграждая грузовику путь рукой, — куда?

— На КП! — отозвался высунувшийся из окна машины водитель, — потом на поле! Подвезти, товарищ старший лейтенант? Только в кабину садитесь, а то в кузове битком набито!

— Давай! — я рывком открыл пассажирскую дверь, поднялся на подножку и застыл в небольших раздумьях, разглядывая диван. Водитель-ефрейтор правильно понял мои сомненья, он тут же вытащил откуда-то чистую тряпку и бросил её на замасленное сиденье. Я кивком поблагодарил его, уселся и захлопнул дверь, а потом крикнул в открытое окно:

— Кто со мной? Я потеснюсь!

— Не, — дружно отказались снаружи, — примета плохая!

На что я лишь пожал плечами, как по мне, эти суеверия того не стоили. Тащиться два километра с утра по грунтовой дороге до КП, по грязи и лужам, рискуя добить и без того не очень хорошие сапоги, мне лично не улыбалось.

— Товарищ старший лейтенант в столовую спешит! — раздался немного язвительный голос из утренних сумерек, кто-то то ли ещё не проснулся окончательно, то ли встал не с той ноги, — на миску супчику! Не будем мешать!

Смешков не последовало, но я напрягся. Мне всё ещё и в самом деле никак не удавалось наесться, в училище-то кормили очень плохо, особенно последние полгода. Жидкий суп на завтрак, обед и ужин, нормально довольствовали только тех курсантов, что шли на фронт. Там я вечно хотел есть, да и нагрузка была очень большой, по семь-восемь часов налёта в день, нельзя столько летать, а здесь официантки разносили вкуснейшие блюда, добавку давали без ограничений, как будто в мирное время попал. Первое время я вообще ел, наверное, по килограмму хлеба в день, потом попривык, но завтраки, в отличие от всех, ещё не пропускал. Тут же принято было вдоволь есть только за ужином, когда работа заканчивалась, на обеде ещё клевали понемногу то, что повкуснее, да и всё.

— Очень смешно! — я решил не спускать и, открыв дверь, высунулся наружу, стараясь разглядеть в сумерках шутника. — Тебе, наверное, если блокадника показать, животик от смеха надорвёшь! Ты слышишь меня, друг?

С этими словами я так ударил по крыше кабины открытой ладонью, что водила подпрыгнул, а летуны молча остановились. И хорошо, что остановились, иначе бы я вылез и, отпустив грузовик, построил бы их всех, что называется, на подоконнике, невзирая на ордена и боевые заслуги. А потом бы ещё и погнал до КП бегом, чтобы успеть до пяти, в качестве физзарядки, туда-сюда два раза.

Но народ безмолвствовал и я, подостыв немного, решил не накалять. В конце концов, дисциплинку подтягивать я умею, считай, почти три года в училище плотно занимался в том числе и этим, тут главное спокойный системный подход, а не выяснение отношений с конкретными дураками. Хотя и не без этого тоже, конечно.

— Ладно, — не став говорить ничего никому вдогонку, я вновь уселся на сиденье и кивнул водителю, — поехали потихоньку.

Тяжело груженая машина, взревев мотором, чуть дёрнулась вперёд, но тут снова раздались какие-то крики и звали, по-моему, меня.

— Саня! — кто-то нёсся по обочине дороги галопом, застёгиваясь на ходу, — Артемьев! Подожди! Да крикните ему там кто-нибудь, чтобы подождал!

— Да что ж такое, — повинился я перед водилой, высовываясь в открытое окно, — погодь чутка. Если что, я выйду, без меня поедешь, не опоздаешь, не бойся.

В бегущем я без труда узнал своего стрелка, Олега Анисимова, и начал открывать дверь, но он вскочил на подножку и, уцепившись за борт кузова, захлопнул её обратно.

— Так поеду! — объяснил он мне и водителю, — давай, трогай! А то ведь у тебя в кабине, Филимонов, только насрать осталось! Вот не обращал я в своё время на вас внимание, а надо было бы!

— Товарищ старший инж… — сбивчиво попытался запротестовать водитель, — товарищ Анисимов! Нельзя же на подножке! Сами же запрещали!

— Давай-давай, — легко перебил его тот, не обращая внимания на неловкие оправдания, — ехай! Не знаю как вы, а я уже опаздываю!

Мы жили поэскадрильно, но лётчики и стрелки отдельно, в разных землянках, не знаю уж, отчего так повелось. Может быть, с первых лет войны, когда стрелков на Илах не было в принципе. И комэск ещё обычно отдыхал при штабе полка, с остальным начальством вместе, а с личным составом безвылазно хороводился его зам, то есть теперь это был я.

Но вообще со стрелками порядка не было. Часть из них приходили на фронт из школы стрелков, а туда совали кого ни попадя, даже из пехоты, соблазняя вечно голодную и грязную пехтуру усиленным лётным пайком и комфортным житьём вдали от линии фронта, ещё механики летали стрелками, мотористы и оружейники, начальство иногда, если вылет ожидался безопасный, для записи в книжке, или наоборот, если вылет был слишком ответственным и надо было проконтролировать, а ещё штрафники.

Вот и Олег Анисимов, мой стрелок, был из таких. Вообще-то раньше он был целым капитаном и старшим инженером нашего же полка, с настоящим, ещё довоенным университетским образованием, но не так давно оказалась наша часть рядом с его родными местами. День пути на попутках, не больше. Отпросился он проведать родных, всё честь по чести, набрал полный сидор гостинцев, тушёнки там, водки, шоколаду, табаку, да и отбыл, весь в смятении и боязливом ожидании встречи с родными. Почти два года он не знал о них ничего, под оккупацией они были, вот и переживал сильно, потому что ничего хорошего ждать не приходилось.

А через три дня тут всё завертелось, я сам не видел, но рассказывали, что, дескать, застрелил кого-то Олег в родных местах, то ли из мести, то ли по пьяни. А скорее всего, что и то и другое вместе. Я сам не интересовался, не лез ему в душу с расспросами, рано ещё, не так сильно мы и знакомы, но был Олег из тех людей, про которых поневоле думаешь, что, если он и застрелил кого-то, значит, так тому и надо.

Правду сказать, во время войны появилась излишняя лёгкость по отношению к человеческой жизни вообще и сведению счётов в частности, но трибунал этого не оценил и дал ему десять лет лагерей с заменой годом штрафбата.

Потом наш комполка вместе с комдивом сумели кого-то убедить, что гробить квалифицированного инженера в пехоте негоже, благо что всё это происходило под боком, и Олегу заменили год штрафбата тридцатью вылетами стрелком на Ил-2.

Сняли с него погоны, разжаловали в рядовые, сунули в родной полк, он ещё обижаться пытался сперва, дескать, я теперь только стрелок вот и идите все к чёртовой матери, но быстро отошёл. Спрашивали с него теперь вдвойне, но он держался. А к снятию погон и вылетам со мной и до меня, добавилась ещё и обязательная ночёвка в землянке стрелков, особист почему-то именно к этому прицепился и именно за этим следил. Вроде как это была обязательная часть его наказания, чтобы жизнь мёдом не казалась.

— Я с тобой, — повернулся Олег ко мне, — в столовую! Я же теперь стрелок, могу жрать по лётной норме! А то бегаешь весь день с утра до ночи, как конь, калорий не хватает! Супчика похлебать спозаранку — это ж самое милое дело!

Стрелков в столовой кормили по лётной норме, хотя и за отдельным столом, а вот техсоставу приходилось туговато. Голодом их не морили, конечно, но по сравнению с нами питались они очень не очень, спали тоже непонятно где и когда, но тут уж, как говорится, кто на что учился.

— Давай, боец, — снова склонился Олег к открытому окну, — только не стряхни меня об дерево какое-нибудь по дороге, лады?

Водитель с готовностью закивал, с хрустом воткнул передачу, и мы поехали.

Глава 2

— Сегодня, скорее всего, что-нибудь будет, — заявил мне Олег, стоило нам усесться за длинный стол в столовой. — Точно тебе говорю. Вчера вечером в штабе работа кипела.

— Хорошо, — я постарался кивнуть ему как можно более уверенней, — если так.

— Именно так, — вздохнул тот и принялся быстро перекидывать в себя горячий вчерашний суп, оставленный специально для нас. — В общем, готовься всерьёз. Техник наш, кстати, может тебе морду сегодня обиженную строить — так ты ему не верь и не замечай. Он у нас рапорт в лётное училище подавал, и вроде бы берут его, так я его вздрючил на прощание, а сегодня вместе с тобой предполётный осмотр проведу, чтоб до печёнок достать, с гарантией. Если песочить начну — не лезь, ты ему не папа, это наши с ним дела.

— Лады, — протестовать я не стал, Олег обычно знал, что делает, так что ради бога. — Тебе виднее. В конце концов, кто тут из нас двоих старший инженер полка?

— Я пока просто стрелок с обширными обязанностями, — он взялся за тёплое какао, — бывает же, чёрт подери… Ладно, ещё пятнадцать вылетов, тьфу-тьфу-тьфу, и вернусь в первобытное состояние. Такая себе преддипломная практика, если честно. Ладно, могло быть и хуже.

Хуже действительно могло быть, причём очень легко и просто, тут Олег был прав.

— Много чего-то тебе навесили, — закинул я пробную удочку, — целых тридцать. Раньше, говорят, пятнадцать давали.

— Раньше было лучше! — охотно подхватил Олег тоном старого деда, а потом перешёл на нормальный, и вроде бы даже немного грустный, — так ведь год штрафбата, Саня! А я там потёрся неделю всего, но мне хватило, на всю оставшуюся жизнь хватило! Как вспомнишь, мороз по коже, бр-р-р. Худо там, Саня, здесь лучше намного, ты уж мне поверь. Атмосфера там такая, — тут он пощёлкал пальцами, подбирая слова, — не располагает она к душевности, атмосфера тамошняя, это если коротко говорить. И в столовой вот так тоже не посидишь, просто потому что нету там столовых.

Я в ответ на это только пожал плечами, мол, всякое бывает.

— Но вообще мне нравится, — он заговорщицки посмотрел на меня, — трёшься вместе со стрелками у самолётов, отойти-то вроде как нельзя, к тебе все бегают с разными вопросами, а ты ими руководишь из такого вроде бы полевого кабинета. Раньше-то я сам носился по всей территории, как лось сохатый, дёргал и тряс того, кто поймается, а теперь всё, баста.

— Рад за тебя, — я допил какао и поднялся из-за стола, — ты всё? Пойдём, нужно быть на КП раньше всех. Тем более, если ты говоришь, что-то сегодня будет.

Но, хоть я и встал раньше него, и сидел я ближе к выходу, догонять пришлось именно что мне. Олег и сам был здоров да широкоплеч, как тот самый лось-сохатый, он и бегал так же быстро, медленно передвигаться мой стрелок с обширными обязанностями уже не умел. Лет ему было под тридцать, я как-то спросил его об этом, но он не ответил. А вообще чувствовалось в нас и какая-то схожесть, и какая-то разница.

Похожи мы были даже не скажу чем, другим виднее, но спелись мы здорово, это точно, это уже был настоящий экипаж, а разница, разница между нами была, например, в том, что я всегда старался быть затянутым в струнку как николаевский солдат, причём это был ещё тот Николай, самый первый, который недоброй народной памяти Палкович, Олег же всегда бегал расхристанным, с расстёгнутым воротом, гимнастёрка его была вся в масляных пятнах, а руки в ссадинах и царапинах.

Любил он возиться со всем сам, и теперь даже свой пулемёт УБТ не доверял никому, чистил, смазывал его и снаряжал ему ленту он тоже сам, и это дало Олегу право с большим удовольствием тыкать в лицо всем своим бывшим и будущим подчинённым тем фактом, что за все пятнадцать вылетов у него с этим пулемётом не было ни одного отказа.

Мы вышли из пустой столовой и наддали в сторону КП, там уже закипала жизнь, но до пяти утра было ещё целых двадцать минут, поэтому лётчиков из эскадрилий там не было, они просто ещё не успели.

Располагался наш аэродром на территории убитого войной бывшего большого колхоза или совхоза, и это было очень удобно. Во-первых, пустые, среди которых имелись даже несколько почти целых, здания подходили нам как нельзя лучше. Столовая, ПАРМ, склады, служба БАО, все они нашли себе место. Единственно — КП полка оборудовали в мощной, здоровенной землянке, вырытой в неприметной сверху лесополосе. Да их там несколько сделали, таких землянок, и все они были замаскированы на пять. А во-вторых, поля этого бывшего сельхозпредприятия отличались площадью и ровностью, и не было там кроме них больше ничего.

Не было болот, как чуть западнее, не было гранитных валунов, как на севере, у Ленинграда, не было и таких лесов, как на востоке, не было и оврагов, как на юге, не было множества извилистых речек или озёр. Широко здесь жили люди до войны, и работали мощно, так что скорее всего был тут именно что совхоз, а не колхоз.

Наши успели засыпать многочисленные воронки от снарядов и бомб, устранить следы давних и недавних боёв, разминировать, вырубить и выкорчевать кое-где целые лесополосы, кое-где восстановить, а кое-где и убрать мешающие телеграфные столбы, в общем, сделали себе простор, целой воздушной армии впору. Тем более что рядом с нами сидели ещё один штурмовой и ещё один истребительный авиаполки, и всем места хватало.

Здесь в случае чего можно было плюхнуться на живот в почти любом месте, не рискуя помешать остальным тушкой своего повреждённого самолёта, и не рискуя воткнуться самому во время вынужденной посадки в какое-нибудь дерево или разбитый домишко.

Был оборудован полигон, куда ходили облётывать восстановленные самолёты, там мы бомбили учебные цели настоящими, а не цементными бомбами, учились стрелять и ходить строем, крутить карусель и вообще отрабатывать взаимодействие.

Мне здесь нравилось, мне до жути хотелось приложить свои руки и умения к этому общему делу, внести свой вклад, ведь именно этого я и ждал долгих три года, к этому я готовился сам и готовил своих курсантов.

— О, Артемьев! — заметил меня стоявший в компании командира полка и всех трёх комэсков у штабной землянки замполит. Он отмахнулся от моих уставных приветствий и требовательно поманил меня за собой. — Ну-ка, зайди!

Я молча подчинился и прошёл мимо всё же кивнувших мне командиров вслед за ним в штабную землянку, где мы нырнули в отдельную, принадлежащую замполиту, комнату.

— Свежо снаружи, — объяснился он мне, хотя я объяснений и не требовал, — да и поговорить толком не дадут. А здесь и печечка, и свет, и бумажки разложить есть где. И не вздыхай ты так, успеешь, куда тебе там надо.

Замполиту нашему было крепко за сорок, да почти пятьдесят, и от этого он немного снисходительно относился к тем, кто родился после революции, но лишь в тех случаях, когда не требовалось применить власть. Он когда-то геройствовал на фронтах империалистической, затем и гражданской войны, потом был списан по ранениям, потом чему-то учился, потом руководил чем-то небольшим, но очень ответственным где-то в Сибири, то есть жизненного, военного и партийного опыта у него было на троих.

— Ну что, — замполит плотно уселся за своим столом сам и заставил сесть меня. Тусклая лампочка, работавшая от аккумулятора, вполне позволяла здесь читать и работать с документами. — Как твои дела?

— Нормально дела, Сергей Николаевич, — в тон ему ответил я, обращаясь по имени-отчеству, как он любил, — всё идёт по плану. Сегодня вечером, например, Олег Анисимов будет делать для нашей эскадрильи доклад на тему — о взаимосвязи чрезмерного облегчения винта в полёте на некоторых режимах работы мотора и преждевременном появлении стружки в масле. Ну и ещё кое-какие мероприятия запланированы, вы же знаете, посмотрим, хватит ли на них времени. В отчёте всё будет указано. Боевой листок выпускаю каждый день, там тоже материалов хватает.

— Жизнь без плана — жизнь впустую, — согласился со мной Плотников, — а тему ты хорошую подобрал, нужную. Я бы тоже послушал. А то ведь у нас много таких — в бой прямо рвётся, полечу, говорит, причём на полном серьёзе говорит, я вам этих фашистов на пушки нанижу, привезу на аэродром живьём, а потом шасси у самолёта на ровном месте подламывает. Барон Мюнхгаузен, блин.

Я понимающе кивнул ему, но без особого, впрочем, сочувствия. Этот случай я знал, он произошёл уже при мне, но, слава богу, в другой эскадрилье. Дело в том, что Ил при взлёте несколько сложен в управлении, его ведёт вправо на полосе, это нужно чувствовать спинным мозгом, потому что из кабины ничего не видно впереди себя, нужно плавно увеличивать газ и давать левую ногу, парируя разворот, и тут легко растеряться, если что-то пойдёт не так.

Вот вроде жмёшь на педаль, жмёшь, а он не идёт, вот ещё немного добавишь, но всё равно нет, потом ещё совсем чуть-чуть даванёшь, на волосок всего, и тут он ка-а-ак развернётся! И это ещё хорошо, если развернётся, а вот если не осмелишься додавить педаль — то тут можно слететь с полосы, что совсем плохо. Я видел, как не только курсанты, но даже и опытные инструкторы ломали самолет в такой ситуации, так что ничего необычного в этом случае нет, хоть и неприятно, конечно.

— Отстранили его от полётов пока, — продолжил Плотников, — другие наказания на этих пацанов ведь не действуют. Тем более что не убил никого, а и такое бывало. Вон, под Москвой один ухарь не удержал самолёт на полосе, выкатился и винтом порубил баб на аэродроме, целых одиннадцать человек, так что… ладно, бог с ним. Можно, конечно, ещё награждение придержать, но это уж совсем подло будет. Потому что отстранение — это воспитательная мера, а награду придержать — прямая обида. Да и как молодому в первой медали отказать, их же сбивают, тут главное успеть, правда ведь? А вот из стариков кое-кто у меня попляшет, хрен комэску-три на воротник, алкашу чёртовому, а не… ну ладно, не твоё это дело. Так что доклад ваш очень вовремя, будет о чём отчитаться наверх, да.

Насчёт наказания это он правильно сказал, для молодых лётчиков не было худшей кары, чем отстранение от полётов, да и для не молодых тоже. Остальное и правда не моё дело.

— А вообще помощь твоя требуется, — наконец перешёл к делу замполит. — Через час примерно из штаба армии самолёт прибудет, корреспондента привезёт. Дело хорошее, нужное, но не ко времени немного. Соображаешь?

— Нет, — пожал плечами я. — Но помочь готов.

— Так ведь фотографировать будут, — просветил меня замполит. — для газеты! А комэски ни в какую! Примета, говорят, очень плохая, да и некогда им! Если бы он вчера прилетел, другое дело, а сегодня ведь работа ожидается, так что нет! Комполка тоже не хочет, меня они сами не захотят, молодым жирно будет, так что остаёшься только ты — ты ведь у нас комсорг, замкомэска, да ещё и старший лейтенант! А главное, ты только не обижайся, Саша, но лицо у тебя самое что ни на есть плакатное, как по заказу!

Я лишь усмехнулся в ответ на это, а замполит продолжил ковать, пока горячо:

— И затянут ты, Саша, так, ты только снова не обижайся — каппелевцы бы обзавидовались! Всё на месте, всё застёгнуто, всё по фигуре — любо-дорого посмотреть! И я тебе, знаешь, наверное, одеколон свой подарю, мне-то он не нужен, а тебе пригодится. Ты вечерком ко мне зайди, после снятия с готовности, вот я его тебе и отдам. Как раз газеты свежие сегодня привезут, вместе с корреспондентом, почитаем да обсудим, к политинформации подготовимся.

— Хорошо, — я кивнул головой, соглашаясь. Как говорится, дают — бери, бьют — беги. — А каппелевцы — это из кинофильма «Чапаев»? Ну, которые в психическую атаку ходили?

— Почти, — обрадовался он тому, что я всё понял. — Понавертели всё же в той фильме будь здоров, так что почти.

Замполит наш знал о событиях гражданской войны не понаслышке, видел, наверное, этих самых каппелевцев вживую, так что кому и судить, как не ему.

— А вообще, товарищ Артемьев, — поднялся на ноги Плотников и принялся меня выпроваживать, перейдя на чуть более официальный тон. Для пущей доходчивости, наверное, — ты должен сам знать, как остро стоит вопрос авторитета партийных и комсомольских работников в армии. У меня вот всего шесть вылетов стрелком, да и то на контроль, а больше не дают, потому авторитет есть, но мало. Да и то верно, — тут он снова перешёл на простые слова, — меня бы в эскадрон, понимаешь, а не в эскадрилью, мне бы коням яйца крутить, а не сюда, так ведь я и в эскадроне за молодыми уже не угонюсь. Вот и приходится здесь соответствовать.

Мы вышли в коридор и поднялись по глинобитным ступенькам наверх, к двери, причём он подталкивал меня вперёд, не давая пойти за ним, как по субординации положено.

— Так что такие политработники, как ты, — наконец объяснил он мне главное, когда я уже отрыл дверь на улицу, — прямо на вес золота. Партийный авторитет держать надо по-настоящему, запомни это накрепко. Что греха таить — были в нашем полку и такие, которых я сам в девятнадцатом году без сомнений к стенке бы поставил. Теперь нельзя, да. Теперь обоснование нужно, причина, будь они неладны. Теперь нужно ждать поступка, теперь с профилактикой беда. Раньше-то проще было — раз и, руководствуясь революционной пролетарской сознательностью, сразу в дамки. Так что пришлось с ними разобраться по-другому. Все эти нелетающие комсорги, вся эта прочая отстранённая шелупонь — у нас в полку их нет и не будет. Понял меня, Артемьев?

— Предельно, — серьёзно ответил я, остановившись в дверном проёме и посмотрев на него самым холодным и официальным из своих взглядов. Самое интересное, что я был с ним согласен на все сто, замполит вёл дела в полку так, как и должен был вести их настоящий партийный работник в моём воображении, но чем лично я заслужил эти слова, было непонятно, — разрешите идти?

— Да стой ты, — засмеялся он, — дурашка! Обиделся, смотри ты! Саня, я много пожил и скажу тебе так — в девятнадцатом году мы бы с тобой спелись, это я вижу и не спорь, ты парень правильный. Ну, разве что при первом знакомстве я бы тебя к стенке не прислонил за то, что ты больно уж на офицера из бывших смахиваешь. Но сейчас даже я понимаю, что это хорошо, это дисциплинирует, так что ради, гм… бога. Погоны там, остальное прочее… Даже одеколон тебе свой отдам, сказано же, для завершения образа.

— Спасибо, Сергей Николаевич, — поблагодарил его я, немного расслабившись. Никто тут, оказывается, во мне не сомневался. — Было бы не лишним.

— Подарю-подарю, — кивнул мне он и продолжил, — но для полного завершения этого самого образа вот здесь, — тут он хлопнул меня по груди, — тоже должно кое-что появиться. Никто просто так тебе ничего не даст, уж я за этим прослежу, но и обойти не позволю, а ещё, чтобы ты знал: в политотделе дивизии, да что там дивизии, армии, все просто кипятком ссут от радости, когда комсорги и в бой идут и подвиги совершают. Не приходится потом перед командирами глаза прятать, пойми: вот, мол, ваши, а вот, мол, наши, и они ничем не хуже! Авторитет, понимаешь, партийный авторитет подымается! Так что продолжай в том же духе, не сбавляй обороты, а уж мы это мимо себя не пропустим точно.

— Спасибо, — поблагодарил его я ещё раз, — но я сюда воевать пришёл, а не за орденами…

— Ой, всё, — перебил он меня, махнув рукой. — Я ему про Фому, а он мне про Ерёму. Не понял ты меня немного, Саня, ну да ладно, сам виноват. Иди уже.

— Есть, — козырнул я в спину развернувшегося Плотникова и, повернувшись, вышел из землянки, где сразу же наткнулся на ехидно усмехающегося Олега Анисимова, слышавшего наши последние слова.

— Ничего себе! — тут же заулыбался он в мою сторону, — хитёр бобёр! А можно мне с вами тоже?

— Да кто тебе мешает? — я разозлился, потому что, во-первых, разговор и самом деле получился немного двусмысленным и я его не понял, а во-вторых, я всерьёз относился и к своим комсомольским обязанностям, и к самому комсомолу. «Комсомолец, на самолёт!» — этот лозунг определил всю мою жизнь и смешки Олега были мне мало того, что неприятны, так ещё и непонятны. Сам я комсомольцем стал ещё в школе и не потому, что так надо, а по зову души. — Могу помочь! Хотя, тебе двадцать восемь есть уже или ещё нет?

— Есть, Саня, есть, — того было ничем не пронять, а срываться и заставлять его именовать себя по уставу, товарищем старшим лейтенантом мне не хотелось, это было бы просто глупо, — вышел я из вашего нежного возраста, так что мимо. И брось глазами на меня сверкать, пошли лучше самолёт принимать. Нам сегодня на него фотоаппарат присобачили и вот это, Саня, очень и очень плохо. Я так думаю, что замполит из-за этого немножечко тебя раззадорил, не просто так. А меня вот на разговор не позвал, и мне обидно, веришь, нет? Вдвоём же полетим!

— Нет, — буркнул я, понемногу остывая и начиная что-то соображать, — а личный состав эскадрильи где?

— Вон, под кустами валяется, — ткнул пальцем Олег в сторону поперечной лесопосадки, — в ожидании. Все на месте, стрелки тоже. Комэск у комполка, ждут чего-то. Так что пошли, не дай бог прямо сейчас на взлёт скомандуют, не успеем же ничего, только предполётный.

Новость про установку фотоаппарата на самолёт и в самом деле была не из очень приятных, она означала, что лично нам придётся довольно туго. Фотоконтроль в работе штурмовых авиаполков ставился во главу угла, без него могли и боевой вылет не засчитать, потому что ну не на слова же летунам верить, снимок дайте! И вот по этому снимку мы и сами увидим, как вы воевали, и начальству результаты вашей работы покажем, а сказки будете бабушке своей рассказывать.

На работу по переднему краю, по второстепенным, обыденным целям ничего такого не требовалось, там хватало и подтверждения с земли, и фотокинопулемётов, установленных в самолёты. Смотрели они туда же, куда и пушки Ила, и работали так же, от нажатия на гашетку. Но и снимали они совсем немного, да и информации с них было маловато. Ну, видно было только, что стрелял летун в кого-то, а попал или нет — неизвестно, да и привязки к местности тоже нет.

И вот потому на ответственные, важные цели, об уничтожении которых нужно было знать наверняка, посылали в составе групп самолёты с установленным в них здоровенным плановым фотоаппаратом, способным сделать настоящий снимок. Ставили эту бандуру в кабине стрелка, от лётчика требовалось лишь обеспечить условия, а это значило: во время съёмки идти, не шелохнувшись, не маневрируя ни по высоте, ни по курсу, с одной и той же скоростью прямо над полем боя — что было сладким пряником для немецких зенитчиков.

Вот потому все штатные Илы-фотографы в полках уничтожались в начале активных боевых действий, и другая судьба их не ждала. Ну не мог уцелеть самолёт, который заходил на разворошённое, разъярённое осиное гнездо после всех, в гордом одиночестве, и летел там как по ниточке, последним, словно бы издеваясь и облегчая врагам огонь по себе. Несколько раз подряд этот фокус можно было провернуть, но делать такое на постоянной основе ещё ни у кого удачи не хватило.

И теперь мне стал понятен этот разговор с замполитом — по сегодняшнему снимку будут судить обо мне в полку и выше, и лётчики и не лётчики. Причём свидетельство обо мне будет именно что документальным, слова тут лишние. Привезу чёткий, несмазанный негатив — всё будет нормально, примут за своего и признают право на многое, за успешный фотоконтроль принято сразу же награждать почётной грамотой. Привезу муть непонятную — ну, скажут, дрожат ручонки-то с ножонками у нашего комсорга, а ведь эту муть нужно будет в штабе дивизии или даже армии показывать, и там тоже спросят, кто это у вас такой неловкий. Ох ты ж, да ладно, неужели комсорг? Тот самый, с налётом под три тысячи часов? Да не может быть!

А если вообще ничего не привезу, ведь и такое бывало, обычно отговаривались незадачливые фотографы тем, что, мол, забыли в боевом азарте щёлкнуть этим незначительным тумблером, так лучше бы мне вообще на свет не рождаться. Это будет позор, липкий, стыдный, невыносимый позор, особенно после всех тех слов и дел, что я успел выдать в этом полку.

— Только бы фотоаппарат не засбоил, — вдруг вырвалась у меня наружу опасливая боязнь непоправимого. — Только б не это.

— Вот! — наставительно поднял палец Олег, довольный тем, что я понял его. — Соображаешь! Хотя, если именно фотоаппарат сломается, отгавкаемся, не впервой. Комиссия, все дела, он же опломбирован. Но осадочек останется, мне-то на это наплевать с высокой колокольни, а тебе припоминать будут, виноват, не виноват — уже неважно. Так что лучше будет нам его принять и проверить.

— Пошли, — рванул я с места к стоянке своего самолёта, — ты, кстати, как — в фототехнике разбираешься? И он заряжен уже? Чем, плёнкой или пластинами? Кто заряжал, кто ставил? И когда, а главное, почему меня не предупредили?

— Пластинами, Саня, — Олег легко догнал меня и пальцами показал, какими именно, — вот такого размера, для качества! А насчёт заряжал и ставил — так чем, как ты думаешь, я вчера вечером после ужина занимался? А не предупредил потому, чтоб спал ты нормально, понял?

— Вот что ты мне мозги полощешь, — я даже остановился, — тебе делать нечего?

— Есть чего, — Олег останавливаться не стал, — я, в отличие от тебя, занятой человек! Но принять его должен ты, привыкай к этому, Саня! Вы, лётчики, вообще разбалованы донельзя, а это неправильно, как по мне! Но раньше-то я молчал, потому как не летал и не воевал, а теперь всё, рот мне не заткнёте, я теперь сам любого прямо с его дерьмом съем в случае чего. Вон, валяется наше крылатое воинство под кустами, привыкли к тому, что всё за них делают, как дети, ей-богу!

— Чтоб тебя, — ругнулся я и молча припустил за Олегом, пускать такое дело на самотёк я не хотел, как не хотел и ввязываться с ним в педагогические споры. Аппарат осмотреть и в самом деле стоило, в фототехнике я понимал, а всё остальное потом.

И мы быстрым широким шагом, другим бы пришлось за нами бежать, рванули вдоль ряда рассредоточенных полукапониров, накрытых маскировочными сетками, из которых техники с механиками уже начинали выкатывать самолёты. С неба эти укрытия были практически не видны, и я вдруг поразился тому, какую прорву земляных работ провернул наш полк за тот месяц, что я в нём нахожусь. Капониры, землянки, дорожки и полосы, склады и хранилища, та же кухня со столовой — ведь всё это нужно было соорудить и замаскировать, аэродромные команды вместе со службой БАО что-то рыли и строили с утра до вечера, и работа эта не прекращалась ни на минуту. Конечно, лётчики занимались только войной, таков был однажды заведённый порядок, но и Олег не так уж и неправ, когда говорит, что пилоты как дети малые, всё для них сделают, воюйте только. С другой стороны, поговорку про вдруг война, а я уставший, придумали задолго до нас, и в чём-то она права.

Мы прошли мимо выкаченного из капонира Ила нашего комэска, в кабину стрелка которого усаживался совсем уж молодой рядовой, вроде бы я его видел раньше то ли среди техников, то ли мотористов, а рядом, на крыле, стоял старший стрелок нашей эскадрильи и громко, командным голосом, так, чтобы тот проникся, инструктировал подопечного.

— Вот тебе пулемёт! — услышали мы, — он в чехле! Его не трогай! Сиди и смотри по сторонам! Вернёмся — расскажешь, что видел! Понял?

Именно так и делали свои первые вылеты все стрелки, за спиной или комэска, или любого другого ведущего группы. Стрелок замыкающего самолёта самый важный, следующие поменьше, а вот в первый Ил можно садить кого угодно, там летали новички или начальство на контроль, ведь там было безопаснее всего. С земли стреляют по ведущему — а попадают по ведомым, от этого всё.

И главная задача нового стрелка была именно что смотреть по сторонам и попытаться при этом хоть немного понять, что в этот самый момент происходит, а не хвататься за пулемёт. Потом, на земле, его будут дотошно выспрашивать комэск и другие стрелки, что именно он сегодня видел, какие самолётики вокруг кружились, наши или чужие, заметил ли он, когда атаковали его соседей, видел ли он, кто что делал, сообразил ли он вообще ну хоть что-нибудь.

Но надежды на то, что новоиспечённый стрелок, как бы он ни готовился, поймёт хоть что-то в первом вылете, не было никакой, и все об этом знали. Любому стрелку, да что там стрелку, лётчику, нужно было совершить вылетов пять, прежде чем начать что-то видеть и понимать. Но, если от стрелка требовалось просто смотреть по сторонам, лётчикам было сложнее и проще одновременно. Летуну в первых вылетах нужно было идти, как приклеенному, за своим ведущим, смотреть во все глаза на него и делать всё то же самое, что делает он, остальное придёт со временем.

Идёт твой командир ровно — и ты иди так же, держи дистанцию и интервал, нырнул он в атаку — и ты ныряй, бросил он бомбы — и ты дёргай за «сидор», да стреляй туда же, куда стреляет он. Умничать не надо, твоя главная задача на первые вылеты — сходить в бой и вернуться, умение видеть землю обязательно придёт потом вместе с опытом.

Мне же, кстати, это обязательное боевое взросление оказалось не совсем нужным. Я с первого вылета здесь видел и землю, и строй, и цель, и маршрут, и ориентиры с воздухом. Крутить головой меня приучили крепко, соображать, что делаешь, тоже, и на пилотирование я не отвлекался, управляя самолётом на автомате, а уж штурманской подготовкой я загонял себя здесь сам, но теперь мог ориентироваться на триста километров в радиусе от переднего края в общем и целом, а детально — так и на все пятьдесят.

Конечно, оба свои боевых вылета я провёл в ведомых у комэска как у Христа за пазухой, в начале строя, но сегодня что-то изменится, фотоаппарат воткнули не зря. Единственное, не хотелось идти кому-то из эскадрильи в ведомые, но и в ведущие меня вряд ли поставят, комэск ценит и не разбивает пары, так что посмотрим.

— Залазь! — Олег остановился позади левого крыла нашего самолёта, уже заправленного и полностью снаряжённого, — смотри! А я пока с техником по узким местам пробегусь!

Я без слов поднялся и откинул фонарь его кабины на правый борт. Ну что сказать, по сравнению с пилотом у стрелка всё было намного проще и веселей. Сидел он, во-первых, на простой брезентовой ленте вместо сиденья, а во-вторых, из хвалёной бронезащиты тут была лишь небольшая плита со стороны хвоста в шесть миллиметров толщиной, и ничего больше тут не было, с боков и снизу фанера.

Вообще стрелок по сравнению с лётчиком летал практически голым, оттого и потери среди них были больше. Пущего комфорта добавлял бензобак между нашими спинами и головами, но и тут был он отделён от меня бронеплитой в двенадцать миллиметров толщиной, тогда как Олега отгораживали всё те же сиротские шесть.

Фотоаппарат воткнули в фюзеляж справа-снизу-сзади от кабины стрелка, я-то опасался, что будет турельный вариант, на замену пулемёту, что было бы совсем кисло. Тумблер выключения вывели ко мне в кабину, потому что мне виднее, когда им щёлкать, ну что может увидеть Олег, сидя спиной вперёд? И тумблер этот я проверил особенно тщательно, тросик скользил внутри пружинной рубашки легко и свободно, без большого люфта и слабины, винт регулировки был тоже затянут надёжно. Вообще всё было сделано очень и очень аккуратно, всё сидело на своих местах как влитое, что для меня было показателем качества работы. Нормально сделанное видно сразу.

Успокоившись, я ещё раз осмотрел всё, но уже сверху вниз и, закрыв кабину стрелка, спрыгнул на поле, к о чём-то спокойно разговаривавшим Олегу и Мишане, нашему технику. Тому самому молодому младшему сержанту, что, по словам моего стрелка, уходил от нас в лётное училище. Молодец, что ещё тут скажешь.

— Истребитель, Миха, король воздуха! — втолковывал один другому, — и ещё сам себе велосипед! Ручку на себя — и в небе тает, все беды позади! Туда пытайся, понял меня? Саня, скажи ему!

Я отмахнулся от попытавшегося что-то отрапортовать мне техника, рано ещё принимать доклад о готовности, это надо делать прямо перед вылетом, и поддержал Олега, но немного не так, как он хотел:

— В истребители, Михаил, оно и правда лучше. Их и учат плотнее, и почёту больше. Вот только на войну уже можешь не успеть, я в ЗАПах видел таких, что с сорок первого года сидят, ждут у моря погоды. А вот у нас с вакансиями много легче, без работы не останешься.

— Понял, да? — ничуть не смутился Олег, — в истребители попытайся залезть, дурья твоя башка, старший лейтенант дело говорит!

— Да как он это сделает, — пришёл я на помощь возмутившемуся, но не успевшему ничего сказать Мишане, — там ведь не угадаешь, откуда разнарядка придёт, туда и сунут, на желания твои там всем наплевать. Или построят по росту, скомандуют на первый-второй рассчитайсь, и первых в одну школу, вторых в другую. Или по алфавиту то же самое, через одного выдёргивать будут. Тут уж, товарищ техник, как повезёт.

— Всё равно, в штурмовики хочу, мне обещали, — немного угрюмо сказал Михаил, косясь на Олега, — потому что этот самолёт я знаю как облупленный.

— Да какая разница! — взвился мой стрелок, — Знает он! Чем тебе это поможет? Все они одинаковы! Фюзеляж, мотор и крылья! Даже вот эта, — тут он ткнул пальцем в показавшийся вдали и вроде бы собравшийся к нам на посадку Ли-2 в сопровождении пары истребителей, — корова транспортная, тебя на него отучи — и будешь летать как миленький!

— Это к нам, что ли? — перебил его я, вглядываясь в неспешно снижающийся самолёт. — А кто там может быть?

— К нам, к кому же ещё, — ответил немного удивлённо посмотревший на меня Олег, — и тебе ведь сейчас замполит рассказывал, кто там может быть. Забыл, что ли?

— Ну, тогда пойду, — я внимательно осмотрел себя на предмет нарушения формы обмундирования, но ничего не нашёл, — не буду заставлять себя искать.

— Я с тобой, — тут же оторвался от техника Олег, — Мишка, замечания устранить, на помощь другим сегодня не отвлекаться, у самолёта будь. И в порядок себя приведи, не дай боже тебе в таком виде на глаза высокому начальству попасться.

— Есть, — козырнул тот, — быть у самолёта и не отвлекаться. А это что, начальство прилетело? А зачем?

— Не твоё зайчачье дело, — ответил ему Олег уже на ходу, — и рожу, рожу хотя бы умой, блин!

— Есть, умыться, — снова козырнул ему Мишка и, проводив взглядом заходящий на посадку транспортник, опрометью кинулся куда-то под навес, очень надеюсь, что приводить себя в порядок.

— Правильно поступаешь, — меж тем ткнул меня в бок Олег, — попросили тебя о чём-то — сделай с перевыполнением, замполит оценит. И я с тобой схожу, посмотрю, кто это у нас такой прилетел, вдруг артисты какие-нибудь, потом к своим сразу, вдруг задачу будут ставить. И ты, кстати, тоже далеко от КП не отходи, даже и с корреспондентами, а то мало ли что.

Ли-2 тем временем, пока мы торопились, успел сесть и зарулить подальше от КП полка и от наших капониров, освобождая взлётную полосу для истребителей сопровождения. К нему тут же направилась штабная эмка с замполитом в кабине и одна полуторка из тех, что почище, за грузом, да заправщик с парой техников. Ну и пока они там встречались и грузились, мы успели подойти на КП, где под навесом стоял командир полка вместе со всеми комэсками, а в лесополосе за ними сидели в тени деревьев все лётчики полка.

— Под рукой будь, — тут же указал в мою сторону пальцем комполка, а потом перевёл его на подъезжающих, — корреспондентов на себя примешь. Тебя же замполит предупредил, верно? И шариться по территории им не давай, нечего им там делать.

— Есть, товарищ майор, не давать шариться, — вскинул руку к голове я, — и да, предупредил.

— Ну и отлично, — выдохнул он и вновь перевёл взгляд на приближающиеся машины, — встань за мной сзади. А ты, Олег, к стрелкам иди, не маячь тут.

И Олег вроде бы сделал вид, что услышал и подчинился, но на самом деле никуда не пошёл, да и остальные подтянулись поближе, у всех, как я понял, была нешуточная надежда увидеть неведомых артистов.

— Не, мужики, — разочаровал всех комэск-три, разглядевший гостей в бинокль, — там баба какая-то рыжая, с ней задохлик в очках, газеты выгружают и ещё что-то там. Вон, летуны уж и дверь закрыли, наши их заправлять сейчас будут. Всё, никого больше.

— Слышали? — комполка развернулся и без тени панибратства разогнал всех одним коротким приказом, — по местам!

Народ подчинился, хотя кто-то посетовал на то, что, вот, могли бы и корреспондентку посмотреть.

— Корреспондентку? — немного насмешливо ответили ему из толпы, — да это она на тебя смотреть будет! А ты официантке в столовой улыбнуться боишься лишний раз, даже после ста грамм! Иди уже, пока и самом деле никому на глаза не попался! Вон, товарищ старший лейтенант тебе потом всё расскажет, если захочешь!

Я покосился влево на говоривших и увидел двух старших сержантов из моей эскадрильи.

— Обязательно расскажу, — подтвердил я слова одного из них второму, — на политинформации. В деталях. О времени проведения сообщу вам лично дополнительно. Ясно, товарищ старший сержант?

— Так точно, — немного суетливо козырнул мне воспринявший мои слова всерьёз Димка Говоров, кто-то довольно хохотнул в ответ ему, но на этом всё и закончилось. — Ясно, товарищ старший лейтенант!

Вообще этот самый сержант Говоров был, наверное, самым младшим у нас в эскадрилье, причём не по возрасту, а по поведению и по характеру, что ли. Сплошь и рядом такое, вот поставь тебе несколько восемнадцатилетних новобранцев в одну шеренгу, и обязательно один из них будет таким головорезом, что не дай бог тебе с ним встретиться вечером на узкой дорожке, из остальных большинство будут нормальными, крепкими ребятами, которым можно и на работу, и на учёбу, и в бой, да хоть куда, и непременно один затешется такой, которого детство всё никак отпустить не может, вот и Говоров, а его в эскадрилье иначе как Димкой и не называли, был из таких.

Хотя, с другой стороны, я давно уже понял, что уверенность в быту не всегда означает уверенности в бою, и совсем не всегда она означает умение и квалификацию. И комэск Воронцов, видевший людей насквозь и даже глубже, ни капли не ошибся, поставив в этой паре, а эти два сержанта были почти уже слётанной парой, именно Говорова ведущим.

Димка, несмотря на свою застенчивость и простодушие на земле, объективно летал лучше, он чувствовал самолёт, он быстрее разбирался в обстановке и мгновенно принимал правильные решения, в отличии от своего ведомого Никитина, более уверенного на земле и в общении, очень смелого с официантками, но безбожно тормозившего в воздухе.

А ещё этот самый Димка, как банный лист, лип к тем, кто постарше, всё он пытался к кому-то прислониться, и вот уже три недели это был я. Он всё время по-щенячьи тёрся рядом со мной, помогал мне рисовать боевой листок, напрашивался на внеплановые учебные полёты и радовался им, слушал и принимал на веру любые мои слова, даже замирая на месте от почтительного внимания и я, мысленно вздохнув, отталкивать его не стал. В конце концов, парень он был хороший, правильный, а что до всего остального, так ведь вырастет ещё, куда он денется.

— Давайте-давайте, ребята, — и я показал им пальцем на приближающуюся легковушку, — по местам. Подъезжают уже.

И вот на поляне перед входом в землянку остался только я, комполка с комэсками и прочими штабными ушли внутрь, лётчики со стрелками отправились под деревья, ждать у моря погоды, в общем, остались только я да Олег, который присел на траву в тенёчке рядом со мной.

Я не обратил на него внимания, лишь оглядел себя, стряхнул кое-где пыль, расправил гимнастёрку с ремнём и стал ждать.

Глава 3

Эмка подъехала и встала чуть поодаль, водитель загнал её в лесополосу для пущей маскировки, гулко хлопнули двери, и за кустами я увидел нашего замполита, в компании какого-то ужасно штатского на вид лейтенанта в круглых очках, и с ними девицу лет двадцати-двадцати двух навскидку, к описанию которой очень хорошо подошло бы слово лихая или даже бедовая, до того независимо и по-боевому она держалась.

— Ух ты! — оценил её вставший рядом со мной Олег, — какая симпатичная да рыженькая, прямо огонь, смотри ты! И от этого вполне может быть, что даже из хорошей семьи! Но нет, не моё, так что пойду себе.

— А чего нет-то? — удивился я, — сам же сказал, симпатичная. Да и потом, мы же её не на вечеринку приглашаем. Всё по делу, рабочий момент.

— Велик риск, — вздохнул мой стрелок, — что будет она меня на вы называть. Воспитанные девушки, как бы они при этом не выглядели, иногда бывают излишне вежливыми, чёрт бы их всех подрал. Вон, смотри, покраснела!

И действительно, эта девушка, потому что теперь, когда я к ней присмотрелся, у меня язык бы не повернулся вновь назвать её девицею, зарделась перед нашим замполитом словно маков цвет. А случилось вот чего: она, только-только выбравшись из машины, приняла чрезвычайно независимый вид и вытянула из кармана пачку папирос, при этом ловким, отточенным и натренированным щелчком выбив одну из них себе прямо в зубы. Замполит опешил было, но, когда она попыталась так же лихо прикурить, выхватил папиросу у неё изо рта, и теперь что-то по-отечески выговаривал ей, а она краснела и отчаянно смущалась. Олег ехидно захихикал, да и я улыбнулся.

— Детский сад, — окончательно успокоился мой стрелок, — штаны на лямках, вот теперь понятно всё с этими корреспондентами. Ты с ней полегче, Саня, даже если выкаблучиваться начнёт, видишь же… Ладно, пойду я.

— Вижу, — подтвердил я, — как такое не увидеть. Иди уже, нормально всё будет.

И Олег в самом деле ушёл, тут же выбросив этих корреспондентов из головы, а я остался. Ещё раз оглядел себя, порадовался тому, что побрился, да наплевать с высокой колокольни на все эти приметы, и вот тут они втроём на меня и вышли. Замполит плотно взялся за субтильного очкастого лейтенанта, видно было, что этому репортёру звание дали только затем, чтобы от него в частях не отмахивались так уж сильно, и в их разговоре уже мелькали фразы про наглядную агитацию и боевые листки, про процент охваченных чем-то там и прочее, очень заинтересовавшее, кстати, этого лейтенанта. Шёл живой разговор и на меня они едва посмотрели, да и то замполит просто оглянулся на эту девушку-сержанта и указал в мою сторону пальцем, вот, мол, вам обещанный натурщик.

— А что, — выбралась она из-за их спин и подошла ко мне метра на два, вроде как чтобы бросить профессиональный взгляд. Осмотрела с ног до головы оценивающе, так цыгане смотрят на лошадь, и заявила, забыв поздороваться, — Неплохая фактура! Есть, с чем поработать!

Замполит с лейтенантом притормозили в разговоре и посмотрели на меня, но я дал им лёгкий знак рукой, мол, не беспокойтесь, всё нормально. Конечно, того же Димку Говорова, да и не только его, эта столичная штучка просто убила бы наповал этой своей «фактурой», причём с гарантией, но тут был я.

А я, да что я, свою закалку медными трубами я уже прошёл, немного преждевременно и незаслуженно, правда, ну да что уж теперь, тем более что вот, пригодилось же. В училище до войны мне платили семьсот рублей ежемесячного денежного довольствия как инструктору, получалось раза в два побольше чем у мастера на заводе, и это при бесплатном питании по форме 8а — а там был и шоколад, и всё, что хочешь. Форму нам пошили специально каждому, как на выданье, по фигуре, а я ещё до войны плотно занимался гимнастикой на снарядах, успел набрать на довоенном питании килограмм десять мышц, да и потом это дело не бросил.

Так что, когда мы выходили на вечерние прогулки и шли по улицам, хорошо одетые, в своих длинных синих шинелях, в хромовых ворошиловских сапогах — чёрт, да нам аплодировал весь город! Отношение к нам было самое хорошее, а уж девушки нам улыбались так, что… Да и замполит не зря сказал, что морда у меня плакатная, а ему можно верить. Вот потому так и вышло сейчас, что для меня этот самый её столичный шик был что слону дробина.

— Неплохая фактура, да, — скучающим тоном согласился я с ней, — повезло вам. А теперь, товарищ сержант, подойдите и обратитесь как положено.

Девушка возмущённо вспыхнула и обернулась к тем двоим, ища поддержки, но замполит просто кивнул мне и со спокойной душой потащил очкастого лейтенанта в свою землянку, показывать столь милые его сердцу графики и прочую наглядную агитацию.

— Выполняйте приказ, — вновь всё тем же ровным тоном посоветовал я, и она подчинилась, да и что ей было делать. Девушка медленно, борясь с собой, отошла от меня, а потом резко развернулась и, вскинув правую руку в воинском приветствии, врубила строевой шаг.

— Товарищ старший лейтенант! — выкрикнула она мне прямо в лицо, остановившись в паре метров, чуть ближе, чем надо было, — сержант Рябинина! Разрешите обратиться!

— Разрешаю, — сказал я и, видя, что она замялась, с удивлением понял, что она просто не знает, как там дальше нужно, — и можете своими словами. Хотя строевую подготовку вам надо бы подтянуть, сержант Рябинина. Учтите, пожалуйста, моё замечание на будущее.

— Прибыла в ваш полк в командировку, как фотокорреспондент, от фронтовой газеты, — выдохнула она и отвернулась, прикусив губу, в уголках глаз её появились злые слёзы и больше, как я понял, разговаривать со мной она не захотела.

Пока сержант злилась, я успел рассмотреть её и решил, что прав был Олег и что зря я с ней так, можно было бы и полегче, она бы поняла и простыми словами. А вообще хорошая была девушка, отчаянно рыженькая, в веснушках, с большими тёмно-синими глазами и, несмотря на напускной лихой вид, домашняя донельзя. Хотя форма на ней сидела как влитая, тут она постаралась, да и фигурка в этой самой форме была, как у нас иногда говорят, с высоким центром тяжести — спортсменка, наверное. На животе у неё болталась самая настоящая «лейка», висевшая на перекинутом через шею ремне, это я тоже оценил. Такую не враз и достанешь, у нас ведь и «ФЭД» за удачу можно считать.

— А уж как мне обидно было, — вдруг по-простому сказал я, и она чуть вздрогнула, — с утра готовился, ждал, мылся-брился, и тут на тебе — фактура, говорят. Один-один. Так что давайте мириться, товарищ Рябинина.

Я протянул ей руку, но она отвернулась ещё дальше, чтобы проморгаться, и мне пришлось продолжить:

— Если захотите, буду позировать вам во все стороны света, прямо как настоящий индеец, и слова против больше не скажу, — она чуть хихикнула и, наплевав на обиду, вытерла слёзы рукой. — Меня, кстати, Александр зовут, Артемьев. Можно просто Саша. И давай на ты, ладно?

— А я Марина, — она повернулась и пожала мне руку, лёд был сломан, — очень приятно, Саша. Только почему как индеец?

— Ну, как же, — я картинно повернул голову влево, чуть задрав её и выпятив нижнюю челюсть, ведь именно так, по моему мнению, выглядели настоящие индейцы, — вот, как гордый орёл!

— Очень, очень хорошо! — вдруг засуетилась она вместо ожидаемой улыбки, начав хватать свою «лейку», — вот так и стойте! Прямо находка! Я сейчас!

Я расправил плечи и приосанился, гулять так гулять, и она, быстро проверив настройки фотоаппарата, сделала пару тщательно выверенных кадров, причём чуть присела передо мной, для геройского ракурса снизу-вверх.

— А ловко ты, — без тени лести похвалил я её, — вот теперь чувствуется, умеешь.

— Так ведь я училась у самого Штеренберга, — объяснила она, очень довольная тем, что я сумел оценить её квалификацию. — По-настоящему, на портретиста. Вы себе даже не представляете, Саша, как…

— Ты, а не вы, — перебил я девушку, — договорились же!

— Хорошо, — с некоторым усилием согласилась она, а я подумал, что вот Олег снова оказался прав. Пожалуй, что перед ним она бы пересилить себя не смогла, — ты. Так вот, ты не представляешь, как он нас учил! И «лейку» вот эту, — тут она потрясла передо мной фотоаппаратом, — он подарил, а там такой объектив! И во «Фронтовую иллюстрацию» меня с его подачи взяли!

— Ух ты! — этот журнал мы знали, и достать его было для нас радостью великой. Во-первых, был он редкостью, а во-вторых, это и правда был здоровский журнал. На шестнадцати листах, с трёхцветной печатью, наполненный качественными фотографиями с аннотациями, рисунками, карикатурами — очень интересно было его полистать на досуге. Там не печатали больших статей, там были только иллюстрации, за что его и ценили. И, кстати, хранили, в отличие от газет. — Здорово!

— А то! — Марина улыбнулась, — готово! Двадцать четыре кадра было — двадцать два осталось! Чем остальные наполнять будем?

— А какое у тебя задание? — спросил я, чтобы хоть немного сориентироваться.

— Ну, вообще фото сделать, иллюстративное, и для себя, и для фронтовой газеты… — как-то неопределённо и неуверенно ответила она, но потом спохватилась, — и комсомол чтобы был!

— Ну, если надо, — ответил я, разворачиваясь к стоянкам, — то будет! Я, вообще-то, целый комсорг эскадрильи, тебе разве не говорили? Так что пойдём, Марина, к самолётам, а там уже и решим.

— Точно! — обрадовалась она, — это же можно сделать фото у самолёта со всех ракурсов, а ещё, вот, знаешь — прислонившись к лопасти винта! Очень атмосферно получается, давно мечтала! Сделаем?

— Конечно, — мне оставалось только вздохнуть, — я же обещал. К лопасти, так к лопасти. Только поторопиться бы надо, не дай бог готовность объявят.

— Всё-всё-всё! — заторопилась она на словах, при этом очень тщательно и медленно надевая крышечку на объектив, — пошли! А ты, Саша, не ленинградец? Я всех по говору угадываю, а с тобой непонятно немного, хотя и говоришь ты правильно.

— Дальневосточник я, — мне всё же удалось увлечь её за собой. — В Комсомольском аэроклубе начинал. А у нас там почти все недавно приезжие, причём отовсюду, потому свой диалект составить и не успели. Говорим так, как по радио слышим, правильно, а над всеми остальными из-за этого смеёмся.

— Здорово! — обрадовалась она, — Комсомольск-на-Амуре! Это же так здорово, это же всесоюзная стройка, я ведь тоже туда хотела, в хетагуровки, только меня мама не пустила! Я ведь из-за этого и в фотокорреспонденты пошла, чтобы всё самой увидеть! И Дальний Восток, и Чукотку, и Камчатку, и Сибирь, и всё остальное! И природа там у вас, говорят, настоящая, дикая!

— Это правда, — ответил я, мимоходом подумав о том, что мама у неё молодец, по большому счёту. У нас там чувствовали себя хорошо другие, более уверенные в себе барышни, а вот именно ей было бы там тяжеловато. — Природа у нас богатая! Шесть тысяч видов животных насчитывает наша природа, из них только комаров да мошки — все пять тысяч!

— Да ладно! — засмеялась она этой старой дежурной шутке, — прямо пять тысяч! И ещё, Саша, ты не сильно обиделся на фактуру? Согласна, по-дурацки получилось, только я уже устала доказывать всем, что умею, что я не просто так! А ещё, ты знаешь, часто все начинают как дураки себя вести, как будто женщины никогда не видели! Если б ты только знал, как это мешает!

— Так ты и не доказывай, — посоветовал я ей, немного подумав, — ты устав врубай, если что, и не бойся прыгать через головы — ты же не рядовой сержант. Так и так, у меня редакционное задание, разрешите его выполнить, окажите содействие, предоставив то-то и то-то, иначе ославлю на весь фронт в газете с фотографией, этого очень боятся, ты не смейся, вот и всё. А если конфликт, тоже не ругайся, а по уставу его, негодяя, по уставу. Это как бы в другую плоскость всё переводит, понятно? А если не помогает, то выбери самого старшего по званию или по возрасту, и к нему, но тоже по всей форме, они это любят. И для этого строевую подготовку тебе надо бы подтянуть, правда что. А вот с теми, кто ниже по званию, с теми ты по-простому, Марин, но без панибратства, понимаешь? Снисходить не надо, это чувствуют.

— А причём здесь по возрасту? — удивилась Марина, — вон, ваш замполит, он же добрый очень!

— Наш замполит? — я даже остановился, — И как это, интересно, тебя мама на фронт отпустила, а? Наш замполит, да он любого тут съест или по стойке смирно поставит! Сергей Николаевич, Марина, гражданскую прошёл, голод, холод, разруху и всё остальное! Хотя ты права, вот как раз наш замполит хороший человек, ты к нему давай со всем уважением, оно того стоит. Кстати, пришли, вот она, моя ласточка!

Я остановился и показал рукой на свой самолёт, возле которого застыл с выпученными глазами, но, слава богу, хоть чистый и умытый, Мишка-техник. Марина, покосившись на меня, очень вежливо и ласково поздоровалась с ним, отчего он немедленно и густо покраснел.

— Всё, — отвернувшись, шепнул я ей, — он теперь твой навеки, — а потом, добавив голоса, спросил, — ну, куда мне встать?

— Так, — тут же перешла в рабочий режим Марина, — свет хороший, но можно самолёт чуть развернуть, чтобы солнце точно в бок ему смотрело? Можно? Ну, вы тогда двигайте, а я пока подготовлюсь. Вместе работать будем!

Мишка замахал куда-то призывно руками, из кустов к нам подтянулись человек пять техников, и они со мной вместе принялись разворачивать самолёт, поднимая и занося влево его хвост. Работали быстро и ловко, как на пожаре и, что самое странное, ни один из них при этом не навернулся, ведь смотрели они все сейчас, кроме разве что меня, не туда, куда надо.

— Спасибо большое! — встав перед солнцем и полыхая оттуда в его лучах на всех нас живым огнём в своих рыжих волосах, поблагодарила Марина, — а я вам, если хотите, общее фото сделаю! И в полк потом пришлю, вы только скажите количество!

— Конечно, хотим, — отозвался из-под маскировочного навеса на капонире один техник в годах, — только давай, дочка, так — ты нас фотографируешь быстро, и мы тут же разбегаемся — некогда нам. Некогда, говорю! — повысил он голос на одного своего что-то забурчавшего подчинённого.

Они быстро сгрудились перед моим самолётом, а я к ним лезть не стал, тем более что меня и не приглашали. Марина сумела очень художественно как-то их расставить и, тщательно примеряясь, не торопясь сделала шесть кадров, дополнительно что-то меняя в их компании перед каждым новым снимком. То туда направьте взгляд, то сюда, а вот именно вы присядьте, а вы привстаньте, посмотрите на меня все и улыбнитесь, вот так, очень хорошо, — чувствовалась школа. Техники и правда лыбились ей как никому в полку раньше — наверное, и в самом деле очень атмосферные, как она говорит, фото получатся.

— Всё! — убрав фотоаппарат от лица и шутливо поклонившись нам, заявила Марина, — всем спасибо! Сделаю по одному большому да по одному среднему отпечатку на каждого, есть у меня хорошая бумага, и тут же пошлю вам, дайте только до редакции добраться! А если за месяц не дойдёт или помятое будет, пишите во «Фронтовую иллюстрацию» Рябининой Марине, Москва, улица «Правды», дом двадцать четыре, снова отправлю!

— Спасибо, дочка, — за всех поблагодарил её старший техник и, не дав остальным опомниться, погнал всех по рабочим местам. Мишка тоже, посмотрев на меня, правильно прикинул шансы и умотал под навес, не став отсвечивать у самолёта, и мы остались одни.

— Ну, — вышел вперёд я, — говори, что делать!

— Очень мне повезло с тобой, Саша, — Марина подскочила ко мне и, вцепившись в руку, оттащила к носовой части самолёта, — а то ведь кочевряжатся все, знакомиться пытаются, не понимают, что это очень важно, это же фотоистория! А уж вас, лётчиков, говорят, и не заставишь!

— Примета плохая, — объяснил я ей. — Но я в приметы не верю, так что давай. А ты что же, раньше лётчиков не фотографировала?

— Раньше я окопы копала, в сорок первом году, потом в паспортном столе фотографом служила, потом совсем чуть-чуть в милиции, тоже фотографом, насмотрелась там всякого, и только вот недавно сюда, — она поставила меня в какую-то особо героическую позу, показала, как расправить плечи, поправила мне воротник и ремешок планшета на плече. Потом отошла назад, что-то прикинула и осталась довольна, принявшись колдовать над фотоаппаратом.

Я же стоял с гордо вывернутой и чуть задранной вверх головой у самолёта, над моим левым плечом высился кок винта, над правым выхлопные патрубки, и сам я весь немного подался влево и вперёд, как она и просила, а на Мишкины обалделые взгляды мне было откровенно наплевать.

Потом Марина, присев на одно колено, сделала два фото, и я с неожиданной тоской подумал, что вот, осталось всего четырнадцать, надо бы помедленней. Но делать ничего не стал, чтобы не мешать ей, тем более что Марина увлеклась работой не на шутку.

То она фотографировала меня прямо под винтом, то вдали от него, то сбоку от самолёта, и чтобы я непременно рукой за крыло держался, то в кабине, то рядом с ней, то под крылом спереди, у пушечного ствола, то ещё как-нибудь. И на каждом фото я делал разные выражения лица, по крайней мере пытался, то задумчивое, то целеустремлённое, то простое, с улыбкой.

И два снимка вышли откровенно хулиганскими, на одном я, отставив ногу в сторону и запустив большие пальцы расслабленных рук за поясной ремень, с нагловатой усмешкой, как она и просила, смотрел чуть мимо объектива, а самолёт был метрах в тридцати за моей спиной, но зато влезал в фото полностью. А для другого мы с Мишкой крутили лопасти винта, но Марине нужно было, чтобы я расслабленно откинулся всей спиной на эту лопасть и так же расслабленно смотрел куда-то вдаль, и у нас получилось, хоть и неудобно было, пришлось ящики подставлять.

А потом плёнка в фотоаппарате кончилась и Марина недоумённо, словно чего-то испугавшись, посмотрела на меня.

— Надо пойти, — словно что-то кому-то пытаясь объяснить, сказала она, — доложиться…

— Так мы и пойдём, — уверенным командным голосом ответил я, — доложимся. Но не сейчас. Лейтенант-то ваш от замполита нашего так ещё и не вылез, зачем им мешать? Люди, между прочим, серьёзным делом заняты. А мы пока, чтобы нас весь полк не разглядывал, давай вот по этой полянке погуляем, да ты мне про Москву расскажешь, хорошо? Я-то ведь не был ни разу, но очень хочется.

— А ты мне про Комсомольск! — оживилась она, — тоже не была, и тоже хочется! Пойдём!

И мы пошли. Я первым, показывая дорогу, она за мной. Просто полянка там и в самом деле была красивая, небольшая, но очень уютная, с цветами и пышными деревьями.

— А Комсомольск, чтобы ты знала, Марина, — заговорил я, не дожидаясь неловких уточнений, кто первым начнёт, — в очень странном месте построен, я такого больше и не видел нигде. Вот представь себе — стоит город на бильярдном столе, до того там всё ровно! А вокруг сопки со всех сторон, и река с одного боку, между городом и сопками! И от этой ровности, когда осенью с Японского моря тайфуны приходят, там такие лужи на улицах образуются — самые большие на весь Советский Союз! Мелкие, но здоровенные — метров по пятьдесят каждая! А в реке по сезону красную рыбу ловят — кета называется. В городе так, стараются, кто умеет, а вот все деревни ниже и выше по течению Амура только за счёт неё и живут. Кетин двести-триста на год средней семье хватает, ещё и собакам остаётся, больше это уже на продажу. Что ещё, летом тепло, зимой дубак жуткий, так что зимой туда не езди, в сентябре езди, к свежей рыбе. Люди у нас там всякие попадаются, но хороших тоже много, всё же не Колымские прииски, хоть и похоже местами, говорят. Да, сам я деревенский, из села между Комсомольском и Хабаровском, вот.

— Здорово! — не скажу, что выслушала она меня с горящими глазами, но с большим интересом, как будто примеривая мой рассказ на свои будущие путешествия. — А сам город, какой он?

— Так его строят ещё, — пожал я плечами, — и то в основном заводы, потом видно будет. Но мне уже нравится. Проспекты разбили широкие, после войны их домами заполнят, наверное, хорошо будет. Всё, теперь твоя очередь. Давай, про свою Москву мне расскажи. В каком районе родилась, в какой школе училась, и каким именно ветром тебя в фоторепортёры занесло.

— Так тебе про Москву или про меня? — засмеялась она, — хитрый какой! Ну ладно, слушай…

И Марина, потихоньку увлекаясь, начала мне рассказывать не про свой город, а про свою в нём жизнь. Я узнал про её семью, живущую хоть и в коммунальной квартире, но зато в самом что ни на есть центре, и что мама у неё врач, а папа тоже врач, но больше наукой занимается. Про младших брата и сестру, про школу, про походы в театры и художественные галереи. Про то, что из-за этих походов она увлеклась искусством и поэтому, в отличие от своих младших, изменила докторской семейной династии, а у неё ведь и дедушка врач, и прадедушка тоже, да и прапрадедушка, говорят, деревенским лекарем был. И про то, что она подростком кинулась в живопись со всем возможным пылом, ведь в Москве для этого есть все возможности, но потом, повзрослев, поняла, что не вытягивает. Вот чутьё на прекрасное у неё есть, чужое оценить сумеет, но создать своё с нуля не очень получается. И тогда она, вдоволь посокрушавшись, так же, с тем же пылом, кинулась в фотографию. Поступила в какой-то институт культуры на это дело, хотела было в кинооператоры во ВГИК, но не прошла, к сожалению. А вот теперь даже и довольна, что не прошла.

— Ты пойми, ведь фотография — это настоящее искусство! — горячилась она, убеждая меня в том, в чём я и так был уже с ней согласен, — это запечатлённое мгновение! И у меня получается его поймать! Я тебе не вру, получается! Это прорва работы, ведь столько ещё не объято, столько не охвачено, столько всего всё ещё ждёт, когда его сфотографируют! Люди, лица, события, города и реки! Я без дела вообще не сижу, как некоторые, ты их не знаешь, мои работы ценят, у меня их берут сразу, я уже и в «Комсомольской правде» печаталась, а уж фронтовых газет и не перечесть!

Она говорила и говорила, а я слушал и слушал, всё больше уверяясь в том, что эта наша встреча, наверное, и есть самая большая удача в моей жизни. Я пока не знаю, каким именно образом, вот что именно я буду делать, но девушку эту я от себя не отпущу ни за что. Потому что если я это сделаю, то это будет не просто неудача, это будет полный провал, и корить себя за это я буду до конца жизни, до гроба. Всегда я к девушкам постепенно подходил, приглядывался сначала, примерялся, и до сегодняшнего дня не верил, что может быть вот так — с первого взгляда и навсегда.

Она что-то жарко рассказывала, а я стоял и смотрел на неё, не разбирая слов. Мне хотелось подойти и обнять её, потом зарыться лицом в её волоса и просто начать дышать ею, и большего счастья себе в этой жизни я представить уже не мог. Она что-то такое разглядела, видимо, в моих глазах, потому что замолчала и вопросительно уставилась на меня.

— Ты знаешь, Марина, — улыбаясь, но очень убедительно и по-деловому сказал я, — а я буду тебе писать. Нельзя нам после такого разговора просто так расстаться. Адрес, кстати, уже знаю.

— Ну, хорошо, — немного растерявшись, но без тени неудовольствия ответила она, — если хочешь, то пиши. А что такого в этом разговоре было, что нам нельзя расстаться? Нет, поговорили мы хорошо, с самого начала войны такого не было, но ведь…

— Стоп-стоп-стоп, — прервал я её, — начнём с того, что ты самого главного обо мне не знаешь, а я ведь в нашей эскадрилье штатный фотограф! Вон, видишь, — тут я развернулся и рукой показал на свой самолёт, — ниже и сзади от кабины стрелка объектив в фюзеляж утоплен? Так что мы с тобой коллеги, а это не просто так! Вот и у кого мне ещё совета спрашивать, как не у тебя?

— Да ладно, — присмотрелась она, — точно! Так мы и в самом деле коллеги! А я ведь видела, но спросить постеснялась! Думала, что-то секретное! Покажешь? Интересно же!

— Покажу, — согласился я, — но давай сначала пойдём пообедаем. И не говори мне, что ты не хочешь! Ваш лейтенант у нашего замполита всё ещё сидит, самое время.

— Ты знаешь, я ведь всегда и везде отказываюсь, — помедлила она, — как бы ни звали. На довольствие мы встать обычно не успеваем, а объедать людей совести не хватает, особенно в пехоте. Мы сухой паёк с собой возим.

— Так то в пехоте! — горячо возразил я, — их и правда самих подкармливать надо! А у нас, смотри сама, никто не завтракает, и почти никто не обедает! Зато смотри, сколько всего привезли!

А привезли на поле и в самом деле нормально так, только рановато почему-то, обычно это делали много позже. Три здоровых бидона с чем-то, в одном из них точно был компот или кисель, бумажные кульки с нарезанным белым хлебом, и ещё чего-то, я не разглядел через борт грузовика. Кое-кто из лётчиков и стрелков подтянулся туда, но в основном они что-то пили из стаканов стоя, закусывая белым хлебом, из мисок ели только два или три человека, с Олегом во главе, этого не брало ничего.

— У нас как заведено, — начал я, увлекая Марину за собой, — завтрак почти никто из лётчиков не ест, но кому-то же он достаётся, верно? Обед тоже, сама видишь, поклюют вкусное, выпьют весь компот, да и всё. Но зато вечером, вечером прямо пир! Тяпнут сто грамм, и как давай махать ложками! Норма у нас лётная, добавка без ограничений, так что никого ты не объешь! Тем более, я тебе свою пайку отдам, не чью-нибудь.

— Так ты что, голодным останешься? — даже остановилась она.

— Не говори ерунды. Я всегда на обеде только компот пью, кусок в горло не лезет. — В её присутствии врать мне удавалось легко и свободно, — а вдруг полёт? Ты только представь себе, как при отрицательной перегрузке свежесъеденные котлетки обратно просятся! Но если хочешь, отъем чуть-чуть из миски, делов-то!

— А вот хочу! — засмеялась она, — но только всё равно неудобно будет, это же надо подходить, просить на виду у всех, может быть, тут посидим да печенья моего погрызём? У меня и морковный чай во фляжке есть!

— Так, сиди здесь, — показал я ей на очень удачное место с сухим, широким брёвнышком под кустом и плотной травкой перед ним, — устраивайся поудобнее, сейчас всё будет. Есть что расстелить?

Она кивнула, полезла в свою планшетку и вытащила оттуда чистый носовой платок преизрядного размера, а я рванул в сторону столовского грузовика. В его кузове, слава богу, сидела не Зинка, разбитная вертихвостка и чемпионка дивизии по стрельбе глазами, а Наталья Ивановна, почтенная пожилая женщина. Язык у Зинки был без костей, на развлечения и громкие, на весь полк, выяснения и выспрашивания того, что её заинтересовало, она была падкая, так что мне повезло. А ещё мне повезло в том, что я до этого ни с кем из наших официанток да оружейниц не перемигивался, у них и своих воздыхателей хватало.

— Наталья Ивановна, — подошёл я к грузовику, — здравствуйте! Я к вашей милости! Вот, хочу девушку накормить, но она стесняется. Поможете? Повкуснее бы нам чего-нибудь!

— Ох, Саша, да ради бога! — схватилась за здоровенную железную миску повариха, принявшись накладывать туда гречневую кашу с мясом, а точнее сказать, выбирать из бидона в основном мясо пополам с кашей, — а то ведь сердце кровью обливается!

— Чегой-то вдруг? — удивился я, принимая миску с горой гречневого мяса, миску с нарезанным белым хлебом и миску с салатом из мелко крошеной да измятой капусты.

— Так ведь ваши, ты только погляди на них, все как в воду опущенные! — пожаловалась она, — не ест ведь никто! А мы наготовили! Говорят, что-то будет сегодня. Один ты да Олег, смотри, он кого-то из стрелков прямо заставил!

— Олег молодец! — согласился я с ней, — а про то, что будет, я и не знаю, Наталья Ивановна, да и не до этого мне!

— Я вижу, — улыбнулась она, — красивая какая. Наши-то девки все плотные, не ущипнёшь, а эта, смотри ты, как тростиночка на ветру! Давай, неси уже и за третьим подходи, у нас сегодня кисель клюквенный, и сахара туда не пожалели.

— Одна нога здесь, — пообещал я ей, разворачиваясь и крепко удерживая миски, — другая там!

Я рванул к Марине, не отвлекаясь ни на что, упасть сейчас бы было худшим из вариантов, но на обратном пути всё же присмотрелся к тому, что сейчас творилось под деревьями лесополосы. А там воцарилось такое плотное напряжение, что хоть ножом его режь. Наш ведущий второй пары, Женя Винокуров, например, сидел и вроде бы читал газету, ага. Вот только глаза его не шевелились, да и газету эту он держал вверх ногами, не замечая ничего.

Остальные, кстати, были не лучше, и натужное веселье Олега в кругу стрелков помогало мало. И уж совсем плох стал Никитин, ведомый Димки Говорова. Он не сидел на месте, он маялся, ему было тяготно, он постоянно крутил головой, отмахиваясь от своего заботливого ведущего, он всё потирал ладонью сердце да прятал от Димки свои бегающие глаза. Странно, совсем ещё недавно ведь нормальный был.

— Спасибо, Наталья Ивановна, — резко выбросив из головы унылый личный состав, принял я в свои руки две литровые железные кружки с тёплым киселём, два варёных яйца и маленький кубик сливочного масла, завёрнутый в провощённую бумажку. — Вот спасибо так спасибо, кисель, это же самое лучшее! А чего это они все?

— Так ведь, говорят, на полный радиус кого-то пошлют, — поделилась она где-то услышанными словами, — и как бы не всех. Вот и маются ребята.

— Ну, может и пошлют, — легкомысленно отмахнулся я, — а может, и не пошлют. Чего заранее переживать-то? Лучше бы поели немного!

— Золотые слова твои, — кивнула мне повариха, задраивая бидоны с горячим, — вот только послушал бы их кто! Ладно, давай бегом беги к своей красавице, а то не успеешь ещё.

— И то дело, — я изобразил поклон и рванул к ждущей меня Марине. Она, кстати, успела художественно разложить миски на своём платочке, но есть и не думала начинать.

— Вот, смотри чего принёс, — я шикарным жестом поставил перед ней железную кружку и всё остальное, — клюква в сахаре! Прямо настоящий десерт! Как тебе такое, а?

— Ой, и правда, — принюхалась она, — клюква! С до войны же не видела! А как сядем, на бревно?

— Нет, — я быстро сбросил с себя свой кожаный реглан и постелил его на траву изнанкой вверх, — неудобно, тянуться далеко будет. Садись давай, стынет же.

И мы с ней уселись по краям от накрытого носового платка, причём так, чтобы кусты хоть немного заслонили нас от остальных. Напряжение напряжением, но в нашу сторону поглядывали.

— Ложка есть? — спросил я её, доставая свою дежурную, завёрнутую в газету, из планшета.

— Есть, — засмеялась она, показав мне свою, — теперь всегда есть. А то я как-то в пехоте раз попросила, так мне один боец, молоденький такой, уставший насмерть, пропотевший насквозь, прямо из голенища сапога, из самой портянки достал мне её и вручил! А сам улыбается, довольный такой!

— А ты чего? — эта пехотная страсть таскать ножи и ложки в сапогах была мне известна. Да и то сказать, в карманах мешается, если в сидор положить, так ведь его и потерять можно, а ложка должна быть с тобою всегда.

— А я взяла, улыбнулась ему и начала есть, — пожала плечами Марина, — как по-другому то? Пальцами только незаметно протёрла, и всё. Да только старшина сразу же у меня её забрал и понёс мыть, кипятком. И на бойца этого начал ругаться жутко, и все остальные тоже, пришлось мне его поцеловать потом.

— Жизненно, — оценил я ситуацию, пехота, она ведь такая, она ведь может одним ножом и людей, и сало с хлебом резать. И не факт, что после фашистов хорошо этот нож помоет. — Но ты кушай, Марин, давай, не стесняйся, кушай.

— Знаешь, что! — неожиданно вдруг взбрыкнула она, — не рановато ли ты начал, милый друг?

Я ошарашенно, по-настоящему не понимая, в чём дело, замер, но после слов: — Я тебе не маленькая, а ты мне не… — до меня вдруг допёрло и я прервал её, не став дослушивать, кто я ей не.

— Стоп-стоп-стоп! — вытянул я ладонь правой руки вперёд, — да стой же! Я понял, в чём дело! В слове «кушай», да? — Она кивнула, не став продолжать, и я заторопился, — но так ведь у нас, на Дальнем Востоке, это слово вполне себе нормальное! У нас там все кушают, а уж местные по деревням даже и не подозревают, что у вас, в Москве, с ним что-то не так! Вот тебе честное комсомольское!

— Правда? — немного недоверчиво спросила Марина, тут же остыв, — ой, как нехорошо получилось! Прости, Саша, пожалуйста, просто я устала уже ото всех отбрыкиваться, вот и решила, что ты тоже начал ко мне подкатывать, да и ещё так по-глупому, от тебя я это до того не ожидала услышать, что даже обиделась почему-то и расстроилась, никогда такого не было! У нас ведь кушают только маленькие дети, ну и ещё глупенькие девочки! А мы ведь так с тобой хорошо разговаривали, а тут ты мне такой — кушай! И всё стало как обычно бывает, ну я и обиделась почему-то сильно, как не знаю на кого…

— Проехали, — улыбнулся ей я, очень всем этим почему-то довольный, — но ты это слово в свою тетрадку будущего путешественника занеси! Вот начнёшь потом ездить по нашей необъятной, пригодится. Но ты начинай уже давай, начинай, а я тебе расскажу ещё чего-нибудь такого же, хочешь?

Она кивнула и без всякого жеманства принялась за еду, видно было, что газетчики наши сидят на какой-нибудь сильно урезанной тыловой норме пищевого довольствия и хорошо так недоедают. Я же постарался собраться с мыслями, нужно было не глупо шутить с перемигиваниями и двусмысленностями, как это обычно делают, нужно было рассказать что-то по-настоящему интересное, нужно было её заинтересовать, вот поэтому мне и ничего, кроме дальневосточной экзотики, на ум не пришло.

По правде говоря, настоящей экзотики в наших местах было маловато, там жили такие же люди, как и везде, но что-то я видел сам, что-то где-то слышал, а что-то собрался приукрасить прямо сейчас — не будет же она проверять это, верно? Но и безудержно врать тоже не следовало, не дай бог аукнутся ей мои россказни в будущем боком.

А потому начал я с беспроигрышного варианта — с китайцев. Сам я их практически не видел, но до революции, говорили, было их у нас много. И недоброй памяти хунхузы с набегами приходили, много горя они принесли, и торговцы спускались на лодках из Китая до самого Николаевска, меняя чай, рис и ткани на меха и редкие травы, да и просто народ оттуда валом валил в поисках лучшей жизни. Но потом, в революцию и в гражданскую войну, когда нам самим жрать стало нечего, большинство из них, ошалев от такого гостеприимства, подались обратно. Наши им в этом деле помогли, перекрыв за ними на глухой замок границу и всерьёз начав бороться с опиумом, спиртоносами и прочими буржуазными элементами, а оставшихся согнали покомпактней, для пущего надзора. Колхоз «Кантонская Коммуна» под Хабаровском, например, по большей части из китайцев и состоял, от кого-то они там у себя к нам убежали. От Чан Кайши, вроде бы.

И вот поэтому я и заливался соловьём, рассказывая ей о застольных привычках китайцев, и как именно ей надо будет себя вести, если в будущем каким-нибудь ветром занесёт Марину к ним в гости.

— Не врёшь? — всего лишь раз уточнила она, когда я что-то особенно разошёлся, — я ведь проверю, так и знай!

Но я в этот момент, слава богу, не врал, хоть и трудно было в это поверить. И всё равно, счёл за лучшее переключиться на родное село. Рассказал ей про кетовую путину на Амуре по осени, про то, что могу одной варёной кетой и варёной картошкой хоть круглый год питаться, а вот осетриной уже не могу, переел я её, воротит теперь. Да и то сказать, в один голодный год повезло бате, так мы месяца три только этой осетриной несчастной и питались, варёной и жареной, тушеной и томлёной, в пирогах и так, да кто ж такое выдержит-то?

А год голодным был потому, что тайга тогда вокруг нас выгорела — это раз, а там, где не выгорела, там неурожай кедровых шишек был — это два, от этого ушло всё зверьё чёрт его знает куда, ещё и Амур по осени разлился как никогда раньше — это три, то есть рыбу фиг поймаешь, вдобавок перебои случились с порохом, не было же ещё централизованного снабжения, а китайцы к нам тогда уже не ходили, вот и взять этот порох было негде, одно к одному, в общем.

Потом рассказал, как первый раз в жизни увидел самолёт вблизи, и на этом моя жизнь определилась окончательно и бесповоротно, и как начал всерьёз обдумывать побег из дома в Хабаровск, в школу гражданских пилотов, а потом раз и, как по заказу, под боком у нас начали строить новый город, да с авиазаводом, с настоящими аэропортом и аэроклубом, и как я рванул туда, не дожидаясь совершеннолетия.

— Как интересно, слушай! — Марина сидела, мечтательно уставившись на меня, — это же всё сфотографировать можно! И нужно!

— Какие твои годы, — успокоил я её, — успеешь ещё. А вот кисель остывает.

— Так, с кашей всё! — девушка вручила мне миску, в которой оставалось примерно с четверть, да и то в основном мясо, — больше не могу! Больше уже во вред пойдёт! И салат я весь съела, смотри!

— Давай, — принял я кашу, потому что у самого в животе уже немного поскуливало, — доесть надо обязательно, выбрасывать нельзя. А ты вон, яичко пока скушай, тьфу ты, господи прости!

— Скушаю, Саша, скушаю! — Марина рассмеялась, сверкнув мне белозубой улыбкой, — ух ты, а если оно всмятку? Тогда я его сейчас вот так!

И она моим ножом отпилила этому яйцу верхушку, а я, увидев это, тут же постарался принять как можно более удивлённый и недоумённый вид, хотя, если честно, мне даже и притворяться не пришлось. Марина снова хихикнула и, картинно подняв передо мной это яйцо срезанной частью вверх, черенком ложки пробила белок и вылила оттуда весь желток на ломоть уже чуть подсохшего, но всё ещё очень свежего белого хлеба.

— М-м-м! — даже закачалась она на месте, откусив и прожевав кусок, — пусть без соли, но как же это вкусно, Саша! И белый хлеб, и яйца, и масло, — всё, ухожу в лётчицы! А я ведь до войны, если бы ты знал, так любила яйца-пашот на завтрак, мне мама иногда готовила! Но второе есть не буду, давай делиться по-честному!

— Давай ещё честнее, — предложил я, — мне белок, тебе желток, я его не люблю.

— Точно? — спросила она, тут же хватая второе, — смотри!

— Точно-точно, — соврал я, — у нас, в деревне, их только вкрутую и едят. Так что бери, куш… да что со мной такое сегодня, ешь давай, в общем!

Она без лишних слов схватила второе, а я сидел и, выковыривая ножом варёный белок из скорлупы, прятал глаза, не в силах удержать глупую, счастливую улыбку.

— Спасибо тебе, Саша, — вдруг сказала она, когда мы уже добивали кисель, — за сегодняшний день спасибо. Как будто бы и нет этой войны проклятой, как будто бы и не с нами она.

— А уж как мне хорошо, — ответил я, — лето, солнце, нежданный пикничок, самая красивая на свете девушка рядом, а если собрать всё это вместе — то это и будет самое настоящее счастье! Я ведь утром даже и представить себе не мог, что так получится!

— Я тоже, — согласилась она, — но ты вот что! Будешь в Москве — приглашаю в гости! Адрес я тебе потом в письме напишу. Ответный пир делать будем! —последние слова Марина произнесла со смешным грузинским акцентом.

— Обязательно, — согласился я. — И напишу, и адрес узнаю, и в гости приеду. И — я ведь это серьёзно, Марин. Больше ни к кому — только к тебе.

— И я серьёзно, — решившись на что-то, ответила она, улыбаясь мне с напускной уверенностью в себе. — Очень-очень серьёзно, Саша.

И вот только я собрался ответить ей что-то хорошее, как вдруг от штабной землянки адъютант нашего комэска завопил своим противным голосом во всё своё мерзкое горло, а остальные дуболомы по цепочке подхватили, разнося его клич по всему лётному полю:

— Вторая эскадрилья! На КП полка! Задачу ставить!

— Чёрт! — спохватился я и вскочил на ноги, — меня! Марин, ты вот что, ты миски собери и вон к тому грузовику отнеси, хорошо? И вот ещё что, Марин, — тут я нагнулся и обнял её, как смог, всё ещё сидевшую на траве и откинувшуюся назад, да быстро поцеловал в губы.

Она не отстранилась, не закрыла глаза, поэтому пришлось мне отрываться от неё самому. Но не отпустил, а сгрёб в охапку и поставил на ноги.

— И вот ещё что, Марин, — я заговорил с ней как можно ласковей и при этом серьёзней, — ты дождись меня сегодня, ладно? Тут недалеко и недолго, часа два с половиной самое большее, хорошо? Ты меня дождись и я вернусь к тебе, вот увидишь!

Она лишь медленно кивнула, а что там такое плескалось в её больших синих глазах, я разглядеть уже не мог, потому что нагнулся, схватил свой реглан, да со всех ног кинулся в сторону КП.

Глава 4

К комэску я подбежал, несмотря ни на что, в числе первых.

— Да шевелитесь вы! — прикрикнул Воронцов на отставших, — пока время есть!

Отставшие наддали, и вот уже мы стояли в широком, плотном кругу, доставая из планшетов карты.

— Значит, так, братья-славяне, — жёстким тоном начал комэск, — курорт закончился, с этого дня начинаем работать по-настоящему. Скоро весь полк каждый день вылетать начнёт, но сегодня мы идём восьмёркой и ты ещё с нами.

Тут он ткнул в меня пальцем, а я лишь с деловой готовностью кивнул.

— Я веду первую четвёрку, — продолжил он, — Агафонов, ты поведёшь вторую. Вылет будет очень сложным, поэтому пары разбивать для тебя, Артемьев, не стану. Сам подберёшь себе кого-нибудь, потом, из нового пополнения. Сейчас со мной пойдёт пара Говорова, с Агафоновым пара Винокурова. Ты, комсорг, пойдёшь с нами как инспектор по пилотированию, потому держись сзади или сбоку, да про фотоаппарат свой не забывай, у штабных на него вся надежда.

Я снова кивнул, эту практику я знал, смысл её был в том, чтобы следить за работой группы прямо во время полёта, при этом поправлять молодых сразу на ходу, открытым текстом, точнее голосом, выручать их в сложной ситуации, приводить в чувство, если растерялись, а по возвращении домой проводить разбор полётов. На штатную должность инспектора ставили лучшего аса дивизии, но вот на таком уровне, эскадрильном, сгодился и я. А ещё это говорило о том, что доверял мне мой комэск очень серьёзно. Ну, или чтобы было на кого ответственность повесить.

— А то задолбало, понимаешь! — вдруг не в шутку заорал Воронцов на оставшуюся без дела четвёрку. — Вроде облётанные уже, вот что вы жмётесь в воздухе друг к дружке, что вы лезете друг на друга, что вы болтаетесь в строю как цветок в проруби! Вчера соседи всем составом вылетали, так перемешались над целью, устроили там кашу, перепутались, стали налезать один на другого, и два самолёта столкнулись! Один — хрен бы с ним, его не жалко, дурака, так ведь второй, которого он убил, штурман полка и герой! Был!

Комэск и правда сейчас оставил дома наши самые слабые пары, но злость его была мне не очень понятна, хотя причин тому могло быть множество. Может, это знакомый его погиб, а может, сверху всем за это хвоста накрутили без жалости, на разбирая, и правым и виноватым, да потребовали предупредить подобное в дальнейшем, что, кстати, уже было больше похоже на правду.

— Значит, так, — чуть успокоившись, продолжил Воронцов, — цель на сегодня — аэродром транспортной и прочей среднебомбардировочной авиации, вроде бы. Раньше мы о нём не знали, но партизаны маякнули. Сейчас отправили туда пару истребителей на разведку, как только подтвердят — вылетаем. Если цель стоящая, если нам удастся разбить взлётную полосу, а это и есть наша главная задача, то за нами поднимут весь остальной полк, а может, что и всю дивизию, и дивизию петляковых тоже! Ясно вам?

Мы озадаченно кивнули, и он, оглядев нас, стал объяснять дальше.

— Но главная сложность в том, — комэск на этих словах вздохнул, — что далековато они от нас, под двести километров примерно. Хейнкелю-то, сто одиннадцатому, чёрт бы его побрал, на эти двести километров плюнуть и растереть, а вот нам тяжело будет.

На этих словах Никитин, ведомый Димки Говорова, прямо почернел весь, до того ему стало невмоготу, но он сумел удержаться от горестного вздоха, не желая привлекать к себе чужое внимание. Странно, такую маету я видел в первый раз, обычно-то ребята обижались, если их не брали, но всех за один стол не посадишь, особенно если он маленький.

— Карты достали? — посмотрел на личный состав Воронцов, переходя к делу.

— Достали! — тут же отозвался Олег из-за моей спины.

— Ну тебе-то это зачем? — скривился комэск, — а, товарищ… Олег? Вот что ты там увидишь сидя задом наперёд? Что это ещё за клоунада?

— Мало ли, — без тени смущения ответил ему мой стрелок, — вдруг что?

— Чёрт с тобой, — смирился Воронцов, — ладно, отмечайте себе, предположительное место нахождения цели — район где-то между деревнями Смирновка и Матвеевка, вот они, видите?

Он потыкал пальцем в свою карту и, убедившись, что мы точно поняли место, продолжил:

— Результатов фоторазведки ждать не будем, вылетаем сразу же, как только истребители найдут это место и по радио подтвердят. Наша задача — самим найти этот аэродром и разнести ему полосу, а также привезти фотографии объекта. Поэтому пойдём с перегрузом, бомбы нам подвесили две по двести пятьдесят, с взрывателями мгновенного действия. Но зато без эрэсов. Так что порядок действий будет такой: ищем цель, вытягиваемся, с пологого пикирования заходим на неё вдоль полосы и работаем по очереди. Моя четвёрка кидает бомбы туда же, куда и я, четвёрка Агафонова равняется по нему. Ты, Артемьев, смотри сам по нашему результату, ты на цель заходишь последним. Сразу не уходим, будет как минимум два захода, посмотрим по противодействию, но из пушек и пулемётов их тоже хорошо бы было причесать. Но ты, Артемьев, во второй заход с нами не ходи, ты сразу фото делай, ясно? А мы их отвлечём хоть немного.

— А если там будет две полосы? — с сомнением спросил у него Олег. — Что тогда?

— Партизаны говорят, одна, — в тон ему, с тем же сомнением в голосе сказал Воронцов, отвечая Олегу, как равному. Конечно, любым другим стрелком наш комэск за такие вопросы тут же задницу бы себе вытер, но они знали друг друга давно, да и не воспринимал Воронцов серьёзно это его разжалование в рядовые. — Вроде бы. Зато капитальная, говорят, и полностью с железным настилом. И запасная есть, грунтовая, но она сейчас подтоплена, поэтому не используется. Тоже вроде бы. Но, сам понимаешь, это ж партизаны, вот что они в нашем деле шарят? Так что там может быть всё, что угодно, поэтому ты, Агафонов, не спеши, понял? И ты, Артемьев, смотри во все глаза!

Я кивнул, Агафонов тоже, и комэск вывалил на нас двоих своё раздражение начальством:

— И полный бардак же! Там, — тут он ткнул пальцем вверх, — ещё вчера нас всех хотели туда загнать, с пикировщиками вместе, но ведь неизвестно же ничего! С партизан-то взятки гладки! А наверху-то прям горит — давно без дела, мол, сидят! Но хватило ума понять, что будет как в начале войны — восемнадцать аэропланов однажды ушло, назад не вернулся ни один! А спросить, что с ними случилось, не у кого! Да ещё соседи помогли, этим своим столкновением! Так что воевать будем пусть и немножечко, но по уму, хотя и не наша это задача, так далеко ходить.

— М-да… — за всех ответил ему Олег, — прямо как в сорок первом, тогда любили такие приказы отдавать: всеми самолётами вылетать и бить врага в таком-то районе, а дальше трава не расти, куда, чего, сами найдёте. Что, прям подождать немного нельзя? Вот придут истребители, сразу всё ясно станет, что там и как.

— А если не придут, что тогда? — срезал его вопросом Воронцов и вдруг не просто показал пальцем в небо, как только что, а прямо-таки вытянул руку вверх, намекая этим на уровень обеспокоенного немецким аэродромом начальства, — там, Олежа, сегодня ясно сказали: предоставить к часу дня результаты и фотоконтроль. Вот мы с тобой их и предоставим, понятно?

— Истребительное прикрытие будет? — мой стрелок лишь согласно кивнул на это объяснение, мол, ничего другого он и не ожидал.

— Будет, — кивнул ему Воронцов, — как же без него. Только далеко ведь, мать-перемать! До цели доведут, над ней покрутятся, а потом всё что угодно может быть, на обратном пути я бы на них не рассчитывал. У немцев ведь и своих истребителей хватает. Устроят собачью свалку, навалятся скопом, не до нас им будет. Да и погода гляди какая, видимость миллион на миллион, как по заказу, блин. Так что взлетаем парами, быстренько собираемся над аэродромом и чешем к точке встречи с маленькими, а там я поведу.

— Скажите пожалуйста… — меня мягко отодвинули в сторону, и из-за моего плеча выбрался тот самый очкастый лейтенант, что с Мариной прилетел. Сказать, что мы все удивились, это ничего не сказать, но я обернулся и, как будто этого мало, увидел её саму, запыхавшуюся, поправляющую сбившуюся от быстрого бега пилотку, метрах в пяти от нашего круга, да ещё и поспешающего к нам злобного замполита, который не успел.

— А ну пошли отсюда к чёртовой матери! — побагровев, заорал на них Воронцов, — оба! Пшёл вон, рожа очкастая, и девку свою забери! Да кто вообще бабу на поле перед вылетом пустил, а? У кого ума хватило? Ты, Николаич, что ли? Ну спасибо, ну удружил!

С этими, полными яда словами, комэск чуть поклонился подбежавшему замполиту, не сводя с него злобного взгляда. У Марины, ещё не привыкшей к подобному обращению, мгновенно брызнули слёзы, и она вцепилась в меня глазами, мол, как это так и за что, нельзя же так с людьми, но я лишь покачал головой и отвёл взгляд, а на душе стало до того погано, что и не передать.

Только-только корчил из себя перед девушкой рыцаря без страха и упрёка, все перья свои распушил, пикник на траве устроил, целоваться лез, планы строил, а теперь не то, что не решаюсь хоть словом её подбодрить, просто не хочу, до того это всё глупо, глупо, глупо и не ко времени.

— По самолётам! — прервала мои душевные терзания команда комэска, — через десять минут выруливаем!

Я обернулся было, но Марина, заметив это, резко отвернулась от меня, да так, что её взметнувшиеся волосы снова полыхнули огнём, обида, видимо, была сильной. Сделать что-нибудь было уже нельзя и я, засовывая карту в планшет, рванул вслед за Олегом к своему самолёту. Он, кстати, ни словом, ни взглядом не отреагировал на эту ситуацию, молодец.

— Товарищ старший лейтенант! — тут же поймал меня на нашей стоянке Мишка, — самолёт к боевому вылету готов! Мотор работает исправно, горючее заправлено полностью! Подвешены две бомбы по двести пятьдесят килограммов, взрыватели мгновенного действия! Боекомплект пушек и пулемётов полный, эрэс нет! Докладывает механик самолёта младший сержант Веденеев!

— Спасибо, — ответил ему я и пошёл вокруг Ила с предполётным осмотром вместе с Олегом. Так, струбцинки с элеронов сняты, колёса накачаны одинаково, амортизаторы осажены тоже одинаково. Внимательно осмотрел подвеску бомб, кок винта и сам винт, лючки на капоте и контрольную шпильку на крышке переднего люка, трубку Пито, хвостовое оперение и костыль. Олег шёл за мной, повторяя все мои действия, и когда я потянулся расписываться в журнале, одобрительно кивнул головой.

— Помоги, — попросил я Мишку, накидывая на себя парашют и, застегнувшись с его помощью, полез в кабину. Уселся поудобнее, поставил ноги на педали сразу, пристегнулся плечевыми и поясными ремнями, воткнул вилку шлемофона в гнездо радиостанции и, зажав его барашками, погнал предполётный осмотр кабины слева направо. Всё было в норме, приборы молчали, двигатель-то ещё не был запущен, хотя аккумулятор я включил, проверил звуковую и световую связь со стрелком, да посмотрел на склонившегося надо мной Мишку. Он, чуть застеснявшись, показал мне на ЭСБР — электрический бомбосбрасыватель, и сказал:

— Бомбы будут сбрасываться по две, но вы уж, товарищ старший лейтенант, тут же и механический дёргайте. А то мало ли что. Вдруг одна отцепится, вторая нет.

— Обязательно, — уверил его я и тут же по радио прозвучала команда к запуску. Мишка помог мне запустить двигатель и спрыгнул на землю. Я внимательно прислушался к рёву мотора, но ничего лишнего в нём не было, так что оставалось только спросить у Олега, готов ли он, да начинать выруливать, потому что наши уже все начали.

Мы, все девять самолётов, выстроились на старте друг за другом попарно, в порядке очерёдности, я последним, так же по очереди доложились о готовности и замерли в томительном ожидании команды.

— Взлетаем! — наконец раздался в шлемофоне голос Воронцова, первая пара дала по газам, а я потянулся закрыть фонарь и вдруг увидел справа от себя бегущую к нам Марину. Она остановилась метрах в пятнадцати от самолёта и принялась оттуда махать нам, что-то крича мне при этом. Чёрт, чёрт, чёрт!

— Вот что за дура московская, — голос Олега в наушниках был спокоен и злобен. — Она бы ещё с пустым ведром сюда прибежала. Я в приметы не верю, но это уже через край. Командир, ты в своём уме?

Я промолчал, не став отвечать, да и что я мог ему ответить, а внутри меня всё ёкнуло, да в глубине живота поселился липкий холодок. Я вдруг, как будто это было только что, припомнил и свой сон про чёрную собаку, и утреннее бритьё, и поездку на грузовике до КП, и все свои фото тоже. И как-то всё это вместе сложилось так, одно к одному, что накатила какая-то мгновенная чёрная безнадёга, а в голову полезло мерзкое предчувствие чего-то плохого там, впереди. Но я нашёл в себе силы помахать Марине в ответ, улыбнулся ей во все зубы так, чтобы она это увидела, а потом её за руку потащил в сторону подскочивший к ней Мишка. Он кричал ей что-то в лицо и волок за собой без жалости и я, в который раз уже вздохнув, снова отвернулся от неё, да что ж такое сегодня.

Последняя передо мной пара пошла на взлёт, я дал им оторваться, записал время вылета в планшет и дал газу сам, а все эти предчувствия тут же вылетели у меня из головы, работать надо, некогда. Единственный плюс, что хотя бы Воронцов этого не видел, суеверный наш, пусть это будет только на моей совести.

Потом мы быстро собрались в кругу над аэродромом и пошли на запад двумя четвёрками, одна за другой, я последним. Пока шли, я внимательно следил за молодыми, помня свои обязанности, но ничего нового не увидел, повадки каждого я уже знал. Ну, разве что Никитин болтался в строю чуть больше обычного, но поправлять его по радио голосом было ещё нельзя, нужно было соблюдать радиомолчание, это уже потом, рядом с целью или по пути домой.

Над линией фронта к нам прицепилась четвёрка маленьких и все вместе мы пошли дальше на запад. Воронцов, ради хоть какой-то скрытности, вёл нас метрах на пятидесяти высоты, опускаться ниже было уже опасно, стоило учитывать и перегруз, и умение молодых, а Яки начали нарезать свои зигзаги чуть выше. Вот на обратном пути мы будем улепётывать на настоящем бреющем, метрах на десяти-двадцати от земли, кто во что горазд. Будем к ней прижиматься как к родной, хотя и не дай бог, конечно, но спокойно уйти нам вряд ли дадут, стоило смотреть на вещи трезво.

Под крылом уже начали мелькать ещё не обезображенные предстоящими боями места, зазеленел лес, успевший оправиться от пожаров сорок первого года, появились озерца, да и вообще местность чем дальше, тем больше, начинала походить на болотистую. Может, и не врали партизаны.

Нас пока не обстреливали, хотя немцев я видел, но они просто не успевали. Да и как тут успеешь, на такой-то высоте. Воронцов же тащил группу не просто так, по прямой, он вёл нашу девятку ломаным маршрутом, избегая дорог и населённых пунктов, и дай бог, чтобы это нам помогло.

Я вполне себе ориентировался на местности и понимал, что он делает. Тело управляло самолётом на автомате само, позволяя мне и следить за воздухом, и ловить ориентиры на земле, делая отметки на карте. Судя по всему, Воронцов решил обойти цель и зайти на неё немного южнее, чтобы ярко сверкавшее солнце хоть немного, но мешало немецким наблюдателям и зенитчикам. Ну и ещё чтобы хоть чуть-чуть неожиданности добавить.

Мы и правда зашли во вражеский тыл километров на десять дальше предполагаемого района и, развернувшись над глухим лесом, начали пологий набор высоты. Комэска перед вылетом сориентировали по точному месту, найденному истребителями, и он вёл нас прямо и уверенно, по прямой, не кидая свою машину в «змейку», как делали тогда, когда требовалось что-то точно рассмотреть или найти.

Но на двух километрах высоты я и сам увидел чужой аэродром. Это была какая-то вытянутая, здоровая, сухая и высокая проплешина между чахлым лесом и болотами, к которой тянулось несколько незначительных полевых дорог от близлежащей железнодорожной станции в Матвеевке. Замаскирован аэродром был здорово, не хуже нашего, но куда ты спрячешь взлётную полосу? Тем более такую, очень чётко выделявшуюся на общем фоне своей однородностью, там и правда было что-то похожее на железный настил. И полоса эта была очень длинной, вполне подходящей для юнкерсов восемьдесят восьмых, а им для разбега требовалось почти два километра, в отличие от хейнкелей, о которых сокрушался Воронцов, эти-то могли взлететь и с огрызка в четыре раза меньше.

Зашли мы очень удачно, полоса виднелась перпендикулярно нашему курсу, километра на полтора-два правее, так что можно было, подойдя к её западному торцу, с правого крена войти в пологое пикирование точно вдоль неё, как на посадке.

— Растягиваемся, — прозвучал в наушниках голос Воронцова. — Я бью первый от середины и дальше, Агафонов от середины и ближе. Начали!

И он, увеличив скорость, повёл свою четвёрку на сближение к проснувшемуся немецкому аэродрому. Агафонов чуть придержал своих, а я полез выше, тут же оторвавшись ото всех разом. С земли уже хлестали по нам разноцветные трассы малокалиберной зенитной артиллерии, много и вразнобой, да кое-где вспухли первые чёрные облачка разрывов снарядов немецких восьмидесяти восьми миллиметровок. «Ахт-ахт» — так их называли сами немцы, и это было очень серьёзно. Настолько серьёзно, что истребители сопровождения тут же рванули вверх и в стороны, а я затеял глубокие, с перегрузками, противозенитные манёвры, и мне оставалось надеяться только на собственное умение, на удачу, да ещё на то, что Олег хорошо там привязан и не вылетит.

И всё же я успел заметить, как уверенно шли на цель Воронцов и ведущий второй четвёрки, да как плясали, вытянувшись за ними гуськом, все их ведомые. То, что они делали, это не было противозенитным манёвром, они просто судорожно кидали свои машины из стороны в сторону, пытаясь одновременно и успеть за ведущим, и хоть как-то обезопасить себя.

Комэск, чуть не дойдя до створа полосы, бросил свой самолёт через правое крыло и с разворотом вошёл в пологое пикирование, Агафонов, немного погодя, за ним, но он пикировал чуть круче, а я всё ещё висел в воздухе и смотрел за ними во все глаза. Немецких истребителей ещё не было, они появятся чуть позже, обязательно появятся, и тогда у меня не будет времени всё внимательно рассмотреть, нужно было пользоваться моментом именно сейчас.

И я метался среди внезапно появляющихся чёрных облачков, то ныряя в них, то шарахаясь в сторону, потом скользил вниз, под трассы МЗА, и тогда они смыкались над моей головой шатром, или карабкался выше, скользя влево и вправо, и они расходились подо мной веером, на такой высоте с ними можно было бороться, снаряды от малокалиберной артиллерии летели долго, и их трассы было отчётливо видно.

Восьмидесяти восьми миллиметровки меня бросили, перенеся огонь на идущие в атаку самолёты, малокалиберные тоже приотстали, стало чуть полегче, но я всё ещё ждал своей очереди, а она всё никак не наступала. Ладони вспотели, во рту пересохло, но я сам себя сумел загнать в какое-то странное, отстранённо-злобное состояние, и больше всего на свете мне сейчас хотелось, до зубовного скрежета хотелось, бросить свои бомбы так, чтобы лучше было и мечтать нельзя.

Именно к этому я готовился всю свою жизнь и вот, нужно было только немножко подождать, посмотреть, что выйдет у других, спешить было нельзя.

Воронцов и Агафонов не стали сильно снижаться, Агафонов так вообще вывел свою группу в горизонтальный полёт метрах на девятистах высоты, чтобы бросить бомбы с него, не доходя до торца полосы, долетят сами куда надо. Попасть при таких условиях в узкую цель можно было только чудом и я хрипло выругался в эфир, не сдержавшись. Я видел, как плясали в воздухе самолёты его четвёрки, как они прыгали из правого крена в левый, как скользили туда-сюда, даже и не думая выравнивать свои машины. А ведь всего лишь один градус отклонения от горизонта при сбросе бомб на такой высоте унесёт их куда-нибудь к чёртовой матери вбок, и накроют они что угодно, только не цель.

А вот Воронцов всё ещё полого снижался, но тоже недостаточно. И тоже самолёты его четвёрки плясали в воздухе как припадочные, стараясь обмануть смерть.

Обе группы сбросили свои бомбы почти одновременно, Агафонов первым, и они тут же дёрнули свои машины вправо, спеша уйти под солнце и спрятаться над чахлым лесом. Но одной машине второй четвёрки, я не понял, кто именно это был, этот судорожный манёвр не помог, она вдруг вспыхнула ярким пламенем и оторвалась от группы, начав падать прямо на взлётку.

Она падала, но падала как по ниточке, лётчик был ещё жив и вёл свою машину точно в полосу, а я следил за ним, в голос отсчитывая секунды до взрыва наших бомб, а зенитчики били улепётывающим штурмовикам вслед, не обращая на меня внимания в своём жутком азарте.

— Двенадцать, — считал я вслух, — тринадцать…

И точно, на тринадцатой секунде над немецким аэродромом вспухли первые разрывы, а за ними и все остальные. Удар был хорош, справа вздыбился в небо огромный огненный шар, кто-то попал то ли в топливохранилище, то ли в полный заправщик, ещё три бомбы очень точно накрыли самолёты на стоянке, остальные тоже натворили дел, но взлётку задели всего две, и то сбоку.

И больше всего вреда ей нанёс наш воткнувшийся точно в полосу самолёт, как он сумел это сделать, я не понимал. Как можно было вести свою машину ровно, когда кабину твою заполонил злой огонь, когда языки пламени лижут тебе руки и глодают лицо, а надежды жить больше нет?

— Двадцатый, что там? — раздался в наушниках шлемофона требовательный голос Воронцова.

— Мимо, — коротко, без эмоций, отозвался я.

Комэск на это ответил мне не сразу, он снова вылез в эфир секунд через десять, когда уже, наверное, отвёл душу.

— Ты ещё нет? — он спрашивал с надеждой, но спокойно.

— Нет, — обрадовал его я.

— Не спеши, Саня! — не смог выдержать спокойный тон Воронцов, — не спеши! На тебя вся надежда! Мы сейчас второй заход, навалимся на них, постараемся их заткнуть, и ты давай под шумок, понял меня?

— Понял, — ответил я, — есть под шумок.

— Группа! — начал командовать комэск, — второй заход! Разбиться на пары! Цель — зенитки! Атаковать!

Я видел, как наши самолёты, развернувшись, вновь начали набирать высоту для второго захода, и прикидывал время, чтобы подгадать свои действия под их атаку. Вот они показались, вот Агафонов примерился нырнуть на батарею «ахт-ахт», сумел же их заметить, молодец, вот ещё две с половиной пары нацелились на самые буйные малокалиберные точки и, решившись, я бросил свою машину через правое крыло в пологое пике.

Целился я в наш горящий на полосе самолёт, если удастся ударить хоть чуть-чуть рядом с ним, будет хорошо. Зенитки стали стрелять и по нам с Олегом, но всё же мне было много легче, чем ребятам недавно, да и Говоров, заметив, что с одной позиции стали дуть именно по мне из всех стволов, бросился туда и сумел их заткнуть.

Я вваливал свою машину всё ниже и ниже, бросать с горизонтального полёта я уже не мог и не имел права, я хотел бросить так низко, как только можно, лишь бы мне самому при этом близким взрывом не оторвало крылья да осколками не посекло самолёт. Ещё я убрал газ до минимума, чтобы снизить скорость и дать себе больше времени на выравнивание, а прямо перед сбросом я вообще его уберу, чтобы воздушный поток от винта не сбивал мои бомбы с курса.

Это было опасно, очень опасно, но другого выхода у меня не было. Я уже не дёргал самолёт в противозенитном манёвре, я летел ровно и медленно, и это сработало на меня, немногие разноцветные трассы проносились прямо перед самым моим носом, немцы не успели среагировать на мою маленькую скорость, они били с большим упреждением, чем надо.

Когда осталось совсем чуть-чуть, я дал очередь из пулемётов по горящему на земле нашему штурмовику, чтобы оценить своё положение в воздухе, я умел бомбить по пристрелочной трассе и, примерившись да взмолясь всем богам, резко и аккуратно, чтобы ничего не сбить, дёрнул «сидор» — рычаг аварийного сброса, не став трогать ЭСБР.

Штурмовик тут же «подвспух» в воздухе, он стал легче, а я дал полный газ, одновременно выводя его из пике в горизонтальный полёт и срывая вправо, за чахлый лесок, чтобы попытаться уберечься и от зениток, и от собственных бомб.

Прошло совсем немного времени, показавшегося мне вечностью, как за спиной мощно ударили два взрыва, слившиеся в один, да раздался голос Олега в СПУ.

— Попали, Саня, попали! — радостно заорал он, — есть, есть попадание! Да ты ещё и кого-то накрыть умудрился прямо на полосе, совсем молодец!

Я не ответил и не стал его поправлять, мне нужно было теперь набрать высоту и зайти для фотографирования результатов, а они были. Мощно горело сзади и сбоку, что-то весело взрывалось в этом огне да разлеталось по всему аэродрому, штурмовики, не став выстраивать круг, кого-то долбали безо всякой жалости, но долго они это делать не будут. Я же решил отойти чуть подальше да залезть чуть повыше, для полного обзора и, пройдя над горящим аэродромом с запада на восток, сделать фото да сходу пристроиться к своим.

— Молодец, двадцатка! — Воронцов тоже оценил попадание, — Молодец, Саня! Совсем молодец! Делай контроль и уходим! Слышишь меня?

— Горбатые, с востока мессеры, — влез в эфир кто-то из маленьких, — их восемь, скоро будут здесь, шевелитесь!

— Есть контроль! — Четыре минуты, прикинул я и полез на высоту, мне нужно только четыре минуты, чтобы залезть на эти полтора километра и пройти над аэродромом. Двигатель тянул, машина, освободившаяся от бомб, как будто получила второе дыхание и я, крутя противозенитный манёвр, заложил пологий боевой разворот, что выведет меня точно на цель.

Штурмовики всё ещё долбали зенитки, отвлекая их на себя и, посмотрев через крыло вниз, я увидел, как в этот момент сбили Никитина. Он вслед за Говоровым пикировал на зенитную установку, Димка поливал из всех стволов землю, оттуда били в ответ, и нужно было дожать, нужно было уткнуться почти прямо в них, на вытянутую руку, и тогда ты разнесёшь там всё или они разбегутся сами, не железные же они, но Никитин заплясал, он вырвал свой штурмовик из пике, он попытался с глубоким левым креном и судорожным задиранием ручки на себя выйти из атаки и этим подставил под огонь, прямо под чужие стволы, всю проекцию своего самолёта.

Его тут же расстреляли, как в тире, соседи атакованного зенитного автомата, а Димка сумел заткнуть своего и, перескочив через них всех, скрылся за деревьями. Это заняло всего несколько секунд, был Никитин и нет Никитина, он упал куда-то в болото, не доходя до полосы, а времени на выпрыгнуть у него не было и быть не могло.

— Двадцатка, что там? — раздался в наушниках злой голос Воронцова.

— Две минуты, — ответил я ему, прикинув время. — И ещё немного!

— Ещё заход и уходим! — тут же обрадовал он всех, — внимание, ещё раз и сбор!

Немецкие зенитки немного попритихли, но в небе было всё ещё слишком много и разноцветных трасс, и внезапных чёрных облачков, я крутил самолёт, стараясь уклониться о них и не думать о том времени, когда нам придётся выровняться и замереть, а они как будто это поняли, да почему как будто, они это поняли и начали долбать меня всё сильнее и сильнее.

Пока спасало то, что я немного, совсем по-детски хитрил, я вёл самолёт вроде бы уже ровно, но со скольжением и чуть-чуть ускоряясь, на такой высоте с земли не разглядишь, куда именно я дал ногу, всё пока уходило левее, а вот когда они примерятся и начнут бить всё ближе и ближе, тут я выровняю самолёт по скорости, крену и высоте, нажму на тумблер фотоаппарата, замру и буду молиться. Да и обстрел всё же немного стих, видимо, ребята навалились на зенитки в последний раз, и мне следовало поторопиться.

— Время! — громко, в голос сказал я сам себе и выровнял самолёт. Убедился, что иду ровно там, где надо, что стрелки указателя скорости, вариометра и высотомера застыли на своих местах, что авиагоризонт правильно показывает землю, бросил взгляд на часы и щёлкнул тумблером. Я теперь не смотрел за борт, я старался не замечать близкую работу зенитчиков, мозг как будто отключился, и весь мир мне заслонила секундная стрелка часов.

Разрывы и трассы стали проходить всё ближе, но самолёт летел ровно, как на параде, его не трясло и не подбрасывало, и наконец эта пытка кончилась, контроль был сделан.

— Уходим, общий сбор! — под эту команду я ввалил свою машину в пике, выскочив из прицела уже пристрелявшихся зенитчиков, начав маневрировать и ещё не веря своему счастью. Оставшаяся шестёрка пыталась собраться восточнее атакованного аэродрома, наши Яки уже сцепились с восьмёркой мессеров, когда они это успели, я и не понял, но наши маленькие не стали ввязываться в собачью свалку, они не бросили нас, они лишь отгоняли чужие машины от наших, и пока у них получалось. Но было бы их хотя бы шестеро, а не четыре, я бы не волновался, но четвёрка против восьмёрки означала, что их свяжут боем, а нам придётся туго. И это только сейчас восьмёрка, совсем скоро может быть и больше, и тогда придётся надеяться только на себя.

— Собираемся в группу! — Воронцов был зол и требователен, но он никогда при отходе от цели не гнал домой как на пожар, он всегда сбрасывал скорость и давал догнать себя остальным, он всегда собирал всех в строй. — Ну что за колбаса, вашу мать! Плотнее держимся, плотнее! Двадцатка, тебя все ждём!

— Двадцатый в строю, — я ещё не догнал их, но запас скорости от высоты легко позволял мне это сделать, так что совсем скоро я притёрся к группе ведомым Димки Говорова и пошёл самым последним из всех.

Воронцов погнал на восток на сверхнизком бреющем, он шёл метрах на пяти высоты от верхушек деревьев, он умел это делать и потому частенько привозил домой хвою и ветки в воздухозаборнике маслорадиатора, но тут чем ниже, тем безопасней. Группа, кто как сумел, подтянулась к нему, все самолёты были побиты, кто меньше, кто больше, но все, кроме меня. А я внимательно огляделся, заметил пару мессеров, что оторвались от боя с Яками и пошли за нами, да прижался к земле ещё ниже комэска. Скоро они будут здесь, и вот тут вся надежда только на Олега.

Мессера всегда старались атаковать нас снизу-сзади, но, если мы уже шли на бреющем, у них такой возможности не было, а выше они начинали осторожничать, чтобы не нарваться на очередь стрелка. И ещё, я сам для себя как-то вывел, что главная, лучшая польза от стрелка за спиной не в его пулемёте, толку от него маловато, а в том, что стрелок может заметить, может предупредить атаку, вот как сейчас:

— Саня, влево! — азартно заорал Олег по СПУ, я тут же дал левую ногу, сразу же справа от меня пронеслись чужие трассы, да гулко загрохотал пулемёт в нашей кабине. Мессер вышел из неудавшейся атаки резко вверх и вправо, да так, что он начал взмывать в небо прямо над моей головой, резко забираясь вверх, но не обгоняя меня, и я лишь проводил его взглядом. Стрелки других самолётов суматошно обстреляли его, но без толку.

Чуть погодя они ещё раз зашли на нас, и вот тут не повезло Говорову. Ведущий немецкой пары обстрелял меня, но трассы прошли выше и левее, я снова сумел увернуться, а вот его ведомый наделал Димке в крыльях пробоин, и скорость его немного, но упала. Я тоже сбросил газ, чтобы не выскакивать вперёд, чтобы идти парой, и группа сразу же стала удаляться от нас, так что к следующему заходу мы остались одни.

Я немного оттянулся назад, Димка всё же шёл выше, чем надо, а я слишком долго готовился к этому дню и не собирался телепаться за ним просто так, у меня было что показать, мне хотелось укусить в ответ. Я постоянно дёргал Олега, уточняя у него, где и как немцы сейчас, как они заходят и в каком порядке, мысленно я давно обыграл эту ситуацию уже тысячу раз и вот пришло время действовать.

В следующую атаку немцы зашли на нас одновременно, ведущий на Димку, ведомый на меня. Но я снова сумел вывернуться из-под трасс скольжением влево, Олег добавил из пулемёта, и мой немец бросил меня, уйдя вверх и вправо. А вот к Говорову ведущий фриц прицепился, он не захотел бросать более лёгкую цель, он всё пытался поднырнуть и расстрелять высоко идущего Димку, и потому в азарте вылез немного впереди и в стороне от моего самолёта.

Я тут же поддёрнул свой штурмовик в его сторону и вверх и, не став заходить ему в хвост, не успел бы, дал длинную очередь из пушек и пулемётов просто в его сторону, с упреждением на глазок, и попал. Несколько двадцати трёх миллиметровых снарядов натворили дел, они вспороли мессер как консервную банку и он, разваливаясь на ходу, рухнул куда-то в болото под чахлые ёлки.

— Есть! — тут же заорал Олег, — есть, Саня, есть! Приземлили гада, один остался!

Я тоже обрадовался не хуже него, мне тоже захотелось петь и плясать, захотелось стучать ладонями по фонарю и орать вслед за Олегом, но я взял себя в руки.

— Следи за вторым, — посоветовал я стрелку. — Что он сейчас делает?

— Сбоку заходит, — встревоженным голосом немного погодя ответил мне Олег, — справа-сбоку-сзади, в три четверти, Саня, мне не достать! Всё, вышел, сейчас стрелять будет!

Я тут же бросил машину в правое скольжение, стремясь зайти как можно ближе и ниже под немца, и это оказалось ошибкой, нужно было разворачиваться от него и попробовать дать Олегу возможность прицельно отстреляться, немец оказался опытным, слишком опытным для простого ведомого, он открыл огонь издалека, с каждой новой очередью примериваясь ко мне, и сумел одной из трасс нащупать мой самолёт.

Что-то грохнуло, Ил затрясло, в кабине резко запахло электросваркой, а я еле смог удержать штурмовик, потому что эта сволочь изрешетила нам крылья, не попав в меня. Машина резко замедлилась, клюнула носом, и я понял, что нам перебило щитки и они вывалились. Но вывалились оба, и это было счастьем, потому что если бы вышел только один, то самолёт бросило бы на спину, а я ничего не смог бы сделать, мы бы уже горели на земле.

— Цел? — крикнул я в СПУ, лихорадочно переводя дыхание.

— Цел! — ответил мне Олег, — а ты как?

— Норма! — успокоил я его, — следи за ним!

— Есть! — но я уже не слушал, я пытался оценить повреждения. Пока выходило так, что немец изрешетил нам плоскости, что он попал куда угодно, только не в меня со стрелком, не в мотор и не в бензобак. Это радовало, не радовало только то, что вывалившиеся щитки, а они точно вывалились, тут же отняли у нас километров тридцать-пятьдесят в час скорости.

Димка сразу же оторвался от меня, к следующему заходу немца он уже будет далеко, бог даст, оторвётся и от него, догонит своих, дойдёт до аэродрома, если не будет ворон ловить, а вот нам придётся туго.

Мы медленно, очень-очень медленно и осторожно, прижимаясь к земле вплотную, ползли почти по поверхности какого-то болота, покрытого чахлой растительностью, я сбросил газ до минимума, казалось, я уже мог считать лопасти при вращении, и ждал атаки. Ждал атаки и молился, чтобы он снова зашёл на нас сзади, тогда мы вывернемся, тогда мы уйдём, должен же кончиться у него боезапас, и дождался.

— Слева-сбоку! — раздался в наушниках голос Олега, — ракурс две четверти! Не вытерпел, спешит! Вправо, вправо дай, Саня, сейчас я его!

Я бросил машину вправо, пытаясь развернуться так быстро, как это мне сейчас позволяла скорость, за спиной загрохотал пулемёт, отгоняя фрица, вот я направил машину между двух ёлок, вот мы уже почти ушли, как вдруг прямо перед моими глазами появилась, просто соткавшись из воздуха, только что её не было, какая-то железная суставчатая лапа, какая-то блестящая механическая хрень, выросшая из земли нежданно-негаданно, и снесла нам всю правую плоскость.

Штурмовик бросило на спину, я заорал от злобы и отчаяния, руки мои совершенно самостоятельно рванули ручку управления влево, выворачивая её, левая нога вдавила педаль до хруста, но всё было тщетно. И, уже когда мы падали на землю вверх ногами, мне в глаза бросилось солнце, отражённое водой болота, и в этом слепящем отсвете передо мной пронеслась вся моя недолгая жизнь.

Глава 5

Первый раз я вырвался из беспамятства в реальность с диким, безумным криком, я всё ещё умирал там, над болотом, мои привязанные руки рвали штурвал влево, а нога пыталась надавить на педаль, но я не соображал ничего, я орал во всё горло, я боролся за жизнь, отчётливо понимая, что проиграл, и вкладывал в эту борьбу всю свою бессильную злобу, всё своё отчаяние. Краем сознания у меня получилось почувствовать, что здесь что-то не так, что надо мной белый потолок какого-то помещения, что рядом со мной какие-то люди, но именно что краем, и от этого остановиться не получалось, я не хотел останавливаться, я не мог это сделать, наверное, вот так и сходят с ума.

Я рвал свои путы в жуткой злобе и ненависти, я орал на одной яростной, бешеной ноте, я хотел вцепиться хоть во что-нибудь мёртвой хваткой, но не мог ничего уцепить, я не желал уплывать в чёрное беспамятство, в которое вновь хотели погрузить меня эти странные люди. Они суетились, они пытались угомонить меня, они уже кричали друг на друга растерянно и сердито, а я сопротивлялся им так, как никогда в жизни никому не сопротивлялся.

Но тьма оказалась сильнее, она вновь уволокла меня в свою тень, и я был полностью уверен, что эта тень — смертная.

Зато во второй раз получилось много легче, я выплывал к жизни, не чувствуя и не желая ничего, в каком-то странном, механическом спокойствии. Боль, страх и отчаяние всё ещё были со мной, но они сидели как бы отдельно, как бы по соседству, не мешая мне своим присутствием, не туманя мой разум и никак не влияя на меня.

— Успокойтесь, пожалуйста, — услышал я странный, у нас так не говорят, голос, — вы живы, всё хорошо, вы в госпитале, успокойтесь.

— Олег? — не то, чтобы меня это всерьёз интересовало, меня сейчас ничего не интересовало, мне было абсолютно всё равно даже на то, что со мной происходит, но губы раздвинулись как-то сами, а язык тоже совершенно самостоятельно, я этого не хотел, вытолкал наружу имя моего стрелка.

— Он в порядке, — заверили меня со странным акцентом, — вы оба находитесь в полной безопасности, вам ничего не угрожает, успокойтесь и осознайте это, пожалуйста. Боли больше не будет, вы абсолютно здоровы, нет никаких травм, всё хорошо.

— Долго я здесь? — они, замерев, ждали от меня хоть какого-то вопроса, хоть какой-то реакции на свои слова, и спросил я у них про время только поэтому, так-то мне было всё равно. Долго, не долго — какая, в самом деле, к чёрту разница?

— Долго, — неожиданно замялись они с ответом, — довольно долго. Но это уже не важно, всё уже в прошлом, сейчас вы полностью здоровы, осознайте это и успокойтесь, пожалуйста.

— Хорошо, — пожал плечами я, безучастно рассматривая и этих людей, и помещение, в котором мы все находились. — Есть, осознать и успокоиться.

Люди были странными, конечно, и сами они, и лица их, и одежда, и глаза, и то выражение, с которым они на меня смотрели, врачи так на больных не смотрят, но ещё страннее было помещение. Просторное, высоченное, я лежал правым боком к окну, и вот это окно было во всю стену, от пола и до потолка, а за ним находился до того весёлый и зелёный берёзовый лес, что мне сразу стало легче, хоть что-то родное увидел.

Смотрел я на лес довольно долго, а они всё ждали и ждали, почему-то не прерывая меня, а когда я насмотрелся и вновь перевёл взгляд внутрь комнаты, тоже спешить не стали.

Проскользив взглядом мимо их фигур по помещению, я попытался удивиться, потому что надо было, наверное, потому что бесстрастно рассматривать то, что я увидел, было уже даже как-то бестактно.

Странная мебель странных цветов, у нас так не то, что не делают, у нас даже и не подозревают, что так можно делать, очень лёгкая, можно сказать легкомысленная, но удобная даже на вид, какое-то оборудование, переливающееся множеством разноцветных огоньков, какие-то странные цветные экраны без проекторов, до того яркие, что и при дневном свете не гасли, а по ним плыли какие-то графики, буквы, цифры и что-то ещё там. И ещё, во всём этом было мало металла с деревом, да что там мало, их вообще не было, ну или я не увидел, а сделано было всё из какого-то странного материала, то ли слоновая кость, то ли ещё что-то.

— Я в плену? — вспомнив обстоятельства своего падения, да соотнеся всю эту обстановку со всем тем, с чем мне доводилось сталкиваться в жизни, спросил я. — Концлагерь? Медицинские опыты?

У наших такого точно не было и быть не могло, а вот немцы… от этих можно было ожидать чего угодно. О том, что творилось за линией фронта, в самой Германии, доподлинно было неизвестно, но иногда люди, прикоснувшиеся к оккупации, рассказывали совершенно жуткие и невероятные по какой-то насекомьей, нечеловеческой жестокости истории, вроде изготовления мыла из людей, сдирания кожи с татуировками на абажуры, так что почему бы и нет, лучше уж сразу уяснить для себя всё.

Под этот, вновь не взволновавший меня вопрос, хотя он и должен был, я стал рассматривать лица, пытаясь разглядеть в них чужие для меня черты, я стал примерять на них фашистские железные каски, похоже будет или нет на то, что я видел в газетах, но получалось довольно противоречиво. Один так точно вылитый Фриц или Ганс, хрен их всех разберёт, зато у большинства вполне себе нормальные лица, один так вообще прямо отец родной, до того участливо и с пониманием смотрели на меня его глаза, да не просто глаза, а с вполне себе рязанской физиономии, вон, даже и нос картошкой присутствовал. Единственно, отчего-то были они все выше меня, прямо как на подбор, даже лёжа было видно, а я от этого отвык с детства. Метр восемьдесят всё же, как и Олег, сантиметров на десять выше среднего, не просто так. Но ощущение детскости, вызванное этой странной разницей, тоже не разозлило и не успокоило меня, хотя я и должен был ну хоть что-то почувствовать, в самом-то деле.

— Ну что вы, какой плен, — тот самый, что выглядел как отец родной, и который начал меня этим почему-то очень легко, практически на грани восприятия, успокаивать, уселся на моём ложе, язык бы не повернулся назвать это кроватью или койкой. — Вы в безопасности, всё хорошо. Вам надо успокоиться, вам надо понять, что всё это уже в прошлом, понимаете?

— Как? — спросил я у него не про то, как мне это сделать, а про то, каким именно волшебным образом я здесь оказался, но он меня понял.

— Знаете что? — с лёгким вздохом поинтересовался он у меня непонятно о чём и, чуть помедлив, продолжил: — Вот есть у человека здоровье физическое, а есть здоровье психическое. С первым у вас всё уже отлично, можете мне поверить, а вот со вторым… Согласны?

Крыть было нечем, и я кивнул в ответ. Действительно, пусть я и был сейчас безучастен ко всему, как какая-то кукла, как марионетка, но где-то в глубине души я осознавал, что, если бы не это странное, наведённое на меня абсолютное, стороннее и несвойственное мне спокойствие, плохо бы мне сейчас было. Какая-то маленькая, совершенно незначительная часть меня в этот момент всё ещё бегала по самым тёмным задворкам сознания, и орала там во всё горло, и билась головой о стены, пережигая недавний ужас в истерику.

— Уже хорошо, — обрадовался тот на моё молчаливое согласие. — Уже лучше. Осознание — первый шаг к излечению. Но вы должны понимать всю опасность своего положения, как говорится, не дай нам бог сойти с ума, уж лучше посох и сума, гениальные слова, как по мне. А потому: прописываю вам абсолютный покой, никаких внешних раздражителей, никаких новостей, вот ни о чём совершенно, как бы вам этого не хотелось, как бы вам не казалось, что от этого будет лучше, понимаете? Не будет, не будет, авторитетно вам заявляю! Сейчас любое, поймите вы, любое слово со стороны может задеть что-то такое в вашем мозгу, что будет только хуже.

— А это? — кивнул я на странные приборы, которые находились в комнате, — что это?

— Ах, это, — и доктор посмотрел туда же, куда и я, — это, Александер, самое лучше оборудование, какое только может быть. Всё ради вас и, если вам от этого станет легче, примите на вооружение древний девиз — ничему не удивляться должен истый джентльмен. Так, кажется, там говорилось. Постарайтесь попросту не обращать на всё это внимания и ещё, — спохватился он, — ничего мне тут не ломайте, договорились? Оборудование и в самом деле хорошее.

— Вы — иностранец? — кивком подтвердив его просьбу ничего не ломать, осведомился я.

— Я-то?.. — переспросил доктор и вдруг задумался. — Нет, пожалуй, что нет, не иностранец. А почему вы спрашиваете?

— Меня зовут Александр, Александр Артемьев, — ответил я. — Не Александер.

— Очень, очень приятно, — со всей возможной вежливостью, но ни капли при этом не смутившись, ответил он, — очень приятно познакомиться с вами, Александр Артемьев. А меня вы можете называть Александер Андреевич, — отчество своё он произнёс с двумя буквами э вместо е, странновато получилось, но, может, у человека просто проблемы с произношением, — мы с вами тёзки, и я профессор, директор этого института, а фамилия у меня самая что ни на есть нашенская, фамилия у меня Иванов.

— Очень приятно, — в свою очередь, ответил я, потому что надо же было что-то ответить, хоть голова и шла кругом, — товарищ профессор.

— Ну, что же, — встал он на ноги, — вот мы и познакомились с вами, товарищ, э… Александр Артемьев. И, что особенно радует, друг друга поняли. Так что прописываю вам, товарищ, полный покой, усиленное питание, крепкий сон и прогулки в саду. Ну и кое-какие медикаменты, как же без этого. Но только на ближайшее время! — замахал он на меня руками, отчего-то решив, что я буду протестовать, — поверьте, ни единого дня лишнего я вас здесь не продержу, зачем оно мне?

— Спасибо, — вдруг спохватился я с благодарностями, но лучше поздно, чем никогда, — спасибо вам, товарищ профессор. И вам, товарищи, спасибо большое.

— Пожалуйста! — развеселился тот, — ну вот вы уже и пошли на поправку, так держать!

Я улыбнулся им в ответ одними губами и, хоть я этим никого и не обманул, но все они тоже облегчённо мне заулыбались.

— На этой чудесной ноте оставляем вас, товарищ, в покое, — вновь с каким-то непонятным удовольствием произнёс он слово товарищ, — у нас, можете мне поверить, много дел, хотя ваш случай из ряда вон, конечно…

— Ну что вы, товарищ профессор, — тут же откликнулся я, реагировать получалось всё легче и легче, — я понимаю. Вы же, наверное, целый генерал медицинской службы, спасибо за посещение и за внимание. Постараюсь выполнить все ваши приказания в точности.

— Вот! — наставительно поднял палец он вверх перед своими подчинёнными, — все бы так! А пока оставляем вас на попечительство вашего ангела-хранителя, вот, познакомьтесь, — Анэстэйш… точнее, Анастасия, виноват, как вас по батюшке?

— Пока просто Анастасия, — вперёд вышла до того странная женщина, что я сумел обалдеть даже сквозь медикаментозное спокойствие, — пока нам с вами, Александр, этого хватит, а там посмотрим.

— Вы — сестра? — спросил я, рассматривая её с каким-то лёгким, детским удивлением. А посмотреть было на что, ведь не бывает таких женщин, обычные бывают, красивые бывают, вот как Марина, но оживших ангелов, а она производила такое впечатления, я не видел никогда. Ну, или кукол, с ангелом я погорячился, и было не понять, чего в ней больше. Идеально правильные черты лица, точёные губы, нос и скулы, большие, немного неестественно большие яркие синие глаза, аккуратнейшие ресницы и брови, пышные, дышащие живым золотом волосы, стройнейшая фигурка фарфоровой статуэтки, и это при такой груди, что лучше и не бывает, а ещё рост, даже сейчас, лёжа, я ощущал, что она минимум на полголовы выше меня, впрочем, как и все они здесь — да не бывает такого! Была в ней какая-то непонятная искусственность, неправильная правильность, но я сейчас, в этом состоянии, даже удивиться этому как следует не сумел.

— Сестра? — недоумённо переспросила она, — нет, мы с вами не родственники…

— Мед, медсестра, — тут же пришёл к ней на помощь перебивший её профессор, — Анастасия, ну что же вы? В нашей клинике, — тут он повернулся ко мне, — приняты немного другие термины. Такая вот оказия, прошу это учесть. Вы, товарищ Александер, теперь всегда переспрашивайте и уточняйте, если что-то не поняли, вам всегда объяснят, и наоборот тоже. Это позволит избежать нам с вами в дальнейшем недопонимания, согласны?

— Ах, это! — сообразила Анастасия, когда я уже кивнул своему тёзке, — тогда да, я сестра. Хорошее слово, кстати.

— Ну, что же, — подвёл черту под всем этим профессор, — выполняйте все пожелания сестры как мои, товарищ Александер Артемьев, и всё у вас будет хорошо. А теперь позвольте нам наконец откланяться. Очень много дел и все они, к сожалению, не ждут.

Он и в самом деле слегка чуть поклонился мне и, развернувшись, вышел, а я постарался взглядом рассмотреть всех этих странных людей, чтобы потом попытаться хоть что-то понять. Ну, про рост я уже отметил себе, а вот телосложение и лица, что-то в них было во всех слишком правильное, я бы даже сказал, исправленное, хотя никому из них до Анастасии, моей сестры, было не дотянуться. Я ведь уже бывал на медицинских обходах в качестве пациента и вот там, помню, компания была самая разная. И толстые там были, и худые, и низкие, и высокие, симпатичные и не очень, не то, что здесь. Здесь же все они были одного телосложения, спортивного такого, как будто все врачи в этом госпитале вдруг стали выполнять собственные предписания.

И ещё одежда, одежда была странной, мало того, что нигде у нас в таких костюмах не ходили, так ещё и материя на этих костюмах была мне неизвестна. Шёлк не шёлк, хлопок не хлопок, а что-то даже на вид прочное и удобное, хоть и лёгкое да красивое, это вам не шерстяное сукно.

— Позвольте кое-что вам разъяснить, Александр, — отвлекла меня Анастасия, и я повернулся к ней, — для начала. Эта медицинская капсула, назовём её так, — тут она похлопала по моему ложу рукой и я, подняв глаза наверх, увидел здоровенную крышку с окном из, наверное, оргстекла над моей головой, — это очень сложный, но невероятно эффективный, скажем так, лечебный прибор. И этот прибор напичкан датчиками, следящими за вашим здоровьем, и механизмами, которые могут совершать над вами, э… некоторые лечебные манипуляции. Прошу вас этого не пугаться, а ещё понять, что чем больше вы в этой капсуле находитесь, тем лучше для вас.

— А туалет как же? — спросил я, наконец-то бросив взгляд на самого себя. И хорошо, что меня напичкали чем-то, потому что должен же я был смутиться совершенно, ведь лежал я перед этой женщиной совершенно голым, должен, но не сумел.

— Капсула рассчитана и на это, — мягко объяснила она мне, — она умеет удалять отходы жизнедеятельности, но если вам это претит, то дверь в душевую и прочее находится вон в том углу, позже я покажу, как и чем там пользоваться, хорошо?

— Думаете, сам не догадаюсь? — спросил я без какой-нибудь задней мысли, и Анастасия это поняла.

— Профессор же просил вас ничего здесь не ломать, — напомнила она мне, — а вы согласились. В конце концов, именно я отвечаю за оборудование в этой палате, так что лучше будет показать. Мне это не трудно, это моя обязанность, зато я буду полностью уверена в том, что вы всё сделаете правильно. Договорились?

— Да, — кивнул я, — извините, не подумал. У вас там, наверное, как на подводной лодке, туда ведь тоже неподготовленных не пускают.

— Примерно, — улыбнулась она, внимательно смотря не на меня, слава богу, а на какой-то экран, — очень хорошая аналогия. Тем более что вам, Александр, пока туда и не нужно, сейчас ваш желудок пуст, процесс пищеварения запустим завтра. А вы пока не шевелитесь, мне нужно сделать вам небольшой укольчик.

Я послушно замер в ожидании, что сейчас она достанет шприц и всё такое, но вместо этого из боковой панели моего ложа, точнее моей медицинской капсулы, выехала какая-то хрень на присосках и тут же присосалась к моему левому плечу. Раздался тихий свистящий звук, возникла и тут же исчезла лёгкая боль, и эта штука с присосками мгновенно убралась на своё место, как будто бы и не было её.

— Как вы себя чувствуете, Александр? — она упорно именовала меня полным именем, вместо привычного мне по госпиталям обращения ранбольной, точно, наши-то они наши, эти врачи, но не совсем. — Нет ли неприятных ощущений? Может, чего-то хотите?

— Ощущения какими были, такими и остались, — прислушался к себе я, — и накройте меня чем-нибудь, пожалуйста. А то лежу тут перед вами, как святой в раю, мне стыдно потом будет.

— Хорошо, — не удивилась Анастасия и, вытянув вверх руку, опустила на моё ложе крышку. Она захлопнулась плотно, мгновенно возникло чувство, что я в здоровенный автоклав залез и, если бы не круглое окно над моей головой, через которое я всё видел, то неуютно бы мне стало, наверное.

— Пошевелите руками, — Анастасия что-то нажала на своём экране, и мягкие путы, не дававшие мне двигаться, тут же опали и куда-то уползли, а голос её был мне хорошо слышен даже через крышку, — устраивайтесь поудобнее, вам надо сейчас поспать. Это самое главное.

— Постараюсь, — послушно ответил я, разминая кисти и почёсывая зудевший нос, — хоть и не хочется пока.

— Ну что вы, Александр, — ласково улыбнулась мне Анастасия, вновь что-то нажав. — Вы действительно утомлены, и действительно хотите спать.

— Не совсем… — начал было я и моментально провалился в сон.

Глава 6

И вновь мне приснился странный, непонятный и муторный сон, хоть и без злобных собак, спасибо и на этом. И в том сне моём передо мной появлялись лица всех тех людей, что были в жизни моей хоть немного мне дороги, и все они вразнобой мне что-то говорили, все они пытались меня о чём-то предупредить, о чём-то предостеречь, там были и родители, и родственники, и друзья, и однополчане, но всех их заслонила собой Марина, и вот она единственная скорбно молчала, скупые слёзы текли из её глаз, а мне так захотелось услышать от неё хоть слово, что я не вытерпел, начал что-то кричать ей сам, но всё без толку, она лишь молча смотрела и смотрела на меня, и было в этом её взгляде столько всего, что я рванулся к ней изо всех сил и тут же проснулся, ударившись носом о стеклянное окно капсулы.

Боль отрезвила меня и я упал обратно на своё ложе, пытаясь успокоиться и прийти в себя. Что-то зажужжало слева, сдвинулась крышка боковой панели и вновь выдвинувшаяся штука на присосках что-то мне уколола. Через минуту стало легче, унялось бешено стучавшее сердце, и я начал уже что-то соображать, с досадой отмахнувшись от этого дурного сна. В самом деле, скоро всех увижу, вот тогда и скажете мне, что хотели, а для Марины я и сам слова найду. Самые лучшие, самые проникновенные и нужные, от всего сердца, и не будет она больше никогда на меня так смотреть.

Успокоившись, я стал обследовать себя, как смог. Вчера-то не до этого было, а вот сейчас вспомнились мне слова профессора о моём нынешнем здоровье, и про отсутствие травм я тоже вспомнил. Покрутил руками и ногами, но нигде ничего не болело, ничего не мешало движению конечностей, да и на ощупь ничего такого я у себя не обнаружил. Подивился, конечно, этому чуду, ведь, судя по моим последним воспоминаниям, должно было нас размазать прямо-таки в кашу, падали-то вверх ногами, пусть и в самое сердце болот. Да и кто бы нас оттуда доставал, а потом припомнил какую-то неведомую железную хрень, что сбрила нам правое крыло, и обрадовался. Значит, наши там были, значит, делали они там что-то такое, вот и меня спасли. А насчёт того, что падали мы, да ещё и вверх ногами, так ведь всякое бывает. Видел я, например, своими глазами лётчика, что с пяти километров упал и выжил при этом. Конечно, везение там было запредельное, упал он в длинный, крутой, забитый свежим и мягким снегом овраг на поверхности небольшой горушки, пробил в этом снегу двухсотметровый тоннель, да и вылетел по гладкому льду на дне этого оврага прямо на поверхность замёрзшей реки под взгляды удивившихся донельзя красноармейцев. Лечился он потом долго, конечно, но ведь выжил же! Вот и с нами, наверное, что-то подобное случилось, так я решил для себя и сразу стало легче.

Тут дверь бесшумно отворилась и в палату мою вошла Анастасия, но перед ней в комнату мягко вплыл столик на колёсиках, чем-то плотно уставленный и, ей-богу, он въехал сюда по пологой дуге сам, и поворачивал, выбирая маршрут, тоже сам! Я зажмурился и затряс головой, а когда вновь бросил туда взгляд, там уже всё было нормально. Анастасия толкала столик перед собой, и я подумал, что вот правы всё же врачи, поберечься мне надо. Мерещится же хрень всякая, хоть и кажется мне, что здоров.

Девушка остановилась у изголовья моей капсулы, опять потыкала какие-то кнопки, и крышка поднялась вверх.

— Доброе утро! — поприветствовала она меня, с профессиональным любопытством глядя мне в лицо. — Как себя чувствуете, Александр?

— Хорошо, — отозвался я, прислушиваясь к себе и закрывая руками причинное место, — спасибо. И вам доброе утро. А чувствую я себя много лучше, чем вчера. Готов, как говорится, к труду и обороне.

— Тогда попробуйте приподняться и сесть, — попросила она меня, — только не спешите. Спешить никуда не надо.

— Есть, — ответил я, начиная медленно подниматься. Меня и в самом деле немного заштормило, но ничего особенного, совсем немного, да и отпустило сразу же, и вот я уже сидел, свесив ноги к полу, а руки мои укрывали от чужих взглядов всё то же самое.

— Вот ваша одежда, — выдала Анастасия мне какой-то комплект, похожий на спортивную форму. Трусы, майка, носки, штаны, лёгкая курточка и мягкая, плотная беговая обувь на шнурках. — Одевайтесь.

— Отвернитесь, — попросил я смущённо, и она понимающе отвернулась, отойдя к окну во всю стену и принявшись смотреть на лес по ту сторону стекла. Она стояла легко и непринуждённо, а солнце светило через окно и через её одежду на меня, открывая мне то, на что смотреть без спроса не следовало, и я неожиданно подумал, что когда-нибудь, после войны, я попрошу и Марину встать вот так же, у окна, напротив солнца, в таком же лёгком и коротком халатике, попрошу и буду смотреть на неё, смотреть долго и жадно, а потом…

— Готов, — всё ещё смущённым, но уже по другому поводу, голосом, сказал я. Анастасия повернулась, критически посмотрев даже не на меня, а на мою одежду, сидела она немножко криво, но мне и вправду показалось, что пуговицы были пришиты на эту курточку и штаны недавно, причем пришиты не очень умело.

— Ну что, товарищ Александр Артемьев, — чему-то улыбаясь, спросила она, — начнём?

— Саша, — поправил я её, — можно просто Саша. Говорите, что нужно делать.

И мы начали, хоть и не попросила она в ответ звать себя Настей, ну да и ладно. А начали мы с еды и питья, причём еды было до обидного мало, а вот питья много, хоть и невкусного. Солоноватое, и больше на слизь похоже, чем на воду. Потом я сидел в каких-то креслах, облепленный датчиками на присосках, а она внимательно смотрела в какие-то приборы, потом я ещё ел и пил, потом мне показали местный санузел, там действительно было как на подводной лодке, а потом занялись физнагрузками. Сначала понемногу и очень осторожно, а потом всё сильнее и сильнее, до пота, до одышки.

Я бегал и прыгал, подтягивался и отжимался, и всё это на каких-то странных тренажёрах, больше похожих на больничные приборы. Я потел, а она внимательно следила за моим состоянием через какой-то экран, и совсем не поддавалась на все мои попытки завести разговор. Анастасия отвечала мне всегда с готовностью, вежливо и с улыбкой, но всегда односложно и так, что больше спрашивать не хотелось.

А потом вновь было что-то странное, я тогда сидел рядом с ней, у заставленного стола, она по центру, а я слева, и вот поставил я на стол бутылку с питьём, но поставил не очень удачно, краем на какую-то папку, бутылка чуть качнулась, крышечка с неё слетела на пол, и я, в каком-то странном озарении, сумел мгновенно понять, куда она упадёт, с какой скоростью и какой стороной, я чуть ли не траекторию увидел, и сумел не просто подхватить эту несчастную крышечку, а просто чуть нагнулся и взял её из воздуха двумя пальцами.

— Как это? — совсем ошалев, скорее у самого себя спросил я, но ответила на мой вопрос Анастасия, причём немного недовольно.

— Вы, Саша, помните слова Александра Андрээвича? — вновь этот странный выговор, ненашенский какой-то, — о том девизе, которым вы должны теперь руководствоваться в жизни? По крайней мере, до той поры, пока вам всё не объяснят?

— Ничему не удивляться, — припомнил я, — должен что-то там джентльмен. Вроде так.

— Вот и руководствуйтесь, — сухо припечатала она меня этими словами. — Вы ведь обещали, помните? Я могу доверять вашим обещаниям?

— Да, — ответил я немного смущённо, — извините. Само как-то вырвалось.

Она с каким-то безграничным терпением посмотрела в мои глаза, и я как-то понял, как-то до меня это дошло, что Анастасия не так уж и молода, точнее, глазами не молода, тело тут в расчёт брать не стоит, это глаза очень умной, поумнее меня, женщины, и никакая она мне не Настя, да и вряд ли она здесь штатная медсестра, доктор она, а может быть, что даже и доктор наук, вот такие у неё глаза. Просто приставили ко мне именно её, получилось так, больше некого было, наверное, может, контора эта до ужаса секретна, и потому штат сотрудников здесь минимален. А мне самому нужно было начинать знакомство с ней не с её локонов или губ с ногами, мне в глаза, в глаза её нужно было смотреть, сразу понял бы всё, дубина стоеросовая.

— Вот и хорошо, — улыбнулась Анастасия, протягивая мне какие-то браслеты и знаком попросив их надеть. — Вам всё объяснят, Саша, не переживайте, но постепенно, а для правильного понимания стоит немного потерпеть, согласны?

— То есть так согласен, что даже ух! — поспешил заверить её я, — системность знаний — это же самое главное! Я ведь и сам три года в училище инструктором по лётной подготовке прослужил, намучился с этим! Лезут, понимаете, эти курсанты ускоренного курса обучения вперёд паровоза, всё спешат куда-то, не соображая, что себе только хуже делают! Один так вообще, я ему в воздухе говорю — пропусти нижнего, он скорость сбросил и дальше сбрасывает, вот уже штопор скоро, я ему говорю, ты что делаешь? Перехватил управление, вывел машину, сели, поговорили с ним на земле, и только тут до меня дошло, да ведь для него что самолёт, что автомобиль — никакой разницы! Не было у него понимания, что нас в воздухе скорость держит, представляете? У курсанта лётного училища! Деревенский до мозга костей! Как на тракторе — сел и поехал!

— Примерно, — внимательно глядя на меня, сказал она. — А вот вы, Саша, сейчас должны дать себе отчёт, что вы ещё не совсем здоровы. Примите во внимание сбивчивость и многословность вашего рассказа, пожалуйста. А я-то уж обрадовалась.

— Да-а-а, — смущённо протянул я и немного покраснел, в самом деле, что это со мной, как пацан, ей-богу.

— Но прогресс есть, — утешила она меня, — да и изначально ваша психика настолько устойчива, уравновешена и здорова, что мне даже завидно. Так что к вечеру, думаю, можно будет и переселить вас к вашему Олегу, нечего вам капсулу реанимации занимать. Только вы не зажимайтесь, не пытайтесь от меня ничего скрыть, ведите себя естественно, вам же лучше будет, договорились?

— Да, — облегчённо выдохнул я, — договорились. Есть вести себя естественно.

И мы поехали заниматься физнагрузками дальше, я снова бегал и прыгал, отжимался и приседал, а когда пошли упражнения на ловкость, я в этот раз набрасывал деревянные кольца на палочку, из одного угла комнаты в другой, у меня вновь возникло странное ощущение того, что я точно знаю, как это сделать, я вновь практически увидел траекторию полёта кольца, сумел довернуть кисть именно так, как надо, приложить сил ровно столько, сколько нужно было, и попал, точно зная наперёд, что попаду.

Хотел было сказать об этом Анастасии, даже повернулся к ней, но она напомнила мне про девиз и показала пальцем в экран, мол, сама всё вижу, не переживай. Ну, я и не стал переживать, ей виднее, в самом деле.

А потом, уже ближе к вечеру, в самом конце этого длинного, длинного дня, Анастасия сумела меня обрадовать.

— Очень, очень хорошо, — её вроде как саму успокоили и обрадовали циферки на экране, в чём-то она точно удостоверилась, и это что-то относилось именно ко мне, к моему состоянию. — Всё установилось и работает как надо, мало того, всё работает выше всяких похвал.

Я не стал ничего уточнять, помня про девиз, лишь показал, что радуюсь вместе с ней, и она улыбнулась, как улыбаются люди после сложной, но отлично выполненной работы, когда всё получилось так, как нельзя было и надеяться.

— Ну, что же, — заявила она, вставая, но не собираясь ничего отсюда вывозить, эта комната была, как я понял, её рабочим местом, — вот и вечер, а я вам, вроде бы, кое-что на этот вечер обещала.

— Переселить к Олегу? — сообразил я, и она кивнула.

— Идёмте, — Анастасия просто встала и пошла к выходу, вот так просто, и я замялся, но сообразив, что мне собираться не надо, что моих вещей здесь нет, кинулся за ней следом.

— Хорошо то, — мы шли по длинному, светлому коридору, в нём светили какие-то странные лампы, не видел я таких никогда раньше, но светили они ярким солнечным светом, мы как будто улице гуляли, — что Олег, ваш друг, возьмёт на себя все объяснения бытового плана, вам вот сейчас хорошо было бы принять душ и поесть. Присутствуют, знаете ли, Саша, в этом некоторые сложности, но вы уж помните про девиз. Да и будет вам сегодня в таком случае чем заняться.

— А давно он… — я помахал в воздухе рукой, не зная, как точно сказать, — здоров?

— Давно, — остановилась она перед какой-то дверью в этом странном, безлюдном коридоре, — ваш случай был более сложен. Но и результат выше. Вы ещё не понимаете этого, Саша, и не скоро поймёте, но выше.

Она вежливо постучалась в дверь, дождалась недовольного крика Олега что заходите уже, что если бы он мог, то открыл бы обязательно и, приложив указательный палец к какому-то датчику, что заменял здесь, видимо, собой замок, заставила дверь отвориться. Мой стрелок не поспешил нам навстречу, он вообще сидел к двери спиной и упитывался чем-то вкусным, судя по запаху, и я сумел спокойно осмотреться.

Помещение это было до того интересным, что я невольно застыл, разглядывая его, у нас так не строили и не жили, но я сразу же понял, что жить вот так намного лучше и удобнее, чем наших квартирах и домах с их коридорчиками и комнатками.

Во-первых, было это здоровенное, квадратов на триста, помещение разбито на зоны и участки, в каждом из которых был свой смысл. И разграничено не просто так, а небольшими подъёмами, переходами, перилами, небольшими стеклянными стеночками и прочим декором. Это не было спортзалом, в котором понаставили всякого, пусть и по уму, тут получилось уютное жильё, в котором можно было и уединиться, в то же время при этом не выпадать из общей жизни.

Вон там, например, чуть отгороженная выступом стены, виднелась незаправленная, широкая и удобная кровать с раскиданными по ней подушками, а в другой стороне комнаты имелась точно такая же, только не тронутая. Для меня, наверное. А между ними были и чуть приподнятая площадочка с креслицами, чайным столиком и подвесным, ей-богу подвесным, железным камином, в котором даже горел огонь. Было и место с широким диваном перед большим чёрным экраном, и рабочие столы со светильниками и этажерками, набитыми всякой всячиной, да много всего там было, кухня была, закуток с тренажёрами был, ещё что-то было, я уж и не стал рассматривать. И странные картины на стенах, на которых даже и не угадаешь, что нарисовано, и непонятные фигуры в стенных нишах, на замену скульптурам, наверное, и подсветка сверху вниз и снизу вверх, отчего получалось очень уютно и необычно. В общем, сложилось у меня впечатление, что делал это помещение один человек, и делал по уму, красиво и с непонятным мне вкусом, но тут хотелось жить, тут легко дышалось.

А ещё центром этой огромной комнаты была, как ни странно, одна из стен, самая длинная. Потому что и не стена это была вовсе, а снова огромное окно от края до края и от верха до самого низа, и всё в этой комнате как бы смотрело в это окно, от низкой площадки перед ним, до всего остального чуть выше и дальше к углам.

И насчёт отсутствия комнаток я погорячился, потому что стена напротив окна была вся в разных дверях, за которыми, наверное, уж что-то да имелось.

А за окном этим виднелся очень уютный и красивый лес из одних берёз, тот же самый, что я уже видел, только здесь, у Олега, метрах в десяти от окна и дальше наблюдался самый настоящий бассейн, наполненный чистой, голубоватой водой. А что ещё там было, какие шезлонги с зонтами, я рассмотреть не успел, потому что Анастасия вышла чуть вперёд и, заслонив меня, начала с хорошо слышной насмешливой усталостью разговаривать с Олегом.

— Всё бунтуете? — мой стрелок, видимо, успел с ними поругаться. — Не надоело?

— Да, — буркнул он, не поворачиваясь, и поставил чашку чая на стол перед собой. Причём сердито так поставил, с отчётливым недовольным стуком. — И нет!

— Ты, главное, смотри не лопни, — не выдержал я, — от такого-то бунта! Вон, щёки-то уже со спины видать!

— Да ладно! — надкусанный треугольный кусок круглой и тонкой, поджаристой лепёшки, посыпанный чем-то вкусным, полетел на стол, в тарелку к другим таким же, а сам Олег выскочил к нам как чёртик из табакерки, чуть ли не буксуя на ходу.

— Саня! — схватил он меня в объятия, — Санёк! Живой, чтоб тебя, сволочь такую! Месяц, понимаешь, месяц ты там припухал, пока я здесь на стены лез! Ты чего так долго-то, а? Мне ведь общение нужно, не могу я в одиночке-то!

— Месяц? — удивлённо посмотрел я на Анастасию, и она кивнула.

— Вам же профессор сказал, — объяснила она мне, — что ваш случай был сложен, из ряда вон, помните?

— Месяц-месяц! — уверил меня Олег, выпуская из объятий, — тридцать долбаных дней! Ну, спасибо вам, Анастасия батьковна, за царский подарок!

— Олег, — устало сказала она, никак не реагируя на батьковну, — ведь мы же с вами договаривались! Не было у нас намерения ни мучать вас, ни в чём-то ущемлять, просто слишком много дел, и дел важных. Тем более что завтра, с самого утра, и начнутся так необходимые вам объяснения, а пока сами покажите своему товарищу всё то, что ему нужно знать. Научите его в бытовом плане всему, что знаете сами, хорошо? И попрошу вас, Олег, поменьше домыслов, не надо этого.

— Завтра? — не очень-то и доверчивым взглядом посмотрел мой друг на Анастасию, — точно?

— По чуть-чуть, — кивнула она ему и показала пальцами, насколько именно по чуть-чуть. — И ровно в той мере, к какой вы сами будете готовы. Но точно. И позвольте с вами попрощаться, и у меня, и у вас много дел. До свидания, друзья.

Мы попрощались с ней, я очень уважительно и сердечно, Олег вроде тоже, она немного оттаяла и вышла из этой комнаты.

— Ну, пойдём! — дождавшись, пока не щёлкнет замок, немного зловеще скомандовал мне мой стрелок, — сейчас я тебе ка-а-ак всё покажу!

Но показывать ничего не стал, а, усадив за стол, на котором сиротливо лежала тарелка с треугольными кусками странной лепёшки и чашка с остывшим чаем, скомандовал:

— Сначала ты давай!

— А что давать-то? — удивился я, — ну, пришёл в себя вчера, ну, поорал немного, потом очухался. А сегодня физкультурой весь день занимался, под присмотром Анастасии, всё вроде. И это, Олег, я бы пожрал плотно для начала, можно здесь это устроить?

— Сейчас всё будет, — поднялся он на ноги и подошёл к нише в стене, рядом с которой имелся встроенный большой экран, приветливо загоревшийся при приближении Олега. — Тебе чего?

— Борщ, — без раздумий заказал я и тоже поднялся на ноги, чтобы посмотреть, чего он там делает, интересно же стало до невозможности. — На первое!

А посмотреть там было на что, ведь этот экран перестал быть плоским, он приобрёл объёмность и глубину, и в этом объёме, повинуясь жестам Олега, замелькали, сменяя друг друга, самые настоящие на вид блюда, вот только не были они настоящими, потому что возникали они ниоткуда и уходили в никуда, а так не могло быть.

— Так, борщ я уже делал, — пробормотал Олег, чего-то выискивая, — в сохранённых должно быть, ага, вот он! Три минуты, и готово! А на второе что хочешь?

— Картошку жареную, — тоже не раздумывал я, — с печенью! Можешь?

— С печенью? — с недоверием покосился на меня он, — это хоть съедобно? Или так, картоху попортить?

— Вкуснее не бывает, — заверил я его, — любимое блюдо! А ты вообще, что делаешь-то?

— Ну, попробую сконструировать, — всё ещё с сомнением начал он колдовать, одновременно объясняя, — это, чтобы ты знал, штука такая, вроде игры в повара. Указываешь ей, что хочешь получить и из чего, а она делает, причём делает так, что вкусно получается, сама кумекает, как там и что. Я один раз попробовал мясо испортить — не дала, представляешь? Так, выбираем температурный режим — русская печь, посуда — сковорода чугунная, масло — сливочное и, чёрт с ним, подсолнечное, картошка — брусочками, лук репчатый — мелко, печень — какую тебе? Говяжья есть, куриная, ещё какая-то…

— Давай куриную, — я чуть не влез в этот экран, до того мне было интересно. Ведь там, повинуясь движениям Олега, в ненастоящую, но очень убедительную сковороду сыпалась понарошечная нарезанная картошка, а он движением пальца выбирал, насколько именно она должна быть прожарена. — Только её в самом конце, чтобы не задубела!

— Так машина по-другому и не даст, — хмыкнул Олег, выбирая куриную печень, — она сама соображает! И когда лук пускать, чтобы он прожарился в самый цвет, и когда всё остальное, она по науке делает. Единственно, с приправами и вкусом тут что-то не то, пришлось своё вспоминать да в машину записывать, она и так может, представляешь? И картошка не та, и лук, и печень, да вообще всё!

— Укропу сверху, — выбрал из многого чего непонятного я, — да побольше!

— Укропу! — усмехнулся Олег, но добавил его ровно столько, сколько я и просил, — я ведь, Саня, из поварской семьи вышел, отец у меня повар экстра-класса, чтобы ты знал. И я с ним против воли до того в кулинарии наблатыкался, он даже обижался, что я в инженеры пошёл, говорил, готового повара испортили. А потому скажу тебе так: укроп — это не круто. Просто поверь мне и запомни. Всё, готовность — три минуты, порция и полпорции, тоже попробую, сохраняю под названием, допустим, картошка с печенью по-Артемьевски! Захочешь ещё, подойдёшь и скажешь — машина-машина, картошки хочу, вот под этим названием, она поймёт и сделает. Ты не улыбайся, я серьёзно. Бери борщ, пошли к столу. На третье будет чай и вот этот пирог, пицца называется, очень вкусно, попробуешь.

В глубине ниши, что была рядом с экраном, что-то зашипело, повалил парок, и там материализовался прямо из воздуха поднос, на котором красовалась глубокая тарелка с борщом, ложка, плетёнка со свежим хлебом, мисочка сметаны, мисочка зелени, чеснок, соль-перец-горчица и ещё что-то, я не стал рассматривать, а схватил поднос и попёр его к столу, есть хотелось зверски совершенно, потом всё рассмотрю.

— Да спрашивай уже, — через минуту, когда я уже перекидал в себя с разгону ложек пятнадцать по-настоящему вкусного борща, чтобы сбить первый голод, и только потом начал сыпать в него зелень и прочую сметану, снизошёл до терзаний Олега я, — мы же не в Средней Азии, а ты не аксакал с бородой до пупа. Вот там бы тебе пришлось с расспросами часочек подождать, да! Ну, и мне тоже.

— Скажи мне, Саня, — тут же оживился он, — куда мы влетели? И с чего это у нас вдруг крыло отвалилось?

— А, это, — воспоминания всколыхнули кое-какие эмоции, но шансов сейчас у них не было, под борщ-то, — короче, дело было так, слушай. Я пытался пройти между двумя деревьями, и уже почти прошёл. А потом, над самой трясиной, вдруг оттуда какая-то лапа механическая появилась, там ещё всякая такая же хрень рядом летала, вот эта лапа нам плоскость-то и сбрила. Машину кинуло на спину, дальше не помню ничего. Всё.

— Это многое объясняет, — медленно проговорил Олег, и встал со своего места, чтобы принести уже готовой картошки. — Не хочешь услышать?

— Ты ж всё равно не отцепишься, — пожал плечами я, рассматривая принесённое второе, здорово получилось, в самом-то деле. И картошка, и печёнка прожарились ровно настолько, насколько надо, да ещё картошка полностью пропиталась печёночным соком, у меня не всегда получалось добиться такого результата, а здесь как будто бы настоящий, умелый повар готовил, — так что жги, не стесняйся. Настолько тут всё невероятно, что я уж и не знаю. Мы в раю, что ли? Насчёт остальных не скажу, но Анастасия-то — чистый ангел!

— Хорошо, — собрался с мыслями Олег, — только ты, Саня, не смейся, я сейчас на полном серьёзе. Ни в каком мы ни в раю, понял? А эти люди — они и не люди вовсе, Саня, они инопланетяне! Но не с Марса или Венеры, а много дальше! И потому техника у них настолько далеко от нашей шагнула, что и не передать! Я тут разобрал пару приборов, так нам до них как до Луны раком, не меньше!

— Так не с Марса, — я подвинул к себе картошечку и с удовольствием попробовал, вкус был тот самый, прямо из детства, и даже лучше, — или всё-таки не с Венеры? И я, кстати, понял теперь, почему меня просили приборы не ломать, твоя работа, чья же ещё.

— Что-то ты уж больно спокоен, — нахмурился Олег, подозрительно глядя на меня, — знаешь что-то?

— Спокоен я потому, — пришлось объясниться мне, — что ещё, наверное, лекарства действуют. И знаю я только одно — мы с тобой, Олег, погибли там, на болоте, вот что я знаю. Даже если бы плоскость осталась цела, не прошли бы мы ещё сто пятьдесят километров, не смогли бы. Может, сели бы где, а скорее всего, что и нет. Такие дела.

— Вечером на тебя посмотрю, — вдруг непонятно чем пригрозил мне Олег, — уже через часочек, недолго осталось! И с удовольствием послушаю, как ты тогда умничать будешь, ага.

— А чего вечером? — немного насторожился я, — чего не сейчас?

— Вечером с тобой чайку попьём, — заулыбался он, — под звёздами! Сейчас просто не так наглядно будет!

— Под звёздами, так под звёздами, — безразлично пожал плечами я, переходя к чаю и странной, но очень вкусной лепёшке, — как скажешь! И рассказывай давай, чего ты за этот месяц узнал.

— Узнал, — усмехнулся Олег, — а узнал я, Саня, за этот месяц вот чего: некоторые новые секреты французской кухни — раз, китайской — два, узбекской — три, всех остальных — четыре. Перелопатил сам всю местную кухню под себя, не та она здесь, бедная какая-то, и всё не то, инопланетяне, говорю же. Так, чего ещё — а, обжился я тут, со всеми агрегатами подружился, поешь — покажу. Ими тут всё напичкано, ты не смотри, что их не видно. Да, плаваю много — бассейн видишь? Физнагрузки обязательно, зарядка. Поругался ещё со всеми тут, ну сил же нет никаких, ты ещё припухал непонятно где! Книг и газет — не дают, только материалы по кулинарии сунули. Всё вроде.

— Не густо, — признал я, заканчивая с чаем. — Ох, хорошо-то как! Далеко нашим поварам до этой машины!

— Ты даже не представляешь себе, Саня, насколько, — вновь с очень загадочным видом пустился в туманные намёки Олег, — даже не представляешь!

— Задолбал, — честно предупредил его я, — есть что сказать, говори, а нет — туману не напускай. И это, покажи, где тут по нужде ходят.

И Олег поднялся с места, чтобы показать мне сначала это, а потом и всё остальное. Отхожее место тут было оборудовано не в пример реанимационной у Анастасии, там можно было не только малую или большую нужду справить со всеми удобствами, но и, наверное, даже великую, государственную, хоть я и не представляю, как это сделать. Олег, кстати, подошёл к делу капитально, там у самых важных кнопочек и рычагов висели листки бумаги с подсказками, на всякий случай, если вдруг сам забудет.

А потом мы ходили по этой огромной квартире, и я учился в ней жить правильно. У кровати, например, можно было выбирать степень жесткости да подогрев с охлаждением и вентиляцией свежим воздухом, она могла укачивать и массировать, убаюкивать и будить, одновременно не давая храпеть или задыхаться во сне. Олег признался, что никогда, даже в детстве, так не спал.

Потом было много чего, тренажёры там, душ с ванной, парная с мокрым и сухим паром, всякие самостоятельные приспособления для уборки, но больше всего времени мы потратили у поварской машины, и вот уж там Олег разошёлся вовсю. Оказывается, в ней уже были тысячи готовых рецептов, просто ему было скучно жрать готовое, и он очень обрадовался, когда ему показали возможность готовить самому. А то ведь и борщ был моему стрелку немного не тот, постный какой-то, неправильный, и мороженое не то, и плов, и всё остальное тоже, вот и баловался поначалу, добивался правильного вкуса, а потом увлёкся.

И оказалось, что люди эти, кем бы они ни были, питались, конечно, хорошо, но пресновато как-то и довольно однобоко, слишком правильно. Не было у них многих специй — так Олег их ввёл в оборот, хоть и пришлось много мучиться, добиваясь правильного вкуса, ведь какой же плов без зиры, а суп харчо без кинзы? Не было многих фруктов, овощей и ягод, особенно скоропортящихся, не было множества соусов, не было той самой изюминки, всё было просто и питательно, не больше, но и не меньше. Вот мой стрелок и разошёлся вовсю, исправляя, дополняя и вводя новое в местное меню.

— Так, давай я нам чаю сварганю, — Олег принялся колдовать с этой машиной, и я уже понимал, что он делает, — самое время, стемнело. Пиццу возьмём для комплекта, пиццеллу, канноле, макарон, ну и хватит, наверное. И ты не улыбайся, привык у себя там в училище макароны с укропом жрать, а это печенье такое, вкусное очень, понял? А если понял, то и приучайся к правильной пище.

Я хотел было попросить у него бутербродов с красной рыбой, но после этих слов не стал, прицепится же, начнёт язвить и ехидничать, ну его.

— И ты давай, дуй на свежий воздух, — Олег сложил всё на поднос, не дав мне в руки хоть что-нибудь, — как двери открывать, знаешь уже. Посмотрим на твою физию.

Я пожал плечами и направился к окну во всю стену, за которым был бассейн с лесом из одних берёз и всё остальное. Сдвинул влево огромную стеклянную панель, что заменяла тут собой дверь, смело вышел на свежий воздух, с удовольствием вдохнув его полной грудью, потом перевёл глаза вверх и застыл на месте, ошалев до невозможности. Если бы у меня в руках в этот момент было хоть что-нибудь, уронил бы точно.

Над моей головой, в безоблачном, ясном и тёмном небе, висела, повернувшись ко мне чуть боком, яркая, не хуже пяти Лун, огромная и чёткая спиральная галактика со множеством рукавов. Занимала она примерно две трети небосвода, это с учётом закрытого сейчас лесом и домом горизонта, и я просто залип, рассматривая её во все глаза.

— Ну что? — голос Олега, вырвавший меня из созерцательного ступора, был полон непередаваемого, сочувственного ехидства, — может, скажешь теперь, что мы с тобой в Аргентине какой-нибудь? Ну так давай, Южный Крест поищи, чего нет-то! А вообще меня в первый раз так же накрыло, только отвлечь было некому, долго стоял. Так что инопланетяне это, Саня, инопланетяне! Ну, некому же больше!

Я на негнущихся ногах подошёл к лёгкому деревянному шезлонгу и уселся на него, как на тюремные нары, ссутулившись и опустив голову вниз, смотреть вверх сил не было, накрыло меня не по-детски. До этого-то всё разговоры были, до этого я всё в глубине души цеплялся за то, что ничего такого глобального с нами не произошло, обычная же, хоть и жутко секретная больница, обычные, хоть и не похожие на нас люди, но то, что я увидел сейчас, просто раздавило меня, размазало по этому шезлонгу своей убедительной безусловностью.

— Чайку, Саня, чайку хлебни, — засуетился рядом со мной Олег, — глядишь, и отпустит! Держи, держи кружечку-то, ну!

Я деревянной рукой взял кружечку, отхлебнул немного горячего чая, потом безучастно слопал подсунутую мне хрустящую трубочку со сладким и очень вкусным кремом, немного успокоился, но больше от присутствия Олега рядом, чем от еды, и только тогда снова поднял наверх глаза. Огромная галактика никуда не делась за это время, она всё так же висела над моей головой, заменяя нам своим холодным, равнодушным светом уличные фонари. Тогда я разлёгся на этом шезлонге, вытянувшись во весь рост, и стал смотреть на неё со всё более и более возрастающим интересом.

— Есть идеи? — отвлёк меня Олег, стараясь не дать мне вновь впасть в ступор.

— Никаких, — безучастно ответил ему я, а потом спросил, — а ты как, долго в себя приходил?

— До сих пор не пришёл, — признался он. — Сначала обалдел до крайности, потом удивлялся, потом любовался, потом поругался со всеми, раздражать начало. Теперь смешно даже, но видел бы ты себя! Ладно, с тобой всё нормально? Идиотских желаний не возникает?

— Нет, — прислушавшись к себе, медленно сказал я, — идиотских не возникает.

— Тогда допиваем чай, доедаем пирожные, пять минут сидим и спать, — скомандовал он, — ты насмотришься ещё, а мне не терпится до завтрашнего утра дожить. Послушать хочу, что нам завтра скажут. Интересно же, месяц ждал! Странности все эти, ну невозможно же терпеть!

— Какие ещё странности? — я против воли заинтересовался, — тебе что, этих мало?

— А ты за собой ничего не замечал? — вкрадчиво спросил у меня Олег и объяснился, заметив, что я молча жду от него деталей, не понимая, что он имеет в виду. — Ну вот, скажи мне, например, диаметр чашки, что в руках держишь.

— Ровно четыре пальца, — удивлённо ответил я ему, измерив чашку единственным доступным мне сейчас способом. — Плюс-минус лапоть.

— А-а-а, — с некоторым разочарованием отозвался он, — нормально всё с тобой, в общем. А я вот с некоторых пор себя человеком-верстаком ощущаю иногда, ну или штангенциркулем, или даже справочником по материаловедению, тут по ситуации. Вот, например, — и он взял в руки свою пустую стеклянную чашку, — состав: диоксид кремния — семьдесят четыре процента, остальное — оксиды алюминия, кальция, магния и прочее, ну тут уже поднапрячься надо, меленько всё. Что еще: высота — десять сантиметров ровно, диаметр восемь, причем имеется эллипсность в половину миллиметра примерно. Не спрашивай, откуда я это знаю, вот вижу и всё тут, причём уверенно, во всяком случае, замеры проверял, ошибки нет. Я, если хочешь знать, теперь кончиком пальца, подушечкой, могу размер до микрона почувствовать, понял? А с тобой, значит, ничего такого пока…

— Ложечку в меня кинь, — попросил я его, — чайную. Да не в лицо, попадёшь ещё, чуть выше уха давай.

И Олег, отряхнув ложечку, вдруг кинул этот столовый прибор в меня с такой силой, что я, взяв её из воздуха перед собой, немного отбил себе пальцы.

— Ловко ты, — с непонятным выражением на лице сказал он, — да мы теперь с тобой можем в цирке выступать! Один ножи ловит, второй меряет всё что ему подсовывают, да определяет ещё, настоящее золото на почтенную публику надето, или всё-таки нет.

— Бим и Бом, — согласился я, вдруг зевнув во всё горло. Чудеса чудесами, но и устал я за сегодняшний день так, как редко когда раньше уставал.

— Всё, спать, — спохватился Олег, — завтра же утро откровений, если не соврала Настя. Но раньше я за ней такого не замечал, серьёзная же дама просто жуть до какой степени, так что надежда есть. Всё-всё, пошли, я здесь сам уберу, а как кровать на глубокий сон ставить, я тебе показывал.

И я, подумав, согласился. Чего тянуть, чего откладывать, раньше сядешь, раньше выйдешь. Единственно, когда я, пересилив себя и приняв душ, уже ложился спать, мелькали в голове некоторые опасения, что мысли тяжкие мне спать не дадут, но кровать не подвела, в сон я провалился легко и свободно, да и проснулся так же.

Глава 7

Утро стало для меня по-настоящему добрым, во-первых, выспался здорово, во-вторых, кошмары не мучили, вообще все эти недавние события отодвинулись в прошлое, месяц же прошёл, пусть я его и не почувствовал, а не два дня, да и лекарства вчерашние как будто голову мне продули свежим ветром, ну и в-третьих, встал я сегодня с предвкушением чего-то чудесного, как в детстве. Ведь видел я во сне ночью ту самую галактику, что висела над нашими головами, разговаривал с ней, и обещала она мне много чего, я даже не запомнил, что именно, но плохого там точно не было.

— Доброе утро! — поймал я вышедшего из душа Олега, — кстати, а ты не пробовал отсюда лыжи навострить? Ну, в лес хотя бы, типа в поход с ночёвкой?

— Доброе, — ответил тот, вытираясь, — самый умный, что ли? И в лес, и направо и налево пробовал, да только если в лес идти, то метров через двести упираешься просто в воздух. Сначала густеть начинает, потом не пускает. Морду не разобьёшь, но и пройти не получается. Вправо и влево от бассейна вдоль стены то же самое, только уже метров через двадцать. И не перепрыгнуть никак, а подкоп делать не пробовал, тебе оставил. Хочешь, лопату сделаю и подарю?

— Продумано всё, значит, — я отрицающим жестом отказался от лопаты, — изолятор с мягкими условиями?

— Скоро узнаем, — подмигнул мне Олег и пошёл одеваться, — а гадать, Саня, гадать долго можно, но бесполезное ведь занятие! Я месяц только этим и занимался, надоело до жути, так что не начинай, скоро сами всё узнаем, говорю же. Ну, или я на это очень надеюсь, во всяком случае.

Я пожал плечами, признавая его правоту, и пошёл умываться сам. А там опёрся руками о мраморную раковину и надолго залип, рассматривая своё изображение в зеркале, потому что только сейчас заметил в себе кое-какие изменения. Лицо осталось в принципе прежним, разве что зубы все были на месте и целые, исчезли в них две пломбы, будто бы и не было их, а вот ниже… Тело было моё, точно моё, но в то же время будто бы и не моё, трудно это было и заметить, и объяснить, даже лечением в этой инопланетной, а в этом я уже не сомневался, больнице.

Я как будто бы, лёжа эти тридцать дней в коме, параллельно занимался спортом и добрал в беспамятстве некоторые кондиции, которых хотел добиться раньше сам, гимнастикой, но не успел. Во-вторых, исчезли все шрамы и родинки, кроме разве что на лице, там всё было на месте, не придерёшься. Но я не был в претензии, единственно, плохо было то, что исчез один заметный шрам, который даже проходил у меня в особых приметах, это был давний след от точного броска топорика прямо в правое плечо, разорвавший мне кожу, которая потом так там и прижилась, мятым бугром, как я её тогда обратно и прилепил. Ничего такого, просто в то лето приехала в нашу деревню кинопередвижка на пароходе, показали они нам фильм про индейцев, вот мы, пацаны, и воодушевились чересчур. Одному бледнолицему тогда стрелу в ногу воткнули, помню, а мне вот так, томагавком досталось, да многим тогда шкурку попортили, настоящие индейцы не знают жалости, а кончилось эта забава тем, что всё наше племя родители перепороли, вот мы и успокоились…

— Ты долго там? — Олег стукнул в дверь, — чай стынет!

— Иду! — спохватился я, принявшись торопливо умываться. В конце концов, шрамы не были большой проблемой, и тратить время на их рассматривание не стоило. Исчезли, да и чёрт с ними. Сейчас чай попьём, да и узнаем всё доподлинно, если только тянуть не будут.

Но тянуть никто не стал и в тот момент, когда мы уже заканчивали завтрак, в дверь деликатно постучались, Олег так же деликатно ответил, и на пороге возникла Анастасия. Она мягко поздоровалась с нами, поинтересовалась нашим самочувствием, в основном моим, да и пригласила следовать за ней.

— А чего не у нас? — не вытерпел Олег уже в дверях, — я б чаёк сварганил, пирожков да пирожных выставил, сели бы и поговорили как люди.

— В вашем помещении нет необходимого медицинского оборудования, — всерьёз ответила ему она, демонстративно не замечая ехидство моего стрелка, — в вашем случае, хоть вы люди и крепкие, но возможна неадекватная реакция на информацию, следует подстраховаться.

— То есть обалдеем от вашей правды до истерики? — весело уточнил Олег.

— Очень надеюсь, что нет, — наконец улыбнулась она, — я в вас верю.

И пока они трепались, мы шли всё по тому же светлому коридору, причём ушли недалеко. Анастасия, которую я даже в мыслях уже бросил называть Настей, остановилась у широкой двери и открыла её, дав нам знак проходить внутрь. Мы подчинились, Олег вошёл первым, я за ним, готовясь знакомиться со множеством людей, но в этой комнате, кроме Александра Андреевича, того самого профессора, никого больше не было.

Он встал при нашем появлении из-за низкого круглого стола, поздоровался и вновь уселся, приглашая рукой последовать за ним и вообще чувствовать себя как дома.

Мы сели, огляделись, комната была пуста и ничего, кроме этого круглого стола да нескольких удобных кресел за ним, перед снова огромным окном во всю стену в ней не было.

— А медицинские приборы где же? — тут же зацепился за это Олег.

— Появятся в случае необходимости. — успокоила его Анастасия, — Не переживайте!

Мой стрелок пожал плечами и мы замолчали, рассматривая друг друга. Причём если мы вдвоём просто выдерживали паузу, ожидая, когда с нами заговорят, то эти двое рассматривали нас по-медицински как-то, и этот осмотр их успокоил.

— Ну-с, — потёр руки профессор, — начнём, пожалуй! И начнём не всерьёз, чтобы полегче нам было начинать. Скажите, друзья, как вы думаете, куда вы попали? И кто я?

— Вы — инопланетяне, — бухнул ему прямо в лицо Олег, а я кивком головы подтвердил, что да, вот так вот, а вы как думали, — но лично вы — профессор. И, наверное, главный врач этой богадельни, которая находится на другой планете, у другой звезды.

— Молодец! — восхитился профессор, — смело и без обиняков! Видите, Анастасия, о чём я вам говорил? Здоровая психика многое значит! Переживут галактику над головой, никуда не денутся! Ещё и гипотезы всякие строить будут!

— Мы — боевые офицеры, — влез я с предложением, — а не кисейные барышни, так что давайте не будем ходить вокруг да около.

— Давайте не будем, мне же легче, — покладисто согласился со мной Александр Андреевич, — значит, так: это не больница, это научно-исследовательский институт практической истории, а я самый настоящий профессор, только профессор исторических наук и глава этого института. Единственный профессиональный медик во всей нашей, как вы говорите, богадельне, это Анастасия, моя лучшая ученица. Ваша жизнь — её и только её заслуга, не будь её с нами, ничего бы мы не сделали. Растерялись бы, потеряли бы время, а оно там на секунды шло, особенно у вас, Александер, вы уж мне поверьте.

— Спасибо, — с благодарностью глянул я на неё, — Анастасия, э… как вас по батюшке? Спасибо вам большое, от всего сердца!

— Отца моего Джоном зовут, — улыбнулась она, — так что лучше не надо, Саша, неблагозвучно получится. И вообще-то Анастасией меня только профессор зовёт, вот вы ещё начали, для остальных я Анэстейша, не удивляйтесь в случае чего и не путайте.

— Хорошо, — приложил руку к сердцу я, — спасибо вам ещё раз, от меня и вот от него.

Она кивнула, переглянулась с профессором, и он продолжил, но почему-то не по делу:

— Анастасия, друзья мои, полна достоинств! Первоклассный историк, да ещё и медик такой же! Так что именно она будет определять, когда нам придётся остановиться, и это будет зависеть от вашей реакции на мои слова. Ей виднее, прошу это понять и с этим не спорить. Согласны?

Мы кивнули, и он чуть замялся, подбирая слова, а его лучшая ученица к нему на выручку не спешила, её больше занимали мы и наше состояние.

— Вы были правы, Олег, — наконец начал он, — когда предположили, что мы находимся на другой планете. Но есть ещё два существенных уточнения: во-первых, мы никакие не инопланетяне, мы такие же люди, как и вы, а получается так оттого, что мы не только находимся во многих и многих парсеках от Земли, мы ещё и во времени отстоим от лично вашего на пятьсот с лишним лет вперёд. У нас сейчас две тысячи четыреста шестьдесят девятый год на дворе, июль месяц, четвёртое число. Ну, по местному календарю, а он во многом схож с первоначальным, к различиям легко привыкнуть.

Мы помолчали, я с Олегом обдумывали услышанное, а они внимательно за нами следили, особенно Анастасия.

— Жгите дальше, — наконец не выдержал мой стрелок, — нормально всё, выдержим, не маленькие. Когда, кстати, война закончилась?

— Девятого мая сорок пятого года, — тут же ответил профессор, — в Берлине, безоговорочной капитуляцией фашистской Германии. Гитлер застрелился. Что-то ещё? Вот вы, Александер, что-то хотите спросить, верно? Прошу вас, не сдерживайте себя.

— Это СССР? — задал я самый волнующий меня сейчас вопрос, — у вас коммунизм?

— Не СССР, — оглоушил меня Александр Андреевич и тут же утешил, — за это время всё успело измениться множество раз. Но в основе жизненного уклада этой планеты лежит именно культурное и прочее наследие России, если вам будет угодно. А коммунизм… — а что для вас коммунизм, позвольте спросить?

— От каждого по возможностям, каждому по потребностям, — выдал я давно заученную фразу, — хотя, если своими словами, вас ведь это интересует, то не так уж и много. Ну, чтобы у каждого жильё было, вот не хуже нашего теперешнего, еды вдоволь, чтобы не думать о ней, чтобы без голода, одежда, лечение всем и каждому, чтобы дети были счастливы, ну и чтоб каждому человеку было руки где приложить, но без эксплуатации, это самое важное! Чтобы в радость, понимаете, чтобы для всех твоя работа была нужна! То есть чтобы общество коммунистическим было, справедливым, я про это говорю!

— Вы знаете, — в некоторой задумчивости протянул профессор, — в бытовом плане у нас, наверное, коммунизм. Минимальные, да что там, по вашим меркам прямо царские, потребности удовлетворены, причём у всех без исключения. Хотя только на этой планете, с остальными есть вопросы, но и там всё очень и очень неплохо. А вот общество… с обществом сложнее. Но до этого мы ещё дойдём, не будем спешить, чтобы не возникло у вас неверных представлений и выводов.

— Да бог с ними, с выводами, — не выдержал Олег, — обратно когда?

— А вот с этим вопросом, — пристально посмотрел на него профессор, — давайте разберёмся. Я зайду издалека, постепенно, в виде лекции, прошу это принять правильно, мне так будет легче. Но вы же не кисейные барышни, а боевые офицеры, — вернул он мне мои же слова, — так что я на вас очень надеюсь, хотя прошу вас, Анастасия, внимательно следить за их состоянием. Ну что же, начнём? Все готовы?

Мы кивнули, и он начал. В общем, дело было так:

Давным-давно, в одна тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году человечество вышло в космос. И сделали это в СССР, ведь первый спутник был запущен именно нами. Сказать, что я при этих словах профессора обалдел, это ничего не сказать. Мой сорок третий и космический пятьдесят седьмой разделяло всего четырнадцать лет, и вот как, каким образом мы это сделали за столь короткое время, у меня не укладывалось в голове. Я ведь видел, что сделала с моей страной война, сколько горя она принесла, видел стёртые в ноль города и сёла, зябко ёжился при мысли, сколько всего советских людей погибло, а про сроки восстановления и не думал, прежде всего потому, что страшные цифры получались и грустное настроение одолевало. Тут от голода бы не сдохнуть, не то что о космосе мечтать.

Анастасия насторожилась, глядя на меня, профессор замолчал, ожидая её решения, а я шёпотом объяснил ей, что со мной такое и что просто это чудо затмило сейчас для меня даже наши приключения. Да и для Олега тоже, вон, посмотрите на его рожу.

— Кстати, да, — согласился со мной Александр Андреевич, посмотрев на Олега, — сроки впечатляют, особенно если учесть общий исторический контекст. Но позвольте, я продолжу…

И он продолжил. Он рассказал нам про Гагарина, и мы ещё раз удивились и погордились, про первые космические станции, про полёты на Луну и к другим планетам, и что на этом как бы всё. Ну, на то время всё. Потом был долгий перерыв в новых прорывах в космосе, связанный с общим течением истории человечества, потом сами посмотрим, полный доступ к информации он нам даст, было бы желание. И вот примерно сто пятьдесят следующих лет человечество ползало по родной Солнечной системе, даже уже не мечтая о других мирах. Ни шатко ни валко заселялся Марс, на Луне станции были, у передовых в техническом плане государств, пробовали Европу хоть немного освоить, это спутник Юпитера, но на этом, в общем-то, и всё. Ну, это если смотреть на дело, скажем так, с приключенческой, первопроходческой, мечтательной точки зрения. Потому что с научной, технической, и даже бытовой стороны мы начали использовать ближний космос таким образом и так плотно, что мы вот сейчас, Саша да Олег, даже не поймём, о чём пойдёт речь и не оценим масштабов.

Спутники, спутники, спутники, таким словом называли приборы, что летают вокруг Земли и что-то делают, обитаемые космические станции и заводы, Лунные поселения и города Марса, работы было много, хорошей работы, нужной, но о других системах, опять же, речь не шла.

И продолжалось так примерно до две тысячи сто десятого года, когда на Марсе, во время работы одного хитрого прибора, который занимал площадь ровно в одну шестнадцатую планеты и жрал энергии столько же, сколько всё остальное человечество вместе взятое, не получили очень интересные результаты. А результаты были такие: во-первых, сумели сделать одно хитрое устройство, которое можно было разделить на две части. И, разделив и разнеся эти части друг от друга на любое достижимое и представимое расстояние, их можно было использовать следующим образом — если засунуть в одну часть при определённых условиях любой предмет, пусть даже живого человека, то он тут же выскочит из второй части этого прибора, где бы тот ни находился. Главное, чтобы работали при этом обе половинки, чтобы энергия была. А назвали этот прибор довольно пафосно, Вратами их назвали, вот так, с большой буквы.

И во-вторых, сумели сделать ещё более хитрое устройство, которое могло запускать половинку первого в космос, хотя и не только его, вообще любой неживой объект, но это не было полётом в привычном нам смысле. Запускаемый предмет как бы исчезал здесь, а потом как бы появлялся там, со скоростью примерно год на парсек, как бы не существуя всё это время, его как бы не было, он как бы выпадал из нашего мира в совершеннейшее ничто. Отправлять могли на дальность в десять парсеков самое большее, но делали это всего несколько раз, потому что затраты энергии на полёт росли нелинейно, например, чтобы отправиться на такую дистанцию, требовалось энергии столько, сколько человечество потребляло за десять лет, и это с учётом остальных запусков на ближнюю дистанцию.

Но дурное дело нехитрое, термоядерным синтезом овладели давно, просто не нужно было столько энергии, и тут началось! Началась гонка, безудержная гонка, бешеная, потому что прибор этот, на котором получили все эти результаты, ну, тот что на Марсе стоял, был международным, плоды его работы выкладывались свободно, для всех знающих и понимающих, то есть все заинтересованные лица и государства получили к ним доступ практически одновременно. И ведь не ожидал никто такого!

Россия, а именно это образование сменило собой Советский Союз, несмотря на свою некоторую отсталость в научном плане, не морщитесь, пожалуйста, получила огромную фору в другом. Так исторически сложилось, что страна эта занимала в то время главную роль в обеспечении человечества энергией и, что самое важное, оборудованием для производства этой самой энергии. А что, все технологии были давным-давно ей отработаны, именно в этой отрасли она стала прочным и безоговорочным лидером, так что берите и пользуйтесь, дёшево и сердито. Добавьте к этому то, что производство и технологии стали к этому времени настолько сложными, что ни одно государство той поры, даже самое мощное, потом посмотрите, кто это был, очень удивитесь, не могли позволить себе иметь сразу всё, пришлось волей-неволей соглашаться на международное разделение труда.

Конечно, все страны обеспечивали себя на условно-безопасном уровне, но запасов мощности, тем более такого размера, не было ни у кого, кроме нас, я ведь тоже русский, поэтому и говорю так.

И вот, когда все кинулись строить на Марсе сверхмощные термоядерные реакторы, один-то там уже был, сами понимаете, кому он принадлежал, то протолкнули закон, по которому вся эта гонка должна была Марсом и ограничиться, даже на Луне нельзя, из соображений безопасности. И намерение-то хорошее было, мол, а вдруг долбанёт, что тогда, но именно этот закон, хотя… об этом после.

И ещё, когда начались активные запуски первых исследовательских зондов, а это не быстро, это туда лет пять, да результаты получить и оценить, да между запусками по несколько лет, то на нашу сторону пришёл такой фактор, как удача, кто бы мог подумать, что именно нам так отчаянно, так просто по-жульнически повезёт! Мы-то сразу раз и в дамки, а остальным то замёрзшие миры достанутся, то раскалённые, то нестабильные, то ещё что.

А мы раз, на первую пригодную к использованию планету проникли, поставили там Врата, поставили реактор, и уже оттуда прыгать начали, а потом ещё раз, и ещё! Ну, тут уже никто догнать нас не смог, так что через пятьдесят лет в распоряжении человечества было пятнадцать планет, из них только одна чисто китайская, да и та больше для добычи полезных ископаемых подходила. Остальные же распределились так: один центральный мир, для всех, но под нашим управлением, очень удачная планета подвернулась, сельскохозяйственно-курортного типа, с преобладанием океанов и кислородной атмосферой, да ещё под шикарной, стабильной и устойчивой звездой. Ещё несколько на паях с другими государствами и союзами, остальные для самостоятельного освоения и в резерве.

И ещё, для всех тогда это большим открытием стало, но оказалось, что у эволюции во вселенной один путь, а это углеродные формы жизни, как на Земле, это органическая химия, одна для всех, это белки, нуклеотиды, ДНК-РНК и прочее, это всё одно и то же, всегда и везде. Не выживает, понимаете, другое, не возникает и не развивается!

Да и попали мы на эту планету чрезвычайно удачно, динозавров уже нет, гигантских насекомых тоже, приматов или хоть кого-нибудь, претендующих на их роль, ещё нет, вредных для нас бактерий и вирусов, заточенных на человека, не имеется, рай, да и только. Тепло, светло, уютно.

Выбрали мы для себя небольшой архипелаг в океане, из четырёх больших островов и множества мелких, размером в две Новых Зеландии, причём на таком же удалении от всех остальных континентов, как и та самая земная Зеландия, выжгли всю местную органику на три километра вглубь, с гарантией, огородились куполами, чтобы не вносить пока изменений в местную флору и фауну, хватит с нас чистого воздуха да чистой воды, и стали тут жить.

Это центральный мир, остальные не столь удачны, хотя и есть несколько хороших, их обживали совместно. С Европой обживали, с Северной Америкой, с тем же Китаем, с Южной Америкой, с арабами и индусами, да с объединённой Азией. То есть на Земле она объединённой не была, просто пустили их на одну подходящую планету всех скопом, вот и вышло так. Остальные планеты про запас, там вовсю развивается такая новая наука, как терраформирование, ну и как передовой лагерь для дальнейших поисков, как же без этого. Ну, не устали ещё? Может, чаю?

— Давайте, я сделаю, — подорвался с места Олег, — говорите, какой хотите. Анастасия, может, вам яблочко?

— Вы не поверите, друг мой, — всплеснул руками Александр Андреевич, — как много пользы вы принесли своими экспериментами с кухонным комбайном! Это ведь сеть для всех жителей планеты, все имеют доступ к вашим рецептам! Я не знаю, как вам удалось добиться такого потрясающего вкуса, но я теперь каждое утро начинаю с вашей груши «Дюшес»! Дело в том, что мы вкус многих продуктов восстанавливали по описаниям, и вы потом поймёте почему, по памяти, и было много разногласий по их органолептическим свойствам, по текстуре, по ароматике, да по всему подряд! И ушло, понимаете, всё куда-то не туда, специалистов-то не было! Дегустатор в космосе — это ведь было лишнее, вроде бы, с жизнью на готовых пищевых пайках. А сейчас, вашими стараниями, и яблоки, и груши, и персики, овощи и фрукты, тот же картофель, — вы, Олег Васильевич, обеспечили себя работой и непререкаемым авторитетом на много, много лет вперёд! На вашу загадочную личность уже сейчас смотрит вся планета! Ну, если вас интересует именно этот род деятельности.

— Вот этого я и боялся, — Олег вдруг что-то понял, — то есть до чая вы нам рассказывали про победы, а после начнёте про то, что именно вас заставило забыть вкус груши «Дюшес».

— Именно, — отсалютовал ему профессор чашкой чая со свежей жимолостью, — ну что за приятный, приятный аромат! Вот из-за таких мелочей и появляется вкус к жизни! Ну что, все готовы? Тогда поехали дальше!

Глава 8

Александр Андреевич не спешил, он вообще выглядел уставшим, но при этом каким-то воодушевлённым, что ли, и не нами, это точно, и уж совсем странным было то, что два человека из прошлого его, профессора истории, занимали мало. Он сейчас будто бы отдыхал от чего-то по-настоящему серьёзного, перерыв у него был. И перерыв этот решил он совместить с разговором по душам, почему бы и нет.

Ну и Анастасия, конечно, держалась-то она привычно холодно и по-деловому, но чувствовалось, что мы двое её чем-то тяготим, отвлекаем от чего-то важного, и занимается она нами лишь только из уважения к профессору.

— Как вы изволили метко выразиться, — покрутил в руках свою чашку Александр Андреевич, — да этого я вам рассказывал об одних победах. Теперь же перейдём к сути. Ну и прошу помнить, что для нас это дела давно минувших дней, а для вас… для вас, наверное, пусть это будет просто страшной сказочкой. Так вот…

В общем, дело было так. Во время этой гонки поиска пригодных для колонизации миров, всё оборудование, позволявшее заглядывать в дальний и ближний космос, все телескопы, все обсерватории были заняты сами понимаете чем. Но бог с ними, с земными и лунными, от первых толку мало, атмосфера мешает, со вторыми возни много, но ведь все, самые мощные орбитальные телескопы и прочее оборудование этого же профиля разобрали и отправили в новые миры, там для них работы было больше, оставив Солнечную систему без должного внимания.

Стремление обойти, догнать и перегнать, жажда реванша и всё остальное прочее в этом же духе вскоре было наказано самым суровым образом. Вообще, потенциально опасных для Земли астероидов было открыто к тому времени множество. Но всерьёз относиться к этой угрозе считалось в астрономии, наверное, дурным тоном, плохой шуточкой. Ведь крутились рядом с Землёй все эти Апофисы с Таутатисами миллионы лет, и не они одни. Крутились, периодически проходя то в нескольких сотых астрономической единицы от нашей планеты, то вообще между Землёй и Луной, да и всё на этом, и постепенно приучили человечество к мысли, что так и дальше будет, последнее-то серьёзное падение было бог знает когда. А все те, кто бьёт тревогу, фрики и дураки. И, наверное, так оно и есть, потому что просто завывать об Армагеддоне это одно, а обнаружить реальную опасность и показать на неё пальцем — это совсем другое.

Но это всё не важно, важно лишь то, что когда железная глыба диаметром в сотню километров вдруг оказалась на пути орбиты Земли, к этому не был готов никто. Её и заметили-то случайно, уже в двух миллионах километров от нашей планеты, не сумев сразу оценить опасность, всех больше заинтересовало то, откуда она такая тут взялась, ведь совсем недавно не было же, да и раньше её никто в Солнечной системе не видел, интересно-то как, а потом, когда осознание смертельной опасности достучалось до похолодевших умов своей реальностью, стало безнадёжно поздно.

Когда всё идёт по самому худшему сценарию, то всё складывается одно к одному, это какой-то мировой закон. Летело это небесное тело точно навстречу нашей Земле, не вдогон, не в бок, а прямо в лоб, со скоростью сближения за сотню километров в секунду. И падать оно собиралось не по касательной, не под углом, а отвесно, в район Индонезии, на Яву и Суматру. Прямо туда, где Тоба, Тамбора, Кракатау и ещё много таких же, ничего не говорящих вам, но очень зловещих наименований.

Об опасности заявили за два часа, а что можно сделать за это время? Лучше бы и не объявляли, наверное, не портили бы людям эти последние два часа. Вот тогда и аукнулся нам тот закон, о размещении Врат на Марсе в связи с их гипотетической опасностью. Были бы они на Земле, хотя бы в нескольких местах, хотя бы в нескольких странах, представляете, сколько народу можно было бы спасти?

Конечно, рейсовые космические корабли взяли на борт кого только можно, но ведь за это время даже один рейс до Луны не сделаешь, чтобы разгрузиться и вернуться обратно, ну да что уж теперь.

В общем, когда это небесное тело ударило в район Индонезии, то сбылись все самые худшие прогнозы. Астероид, почти не заметив атмосферы, пробил земную кору, очень тонкую здесь и затормозился уже в жидкой мантии планеты, отдав ей всю свою энергию и вызвав тем самым тектоническое, вы только представьте себе, тектоническое цунами! То, что произошло потом, было очень тщательно задокументировано и с орбиты, и с Луны, я эти кадры видел, конечно, но вам не рекомендую. Смысла в этом нет никакого, разве что нервы пощекотать, но кем надо быть, чтобы просто для интереса смотреть на гибель миллиардов людей, на смерть планеты, я уж и не знаю. Вот он, профессор, например, долго отходил от увиденного.

— Сделайте, пожалуйста, мне ещё чаю, — Александр Андреевич немного поникшим голосом попросил Олега помочь, протянув ему свою пустую чашку. — Надо немного дух перевести, знаете ли.

Олег с готовностью поднялся, перехватил у профессора пустую посуду и направился к кухонному автомату, а я заметил, что Анастасия, до этого зорко наблюдавшая за нами, бросила это дело, удостоверившись в нашей непробиваемости, и теперь с той же внимательностью следила за Александром Андреевичем, за его состоянием. И правильно, как по мне, я-то воспринял эту жуткую историю как, правильно профессор сказал, страшную сказочку, не больше, Олег отнёсся примерно так же, мы вообще не воспринимали пока всё вокруг всерьёз, а вот для главы института истории всё это было живо, как наяву.

— Про победы рассказали, — Олег не стал лезть к профессору со своими переживаниями, он просто сунул ему в руки чашку чая, но уже с бергамотом, и был при этом весьма деловит, — про беду тоже, хватит о ней. Давайте про последствия.

— Последствия… — Александр Андреевич задумался было, но против воли втянул в себя носом аромат бергамота и очень удивился, заинтересованно отхлебнул из чашки, зажмурился от удовольствия и немедленно оттаял. — Какой необычный вкус, надо же! Но вы, Олег, совершенно правы, итак, последствия…

А последствия были такими. На всех пятнадцати планетах, включая Марс и не считая Луну, её пришлось покинуть, к тому времени жило и работало около двадцати миллионов человек. Немного, но стоило учесть тот факт, что были эти люди, что называется, солью Земли. Учёные и исследователи, производственники и обеспечивающий персонал, квалифицированные рабочие и прочие, все со своими семьями, здесь ещё не было случайных людей. Ещё тогда выбирали, понимаете ли, кого туда можно отправить, а кого нет. Этого права ещё нужно было добиться, нужно было показать, что ты будешь полезен.

Конечно, были и просто богатые, и медийные личности, иметь свой дом на другой планете считалось верхом успешности, но основная масса колонистов была всё же полезными, умными и знающими людьми.

Когда спал первый шок и стали думать, как жить дальше, то сумели очень быстро прийти к общему согласию и договориться. Повезло, как профессор уже говорил, что все эти люди были солью земли, они были умными, образованными, и не определяли их сознание старые исторические или национальные конфликты. Всё старое погибло вместе с Землёй, но кое в чём, как ни горько мне сейчас вам в этом признаваться, это пошло на пользу выжившему человечеству. Исчезла, например, ментальность нищей Африки, с которой что только не делали, но всё без толку. Исчезла довлеющая роль религии, присущая некоторым старым странам, а вместе с ней и те конфликты, что случались на этой почве.

Исчезли представители так называемых старых денег вместе со всеми своими капиталами и тем господством, что они давали. Конечно, сразу возникла какая-то мелкая, мерзкая подковёрная борьба за подобие власти на руинах погибшей цивилизации, но условия были уже другими, и шансов у этих теней старого мира не было. В конце концов, кто контролирует Врата, кто понимает, как они устроены, а это было не больше двухсот человек на тот момент из всех оставшихся, тот и контролирует мир. Ну, и военные помогли, перешли на правильную сторону, как же без этого.

Так что сейчас у нас, друзья, смесь меритократии и ноократии, не больше, но и не меньше, власть профессионалов и власть учёных, простыми словами. Всё по Конфуцию, Вернадскому, де Шардену и прочим, разумные мы люди или нет, в конце-то концов. Я вот, например, облечён немалыми властными полномочиями, всегда мне это мешало, но в вашем случае, думается, наконец-то пригодится, следы заметать всё-таки нужно.

Мне удалось вас легализовать, так что с завтрашнего дня к вам будет прикреплён мой ассистент из особо доверенных, он и познакомит вас с повседневной жизнью нашего общества, не мне же и не Анастасии это делать. Посмотрите, пообвыкнетесь, а там и решите, как дальше жить. Ещё вопросы?

— Когда обратно? — упрямо повторил Олег свои слова, сказанные в начале разговора. — Всё это ужасно интересно, конечно, но главного я так и не услышал. При всём моём уважении, профессор, но у меня ведь там жена и дети!

— Вы? — Александр Андреевич устало посмотрел на меня. — Вы ведь тоже хотите что-то потребовать?

— Да, — решился я, — но это не требование, просто ощущение странное. Смотрите, вот мы, два человека из прошлого, вот вы, профессиональные историки, вот мы сидим друг напротив друга, а получается так, что мы вас абсолютно не интересуем. Воля ваша, профессор, но что-то тут не то.

— Ну, что же, — вздохнул Александр Андреевич, — давайте расставим все точки над и, как говорится. Тем более, что работать с вами одно удовольствие, тренированные, дисциплинированные люди, сейчас такие редкость, сейчас все имеют себе тонкую душевную организацию и богатый внутренний мир, ну да ладно, это я ворчу, слушайте дальше…

Был, в общем, в ваше время один учёный физик по фамилии Дайсон, и очень умный человек был этот Фримен Дайсон, он даже жил одно время по соседству с Эйнштейном и Оппенгеймером, а туда случайных людей не селили, скорее всего. И вот этот гений предложил одну очень интересную, хотя и весьма спорную концепцию. Я не буду сейчас залезать в совсем уж непролазные дебри, скажу только, что по этому самому Дайсону степень развития цивилизации можно определять тем, какое количество энергии родительского светила данная цивилизация потребляет.

То есть, как легко вы можете догадаться, использование всей энергии светила по этому самому Дайсону и есть одна из высших форм развития цивилизации. Для этого он придумал даже специальную конструкцию, сфера Дайсона называется, это, если грубо говорить, непрозрачная оболочка большого радиуса, вот хотя бы размером с астрономическую единицу, со звездой в центре и задерживающую в себе всю исходящую от светила энергию. А всё народонаселение этой цивилизации радостно проживает на её поверхности. Сферы, имеется в виду, не звезды.

Он, профессор, сейчас не будет вдаваться в критику этого астроинженерного проекта, ведь любому дураку ясно, что он неосуществим в принципе, поскольку содержит в себе неразрешимые противоречия, но, что самое смешное, эти самые сферы в одно время искали в космосе всерьёз, как будто заняться им было больше нечем, и даже обосновывали их необнаружение одним из подтверждений парадокса Ферми.

Ладно, бог с ними, с этими исследователями прошлого, так всегда бывает, когда на основе неполных данных, неполного видения картины мира, пытаются что-то прогнозировать. В средние века, к примеру, тогдашние учёные на полном серьёзе высчитывали, сколько ангелов может поместиться на кончике иглы, это он утрирует, конечно, но только для того, чтобы нам, Саше да Олегу, было понятней.

Или вот, возьмём что-нибудь поближе к вашему времени, например, хотя бы загадку возникновения жизни на Земле. Сколько копий было сломано, сколько гипотез выдвинуто, и метеоритом её занесло, и в первичном протобульоне она вылупилась, но все эти теории, хоть и выдвигались они уже настоящими учёными, практически ничем не отличались от того самого высчитывания количества ангелов пятью веками ранее. Наука же, достигнув определённого этапа развития, легко даёт ответ на вопрос возникновения жизни, тут всё дело в уровне понимания некоторых процессов, и ещё: он, Александр Андреевич, не исключает даже, что со временем мы получим ответ и на второй вопрос, про ангелов, почему бы и нет. Но это ладно, это уже больше шутка, перейдём к делу.

Как он, профессор, и говорил, в данный момент имеются пятнадцать обитаемых планет у пятнадцати звёзд, но есть Врата и в несколько других системах. И вот там, в этих безжизненных просторах, в поселениях на поверхности безатмосферных спутников газовых гигантов, просто на огромных космических станциях, там занимаются чистой наукой. Мощной наукой, прорывной, наукой по-настоящему больших энергий. Исследуют космос, исследуют звёзды, работают с ними, и на сегодняшний день добились очень и очень значимых результатов. Таких результатов, что даже и поверить нельзя, но из-за которых вы, Саша да Олег, и сидите здесь, перед нами.

Там, на одной из этих научных станций, исследуя пространство-время, сумели получить и использовать от одной из звёзд всю её энергию разом за миллиард лет. Каково, а? Вот вам и Дайсон! Во время этого эксперимента, если говорить коротко, звезда прыгнула во времени на миллиард лет вперёд, затратив всю свою непредставимую энергию на перемещение некоего физического объекта на несколько тысяч лет назад. Как потом оказалось, этот объект вроде бы всегда валялся на поверхности одного из спутников звезды, вот только откуда бы взялись у него, как говорится, внутре, автографы руководителей эксперимента, автографы живущих ныне людей, но возрастом в тысячи лет, а?

— Понятно, — протянул ошеломлённый Олег, его наконец-то проняло всерьёз, инженер всё-таки, он что-то сумел сообразить. — И на сколько лет вы состарили наше солнце?

— На два миллиарда, друзья мои, — ответил довольный его понятливостью профессор, — на два миллиарда. Но нам была очень нужна наша история, причём вся, целиком и полностью, без тайн и недомолвок, без белых пятен. Вся разом, настоящая, как есть. Нам отчаянно нужна была научная и техническая документация, нужны производственные секреты, нужно всё подряд! Земля-то всё равно погибла, а ждать несколько десятков миллионов лет, пока она более или менее не придёт в норму, смысла нет абсолютно никакого. Мы до этого не доживём, наши потомки тоже, а пригодных для обитания планет во вселенной хватает. Вот, как-то так.

— Жгите дальше, — хриплым голосом попросил Олег, — чего уж теперь стесняться. Страшные вы люди, как я погляжу, а от масштабов ваших просто мороз по коже дерёт. Я бы, например, не осмелился.

— Решение об эксперименте было принято на всеобщем референдуме, — утешил его профессор, — подавляющим большинством голосов за. А мы лишь обеспечили его выполнение. И это не праздный интерес, поймите, а насущная необходимость. Но дальше так дальше, слушайте, тут уже немного осталось.

В общем, было предпринято два заброса в прошлое. Первый пристрелочный, там больше отлаживали процесс, а вот второй — основной. В первый заброс определяли места и узловые точки, собирали статистику и прочее, например, нужно было найти такие зоны, которые со стопроцентной гарантией не посещались бы человеком вплоть до того самого удара астероидом и которые бы сами при этом не подвергались внешнему воздействию. На всех континентах, равномерно и часто, чтобы ничего не пропустить, от идеи обратить внимание только на очаги возникновения цивилизации отказались сразу же.

Конечно, материнская станция была только одна, ограничение по массе при запуске в прошлое никто не отменял. Но это был настолько совершенный в техническом плане аппарат, что до той поры человечество не делало ничего подобного. Станции этой нашли место в одном сибирском месторождении редкоземельных элементов, открытом незадолго до мегаимпакта, этим словом сейчас называют гибель Земли. И станция эта могла совершенно самостоятельно сооружать из находящегося рядом сырья и запускать в работу исследовательские зонды, что вскоре частой сетью покрыли всю планету. Причём сооружать не только зонды или устройства для хранения информации, хранения материальных, в том числе и живых объектов, эта станция могла обновлять саму себя! Конечно, в силу ограничений работа шла неспешно, но за первую тысячу лет, не особо скрываясь, не от кого ей ещё было скрываться, станция в автономном режиме управилась со всем и затаилась.

По земной поверхности, в защищённых местах, были сооружены устройства для сбора и хранения как информации, так и физических объектов. Вы поймите, нам нужны были все семена и все живые организмы, до которых мы могли бы дотянуться, по максимуму, ну или хотя бы их ДНК! В местах хранения были сооружены стазис-контейнеры, в которые и помещалось всё добытое, локально останавливать время мы уже умеем, причём без особых энергозатрат, так что путешествие исторических материалов в будущее шло своим ходом.

А так работа была проведена поистине колоссальная. Защищённые маскировочным полем зонды писали на устройства хранения всё, что происходило в их зоне ответственности, не делая различий, а этими зонами ответственности был покрыт весь мир, включая Антарктиду, без разрывов и пропусков! Даже пещеры, даже шахты, даже тайные убежища, все корабли, все самолёты и подводные лодки — ничего не пропустили! Все разговоры, особенно те, что шёпотом, все события, весь видеоряд, мы теперь знаем в лицо каждого когда-либо жившего на Земле человека, в нашем распоряжении есть видеоотчёт о всей его жизни, от рождения и до самой смерти! Копировались все документы, папирус это, допустим, пергамент или бумага, да хотя бы и глиняные таблички, да хотя бы и пальцем по песку! Делались замеры и виртуальные копии всех зданий, всех памятников архитектуры и искусства, книги там, картины, скульптуры и прочая, прочая, прочая. Нам удалось записать весь процесс становления человечества, непрерывно и последовательно, и никаких тайн в прошлом для нас уже нет!

Естественно, расшифровка всего этого это просто непредставимая, это адова прорва работы, на тысячи и тысячи лет вперёд, и мы к ней ещё даже не подступились, мы её пока не то, что не надкусили, мы даже пока рот открыть на неё стесняемся!

Но об этом чуть позже, а сейчас надобно вам знать, что все собранные материалы регулярно свозились транспортными зондами к региональным кластерам хранения, где всё это собиралось, погружалось в стазис, и отправлялось на Плутон, в целях облегчения борьбы с энтропией материалов, было у нас там одно загодя припасённое, облюбованное местечко. Как говорится, подальше положишь — поближе возьмёшь, верно же? Ну и информационные бэкапы, как же без них, без них глупо было бы, отправляли их по разным местам, не только на Плутон. Последний запуск был, кстати, уже чуть позже импакта, прямо за секунды перед воздействием тектонической волны.

И вот, в тысяча девятьсот сорок третьем году, летом, в укромном, защищённом месте, в непроходимых болотах, во время передачи физических объектов, в самый момент открытия упаковочного контейнера, в этот самый контейнер влетел неопознанный объект и был мгновенно им упакован при помощи стазис-поля. Что это за объект, я думаю, вам догадаться нетрудно, не правда ли?

Так что примерно месяц назад, в день начала грандиозной работы по распаковке всего этого бесценного груза, перевезённого сюда с Плутона, практически смысла всей моей жизни, я был неприятно раздосадован сообщением системы хранения о наличии в общем грузе одного незапланированного контейнера с физическими объектами внутри. Хорошо ещё что я, заняв работой весь институт, решил заняться этим контейнером лично, как того и требовала инструкция, причём в защищённом, специально для этого предназначенном и оборудованном месте. Но даже и я ничего не смог бы поделать, друзья мои, я бы просто растерялся тогда, потерял бы драгоценные секунды, а вместе с ними и вашу жизнь, если бы не присутствующая здесь Анастасия.

Именно она тогда сумела мгновенно сориентироваться в обстановке и принять правильное решение, когда ей под ноги из перевёрнутого разбитого летательного аппарата выпало ваше мёртвое тело, Олег, именно она сразу же выхватила из груды обломков вас, Александер, а от вас к тому времени осталась лишь одна голова на позвоночном столбе, и как это только вас угораздило-то так неаккуратно, да запустила процесс реанимации. Она дневала и ночевала с вами, пока все остальные, даже и я малодушно, простите меня, пожалуйста, занимались тем, к чему так долго готовились. Эх, если бы вы знали, как это интересно, до жути, до остановки дыхания интересно, до переосмысления всего! Потому что, оказывается, не так всё было на самом деле, совсем не так! И это только начало!

Я встал со своего места и, подойдя к холодно и устало глядевшей на нас Анастасии, опустился на одно колено, а потом, взяв в свои руки её кисть, поднёс и прижал её пальцы сначала к своим губам, а потом ко лбу. Подержал так секунд пять, постаравшись вложить в эти руки всю свою благодарность, но зато, когда встал, то наконец-то увидел на лице Анастасии добрую, хорошую улыбку.

— Вы ангел, — постарался найти слова я, — вы мой самый настоящий ангел-хранитель. От вас сияние исходит. Спасибо вам.

А больше я ничего сказать не успел, потому что меня оттёр в сторону Олег, затеявший повторить мой ритуал.

— Слова вам против больше не скажу, — проникновенно повинился он, — но я ж не знал! Хотите, самую вкусную клубнику вспомню и сконструирую в вашу честь?

— У нас скоро этой клубники будет, — отмахнулась она, улыбаясь, — завались! Но почему бы и нет, попробуйте, конечно.

— Ну что, — спросил профессор, когда уселись по местам и против воли задумались о всём сказанном, — теперь, когда все карты вскрыты, теперь вам понятно, Александер, почему нас, двух профессиональных историков, вы не очень-то и интересуете? Скоро мы сможем воссоздать всю вашу жизнь по секундам, если только возникнет такая надобность. И насчёт когда обратно, Олег, вам всё понятно? Не будете больше задавать мне такие вопросы?

— Более чем, — кивнул ему мой стрелок медленно, — более чем. И да, не буду. Вы, профессор, сумели объяснить всё так, что непонятного не осталось.

— Кроме одного, — перехватил разговор я, — а с нами-то что? Что нас ждёт? Какова наша дальнейшая судьба, к чему нам готовиться?

— А и, — сокрушённо развёл руками Александр Андреевич, — не знаю. Не до того мне, Саша, вы уж меня, старика, простите. Я сейчас больше всего жалею о том, что спать мне надо хотя бы четыре часа в сутки, Анастасия следит за этим, и нет у меня ни сил, ни желания продумывать вашу дальнейшую судьбу. Сами, друзья мои, всё сами, вы ведь уже взрослые люди, к тому же ещё и боевые офицеры. Единственное, как я уже говорил, завтра прикрепим к вам моего ассистента, он специалист по информационному обеспечению, ему вся эта история не по профилю, вот он вами и займётся, он вам и объяснит, что к чему. Придумаете что-нибудь. Это ведь всё довольно сложно, нам придётся учесть все ваши пожелания, чтобы не оставить вас без цели в жизни, без смысла и без всего остального. Кстати, а куда бы вы сами в своём времени дели свалившегося вам на голову этруска или шумера? Есть идеи?

— И ничего сложного, — тут же ответил ему Олег с неприятной саркастической ухмылкой. — В колхоз его можно сунуть, например, пусть навоз из-под коров выгребает до полного просветления. Чем не цель?

— На лесоповал, — предложил я, — в дорожное строительство, в Сибирь, на Дальний Восток, там много таких этрусков. В армию, в конце-то концов, там тоже перед шумерами не спасуют. Учебный полк, строевая часть, фронт. Видел я одного, что по-русски не говорил, не понимал куда попал и всего пугался. Его в больницу отправили потом, в психиатрическую. Но это в тылу было, а на передовой никто бы ничего у него не спрашивал. Бывали, знаете ли, прецеденты.

— Постараемся без этого обойтись, — задумчиво постучал пальцами по столу профессор, — всё же наше общество уже может себе это позволить. Ну и разрешите нам, друзья, наконец-то откланяться! Теперь вы должны понимать, сколько у нас дел, и понять нас.

— Да, конечно, — подорвался с места я, — не будем занимать ваше время!

— Последний вопрос, профессор, — задержал руку Александра Андреевича в своей Олег, — а что насчёт секретности? В какой именно степени нам стоит держать язык за зубами?

— В величайшей степени, друг мой, — профессор даже обрадовался вопросу, — и вы нарушить её не сможете при всём своём желании, есть в вас уже некоторые ограничения. Пока вы их не видите и не замечаете, но они есть, тут мы подстраховались. Сами видите, ваш случай не лезет ни в какие ворота, смысла от него тоже нет, так зачем шокировать общественность? Слово, как говорится, серебро, а молчание золото. В ситуацию эту посвящены лишь самые близкие мои помощники, ученики и ассистенты. Вы, Александер, их всех видели, во время своего пробуждения, а больше никто и ничего. Тайно содеянное, как говорится, и судимо тайно будет, надеюсь на ваше понимание. Теперь всё? Анастасия вас проводит.

И он, уже не стараясь казаться вежливым, пробкой вылетел из кабинета, а я его очень даже понимал. Действительно, даже мне самому сейчас было бы очень интересно узнать чего-нибудь эдакого, исторического, какую-нибудь там тайну, вот хотя бы про библиотеку Ивана Грозного, чего уж говорить о нём.

Обратный путь мы проделали в молчании, лишь на пороге вновь по очереди поцеловали руки Анастасии, да и всё на этом. Олег увалился на диван и уставился в потолок бездумным взглядом, я вышел в сад, чтобы посидеть без слов среди деревьев да подумать немного, потому что подумать было над чем, было что переварить, вот и всё, а говорить пока нам было рано.

Глава 9

Вообще весь этот день мы провели довольно муторно и бестолково, очухавшись от откровений профессора лишь только к вечеру. Хотя Олег внезапно ближе к полудню проникся ответственностью и сел колдовать над пищевым комбайном всерьёз, он вдруг заявил, что теперь он понял, почему кухне местной не хватает системности и основ, всё вперемешку, не хватает глубинного понимания и совсем не хватает специй, откуда им взяться в пищевых пайках, а потому он, Олег, поможет с этим нашим потомкам, всё равно ничего другого он здесь не умеет. А так хоть в чём-то авторитет будет. И ты не ухмыляйся, Саня, повара — они завсегда близки к сильным мира сего, у них своё общество, вдруг да пригодится когда.

Я пожал плечами и пошёл заниматься физкультурой, уж очень интересные здесь были тренажёры, да и опробовать возможности нового, от Анастасии с иголочки, тела хотелось. Погонял себя всерьёз и понял, что наш ангел-хранитель постаралась, тело было даже лучше старого, мощнее, сильнее и быстрее, хоть и выглядело практически так же.

А потом мы снова пили чай под звёздами, Олег притащил на пробу невероятное количество новых пирожных, лениво переговариваясь при этом. Переговаривались ни о чём, откровенно убивая время, просто хотелось быстрее лечь спать и проснуться уже завтра, чтобы взять в оборот обещанного ассистента с двух сторон.

Вообще говорить с Олегом на тему того, как и где мы оказались, да что нам теперь делать, я пока избегал. Он-то здесь успел провести месяц, успел о многом подумать, успел привыкнуть к мысли, что попал в плен к инопланетянам, а я пока нет. И уж совсем тяжело приходилось мне примиряться с мыслью о том, что назад мы уже не попадём никогда.

Конечно, в полку я не загадывал себе долгой жизни, я видел и знал, как сбивают наших летунов, ведь опаснее, чем быть штурмовиком, не было на этой войне ничего, ну разве что кроме лётчиков-торпедоносцев, те вообще в среднем два с половиной боевых вылета живут, но всё же надеялся проскочить. За счёт своих умений, за счёт собственного мастерства, за счёт того, что фрицы уже не те, что в сорок первом, но всерьёз на это всё же не рассчитывал.

Боялся я больше пожара в кабине над вражеской территорией, ведь я уже видел эти обгорелые лица и руки в госпитале, да в плен ещё боялся попасть. А собьют, не собьют — дело другое, тут что на роду написано, то и будет. Ну, мать поплачет, с отцом вместе, братья с сёстрами тоже, Марина вот, может, слезинку уронит, так ведь сколько их таких, плачущих, там осталось.

Следовало признаться в первую очередь самому себе, что мы погибли тогда, над болотом этим, и не мучиться больше, а постараться всё это пережить и принять, погибли да погибли, не повезло, чего уж теперь. И уж тем более не следует ныть, Олегу вон тоже несладко, так зачем же добавлять.

Мысли тяжкие, тоской разбавленные, нужно себе запретить строго-настрого, толку от них не будет, только смятение и раздрай, сейчас лучше пить чай с Олегом вместе, да хвалить его пирожные с пиццей, вот уж действительно молодец, а потом пойти спать, выставив кровать на мгновенное усыпление, именно так я и сделал.

А ночью мне снилась всякая хрень, от сияющей галактики, с которой я снова о чём-то разговаривал, и печальной Марины, с которой мы просто грустно помолчали, прощаясь навсегда, до Анастасии. И во сне моём это был не ангел, это была валькирия. Она уверенно и грозно стояла на вершине какой-то лысой горы, вокруг бушевала буря, били молнии и клубились чёрные тучи, ветер развевал её волосы, но ничего эти явления природы с ней поделать не могли, ни просто сдвинуть с места, ни заронить хоть каплю сомнения или боязни.

А не могли потому, что в победно поднятой левой руке она держала мою голову за позвоночный столб, в правой же сияющий кровавыми сполохами меч, а я светил во всю силу из глазниц ярким жалящим светом, разгоняя злую тьму перед ней. Тут я маленько подохренел и проснулся, разбудив самого себя и Олега громким криком.

— Был бы валенок рядом, — сонно пробурчал тот, — кинул бы им в тебя, ей-богу! Задолбали уже эти казармы, даже в будущем от них спасения нет. Спи уже давай, морда.

— Всё-всё, — шёпотом извинился я, — сплю.

Я снова лёг, пытаясь успокоиться, но заснул сразу же, даже не успев это осознать, и проснулся только ранним утром.

Бодрость и желание действовать переполняли меня, хотя мне, наверное, следовало бы быть как минимум задумчивым, но новое тело не давало хандре ни единого шанса, спасибо ему. Так что к приходу обещанного ассистента я успел и умыться, и зарядку сделать, и позавтракать, и душ принять.

Дверь без стука отворилась, и в нашу комнату вошёл молодой парень, ввозя за собой на тележке без колёс, которая просто парила в воздухе, чего уж теперь стесняться, два баула. Его я видел один раз, при пробуждении, но имени не запомнил, наверное, это и был тот самый обещанный нам ассистент.

— Дмитрий, — тут же представился он, — Дмитрий Шульц, можно просто Дима. Вас я уже знаю, так что разбирайте сумки и переодевайтесь, в них ваши наряды по размерам, в город поедем. Прогуляемся и вообще. Давайте, покажу, как и что надевается.

В баулах оказалась одежда, причём множество, на любой вид и вкус, да обувь по ноге. Подумав, я решил всё же не гнаться за местной модой и не одеваться как этот самый Дима, потому что таскать на себе синие, в наше время в такой цвет только кальсоны красили, брюки из нарочито грубой брезентовой ткани, да легкомысленную майку будет всё же перебором. И тапочки ещё эти, неужели же нельзя надеть нормальные, крепкие ботинки?

Слава богу, в моём мешке нашлись и тёмные, строгие брюки, и мощная рубашка из плотной ткани со множеством карманов, напомнившая мне гимнастёрку и которую предполагалось таскать навыпуск, да очень удобные, чёрные туфли, почти ботинки, самое то для меня. Олег же подошёл к делу попроще, он натянул белые прогулочные штаны, светлую тенниску и светлый же, лёгкий пиджачок. Дима одобрительно сунул ему такую же легкомысленную обувь, обозвав её винтажными кроссовками, так что скоро мы оба были готовы.

— В принципе, сойдёт, — с сомнением глядя на меня, заявил ассистент. — В легенду укладываемся. Ну что, вперёд?

— Вперёд, — согласились мы и двинулись вслед за ним, через открытый проём окна в сад.

— А что за легенда? — тут же прицепился к нему Олег, — расскажи, мил-человек, будь уж так сказочно любезен. Легендируемые должны бы знать свою легенду, это уж точно, это ж самые основы внедрения.

— Да обычная, — пожал плечами Дима, ведя нас по тропинке вглубь леса, — тут чем проще, тем лучше. Гастеры вы, из Миров второго, а то и третьего круга, чего же ещё? Дикие, но смышлёные, хотя образования самый минимум, только-только чтобы через Врата прорваться. Институт вас на работу взял по обязательной квоте, принеси-подай, поручение выполни, вот такой каприз у нашего Александра Андреевича, ясно вам?

— Нет, — с мстительным удовольствием разочаровал его я.

— Ну и ладно, — благодушно махнул тот рукой, — не беда. Тут в жизнь врастать нужно, с полным погружением, чем мы и займёмся. А просто информацию вы и сами можете найти, доступ-то у вас к сети есть, чего же проще-то? Сопли вытирать я вам не нанимался, так что сами, всё сами. Всеобъемлющие лекции Александр Андреевич читать любит, у меня другой подход, да и не получается у меня так, и сам запутываюсь, и других запутываю.

— Лады, — пожал плечами Олег, — только не жалуйся потом. Ты, главное, ту библиотеку нам покажи, где ума набираются, да что это за доступ к что это за сети такой, а там посмотрим.

— Покажу и научу, — улыбнулся Дима, — у нас с библиотеками всё сильно проще. Да и со всем остальным тоже, будете довольны. Я ведь знаю, о чём говорю, я почти историк.

Мы уже прошли метров двести, но обнаруженный Олегом забор из сгущённого воздуха не встретили, о чём он тут же и спросил.

— Так ведь дали вам допуск, — объяснил Дима, — на вход и выход. Не везде, конечно, ну так вам везде и не надо. Запоминайте дорогу, ваш жилой модуль номер сто двадцатый. Сейчас по этой тропинке до стоянки флаеров дойдём, а там и до города недалеко. И, кстати, свободный проход у вас только по этой самой тропинке, от стоянки и до дома, остальные пути для вас закрыты, забор такой вроде. Чтобы посетить кого-нибудь, надо гостевой доступ получить, это типа приглашения.

— А как это работает? — Олегу было очень интересно, инженер всё-таки, — где этот невидимый вахтёр?

— Знаете что? — Дима вёл нас по лесу, состоящему из одних берёз куда-то к широкой площадке, заставленной небольшими, но очень круто выглядящими агрегатами, при этом совсем не похожими на то, как у нас представляли себе автомобили будущего. Наша тропинка уже сливалась со многими другими, ведущими туда же, но народу было самый минимум, позднее утро же, на нас никто внимания не обращал, так что ассистент говорил свободно, ничего не стесняясь:

— Вы, ребята, пока воспринимайте всё вокруг типа как магию, путь это будет что-то вроде волшебства, ладно? Ей-богу, и вам и мне проще будет. Вы сейчас, только вы не обижайтесь, просто два тела с мозгами трёхлеток, даже на пятилеток не тянете. Чтобы вам всё объяснить, нужно плотно заниматься историей развития науки и техники, прямо, наверное, от Адама и Евы, а это не на одну неделю канитель. Миссис Артанис дала указание ваше врастание в общество начать с обзорной экскурсии, попроще и подружелюбней, чтобы дать вам понять, куда именно вы попали, чтобы убрать настороженность, всё остальное потом, что я и делаю. А учёба будет после, да и то совмещать придётся.

— Что за миссис Артанис? — мне стало интересно, — что это за ещё один начальник на наши головы выискался?

— Так ведь сама Анэстэйша Артанис, — Дима даже замедлил ход, поражённый моим легкомысленным отношением к этой неведомой миссис. — Она тут многим начальник. Вы, ребята, её слушайтесь и с ней не спорьте. У неё такой авторитет и такой индекс социальной значимости, он же полезности, второй на всю планету, даже выше, чем у Александра Андреевича, что она одним движением пальца может вас в Миры третьего круга законопатить, на всю оставшуюся жизнь, без права на возвращение и апелляцию. Там будете умничать. Хотя, если честно, вам что там, что здесь, разницы, наверное, никакой. Тем более что там от вас всё-таки хоть какого-то толка можно будет добиться, а вот здесь это вряд ли получится.

— Посмотрим, — Олег едва заметно дёрнул щекой и я понял, что он немного разозлился. — Да и не тебе решать, друже. Самому-то этого самого индекса, небось, не хватает, да? Угадал? Вижу, что угадал, не морщься, скажи лучше, что же это за допуски и как здесь двери открываются? Мы, видишь ли, военные, у нас почтение к шлагбаумам в крови. А то ведь знаешь, как это обычно бывает, мол, стой, стрелять буду! Стою! Стреляю!

— Ох, блин! — Дима даже взялся за голову, — да как бы вам объяснить-то! Короче, так — вам в медкапсуле, обоим причём, установили прямо в тело такой волшебный прибор, с огромными вычислительными мощностями и возможностями. Тебе, Олег, попроще, а вот тебе, Саша, самый навороченный. И там есть такая функция, типа маячок, и вот он…

— Ну нифига себе! — возмутился Олег, — мало того, что ошейники нацепили, так мне ещё и самый дешёвый! С чего такая несправедливость?

— Так ведь у тебя, Олег, тело цело было, — успокоил его Дима, заулыбавшись, — а их во младенчестве цепляют, потом распаковывают, устанавливают, там целая прорва работы. И не переживай ты так, у меня такой же, как у тебя, тридцать лет назад они самыми передовыми были. А Саша, видишь, Саша просто очень удачно попал, всё в одном месте собралось — и миссис Артанис, и реанимационная медкапсула высшего уровня, их же несколько всего на всю планету, и сам он очень удачно к установке подготовился — одни мозги, можно сказать, в открытой коробочке, все нервы наружу, никакого лишнего веса. Вот миссис Артанис и тряхнула квалификацией, мощно это было, друзья мои, очень мощно. Я во время вашего оживления сидел на информационной поддержке, и то чуть с ума не сошёл, а ей хоть бы что! И у нас с тобой эта сеть в спинной мозг вживлена, а у Сани, например, все позвонки в спине это не просто позвонки, это вспомогательные модули!

— Надо тщательней к медосмотрам готовиться, — поддел я Олега, довольный неведомо чем, — вот выпал бы Анастасии одними мозгами в умелые ладони, был бы сейчас как я! Со вспомогательными модулями!

— Зато у Олега уже рейтинг много больше, — пришёл на помощь моему стрелку Дима, — чем у некоторых из студентов, а тебя даже в расчёт не берём, у тебя по нулям! За кулинарию ему много отсыпали, провели как исследовательскую работу, по совокупности результатов.

— Важен не размер! — наставительно поднял палец Олег, — важно умение пользоваться!

— Эти слова, — отмахнулся я, — утешили уже многих, так что ладно. Ты мне лучше вот что скажи, все эти странности с телом, с реакцией, с силой — это всё оттуда? И почему у меня только это, а Олег уже видит, что из чего состоит?

— Он просто начал раньше, — Дима вёл нас уже по стоянке, заполненной невероятно выглядящими агрегатами. Что это — я так и не понял, но салоны с окнами и креслами внутри там были, так что транспорт это, транспорт. — У него базы данных уже начали распаковываться. У нас с ним в другом беда, реакции как у тебя, у нас уже не появится, да и потенциала такого тоже. Так-то реакция повыше будет, конечно, по сравнению с человеком вашего времени так вообще непредставимо, но ниже. Хотя зачем она мне…

— Слушай, — остановился Олег, — так ведь с этого и надо начинать, какая ещё экскурсия? Ты нам покажи, чего эта хрень может, как ей управлять, где у неё приборный щиток? Органы управления у неё где?

— Интерфейс, — Дима тоже остановился, — не приборный щиток и органы управления, а интерфейс, запоминайте. Мастер-интерфейс есть только у миссис Артанис в рабочем кабинете, там она может любому установки поправить, даже против его воли и с любого расстояния, по сети, а для личного пользования интерфейс с упрощёнными возможностями проецируется на сетчатку глаз, ну или используется любой физический экран для работы с информацией, вам я именно его рекомендую, с него вечером и начнём. Да не спешите вы так, сейчас в город съездим, людей посмотрим, себя покажем, съедим чего-нибудь, отдохнём, нормально всё будет!

— На сетчатку — это как? — всё ещё стоял на месте Олег. — Зачем?

— Чтобы на закрытые глаза мультики смотреть, — Дима вздохнул, отошёл и открыл двери у стоявшего шагах в пяти агрегата. — Да в игрушки играться, вот зачем. Многие только этим и занимаются, с полным-то погружением, с управлением всеми органами чувств. Большая проблема, между прочим. Ладно, залезайте во флаер, поехали.

И мы, в некотором обалдении от откровений Димы, молча полезли в этот самый флаер, который оказался летательным аппаратом. Ассистент молча поколдовал над ним, потом развернулся к нам на поворотном кресле и демонстративно пристегнулся. Мы сделали то же самое, а тем временем флаер тихонько поднялся в воздух и, постепенно разгоняясь, рванул куда-то на хорошей скорости на бреющем, меня даже передёрнуло.

— Автопилот? — понимающе спросил Олег, — ручное управление есть?

— Автопилот, — ответил Дима, довольный его пониманием, — но ручное есть тоже. На утверждённых трассах хватает и автопилота, вы не глядите, что этих трасс не видно, они есть, а вот чтобы куда-то на пикничок залететь, в свежее место, так его туда, в принципе, тоже хватает. Место указываешь на карте и вуаля. Ручное только чтобы нервы пощекотать, в зоне спортивного пилотирования.

— Странный лес, — я глядел в окно с прекрасным обзором и вспоминал, как совсем недавно мне под крыло набегал другой, и не мог отделаться от странного чувства тревоги. — Одни берёзы.

— Спасибо, хоть это есть, — пожал плечами Дима, — когда Земля погибла, её флору и фауну, можно сказать, в то время контрабандой на планеты тянули. Эти берёзы первые колонисты в горшках дома держали, чтобы ты знал, тайком и под угрозой серьёзного наказания. Тогда много дурковали на тему эндемичности, сохранения природы открытых планет. Умничали, что надо изучать, вживаться, прочую пургу несли, пока не остались с этими берёзами, фикусами, пищевыми пайками на пятьдесят лет да голой задницей. Не, с позиций тех лет оно, может, и правильно было, но ведь чуть не погибли же, пока не научились местную органику в пищевых комбайнах перерабатывать. Эволюционный путь-то, может, и один, но всё дело в частностях, а они были не в нашу пользу.

— Зато теперь рванёте, — кивнул Олег, — вы же всё живое, наверное, сюда умудрились притащить? Как это — каждой твари по паре, да?

— Не по паре, много больше, по паре мало будет, — мечтательно улыбнулся Дима, — тысячами, десятками тысяч. Ну, чтобы было, с чем работать. Целые куски леса в стазис-контейнеры упаковывали, перед пожарами в основном, чтобы уменьшить эффект бабочки, лошадей табунами, пчёл роями, рыб косяками, всех прочих по мере возможности от гибели спасая. Теперь рванём, да.

— Так ведь не стоит всех-то, — всполошился я, — всякие клещи, мошка, вши, блохи, тараканы — зачем они здесь?

— Ну, тараканы у нас и свои есть, — досадливо поморщился Дима, — в мирах третьего круга их хватает, до того неистребимое племя, просто диву даёшься. А так каждый стазис-контейнер будут распаковывать в помещениях высшей степени защиты, вот как ваш, потом просвечивать до уровня вирусов, ты не переживай, всё уже отработано. Если бы вы знали, сколько с вас всего сняли, миссис Артанис даже приказала тебе, Олег, всю кишечную микрофлору удалить начисто вместе с кишками и желудком, вот что ты там жрал такого, а?

— Чего находил, — ухмыльнулся мой стрелок, — то и жрал. Тебя бы туда, узнал бы наше меню. В сорок втором, летом, помню, при отступлении, достанешь где-нибудь пару варёных картошек, водой из лужи запьёшь, вот оно и хорошо, вот оно уже и праздник, можно работать дальше. И это мы, авиация, про пехоту я не говорю, хлебнули там ребята лиха настоящего.

— Да-а, — протянул Дима, внезапно задумавшись, — трудно вот как-то осознать, что вы прямиком оттуда, я ведь ваш период знаю.

— Ладно, — махнул рукой Олег, — что это мы всё про нас да про нас. Скажи лучше, что это за круги такие, мировые? И почему мы из третьего? И что за странным словом ты нас обозвал?

— Да, — завозился на месте Дима, — это вам надо бы знать. Ну, слушайте…

И узнали мы, что всего заселённых миров сейчас пятнадцать. Есть ещё, вполне пригодные, нашли за это время, но на них пока не лезут, присматриваются, да и населения не хватает, чтобы плотно обжить всё. Маловато пока населения, если говорить честно.

Есть три Мира первого круга, на которых сосредоточена вся наука, вся культура, всё производство. И эти Миры друг друга почти полностью дублируют, такие дела. Запрещено иметь что-либо на одном, какую-нибудь отрасль или производство, кроме разве что вот таких уникальных институтов, как наш. Да и то, институт находится здесь, на Надежде, это планета и главный город её так называются, а архивы института расположены на всех пятнадцати планетах, и архивы эти пополняются дубликатами ежедневно.

На Надежде, Королёве и Кеплере, что считаются планетами первого круга, условия для жизни самые лучшие, именно они заселены плотнее всего. Второй круг — там требуется не слишком глобальное терраформирование, там жизнь ещё или не развилась как следует, или слишком уж чужда она нашей. Третий круг — это планеты, где жить можно только под куполами городов. Не бросают же их только потому, что местные полезные ископаемые слишком уж ценные, ну или добывать их легко, да много их. Но терраформирование там будет серьёзным и затратным.

По уму, некоторые планеты второго круга тоже следовало бы оставить, но там держатся за них из национальных причин. Новая Калифорния, например, вот там все, пусть даже у них в роду были одни только курносые, причём таких подавляющее большинство, вдруг немедленно ощутили себя потомками ковбоев.

Ходят только в джинсах, и не в таких, как у него, Димы, а настоящих, плотных, с заклёпками. Носят байковые клетчатые рубашки, сапоги со скошенными каблуками и стетсоны, называют друг друга мэм и мистер. Понаделали себе реплик древних револьверов, поделили земли на будущие пастбища и ранчо, а пустой земли там хватает, понаставили потешных городков в своих степях, с салунами и всем положенным, кантри там, банджо и всё остальное, а теперь активно канифолят мозги институту практической истории.

Требуют себе немедленно мустангов и бизонов, койотов и пум, семена кормовых трав, маиса и кактусов, ячменя и пшеницы, секвойи и клёна, да там список на десять страниц, но климат позволяет, да и местная флора с фауной тоже, потому что почти нет её там, Новая Калифорния недавно через большое оледенение прошла, жизнь только в океане и сохранилась.

Остальные не отстают, Новому Китаю рис позарез нужен, бамбук и панды, сою требуют чуть ли не с ножом у горла, гаолян, оно же сорго, водку национальную делать, перец сычуаньский, ещё чего-то, да там все как с ума посходили, вот только хрен им по всей роже, а не требуемое.

Дело-то серьёзное, и заниматься им будут серьёзные организации, не просто так. Конечно, местные пожелания учтут, но откровенной чепухой заниматься не станут. Академии наук на все эти стетсоны, револьверы и джинсы с ковбойками наплевать и растереть, вот так вот. Хоть вверх ногами ходите, ваши проблемы.

А вообще было бы интересно, конечно, вот его, Димы, дед, причём не просто дед, а очень большое светило в современной ксенобиологии, вдруг вспомнил о своих мифических башкирских корнях, оттяпал своему же институту под научные цели огромный кусок земли на континенте, уже очистил его, подготовил, и собирается там липы садить да пчёл разводить. И его, Диму, к себе зовёт, но он, Дима, вряд ли поедет. До первого мёда хрен знает сколько лет, если не в два раза больше, да и то, если всё пойдёт гладко, а просто ботаника ему не интересна. Да и пчёлы эти — видел он их на картинке, и не появилось у него, Димы, к ним большого доверия, потому что кусаются больно, говорят, да и выглядят опасно.

— Шульц, — поддел его Олег, — какая редкая башкирская фамилия! Знатные пчеловоды, помню, слышал, как же!

— То по отцу, — отмахнулся Дима, улыбаясь, — а тот дед по матери! Но вы не отвлекайте, дальше слушайте!

В общем, первые сто лет после мегаимпакта прошли под девизом — чем больше, тем лучше. Это он, Дима, сейчас про детей говорит. Конечно, власти хотели по максимуму, но максимум определялся, если говорить научно, кормовой базой. По планетам не делились, пищевые пайки легко перебрасывались Вратами с Надежды, Королёва и Кеплера по всем остальным. Слава богу, к тому времени очень активно шли работы по земным пищевым водорослям, вот и приноровились из них гнать некую субстанцию, что была очень питательной. Гадость, конечно, но жизнь поддерживала. Ещё сразу же научились перерабатывать местные растения на крахмал, сахар и прочую простую органику, и уж совсем хорошо стало, когда придумали пищевые синтезаторы, хотя и тут была засада, ведь придумали их лет через семьдесят после всего, успел народ забыть вкус натурального. Восстанавливали продукты по описаниям, да по вкусам пищевых пайков, представляете?

Ну и именно поэтому Олегу столько баллов рейтинга и отсыпали сразу же, и ещё отсыпят не меньше, распробовать только дайте. Конечно, сейчас добудут всё натуральное из этих самых исторических контейнеров, от картошки и до пчёл, но это нескоро, а тут вы. Ладно, поехали дальше.

В общем, жизнь стала стабильной, жить стало лучше, жить стало веселее, и народ, подуспокоившись, начал поменьше плодиться, а общество взяло курс с количества на качество. И тут очень повезло с тем, что первые переселенцы были сами знаете кем. Какие-нибудь земные оглоеды, конечно, те немедленно скатились бы в феодализм, но тогда такой вариант даже и не рассматривался. Точнее, рассматривался, но в другом ключе — его боялись, его хотели избежать, и это удалось сделать. Ну да ладно, всё это очень сложно и лучше будет вам увидеть всё это собственными глазами, а пока следует понять вот что.

Народ во всех пятнадцати обитаемых мирах активно тусуют туда-сюда, стараются не давать засиживаться и пускать корни, это глобальная политика, хоть и идёт она со скрипом. Конечно, на пенсии ты можешь сиднем сидеть где хочешь, или у тебя рейтинг большой, тогда ты тоже сам выбираешь, но пока молодой, будут тебя соблазнять всеми силами пожить и поработать хотя бы ещё где-нибудь.

Вот и вы, друзья-товарищи, будете из таких. Вытащили вас, значит, из шахтёрского мира и сунули сюда, повышать кругозор. Так что никого вы здесь фактом своего появления не смутите, если только не будете откровенно тупить или не нарвётесь на сопланетников. Но от сопланетников отбиться легко — вы просто не говорите никому, откуда вы, мол, сие тайна великая есть, не хотите вы про своих корни вспоминать, да и всё, тут это уважают. А вот всё остальное будет зависеть только от вас самих, понятно?

— Понятно, — Олег не сдержался и озадаченно почесал затылок, — и даже больше, чем наполовину. Ладно, в процессе поймём.

— Надеюсь, — улыбнулся Дима, — и ещё. Мы уже практически прилетели, так что напоследок напомню — в любой непонятной ситуации делайте морду кирпичом, ведите себя спокойно, а лучше ориентируйтесь на меня. Как я, так и вы, и побольше невозмутимости, договорились? Тем более что никакой опасности, даже гипотетической, для вас тут нет.

— Договорились, — кивнул ему Олег и тут же, подпрыгнув на месте до потолка, возбуждённо заорал, тыча рукой в боковое окно, — инопланетяне, Саня, инопланетяне! Смотри, смотри, вот они, вот они, у того домика, под деревом! Я знал, Саня, я знал! Нифига ж себе, это как так, а?

Я перегнулся со своего места и, игнорируя закатившего глаза Диму, принялся рассматривать неведомых инопланетян. Мы и правда уже куда-то прилетели, скорость упала до практически пешеходной, флаер заходил на посадку, с их стороны за окном появились впечатляющие здания, и вот перед одним из них что-то делали три крайне удивительных фигуры.

Одна походила на ожившего плюшевого медвежонка, чрезвычайно милого и потешного, я даже расплылся в улыбке, а вот другие две — те были просто ожившие ангелы ада, воинство сатаны. Здоровенные, подтянутые, широкоплечие, в одинаковой униформе, чем-то похожей на чёрную эсэсовскую, они были на пару голов выше всех остальных, и стояли на своих длинных, крепких ногах уверенно и твёрдо, и несло от них мощью и просто богатырской силушкой.

Морды их были похожи на морды то ли рептилий, тол и бойцовых собак, бесстрастные и суровые, а горящие багровым светом глаза неотрывно следили за нашим флаером.

— Да чтоб вас всех, — простонал Дима, а я понял, что его слова относились не к встречающим, а именно к нашей реакции на них, — да ведите же вы себя спокойно, ну! Олег, мы же договаривались!

Глава 10

Наш флаер совершенно самостоятельно подлетел к ближайшему свободному месту, мягко затормозился в воздухе и чуть завис, чтобы тут же опуститься на землю. Дима мстительно и молча показал нам рукой на выход, но вышел первым, потому что мы не торопились, и было отчего.

— Скажешь что-нибудь? — едва слышно прошелестел ему в спину я, стараясь, чтобы меня не услышали эти два мордоворота, — это что? Или кто?

— Не-а, — со злорадным удовольствием чуть ли не пропел Дима, — посмотрим на ваше поведение в немного некомфортных условиях. Интересно же! Как именно вы себя проявите, какая у вас будет реакция, это же очень ценно.

— Мой дед, — мрачно сказал ему я, глядя на этих волчар в мундирах, — лет пятнадцать назад, я тогда маленький был, но помню хорошо, на первый граммофон в нашем селе с вилами кинулся. Сельчане тоже пошутить решили, чувство юмора у них вдруг проклюнулось, да ещё над человеком, который всю зиму в тайге провёл и только-только к людям вышел. Да что там одну зиму — все зимы в его жизни! А мой дед, чтобы ты знал, до того был здоровый и жилистый, что остановить его никто тогда не сумел, прорвался он с боем сквозь шутников и убил тот граммофон.

— Да-а? — уже с сомнением протянул Дима, — какая интересная поведенческая реакция! Но я тебя понял, ладно, держитесь за моей спиной.

— Мы люди военные, — напомнил ему Олег, — контуженые на всю голову. А эти двое уж больно мне фрицев напоминают, у нас их именно так Кукрыниксы рисовали. Веришь, нет, но один в один, такие же собаки сутулые, и от этого у меня злоба просыпается. Оно тебе надо?

— Так, — даже остановился Дима, — успокойтесь оба! Молчите и слушайте, через пять минут всё объясню! И, я сейчас серьёзно, ребята, но неужели вы не можете держать себя в руках? Вы же эти, как их… Боевые офицеры!

Мы молча кивнули и пошли за ним по широкой дорожке из вроде бы кирпича, хотя я уже ни в чём не был уверен, проложенной по шикарному газону, на котором росла только однообразная густая трава, ни кустов, ни полевых цветов не было, кроме разве что нескольких всё тех же вездесущих берёз. А эти двое просто стояли у выхода со стоянки, и никто их не боялся, никто от них не шарахался, немногочисленные люди просто обходили их стороной, обращая на этих двух альгвазилов внимания не больше, чем на друг друга, и это внимание не было враждебным или даже хоть чуть-чуть опасливым, оно было какое-то ровное и чуть уважительное, что ли, и не было в нём не то, что страха, а даже и тени недовольства.

— Здравствуйте! — негромко прогудел один из них, тот, что больше был похож на рептилию, и сделал шаг вперёд. Причём сделал так, чтобы не заслонять собой нам дорогу, дорога осталась свободна, но мы остановились. Не остановиться было бы не просто невежливо, а опасно непонятностью ситуации. Вот не остановлюсь я и что тогда? Биться будем?

Эта же рептилия в человеческом облике подходить тоже не стала, между нами было метра три, но даже на этом расстоянии я с раздражением оценил, насколько он выше, мощнее и здоровее меня. Чёрная форма сидела на нём как влитая, нигде ничего не топорщилось и не выскакивало, погоны я разглядеть не смог, снизу вверх-то, а значки и шевроны на рукавах и груди просто не сумел понять. Олег вот что-то сообразил, с помощью новых умений, а я нет.

— Полицейское управление Надежды-главной, — представился второй, что был больше похож на собаку, и походил на древнеегипетского бога Анубиса, я его в учебнике по истории видел, такой же здоровый, чёрный, остромордый, остроухий и широкоплечий. — Рады приветствовать на нашей планете новых её жителей из Миров третьего круга. Надеемся, что вам здесь очень понравится, и вы воспримете нашу планету как свою новую родину. Уверены, вы найдёте здесь дело по душе и сумеете стать полезными членами общества, особенно вы, Александр Артемьев.

Слова были правильными, угроз никаких, тон ровный и доброжелательный, но, если бы меня встретил так где-нибудь в родном городе милицейский патруль, то я бы понял, что сейчас меня будут, скорее всего, бить и ногами и руками, как врага народа, без всякой жалости.

— А-а! — вдруг протянул Дима, — понял! У тебя же, Саня, индекс нулевой! А так бывает, когда его срезают за какие-нибудь сомнительные подвиги! Не-не-не! — тут он повернулся к полицейским, — не то! Он просто из таких диких, что его даже зарегистрировали в общей системе три или четыре дня назад, по прилёту! Посмотрите в своих базах данных! И второй тоже!

— Уже, — ответил Анубис, поворачиваясь к Олегу, — а вот вам, гражданин, почёт и уважение от всех нас! За месяц добиться таких результатов — это дорогого стоит! Так с какой, говорите, вы системы?

— Желаем сохранить инкогнито, — улыбаясь, ответил ему мой стрелок, — желаем начать жизнь с чистого листа! Желаем стать полезными членами общества!

— Воистину! — поддакнул и я, — всем сердцем!

— Похвальное желание! — ответил нам Анубис, а рептилоид просто кивнул, — правильное! Приносим извинения за проявленное любопытство и желаем приятно провести время. До свидания, граждане.

Мы попрощались, и дальше все пошли своей дорогой. Эти товарищи без слов и сомнений тут же залезли в свой флаер и улетели по делам, а мы остановились и уставились на Диму.

— Быстро они, — вздохнул тот, глядя на нас. — На выходе из кампуса перехватили, видимо. Ладно, слушайте сюда: все, кто не похож на человека, ни человеком, ни инопланетянином не является. Это, друзья мои, говоря вашим языком, роботы. Вам смысл этого слова понятен?

— Понятен, — ответил я, да и Олег кивнул тоже, — это механический человек. Нам даже фильм про них в училище показывали, «Гибель сенсации» называется, или «Робот Джима Рипль».

— В целом верно, — обрадовался Дима, — и концепция, значит, отторжения не вызывает. Только не механический, механика такое не потянет. Это искусственный интеллект на мобильной платформе, если говорить упрощённо. Вопросы?

— А почему вид такой? — неопределённо покрутил пальцами в воздухе Олег, — страхолюдный? Неужели нельзя было что-то поприятнее придумать?

— Во-первых, — Дима тронулся с места, и мы пошли за ним, — все мобильные носители искусственного интеллекта не похожи на людей даже издалека. Это закон. Во-вторых, облик и возможности соответствуют занимаемым должностям и выполняемым обязанностям. Видели, держиморды какие? С такими не забалуешь! А вот в магазинчиках или кафешках, там совсем другое. Или вот, заправщик, он порядок на стоянке поддерживает, мелкий ремонт делает, видите, плюшевый такой?

Мы повернулись и увидели третьего робота, он походил на чрезвычайно харизматичного, доброго и потешного медведя в потёртом комбинезоне, выглядевшего сейчас как герой мультфильма, причём занятого делом. И он действительно, в отличие от двух полицейских, вызывал только улыбку. Хотелось подойти, потрогать его, познакомиться, хлопнуть его легонько по спине, сделать ещё что-нибудь такое же, беззаботное и беззлобное.

— А вид у них разный потому, — продолжил Дима, — что мы, люди, имеем себе один выверт психики, гнездящийся в самой глубине мозга, в самых древних его отделах, и этот выверт заставляет нас испытывать доверие к покрытым мехом существам. А рептилиеподобные, насекомообразные или, не дай бог, паукообразные вызывают у нас внутреннее отторжение. Вот и используют этот выверт, так сказать, в быту на полную. Один полицейский, что на собаку больше похож, он в этой паре добрый. А второй, змеюка подколодная, он злой. Все это знают, но всё равно на всех это действует. Тут пяток лет назад один дикий нахрюкался в лоскуты, как это у них заведено, и давай дебоширить, так за ним такую страхолюдину отправили, что я сам чуть не обделался. Прикиньте, бронированная паучара размером с флаер, глаза красным горят, слюна капает, жвалы, хелицеры и что там ещё — всё на месте, всё присутствует! А, ещё и паутиной стреляет, только не из задницы, а из морды!

— Паутиной зачем? — спросил я, обалдев от представленной картины.

— Да чтоб стреножить дурака, — пожал плечами Дима, — причём без ущерба для его, дурака, здоровья. Мягко и плотно, как в пелёнки завернули. А то ведь он за нож хватался, столы переворачивал, сопланетникам своим морды бил, когда они его утихомирить пытались.

— М-да, — сначала обалдел не меньше моего, а потом заулыбался Олег, — не умеешь пить — не пей! Сам таких не люблю, просто терпеть не могу. Правильно его.

— Нам бы в Комсомольск парочку таких, — поделился с ними мечтой я, — паучар! Хотя б на годик, хотя б только по ночам чтоб ходили!

— Вот видите! — Дима обрадовался тому, что и эту концепцию мы, как он говорит, приняли. — У нас, чтобы вы знали, многое на этих искинах держится, но там по-минимуму, из необходимости и ещё доказать нужно, что без них тебе никак. А вот судебная система и полиция — вся из них, люди только в наблюдательном совете. Миссис Артанис как раз в таком и заседает.

— Весело у вас, — пытался осмыслить я сказанное, — но, может, оно и правильно. А из необходимости — это как?

— Ну, например, небольшое поселение где-нибудь, — попытался объяснить мне Дима, — допустим, там или наукой занимаются, или просто так живут, потому что место живописное. А по правилам, например, в любом поселении, кроме всего прочего, вам не понятного, нужна ещё и столовка с гостиницей, причём в обязательном порядке. Ну и кто всё это будет делать, денег-то там не заработаешь. Не, есть, конечно, уникумы, что из любви к процессу этим занимаются, но мало их. А искины сводят затраты на содержание почти что к нулю, есть работа — они её работают, нет работы — сидят в режиме минимального энергопотребления, всего и делов, и получку платить им не надо.

— А у вас и получка есть? — удивился Олег, — я думал, по-другому как-то.

— Без получек люди тут же в натуральное скотство впадают, — развёл руками Дима, — проверено. Не все, конечно, и не в первом поколении, те ещё стесняются, чего-то изображают из себя, но там чем дальше, тем хуже. Четвёртое колено профессиональных сидельцев на пособии — страшная вещь, этих уже ничего не берёт. Увидите ещё.

— Не без проблем, значит, общество? — поддел его мой стрелок.

— Не без проблем, — согласился Дима и тут спросил у нас, — а вот как вы думаете, зачем я вас вытащил на эту прогулку? Чтобы что?

— Не знаю, — ответил я, — Анастасия приказала. А она дама умная, где же нам её мысли постичь.

— С миссис Артанис это мало кому удаётся, — согласился Дима, совершенно не поняв моей иронии, ну или издевательски сделав вид, что не поняв, — не вы одни такие, много нас. А смысл вот в чём: попросила она меня показать вам что-то такое, не объясняя и не облегчая вам понимание, чтобы до вас кое-что дошло, а то вы всё восприняли слишком спокойно. Во-первых, мало ли чего вы себе в прошлом понапридумывали, коммунизм возьмём хотя бы, идея-то хорошая, особенно для вашего времени, но я сейчас не об этом! А о том, что мы не обязаны вашим мечтам соответствовать, ясно? И во-вторых, чтобы вы держали глаза открытыми, чтобы не отвлекались вы на второстепенное, вот как на этих полицейских, а чтобы стремились понять главное!

— Согласен, — после недолгого раздумья отозвался Олег. — Про мечты особенно. Я как-то книжку прочёл, из первой русской фантастики, Павловских времён ещё, так там такая хрень была написана, такая хрень! Не дай бог, если бы хоть что-то сбылось из писанины того дурака, вот что я вам скажу, да он бы сам первым и обалдел. И насчёт полиции в точку, им так даже лучше. Я бы их не только Комсомольск, но и Москву патрулировать отправил. Но мы тебя поняли, так что веди нас, Вергилий, показывай, а мы будем держать глаза открытыми, зуб даю.

— Зуб беру! — заулыбался Дима, ему, видимо, от понятливости Олега стало лучше, — так что смотрите по сторонам, удивляйтесь и будьте как дети!

— Ну, как дети тоже опасно, — вновь начал спорить с ним мой стрелок, — помню, еще совсем шкетом был, так батя меня потащил куда-то, где африканцы самые настоящие были. Поставил меня перед собой и говорит так строго: увидишь чернокожих людей — не орать! Пальцем на них не показывать! А то выпорю! Понял? Ну, я ему покивал и вроде бы даже проникся, но хватило меня ровно до угла того дома дойти, потому что выскочили нам оттуда навстречу два чёрных паренька, и меня как мешком по голове шарахнули. Всё забыл, глаза выпучил, пальцем в них тычу, на всех оглядываюсь и во всё горло ору: негр, негр! Батя меня за шиворот тогда тряхнул так, что я язык прикусил и заткнулся, те ребята поулыбались сквозь зубы, конфету мне какую-то сунули, и на этом конфликт был вроде бы исчерпан, слава богу. Ну, выпороли ещё дома по вечеру, у моего бати слова с делом никогда не расходились, так что вот. Не всегда это полезно, как дети-то быть, вот я к чему!

— Наоборот, — горячо возразил ему Дима, — это очень интересно! Хотя сдерживать себя всё равно надо.

И, пока они трепались, я шёл и смотрел по сторонам, приняв совет нашего провожатого близко к сердцу. Действительно, мы на другой планете, в другом времени, а ведём себя так, как будто на пересыльный пункт попали. Начал я с неба и сразу же понял, что ничем оно от нашего не отличается. Та же синева, то же жёлтое солнце, те же облака, вот только Луны нету. Да и галактики не видать, с другой стороны сейчас красуется, скорее всего. Вдохнул полной грудью воздух, чтобы попробовать его на вкус — дышалось легко, даже легче, чем на Земле, наверное, и посторонних примесей или запахов не ощущалось тоже. Подпрыгнул на ходу, чтобы оценить силу тяжести, и не сумел найти отличий от нашей, земной, так что удивляться было пока нечему.

Единственно, скудная по разнообразию растительность бросалась в глаза, всё те же берёзы, всё та же декоративная трава, ни тебе полыни, ни тебе полевых цветов, но теперь, когда я понимал, в чём дело, эта стерильность больничного сада стала мне понятной. Ничего, скоро будут тут и воробьи, и стрекозы с бабочками, и мёд с пчёлами, ведь местную флору с фауной, как я сообразил, щадить никто не собирался. Может, оно и правильно, ведь решение это принимали люди, что наверняка мудрее и образованнее меня в десять раз, им виднее, они горячку пороть не будут.

На ум тут же пришли слова Димы об эволюции, которая одинакова для всех в корне, и об её частностях, которые на этой планете не в нашу пользу. Может, обойдутся заповедниками размером с континент, может, ещё что, но, думается мне, при столкновении двух разных жизней одна должна победить и неминуемо уничтожить другую, ведь у природы нет жалости и совести, и помирить их тоже не получится.

Под эти умные мысли я шёл, не обращая внимание на пейзаж, да и не на что тут пока было обращать, простая дорожка по простому березняку, хоть и густому, пока не упёрся в спины притормозивших Димы и Олега, и не пришёл в себя, чтобы начать удивляться по-полной, как тот самый ребёнок. Орать, правда, и пальцем показывать не стал, не до того было.

Мы стояли на круглой смотровой площадке, огороженной мощными перилами, а находилась та площадка на крутом утёсе, что торчал над широкой рекой. Справа от нас и много ниже по склону находилась крыша какого-то здания, слева не было ничего, кроме пролитого солнечным светом березняка, а вот впереди…

Впереди сначала была река, широкая и обычная, с мутноватой, как и у всех равнинных рек, водой, ничего такого, с самыми обыкновенными островками и протоками, с песчаными пляжами и илистыми заводями, а вот за рекой был Город. Причём именно так я назвал его для себя, большой буквы.

И стоял он не на берегу реки, а километрах в пятнадцати от нас, если не больше, на плоской равнине, а ещё вдали, за ним, угадывались сквозь дымку какие-то горы, но те были уж совсем далеко.

Город выглядел вытянувшимся к небу, из-за множества зданий в центре, такие у нас называют небоскрёбами, но тут было по-настоящему. Я попытался прикинуть на глаз высоту нескольких самых выдающихся, но, получив результат от пяти до восьми километров, бросил это дело и начал просто рассматривать.

Особенно меня убила приблизительно километровая в поперечнике, приплюснутая сверху и снизу сфера на тонкой ножке, как её ещё ветром не сдуло, я не понимал, да и не мог понять. Остальные здания тоже не подкачали, там были и просто башни, и что-то изогнутое, и что-то, похожее на паруса, но всё это вместе сливалось в гармонию такой силы, что оставалось только открыть рот.

И ещё, был здесь странный контраст между общей пустынностью самой планеты и кипящей жизнью этого Города, там безостановочно что-то сновало и перемещалось, там взлетали к небу и опускались на землю странные аппараты, совсем не похожие на те, что мы придумывали себе в прошлом. Людей я, конечно, не видел, но без ошибки мог бы дорисовать себе многочисленные толпы на улицах и скверах, так потом оно, кстати, и оказалось.

— Надежда-главная, — прервал наше молчание Дима, — столица. Она одна такая, больше нет подобного, десять миллионов населения. На Королёве и Кеплере пытаются, конечно, всё это дело продублировать, но получается только по самому минимуму. Функционал есть, а вот размаха нет. И вся наша жизнь, короче говоря, вот отсюда и определяется. Ну что, у кого какие впечатления?

— Меня убило просто, — ответил ему Олег, — наповал причём. Только нафига ж такое всё здоровое? Как из одного дома в другой переходить?

— Многие годами в одном здании сидят, — пожал плечами Дима, — там тебе и работа, там тебе и жильё, там тебе и отдых, там тебе и всё, даже песчаные пляжи с морской волной и парки с фонтанами. Но переходить легко, хоть в другой дом, хоть куда, я вам потом покажу. А тебе как, Саня?

— Нет слов, — признался я, — да и что тут говорить? Мы сейчас туда?

— Можно туда, — оживился Дима, — а можно и не туда. Можно на любую из пятнадцати планет, вот хотя бы и на Марс, выбирайте сами. Вон, видите? — и он повернулся и показал рукой на то приземистое здание, что было справа от нас, — это пассажирские Врата, оттуда не куда угодно, конечно, но в большинство мест можно прыгнуть без проблем, и так же обратно.

— Не, — отказался я, подумав немного и переглянувшись с Олегом, — любопытно было бы, конечно, но это же сейчас не главное. Давай в столицу, потом всё остальное. Успеем же ещё, наверное.

— Успеете, — подтвердил Дима, — но тут всё от вас самих зависеть будет, да от ваших желаний и дел. А пока идёмте к флаеру, Вратами в столицу не попасть. Кстати, как сдадите переселенческий минимум, будут у вас и свои аппараты, и много чего ещё, а пока просто от меня не отрывайтесь. Честно говоря, я сейчас даже придумать не могу такую ситуацию, чтобы мы проблем себе в городе поимели, это с одной стороны, а с другой, и в вас я тоже почему-то не сомневаюсь, вы сумеете точно. Так что пока просто держитесь рядом, а все объяснения потом.

Глава 11

Флаер Димы шёл низко над землёй, встроившись в плотную колонну таких же машин, летевших к столице. Со стороны это напоминало мне невидимую дорогу в несколько ярусов, с такими же невидимыми перекрёстками и развилками, по которой мягко неслись кораблики с людьми, слово флаер как-то пока ещё не вызывало у меня доверия. Там были посудины и покрасивее нашей, и помощнее, и грузовые, и пассажирские, в общем, полный набор, по крайней мере, пока всё было понятно и объяснимо.

Город приближался, верхушки зданий уже не были видны из кабины, как ты головой ни крути и шею не выворачивай, но я смотрел не на них, а на уже ясно видимые широкие или узкие улицы, там разные были, на любой вкус, и дома такие же, то есть какие хочешь, но характер этого города я пока не понял, не успел и не сумел осознать, слишком большим и сложным всё это было для меня.

Единственное же безошибочное ощущение, что город мне дал, было детским по своей сути, так, наверное, может чувствовать себя ребёнок перед входом в огромный чудесный замок. Странное дело, откуда бы мне это знать, не такое у меня было детство, но вот чувство собственной не незначительности, нет, но чего-то другого, какой-то подростковой незрелости, вот это тут было. Город как бы оставлял мне право только на радостное удивление, а до всего остального я пока для него просто не дорос.

И ещё, на улицах Надежды-главной кипела жизнь, беззаботная и уверенная в своей безмятежности, кое-где деловая, а кое-где праздничная. Забитые раскованно и свободно ведущими себя людьми улицы, да множеством людей, я столько и не видел никогда, яркие витрины и вывески, уличные кафешки под обильной зеленью, и всё это до того было не похоже на то, к чему я успел привыкнуть, к руинам и следам пожаров под крылом, к напряжённо тащащей свой крест огромной стране, или к суматошному встречному кинжальному огню да разбегающимся от моего Ила солдатам в ненавистной форме мышиного цвета, что меня невольно передёрнуло.

А так город подавлял, он сокрушал своим характером, светлым и сильным, одолевал своей напоенностью светом и воздухом, своим безоговорочным оптимизмом и открытостью. Олегу он вкатил сразу же, тот рассматривал его загоревшимися от удовольствия глазами, москвич ведь, причём потомственный, он воспринимал роскошь без стеснения, а вот мне стало немного неуютно, ну не привык я к такому! Я-то привык к вечной борьбе, неустроенность вокруг всегда была моим спутником, бараки и общежития, казармы и землянки, я даже из санатория в Крыму, в который нас отправили от училища на отдых, постарался сдёрнуть в числе первых, потому что совесть заела. А то ведь здоровый лоб, гимнаст, и чьё-то место занял.

— Детей чего-то маловато, — наконец выдал я, чтобы прервать молчание, — совсем.

— Так ведь деловой, культурный и научный центр, — развёл руками Дима, немного удивившись, — хотя по сравнению с вами, с вашим временем, детей мало, да. Но это здесь, на некоторых планетах ситуация другая.

— Странные у тебя претензии, Саня, — повернулся ко мне и Олег, уже что-то предвкушая, — и лично мне совершенно непонятные! Ты, Димон, ты мне лучше вот что скажи — как тут у вас знакомятся? И очень строга ли, скажем так, общественная мораль?

— Не очень, — фыркнул тот от смеха и на Димона реагировать не стал, — тут у нас в этом отношении не Содом и Гоморра, конечно, но полегче, опять же, чем в вашем времени. Нормально тут у нас всё, побороли перегибы во все стороны.

— Много ты знаешь про наше время, — отмахнулся Олег, — значит, познакомиться можно?

— А чего нет? — пожал плечами Дима, — без проблем. Безопасность сам видел, какие оглоеды гарантируют, потому и осмелели все. Насилие-то исключено, по большому счёту. А если хочешь верный вариант, то ищи себе кошкодевочку, они на это дело лёгкие. Такие, знаешь, с кошачьими или лисьими ушами, хвостом да буферами размером с мою голову, в общем, увидишь — не ошибёшься.

— Накладные, что ли? — я удивился даже больше Олега.

— А вот и нет, — ехидно улыбнулся нам Дима, — самые настоящие. Чудеса трансплантологии, хотя в медицине искусственных органов это как раз самое плёвое дело. Приживляют за час, убирают ещё быстрее. Но там много всего, увидите ещё, и близко к сердцу не принимайте — это просто некоторые так балуются. Довольно безобидно, как по мне. Я и сам на первом курсе с третьим глазом во лбу ходил, прикольные были ощущения, зрение более объёмным получается. Ну и по мелочи ещё кое-чего себе поправил, конечно, потом, правда, убрать пришлось.

— Хвост, значит, — задумчиво пробормотал Олег, что-то себе представляя, — балуются, значит, кхм… или под хвост, да. Не, я себе, наверное, чего-нибудь нормального поищу, а то какие-то странные чувства возникли, ты не поверишь, пугающие и настораживающие одновременно. Прямо первый раз со мной такое, бр-р-р.

— Поищи, — кивнул ему Дима, — только не сегодня, лады? Сегодня обзорная экскурсия, вы всё-таки ещё слишком многого о нас не знаете. Потом, когда переселенческий минимум сдадите, будете сами к этим фурри бегать — так они называются, запоминайте.

— Шалавы это называются, — пробурчал я. Так-то мне было всё равно, просто вдруг захотелось обозначить своё отношение. — Придумали тоже, фурри какие-то.

— Комсорг это называется! — заржал Олег и показал на меня пальцем, — только ведь тут, Саня, комсомола нету, я узнавал! Совсем нету! И что ты собираешься с этим делать?

— Посмотрим, — мне пришлось сделать вид, что Олег не попал мне пальцем прямо в незажившую рану, и что я уже смирился с тем, что многое осталось в прошлом, — между прочим, меня оттуда никто не исключал, так что посмотрим.

— Да смотри, хоть засмотрись, — Олег махнул рукой с некоторым сожалением. — Но это как раз тот случай, Саня, когда зря я, наверное… ну да ладно, проехали!

— Приехали, — влез Дима, ему было наплевать на мои душевные терзания, и правильно, — так что сидите смирно, сейчас нас припаркуют. А как двери откроются, то галопом на выход, тут считается невежливым заставлять других ждать. Кто долго копается, тех с каждым разом всё дальше и дальше отодвигают, есть тут нормативы, так что готовьтесь.

Мы замолчали, потому что флаер наш без всякого торможения, сходу, заложил непонятный, но очень точно согласующийся со всеми остальными машинами манёвр, и мягко устремился к свободной посадочной площадке на длинной платформе, разворачиваясь и тормозя на ходу. Я невольно вспотел, потому что ни один диспетчер, будь даже у него опыт длиной во всю его жизнь, не смог бы руководить этим многосотенным мельтешением, но тут же сумел взять себя в руки и отмахнуться от этого, вспомнив совет Димы воспринимать пока всё непонятное просто как волшебство.

И в самом деле, все абсолютно спокойны, никто не сталкивается друг с другом и не собирается это делать, это на скоростях-то под сотню километров в час, так что магия это, магия чистейшей воды, а потому успокойся, Саня, ты не на родном аэродроме, где все тут же бы радостно поперебились к хренам собачьим, ты в будущем.

Двери отворились, едва лишь только флаер прижался своим порогом к краю платформы и застыл как вкопанный, под нами было метров триста высоты, там тоже сновали туда-сюда разнообразные машины, а наверх глядеть я не стал, потому что подорвался вслед за Олегом на выход. Мы выскочили на платформу, и я чуть замедлил ход, чтобы осмотреться, но друг схватил меня крепко за локоть и потащил куда-то в сторону, под одну из невысоких колонн.

— Метро напоминает! — объяснился он на бегу, — там тоже деревня всякая вот так же выйдет из поезда, рот раззявит, глаза наверх вытаращит и стоит, удивляется, а все остальные их лапотное высочество обходить должны! Если б ты знал, Саня, как это бесит!

— Да хорош! — мне пришлось выкрутить руку, чтобы вырваться из его хвата, потому что на нас уже смотрели, и это было неприятно, потешным я быть не любил, — иду я, иду! И не спеши ты так, а то убежим от Димы, фиг он нас в этой толпе увидит!

Сказал я так потому, что мы с Олегом были минимум на полголовы ниже всех остальных прохожих, и именно это сильнее всего било мне по мозгам, заставляя понимать, что мы не у себя дома, что мы не такие, как все эти люди вокруг, что мы здесь ещё чужие. На одежду, моду и причёски я пока не смотрел, достаточно было и того, что мы не выглядели откровенными клоунами, не выбивались из общего ряда, и на том спасибо.

— Ну что, — Дима подошёл к нам, даже не бросив взгляд на свой флаер, который закрыл двери и тут же умчался куда-то. — Готовы? Воля ваша, ребята, но сначала в музей. Прикоснёмся, как говорится, к истории, экскурсовод вам всё расскажет лучше, чем я, экспонаты покажет, да и посетители там в основном такие же, как и вы, посмотрите на них тоже, прикинете, как себя вести. Потом ещё куда-нибудь занырнём, потом в ресторанчик сходим, поужинаем, да и домой. Успеть бы всё, день длинным будет, так что вперёд, не отставать!

Даже если бы у нас были какие-нибудь пожелания, Диму они вряд ли бы заинтересовали, он уже всё продумал, да и ради бога, ему виднее, музей так музей, единственно, я успел спросить на ходу, пока мы ещё шли рядом:

— Флаер куда дел?

— На стоянку отправил, — Дима прикоснулся одним пальцем к виску, что-то узнавая, — тебе номер места нужен, что ли?

— Не, — развёл я руками, — просто удивительно, как это. У нас это целый ритуал, и не дай бог ошибиться, опасно же.

— А, — сообразил он, — профессиональный интерес. Ну смотри, пилот. У флаера тоже есть кое-какие мозги, он не дурак, он может парковаться, может подчиняться парковочному диспетчеру, да многое может, потом узнаешь. Сейчас он улетел на стоянку и занял указанное ему место, а когда мы домой соберёмся и займём очередь на посадку, он сам рассчитает, когда и куда ему лететь, чтобы забрать нас точно и вовремя. Главное понял? Тут, Саня, детали не важны, с деталями я могу тебе до вечера рассказывать!

— Главное понял, — согласился я и ответил ему Олеговыми словами, — и даже больше, чем наполовину!

— А раз понял, — обрадовался тот, — то пристраивайтесь мне в хвост и дуйте за мной гуськом, не на прогулке, по делу идём! Можете смотреть по сторонам и копить вопросы, потеряться не бойтесь, я вас вижу, но и не старайтесь, время дорого, хорошо?

Мы кивнули, соглашаясь, и рванули за ним, стараясь не отстать, Олег первым, я за ним. Дима пошёл быстро, ловко вклиниваясь в общий ход толпы, мой стрелок тоже лавировал на уровне, московское происхождение позволило ему это делать, а вот я почувствовал себя сначала стеснённо, но потом представил, что это упражнение такое, на ловкость, в котором нужно успеть за остальными и при этом никого не толкнуть, никому не помешать, и дело пошло.

Мы шли по широким залам и переходам, поднимались по лестницам и галереям, смешавшись с толпой. Сначала я рассматривал людей, потому что глядел только на них, стараясь не столкнуться, и невольно увлёкся. Люди были разными, но люди были странными, я как будто не на городской улице находился, пусть и шла она через непредставимых размеров здание, я почувствовал себя в каком-то университете, пусть я и был там всего лишь один раз в жизни.

Почему в университете — да потому что только там я попал в общность людей, у которых у всех на лицах была как будто не печать красоты, нет, красота разная бывает, а открытости, одухотворённости, ума и любви к жизни, как-то так. На улице-то у нас кого только не встретишь, в нашем-то времени, там иногда такие можно морды увидеть, такие хари, что только вздрагиваешь, встретившись с ними глазами, и много их, и тащат они свою злобу, тупость и мерзость вместе с собой по улицам, а вот в университете этом их не было совсем. Делать им там по определению нечего, такие вот дела.

Тогда, помнится, мне немедленно захотелось стать студентом, захотелось немедленно влиться в ту прекрасную жизнь, что вели эти весёлые, не понимающие своего счастья ребята, и какую невнятную тоску я вдруг ощутил, поняв, что этого у меня не будет уже никогда.

В тот раз я всё же сумел справиться с собой, напомнив себе же, что зато у меня будет небо, будет ощущение полёта, будет исполнение мечты, но в глубине души всё равно что-то такое осталось. А тут раз — и как будто снова очутился там, откуда стартуют все дороги и где есть ощущение весны жизни.

Я ненароком расплылся в непроизвольной улыбке и какая-то встречная девушка тут же зацепилась за неё, восприняв на свой счёт, пытливо уперевшись в меня глазами да удивлённо-вопросительно, очень изящно вскинув вверх брови, но я показал ей одобрительно оттопыренный вверх большой палец на кулаке да заговорщицки подмигнул, мол, просто тобой любуюсь, ничего такого, чисто из восхищённых твоей красотой соображений, вот и всё, никакого двойного дна, просто радость, просто счастье, просто улыбка, просто спасибо тебе за то, что ты есть и просто попалась мне на пути.

Она чуть споткнулась на ходу и замерла на секунду, потом усмехнулась и пошла дальше своей дорогой, оглянувшись на меня всего один раз. Может, и больше, но мне помешали узнать точно.

— Саня! — прервал меня возмущённый голос Олега, — хорош! Успеем ещё, ты чего? Потеряться хочешь? В музей, так в музей, все вместе! А если я сейчас начну, а?

— Да иди ты, — отмахнулся я, прибавляя ходу и перестав оборачиваться, — в свой музей! Нормально всё, не отстану!

И мы дёрнули за не сбавившим шаг Дмитрием, он потащил нас через боковое ответвление на какую-то улочку, переходящую в весёлую площадь, да почти целый квартал, и вот именно так я всегда себе представлял из Комсомольска что-то такое парижское или венецианское, да хотя бы и флорентийское, ведь там были и здания, больше похожие на предметы искусства, и мост с магазинчиками над водой, и брусчатка под ногами, и какие-то кафешки с ресторанчиками, украшенными буйной зеленью да яркими цветами, единственный минус, когда я сорвал один листочек и растёр его в руках, оказался он искусственным, так ведь и понятно почему.

А ещё вся эта красота, набитая весёлыми, благодушными людьми, находилась внутри огромнейшего здания, это я помнил, но это я не воспринимал, потому что никаких стальных опор с железнодорожную цистерну толщиной я тоже не видел, хотя они должны были быть, как же без них, и потолок тоже терялся где-то там, в высоте, хотя он был, он чувствовался, но я его не замечал, даже подняв голову вверх, меня всё время что-то мастерски отвлекало от него, на меня откуда-то потоком лился свет и свежий воздух, и отчего-то вдруг закружилась голова.

— Так, один готов, — услышал я немного насмешливый голос Димы, — что со вторым?

— Второй нормально, — ответил ему Олег, — я ведь не из тайги вылез, я московский, а мы этому привыкшие. Меня домами и толпой не удивить, хотя внушает, да, чего уж там.

— Ты это, Саня, ты держись давай, — встряхнул меня Дима, — да и почти пришли уже. Вон, смотри, сейчас на узловую станцию зайдём, это для перемещения между основными секторами города, а с уже с неё попадём в музей. Вот там в обморок и будешь падать, а здесь не надо, здесь не поймут, подумают ещё чего-нибудь не то.

— Я же дикий, — напомнил я ему, повертев головой и приходя в себя, действительно, чего это я раскис, как кисейная барышня, — мне можно. Ладно, я в порядке, веди на свою станцию. Веди-веди, нормально всё.

Дима пожал плечами, молча глядя на меня, потом развернулся и зашагал дальше, больше не оборачиваясь, а мы за ним. Скоро мы оказались в огромном зале с высоченным потолком и множеством выходов, дверей и прочих отнорков. Вообще это напоминало огромный аэропорт, а спешащие по своим делам люди добавляли сходства.

— Мы на четырнадцатой узловой, — Дима пошёл чуть помедленнее, дал нам себя догнать и пустился в объяснения, — а всего их больше сотни. И все они связаны друг с другом напрямую, то есть с одной можно попасть на другую без пересадок. Вообще нам нужно было сразу лететь на тридцать вторую, да заболтали вы меня, вот и приходится ножками догонять. Но ничего, нагляднее будет!

— А как вы не путаетесь здесь? — я сразу понял, что запомнить какой-либо маршрут здесь, конечно, можно, но лучше уж сразу уяснить принцип. — Не все же местные, допустим, есть же и приезжие, они как?

— Вот тут у вас, — он хлопнул меня по спине, а потом прикоснулся к голове Олега, — всё есть. И план местности, и навигатор, и… как бы это сказать, телефон, наверное, если по-вашему, и всё остальное, что нужно для жизни. Будете учиться на переселенческий минимум и всё поймёте сами, а пока не дёргайтесь. Пока я ваша мамка, и я веду вас сначала в музей, как всем нормальным мамкам положено, а потом будет вам лимонад с мороженым. Вы, главное, слушайтесь меня, не капризничайте, не теряйтесь, и всё путём пройдёт.

— Задолбал, — честно сказал ему Олег, — ну да ладно, бывало и хуже, потерпим.

— Сильно хуже? — искренне заинтересовался Дима.

— Настолько, что ты там, наверное, сразу бы от огорчения помер, — внимательно посмотрел на него Олег и добавил, посомневавшись, — не, не наверное, точно бы помер.

— Верю на слово, — Диму передёрнуло, и он свернул куда-то вбок, к автоматически раскрывающимся дверям, поманив нас за собой, — заходим, не стесняемся!

Мы зашли в небольшую кабинку с прозрачными стенами и Дима, отмахнувшись от непонятно откуда прозвучавшего предложения выбрать маршрут, уселся на одну из двух мягких скамеек, показав нам рукой на другую. На одной из стен вспыхнула надпись «тридцать два — пятьдесят шесть», Дима подтвердил, двери закрылись, и вдруг кабинка дёрнулась и полетела вперёд так, что я в ужасе вцепился руками в сиденье, да и Олег побледнел.

Я попытался завалиться против движения, чтобы не слететь со скамейки, но вместо этого просто повалился на Олега, и вместе мы чуть не слетели на пол.

— А… — сказал Дима, глядя на нас. — Ускорение около десяти же, совсем забыл предупредить. Но тут гравикомпенсатор стоит, потому ничего и не чувствуется. Надо было стены непрозрачными сделать, наверное.

— Наверное, — с непередаваемым сарказмом в голосе ответил ему Олег, — надо было! Но ты, Дима, не переживай. С таким подходом к делу ты сегодня через нас приключений себе на задницу точно найдёшь, не сомневайся!

— Так и будет, — подтвердил я, усаживаясь на место, — не жалуйся потом.

— Вполне может быть, — немного виноватым тоном сказал Дима, — а как тогда? Всего же вам не расскажешь, поэтому просто ведите себя поосторожнее пока, этого должно хватить. Ну и спрашивайте, чего непонятно, я отвечу.

— Почему тридцать два -пятьдесят шесть? — тут же воспользовался я предложением и показал пальцем на надпись на стене.

— Тридцать два — номер сектора, — ответил Дима, — но и узловых станций в каждом из них больше сотни, глупо было бы иметь только по одной, столпотворение было бы. Вот мы и летим на пятьдесят шестой уровень, он к музею ближе всего. Выйдем, а там можно или ножками, или такой же системой, но только внутри сектора воспользоваться. Вообще идея при строительстве была такая — чтобы каждый человек мог попасть из любого места в другое такое же внутри города не больше чем за пятнадцать минут и максимум с двумя пересадками. Очень удобно, между прочим.

— Хорошая идея, — поддакнул Олег, — у нас в Москве так же. Метро и автобусы, ну или метро и пешком.

Я хотел как-то съязвить, что у нас в Комсомольске немного по-другому, но не успел, потому что кабинка наша так же резко сбросила скорость, вызвав у меня небольшую тошноту и застыла на месте, одновременно открыв дверь. Дима вышел первым и вывел нас на площадь, разительно отличающуюся от той, с которой мы отбыли. На той царил праздник, там было шумно и светло, а вот здесь не так. Здесь было спокойно от малолюдности, серьёзно и как-то по-деловому всё.

— Пешком? — предложил Дима, — тут недалеко!

Мы согласились, и он повёл нас куда-то, и здесь нам уже не надо было поспевать за ним гуськом, здесь мы свободно пошли рядом, справа и слева от него, как два адъютанта, и можно было спокойно вертеть головой, рассматривая то место, в которое попали.

Честно сказать, подспудно я ожидал широких лестниц и коридоров, лифтов и площадок со множеством дверей, ведь в здании находимся, но вместо этого мы шли по самым настоящим пешеходным улицам, и не было ощущения того, что мы находимся внутри огромного небоскрёба, и вот это было самым ошеломляющим. Потолок скрывала густая искусственная листва в кронах сомкнувшихся над нашими головами деревьев аллеи, солнечный свет лился отовсюду, не оставляя тёмных мест, и вообще это напоминало не коридоры, а кварталы.

Здесь были не просто двери с окнами, здесь были входные группы с витринами, и крылечки тут были, и всё остальное, в общем, если откинуть мысль о том, что мы сейчас идём внутри здания, легко можно было бы ощутить себя на улице богато изукрашенного архитектурными излишествами города будущего. Причём большинство из этих излишеств я не понимал, просто потому что не был к ним готов, но выглядело красиво даже на мой непритязательный вкус.

— Пришли, — голос Димы выдернул меня из задумчивости, мы остановились на широкой площади перед огромным фасадом, на который я даже смотреть не стал, чтобы поберечь себе психику, день-то длинным будет, следовало оставить место для чего-нибудь другого. — Вперёд, дадим бой невежеству! И не только вашему, я сам тут был последний раз ещё в школе, помню, что интересно было, а больше ничего не помню, не туда смотрел.

Я не стал уточнять куда он смотрел, и так понятно, на одноклассницу, конечно, куда же ещё, и поднялся вслед за ним по длинным ступеням в огромный зал. В зале этом усилием воли заставил себя ничему не удивляться, хотелось побыстрее уже приступить, но Дима задержался, он почему-то отказался от робота-экскурсовода и попросил живого человека, причём конкретного, поэтому пришлось подождать.

Человеком этим оказалась строгая дама неопределённого возраста с тем фанатичным огнём в глазах, что видел я ещё в той жизни, при своём первом и последнем посещении Третьяковки, там у хранительниц тоже что-то такое мелькало, увлекающее и пугающее одновременно. Даму звали Тамара Лукинична, вот так вот, а вы как хотели, не больше и не меньше, она снисходительно выслушала объяснения Димы по поводу нашей с Олегом сугубой дикости, и что только живой человек может учесть все эти наши особенности при экскурсии и дать полную картину, а ещё миссис Артанис просила, конечно же.

Тамара Лукинична пропустила мимо ушей первую часть объяснений и близко к сердцу приняла вторую, с непонятным интересом при этом посмотрев на меня.

— Ну, что же! — с видом английской королевы произнесла она, переведя взгляд на Диму, — вызов принят, так ей и передайте! Но неужели вы, юноши, настолько, э…

— Дикие? — пришёл ей на помощь Олег, — настолько-настолько, не сомневайтесь! Папуасы самые настоящие!

— Позвольте в этом усомниться, — с улыбкой посмотрела она на него, — ваш индекс социальной значимости довольно высок, в отличие от, — и она с возмущением перевела взгляд на меня, — вашего спутника.

— Виноват, — по-военному быстро ответил я, не став ничего объяснять. — Исправлюсь! Для этого и пришёл!

— Да? — с недоверием спросила она, но, не найдя ни в моих словах, ни в моих глазах ни капли ехидства или издёвки, понемногу оттаяла, — тогда вы поступили правильно, наверное. Но всё же, я бы хотела знать, насколько вы, э… невежественны, потому что с чего же нам начинать? Что вам необходимо? Чего вы от меня, собственно, хотите?

— Двадцатый век, — пришёл на помощь Дима, — начало сороковых и всё, что позже. Про неандертальцев и прочее потом, уже сами. И экспонаты нас интересуют постольку поскольку, нам общая лекция нужна. Вы можете мне не верить, но эти двое, — он показал пальцем на нас, — не знают вообще ничего. Последствия длительной вынужденной изоляции после аварии в космосе, борьба за жизнь, хорошо хоть разум сохранили.

— Да? — уже другими глазами посмотрела она на меня и Олега, — а почему от сороковых годов и дальше?

— Учебники были, — быстро соврал мой стрелок, — но только до этого периода. Автора не помню. Дальше не знаем совсем ничего.

— Вот как? — разволновалась она, — но вы же понимаете, что совершаете очень серьёзный выбор? Ведь я сейчас буду формировать ваше мировоззрение, причём безальтернативно! Историю нужно изучать из разных источников, это очень важно, важно уметь понимать её законы и процессы, важно…

— Миссис Артанис сказала, — Олег деликатно перебил её, улыбаясь до ушей, — что только вы можете нам помочь.

— Александр Андреевич одобрил, — соврал и я, — профессор Иванов который.

— Они могли бы и сами, — не знаю, врал Дима или нет, — но у вас получится лучше. Нагляднее, во всяком случае.

— Ну, что же, — нерешительность мгновенно ушла из её голоса и поведения, перед нами стоял боец исторического фронта, — тогда за эти восемь, нет, — и она бросила взгляд на самые настоящие наручные часы, что выглядели антикварными для Димы и модерновыми для нас, — за эти десять часов нам нужно многое успеть. Вашу просьбу начать с сороковых годов двадцатого века я решительно отметаю, раскалённой метлой, прошу следовать за мной, не будем терять ни минуты.

Она резко развернулась и решительно зашагала куда-то, а мы рванули вслед за ней. И начать нам пришлось действительно с рождения человечества, но я не жалел, потому что было очень интересно и сначала, и потом, и в конце. На нас сыпали всю историю, нам рассказывали факты и тыкали мордой в подтверждающие их экспонаты, от нас требовали делать выводы и задавали контрольные вопросы, чтобы убедиться в нашем внимании. Вообще это не было экскурсией, это был самый краткий и сжатый, но при этом и самый цельный и важный курс молодого бойца в моей жизни.

В скором времени, часов через пять, у меня зашумело в голове и кое-что начало путаться, но я терпел, как и Олег, потому что я знал, что это нормально, что сейчас важно даже не запоминать, сейчас важно просто выслушать, и оно само отложится в голове и так же само потом всплывёт, важно не перебивать и не задавать никаких вопросов, ни умных, ни глупых, вообще никаких, важно не мешать лектору и не прерывать его, не сбивать его с мысли на полном скаку, на вдохновении изложения.

Вообще всех тех умников, что лезут со своими вопросами и позволяют себе перебивать людей много умнее себя, я бы бил лопатой по голове, просто чтобы научить их вежливости, пониманию жизни и своего места в ней. Неясно тебе что-то, противоречие ты уловил, так подойди после лекции, поинтересуйся, а ещё лучше в библиотеку сходи, изучи вопрос полностью самостоятельно, если тебе это по-настоящему надо, и не мешай другим, не занимай драгоценное время свой важной персоной, не перетягивай одеяло на себя.

Олег это тоже знал, а потому мы изо всех сил и со всем усердием впитывали в себя слова Тамары Лукиничны ушами, глазами и всей кожей, лишь изредка прося её остановиться у некоторых экспонатов, чтобы рассмотреть их. Вообще практически всё в этом музее было бутафорией, качественно сделанными репликами, оригиналы-то погибли давным-давно, но для нас никакой разницы не было.

Мы повертелись много где, особенно в зале, посвящённом Великой Отечественной, ну или Второй Мировой, так её тут называли. Странное дело, у нас должны были быть эмоции и вопросы, но я лишь с каменным лицом рассматривал модели тех самолётов, что пришли нам на смену и на которых наши выиграли войну, не говоря ни слова, Олег тоже. Тамара Лукинична, кстати, что-то такое уловила в нашем поведении, потому что чуть снизила темп и рассказывала о этой войне дальше, находя сердечные слова.

Потом мы покрутились у парадного костюма Гагарина, уважительно рассматривая его награды, да я притормозил у скромного снимка Серёгина, погибшего вместе с ним, где-то я уже его видел, причём ещё в той жизни, но совсем недавно.

И вот эта безэмоциональность, этот профессионально-сухой напор Тамары Лукиничны, позволил нам не только без боли узнать о распаде Союза, это был просто ещё один ворох фактов в общем потоке, но и принять и понять это. Просрали, сволочи, мрачно подумалось мне, зато вот Китай не просрал, хотя у них там своё кино, конечно.

Я принял это просто как данность, горевать и думы тяжкие думать потом буду, а пока просто слушал дальше, и дальше дело пошло веселее, вплоть до того самого мегаимпакта. К слову сказать, человечество развивалось, хоть и не так, как это раньше виделось мне. Всё было много смелее и невероятнее, чем мы себе это представляли. Новые технологии, новые вызовы, новые пути развития — да мы о многом и вообразить себе не могли, и именно это позволило пережить им, то есть нам, гибель Земли.

А ещё я с удивлением ещё раз узнал, что практически вся исполнительная и судебная власть принадлежит искусственному интеллекту, как Дима и говорил, вот только я ему тогда не поверил, люди только в наблюдательных советах заседают, они вмешиваются в некоторые, особо спорные дела да определяют общий вектор. Оказывается, только на таких условиях все обитаемые планеты согласились объединится в одно государство, назовём его так, и неприкосновенность этого самого интеллекта, а ещё его физическое местонахождение стали самым большим приоритетом, самой большой тайной нового союза.

Зачем это и к чему — я не понял, да и не старался понять, это просто отложилось в моей памяти ещё одним фактом в ряду многих, я уже без удивления смотрел на самые разные фантастические вещи, да старался не отключаться, силой воли заставляя себя внимать.

Но всё когда-нибудь кончается, кончился и этот праздник знаний, и вот мы втроём стояли перед Тамарой Лукиничной на ватных ногах, Дима ошалел тоже, за компанию, и нам хотелось присесть где-нибудь в укромном уголке да молча посидеть, желательно пару часов, не меньше.

— Редко сейчас где увидишь таких стойких, тренированных молодых людей! — неожиданно похвалила нас экскурсовод, которую сам чёрт не брал, по сравнению с нами она была свежа и полна сил. — Мне и самой был интересен этот эксперимент, честно скажу, иногда я слишком сильно на вас давила, но вы выдержали всё! Может, следует и моим студентам иногда устраивать такое?

— Не стоит, наверное, — Олег чуть покачнулся, — хотя вам виднее. И спасибо большое!

— Спасибо, — включился и я, — за потраченное время, за науку, за всё спасибо.

— Пожалуйста, — ответила она, улыбаясь, — но теперь я не верю, что вы дикие. Не знающие многого — это да, но не дикие, это точно. Такой интерес и такие манеры не сымитируешь. Хотя и не моё это дело, миссис Артанис виднее, но у неё всегда находились какие-то странные интересы и тайные дела, что были мне совершенно непонятны.

Олег на это молча пожал плечами, мол, раскусили, но ничего не ответил, да она и не ждала ответа. А потом мы многословно с ней распрощались, вышло довольно сердечно, мы благодарили, она в ответ советовала нам заходить ещё, чтобы заняться какими-то отдельными периодами, которые нам точно следует знать для правильного мировоззрения, мы обещали непременно зайти, и таким макаром уже минут через пять очутились на площади перед музеем, там Тамара Лукинична ушла, и мы остались одни.

— Ну что, — сказал Дима, — планы поменялись. Я хотел было вас ещё в пару мест отвести, да куда там. И поздновато, и толку не будет. Может, зайдём куда-нибудь поедим да домой, переваривать еду и знания? Вы пиво будете?

Мы кивнули, и он много медленнее, чем раньше, повёл нас по улицам этого странного здания. Я шёл молча, пялился себе под ноги и пытался даже не собрать мысли в кучу, а просто успокоиться и немножко отодвинуть от себя всё то, что только что узнал. Завтра уже будет много легче, завтра я попытаюсь навести порядок в этих знаниях, Дима же обещал показать библиотеку, а пока следовало забыть обо всём, поесть да лететь домой, там я или сразу упаду спать, или завалюсь на шезлонг под звёздами во дворе, буду пить чай и думать о чём-нибудь этаком, сам ещё не знаю о чём, но буду.

А потом мы вошли в плотно набитое людьми заведение, и я очнулся. Там густо витали всякие вкусные запахи, там звякали ложки и вилки, там гомонили посетители и уютно, вполнакала, светили лампы, и у меня забурчал мгновенно проснувшийся живот, да зверски захотелось есть.

Дима сориентировался и нашёл нам свободный столик в плотно заставленном заведении, мы сели, и к нам тут же подкатился эдакий эталон официанта из далёкой галактики, во фраке и с четырьмя руками. Он сунул нам всем одновременно меню, дождался заказа и отчалил, сумев изобразить аристократическое удивление на моём борще и котлете с картошкой. Дима-то с Олегом спросили себе еды с до того странными названиями, что я бы и не понял, про что это, если бы где эти слова просто на улице услышал. Единственно, пиво тут называлось по-обычному, без изысков, и его мы заказали тоже.

— М-да, — протянул Олег, попробовав этого пива, — вот ведь дерьмище-то. А чего это у нас, ну, то есть в конуре нашей автомат кухонный спиртное заблокировал, а? Чья подстава, чьё неуважение? Я ведь, если бы знал, вспомнил бы пару сортов, всем бы лучше было! А то давись теперь вот этим, за-ради градуса только!

— Миссис Артанис блокнула, — Дима пожал плечами, не шибко-то и стесняясь признаться, а вот пиво действительно было плоховатым, без правильного вкуса, хоть и близко к нему, — опасается она немного твоей лихости в пристрастиях, Олег. Попроси по возвращении, мол, только для научных, дегустационных целей, на пользу обществу, и вернёт как было.

— Обязательно, — кивнул тот, — не пожалеете, точно тебе говорю. Работы непочатый край, но это потом, а пока…

Олег прервался, потому что нам принесли заказ, и вот тут я понял, что четыре руки для официанта — это самое то, а ещё лучше бы все шесть. Я с интересом заглянул в тарелки своих компаньонов, ничего там не понял и, ничего им не говоря, принялся за борщ по рецепту Олега, это я мог сказать точно. Единственно, было бы неплохо водки под него выпить, но первым подавать такую идею я не захотел, а остальные про неё не вспомнили, это ведь у меня был борщ, у них что-то другое, более подходящее под пиво.

Мы молча и быстро ели, отличаясь этим от всех остальных, остальные-то больше пришли сюда общаться и веселиться, чем просто набить животы. Олег это уловил и, в ударном темпе сожрав всё своё, принялся вертеться на стуле, что-то высматривая.

— Я сейчас, — заторопился Дима, посмотрев в наши пустые тарелки, — погодите…

— Да не спеши ты, — по-царски разрешил ему Олег, — подождём, ничего с нами не случится, мы привыкшие. Ты только вот мне что скажи, вот это и есть твои фурри? Это же они, правильно?

С этими словами он протянул руку в сторону стойки, и я увидел двух ярко одетых девушек, с самыми настоящими лисьими ушами и хвостами, пришлось даже глаза протирать.

— Э.… — замялся Дима, — да. Это они. Но, может быть, не сейчас? Может быть, потом?

— Да ладно тебе, — засмеялся Олег, — я же ничего, я же просто поговорить с ними хочу, просто посмотреть на них. За хвост там потрогать, может быть, если дадут. Нормально всё будет, Саня, ты со мной?

— Не, — отказался я, — мне сейчас разговаривать ни с кем не интересно, даже и с ними. Мне сейчас подумать хочется да пива попить.

— Как хочешь, — махнул на меня рукой Олег, поднимаясь с места, — да я недолго, не успеете соскучиться, мне хотя бы парой слов перекинуться только, а там посмотрим.

Я пожал плечами и откинулся на спинку кресла, подтянув себе стакан с пивом, Дима посмотрел на меня, и я поспешил его успокоить.

— Нормально всё будет, — пришлось сказать мне, — Олег, как бы он себя не вёл, прежде всего человек военный, понимаешь? Он точно знает, когда что можно, а когда нельзя, и не путает. Один раз, правда, по пьяной лавочке человека застрелил, но то когда было?

Дима поперхнулся и усерднее заработал ложкой, а я перевёл взгляд на общий зал и людей в нём, интересно же. Столики стояли плотно, но наш ряд находился на небольшом возвышении, следующий ряд пониже, чтобы не заслонять вид из панорамных окон на сияющую огнями планету. Я скользил благодушным взглядом поверх голов людей, и вдруг меня кольнуло что-то в самое сердце, как будто прямо под своим локтём я неожиданно увидел огромного, мерзкого паука.

Сначала я вообще не понял, в чём дело, и постарался справиться с собой, зажавшись и замерев, ведь ничего понятно не было, но потом взгляд мой сам собой опустился на компанию молодых людей и девушек прямо рядом с нами, рукой достать можно, они сидели справа и чуть ниже.

Одеты они были странно, но здесь все для меня были одеты странно, у этих вот преобладал чёрный цвет и серебро, цепи там ещё были всякие, заклёпки с шипами, но не это привлекло моё внимание, а притянула мой взгляд наколка на шее одного из них, что сидел ко мне спиной, на верхней части шеи, чуть ближе к бритому затылку. Там красовался самый настоящий имперский орёл, окаймлённый какой-то непонятной надписью так ненавидимым мною готическим шрифтом. Правда, опирался он не на свастику, а на круглый венок с неизвестным символом в центре, но мне уже было без разницы. И ещё, в их речи часто звучали немецкие слова, из сегодняшней лекции я понял, кто они и откуда, но поделать с собой ничего уже не мог.

Мгновенно вспыхнувшая злоба начала душить меня, и я не знал, что делать, и от этого незнания рука моя сама собой поднялась и сверху вниз, три раза, с оттяжкой постучала этому парную по бритой лысине. Тот резко оглянулся, подпрыгнув на месте, и гневно впился взглядом в мои глаза, чтобы тут же удивлённо отшатнуться, ведь я сейчас ненавидел его как никто раньше, и он это почувствовал, но он не понимал, почему и за что, ведь видели мы друг друга первый раз в жизни.

— Соль есть? — не нашёл ничего лучше спросить я, рассматривая его как будто через прорезь прицела. Парень был мордат и здоров, но это было такое себе бульонное здоровье, не настоящее, жилистости в нём не было совсем и страха он мог нагнать разве что только на девчонок за своим же столом. На руках он себе набил тоже какие-то мерзкие татуировки, но мне уже было не до них. — Если есть, то дай пожалуйста, будь так сказочно любезен!

Тот опешил, обернулся на своих, те пожали плечами, и он и в самом деле взял солонку со своего стола и передал мне, чтобы тут же усесться на место и отвернуться от меня, что-то при этом недовольно проворчав.

Дима поперхнулся и замер, а я снова звонко постучал ладонью по этой лысине, не обращая на него внимания и не сбавляя темпа.

— Спасибо! — с силой кинул я солонку прямо в рожу подскочившему на ноги парню, — премного благодарен!

Солонка попала ему в лоб и отскочила, но вреда не принесла, не фарфоровая она была, как в нашем времени, а из неизвестного мне лёгкого материала, парень удивлённо отшатнулся, но постепенно в нём начала преобладать злость, он как будто бы проснулся, он рывком выбрался из-за своего стола и подскочил ко мне через невысокий разделительный барьер, а я тоже мигом оказался на ногах и приготовился бить, но бить в ответ, а если и он сразу не начнёт, то и первым, причём легко и просто, меня уже трясло и рассудок помахал мне ручкой.

— Что происходит? — голос парня был полон злости, но он держался, он не хотел накалять, но и спускать тоже уже было нельзя, и в тоне его я услышал какие-то рассудительно-удивлённые нотки, он просто не верил, что всё это происходит с ним прямо здесь и сейчас, он хотел разобраться и хоть что-то понять. — Что случилось? Вы больны?

Он вытягивал меня на разговор, но для этого мне надо было бы задрать голову вверх, чтобы встретиться с ним взглядом, уж больно парень был высок, но это значило бы выставить под удар свой подбородок, этот фокус я знал, начни что-то объяснять и тебя тут же насадят на кулак снизу вверх, поэтому я глухо выругался, но продолжил буравить взглядом его кадык, уперев нижнюю челюсть в собственную грудь, да пытаясь посмотреть на него хотя бы исподлобья.

— Да! — Дима какого-то хрена отмер наконец и попытался вклиниться между нами, — он болен! Он очень сильно болен! Последствия аварии в космосе, повреждение психики! Вспышки спонтанной, неспровоцированной агрессии! Но это быстро проходит! Вот мы сейчас все сядем на место и успокоимся! И извинимся!

— Да не нужны мне ваши извинения! — со злостью, но и с каким-то облегчением в голосе проорал парень на Диму — просто держите его на поводке и в наморднике! А к людям вообще лучше не выводите! Вот ты, — тут он чуть отступил, на полшага всего, но отступил, — чего тебе от меня надо, можешь мне сказать⁈

— Могу! — зло бросил я ему и тоже чуть отодвинулся, чтобы наконец-то посмотреть в глаза, —что ты себе на шею наколол, а? Ты хоть знаешь, что это значит?

— Птичка-то? — издевательски ухмыльнулся он, — ну, объясни!

— Птичка твоя… — начал я и вдруг поперхнулся словами, я хотел объяснить ему, что эта птичка значит для меня, но не смог произнести ни слова, и внезапно с полной отчётливостью понял, как именно профессор Иванов решил проблему секретности. Тот электроприбор, что был у меня сейчас на месте позвоночника и что пустил корни в моём мозгу, сейчас просто отключил мне возможность говорить, чтобы не сказать ничего лишнего. Желание объясниться душило меня, я захлёбывался от мыслей и слов, но ничего не мог с собой поделать. Наверное, со стороны это выглядело отвратно и мерзко, какой-то мелкий, злобный, дико вращающий глазами и брызгающий слюной изо рта вместо слов дебил, застывший в ступоре.

— Видите? — воспользовался ситуацией Дима, — видите? Он припадочный! Отодвиньтесь от него, пожалуйста, сейчас его отпустит, и мы уйдём! Приношу свои извинения! Олег, да где же ты там, мы срочно уходим! Нам в больницу пора!

Олег уже бежал по залу, бросив своих очень огорчившихся этим уходом фуррей, а бритый парень напоследок совершил крупную ошибку.

— Шайзе! — бросил он мне в лицо и, презрительно плюнув куда-то вбок, повернулся спиной, чтобы победителем спуститься к своим.

А я, тут же забыв про всё, подскочил к нему и, задрав одну ногу вверх, положил свою ступню ему на спину и сходу толкнул его вперёд так, как будто дверь выбивал. Не ожидавший такого парень полетел через свой стол, сметя всё на нём и впечатался бритой головой в удачно оказавшуюся на пути колонну, тут же глухо взвыл от боли, потом сполз по этой колонне на пол, оставив на ней кровавые следы, да так там и остался.

Прибежавший Олег с размаха кинул в подскочивших друзей и подруг бритоголового стул, сшибив кого-то с ног, а потом стал ко мне спиной к спине, и мы приготовились отбиваться. Но никто на нас кидаться не спешил, народ начал орать, конечно, и бегать туда-сюда, но к нам не приближался. И Дима ещё, он просто схватился за свою голову руками и с тихим, полным отчётливого мучения стоном осел на свой стул, но больше ничего он не сделал.

А потом, секунд через пятнадцать, двери этого заведения с грохотом распахнулись, как будто их тараном вышибли, и на пороге возникла здоровенная, в два вагона размером, но худая сколопендра, каких здесь за особо буйными посылать принято. Я приготовился продать жизнь подороже, уж больно отвратно она выглядела и двигалась, до дрожи, до отвращения, но в нас просто плюнули метров с пяти комком очень густой и липкой массы, окатив с головы до ног. Масса эта тут же затвердела что смола, двигаться стало невозможно, а потом одна из суставчатых конечностей сколопендры пробила мне плечо, впрыснув под кожу какую-то гадость, я тут же осел, насколько паутина позволяла, свет померк в моих глазах, и я вырубился вместе с Олегом.

Глава 12

В себя я пришёл от головной боли, но залёживаться не стал, потому что сразу же вспомнил всё. И бритоголового этого, и сколопендру, и мой дебош в заведении. Но стыда и депрессии, как после хорошей пьянки, не было ни в одном глазу. Наоборот, я всё ещё был полон активной, пусть даже и немного поутихшей злобы, хотя и не считал себя правым, да и не в этом тут дело. Конечно, невкусное пиво немного добавило от себя в общий градус разговора, но и без него вышло бы так же, скорее всего.

Сморщившись от боли, стреляющей в затылок, я потихоньку уселся там, где лежал, откинулся спиной на стенку и опустил ноги на пол. Стенка была обита чем-то мягким, пол тоже был мягким и плотным, в палате для буйных оказался, не иначе. Чуть приоткрыв глаза, я увидел небольшую комнату без мебели, если не считать кровать, даже умывальника с сортиром в ней не наблюдалось. И это было плохо, потому что рожу бы я сейчас себе умыл, и это как минимум.

Неяркий светом светился центр белого потолка, вообще тут было уютно, не сравнить с училищной гауптвахтой. А ещё вместо той стены, где должна быть дверь с глазком, там было толстое стекло от пола и до потолка, прямо как у нас с Олегом дома. Только за окном этим был не берёзовый лес, а коридор со стоящими двумя милиционерами, и стояли они спиной ко мне, потому что там, по ту сторону коридора, была ещё одна камера, точная копия моей, где и находился Олег, о чём-то очень непринуждённо разговаривавший с этими стражами порядка.

— О, Саня очнулся! — радостно поприветствовал он меня, — Саня, ходи к нам! Ты как, кстати?

— Нормально, — глухо буркнул я, рассматривая повернувшихся ко мне людей, а это были люди, сто процентов, не эти их механические держиморды, хотя и роботы тоже были, просто я их сразу не заметил, они стояли чуть дальше по коридору, не мешая остальным. И выражение лиц у них было нормальным, вполне себе живым. Они смотрели на меня с интересом, один даже улыбался, так что я на всякий случай сделал им ручкой, мол, здравствуйте всем подряд.

— Тут интересно, Саня! — не отставал Олег, — оказывается, информирование граждан обо всём, что их, этих граждан, мать их за ногу, интересует, есть прямая обязанность сотрудников правоохранительных органов, во как! Ходи сюда, говорю, может, и ты спросишь чего!

— Потом как-нибудь, — отказался я, потирая виски. — У матросов нет вопросов. Давай за двоих пока поспрашивай, расскажешь, когда время будет. Хотя… А что нас вообще ждёт?

— Справедливый суд и милосердная казнь нас ждут, Саня, — хохотнул Олег, — чего же ещё? И ты, кстати, паровозом пойдёшь, а не я, по справедливости-то. На кой-чёрт ты вообще там этот дебош затеял? С ума сошёл, что ли? Самое удивительное, что от кого-кого, но от тебя-то я такого вообще не ожидал!

Я пожал плечами, мол, всякое бывает, но спешить с объяснениями не стал, я ведь только-только очнулся и пока не понимал, что за разговор у них идёт и кто эти люди вообще.

— Вы, гражданин, как себя чувствуете? — влез в беседу мужик средних лет, одетый в тот же костюм, ту же униформу, что и встретившие нас на стоянке роботы. — И позвольте представиться: я старший помощник председателя наблюдательного совета по охране правопорядка Надежды-главной. Обращайтесь ко мне по имени-отчеству, без чинов, Николай Иванович меня зовут, а фамилия моя Рыбаков.

— Александр, — представился я в ответ, — Александр Артемьев.

— Я знаю, — кивнул мне он и продолжил, сделав жест рукой в сторону второго мента, который мне сразу не понравился, уж больно холодным и высокомерным взглядом он меня сверлил, — а это мой стажёр, Юрген Ланге, и он с той же планеты, что и потерпевший. Вы, кстати, почему его здоровьем не интересуетесь?

— В себя не пришёл ещё, — буркнул я, вспоминая, как бритоголовый стёк окровавленной мордой по угловатой колонне на пол. И чёрт бы с ним, мало ему, но усугублять не стоит. Действительно, сдохнет ещё, хотя я в это не верил, с возможностями-то современной медицины это сильно вряд ли. Милиция, вон, за полминуты прискакала, скорая не должна дольше ехать. Скорее всего, он уже как огурец, но гарантий мне никто не даст. А пока следует включить голову и не корчить из себя непримиримого, здесь это делать уже незачем, так что я принялся косить под добропорядочного:

— Не спрашивал потому, что головная боль мукам совести мешала и ориентацию в пространстве потерял. А так выражаю чистосердечное раскаяние в содеянном и искренне интересуюсь здоровьем потерпевшего.

— Похвально, — хмыкнул Рыбаков вполне себе доброжелательно, перейдя на ты, а я не стал протестовать. — Потащат вас к члену наблюдательного совета, с этого и начинай, он это любит, он у нас гуманист известный.

— Спасибо, так и сделаю, — удивлённо ответил ему я и не сдержался, — а вот эти роботы, это не те самые, что на парковке нас встречали?

— И те и не те, Саня! — не удержался Олег, — они, прикинь, как бы это сказать-то, сам не понял, но у них общая память на всех! Если один чего-то делает или видит, это тут же всем остальным известно!

— Здорово, — против воли оценил я, — нам бы так, вот хорошо бы было!

Сказал это и тут же зашёлся в диком кашле, пытаясь прочистить сжавшееся в наведённом спазме горло.

— Поверить не могу, до чего же они дикие, Коля, — щёлкнул пальцами Юрген, и здесь без фрицев не обошлось, — если простым искинам удивляются, но в мирах Третьего Круга, говорят, ещё и не такое можно увидеть. А что блокировка стоит, и что дело заявили на разбор в наблюдательном совете, и что отправили за ними мобильную платформу высшего уровня защиты, так это сбой просто какой-то, видимо.

— Блокировка стоит, — признал я очевидное, но не желая признаваться самому себе, что бесит меня этот Юрген просто до невозможности, просто по самому факту своего существования. Пусть он не имеет никакого отношения ни к чему из моего прошлого, пусть он сам по себе человек отличный, но лучше бы его здесь не было. Хорошо хоть акцент у него был как у всех местных, а не немецкий, всё меньше раздражения, — и да, это сбой был, действительно, потому что обычно мы до ужаса законопослушные и добропорядочные.

— Это хорошо, что законопослушные, — довольно фамильярно влез Николай Иванович, но от своего это вышло так, как надо, от своего я и не такое стерплю, — А с чего ты вообще на потерпевшего-то взъелся? Свидетель говорит, какой-то знак ты у него на коже увидел, стоило оно того? По-другому нельзя было?

— Я б ответил, — сказал я, чувствуя, как горло вновь начинает перехватывать, — да мешает что-то. Хотя… Имперский орёл у него на шее наколот был, немецкий. С этого всё и началось.

— Да ладно, — не поверил Олег, — здесь, сейчас, и прямо орёл имперский? На свастике, что ли, сидел? А в какую сторону голова была повёрнута?

— Свастики не было, — признал я, — была бы свастика, я бы с ним по-другому поговорил. Похожее было что-то, но мерзкое такое же. И надпись готическим шрифтом, дойчланд что-то там. Про голову не помню. А что, есть разница?

— Есть, — Юрген раздражал неимоверно, своим видом, своим взглядом, вообще всем. Он и стоял не так, как наши стоят, и разговаривал не так, через губу, но я постарался взять себя в руки. — Есть разница. И от этого странно, что вы, не понимая этой разницы, позволяете себе предпринимать столь преступные действия.

— В сортах дерьма, — я посмотрел на него как на клопа, — не разбираюсь.

— Так, стоп! — перебил нас Рыбаков, — получено разрешение на следственный эксперимент.

— А это следствие? — удивился я, — вот так, без ничего?

— А чего тебе ещё надо? — не меньше меня удивился Николай, — вы откуда вообще взялись, такие? Запись под протокол идёт непрерывно, искин их анализирует, ваши личности установлены, чего тебе не хватает?

— Ну, не знаю, — пожал я плечами, но протестовать не стал. Чёрт его знает, как у них тут всё устроено, но судя по тому, что я уже успел увидеть, к формальностям тут относятся легко. Ну и рожи нам бить вроде бы тоже не собираются, что однозначно плюс. — Пока всё нормально.

— А раз нормально, — Рыбаков вытащил из кармана и ткнул мне под нос небольшой плоский киноэкран, — то смотри, добропорядочный ты наш!

Я стал смотреть, и на экране этом быстро-быстро, сменяя друг друга, замелькали разные геометрические символы и простые силуэты животных. Через минуту этого мельтешения, когда там пролетела и свастика, и орёл этот долбаный, Николай выключил экран и убрал его себе в карман.

— Да, — сказал он нам, прислушиваясь к себе и выждав ещё немного, — есть негативная реакция, причём сильная. С такой, пожалуй, можно и на состояние аффекта соскочить. А вот на примирение сторон не рассчитывайте, уж очень тот дикий обиделся. Причём не на удар, удар был спровоцирован ругательством и это зафиксировано, а на унижение чести и достоинства. К слову сказать, так на моей памяти ещё никто ни у кого соли не просил. А что вам эта свастика с орлом, можно поинтересоваться? Ну, символ солнца в древней Индии, ну, третий Рейх, так ведь это когда было.

— Не скажи, Коля, — Олег, видимо, успел скорешиться с ним плотно, — мне, например, ещё до… — он хотел сказать войны, но горло его перехватило, и он просипел, поправляясь, — до всего этого свастику когда показывали, тоже неприятные чувства вызывало. Странное дело, можешь не верить, но это так. Треугольник — нормально, квадрат — то же самое, круг там, звезда, да что угодно нормально, а это нет. Гадливость какая-то возникала и всё тут, как будто таракана увидел.

— Есть такое, — подтвердил Рыбаков с удивлением, — раньше я как-то на это внимания не обращал, но есть, чувствуется что-то не то, твоя правда. Всё интереснее и интереснее, смотри ты.

— Слушай, друг, — Олег вдруг встрепенулся, — я совсем не сообразил! Можешь мне показать эту эпичную битву, а? А то ведь сижу тут и даже не понимаю — за что!

— А вот нечего было стульями в добропорядочных граждан кидаться, — буркнул ему Николай, но экран из кармана вытащил, — и не сидел бы. На, смотри.

Они отвлеклись, мне пришлось пересилить себя, чтобы поговорить с Юргеном по важному делу.

— Слушай, херр официр, — начал я, — если вы все тут такие доброжелательные, может, выведешь меня? В сортир, на минутку, я не убегу, а?

— Обращайтесь ко мне по имени или фамилии, — ровным голосом ответил тот, — или, если вам необходима должность и чин, то лучше называйте меня заместитель помощника председателя наблюдательного совета по охране правопорядка Надежды-главной, — потом помолчал и добавил с ехидцей в голосе, вернув мне мои же слова, — и куда же вы здесь бежать собрались, херр зольдат?

Спазмы схватили горло, а то бы я ему ответил, да.

— И почему это вы меня именуете столь странными званиями, — начал было Юрген, но вдруг осёкся, разглядев мою морду, и махнул рукой куда-то мне за спину. Я обернулся и без особого удивления увидел выехавшую из стены непрозрачную кабинку, где, надо думать, и находилось всё мне так сейчас необходимое.

— Сам справишься? — снова с чётко ощутимой ехидцей в голосе, вновь перейдя на ты, спросил Юрген, — или помочь с объяснениями?

— Справлюсь, — ответил я и направился к кабинке, — надеюсь. Но спасибо.

И, пока я на ходу вспоминал, как пользоваться местной сантехникой, Олег досмотрел кино, да в коридоре ощутимо прибавилось людей. Ну или не людей, чёрт их там всех разберёт. Но я умылся и привёл себя в порядок как положено, подождут, потому что на своей шкуре уже успел узнать, что чумазый или с синяками задержанный рискует много больше умытого и опрятного. А если ещё причесаться да рожу себе сделать не наглую, то и вообще хорошо. Вроде бы мелочь, но помогает точно.

Так что я вышел из санузла только тогда, когда убедился, что выгляжу нормально и что следов прошедших боёв на мне не видно ни спереди, ни сзади.

— Долго ты что-то, — тут же упрекнул меня Олег, — давай шибче, тебя одного ждём!

— Сердцу не прикажешь, — спокойно ответил я, рассматривая новоприбывших, а это были люди. Стеклянных дверей в моей камере и камере Олега уже не было, они куда-то делись, наручники надевать на нас никто не спешил, в стену носом тоже не ставили, джентльменское тут было обращение, так почему бы и не посмотреть.

Новых было двое, один Дима, второй неизвестный мне подтянутый мужик средних лет, одетый на местный манер, но без излишней вычурности. И так же без лишних церемоний он, скороговоркой представившись, осведомился у нас о готовности посетить судебное заседание, и нет ли у нас заявлений, претензий или даже травм, физических или моральных. Мы дружно заверили его, что всё в норме, что мы готовы к труду и обороне, он удовлетворённо кивнул и пригласил следовать за ним.

Я поручкался с Димой, ответив холодным и бесстрастным взглядом на его укоризненное выражение лица, потому что нечего корчить рожи и изображать тут вселенскую скорбь, ведь предупреждали же. А то, что он не мог предвидеть такую ситуацию, это уже оправдание, это никому не интересно, пусть поймёт эту концепцию и проникнется. Во всяком случае, у нас так заведено, это и называется ответственность.

Мы шли по залитым солнечным светом коридорам, вроде бы и под конвоем, а вроде бы и нет. Роботы, или, как их здесь называют, мобильные платформы, тоже попёрлись с нами, они изображали из себя просто идущих по своим делам в нашей компании милиционеров, никто никого не контролировал, но выяснять степень их ухватистости я бы не спешил, и так чувствовалось, что скрутят за секунду, если не раньше. Но встречные люди не обращали на нас внимание, спасибо и на этом.

А потом мы вошли в просторный кабинет, и вот тут запоздалая краска стыда вернулась на мои щёки. За длинным столом сидели всё знакомые мне уже люди, кроме двоих, сначала я увидел бритоголового, он развалился на стуле слева и отдельно, а с ним какой-то хмырь, морда наглая и алчущая, не иначе адвокат, по центру восседал судья, это выражение лица я ни с каким другим не спутаю, а вот справа находились те, кто и заставил меня конфузливо поморщиться. Там был профессор Иванов собственной персоной, а ещё Анастасия за каким-то чёртом, как будто одного Александра Андреевича нам мало, и вот она выглядела, в отличие от своего доброжелательного начальника, чрезвычайно холодно.

Николай с Юргеном сели справа и слева от судьи, собакоголовый и ящероподобный роботы встали сзади нас с Олегом, причём в нашу компанию затесался Дима, и этим он уже больше походил на подельника, чем на свидетеля. Ну и стоять мы тоже не стали, раз уж тут всё так просто и без церемоний, уселись на три свободных стула, как раз напротив судьи получилось.

— Ну, что же, — с каким-то затаённым удовольствием треснул деревянным судейским молотком по подставке тот, — позвольте представиться и начать судебное заседание, давненько у меня ничего подобного не было. Отрывать от работы трёх занятых людей ради вас, э… троих же, не понимаю, зачем это нужно было. Мне кажется, искусственный интеллект справился бы с вашим делом не хуже, но, раз уж представители ответчика настаивают, пойдём им навстречу в виде исключения. Напоминаю, обращаться ко мне следует — Ваша Честь, только так и никак иначе, самому весело, но ритуал идёт из глубины веков, не нами начато, не нам и прерывать. В обычной жизни я директор одного научно-исследовательского института в области медицины, зовут меня Борис Геннадьевич Ефимов, а ещё я член наблюдательного совета этого сектора, в котором, собственно, всё и произошло, поэтому именно я. Истец с представителем присутствуют, ответчики с представителями же тоже, приставы, они же заседатели, они же следователи, на месте, так что подойдём к делу без лишних формальностей, но досконально. Напоминаю, что всё, сказанное вами сегодня, будет внесено автоматически в протокол заседания. Вопросы, замечания, пожелания, претензии есть?

Все дружно по очереди сказали нет, но Олег поднял руку, и я следом.

— Что вам неясно? — поинтересовался сначала у него судья.

— А свидетелей почему нет? — спросил тот и быстро добавил, — Ваша Честь.

— Странный вопрос, — ответил Борис Геннадьевич, — произошедшее зафиксировано системами наблюдения в деталях, мы и начнём-то с просмотра, со всех сторон посмотрим, ничего не пропустим, будьте уверены. Ну и вы что-то хотели, молодой человек?

— Да, — поднялся я со своего места, — пользуясь случаем, хочу принести свои искренние извинения потерпевшему, а также поинтересоваться состоянием его здоровья. Ваша Честь.

— Не принимается! — быстро соскочил со своего места мордатый адвокат бритоголового, — мы намерены добиваться наказания по всей строгости закона, примирение сторон невозможно! В раскаяние ответчика не верим!

— Ну, это мне решать, — хмыкнул судья, — верить ему или нет. Посмотрим по ходу заседания. А так извинения принесены без напоминания, и это обнадёживает, это хорошо. Пусть оно даже и не повлияет на конечный результат, но хорошо. А теперь, когда всем всё ясно, ведь ясно же? — и он обвёл нас всех взглядом, — перейдём, собственно, к делу.

Вообще заседание напоминало какие-то посиделки и не было похоже на всё то, что я видел раньше. Не было ни жёсткой скамьи, скамьи подсудимых, не было трибуны и высокого стола у судьи, не было мантии, не было бесстрастной машинистки в углу, не было конвоя, не было формальностей, не было прокурора, хотя адвокаты имелись, не было настоящего следствия, не было дела, не было ничего такого, что дало бы понять нам что мы, мол, не в сказку попали. Всё шло по какой-то непонятной мне, не обременённой ритуалами процедуре, и от этого я ещё как-то не воспринимал происходящее всерьёз, мне всё ещё казалось, что это просто какая-то профанация, особенно этому чувству добавляли силы стоявшие позади нас роботизированные держиморды, всё это была какая-то чушь, какой-то дурной сон, но, когда начали показывать нашу с бритоголовым стычку, я быстро пришёл в чувство.

Чуть выше поверхности стола, посередине, между всеми нами, возникло самое настоящее объёмное, живое кино, и в главном герое этой фильмы я с внезапным стыдом увидел себя. Вот мы пришли и сели за стол, вот мы заказали еду, вот мы поговорили, и было видно каждую складочку на моей рубашке, и было слышно каждый звук.

Судья несколько раз останавливал плёнку, он вертел картину и смотрел её с разных сторон снова и снова, особенно на том моменте, когда я просил соль, он пытался услышать всё то, что не давала мне сказать блокировка, когда я давился словами и вращал глазами да пускал слюну перед этим бритоголовым. Он недовольно поморщился над брошенным в мою сторону немецким словом, и ещё больше скривился на моём толчке ногой в спину бритоголового, потом покачал головой на том моменте, когда Олег кидался стулом, но больше уже рожи не корчил.

— Ну, что же, — заявил он наконец, выключив кино, — в общем и целом динамика действия ясна, а вот детали и движущие силы непонятны. Потому перейдём к прениям сторон да к выяснению частностей. Я пока просто не могу понять, что же вас, Александр Артемьев, сподвигло на эти противоправные действия. Ведь даже хулиганство с чего-то должно начинаться, а тут просто раз — и оскорбления словом и делом. Не так уж вы были и пьяны, а миссис Артанис гарантирует, что вы к тому же полностью психически здоровы, так что объяснитесь.

Он не называл меня подсудимым, не соблюдал очерёдности, когда сначала истец, потом ответчик, формальностей не было вообще, но я предпочёл за лучшее встать и вытянуться по стойке смирно, вытянув руки по швам.

— Виноват! — я всё же успел сдержаться и не стал гаркать во всё горло, постаравшись сказать всё проникновенным голосом, — раскаиваюсь и приношу свои искренние извинения. Больше не повторится, могу вас заверить!

— Да вы садитесь! — замахал на меня руками судья и я услышал, как Олег отчётливо хмыкнул на слове «садитесь», — и очень хорошо, что вы признаёте вину полностью, ведь полностью же, да? — я кивнул и он продолжил, — но мне надо понять причину, а причины я не увидел. Вот что вас сподвигло на эти действия? При чём здесь истец?

— Наверное, — начал я, усаживаясь на место и собираясь с мыслями, — истец здесь при чём только потому, что набил себе эту татуировку. А она олицетворяет для меня всё самое плохое.

— Подтверждается, — Рыбаков сунул под нос судье свой карманный киноэкран, — вот результаты следственного эксперимента. Явно выраженная негативная реакция.

— Очень любопытно, — всерьёз заинтересовался этим судья, — тем более, как раз в этом я и специалист, а то пришлось бы привлекать кого-нибудь, вот как нам всем повезло. Ну-ка, ну-ка, посмотрим.

И он углубился в мои с Олегом результаты, что-то там смотрел и даже бросил несколько удивлённых взглядов на Анастасию, но та сидела холоднее льда, ни на что не обращая внимания.

— Понятно, — наконец вернул он своему заседателю карманный киноэкран, — но для полного понимания было бы неплохо узнать все причины. Ну, Третий Рейх, так ведь это когда было. Нехорошо, конечно, но не порнография же и не человеконенавистнические лозунги, в самом-то деле, да и самой свастики нет, орёл и орёл. Готовы снять блокировку своим подопечным? Мне всё же хотелось бы внести в дело предельную ясность.

С этими словами он посмотрел на Анастасию с профессором, а я, увидев, что они переглянулись в сомнениях, выскочил вперёд.

— Отказываюсь, — судья удивлённо покосился на меня, но подставлять своих спасителей было нельзя от слова совсем, лучше уж отсидеть сколько отмерят, чем такое, да и вряд ли здешние лагеря хуже Колымских, — и протестую. Резко возражаю против снятия блокировки вопреки моей воле, считаю это насилием над личностью, прошу учесть в протоколе.

— Вот как? — удивился Борис Геннадьевич.

— Да, — кивнул я, кивнул Олег, и судья задумался.

— Хорошо, — наконец отмер он и повернулся к истцу с адвокатом, — а что для вас этот знак? Что вы хотели показать им остальным, на какую реакцию рассчитывали? И давайте без представителя, давайте своими словами, мне нужно именно ваше мнение.

— Это имеет отношение к делу? — адвокат не стал подниматься с места, сидели мы просто по-домашнему как-то, — или это запрещено?

— Скорее всего, имеет, — снова задумался судья, — пусть ваш подопечный расскажет, что от этой татуировкой хочет всем нам сказать, потом я спрошу у ответчиков, как они к этому относятся, появится больше ясности. Прошу вас просветить всех нас.

— Эта татуировка, — поднялся на ноги бритоголовый, — знак гордости для меня. Гордости за своих предков, за моё происхождение. Я считаю, что гибель Германии — самая большая катастрофа, приключившаяся с человечеством.

— Наверное, гибель всей Земли, — выждав немного, влез в разговор профессор Иванов, — Германия, Япония, Франция, Бразилия, все остальные.

Но бритоголовый не удостоил его ответом, а может, просто побоялся чего-нибудь ляпнуть не того, поэтому просто молча сел на своё место.

— Понятно, — почесал затылок судья, — а что вы на это скажете?

Он посмотрел на меня, пришлось встать, но никто уже против этого не протестовал.

— Гордиться можно делами своих предков, — пожал я плечами, — а в то время, когда они носили этот знак, с добрыми делами у них было не очень. Поэтому я и воспринял это столь негативно. Да и гордость это один из семи смертных грехов, как по мне.

— Понятно, — вновь протянул судья и перевёл взгляд на Олега, — ваше мнение?

— Поддерживаю товарища, — он тоже встал с места, — а кто гордится своим происхождением, тот пусть сегодня же поцелует папкины ядра и мамкину норку. Ну, по-настоящему чтобы, а то профанация какая-то получается, не гордость, а чёрт-те что.

Бритоголовый дёрнулся в злобе, но собакоголовому хватило взгляда, чтобы его успокоить. Зато подскочил адвокат, начал верещать, мол, оскорбления продолжаются, его выслушали, потом все начали спорить, допустимы ли такие татуировки и такие высказывания, потом бритоголовый жаловался, как его оскорбили в той забегаловке при всех друзьях, и как он от теперь этого страдает, потом было ещё что-то, молчали только я и Анастасия.

Олег, кстати, разошёлся, ему даже два замечания сделали, за неуместную иронию, но тому было уже всё равно. Судья, профессор и мой стрелок закусились языками, они обсуждали сначала наше дело со всех сторон, потом перешли к каким-то частностям, Олег был на волне, чувствовалось университетское образование, научился же языком молоть, а вот у адвоката влезть в их беседу не очень-то и получалось.

Нет, судья его выслушивал, конечно, потом давал короткий ответ и поворачивался к этим двоим, их компании сейчас до полной доброжелательности только поллитра на столе не хватало. Ну, и нас ещё всех убрать, чтобы не мешали, тем более что Анастасия на роль женского общества как-то не очень подходила.

Я сначала следил за их спором, но философию и диалектикой с училища не любил, поэтому отвлёкся на свои мысли и очнулся только тогда, когда судья вновь стукнул по столу молотком.

— Суду всё ясно! — громогласно заявил он, — суд удаляется на совещание!

Я встал с места, Олег тоже, остальные посмотрели на нас, но остались сидеть. Со своими порядками в чужой монастырь не лезут, вот и чёрт с ними со всеми.

— Хреново дело, — негромким голосом в полной тишине сказал мне Олег, — для тебя. Посмотрим, в общем, но ничего хорошего.

— Ну не десятку же отмерят, — так же тихо ему ответил я, но все в этой комнате услышали мои слова, — на условное разве не получится соскочить?

— Нет здесь условного, — вздохнул Олег, — ты что, спал опять, что ли? Срежут индекс общественной полезности, мне-то ладно, а вот у тебя он нулевой, ты вообще здесь на птичьих правах, оказывается.

— И что? — я не понимал, что это за наказание такое.

— По закону находиться в центральных мирах гражданам с отрицательным значением индекса запрещено, — гадливо улыбаясь, просветил меня адвокат бритоголового, — поедете, молодой человек, или по месту рождения, или в миры с тяжелыми условиями, будете там общественно-полезным трудом реабилитацию себе зарабатывать. Рано вас ещё к нормальным людям пускать.

— Вот что за скотская манера лезть в чужой разговор, — поморщился я и, увидев, что он хочет что-то возмущённо сказать, добавил злобно, уставившись на него пристальным взглядом, — лучше помолчи, грусть, мне терять уже нечего. Ферштеен?

Роботы сзади нас чуть дёрнулись, но адвокат захлопнул рот и отвернулся, вот и хорошо.

— Про индекс правда? — не обращая ни на кого внимания, спросил я у Олега.

— Да, — вздохнул он, — мне до нуля, тебя в минуса. Скорее всего, не знаю точно. Так что поедем мы с тобой, Саня, куда-нибудь на местную комсомольскую стройку. Тебе не привыкать, а вот мне это внове, подсказывать будешь. Ну там, с кем в лагере дружить, как от общих откосить, вот это вот всё, чему ты на родине успел научиться.

— Так тебе ж ничего тогда не грозит, — удивился я, — куда это ты собрался?

— Вот только не корчи мне тут из себя одинокого волка, — передразнил меня Олег, — хорошо? Нам, Саня, держаться надо вместе, иначе пропадём. Вот что меня тут ждёт одного? Приживалом быть, у профессора, из милости? Меня ведь даже дворником не возьмут, нету тут дворников, я узнавал. Один человек, Саня, это ноль, ничто, пустое место, а вот двое — это уже банда.

— Экипаж, — поправил я его, невольно заулыбавшись, не сумев сдержать себя, ведь после этих слов Олега стало легче на душе, — мы экипаж, а не банда. Да хоть бы и комсомольская ячейка, понял?

— Тем более, — согласился он, — но лучше совместить, комсомола нет давно, а у банды возможности пошире.

Я кивнул и замолчал, задумавшись над его словами. Мне-то это ещё в голову не приходило, хоть и маячило уже где-то там, на грани сознания, но Олег успел, в отличие от меня, просидеть тут месяц и о многом подумать. Правда что, вот кто мы здесь? Что мы можем предложить этому миру, чем займёмся, где найдём себя?

Пока выходило так, что эту я проблему невольно почти решил, на несколько лет как минимум, будем за казённый счёт ума-разума набираться. Но вот дальше-то что? Да и не верится мне в реальное наказание, не такая тут система и не те это люди.

— Суд идёт, — судья обошёлся без грозных предварительных выкриков, как это было принято у нас, у него это вышло по-простому. Просто открыл дверь и просто предупредил, иду, мол.

Я встал, выкинув из головы скучные мысли, Олег тоже, Борис Геннадьевич замахал на нас рукой, и на свои кресла мы уселись одновременно с ним.

— Ну, что же, — начал он, — суду практически всё ясно. А что неясно, то уже можно считать несущественным и ничтожным. Ну, если новых дополнений, уточнений и претензий не будет. Ведь не будет? Если кто чего забыл или не успел сказать, говорите сейчас, потом может быть поздно.

Он замолчал и уставился на всех поочерёдно, и так же поочерёдно каждый из нас отказался что-то говорить.

— Хорошо, — откашлялся он и встал, вытянув перед собой небольшой плоский киноэкран, на котором сейчас был какой-то текст, — суд постановил!

Борис Геннадьевич принялся монотонно, но очень отчётливо и не очень быстро читать постановление суда, я поначалу слушал с интересом, где он рассказывал все детали дела и где меня обвинили в нанесении тяжких телесных из хулиганских побуждений, но потом, когда он перешёл к смягчающими и прочим обстоятельствам, немного поплыл, перестав его слышать и очухался только тогда, когда перешли к сути.

Олегу вынесли строгое предупреждение, не став трогать этот самый индекс общественной полезности, а меня, как он и предсказывал, загнали в минуса на сто пунктов и назначили мне высылку в миры Третьего Круга для реабилитации делом. Правда, с отсрочкой в три месяца, и на этом моменте адвокат и бритоголовый немного удивились, но не огорчились точно, видимо, сто пунктов это было достаточно много, за девяносто дней не наберёшь.

— Почему отсрочка? — адвокат не выглядел недовольным, но влезть всё-таки решил, — и кто будет за него отвечать эти три месяца?

— Отсрочка предоставлена по ходатайству миссис Артанис, — указал на неё рукой судья, — у ответчика установлена, но не развёрнута сложная нейросеть, необходимы три месяца наблюдения. А отвечать за его поведение будет Институт Практической Истории в лице его директора, профессор Иванов взял Александра Артемьева на поруки. Ещё вопросы? Всем понятен приговор?

Каждый сказал своё да, и судья, с каким-то детским удовольствием взял в руки деревянный молоток.

— Да что ж такое, — себе под нос пробурчал он, вспоминая, — как там правильно-то… А, дело закрыто!

С этими словами он от души врезал молотком по подставке, попрощался с нами и, собрав свои вещи, без лишних слов вышел из кабинета.

Глава 13

Обратно мы полетели снова на флаере Димы, он был припаркован в том же секторе, где нас только что и осудили. Сначала в полном молчании мы по очереди залезли в летательный аппарат, пропустив вперёд Анастасию и профессора, потом со скорбным видом туда просочился Дима, не рискуя привлекать внимание своего начальства, потом мы, но я видел, что Олега начинает уже прямо подтрясывать от злости, да и я спокоен не был.

Начальство сидело впереди, спинами к нам и многозначительно молчало, ассистент затаился на боковом месте, мордой в окно, стараясь не отсвечивать, в общем, они оставили нас в одиночестве, мучиться постепенным осознанием своей вины и ничтожности.

— Ну что, — Олег вдруг поднял ногу и ступнёй треснул по креслу Димы, прямо как я вчера. Кресло не шелохнулось, но ассистент подпрыгнул от неожиданности и заозирался по сторонам. — Поговорим? И повернитесь к нам лицом, дорогие товарищи, здесь это можно сделать, здесь рулить не надо! Уж снизойдите!

— Потом поговорим, — безэмоционально-холодно ответила ему Анастасия, — дома.

— Ой-ой-ой! — придурошно-зло пропел ей в ответ Олег, — дома! Ну надо же, как страшно! А чего бы нам не здесь поговорить, а? Чего не сейчас? Дома, может, уже я не захочу! Или мало нас наказали, хотите добавить? Или мы вам много неприятностей принесли? Так поделитесь, будьте любезны, чтобы мы всё осознали и начали активно каяться!

— Поддерживаю, — влез и я, до того мне всё это надоело, — неопределённость хуже всего. Приносим извинения за доставленные неудобства и спасибо вам, Анастасия, ещё раз, по гроб жизни вам обязаны, если будет нужна наша помощь, только скажите, поможем не задумываясь ни о чём, но, наверное, пришла пора нам расстаться. Ясно же, что полезными вам мы быть не сможем, так чего тянуть? Сейчас или через три месяца, но Третий Круг ждёт нас так и так.

— Вот-вот, — подхватил Олег, — раньше сядем — раньше выйдем, так что давайте, профессор, решим уже это дело здесь и сейчас. Димон, ты не курсе, где у вас тут по этапу отравляют? Подкинешь?

— Интересная реакция, — наконец развернулся к нам профессор, — вот вам и ответ, Анастасия. Немного истерично и слишком напористо, но ожидаемо. Ждать милостей от природы не хотите, значит, взять их у неё — ваша задача, верно процитировал? Что же, я очень рад именно такой реакции. Решить всё здесь и сейчас — это хорошо, да. Вряд ли получится, но хорошо.

— Что-то не видно радости, — посмотрел на него Олег, — давайте, начинайте расставлять все точки над чем там нужно.

— А нету у меня для вас этих точек, — вдруг признался профессор, — и вы ошибочно приняли моё состояние за недовольство. Я, знаете ли, когда узнал, что случилось и в чём вас обвиняют, решил выяснить это для себя. Ну, правда это или нет, пьяное хулиганство это или действительно реакция на некоторые, э… символы. Решил воспользоваться служебным положением и просмотрел жизненный путь одного вашего современника с полным, как говорится, погружением. Там было мало, поэтому за ночь успел. Немного детства, немного юности, призыв, немного службы, затем фронт, две недели войны, ранение, плен, лагерь и жуткая смерть в восемнадцать с половиной лет. Так что…

— Понятно, — сказал я, ошалело посмотрев на Александра Андреевича, — только зря вы так, профессор. Это же не игрушки, в самом деле. Крыша уедет навсегда и привет.

— Не зря, — покачал головой тот, — но запрет на полное погружение в такой работе я ввёл сразу же после выхода из него, так что не зря, системный искин согласился с моими доводами и зафиксировал полный запрет отныне и навеки. Во всяком случае, я на это надеюсь, Анастасия. Со стороны будем изучать историю, тем более что исчерпывающей информации теперь хватает более чем. Так что я всего лишь пытаюсь прийти в себя, Анастасия более недовольна моим поведением, чем вашим, вот и всё, хотя тут комплексное недовольство, скорее всего, ну да она сама об этом вам скажет. А по поводу вашей судьбы — могу только поприветствовать такой настрой, это правильно, человек должен сам её определять, но и спешить тоже не надо, хорошо? Прошу вас не давать воли эмоциям, так будет разумнее. Вести вас за ручку по жизни я не могу и не буду, но и кидать в неё вот так, с размаху, тоже не следует, за три месяца можно многое успеть. Но это моё мнение, у Анастасии есть какие-то задумки на ваш счёт, я в них не очень осведомлён, спросите сами, хорошо? А я пока, с вашего позволения, отдохну, всё же посттравматическое стрессовое расстройство — это не шутки. Нас с вами от него подлечили, конечно, но как в ваше время с ним справлялись — ума не приложу.

— Конечно-конечно, — заторопился Олег, да и я закивал головой, как китайский болванчик. Профессор-то теперь не просто так, он этой своей выходкой из любопытства стал нам, можно сказать, поневоле братом по оружию, пусть он и не предвидел, и не хотел этого. Но вот так просмотреть, попробовать на вкус чужую жизнь человеку нынешнего времени, и не просто жизнь, а сполна прочувствовать всё горе войны, плена и смерти, я даже вздрогнул, это многого стоило. — Отдыхайте, Александр Андреевич, смело, мы пошепчемся ещё чутка и всё.

Профессор, благодарно кивнув, развернулся на своём сиденье лицом к лобовому стеклу и откинулся на спинку кресла, а Олег куртуазным жестом пригласил Анастасию пересесть к нам, что она и соизволила сделать. Но больше для того, чтобы профессора не беспокоить, чем из желания поговорить.

— То есть к нам претензий нет? — сразу же взял быка за рога Олег, — а чего тогда дуетесь? Может, улыбнёмся друг дружке, поцелуемся, да поедем спокойненько домой, ужинать? Как вам такой план, а?

— План хороший, — кивнула ему Анастасия, — а поцеловаться с Димой можете, он не против.

— Нет, спасибо, — серьёзно отказался Олег, — может, по пьяной лавочке когда-нибудь и да, а так нет, пусть не мечтает. Но, если без шуточек, то не хватает вам, Анастасия, ухваток нашего замполита. Он бы уже и собрание организовал, а то и товарищеский суд, от настоящего бы постарался отмазать, где конкретно бы объяснил, в чём мы неправы и как мы будем это искупать. Представление бы задержал, для начала, потом отпустил, потом догнал бы и выговор воткнул в личное дело, потом подумал бы и переправил его на строгий, там вариантов масса.

— Хорошо, — пожала плечами Анастасия, — Дмитрий, вытащите свой брелок, пожалуйста.

Дима судорожно сунулся в карман брюк и вытащил на всеобщее обозрение небольшую фигурку на цепочке, это были две птички, выполненные в рубленой рунной технике, и сидели они, прижавшись друг к другу правыми плечами, головами в разные стороны, так что брелок немного походил на царский герб. Только не орлы это были, а вроде бы вороны, ну тут я мог легко ошибаться.

— Хугин и Мунин, — показала пальцем на них Анастасия, — вороны Одина. Хугин — память, а Мунин — мысль. Ничего не хотите по этому поводу Дмитрию сказать?

— Да нет, — переглянувшись с Олегом, ответил я, — а должны?

— Ну, как же, — непонятно чему улыбнулась Анастасия, — викинги, многовековой ужас Европы. В конце десятого века даже в молитву об избавлении добавили мольбу о спасении от ярости норманнов. Де фуроре норманнорум либера нос, Домине, если я ничего не путаю. И было отчего — крайняя, патологическая жестокость викингов, даже на фоне раннего средневековья, когда этим никого особо было не удивить, но вот у них получилось же, всякие там кровавые орлы, хеймнары, это когда заклятому врагу отрубают руки и ноги, но умереть не дают, лечат раны, чтобы потом вдоволь поиздеваться над человеческим обрубком, первые убийства в семь лет от роду, как повод для гордости, что вы мне на это скажете?

— Нехорошие люди, — мрачно ответил я, уже понимая, куда она клонит, но не соглашаясь с ней.

— И эту жестокость даже религией было не объяснить, — продолжила Анастасия, — хотя принятие христианства, конечно, их и подкосило. Но я вот к чему: допустим вы, Саша, и вы, Олег, попадаете к нам прямиком из восемьсот тридцать девятого года, плюс-минус несколько лет, из Франции, из самого Парижа, осаждённого сорока тысячами викингов, к примеру, а там всё вокруг горит, всё вокруг рыдает, это я без шуток. Сами вы пылаете при этом свежей, незамутнённой и, самое главное — вполне себе оправданной ненавистью, тут даже я была бы с вами согласна. А профессор, чтобы разобраться в деле, погружается в жизнь какого-нибудь особо невезучего трэлла. Ах да, я же пропустила, вы, мсье Саша́, завидев этот брелок, кидаетесь на ярла Дмитрия и наносите ему тяжкие телесные повреждения, так?

— Не подходит, — спокойно ответил я ей. — Не то.

— Хорошо, — согласилась она, — а как вам, к примеру, доколумбовая Америка, как вам человеческие жертвоприношения у инков, ацтеков и майя? Некоторые объясняют их размах развитием сифилиса в среде аристократии этих народов и его влиянием на психику, потому что слишком уж всё было безжалостно и безумно.

— Первый раз слышу, — пожал плечами я, — снова не то.

— Ну, тогда пустим в дело беспроигрышный вариант, — мило улыбнулась мне Анастасия, — не хотела, ну да ладно. Татаро-монгольское иго. Бед вашему народу оно принесло побольше, да и длилось подольше. К слову сказать, времени от него и до вашей войны прошло примерно столько же, сколько отделяет вас от нас. Да, навскидку пятьсот лет, надо же, как цифры совпали. А между тем Советский Союз, да и Россия после, поддерживала с Монголией самые дружеские отношения, и не протестовала против культа Чингисхана. У них, кстати, даже орден его имени появился позже и ничего, всё нормально было. А между тем у меня, Саша, на платье, на воротнике, есть орнамент, который можно принять за тамгу Чингисхана, видите? Один в один!

Она указала пальцем на свой воротник, на котором и самом деле было что-то такое, какие-то кружки с завитушками, и я кивнул.

— Ну, что же вы тогда не бросаетесь на меня? — деланно удивилась она, — не даёте мне тумаков или, на худой конец, не просите перцу, в этой вашей оригинальной манере?

Я пожал раздражённо пожал плечами, и она продолжила, смягчаясь:

— Лично я вас очень хорошо понимаю, Саша, но я по профессии своей просто знаю, что тогда было. А вот для всех остальных вокруг всё это было слишком давно. Очень давно, да к тому же уже и не в этом мире, понимаете? Погасли угли, и развеялся пепел, и нет к прошлому возврата. Вот в нашем институте, к примеру, есть небольшой кружок для увлечённых поэзией викингов, и я туда ходила. Мне нравилось там всё — и стихи, и антураж того времени, мы даже устраивали реконструкции с драккарами, но при этом все отчётливо понимали что, если мы все окажемся там, то участь наша будет очень и очень незавидной. Скорее всего, мы бы все там умерли в первый же день от простого неприятия реальности, ну так что с того?

— Это прикольно, кстати, — хохотнул Олег, — у нас вот тоже многие любят жалистные блатные песни петь, по кухням да под гитару, даже и интеллигенция, а вот сунь их туда, к их героям, тоже огорчатся. А самое смешное, что никакого разрыва по времени нет, всё рядом.

— Не то, — покачал головой я, — всё равно не то. Монголы и викинги просто грабили, да тогда все друг друга били, святых нет. Но эти же, это людоеды какие-то! Они же нас недочеловеками объявили, к истреблению приговорили!

— Тут соглашусь, — вдруг неожиданно развернулся на своём кресле Александр Андреевич и влез в разговор, — извините, но очень уж интересная у вас тема появилась, невозможно усидеть спокойно. Как по мне, расизм — это один из столпов любой древней цивилизации, неявный, замалчиваемый, но один из определяющих. Где-то больше, где-то меньше, но, к моему глубокому сожалению, очень сильно присущий именно так называемой Западной цивилизации, из которой мы все и вышли. Это её родимое пятно, неизбывная Аристотелева печать, от которой так и не удалось избавиться. К слову сказать, когда после вашей войны две системы принялись делить мир, то одна опиралась на то, что ей и было предписано классиками, то есть интернационализм, классовая борьба там и прочее, а вот вторая на основные инстинкты не отягощённых интеллектом и моралью людей. И победила в конечном итоге, хотя это была такая себе победа. Если смотреть со стороны, то и сама западная цивилизация прекрасна, и цели её, но вот средства достижения этих самых целей… Они как будто по-другому не могли, они как будто не верили в другое, только национализм, только разделение, только тщательно замалчиваемый террор, одна трагедия хуту и тутси чего стоит, там ведь самое страшное, что никому до этого не было дела!

— Вот и я говорю, — невольно ошалел я от такой поддержки, — сволочи они, без всяких сроков давности сволочи.

— А как было бы интересно, — вдруг размечтался Александр Андреевич, — если бы в ваше время, или лет на десять-пятнадцать раньше, Мировая революция распространилась бы на всю Африку и Индию! Вот возьмём Китай, Мао был гением, хоть и жутким, конечно, но именно эта его культурная революция, эта его борьба с четырьмя пережитками — старое мышление, старая культура, старые привычки, старые обычаи — ведь именно она и изменила Китай самым коренным образом! Вот возьмём Китай и Индию, в которой не было культурной революции, Ганди по другому пути пошёл, и возьмём их лет через сто после вас, для наглядности, и вы увидите, насколько они стали разными! Так что, я думаю, комиссары двадцатых или хунвейбины шестидесятых смогли бы развернуться и в Африке, смогли бы изменить её менталитет!

— Троцкизм, — хмыкнул я, невольно вспоминая нашего замполита, Плотникова. Уж он бы там развернулся, да, уж он бы погнал их к счастью железной рукой, всех махараджей прямиком в Ганг, жрецов к стенке, с йогами, факирами и прочими дармоедами вместе, кто не работает, тот не ест, храмы взорвать, касты отменить, джунгли — народу, и всё такое прочее. — Как есть троцкизм. Мы его осуждаем, потому что они должны сами, должны появиться все предпосылки, хоть и с нашей помощью, конечно.

— Я шалею от ваших масштабов, профессор, — уважительно заулыбался Олег, — то Солнце состарить для вас как два пальца об асфальт, то Мировая Революция. Чувствуется мощь!

— Ах, оставьте, — махнул на него рукой Александр Андреевич, — это всего лишь досужие измышления, недостойные настоящего историка. Что было бы, если… История не знает сослагательного наклонения, вот в чём штука.

— Смоделировать можно, — вдруг аккуратно вклинился в разговор воодушевившийся Дима, — вычислительные мощности позволяют. Хоть и в первом приближении, как говорится, но позволяют.

— Можно, — согласился с ним Александр Андреевич, — и позволяют. Вот только никто вам не позволит использовать вычислительные мощности для дуракаваляния. Почему, как вы думаете, раньше этого никто не сделал, а? И это раньше, когда было время для умствований и теорий, а сейчас у нас прорва работы, сейчас мы все будем плотно заняты всю оставшуюся жизнь, Дмитрий.

— Согласен, — вздохнул тот, — работы будет море. Но как-то даже жалко, профессор, что тайна исчезла, что теперь просто можно будет взять и посмотреть.

— Да вы с ума сошли, — удивлённо посмотрел на него профессор, — как это жалко! Ведь теперь можно узнать всю правду, безальтернативную и не имеющую и тени сомнения правду, можно опровергнуть все теории и создать новые, окончательные, можно просмотреть жизнь любого интересующего нас человека! Всё же не историк вы, Дима, не историк, и только это вас извиняет.

Ассистент вздохнул, соглашаясь, но промолчал, да и нам нечего было сказать, поэтому Анастасия, тактично выждав паузу, вновь взяла разговор в свои руки.

— Спасибо, Александр Андреевич, за дополнение, — профессор на этих словах сумел сделать одновременно извиняющийся и примирительный жест, пожав плечами и чуть приподняв руки ладонями вверх. — Но, тем не менее, я бы хотела довести, с вашего позволения, свою мысль до конца.

— Конечно-конечно, — заторопился тот, да и мы синхронно кивнули, мол, простите, увлеклись.

— Александр и Олег, — обратилась она к нам, и замерли, — уясните себе, пожалуйста, следующее. Тот мир исчез, как ни горько мне об этом говорить, вместе со всеми, кто его населял. Но с ними ушли и все старые счёты, это официальная позиция нового мира, понимаете? Пусть призраки вашего прошлого больше вас не тревожат, иначе вы рискуете оказаться вместе с ними в каком-нибудь забытом богом месте Третьего круга, там, где вы и эти призраки больше не смогут никому навредить. Смотрите в будущее, а не в прошлое, и примите мои слова как ясное и серьёзное предупреждение, пожалуйста.

— Хорошо, — ответил я, а Олег кивнул вслед за мной, соглашаясь, будущее так будущее, каким бы оно для нас не было. — Но что нас ждёт? К чему готовиться, что делать, как быть? К чему мы тут можем пригодиться?

— У вас есть три месяца, — напомнила она, — и вам следует потратить их с толком, а я предоставлю для этого все возможности. Мало того, именно от того, как вы проведёте это время, и будет зависеть ваше будущее. Мне, знаете ли, обалдуи не нужны.

— Уже лучше! — оживился Олег, — значит, если мы пропьянствуем всё это время, то поедем в Третий Круг, а если нет, то вы нас, значит, к делу приспособите? Или амнистию организуете?

— Там видно будет, — отмахнулась Анастасия, — но всё возможно.

— Тогда вперёд! — подпихнул меня локтем развеселившийся Олег, — будем учиться, Саня, учиться и ещё раз учиться! А учить кто будет — Димон, что ли?

— Первое время он, — кивнула Анастасия, — а там по результатам посмотрим. И я прошу вас отнестись к делу со всей серьёзностью.

— По-другому не умеем! — горячо заверил её Олег, а она на это немного недоверчиво хмыкнула, но улыбнулась, мол, дерзайте, всё в ваших руках.

Я невольно выдохнул с облегчением, наконец-то появилась хоть какая-то ясность, хоть какое-то дело, видно же, что у Анастасии на нас есть какие-то планы, вон и профессор смотрит на неё с не очень довольным удивлением, он что-то знает, но при этом оставляет за ней право решать нашу судьбу.

Ладно, быть по сему, мало ли, что она нам тут сегодня наговорила, в любом случае, выбор у нас есть, Третий Круг, с каким бы придыханием они о нём не отзывались, от нас никуда не денется. Если что, не пропадём и там, а пока посмотрим, к чему это всё приведёт.

Глава 14

Когда мы высадились на той самой, забитой флаерами, стоянке у института практической истории, был уже вечер, причём вечер следующего дня, а потому жрать хотелось неимоверно. Настолько неимоверно, что я с каменным лицом прошёл мимо двух стражей порядка, тех самых, что были едины в своём милицейском дуализме во множестве себе подобных.

Они выставились на меня своими рыбьими буркалами, я ответил не хуже, наградив их холодным, безразличным взглядом, посмотрев на них, как на фрицев через прицел и поэтому немного вызлившись против воли, но на этом всё и кончилось, хотя и видно было, что они припёрлись сюда именно по мою, вогнанную в отрицательное значение индекса социальной полезности, или как там его правильно, заблудшую душу.

— Да, — подтвердила Анастасия мои мысли, — всё именно так. А потому вам, Саша, лучше в ближайшее время из здания института не выходить.

— Заарестуют? — я с интересом посмотрел на застывшую парочку и понял, что эти да, эти могут.

— Нет, — тот же развеяла она мои опасения, — но будут ходить следом, не отступая ни на шаг, справа и слева, куда вы, туда и они. Во избежание, так сказать, для того они тут и стоят, вас караулят. Не все любят подобный эскорт, знаете ли. Хотя могут и задержать, если им вдруг что-то покажется не так, в режиме сопровождения уровень толерантности у них нулевой. Так что я бы на вашем месте не рисковала. Да и счёт потом выставят немалый, а у вас не то, что денег нет, вы просто пользоваться ими сейчас не сможете, в отличии от Олега.

— Так я тебе займу, Саня! — хохотнул Олег, — хотя как теперь с тобой таким в самоволку ходить, а?

— Нормально ходить, — успокоил я его, — наоборот, так даже лучше — и не обидит никто, и всем девчонкам сразу будет видно, какие мы лихие да опасные.

— А что, — даже затормозился Олег, — идея! Особенно насчёт того, что не обидит никто, это прямо здорово! Это ж на любую танцплощадку без проблем! Димон, пойдёшь с нами?

— Нет, — буркнул тот неприветливо, — сходили уже, хватит.

— Как знаешь, — пожал плечами Олег с притворным сожалением, — а мы сходим на днях. Ну, чтобы было о чём в Третьем Круге вспомнить!

— У них там свои… танцплощадки, — ввернул полузабытое слово Дима, — некоторые даже «в мире животных» называются. Как раз по вам.

— Ну и зря, — мечтательно протянул Олег, — если б ты знал, Димон, как я танцую фокстрот и танго, чарльстон и джимми! Все девчонки нашими будут, дайте только добраться! Это Саня у нас лишь вприсядку может, по ляжкам себя хлопать, а уж я зажгу так зажгу!

— Да не танцует сейчас никто такое старьё! — против воли разгорячился Дима, сумели всё же его вывести на эмоцию. — Сейчас по-другому всё, ты и не поймёшь! Опозоритесь только!

— Насчёт танго не верю, — улыбнулся ему прямо в лицо Олег, — вот не верю и всё! Ты, брат, просто не видал настоящего танго, это ж танец на века! Представь себе только, лето, вечер, полумрак, танцплощадка в парке отдыха, свежий воздух, народ тихонько переговаривается, ждёт чего-то, а ты посередине, чтобы все смотрели, в настоящем костюме, брючками себе ещё жопку обтянул поплотнее, чтобы ягодички торчали, свободная рубашка расстёгнута почти до пупа, в штаны заправлена, поясом затянута, и всё такое чёрное да наглаженное, всё прямо блестит, а партнёрша стоит напротив в красном платье, и причёска у неё, и туфли настоящие, а не эти ваши уши с хвостами, и вот начинается музыка, и вот ты таким вертлявым бесом подкатываешь к ней по всем правилам, ах, чёрт побери, до чего иногда жизнь хороша бывает!

— Это где ж ты так, — я сначала подумал, что пересказывает Олег нам сейчас сцену из какого-нибудь фильма, но посмотрел на него и понял, что нет, взаправду всё, и что умеет он, — такой мелкобуржуазности набрался? У жены в деревне?

— Нет, — вздохнул он и прямо подугас в своём настроении, косо глянув на меня, а я тут же десять раз пожалел о том, что ляпнул языком своим, что напомнил ему о том, о чём напоминать не следовало, — в деревне у неё дедушка с бабушкой. Были. Сама-то она из Ленинграда.

— Извини, — я не стал откладывать, потому что в таких случаях легко можно не успеть, — не хотел.

— Да ладно, — махнул он рукой, — ты-то тут причём. Эх, життя…

— А я бы посмотрела, — вдруг очень мечтательно высказалась Анастасия. — Очень я в своё время любила, знаете ли, танго.

— А я бы и пригласил, — парировал Олег, отвлекаясь, — есть у вас красное платье?

— У нас всё есть, — Анастасия улыбнулась ему, хотя улыбнулась с сожалением о чём-то, — но это сильно вряд ли.

— Очень приятно, друзья, — Александр Андреевич, с интересом всё слушавший, остановился у поворота в наше с Олегом общежитие, — что вы не теряете бодрость духа. Это вы молодцы. У нас, знаете ли, этого многим не хватает, потому что и внутренний мир слишком богат, и организация душевная слишком сложна, и…

— Ноют, что ли? — прервал его Олег, засмеявшись.

— Переживают, — мягко поправил его профессор, — больше, чем надо переживают. Да даже и я, вот, смотрите, начал вам жаловаться, стыд-то какой.

— Нормально всё, — утешил его Олег, — мы люди закалённые. Кому, как не нам? Хотя, я смотрю, один кремень у вас всё же есть — Анастасия.

— Вы даже не представляете себе, друзья, какой это кремень, — согласно кивнул ему профессор, — даже не представляете. И не смотрите на меня так, уважаемая вы моя. Но мы уже пришли, так что настала пора нам прощаться. У вас дела, у нас дела, и чем раньше мы все ими займёмся, тем лучше.

Мы поручкались, всё-таки эта совместная передряга немного нас объединила, и уже направились каждый по своей дорожке, как вдруг профессор остановил Диму, намылившегося было с ними.

— А вы куда? — неподдельно удивился Александр Андреевич, — вы, друг мой, с этого момента на казарменном положении, как специалист по информационным технологиям, да ещё и знакомый со всеми секретами. Три месяца — это же совсем мало, а начинать следует именно со знакомства наших новых друзей с этими самыми технологиями, верно?

Дима уныло кивнул, и профессор продолжил:

— Так что всё в ваших руках, мой друг. Как недавно очень метко выразился Олег — раньше сядете, раньше выйдете, пусть это будет вашим стимулом.

— Хорошо, — печально вздохнул Дмитрий, — вот только в город водить я их больше не буду, и не просите, хватит с меня. И ещё, что такое казарменное положение?

— А мы тебе объясним, — подхватил его под руку Олег, увлекая за собой и одновременно кивком головы ещё раз прощаясь с профессором и Анастасией, — казарменное положение, это, Димон, когда ты полностью переходишь в наше распоряжение и выполняешь все наши приказы, как в армии, понимаешь? И живёшь с нами безвылазно, учишь нас, пока мы Анастасии зачёт не сдадим, по этим информационным технологиям твоим или как оно там правильно будет.

— Не наоборот? — засомневался Дима, — а то ведь с тебя насвистеть станется.

— Ну что ты! — горячо заверил его Олег, а я улыбнулся остановившимся профессору и Анастасии, мол, всё нормально, не переживайте, — как же наоборот? Я вот, к примеру, целый капитан, Саня вообще не просто лейтенант, а старший, понимаешь, а это редкость, это только самым смелым дают! Мы офицеры самые настоящие, боевые, сам знаешь, а у тебя ведь даже звания нет, ведь нет же, да?

Дима настороженно кивнул, и Олег продолжил:

— Так что займёмся делом сразу же, без раскачки, настоящим образом, как предками заведено, как исстари завещано! Вот придём, пожрём, отдохнём, чаю попьём, поспим немного и сразу же начнём! Ты как, согласен?

— Ну, — замялся тот, — да, согласен. Такая программа мне нравится. Только, если что, перед Анастасией сами будете отвечать за свои дела, понятно?

— Без базара! — мы вышли на тропинку к нашему сто двадцатому модулю, уже было видно бассейн, и от этого мы все прибавили шага, — я, если хочешь знать, Димон, всю жизнь на своём ответе живу, ничьими авторитетами не прикрываюсь, многое за это принял, но по-другому не получается.

— Но ведь прикрылся же, — поймал его Дима, — если бы не миссис Артанис, загнали бы тебя в минуса, ты уж не сомневайся, и сейчас бы вы оба, как это ты говоришь, по этапу шли. А уж с Саши бы срезали не сто пунктов, а все двести, точно тебе говорю.

— Вот как? — пожал плечами я, удивляясь, — ну, спасибо ей ещё раз. Я и сам ей скажу, но и ты передай, если раньше увидишь.

— Передам, — кивнул тот, — лишним не будет. Вы, ребята, просто ещё не понимаете, кто она такая, от этого всё. Разговариваете с ней по-простому, как профессор, но вы же не он, а ведь у нас с ней все по-другому говорят, как бы это сказать, с придыханием, что ли.

— А кто ж она такая? — с интересом спросил у него я, — просвети, друг, всем же лучше будет.

— Ну, — замялся Дима, — даже не знаю, как вам объяснить-то. Она первый зам и любимая ученица нашего профессора, а наш Александр Андреевич не просто так, он большой авторитет имеет.

— Это я уже понял, — уважительно кивнул в адрес отсутствующего здесь профессора Олег, — он не просто шишка на ровном месте, с его масштабов даже я офонарел. Но хотелось бы поконкретнее.

— Поконкретнее? — переспросил Дима и задумался, — а вы знаете, я и сам сейчас понял, что ничего не понимаю, такие вот дела. Как-то привык, знаете ли, с самого начала, что все ей в рот заглядывают, что все дела она решает, вот и всё. А отчего так и почему — чёрт его знает, одна из заместителей ведь, пусть и любимая ученица. Но власти у неё много, и ничего тут мимо неё не проходит — это точно. Вот ведь какая штука…

— А вот ты говорил, — зашёл издалека я, — что дед твой вроде бы тоже чем-то таким рулит, верно?

— Ну да, — подтвердил Дима, — тоже. Он в своей области большой авторитет, у него и институт не меньше, чем этот, и возможностей столько же, наверное.

— А вот у него есть такой же зам? — ласково спросил Олег, поняв, куда я клоню. — Ну, чтобы тоже был на все руки мастер?

— Нет, нету, — на минуту задумался Дима, — дед главный, потом замы, потом все другие прочие, по старшинству и заслугам. Нормально всё у них. Как и везде.

— А вот ты говоришь, нормально везде, — не отцеплялся от него Олег, — то есть в других местах таких звёзд, как наша Анастасия, нету?

— Нет, нету, — повторил Дима и даже остановился, — ну или я не видел.

— А вот ещё скажи, — вкрадчиво продолжил мой стрелок, — она, эта звёздочка наша, только здесь светит, или в других местах тоже?

— В других тоже, — медленно ответил Дима, что-то вспоминая, — в командировки по мирам мотается регулярно, и полномочия у неё самые высокие.

— Не, не сходится, — облегчённо выдохнул Олег и зашагал к уже близкому жилому модулю, а нам пришлось догонять, — ну и слава богу!

— Ты думал, она особист местный? — я пришёл к тем же выводам, что и он.

— Поначалу да, — кивнул он, — но не сходится. Больше парторга напоминает, или куратора сверху, но тоже не то. Парторг-то озабочен тем, что ему поручено, он в своём хозяйстве вышестоящую линию гнёт и следит только за тем, чтобы от неё не отдалялись, по командировкам ему ездить некогда. Это уж больше на члена Военного Совета фронта смахивает, если на наши деньги. Те тоже озабочены непонятно чем, и тоже власти дофигища.

— Похоже на то, — кивнул я, соглашаясь. — Ну и хорошо, если так.

— Да кто ж говорит, что плохо, — пожал он плечами, — просто могла бы нас в таком случае и помощнее отмазать, а то придумали чёрт-те что, отсрочку какую-то. Вертит она что-то, мутит-крутит, потом, скорее всего, перед каким-нибудь фактом поставит, ну и чёрт с ней. Сама оживила, сама с нами и мучайся, так я ей потом прямо в глаза и скажу, полюбуюсь на её реакцию. Вы жрать-то будете?

Мы уже подобрались к своей стеклянной стене, открыли в ней стеклянную дверь и по одному просочились внутрь.

— Конечно, — Дима осмотрелся, выбрал для себя закуток в дальнем углу и сходу принялся всё в нём менять. Уехали в стену полки, шкафы и стол вместе со всеми мелочами, что там были, а на их место выдвинулась кровать как у нас, потом ещё что-то, да возникли из потолка небольшие стены, чуть огородившие его свежеустроенное логово от общего пространства.

— Ловко ты, — хмыкнул я, наблюдая за ним, — научишь?

— Конечно, — повторил Дима, — для этого я и здесь. А что ты там, Олег, про еду спрашивал?

— То и спрашивал, — Олег уже колдовал у кухонного аппарата, — чтобы шли вы отсюда руки мыть и сюда бы не лезли. Теперь, когда мне всё с вами ясно, теперь только я угощать буду, понятно? Ты ведь, потомок, слово ревень и не слыхивал никогда, конечно же, а уж про то, что из него суп можно сделать, я даже не спрашиваю. Кисленький, лёгенький, самое-то на первое будет. Ты как, Саня, насчёт такого супчика?

— Уважаю, — вспомнил я детство, ели у нас ревень и в супах, и в пирогах, и в вареньях, и всё было вкусно, — для разгону в самый раз. Не жирно и приятственно. Одобряю. И хорошо бы с яйцом, а черешков поменьше, листиков побольше. И главное чтобы это суп был, а не щи зелёные.

— Не учи учёного, — буркнул Олег, колдуя над аппаратом, — так, где тут у нас ревень, я его сохранял в личном же, в общий доступ ещё не давал. Ага, вот он, сейчас-сейчас.

— Сложно вообще? — с любопытством спросил Дима, глядя под руки занятого делом Олега, — ну, новые вкусы выдумывать?

— Не выдумываю вот вообще ничего, — строго сказал ему тот, — вспоминаю. А вспомнить несложно, сложно удержаться и не приукрасить, вот что сложно. И не мешай, иди отсюда к чёртовой матери, чуть не сбился из-за тебя. И прикинь, Саня, они тут только химические специи знают, какой-то натрия глутамат, пёс бы на нём ездил, а что такое кинза с лаврушкой, ведать не ведают. И ладно бы это, а то ведь и ваниль, и корица, и имбирь, и гвоздика, базилик, всё ведь кануло в лету! Хорошо хоть чёрный молотый имеется, да прочие поделки. А вместо острого перца, прикинь, они тут просто какой-то капсаицин добавляют, не заморачиваются!

— Тут меня один знакомый попросил, — застенчиво признался Дима, чуть отойдя от Олега, — вас соевый соус вспомнить. Он то ли китаец на одну шестнадцатую, то ли кореец, сам не знает. На вид и не скажешь, но говорит, что есть в нём что-то такое. И просил, значит, помочь ему с обретением корней…

— Насчёт соевого не знаю, — поморщился Олег, — мы его и не использовали, в нашей-то кухне, он же ни в русской, ни в европейской не применяется. И редкий, и забивает всё своим вкусом наглухо, и солёный как сволочь, так что попробую, но обещать ничего не могу. Давно это было, да и пробовал я его несколько раз всего.

— Я могу! — влез я, чтобы приободрить угасшего от таких известий Диму. Что ж это за друг такой, подруга же, не иначе, а то б с чего бы это он так приуныл. Хотя кто их тут, в будущем, знает. — У нас этого соевого было хоть залейся одно время, соседи-корейцы делали. И соевый вспомню, и капусту корейскую, кимчи называется, и пасты из перца. Ну, что смогу, то и вспомню.

Забытые ощущения и в самом деле нахлынули на меня как из шланга, вернулись те далёкие вкусы и запахи, и я разулыбался против воли, вспомнив, как однажды на масленицу забрёл к своему лучшему другу в гости, он кореец был, и вот они всей семьёй сидят, свою кимчи в наши блины заворачивают, масленицу это они так по-своему праздновали, и меня зовут. А на столе у них кимчежар, так мы называли жареное мясо с этой их острой капустой, ещё тот самый соевый соус, китайский рис, перцовые пасты, рыба, да много всего, и всё острое да пряное, вот только сладкого у них не было никогда, за сладким друг ко мне бегал.

— Ну, попробуй, — с сомнением сказал Олег, глядя на мою улыбку, — может, хоть балл и заработаешь, кстати! За это ж рейтинга отсыпают! Так что давай, всё, что сможешь, всё вспоминай, тебе же за это скощуха выйдет! Чёрт, а я-то уже всё забил за тот месяц, что тебя ждал, надо было чего-нибудь да оставить!

— Кто ж знал, — пожал я плечами, — но попробую, лишним не будет. Тебе, кстати, сколько по совокупности отсыпали?

— Немного, — скривился Олег, — пока семидесятка всего, но обещают ещё добавить. Далеко тебе до сотни.

— Сотня — это много, — подтвердил и Дима, — у меня сто двадцать, а я тут не последний человек. Из школы обычно от шестидесяти до восьмидесяти выходят, так что…

— Ладно, — махнул я рукой, — не забивайте голову. Давайте жрать уже, что ли.

Глава 15

И потянулись дни, полные учёбы. Сначала мы с большим трудом осваивали понятие вычислительной техники, и даже не само это понятие, для меня всё так и осталось чистым волшебством, а вот её, этой самой техники, возможности. Олегу было легче, но и он офонарел от открывшихся перспектив, особенно когда нам показали сеть со всеми ресурсами, что она предлагала. Я же особенно ошалел не от этого, а от новых возможностей собственного тела, что дал мне установленный Анастасией нейрокомп, так этот прибор назывался.

Я мог на собственные закрытые глаза, да хотя бы и на открытые, в фоновом режиме, вызвать себе целый мир, или дополненную реальность, как они её тут именовали. Там было всё — и навигатор, с помощью которого я теперь мог ориентироваться по всей планете, и телефон, по которому я мог позвонить кому угодно, но тоже только на этой планете, переписываться с кем хочешь, а ещё я мог слушать музыку, смотреть фильмы и играть в игрушки с полным погружением, это когда не просто сидишь внутри разворачивающейся истории, а можешь ходить там, рассматривая детали. Ещё там были мои заблокированные деньги, там было хранилище моих записей и фотографий с видеофильмами, которые я мог делать теперь прямо из глаз, да много чего там было. Особенно меня порадовала возможность посещать все известные библиотеки, а их было много.

Но, как говорил Дима, это было только началом, уровнем семилетних детей. Для настоящей работы, для полного использования всех своих новых возможностей мне просто на хватало образования и привычки.

Но и то и другое было делом наживным, а ещё, что меня поразило больше всего, всё это можно было делать или на свои закрытые глаза, усилием мысли управляя меню, или на ближайшем физическом экране с клавиатурой, что мы с Олегом и предпочитали. А то лежишь или сидишь, как дурак, только слюни не пускаешь, и никто не знает, чем ты занят, а так сразу видно — человек работает.

Я не стал спешить и соваться во все дебри, торопясь объять необъятное, толку от такого мало, пусть уж нас учат по системе, единственное, что я себе позволил — это залезть в сеть и поискать в ней сведения о себе, о родных, о своём полку, да о сослуживцах. Ну и о Марине, конечно.

С родными моими, исходя из тех куцых данных, что мне удалось найти, всё было нормально, но оказалось, и это удивило меня больше всего, что первые послевоенные годы стали для моей страны и для людей самыми трудными. Мы-то думали, мы-то мечтали, что вот закончится война и мы все тут же заживём, заживём во всю мощь, как раньше, но оказалось, что ничего особенно не изменилось, вместо этого выплыли наружу все проблемы, что заметались в войну под ковёр, и перенести это было очень тяжело. Разруха, голод, накопившаяся несправедливость, калеки на улицах, алкоголь, беспризорники, преступность, прокатившаяся волна самоубийств, я смотрел на всё это и сердце моё холодело, я ведь всё ещё был там, с ними. Точнее, это они остались там, чтобы вынести на себе всю эту тяжесть, а я сдёрнул сюда, в благополучие и сытость.

Сведений о своей семье я практически не нашёл, только батю после войны наградили медалью за ударный труд, да ещё фото было с этого награждения, там и мама была, и все остальные. Уставшие до черноты на лицах, худые, но живые, и это было лучше всего, а то, что не нашёл я дат их жизни и смерти, то это даже хорошо было, не хочу это знать, не надо оно мне.

Зато вот про полк наш известно было много больше, но и там редко попадалось что-то по-настоящему хорошее. Прошли они с боями всю войну, потом ещё в Китае отметились подвигами, это плюс. А вот комполка наш погиб, да по-глупому погиб, вместе с Плотниковым, залетели они на У-2 в Польше куда-то не туда, уже в самом сорок пятом, расслабленные и потерявшие осторожность, вот их АКовцы и убили, да жутко убили. Ещё Воронцов погиб в тот же день что и мы, но уже вечером, во время второго вылета на тот проклятый аэродром, фотоконтроль-то кому-то же надо было всё-таки сделать, и вот тут я скривился, как от самой горькой горечи.

А вот Димка Говоров выжил, он стал после войны генерал-майором, и я с удовольствием смотрел на его парадный портрет, со звездой Героя на груди. Вообще в полку погибли многие мои сослуживцы, состав сорок третьего года выбило почти полностью, к Победе они пришли с составом из сорок четвёртого, и никого из них я не знал, молодые они все были для меня.

А ещё я, как ни откладывал, но всё же нашёл Марину, и теперь с удивлением смотрел на высохшую, но пряменькую девяностолетнюю старушку, что глядела на меня в ответ с цветной фотографии. Узнать было трудно, хоть и можно, но мне-то нужно было другое, и я полез искать её фото военной или послевоенной поры, я больше хотел узнать, как и чем она тогда жила да что делала.

Оказалось, что всю войну она так и протрубила в фотокорреспондентах, да и после войны тоже. Объездила всю страну, как и обещала, сделала много значимых, известных фотографий, и уже в шестидесятых была в большом авторитете среди всей журнальной и газетной братии. Выставки у неё были, персональные, не просто так, всесоюзная и зарубежная известность имелись тоже, ученики были, верные и преданные, гордившиеся своей учительницей, в общем, у неё было всё, что должен иметь настоящий мастер.

Но замуж она так и не вышла, и от этого мне стало почему-то тяжело, и совсем тяжело сделалось, когда я листал снимки с ней, и вот на одном из них, там, где она сидела за своим огромным письменным столом, заполненным кучей бумаг, так вот там рядом, на книжных полках, на уровне её глаз, я увидел свою фотографию, одну из тех, что мы делали с ней в этот, наверное, самый лучший и самый страшный для меня и, может быть, даже и для неё день. На том снимке я стоял, привалившись к лопасти винта и спокойно, немного рассеянно, но с небольшой улыбкой, как она тогда и просила, смотрел куда-то вдаль. Снимок был очень хорош, атмосферный, как она и говорила, я там получился как настоящий, но к сердцу моему подступил комок и перехватило дыхание.

Справившись с собой, я нашёл среди множества её фотографий одну, самую близкую мне да моим воспоминаниям, она там была в военной форме, и солнце так же светило сквозь её волосы, и улыбка была та же самая, и глаза те же, улыбчивые и полные жизни, и вот эту фотографию я сохранил себе как талисман и распечатал её, попутно поддавшись на уговоры нейрокомпа улучшить да расцветить изображение, и вышло очень хорошо.

Судя по дате, фотография эта была сделана за месяц до нашего знакомства, но так было даже лучше, я малодушно решил, что не надо мне памяти о самом себе в этом фото, ни к чему мне она.

— Зря ты это, — высказался Олег, остановившись рядом с моим рабочим столом и заметив её фото. — Сердце себе только лишний раз рвать, зачем?

Но я пожал плечами и ничего не ответил, потому что видел вчера вечером сам, с каким чёрным лицом встал из-за экрана Олег, он тогда тоже искал сведения о своих родных. Ему, в отличие от меня, не повезло что-то узнать точно, но в чём именно было дело, я не понял, хоть и подошёл к нему, чтобы хоть чем-то помочь.

Но Олег тогда ушёл от нас в лес, отмахнувшись от ненужного ему сочувствия, а потом, вернувшись назад, когда, как он думал, мы все уже спали, едва слышно плакал на своей кровати, закрывшись подушкой, пока Дима тихонько, притворяясь спящим, не поломал настройки его ложа и не усыпил Олега насильно. А потом ещё наш специалист по информационным технологиям встал, связался посреди ночи с Анастасией, рассказал ей всё, и вдвоём они сумели подобрать какой-то терапевтический для психики Олега режим, кололи ему, спящему, какие-то лекарства, в общем, встал наш Олег утром свежим, и было ему много лучше, чем я мог ожидать, хоть и чесался он с остервенением, с удивлением глядя на следы ночных инъекций.

— Пусть будет, — решившись, сказал я ему, — мне так лучше. Напоминает, конечно, о прошлом, ну а что делать?

— Да ничего не делать, — вздохнул Олег, но это был вздох человека, сумевшего многое пережить, — ладно, как хочешь. Но всё-таки, — и тут он указал пальцем на фотографию Марины, — что-то ведьминское в ней было, точно тебе говорю, вот ведь рыжая! Надо же, припёрлась на вылет, а потом раз, и мы с тобой здесь. Я в приметы не верю, но как ещё можно всё это объяснить? Если б не она, погибли бы мы просто, наверное, как ты думаешь?

— Не знаю, — я с удивлением понял, что он не винит Марину ни с чём, но связывает с ней наше попадание сюда, — может быть. Да иди ты к чёрту, придумал тоже!

— Ладно, — улыбнулся Олег, — пошли обедать! Димон, к социализации готовы, можно выходить!

В последнее время нам предписали ходить в столовую, попросив оставить кухонный аппарат для изысканий нашего штатного гурмана, да для чая с печеньками. Делалось это для пущего нашего врастания в местное общество, ведь именно за едой знакомиться лучше всего. За едой люди расслаблены и предвкушают только хорошее, они не прочь поговорить, это беспроигрышный вариант.

Но получалось пока не очень, все сотрудники этого института были завалены работой по уши и даже больше, так ведь и понятно почему. Они с охотой, но довольно устало переговаривались на рабочие темы, и недоумённо смотрели на нас, когда мы пытались их отвлечь хоть чем-то другим. Ну и ладно, нам пока главное было примелькаться, а там посмотрим.

Кухни в столовой не было, там стоял такой же аппарат, что и у нас, только здоровый, рассчитанный на одновременное обслуживание множества человек, ну и работал он побыстрее, не три минуты на блюдо, а практически мгновенно, так что не было ни очередей, ни столпотворения у касс, потому что касс тоже не было.

Но мне нравилось туда ходить, хоть какое-то развлечение, да и уютно там было, хоть и без безудержной роскоши, но на уровне, с нашими столовками не сравнить. За нами уже застолбился столик у окна, появились постоянные соседи, с которыми мы обменивались церемонными кивками или даже здоровались, вот только фуррей, к огорчению Олега, там не было, их во всём институте не было, за ними надо было в город идти.

Вот и в этот раз мы уселись за свой стол, он изо дня в день почему-то оставался свободным, дождались механического официанта, этакую здоровенную тумбу на колёсиках, быстро перекинули ему свои заказы и принялись ждать, оглядываясь по сторонам. Половина из ближайших соседей были нам уже знакомы, мы поприветствовали друг друга, это уже вошло в привычку, но вот стол за моей спиной заняла компания незнакомых мужиков разного возраста и вида, а я принялся гадать, что же их всех объединило, но ничего не придумал. Подслушивать же не стал, шумно было, да и постеснялся, помня недавнее своё приключение.

А ещё мы никак не могли с Олегом побороть привычку есть быстро, вот и сейчас, перекидав в себя первое и второе, салат, булочку и компот, и всё по рецептам сами знаете кого, вновь принялись ждать Диму. А он уже не стеснялся, он принимал это как должное, мол, сами виноваты, да и извинился он уже десять раз, сколько уже можно, в самом деле, ну, мы и не протестовали. Олег в таких случаях вставал и находил себе собеседника на стороне, он вообще сходился с людьми очень быстро, я же просто сидел и расслаблялся, просто наблюдал за окружающими да слушал людской гомон, всё равно это было отдыхом.

— А я тебе говорю, можно было что-то сделать, — донёсся до меня голос из-за спины, — да хоть окошечко в полу, как на «лаптёжнике»! А то ведь не видно из «Ила» ничего, спереди слепой, с боков крылья мешают!

— Какое ещё окошечко? — изумился кто-то в ответ.

— Самое обычное! — припечатали там неуча, — тупо дырка в полу, чуть впереди и между ногами, вот тебе и бомбовый прицел! И ведь бомбили же, и точно бомбили, правда, как они там с четырёх километров через эту дырку цели высматривали, один бог ведает, но работало же!

— Сравниваешь тёплое с мягким, — возразили ему, — «Ил» не пикировщик, ты тогда уж «Штуку» с «Пешкой» сравнивай.

— Да не сравниваю я, — отступать там не хотели, — это я к тому, что можно было же что-то сделать, а не бомбить всю войну, по этому, как его…

— По сапогу, — помог спорщику я и обернулся. — По сапогу, так это тогда называлось. Но зачем Илу прицел — там же некогда прицеливаться!

— Ух ты, — спор в компании прервался и со мной заговорил самый солидный мужик из них из всех, больше похожий на уверенного в себе, квалифицированного инженера-работягу, остальные-то все выглядели как творческие личности, — тоже вирпил? Ну, ходи к нам, раз такое дело. На каком тренажёре летаешь, с какими командами, какой у тебя позывной? Вдруг я тебя уже знаю.

— Нет, — запинаясь, ответил я, на ходу читая все те пояснения, что спроецировал мне на сетчатку глаз нейрокомп, — не он. Не виртуальный пилот. Не вирпил.

Сказал так и тут же пожалел, надо было сначала читать, потом думать, потом говорить, а потому, растерявшись, ведь блокировка-то не сработала, ляпнул вдогон ещё хуже:

— У меня настоящий «Ил», — морды у них вытянулись от изумления, но я их пожалел, добавив, — был.

— Да ладно! — удивился тот самый мужик, — это где ж такое… да ты садись, садись с нами! Ну-ка, раздвиньтесь, парни, раздвиньтесь, дайте ему место!

Дима громко и многозначительно кашлянул мне в спину, но я пожал плечами и сел, куда предлагают, на ходу придумывая легенду.

— Александр Иванович, — протянул мне руку мужик, — а это мои соратники по сам догадываешься чему.

Он коротко представил мне остальных, но я по большей части никого не запомнил, только умника того, что в «лаптёжниках» разбирался, вроде бы Мишей звали.

— Александр, — назвался в свою очередь и я, потом подумал и добавил, люди-то тут были уже в годах, — можно просто Саня.

— Так откуда ты, Саша? — задал мне вопрос Александр Иванович, — и где это на настоящих летают?

— Дикий я, — пришлось мне с ходу начать отрабатывать легенду, вспоминая по пути все наставления Димы, — из Третьего Круга, а откуда именно — не скажу, желаю сохранить инкогнито. Здесь недавно совсем.

— Ну, это понятно, — хмыкнул кто-то сбоку, — у нас бы хрен разрешили на репликах летать, пробовали уже это дело. Опасно, мол, небезопасная техника, и хоть ты тресни. А на окраинах свои законы, там к этому делу легче относятся.

— Точно, — с благодарностью посмотрел я на говорившего, — легче. Там можно.

— Вот как? — изумился Александр Иванович, — и что, стоит оно того? Чем тебе тренажёры не угодили? Полное погружение, перегрузки, реалистичная стрельба, помощь нейрокомпа отключаешь и отличий вообще никаких.

— Мы, — пожал плечами я, — тоже без нейрокомпа летали. Так что не знаю. Перегрузки и стрельба с бомбометанием были реалистичнее некуда.

— И стрельба? И бомбы? — удивился до глубины души Миша, я кивнул, и он ударил кулаком по столу, — всё, переезжаю к вам!

— М-да, — протянул Александр Иванович, — самолёт напечатать не проблема, чертежи-то все есть. Но вот пушки напечатать не дадут, бомбы тем более, да и двигатель заставят воткнуть современный, надёжный, а без них какой смысл? Просто так полетать можно на чём угодно, и удовольствия больше будет, тут же весь смак именно в применении. Так что завидую, друг мой, завидую чёрной завистью. Ты на чём летал? И как вы вообще это делали?

— Ну, — начал я, вспоминая, — летал я на двухместном Ил-2 с двигателем АМ-38Ф, самолёт хороший, но утюг, конечно, ни горку на нём не сделать, ни спикировать толком. Летали по заданиям, стреляли, бомбили, от зениток да от «худых» отбивались. Всё как в жизни.

— Да вы что там все, — изумлённо перебил меня Миша, — с ума посходили? У вас и «худые» были? — А потом он обернулся к Александру Ивановичу и заторопился, заговорил, захлёбываясь и чуть ли не переходя на крик, — но ведь можно же, Иваныч, можно же сделать, до меня только сейчас допёрло! Сделать так, как он говорит! Вместо лётных комбезов надеть скафандры высшей защиты, у флотских спереть! А они и столкновение с землёй перенесут, и даже прямое попадание ста пятидесяти двух миллиметров в голову, там гравитационные компенсаторы знаешь какие, они же на микрометеоритные удары рассчитаны! И сгореть в них не сгоришь, и воде не утонешь, точно тебе говорю! А самолёт фигня, самолёт и новый можно напечатать, это ведь расходник, всё как в жизни! Ведь вы же во флотских скафах летали, в них же, да?

Я кивнул, соглашаясь, и он чуть ли не завыл от бессильного возбуждения:

— Блин, да где же ты раньше был, сволочь! — Миша почти плакал, — хотя бы полгода назад! А сейчас работы полон рот, эх, мать!

— М-да, — повторил Александр Иванович, вставая из-за стола, — задал ты нам задачку! Но ты, Миша, эту дурь из головы выбрось. Скафандр высшей защиты он собрался спереть, ага, как же, смешнее я и не слышал ничего.

— Да с ними небось сами флотские и летали! — тут же сквозь стон выдал подходящую версию Миша, а я кивнул, мол, да, так и было, — вот видите, видите!

— Ну, может быть, — пожал плечами Александр Иванович, — но то у них, а у нас такое не прокатит, и не мечтайте. Но это ладно, Саша, ты вот что, вот тебе адрес и допуск. Это клуб наш, там тренажёры стоят, полного погружения, мы на них и летаем. Сейчас работы много, там нет никого, но на выходном я стараюсь всегда туда вырваться, и ты приходи, на выходном-то, ближе к обеду. Считай это официальным приглашением. А сейчас извини, работы много, идти надо.

В этот момент мне на нейрокомп упало приглашение с адресом, там и ссылка была на их страничку, и всё остальное.

— Обязательно, — я встал вместе с ними из-за стола, — обязательно приду.

Мы тепло попрощались, мужики, оживлённо переговариваясь обо мне и моих россказнях, быстро ушли работать, а я сел на место.

— Молодец, — сказал мне Дима, и было не очень понятно, действительно он хвалит меня или нет, — внедрился, шпион ты самый настоящий, оказывается. Жди, скажет тебе через полгода кто-нибудь сердечное спасибо.

— Почему через полгода, — удивился я, — и кто скажет?

— Сейчас авральный режим работы, — Дима посмотрел на быстро уходящую из столовой публику, — профессор попросил у народа, за-ради небывалого случая, и все согласились. Но уже через месяц начнут накал снижать, а ещё через три будут уже всех пинками по домам разгонять, после законных восьми часов-то. Появится свободное время, и эти товарищи, как ты говоришь, вспомнят о твоих словах, вот увидишь. А спасибо тебе скажут те, у кого голова от этого болеть станет.

— Ну и ладно, — пожал плечами я, — мы к этому времени уже будем сам знаешь где. Так что не страшно.

— Не факт, — возразил Дима, — я не пророк, но почему-то мне кажется, что вы тут у нас надолго.

— Креститься надо, — посоветовал я ему, вставая из-за стола, — когда кажется. Говорят, помогает. Ну что, идём?

Дима молча кивнул мне и тоже поднялся, потом мы разыскали Олега, он развлекался у кухонного аппарата, что-то доказывая кому-то и что-то создавая, мой стрелок быстро закруглился, победив соперника в кулинарном споре, и мы пошли учиться дальше.

Глава 16

По возвращении домой я рассказал Олегу про эту встречу и про моих недавних собеседников, а приглашение просто скинул ему на нейрокомп дублем. Тот посмотрел и очень заинтересовался, пообещал составить мне компанию на ближайшие выходные, интересно же, ведь это можно плотно пообщаться, можно обзавестись новыми знакомыми, но ничего у нас не вышло.

Темп наших занятий увеличился скачкообразно, у нас появились новые преподаватели, новые предметы, нас заставляли спешить, а ещё Дима так и сидел с нами безвылазно, потому что основной упор всё же оставили на освоении собственных новых возможностей.

Нам нужно было одолеть то, что воткнула в наши тела Анастасия, а это было трудно, до опускания рук трудно, до апатии и до протеста. Вот, казалось бы, только что освоил новый горизонт, с трудом привык к нему, научился пользоваться и уже не понимаешь, что тут можно улучшить, как сразу же за этим идёт новая вводная, и ты лезешь на новый уровень, не соображая, зачем это нужно и для чего.

Теория без практики мертва, но мы налегали именно на теорию, задач под новые возможности у нас ещё не было, а самое плохое, что я пока даже не представлял себе, что это за задачи такие могут быть.

Дни слились в один, я уже не замечал между ними разницы, я держался только на самодисциплине и на постоянном напоминании самому себе, что есть такое слово — надо, а потому не капризничал и не выделывался, не строил из себя трудного ученика, я просто стиснул зубы и выполнял то, что мне предписывали. Олегу приходилось труднее, но со стороны этого было не видно. Ему мешало университетское образование, ему хотелось понять, что к чему, ему претило вот такое обезьянье натаскивание, вся эта дрессировка вместо вдумчивой учёбы, но и он держал себя в руках, и даже как бы не лучше, чем я.

Дима же утешал нас тем, что ничего из того, что мы сейчас зубрим, нами забыто не будет, нейрокомп об этом позаботится, в этом времени с его помощью решили проблему утрачиваемых знаний. Эта новость меня взбодрила, да и Олега тоже, но мы могли бы и сами догадаться.

Меня и раньше удивляла моя новая память, исчезла забывчивость, исчезла какая-то дымка времени, которая в той жизни покрывала все мои знания день за днём, причём чем дальше, тем больше, теперь я помнил всё чётко и ясно, а аргументы типа забыл на занятиях уже не принимались.

Из самого полезного, но неочевидного — я научился быстрочтению, это когда слова прыгают через глаза с бумаги или экрана прямо в мозг, минуя гортань, где они раньше всегда непроизвольно озвучивались и проговаривались, это у всех так. Перескочить этот барьер было невероятно трудно, но зато, когда я сумел его преодолеть, у меня как будто крылья выросли.

Я вспомнил о тех людях моего времени, которые могли это делать и невольно погордился собой — Горький мог, Ленин мог, а теперь и я могу — один взгляд на экран или бумагу и готово. Скорость усвоения новой информации возросла кратно, и дела пошли много веселее.

Пока это привело лишь к тому, что темп занятий взвинтили ещё больше, я шалел от собственной работоспособности, но развития не было, развитие могла дать лишь практика, лишь применение знаний в деле, а вот этого пока и не было. Я ощущал себя блоком хранения информации, который забивали данными, которому рассказывали неведомые ранее, подозрительные и нелогичные вещи, но которому ни разу ещё не показывали, для чего всё это делается и не давали ощутить свои силы.

Но непонятнее всего, страннее и противоречивее всего заходила мне история культуры этого, то есть уже моего, мира. Сначала-то я подошёл к этому делу с большим энтузиазмом и небольшой, самонадеянной опаской, но и она была всего лишь от сомнения, что поразит меня культура будущего своей мощью и красотой, что не буду я к ней готов, до того там всё будет прекрасно. Поэтому я основательно подготовился, сперва самостоятельно прочитал про послевоенный период, полюбовался на блестящие костюмы пятидесятых и перепрыгнул сразу на шестидесятые, а чего тянуть-то, пятьсот лет сами себя не переслушают, надо же с чего-то начинать. Выбора у меня особо не было, во всех статьях и прочих материалах пели дифирамбы группе «Битлз», а потому приниматься за приобщение к прекрасному я решил именно с них.

Уселся поудобнее, установил нейрокомпу максимальные настройки качества звука, мало ли что, а смотреть по этой же причине решил на экране, на глаза мне не очень-то нравилось, привык я к экранам. Посмотрев на длинный список песен, предоставил дело случаю и, крутанув этот список, наугад ткнул туда пальцем.

В ушах негромко зашипело, нейрокомп заменял собой наушники, там было что-то такое, основанное на костной проводимости звука, экран погас и началось. Я поёжился от предвкушения и даже поздравил сам себя, мол, ура, сейчас приобщусь к великой культуре будущего, но вместо этого…

Сначала на экране появился и тут же уехал вверх красный бархатный занавес с золотыми кистями, а потом из-под него нарисовались четыре волосатейших парня в костюмах, напоминающих одновременно и гусарские мундиры, и бухарские халаты, а уж цвет их был до того ярким, что любой клоун бы обзавидовался.

Я напрягся, решив не обращать внимание на внешний вид, и прислушался к легендарной группе. А там харизматичный парень, я всегда признаю талант там, где он есть, затянул хеллоу-гудбай много раз подряд под довольно-таки занудные аккорды. И ещё, я до этого самокритично считал, что не знаю английского языка, но после этой песни понял, что надо быть смелее, потому что все слова мне были понятны и разобрал я их без напряга, а на второй раз я мог бы спеть эту песню вместе с ним дуэтом. И единственное, что хоть немного примирило меня с реальностью, так это были девушки, выпрыгнувшие танцевать уже в самом конце, особенно мне понравились их соломенные юбки. А что до всего остального — так это были те самые настоящие обманутые ожидания, причём во всём своём великолепии.

Наверное, выражение моего лица было довольно красноречивым, раз Дима заинтересовался и даже подошёл, заглянув в мой экран.

— Да что ж ты делаешь-то! — выругался он, выключив музыку, — ну нельзя же так! Ты же сейчас будешь делать выводы из-за неудачной песни, из-за собственной тупости! Тут понимать надо, тут надо быть в теме эпохи, тут подготовиться надо! Они и в самом деле великие, а ты дурак! Причём тоже великий!

— Да ну тебя к чёртовой матери, — я потянулся к голове, чтобы снять наушники и шваркнуть их об стол, но наушников не было, а потому жест не получился, — вместе с такой великой музыкой! Похавал, блин, культурки!

— Элвиса Пресли послушай, — засмеялся из-за своего стола всё понявший Олег, — вот он нормально исполняет! И не лазил бы ты там, где не надо, а то хуже будет. Я вон залез сразу в восьмидесятые, мне слово понравилось — металлисты, посмотрел — так до сих пор трясёт. Ох и рожи там, Саня, ох и рожи! Так что тут действительно подготовиться надо бы.

Я лишь молча покрутил головой, но запомнил совет своего стрелка и слова Димы, по здравому размышлению рассудив, что они были правы, а я нет, и с той поры зарёкся лазить по музыкальным сборникам и приобщаться к культуре самостоятельно, ну его к чёрту. Накачал себе песен своей эпохи, решив не спешить, да и начал их слушать, особенно по вечерам, когда можно было отдохнуть и отвлечься. Ну и Элвиса Пресли по совету Олега посмотрел, не удержался, и вот этот парень мне очень понравился, тем более что он бил своей мощнейшей харизмой как бык овцу не только любого гусара из разноцветной четвёрки, но и вообще всех, кого я только видел в своей жизни на сцене, потому что Элвис был и правда молодец, Элвис был красавчик.

* * *

— Здравствуйте, мальчики, — в конце ещё одного длинного дня, когда я снова то ли полусидел, то ли полулежал на деревянном пляжном кресле под открытым вечерним небом да разглядывал галактику над головой, это зрелище мне никогда не надоедало и уже, наверное, никогда не надоест, а Олег колдовал у кухонного аппарата, чтобы потом присоединиться ко мне и Диме с горячим чаем и новыми видами пирожных, во двор нашего жилого модуля неожиданно вышла Анастасия.

Она появилась из парка, со стороны стоянки, и мне не нужно было даже поворачивать голову, чтобы увидеть её, но я тут же встал со своего места и изобразил что-то похожее на затейливый поклон, а затем очень почтительно поздоровался.

— Олег! — позвал я, одновременно подтаскивая к нашему дежурному столику четвёртое кресло, для дамы, — у нас гости!

— Ух ты! — он выглянул в открытый проём и тут же исправился, — здравствуйте! Давненько вас видно не было! Случилось что?

— Ну почему же сразу случилось? — улыбнулась ему она, — разве я не могу зайти к вам в гости просто так?

— Вы-то? — весело удивился Олег, — вы-то можете, конечно, почему бы и нет. Вот когда мы все втроём окажемся на необитаемом острове и делать вам там будет совершенно нечего, вот тогда и наступит тот самый случай. Но это ладно, это неважно, сейчас я на четверых всё подготовлю, подождите немного, я сегодня в ударе!

— Не надо, — попросила его Анастасия, присаживаясь на любимое кресло Олега, — не надо на четверых. Дмитрий сейчас очень занят, он всё-таки высококлассный специалист, и сегодня вечером его не будет. Давайте на троих. Посидим, как говорится, в узком кругу.

— И как же это я сразу не догадался, — с ехидным сарказмом произнёс Олег, — ну да, ну да, конечно. Ладно, вы лучше скажите мне вот что, вы портвейн будете? Пять дней над ним бился, но удалось воссоздать! Выдержанный, двадцать пять лет как минимум, вкус тот самый и даже ещё вкуснее!

— Мне лучше вашего кофе, — попросила Анастасия, — можно даже с ложечкой вашего же коньяка. Очень мне это сочетание, знаете ли, понравилось. Хотя несите и портвейн, это как раз тот случай, когда попробовать стоит.

— Вот! — наставительно сказал Олег, быстро сгоняв к холодильнику, а потом вынес и сунул мне литровую бутылку тёмного стекла и три тюльпановидных бокала на высоких ножках, — на, делай, как учили.

Я пожал плечами и улыбнулся, потому что такая учёба мне нравилась, вчера вечером Олег так нас с Димой поучил, что мы потом еле с кресел встали. И, если бы не лечебное ложе и не новый, с иголочки, организм, плохо бы мне сегодня было. Но оно того стоило, это точно.

— Классная вещь, — сказал я Анастасии, смотревшей на меня и на бутылку с любопытством, — вам понравится. Не может не понравиться, точно вам говорю. Олегу за него надысь целых двадцать пунктов рейтинга отсыпали, а система награждать зря не будет. Вкус — непередаваемый, сладкий, хотя и крепковатый, правда что.

— Наслышана, — кивнула она, — и всем интересно стало, за что же столько сразу. Выходит, именно за это?

— Да, — подтвердил я, вытаскивая пробку и одним точном броском отправляя её в утилизатор, что стоял метрах в десяти от нас, у стены. Приёмное окошечко там было с ладонь размером, но я попал, кто бы сомневался, я теперь и в пять раз дальше попаду, без проблем. Той же белке, как говорится, прямо в глаз без промаха, пусть только сунется.

Потом, пользуясь возможностями своего нового тела, выпендрился перед Анастасией. Вытянул руку с бутылкой как можно выше, а руку с бокалом опустил как можно ниже и, поймав уже просчитанную траекторию, тоненькой струйкой медленно наполнил бокал чуть больше чем на треть, не пролив при этом ни капли.

— Кислородом насытить надо, — пожал плечами я, мол, это не моя собственная придумка, это традиция такая, из глубины веков, — декантация называется. Вкус лучше становится, да и чуть нагреться ему надо, совсем холодный же.

— Я знаю, — кивнула Анастасия, — но ведь для этого специальный сосуд используют, разве нет? Хотя зрелищно получилось, да и цель достигнута.

— Походный вариант, — улыбнулся я, — за неимением горничной можно и дворника, того-этого… к делу приспособить.

— А ведь мы ещё даже и не выпили, — укорила меня Анастасия, — примите во внимание, Саша, что я понимаю многие ваши фразы, профессия обязывает.

— М-да, — я почувствовал, что краснею, действительно, что-то я разрезвился, ведь той же Марине, допустим, я бы такого не ляпнул, глупо это, — виноват. Больше не повторится.

— Договорились, — кивнула она и на этом, слава богу, всё кончилось.

— О чём это? — подозрительно спросил вышедший из жилого модуля Олег с битком набитым подносом в руках, — ну-ка, помогайте разгружать.

— О правилах поведения за столом, — я стал снимать и ставить на стол целую кучу блюдечек, тарелочек и розеток. Олег, видимо, решил поразить гостью своими умениями.

— Тебе надо, — согласился он, — тебе это просто необходимо. Китайцы тебя испортили, да и столовки тоже шарма не добавили. Ладно, начнём с главного. Аперитив!

Выкликнув это заклинание, Олег взял свой бокал и, раскрутив в нём портвейн воронкой, с наслаждением принюхался. Анастасия, посмотрев на него, сделала то же самое и, вдоволь нанюхавшись, ошеломлённо улыбнулась от удовольствия.

— Теперь понятно, — сказала она, осторожно пригубив напиток, — почему двадцать баллов.

— Как у вас тут всё, — мне напомнили о наболевшем, — на баллы завязано. Прямо полицейское государство какое-то.

— По большому счёту нет, — она не отрывалась от своего бокала, — по большому счёту имеет вес только плюс или минус, да первые семьдесят, позволяющие переехать из миров третьего круга в первый и второй. В обычной жизни баллы никак на качество этой самой жизни не влияют.

— А у вас сколько? — полюбопытствовал я, вспомнив слова Димы от том, что у миссис Артанис рейтинг — закачаешься, практически ни у кого на этой планете такого нет.

— Одиннадцать тысяч, — она не стала говорить точную цифру, — с хвостиком. Но это знаете, на что похоже? Как бы вам объяснить…

— На выпадение из окна, — пришёл к ней на помощь я, — до четвёртого или пятого этажа разница большая, а вот выше уже не важно, с него ты выпал или с пятидесятого. Да хоть с пятисотого, правда же?

— Нет, — вместо Анастасии ответил мне Олег, — похоже, но нет. На что-то эти баллы всё-таки влияют, верно? Вы уж разъясните нам, будьте так сказочно любезны.

— В обычной жизни практически ни на что они не влияют, — повторила Анастасия, — есть нормы по качеству жизни, и они едины для всех, потому что за основу взят не минимум, а оптимум, и даже с небольшим перекрытием. Потому что не плодятся люди в крысиных условиях, а нам рождаемость необходимо повышать, жизненно необходимо. Да и ресурсы с возможностями, знаете ли, позволяют. Жильё, еда, одежда, транспорт, образование, медицина, всё это вместе взятое — не так уж много отдельному человеку и надо, хотя с вашим временем, конечно, не сравнить. Но, когда кому-то что-то большее необходимо, это уже считается роскошью, и вот эта роскошь оплачивается деньгами, по старинке, причём не так уж это всё и неподъёмно. У нас главы многих корпораций, между прочим, имеют рейтинг чуть выше вашего, Олег, и нормально им, жить не мешает. Они своё деньгами добирают.

— Буржуи — они такие, — согласился я, — кто бы сомневался. Эти своего не упустят.

— Индекс социальной полезности, — продолжила Анастасия, не обратив внимание на мои слова, — имеет смысл применительно к ответственности перед обществом, к задачам, которые вызывает эта ответственность, и к ресурсам, которыми общество обеспечивает решение этих задач.

— А я про что говорю! — Олег налил нам ещё собственноручно, потому что первая доза была выпита быстро, — ресурсы! Вот где собака порылась! И какие же это именно ресурсы? А за деньги их можно купить? И вы это, поменьше общих слов, побольше дела! Давайте про данный конкретный случай! Ну, про вот то, с чем вы к нам сейчас и пришли.

— Да ради бога, — пожала она плечами, — вот чем я, например, располагаю на данный момент помимо всего прочего: корабль класса «призрак», звездолёт, по-вашему, дальнего радиуса действия, сверхсветовой, грузопассажирский, но малый тоннаж, потому что полезная нагрузка съедена установленным солидным научным оборудованием и противометеоритным вооружением, встроен серьёзный искин. Всего в сообществе таких кораблей десять, один мой на постоянной основе, восемь принадлежат флоту, ещё один не скажу где, не наше это дело. Экипаж от двух до двадцати человек, два — это необходимый минимум, пилот и бортинженер, остальные восемнадцать обслуживают научное оборудование или просто катаются пассажирами. Можете мне поверить на слово, друзья, это очень, очень хороший корабль. Быстрый, сверхдальнобойный, защищённый по максимуму, способный выполнять множество задач. Ах, да, ещё и довольно комфортабельный — но это уже мой каприз, и на него пошли. Хотя как пошли — это не было одолжением, это я оплатила своими собственными деньгами.

— Выясняется, — буркнул Олег, не очень-то за Анастасию и порадовавшийся, а потом посмотрел на меня.

— Хорошо вам, — пожал плечами я, — наверное. Но мне почему-то думалось, что у вас все Вратами передвигаются, тем более вы. Про корабли мы чего-то за это время и не слыхивали. Значит, они у вас есть?

— Есть, — кивнула Анастасия, — как же без них. Любой гражданский флаер, к слову говоря, может самостоятельно выйти в космос и добраться до ближайших Врат на соседней планете или спутнике, если в собственные очередь большая, это в любой системе так, не только у нас, это наследие мегаимпакта, простые меры безопасности, теперь никакой астероид нас без шансов на спасение не оставит. Доступ к Вратам должен быть у всех без исключения и в кратчайшие сроки, это закон.

— Ух ты! — оценил и восхитился я, — а Дима про это и не говорил! Это что же получается, это выходит, что нам теперь можно свободно и в космосе полетать?

— Полетать можно, — ответила она, — но вот насчёт свободно совсем не уверена. В космосе, как и на нагруженных планетарных трассах, для гражданских моделей ручное управление невозможно в принципе. Указываете место прибытия, или что-то другое, допустим, хотите вы поболтаться на орбите в определённом месте определённое время, полюбоваться видами, — и вперёд, бортовой компьютер вам это обеспечит.

— Не, — задумался я и почему-то вспомнил, как совсем недавно, по дороге в местную столовую, познакомился с одной местной же девушкой. Ну, как познакомился, сама-то девушка оставила меня равнодушным, я её тоже, просто интересно мне стало, не удержался я от вопросов, когда увидел, что таскает она за спиной довольно объёмный жёсткий, коробчатый рюкзачок с круглым окошечком чуть ли не во всю заднюю стенку. А в окошечко это выглядывала очень недовольная кошачья морда, презрительно не обращавшая внимания на наши удивлённые лица и тыканье пальцами. Оказалось, что это просто её питомец, причём старый уже, но недавно что-то себе повредивший, и вот таким нехитрым способом она просто не давала ему резвиться и одновременно следила за ним да пичкала лекарствами по часам. Ещё день-два и можно будет оставлять его дома, а пока вот так.

Вспомнил я эту девушку с рюкзачком и одновременно представил себя на орбите, в космосе, выглядывающего из окна флаера точь-в-точь как тот кот из переноски, с такой же тупой и недовольной мордой, ведь разницы между нами не будет никакой, и поспешил снова отказаться:

— Не, так неинтересно. Я пассажиром летать не люблю, да и доверия к этим вашим компьютерам у меня пока нет. Вон, недавно же с Димой в город летали и, как бы вам это объяснить-то… даже не знаю, но не было, в общем, у меня ощущения полёта, вот как в трамвае сидишь! Профанация чистой воды!

— Вы привыкли по-другому, — мягко кивнула мне Анастасия, — понимаю. Но это же дело привычки, не так ли? И главное-то в любом случае остаётся там, внизу, среди людей, разве нет?

— Не так, — замотал головой я, — совсем не так! Это же особое состояние души — полёт! Жалко, что вы этого не понимаете. Да и никто у вас, наверное, этого уже не понимает. На тренажёрах летают, с полным погружением, а разве ж это может заменить то самое, настоящее? Ведь в глубине души всё равно ты будешь помнить, что сидишь на простой табуретке, какие бы виражи ты в этот момент не закладывал!

— Позволю себе не согласиться, — Анастасия, к моему удивлению и облегчению, принялась убеждать меня в обратном, — я уже слышала такое. Да и летают у нас, на чём только не летают. В том числе и на планерах, дельтапланах, парапланах — разве это не близко вашему времени?

— Ну, может быть, — с прохладцей согласился я, хотя из названных ею летательных аппаратов мне был знаком только планер, вот на нём полетать действительно можно и нужно, было бы время и возможности.

— И ещё, — заговорщицки наклонилась она ко мне, — знаете, от кого я слышала подобное? От пилотов космических кораблей, таких, как мой! Полёт в атмосфере, говорили они, дело хорошее, но ничего не сравнится с полётом в космосе! Там ведь рулит не компьютер, как на гражданском флаере, там управляет сам пилот!

— Да ладно, — с ещё большей прохладцей отнёсся я к её словам, — воля ваша, Анастасия, но вы, наверное, просто не понимаете, о чём сейчас говорите. Ну или насвистели вам ваши пилоты, пилоты это дело вообще любят. А по факту — там ведь скорости от километров в секунду только начинаются, да и расстояние на глазок не прикинешь, вот чем они там управлять могут? Телом перегрузку не ощутишь, гравикомпенсаторы не дадут, да и не даст пилотировать любая серьёзная перегрузка, по стене размажет, препятствие на пути не разглядишь, не уклонишься и не сманеврируешь, так что… Вся надежда на компьютеры эти ваши, от человека там проку мало, это даже я понимаю. Так только, попереваливать корабль с боку на бок и ничего больше.

Я в этот момент был уверен в своих словах, учёба не прошла даром, я и про гравикомпенсаторы уже знал, и про скорости орбитальные, и про всё остальное тоже. Теоретически, конечно, но знал, а потому позволил себе делать выводы, лётчик я или нет.

— Вот с чем вам сейчас не стоит спешить, Саша, — Анастасия отмахнулась от моих слов с довольно уверенным видом, и это меня против воли порадовало, уж и не знаю почему, — так это со своими предположениями, утверждениями и умозаключениями. Ведь всего лишь за сто лет до вас в вашей же прессе шли бурные дискуссии о том, что произойдёт с человеком, если он будет передвигаться на паровозном поезде с огромной скоростью в целых сорок километров в час. Предполагались повреждения мозга и внутренних органов, буйные помешательства и прочие страсти, причём не только у пассажиров, но и у тех, кто со стороны будет смотреть на весь этот огнедышащий ужас, которому сами черти колёса крутят. Или вспомните, вот недавно вы поделились с Дмитрием историей о том, как ваш дед радиоприёмник убил, ведь вы ему, да и он мне рассказали это просто как забавный анекдот, не больше, но примерить на себя этот анекдот не хотите ли?

— Вот так, да? — задумчиво протянул я, а на душе у самого почему-то отлегло, ведь эти её слова оставляли надежду на чудо. — Наверное. Хотелось бы верить. И вообще сделаем так — буду верить через силу, в приказном порядке, просто потому что вам виднее.

— Именно что, — наставительно подняла палец вверх она, — именно что, Саша.

— Хорошо, — влез Олег, который с умным видом покивал на эти её слова, — а мы-то здесь при чём? Чего это вы нас тут утешаете? Про себя отдельно не спрашиваю, мне это ощущение полёта до лампочки. Приключения тела, так сказать, не больше. Хорошо, конечно, но не моё.

— Каждому своё, — пожала плечами она. — Фраза скомпрометированная, но иногда чертовски верная, мало ли, кто, когда и на каких воротах её написал, верно ведь? Так что Саше — ощущение полёта, вам, Олег, и смею надеяться что знаю, о чём говорю — владычество над чем-то технически сложным, чувство удовлетворения от применения своих знаний на деле и ощущение незаменимости, а мне, то есть кораблю моему нужны пилот и бортинженер.

— Чего? — обалдело протянул Олег и только собрался что-то добавить, а я за ним следом, но Анастасия нас решительно перебила:

— Нет-нет-нет, — покачала она головой и показала странный жест, выставив одну ладонь параллельно полу и уперевшись в неё пальцами другой руки снизу примерно посередине, — тайм-аут! Кофи-брейк, перекур, антракт, перемена, словом, кое-кому нужен небольшой перерыв в нашей беседе на подумать, причём точно не мне, у меня уже всё обдумано. Вы как хотите, а я ваших пирожных ещё не ела, надо попробовать. Вся система хвалит, все планеты радуются, а я, рядом с мастером находясь, упускаю продегустировать из первых рук, нельзя же так.

И она в самом деле потянулась было за кофе, но Олег, внутренне матерясь про себя, это было отчётливо видно, выхватил остывшую чашку у неё из-под носа и ушёл за свежим, горячим, а я остался сидеть и лупать глазами.

— Остыл же, — только и смог сказать я невозмутимо поглядевшей вслед Олегу Анастасии, — сейчас новый принесёт.

— А вам что же? — посочувствовала мне она, — или остывший будете пить?

— Саня у нас самостоятельный! — услышал её слова Олег, — вы за него не беспокойтесь! Встанет и сам себе нальёт, если надо! Да и привык он есть то, что перед ним поставят, прямо как тот поросёнок!

Я ему не ответил, не о том у меня свербило, но и мешать Анастасии пробовать принесённый свежесделанный кофе с пирожными не стал, я просто снова откинулся на спинку пляжного кресла, да и уставился взглядом в небо, на звёзды и на галактику. Думать мне было не о чем, нас просто поманили каким-то пряником, но я, да и не только я, Олег тоже, и это было видно по нему, в общем говоря, оценить этот пряник мы пока не могли.

— Можете начинать, — спустя пять минут, перепробовав кучу заботливо подсовываемых моим стрелком пирожных, сказала Анастасия, — и спасибо большое за угощение. Вы, Олег, настоящий маг и волшебник, очень нам с вами повезло.

— Давайте я начну, — перебив только-только собравшегося что-то сказать Олега, начал я, — пока просто мысли вслух, хорошо?

— Как вам будет удобно, — пожала плечами она, — можно и так.

— Хорошо, — я сел на кресле как на стуле и выпрямился, опустив босые ноги на траву, — вы почему-то уверены, что нам это нужно. Ну, тут уж вы не так и неправы, можно посмотреть, я сейчас на что угодно готов посмотреть, тем более на ваш корабль, говорю за себя и за Олега, но с чего вы вдруг решили, что мы потянем это дело — вот что мне совершенно непонятно. Вы хоть понимаете, что значит подготовить пилота, это я у вас как бывший инструктор спрашиваю, а? Ведь даже у нас, в военное время, при самом ускоренном курсе обучения это занимало никак не меньше года! Я же в космосе ни разу ещё не был, а вы меня уже в пилоты записываете! Это всё равно что с лодки на линкор пересадить, мол, и там и там капитан, какая разница? Фуражка-то одна и та же!

— То есть по самому факту возражений нет? — хладнокровно переспросила Анастасия после того как я замолчал и посмотрела на Олега, — может быть, вы что-то хотите добавить?

Но тот развёл руками, всем своим видом показывая, что вопросы, конечно, будут, но попозже, и уж точно не такие простодушные.

— Начну с последнего, — кивнул ему она, — кое-кто очень давно, чуть больше пятисот лет назад, в разговоре со своим механиком — его вроде бы Михаилом Веденеевым звали, сказал так: все самолёты одинаковы — фюзеляж, мотор и крылья, и нет между ними большой разницы. На какой тебя, Михаил, самолёт не отучи — летать сможешь. Истребитель, штурмовик, транспортный — всё едино.

— Ну, это вроде бы я сказал, — припомнил последний день той нашей жизни Олег, да и у меня возникло странное чувство узнавания, было у нас что-то такое тогда, точно было, — Мишке, механику нашему говорил. А вы откуда знаете?

Мы переглянулись, и тут его осенило ещё раз, да и я кое-что понял:

— А ну-ка стойте! — он даже подался вперёд, разглядывая невозмутимую Анастасию, — это вы что же, это вы всю жизнь нашу посмотреть успели?

— Не всю, — мне вдруг самому стало не очень приятно, и это уверение Анастасии ничего не изменило, — сцены взросления и интимные моменты пропускала. Но да, посмотрела, если можно так выразиться про несколько недель напряжённейшей работы, а работать я, мальчики, умею, можете мне поверить.

— Зачем? — довольно неприязненным тоном спросил я, — и кто ещё к нашим житиям причастился?

— Причастились планетарный и системный искины, — я уже знал, что эти слова означают, а ещё я знал, что системный искин был, вроде бы, вообще самым главным, — а зачем — так ведь как ещё-то? Чтобы принимать решения, нужно знать предмет и иметь по нему мнение, не так ли?

— Какая честь! — в голосе Олега было столько злобного сарказма, что скривился даже я. — И как, понравилось? Рады, что потрафили вашим сиятельствам! Может, ещё чего показать? Фокус там, песенку спеть — не стесняйтесь, вдруг неясности какие остались?

— Не юродствуйте, — Анастасия до того холодно и уверенно оборвала его, что Олег заткнулся сразу же, без возражений, на лету, а я этому не удивился, потому что чувствовалось за ней право так говорить. — Лишнее это. И ещё хочу напомнить вам, друзья, что вы в какой-то мере мои создания, ведь именно я подняла с грязного пола то, что от вас осталось, именно я слепила из этого ваши тела и восстановила в них жизнь. Именно я впустила вас в наш мир, и поэтому я имею право знать, кто вы и что вы, а недовольство своё поэтому потрудитесь держать при себе.

— И ведь не поспоришь, — после недолгого молчания сконфуженно прокряхтел Олег, да и я опомнился. — М-да… Но всё равно, ангел вы наш, как-то оно не очень приятно, если честно. Это не упрёк, это я вас просто информирую о том, что у меня сейчас на душе. Правду говорю, так сказать. Или вас это тоже не очень интересует?

— Откровенность важна, — кивнула ему Анастасия, — но всё же по-настоящему начистоту говорят между собой только очень близкие люди, да и то довольно редко, обычно уже перед разводом. Откровенность, друг мой, должна быть разумной, разве не так? В деловом разговоре лишней откровенности не место, это глупо и не нужно. Карты на стол — это позиция дурака, к тому же ещё и не владеющего ситуацией, путающего друзей со всеми остальными, что довольно-таки оскорбительно. Я вот, например, тоже многое могла бы вам сказать, могла бы поделиться своими душевными терзаниями, но делать этого не буду, не доросли вы ещё до этого уровня. Понимаете, почему?

— Кремень! — показал мне пальцем на Анастасию Олег и уселся на место, — я ж говорил… Трудно нам с ней будет, Саня, у нас комполка и то душевней был, ну да ладно, может, оно и к лучшему, может, оценим ещё. Так зачем, говорите, вам всё это понадобилось? И жизни наши, и остальное прочее?

— Когда-то давно, — издалека зашла Анастасия и жестом попросила меня налить ей ещё немного портвейна. — Когда я ещё только начинала, скажем так, некоторую свою деятельность, был у меня один помощник. И вот попросила я его выполнить одно моё не слишком простое, но и не слишком сложное задание. Ничего особенного, но нужно было потрудиться, смекалку там по ходу дела проявить, настойчивость и что-нибудь, может быть, ещё. Я его, знаете ли, в этом не ограничивала. Мне нужен был результат, я самонадеянно полагала, что помощника моего уже не нужно водить за ручку, но…

— Обосрался? — довольно фамильярно ляпнул Олег, всё-таки триста грамм портвейна сделали своё дело, — помощник-то? Ой…

Последний возглас относился к нему самому, но Анастасия даже не поморщилась.

— Да, — она неопределённо пошевелила пальцами в воздухе, — как-то так он и поступил. Оправдания меня не интересовали, но выслушать пришлось, причём не только мне, но и всему отделу. Рассказывал он в красках, играл на зрителя, и получил всеобщее сочувствие, молодец. Там была настоящая борьба, в духе северного мужества, если вы понимаете, о чём я, и закончилась она в том же духе, ничего не поделаешь, северное мужество — оно такое, победа там не важна, важна только славная гибель. А по факту — он взял первую же проблему на пути и сознательно раздул её до небес, до открытого конфликта, сделав тем самым всё остальное невозможным, а потом вернулся ко мне.

— Бывают такие сволочи, — портвейн развязал язык и мне, добавив пыла, — ох, как я вас понимаю! И ладно, когда от глупости, а то ведь если от хитрожопости, пристрелить же просто хочется! Ну, или морду набить!

— Это не наш метод, — улыбнулась мне Анастасия, — но пришлось мне, причём ни словом и ни взглядом не дав ему понять, что я чувствовала на самом деле, самой заняться своим же поручением. Помнится, весь следующий день на это убила, но сделала.

— А помощника потом куда? — поинтересовался Олег штрафными санкциями, — вот он удивлялся потом, наверное, когда на обочину вылетел.

— Удивлялся, — кивнула Анастасия, — и всё пытался понять, что происходит, всё приходил и вопросы задавал, в глаза заглядывал, но мне он был уже не интересен. И где он теперь, даже и не знаю. Чем-то же занят, наверное.

— Вы страшная женщина, — икнул Олег, — не в том смысле, что… Так-то вы красавица, я не об этом! А как же второй шанс?

— Не заслужил, — пожала плечами Анастасия, — не был достоин. Иногда приходится и десятые шансы давать, но чаще всего обхожусь одним. От человека зависит.

— Согласен, — невольно запинаясь и путаясь в словах, поддержал её я, заодно подавив в себе внезапное желание приобнять друга, ну или хотя бы похлопать его по плечу, — тебе, Олежа, я бы и все пятьдесят шансов дал! Уж такой ты молодец!

— До чего ж ты быстрый, — Олег забрал мой бокал, недовольно глянув в почти пустую посудину, — давай чай пока пей. Но это ладно, и всё же, почему именно мы нужны? Неужели горлохватов, отчаянных ребят не осталось? Или вон, роботы эти ваши — чем не вариант?

— Роботы не вариант, — вновь начала с конца Анастасия, — потом поймёте почему, там множество ограничений, да и нет у нас роботов в том смысле, какой вы закладываете в эти слова. А горлохваты, как вы говорите, имеются, как же без них, и квалификация у них высочайшая, но не среди сотрудников нашего института, такой вот нюанс. Плюс есть проблемы с мотивацией, с личными качествами, лишние проблемы, ненужные.

— А-а, — протянул Олег, — понял-понял. Чужих вам не надо, вам нужны свои в доску. Да только откуда же в вас столько к нам доверия? Может, мы вам и не свои вовсе? Или нам тоже мотивации с личными качествами не хватает? Я вот, например, уголовник самый настоящий, Саня вообще комсорг, как вы всё это учитывать будете? Где вы возьмёте нашу верность? Не будем же мы, в самом деле, присягу вам давать.

— Невнимательно слушаете, — укорила его Анастасия, — ну или не можете пока делать правильные выводы из моих слов, скорее это, чем первое, не привыкли ещё. Я ведь не просто смотрела ваши жизни, это не спектакль и не развлечение. Сначала искины пропустили все данные по вам через себя, от рождения и до того самого дня, выделили главное, все узловые и поворотные точки в вашей судьбе, составили подробнейшие психологические портреты, после чего в дело включилась уже я. Несколько недель, друзья мои, несколько недель, с утра и до вечера, с полным погружением, удалось запрет профессора обойти, но оно того стоило. Я была рядом с каждым из вас в самые важные моменты вашей жизни, ваш последний полёт вообще прокручивали несколько раз, до того он всех впечатлил. Чувство долга, трезвый холодный расчёт, мгновенное принятие правильных решений, не просто стрессоустойчивость, а готовность выполнить задание в условиях, практически гарантирующих гибель — всё это вместе взятое, друзья, поднимает вашу планку настолько, что уже встаёт вопрос не в том, подходите ли вы мне, а как бы даже и не наоборот.

— Ну, это вы хватили, конечно, — улыбнулся Олег, да и я довольно хихикнул, горячий чай не очень-то мне и помогал, — но да, мы такие!

— Что же до личных качеств, — продолжила Анастасия, — то с ними всё в порядке, можете мне поверить. Ваше преступление, Олег, при всей его серьёзности разобрали и постановили считать необходимым и разрешённым самосудом, есть у нас такая норма в законе, используется она при достижении некоторого уровня индекса социальной полезности, у меня вот есть, к примеру. Тем более что вы искупили свою вину кровью, и вопросов больше быть не может, тем более за давностью лет. Что же до вас, Александр, и до вашего комсомольского прошлого, — тут она повернулась ко мне, — то вы удивитесь, наверное, но для наших искинов это стало самым большим плюсом. Они у нас, как ни странно, имеют довольно-таки левые политические убеждения, тут вы с ними совпали по всем параметрам. Немного идеалистично, конечно, но это и хорошо, это уже моё мнение. И позвольте мне, Саша, немного вам помочь, портвейн ваш очень хорош, но не будем превращать важный разговор в балаган.

С этими словами она встала с места, а к ней подлетел небольшой металлический агрегат, я уже знал, что это такое, это было что-то вроде механического посыльного для передачи от человека к человеку чего-нибудь материального, почта такая, очень удобно, как по мне, хоть я ещё этим и не пользовался.

Анастасия вытащила из открывшейся коробочки какой-то пластырь и налепила его мне на висок. В голове зашумело, возникло и тут же исчезло лёгкое головокружение, а потом я протрезвел. Разом, мгновенно, как будто живой водой умыли.

— Второй шанс, — прокряхтел я, протерев глаза. Действительно, с чего это меня так торкнуло, чуть больше стакана же выпил.

— Да хоть пятидесятый, — пожала плечами она, улыбаясь, повторив мои же слова, — для вас, Александр, сколько угодно. Но всё же прошу не злоупотреблять ни шансами, ни спиртным. Я понимаю, вы родились в том месте и в те времена, где культура употребления алкоголя довольно своеобразна, но…

— Культура, — хмыкнул Олег, когда она чуть замялась, подбирая слова, — скажете тоже. Первач они там жрут наперегонки, пока рогами в землю не воткнутся, вот такая там культура.

— Сам знаю, — я поморщился от нравоучений и чуть осадил Олега, Анастасия-то была деликатна, — не умничай, проехали. Вы лучше давайте дальше нас соблазняйте, мне очень понравилось. Приятно слышать, хоть и сомнения одолевают. Так, говорите, я прямо готовый пилот — сел и поехал?

— Именно, — улыбнулась мне она, — завтра сами всё увидите. Я, когда вас собирала, об этом позаботилась. Вы просто пока не понимаете ничего, ну и ещё весь ваш старый жизненный опыт мешает, придётся вам его откинуть и всё получится, уверяю вас.

— Ладно, — пожал я плечами, — Только не жалуйтесь потом, уж я откину так откину. Но согласен. Не знаю ещё точно с чем, но согласен. В любом случае посмотреть-то можно, а, Олег?

— Да подожди ты! — взмолился он, — быстрый ты, когда надо и когда не надо! Ладно, хорошо, посмотреть можно, я согласен тоже! А вот если не получится у нас, не подойдём мы — что тогда? Этот ваш Третий Круг?

— Да зачем же? — удивилась Анастасия, — своей властью выправлю вам этот несчастный рейтинг, от себя отщипну, забудьте вы уже про него. Он, честно говоря, только на старте жизни важен, ну или если цели у вас наполеоновские. А сняли его с вас затем, чтобы хоть какой-то стимул у вас был, понимаете? Я же ничего тогда о вас ещё не знала! Так что выправлю, помогу устроиться куда-нибудь, начнёте просто жить, работать, учиться, да что угодно, вам самим виднее будет. Что ещё — ну, открытку вам раз в год буду посылать, поздравительную, найду уже с чем поздравить, да и всё на этом.

— Прямо беспроигрышная лотерея какая-то, — скривился Олег, — но что-то мне говорит, что второй вариант сильно хуже.

— Вот и подумайте об этом, — Анастасия встала с места, — а я пока вас оставлю, не буду мешать. Увидимся завтра утром, вместе пойдём корабль смотреть, там всё и решится.

Мы встали тоже, попрощались с ней и она, уверенно развернувшись на каблучках, спокойной и ровной походкой ушла в лес, не оглядываясь и не обращая уже больше на нас внимания.

— Какой у нас нынче, — я смотрел ей вслед, на её статную и стройную фигуру в стильном платье, на безупречную осанку и не мог подобрать слова, — комэск странный.

— Бери выше, Саня, — поправил меня Олег, — это же самый настоящий комдив в юбке, а то и командарм!

— Наверное, — согласился я, командармов я не видел, не успел, но вот встреченные мною в жизни комдивы выглядели по сравнению с Анастасией немного побледнее. — Так и есть. Что делать будем?

— Спать, Саня, — пожал плечами Олег. — Я, во всяком случае, буду точно.

— Да я не про сейчас, я вообще! — мне хотелось с ним поговорить, уж слишком невероятным всё было.

— А я именно про сейчас, — с нажимом повторил Олег. — Потому что про вообще без толку будет, мы ж не знаем ничего! Завтра, Саня, всё завтра, когда корабль увидим, когда хоть что-то поймём, когда её слова странные сбудутся или нет, вот тогда и поговорим, лады?

— Лады, — вздохнул я и стал помогать ему убирать со стола, засунув по пути себе в рот небольшое пирожное с кремом, чтобы хоть так примириться с реальностью, — завтра так завтра.

Глава 17

Всё же слава богу, что кровати наши нынешние ни в какое сравнение с прежними нарами не шли — и лечить могли по мелочи, и усыплять качественно, а то бы я до самого утра и сам провертелся, и Олегу с Димой спать бы не дал. А так завалился, глаза закрыл, и вот оно уже, утро. Наш куратор, кстати, заявился вчера сразу же после ухода Анастасии, делая вид, что ничего такого не произошло, но после подъёма собрался вместе с нами.

— Подключать вас буду, — объяснился он туманно в ответ на мой взгляд, — синхронизировать. Аппаратные и программные конфликты устранять, там работы море. Вам повезло, что я большой специалист в своём деле, да и миссис Артанис не сильно хуже, она у нас на все руки мастер. Так что процент неудачи исчезающе мал, можете не волноваться.

— Да я и не напрягался, — пожал плечами я, потому что и в самом деле волнения не было, был лишь очень деятельный интерес. Если б я знал, к чему готовиться, если бы я этого хотел или хотя об этом мечтал, вот как о поступлении в аэроклуб в своё время, это одно дело, а так…

— Вот и ладушки, — Дима не поверил мне и это было видно, уж очень недоверчивая морда у него была, а зря. Он и сам, по-моему, волновался больше нас двоих, вместе взятых. — Время почти восемь, идём?

— Момент, — остановил его Олег и показал на меня, — с ним проблем не будет? Не знаю, как у вас, а у нас любой аэропорт это всегда режим и часовые, иногда даже с собаками. Саню вообще туда пустят? Или альгвазилы эти ваши местные за нами таскаться будут?

— Ты почту ещё не смотрел, что ли? — Дима перевёл взгляд на меня и ткнул мне пальцем в лицо чуть выше правого уха, туда, где на грани видимости у меня в интерфейсе отображалась много чего, я ещё и не запомнил всего, в том числе была там и папка со входящими сообщениями, и вот на ней сейчас горел маленький красный восклицательный знак. — Ну ты даёшь. Открывай давай!

— Минуту, — я понял, что и в самом деле просто отмаргивался всё это время от непонятного мельтешения, вот уже минут десять как. — Сейчас посмотрю.

Я не стал ковыряться в интерфейсе, у меня это ещё не очень хорошо получалось, а вместо этого сел за большой экран, спокойно подключился к нему и открыл послание.

— М-да, — прокомментировал Олег из-за моего плеча, а я в ответ на это смог лишь ошарашенно повернуться и посмотреть на него, — вот это аванс! Как отрабатывать будем?

В письме говорилось о том, что за соевый соус, вкус, запах и консистенцию которого удалось вспомнить, мне начислили целых три балла, и ещё сто девяносто семь пожаловала с царского плеча Анастасия, итого целая сотня. Меня поздравляли с этим достижением, которое открывало, если верить этому же письму, передо мной многие дороги, поздравляли и надеялись, а ещё выражали пожелания, и всё это до того многословно, торжественно и витиевато, что я еле-еле прочитал до конца.

— Мне, кстати, тоже до сотни добили, — Олег, видимо, прочёл у себя что-то своё, — спасибо, конечно, но нафига? И, если перекидывать можно, я бы и сам с Саней поделился. Задолбали вы в долги вгонять уже.

— До сотни обоим добили, — Дима уже приплясывал у двери в сад, до того ему не терпелось выйти, ну или опоздать боялся, — чтобы в корабль можно было зайти. Простая мера предосторожности в мирах Второго и Третьего круга, да и у нас тоже. Если меньше — то только в сопровождении полиции и в изолированную каюту. И с Саней ты поделиться не можешь, там обмен только с разрешения планетарного искина, причём по курсу один к пятидесяти. Но иногда и сто, так что забудь.

— Стой, — задержал я уже собравшегося выйти Диму, — это чего, это Анастасия из-за нас почти, — тут я быстро подсчитал в уме, не пользуясь калькулятором в интерфейсе, — почти до тысячи упала, что ли?

— До восьми, — замотал головой тот, — системный и планетарный искины обмен пересчитали, учли и её и ваши прошлые заслуги. Так что только до восьми, но не переживайте, всё с ней порядке. Ей и этого с головой хватит.

— Отдать можно будет? — спросил я и Дима снова замотал головой.

— Тебе вряд ли, — заявил он. — Да и Олегу тоже. Недобиваемо, Саня, это ж многие тысячи, куда вам. Балл-другой, не больше, да и то, если искин разрешит. Мы, кстати, идём или нет? Неужели вам хватит ума заставлять её ждать?

— Всё-все, — заторопился Олег, да и я мухой выскочил из-за стола. — Бежим! Купила нас Настюха с потрохами, потом продала и ещё раз купила, но уже много дешевле, вот что я вам скажу.

— Ты только не ляпни такое где-нибудь при людях, — лицо у Димы перекосилось, — не поймут. И при мне тоже не надо.

— Не бзди! — Олег придержал начавшего было разворачиваться к нему ассистента и подтолкнул вперёд, на выход, — приличия знаю! Но что-то говорит мне, Саня, что этот аванс отрабатывать мы будем очень долго. Она, конечно, скажет, что всё нормально, что не берите в голову, что мы одна команда, но принимают сии слова за чистую монету только те, для которых благодарность — это такая собачья болезнь. Вот потому, Дима, и эмоции у меня, понял?

— Наверное, горит у неё где-то что-то, — предположил я, и Олег согласился:

— Да, скорее всего. Единственное разумное объяснение. Ну, будем надеяться, что это того стоит и что ей виднее.

Под этот разговор мы вскочили в сад и наддали в сторону стоянки флаеров. Эти двое успевали препираться на ходу, а я молча, на бегу, начал исследовать некоторые разблокировавшиеся пункты интерфейса своего нейрокомпа.

— Дима! — мне понадобилось сразу же уточнить, — а пятьсот рублей — это много или мало?

— Это две моих получки, — обернулся он, — чистыми, на руки! А что, купить что-то хочешь?

— Не, — успокоил его я, — на личный счёт упало только вот.

— О, и мне! — удивился Олег, — да что ж сегодня за день рыбный такой!

— А от кого и зачем? — спросил Дима на ходу, — посмотрите там отправителя и назначение, в деталях платежа есть.

— Подъёмные при устройстве на работу в размере месячного оклада, — я успел прочитать быстрее Олега, — Совет Надежды-главной, управление чрезвычайных ситуаций, научно-исследовательский отдел.

— Нифига ж себе! — поразился Дима, — чистый оклад пятьсот, без всего остального? Без премий и прочего?

— Ну да, — посмотрел я ещё раз детали платежа, — вроде бы так. А что это за управление такое?

— Сам посмотри, — уклончиво ответил Дима, ему почему-то не хотелось отвечать, — приучайся искать инфу самостоятельно. Я понимаю, в вашем времени спрашивать надо было, но вы давно уже не там.

— Поищем, — ответил ему за меня Олег, — а ты, Саня, десятку мне гони.

— За что? — обалдел я, — не припомню, чтобы успел тебе задолжать. Не, если тебе надо, то пожалуйста…

— А питался ты всё это время за чей счёт? — возмутился Олег, — а жил? Не, там можно и бесплатно, принимающая сторона платит, но уж лучше отдать, да немного-то и вышло. Заплатим, и никто нам ничего не предъявит, согласен?

— Держи, — я разобрался с менюшкой и перекинул ему десятку, — действительно, немного, а жрали-то как не в себя. А что хоть самое дорогое было?

— Портвейн, прикинь? — развеселился Олег, — сам же создал, сам же и покупай, по пятиалтынному за бутылку! Прямо как-то даже оскорбительно дешёво!

— Ладно, залезайте уже, — мы успели подойти к флаеру Димы, и я первым залез в открывшуюся дверь, — поехали!

Машина резко стартовала вертикально вверх и тут же заложила вираж на максимальной скорости, я снова побледнел и вцепился в сиденье, но перегрузки никакой не почувствовалось, гравикомпенсаторы уберегли.

— Привыкай уже, — посоветовал мне Дима ровным тоном, — а я пока вам все явки с паролями на почту скину.

Но, прежде чем он это сделал, в моём почтовом ящике появились оповещения о каких-то входящих, так что я уселся поудобнее и занялся ими. В одном письме, полученном от главы этого самого научно-исследовательского отдела, куда нас и приняли на работу, содержалась база данных с должностными инструкциями. Главой отдела оказалась, кто бы сомневался, некая миссис Артанис.

— Дим, а с базами данных что делать? — спросил я и отпрыгнул, до того он резко ко мне повернулся.

— Не вздумай! — даже дёрнул меня за рукав он, — ты ведь ещё не жмякнул там никуда, да?

— Нет, — успокоил я его.

— Фух, — он вытер рукавом мгновенно проступивший со лба пот, — мужики, слушайте сюда. Как это я так, блин, даже не предупредил вас ещё. В общем, базы себе самостоятельно устанавливать даже не думайте. Пока, во всяком случае. Какими бы они соблазнительными ни были — не надо, хорошо? Нужно что-то, вот понадобилось позарез — несите мне, у нас в институте есть хорошая аппаратура, вам их и проверят от и до, и установят прямо, нормально то есть.

— Что, кривые попадаются? — удивился я, — а как это?

— И кривые, и устаревшие, — начал объяснять он, — и ломаные, и всякие. Если такую поставишь, то в самом плохом случае владельцем своего нейрокомпа будешь уже не ты. Все личные данные, все деньги, всё доступы будет знать кто-то другой.

— Вредительство какое-то, — поёжился я, осознав угрозу. — Расстреливать за такое надо. У нас бы к стенке поставили точно.

— Ну, это уж слишком, — улыбнулся Дима, — да и редко такое бывает, если честно. Хотя иногда руки чешутся пристрелить, да. Но просто вы теперь госслужащие довольно высокого ранга, а отвечаю за вашу информационную безопасность пока я. Намотаете на винт — мне и отдуваться. Я ведь знаете, чего в свою профессию пошёл?

Мы помотали головами, и он начал рассказ о делах давно минувших дней:

— Давно, в школе ещё, — Дима даже поморщился от воспоминаний, — скинули мне по дружбе ломаную версию одной игры. Мне одиннадцать было, игра шестнадцать плюс, а поиграть очень хотелось, мечами там помахать, на сиськи посмотреть, как взрослому, да и ограничения по времени в этой версии были убраны. Вот, воткнул я её себе на перемене, да и не только я, почти весь класс наш это сделал, и началось. Каждые пять минут мы вставали и хором орали: «Спартак — чемпион!», ну и прочие там оле-оле. Старшеклассники животы от смеха надорвали, их рук дело было, но быстро погрустнели. Игра сломана была криво, удаление её вылилось в полноценное лечение с реабилитацией, в общем, по шапке дали всем. Но я запомнил на всю жизнь, как это, перестать быть хозяином самому себе. Спасло то, что и так доступ к нейрокомпу был детским, ограниченным, не смогла та хрень нам по-настоящему навредить, но руки у того старшеклассника были из задницы, сволочь позорная, до сих пор помню. Меня и сейчас даже трясёт, как только на ум приходит его работа, до того топорно и по-скотски он всё это сделал, дебила кусок. Вообще же о последствиях не думал!

— Понял, — протянул я, — запугал ты меня, можешь не сомневаться. То есть ни от кого нельзя, даже от Анастасии?

— А, так это он неё? — быстро сообразил он, — и подпись есть? Тогда можно. Хотя… дай доступ, сам посмотрю.

Я дал доступ, тут пришлось повозиться, но он подключился, посмотрел и успокоил меня и себя.

— Ставь смело, — посоветовал он, — пока летим, успеет установиться. Там нормативные документы в основном, права да обязанности, ничего такого, слишком самостоятельного или глобального. И ты, Олег, давай.

И мы дали. Через пятнадцать минут я уже знал о своих новых обязанностях всё. И структуру своего нового подразделения, а оно было маленьким, несколько человек всего, но вот возможности его размеру совсем не соответствовали. Коллег я пока не знал, только прямую начальницу, да Олега ещё.

И числился я в этой непонятной конторе пилотом, с нормальным таким окладом жалованья, если верить Диме, Олегу же повезло больше. Он был и дублирующим пилотом, и бортинженером, и специалистом по я не понял чему, там было что-то, обозначающее и налаживание взаимодействия, и его кулинарные способности. Я узнал, где мы базируемся, это был не институт, это было здание на территории космопорта, причём здание было большим, а сидели мы там одни, хоть и окружении множества соседей. Принадлежало нашей конторе ещё и несколько ангаров с кораблями в, как говорится, большом ассортименте, от целой стоянки служебных флаеров до особо охраняемых объектов, мне сейчас даже не всё открылось, что там да как. Ну, по месту видно будет.

Пришло ещё одно входящее сообщение от Димы, там был маршрут к тому месту, куда мы сейчас летели, но я и так уже это знал и мог бы даже добраться туда самостоятельно, возникни такая потребность, тем более что вот оно, почти уже и видно.

Я оторвался от писем и начал смотреть в окно, туда, где прямо по курсу стало видимым огромное поле космопорта. И снова реальность не отвечала моим представлениям, я-то ждал вида множества здоровенных, вздымающихся к небу космических кораблей, от летающих тарелок и до могучих серых башен на непоколебимых опорах, схожих видом с артиллерийскими снарядами, и чтобы всё в иллюминаторах, и чтобы огромные листы обшивки на заклёпках, и следы гари да масляные пятна на бетонном покрытии лётного поля, и суета множества занятых делом людей между кораблями, и целая куча автомобилей, и чтобы какие-то шланги кто-то всё время куда-то тянул, и автобусы с пассажирами, неспешно лавирующие меж всего этого, и мощный взлёт какого-нибудь корабля вдалеке, на ослепительном столбе пламени прорывающегося в космос, и грохот его, и шум моторов, но ничего этого не было.

А был здесь зелёный парк, правда, испещрённым множеством дорог и усыпанный множеством зданий, была тишина и спокойствие. Единственное же, что здесь я увидел странного, были стоявшие меж дорог и домов довольно редко, на отдельных пятачках, интересные аппараты, издалека напоминавшие огромные непрозрачные кристаллы. И вот у этих аппаратов, наверное, это и были обещанные звездолёты, кипела жизнь. Сквозь густую зелень берёз разглядывалось всё это тяжело, но я умел смотреть сверху и делать выводы.

В интерфейсе моего нейрокомпа вспыхнул и тут же погас в сознании входящий запрос, получивший мгновенный ответ без моего же участия, а флаеру нашему разрешили проследовать дальше, на поле.

— Ловко у вас! — похвалил потомков тоже прошедший этого неведомого вахтёра Олег, — и никаких тебе пропусков! Ну, куда мы сейчас — в контору, знакомиться, или на поле, к кораблю?

— К кораблю, конечно, — ответил Дима, — сумеете оседлать, можно и познакомиться, а не сумеете, так и смысла нет людей от дела отвлекать.

— Именно что, — поддержал я, знакомиться мне сейчас ни с кем не хотелось, потом, всё потом, да и то, если резон в этом будет, сейчас же мне хотелось другого, — а наш корабль где?

— Во-он! — ткнул пальцем Дима куда-то вдаль, туда, где в отдалении от всех блестел на солнце гранями чёрный, устремлённый ввысь монолит. — Вон та здоровенная дура — это наша и есть. Видите, вверх тянется, энергию набирает, у неё любые крохи в дело идут. Оставь под жарким солнцем лет на сто, как раз на что-нибудь и хватит.

— А нафига ж тогда заморачиваться? — удивился Олег, это была как раз его епархия, — или это типа вспомогательной силовой установки?

— Именно, — кивнул с важным видом Дима, — причём одна из. Нужна, чтобы и главную не дёргать по мелочам, и на всякий случай, мало ли. Чтобы сигнал «SOS» подать, например, ей на это несколько дней собирать энергию надо будет. Вообще корабль тянет энергию в себя как только может, многими путями, там не только солнце.

— Нормально так, — одобрил подход Олег, — а то ведь в нашем времени это была проблема из проблем — аккумуляторы. Мне сжатый воздух был дороже, чем хлеб! Так что одобряю! И ты знаешь, Дима, мне вот сейчас эта затея Анастасии кажется вообще провальной, без вариантов. Ну как я смогу освоить обслуживание этого корабля? Вы чем думаете? Да я бы сам себя к нему на пушечный выстрел не подпустил, не говоря уже о Сане, если бы от меня это зависело! Как, каким образом? Только за личную преданность нас сюда суют, что ли?

— Каком кверху, — отрезал изрядно утомившийся от него Дима, — задолбал, честное слово. Немного потерпеть не можешь? Сам же говорил, что чем сложнее техника, тем легче с нею управляться!

— Но не до такой же степени! — не отставал от него Олег, одновременно дёргая меня, — Саня, скажи ему!

— Лучше молчи, Саня! — повернулся ко мне наш ассистент, на что я лишь пожал плечами, — и именно до такой! С кухонным комбайном же ты управляешься, а он ведь тоже очень сложен! Тем более что всё, прилетели, на выход, сейчас сами всё и увидите!

Флаер наш тем временем подлетел к этому чёрному, вытянувшемуся вверх этажей на десять кристаллу и с ходу сел рядом. Как только открылась дверь, Олег пулей выскочил наружу, я же чего-то притормозил. Мне вдруг пришли на ум все приметы, приманивающие удачу, которые я только знал, но, вдохнув и выдохнув несколько раз, я уверенно выскочил вслед за Олегом, по пути отбросив от себя всякие сомнения и малодушное желание подержаться ну вот хотя бы за пуговицу. Будь, что будет, решил я про себя, будь, что будет, раз и навсегда, а на все приметы мне с сегодняшнего дня решительно наплевать.

Оглядевшись и уважительно подивившись размерам, рядом корабль выглядел ещё более внушительно, хотя куда уж больше, в ширину он был тоже здоровенным, просто из-за скошенных граней создавалось ощущение устремлённости вверх, я подошёл к нему вплотную, чтобы рассмотреть поближе. Олег уже там стоял и совершал странные движения рукой, пытаясь то ли прикоснуться к борту корабля, то ли ещё что, я сразу и не понял.

Но, встав рядом, ощутил, что глаза не видят ничего на чёрном фоне, взгляд не цепляется ни за что, возникло странное чувство дезориентации и мне пришлось, по примеру Олега, рукой, нащупать борт корабля, причём он оказался чуть дальше, чем мне казалось.

— Самый чёрный в мире цвет! — объяснил нам Дима, — поглощает все виды излучений! Всё в дом, всё на пользу!

— А если лазером в него? — обернувшись, поинтересовался я, что такое лазер, я уже знал, да и гиперболоид инженера Гарина мне в своё время спать не давал, до того увлекательно было.

— Тогда это будет самое блестящее в мире зеркало! — успокоил меня Дима, — конечно, джет от чёрной дыры корабль вряд ли отразит, но вот всё остальное — очень даже.

— Ого! — уважительно отозвался Олег, он, по-видимому, понял, о чём шла речь. — Внушает! Ну, если не врёшь, конечно.

На что Дима довольно безразлично пожал плечами, и я понял — не врёт.

— Кстати, начальство летит, — заметил я заходящий на посадку флаер с Анастасией на борту, — может, построимся?

— А давайте! — с загоревшимися глазами согласился Дима, так что своего нового командира мы встретили по всем правилам, ассистент правофланговым, Олег вторым, а я замыкающим, по росту.

— Равняйсь, смирно! — раненым зверем взревел Дима, стоило только Анастасии выйти из флаера и остановиться перед нами, и мы лихо выполнили приказ.

— Вольно, мальчики, — блеснула знанием уставов Анастасия, — и молодцы. Идея хорошая, мне нравится, позже мы к ней вернёмся, а пока давайте без чинов. Как вам корабль, как настроение?

— Корабль внушает! — отозвался Олег, — а настроение странное. И боевое, и в недоумении я, если честно.

— Вот и хорошо, — кивнула ему Анастасия, — но, раз такое дело, не будем давать вашему недоумению ни единого шанса, займёмся работой. Дима, создай, пожалуйста, приватную сеть на нас четверых и на корабль.

Пиликнул в голове входящий запрос, я подтвердил, остальные тоже, и теперь наши нейрокомпы были связаны в одну систему. То, что сейчас видел и делал один, тут же осознавали другие, у меня возникло и сразу же исчезло странноватое чувство расслоения сознания, но на занятиях мы уже это проходили, с этим справиться удалось быстро. По сути, сейчас только нейрокомп работал в расширенном режиме, это он получал и учитывал намного больше данных, а не я, мне только выдавали результаты.

Эх, вот бы нам такое в сорок третьем, хотя бы для одного полка, для нашего, вот было бы дело, невольно размечтался я. То, что обнаружил один, сразу же перекинулось бы другим в виде целеуказания с подсветкой и привязкой к местности, эскадрилье можно было бы работать как единому организму, когда все учитывают всё, эх… ну да что уж теперь.

Анастасия тем временем, прервав мои мечтания, картинно вытянула руку к кораблю и отдала команду на открытие входной группы. И сразу же в чёрной, ускользающей от глаз поверхности возникло небольшое отверстие, которое молниеносно расширилось до размеров добрых деревенских ворот, а нам под ноги чёрным стеклом вылилась и тут же затвердела широкая лестница, потому что входной проём был метрах на трёх высоты.

Вспыхнула подсветка и в арке проёма, и в ступенях лестницы, да и сами они сменили цвет на светло-серый, чтобы не спотыкаться нам в стремлении своём разглядеть эти ступени среди бела дня, а ещё мне с Олегом от Анастасии пришёл и мгновенно обработался нашими нейрокомпами пакет информации. Через секунду мы уже знали, что обшивка корабля не есть обшивка в нашем понимании, это квазиживой кокон из сложнейшего по составу и функциям полужидкого материала, способного и с релятивистской струёй от чёрной дыры немного побороться, и вот лестницу нам вырастить.

Я прямо почувствовал, как этот кокон чуть похудел в переборках, как он погнал излишки себя к нам, чтобы и двери отворить, и сходни нам сбросить, чтобы встретить как полагается.

Как именно это всё устроено, конечно, узнать было бы неплохо, вот только мозгов у меня на это точно не хватит. Каждому своё, а мне бы сейчас с возможностями этого кокона разобраться, а не с его строением, и хотя бы по минимуму, но радовало то, что я теперь, на примере Анастасии, уже мог и двери открыть самостоятельно, и иллюминатор вырастить, это оказалось как раз несложно, всё равно что кнопку мысленно нажать.

— Ну что, мальчики, — полюбовалась на наши ошалевшие рожи начальница и сделала шаг вверх по лестнице, — вперёд, знакомиться?

И она, не дожидаясь ответа, легко взбежала по ступеням вверх, Дима следом, потом Олег, а я, снова несколько раз вдохнув и выдохнув, поднялся и нырнул в ярко освещённый проём последним.

Глава 18

— Ну, здравствуй, Келпи, — почти ласково произнесла Анастасия, стоило только нам всем очутиться внутри корабля. Чистый и тёплый дневной свет потолочных панелей освещал небольшое помещение с тремя входными группами, одна здоровая, через которую мы и вошли, и две других поменьше, друг напротив друга. За одной скрывалась главная энергетическая установка корабля, в которую нам пока ходу не было, и даже не то, что мне, но и Олегу, а в открывшемся проёме другой был, наверное, подъёмник, потому что ничем другим это быть не могло.

— Первый этаж, — начала Анастасия, пригласив нас всех в лифт, — это энергия, вспомогательные системы и двигатели разного рода. Второй — защищённый трюм, третий и четвёртый — лаборатории и научное оборудование с медотсеком, пятый — жилые комнаты с кают-компанией, и шестой — ходовая рубка.

— Понятненько, — кивнул Олег, — а Келпи что означает? Это ведь корабль так зовут?

— Это из нашего фольклора, — неопределённо пожала плечами Анастасия, — дух воды, живущий в реках, ручьях и озёрах, имеющий вид красивого чёрного коня. Обладает силой десяти лошадей, а вынослив ещё больше. Дух не добрый и не злой, хотя и может показаться враждебным людям, просто у него свои понятия о справедливости. Больше всего любит увлечь путника на спину, где липкая волшебная шкура уже не позволит спешиться, и прыгает в реку. Там он топит слабых духом, зато сильный может перехватить уздечку и заставить его подчиняться себе, такому человеку с той поры будет сопутствовать удача во всех его начинаниях. Да, ещё иногда показывается путникам как красивая рыжеволосая девушка в зелёном платье наизнанку, ну или в обличье прекрасного принца, но тут всё зависит от того, кто перед ним стоит.

— Как-то уж всё слишком символичненько, — я даже покрутил головой от множества многообещающих смыслов, — прямо настораживает. И принца нам не надо — это единственное, я могу сказать точно.

— Как получится, — пожала плечами Анастасия, пропустив мои просьбы мимо ушей, — всё в ваших руках.

Под этот разговор лифт довольно бодро вывез нас на самый верх через прозрачную шахту со стеклянными, наверное, переборками. Я краем глаза успел ухватить и трюм со множеством отсеков, и густо набитые оборудованием третий и четвёртый этажи, и уютный пятый, пока подъёмник не остановился на шестом, в ходовой рубке, и не выпустил нас.

Двери, стены и потолок лифта втянулись куда-то вниз, причём не уехали, я же всё видел, а именно втянулись, и мы оказались в святая святых любого корабля, в его центральном посту, так это называлось в нашем времени и на наших посудинах, в его отсеке управления.

Корабль просыпался к жизни, я чувствовал это всем телом, да и нейрокомп лихорадочно информировал меня о запуске в работу совсем рядом со мной множества сложных, энергоёмких систем, что тоже добавляло странноватых ощущений.

А вообще выглядело всё вокруг чертовски впечатляюще и эффектно, я даже немного оробел. Напротив выхода из исчезнувшего лифта располагался капитанский мостик, и по-другому назвать это было нельзя. Там, на небольшом возвышении, стояли три мягких, удобных даже на вид кресла перед большим изогнутым экраном во всю стену, и который сейчас показывал нам вид на космодром, а вообще он мог показывать всё, что угодно, это ведь не был так ожидаемый мной иллюминатор.

И, как будто этого мало, кресла были ограждены мощной приборной панелью, в которой тоже было всё, от окошечка доставки прохладительных напитков и всей прочей еды, до оборудования, смысла и предназначения которого я пока не знал.

А вокруг, по периметру рубки, все стены были заставлены рабочими станциями с креслами-капсулами перед ними, а по центру всего этого великолепия имелось главное рабочее место в виде круглой стойки метров семи в диаметре, усыпанной вспомогательным оборудованием, а над ним висел в воздухе проснувшийся многомерный экран в виде шара метров пяти в размахе, и именно за этой стойкой и перед этим экраном решались главные задачи корабля. Навигационные, оборонительные, коммуникационные, да вообще все, какие только могли возникнуть.

— Приветствую всех присутствующих, — раздался мелодичный и вроде бы женский голос, я от неожиданности не разобрал точно, — и вас, миссис Артанис, и вас, Дмитрий Шульц, и вас, претенденты на звание экипажа. Напоминаю, что эта новая команда соискателей является уже двадцатой в ряду команд аналогичного назначения. Надеюсь, что хотя бы в этот раз вы, миссис Артанис, подошли к выбору кандидатов более вдумчиво и ответственно.

— Ну наконец-то! — обрадовался Олег, выслушав этот холодный спич, — выясняется! Вот где собака порылась! — он даже повернулся к Анастасии, чтобы с ехидным сочувствием осведомиться: — что, выдрючивается-то кораблик? Много воли себе взял? Сами виноваты — нафига ж вы эти искины везде пихаете!

— Это всего лишь вопрос интеграции экипажа и корабля в единую систему, — Дима почему-то решил, что вопрос задан всерьёз, — так легче и так лучше. Предпочтительнее использовать в качестве интерфейса искин, чем кнопки тыкать и рычаги нажимать, да пропускать через себя все показания приборов. Тем более что потом, в случае удачи, приходит полное взаимопонимание и сработанность, искин начинает чувствовать желания и команды пилота с полувзгляда и полуслова, он становится ещё одним полноправным членом команды, но это уже идеал, это бывает очень редко. Искин учится в процессе, он создаёт на основе всех действий экипажа и слепков их характеров свою собственную псевдоличность, но это действие необратимо, и именно поэтому он столь требователен на старте.

— Ну, её можно понять, — кивнул я, немного шалея от того, как тут всё устроено, — если это она, конечно. А корабль выходит что, новый совсем? Необъезженный?

— Не новый, — покачала головой Анастасия, — ему уже пять лет. Но его уже и флот в строй поставить пытался, когда у меня руки опустились, и институт исследования дальнего космоса, ни у кого не получилось. Отчасти в этом виновата я сама, слишком уж много у меня было требований и пожеланий на стадии проектирования и строительства, вот верфи и постарались, выдали шедевр, чёрт бы их всех побрал, кэлпи самая настоящая, а не корабль.

— Ага! — снова обрадовался Олег, — и все эти пять лет, значит, он у вас тут на балансе торчит? Без дела и без экипажа?

— А чего ты веселишься? — с недоумением посмотрел на него я, — это ведь… — я поискал приличные слова и не нашёл, — задница, причём полная!

— А то и веселюсь, Саня, — Олег улыбался во весь рот, но не мне, а Анастасии, причём довольно ехидно, — что теперь мне всё ясно, и мне это нравится! Я-то всё искал двойное дно, всё сомневался, всё подвоха ждал, а оно вот оно, пожалуйста! И когда мы, — тут он ткнул меня пальцем, не в силах сдержаться, — возьмём и поставим эту лоханку в стойло, а мы поставим, не сомневайся, у меня вновь будет своё место в жизни, и я вновь буду незаменимый специалист, которому всем остальным, и начальству тоже, начальству особенно, придётся в рот заглядывать и деньги давать! И никто нас с этого корабля уже не спихнёт, он будет наш, наш и только наш, понимаешь⁈

У меня, кстати, настроение было ничуть не хуже, чем у Олега, слишком уж много сил и уверенности в себе я накопил за это время. А слова мои и сомнения, да что мои слова и сомнения, они ведь не стоят ничего. Попробовали бы они поднять в небо Ил-2 времён сорок второго года, когда с заводов вынужденно гнали брак, с отслаивающейся на хорошей скорости и гниющей фанерной обшивкой крыльев, клееной на казеиновом, боящемся воды клею, на гонящем стружку моторе, пусть и после ремонта, посмотрел бы я на них. А я поднимал, сам вызвался, нужно было облетать такой отремонтированный самолёт и тем самым вселить уверенность в своих же товарищей, которые боялись его как чёрт ладана.

— Очень рада вашей уверенности в себе, — я наконец-то определился с тем, что голос корабля был именно женского рода, — и сожалею, что не могу разделить ваше чувство в полном объёме.

— Кэлпи, прими базы, — Анастасия без лишних слов что-то передала ей по корабельной сети, — и учти, здесь есть рекомендации планетарного и системного искинов.

— Рекомендации будут приняты ко вниманию, — голос был нарочито безэмоционален, но что-то такое всё же в нём было, что-то сомневающееся и даже снисходительное, — но на принятие решения они не повлияют, вы и сами, миссис Артанис, это прекрасно знаете.

— Всегда бывают исключения, — пожала плечами начальница научно-исследовательского отдела при управлении чрезвычайных ситуаций, — и сегодня это как раз тот самый случай, Кэлпи, ты уж мне-то поверь.

— Кстати, а как долго вы собирались всё это терпеть? — не выдержал и спросил я, — ну, чтобы корабль без дела стоял? И передали ей чего?

— Долго, — кивнула Анастасия, — иногда проще новое построить, чем старое исправить, вот и терпим. Но оно того стоит, в случае удачи всё это уже не будет иметь никакого значения, ни затраченное время, ни вложенные ресурсы. А передала я ей ваши профили, в них вся ваша жизнь, все узловые и поворотные точки, я же вам говорила. Пусть посмотрит, пусть решит себе уже наконец ну хоть что-нибудь!!!

На этих последних словах непробиваемая безмятежность Анастасии дала трещину, и я даже поёжился от той холодной ярости, что выплеснулась наружу. Нет, не станет она терпеть ещё пять лет, а кое-кто из здесь присутствующих всё же сильно рискует, вот так придирчиво перебирая женихами. Не думаю, что предыдущие девятнадцать экипажей были сильно хуже, соображали-то они в технике всяко получше нашего, так чего же ей надо?

— Вот как? — раздался задумчивый, ей-богу задумчивый, голос Кэлпи, — очень, очень интересно. Такого я не ожидала. Погибли в ходе выполнения боевого задания, лётчик-инструктор и инженер-стрелок, награждены посмертно, по результатам последнего вылета. Старший лейтенант и капитан, разжалованный, но восстановленный в звании как искупивший вину кровью. Степень сопряжения нейрокомпьютеров с нервной системой у пилота превосходно, что большая редкость, у бортинженера отлично-плюс-плюс, что тоже не часто. Психика устойчива изначально в исключительной степени, что совсем хорошо.

— Это чего, нас там наградили, что ли? — удивился я, уловив главное для себя.

— По боевику дали, по Красному Знамени, — посмотрел на меня Олег, — а ты и не знал, да? Ну ты даёшь, Саня, Плотников постарался, послал на посмертное представление. Всё же полосу ту ты разнёс, вот нам и дали.

— Буду носить! — загорелся я, ведь получить орден Боевого Красного Знамени было моей самой заветной мечтой, на Героя я не замахивался даже и в мыслях, — сделаю и буду!

— А люди начнут спрашивать, что ответишь? — охладил мой пыл Олег, — за клоуна примут, Саня, так что не стоит. По кораблю гулять если только.

— Да хоть бы и так! — срезал его я, — это же орден, ты понимаешь, орден! Да я погиб за него! И мне его дали честно, я его кровью своей заслужил! А спрашивать будут — удостоверение покажу!

— Ну, что же, — объёмный шарообразный экран над главной рабочей станцией в центре ходовой рубки ожил, и в воздухе появилась красивая рыжеволосая девушка в зелёном платье, и да, это платье у неё было одето наизнанку, шиворот-навыворот, — установочные данные новых претендентов обнадёживают. Рекомендации искинов приняты во внимание. Предлагаю незамедлительно приступить к испытаниям.

— Слава богу, — выдохнула Анастасия, — ну и хоть с внешним видом ты, Кэлпи, наконец-то определилась!

— Могу ещё так, — и перед нами вместо девушки возник огромный чёрный конь, вроде бы сотканный из переливающихся струй воды, глаза его горели красным и злым, а грива волновалась множеством маленьких огненных змей, — а вот в прекрасного принца…

— Не надо! — быстро и весело перебил её Олег, — забудь про него отныне и навсегда! Ясно?

— Посмотрим, — Кэлпи вновь явилась нам в человеческом облике, — по результатам испытаний посмотрим.

— Так, — перевёл взгляд с неё на Диму и Анастасию Олег, — что за испытания? Почему не предупредили, к чему нам готовиться? На профпригодность же так не испытывают!

— Это не на профпригодность, — ответила за двоих Анастасия, — это на целостность характера, или, скорее всего, на личные качества, на принятые решения, на потенциал, да там целая совокупность значений, а точных критериев отбора не знает никто, это секрет планетарного и системного искинов. Я, честно говоря, и сама этого алгоритма не знаю.

— Так даже и лучше, — непонятно чему обрадовался я, — сделаем, что сможем, Олег, а там будь, что будет!

— Прошу занять экзаменационные станции, — два кресла-капсулы, справа и слева от капитанского мостика, одновременно подняли вверх свои крышки, — испытания начнутся сразу же по готовности кандидатов.

Я резко выдохнул и, коротко кивнув Анастасии и Диме на прощание, перебросился взглядом с Олегом, а после развернулся и решительно зашагал к правому креслу. Остановился у поднятой крышки и, немного подумав, разулся, аккуратно поставив ботинки на пол. Увязавшаяся за мной Анастасия лишь улыбнулась, но ничего не сказала. Дима же сопровождал Олега, там обошлось без этого.

— Сейчас я вас, Саша, — сказала мне начальница, — подключу к этому аппарату. Точнее, ваш нейрокомп. Ну и останусь на контроле, буду следить за испытанием с полным погружением, вы уж меня извините, но интересно до жути.

— Может, не стоит? — поморщился я, — не люблю, когда под руку смотрят, мешать начнёте, оглядываться на вас буду, нервничать лишнего. Плохая это идея, если честно.

— Не будете, Саша, — успокоила меня она в ответ, — точно не будете, уверяю вас. Вы там не только про меня забудете, но и про всё остальное, так что помешать вам я ну никак не смогу, при всём моём желании не получится.

— Ладно, — смирился я, потому что давно уже всё понял про деятельное любопытство Анастасии, которое ничем не унять, и которое было, наверное, её единственным недостатком, — вам виднее. Не жалуйтесь только потом.

— Не буду! — улыбнулась она мне и принялась закрывать крышку, — ну, ни пуха вам, ни пера!

— К чёрту! — хотел сказать я, но не смог, потому что свет в глазах внезапно померк, и я оказался в пространстве без времени, расстояний и ориентиров, среди рассеянной серой пустоты. И, что самое странное, я не смог вспомнить кто я, откуда и что здесь делаю. Нет, что-то такое в моей голове было, во мне сидела странная уверенность, что я всё вспомню, когда это будет необходимо, просто сейчас это неважно, сейчас передо мной стоят другие задачи, и мне стоит переживать о том, как я их выполню, а не беспокоиться о такой чуши, как вся моя прошлая жизнь.

Удивления или страха не было тоже, была лишь готовность пусть и не к подвигу, но к чему-то подобному точно. Я сам себя загнал в то странное, отстранённо-холодно-злобное состояние, что охватывало меня в момент приближения к цели, и осмотрелся, но пока, кроме собственного тела, ничего в серой полутьме не было видно.

А потом я моргнул глазами и сразу же, без перехода, оказался в кабине собственного Ила и сначала обрадовался до глубины души, своей привычной работе обрадовался, товарищам рядом, Олегу за спиной, но ровно до той поры, пока не бросил взгляд на землю через бронестекло фонаря и не оценил обстановку.

А дела там были откровенно хреновые, и от осознания этого я мгновенно вспотел, а холодная гимнастёрка неприятно прилипла к телу. Прямо передо мной в воздухе еле висел избитый в клочья самолёт Димки Говорова, мотор его работал на пределе, стремясь уволочь машину от кинжального огня с земли, но шансов на спасение у него не было никаких.

Крылья с зияющими в них метровыми прорехами от попадания вражеских двадцатимиллиметровых снарядов ещё держали самолёт в воздухе, ещё ему вроде бы можно было надеяться уйти, но немецкие зенитчики сумели пристреляться, они уже нащупали Димкину машину в воздухе своими разноцветными трассами, вцепились в неё, и жить Говорову оставалось меньше минуты.

Я без раздумий ввалил свою машину через правое крыло в отлогое пике, туда, где вспышками выстрелов обнаружила свою позицию эта зенитная батарея и издалека, не надеясь попасть, дал пулемётную очередь просто в ту сторону, чтобы отвлечь их от Димки и перенацелить на себя.

Зенитчики заметили это и неохотно, не сразу, но бросили бить по измочаленному самолёту Говорова и постепенно переключились на мою машину. Жуткая метель из разноцветных зелёных, синих и красных снежинок окружила мой самолёт, так я видел свои и чужие трассы, но противозенитный манёвр, который я закрутил, уберёг машину от большинства попаданий, лишь только болью в сердце отозвались два звонких удара по правой плоскости.

Я пикировал прямо на эту батарею, в этом было моё и Димкино спасение, нужно было подойти туда на расстояние вытянутой руки и разнести там всё в хлам, потому что уйти не дадут, начни я сейчас отворачивать, юлить, прятаться и прижиматься к земле, расстреляют как в тире. Самолёт нёсся вперёд, я то подныривал под чужие трассы, то пропускал их под собой, но постепенно делать это становилось всё труднее, времени на реакцию становилось всё меньше и меньше, но и там задёргались, принявшись палить уже просто в мою сторону, страх обуял немецкие расчёты, не железные же они, и я добавил им жути, начав в холодном азарте обстреливать их из пушек и пулемётов, и вот даже куда-то попал, и вот они уже начали суматошно разбегаться, как вдруг двадцатимиллиметровый снаряд эрликона ударил в самолёт, пробив бронекапсулу.

Раздался скрежет, давление масла мгновенно упало и, что самое плохое, в кабине резко запахло гарью, а под приборной панелью, в районе ног, появились язычки пламени, и я понял, что передний топливный бак, который и прятался как раз за этой самой приборной панелью, неужели же нельзя было найти для него места получше, чёрт бы вас всех подрал, пробит. Надежда на углекислотные огнетушители возникла и тут же исчезла, мотор без масла заклинит в ближайшие секунды, выпрыгнуть Олег не успеет абсолютно точно, а я без него прыгать не буду, да и зачем мне прыгать, куда, чтобы тут же попасть в плен, что ли, да и то вряд ли, скорее всего расстреляют висящего на стропах, это у них любимое развлечение, поэтому я поддёрнул машину вверх, чтобы на захлёбывающемся моторе успеть забраться повыше, чтобы был запас высоты, чтобы дойти до этой батареи в любом случае.

Мотор обрезало, кабину заволокло дымом, огонь уже лизал мои ноги, но сапоги и кожаный реглан пока спасали, а дальше обжечь меня он не успеет, не будет у него на это времени, тем более что я успел задержать дыхание и защитить лицо лётными очками и поднятым воротником реглана. Пришлось открыть боковую форточку и прильнуть к ней, чтобы хоть так навестись на цель, тут же потоком воздуха вытянуло и выкинуло наружу мой планшет, прижав его ремешком мою голову к этой самой форточке, но мне уже было всё равно.

Я направил машину в какой-то упрямый расчёт, они видели, что я пикирую прямо на них, но не разбегались, а продолжали стрелять в мою сторону, и я победно улыбнулся, потому что им конец, потому что ничего они уже не успеют сделать, ни убежать, ни сбить меня, ведь стреляли они мимо, и за оставшиеся секунды вряд ли сумеют успокоиться и взять точный прицел.

Я вцепился в рычаг управления посильнее, не чувствуя боли и жара, вот они уже, вот, побежали, но не успеют, я падал прямо на них и ничего уже не могло этого изменить, погибнем вместе, сумею я вас утащить вместе с собой и Олегом, как вдруг, я уже и орать начал, чтобы хоть так помочь себе выдержать эти последние секунды, всё остановилось.

Исчезла боль, исчезли запахи и ощущения, исчезли слёзы в ничего не видящих глазах, но, самое главное, исчезли все эмоции, я вновь стал собран и спокоен, как и в самом начале, вот так, без перехода и без понимания этого, но мне оно сейчас было и не нужно.

Промелькнуло то самое серое пространство, без времени и без расстояний, и вот я уже снова сидел в кабине, но уже реактивного самолёта. Был это Як-15, и по времени разделяли мой Ил и этот Як всего лишь три-четыре года, это было почти всё то же самое, только с другим двигателем. Откуда-то со стороны меня начали накачивать знаниями об этом двигателе, о его возможностях, о особенностях управления таким самолётом, а я, хоть и понимал уже всё примерно, не зря же меня учили где-то и кто-то, я не помнил кто и где, вновь прошёл этот курс. И ещё одна странность здесь была, как же без неё, ведь это истребитель, но Олег сидел за моей спиной так же, как и штурмовике, да и дальше я нигде один не оставался.

Дав мне полностью освоить новую машину, меня вновь кинули в бой, почти в такую же ситуацию, и вновь я вышел из неё так же, хоть и сумел побороться и даже почти выскочить живым, но не получилось, не хватило совсем чуть-чуть. А потом всё повторилось, и машина вновь была немного сложнее, и вновь я сначала понял и освоил новое, чтобы потом испытать это новое в деле.

А потом я потерял счёт и новым аппаратам, и времени, по моим ощущениям прошло уже то ли несколько суток, то ли несколько лет, я шёл по этой лестнице вверх, вот я вертелся только над землёй, вот я уже вышел в ближний космос, вот к другим планетам, к другим звёздам, и это уже был не только бой, передо мной ставили разные задачи, и патруль, и спасение терпящих бедствие, и поиск с обнаружением, и всюду я вертелся как жопа на помеле, выжимая из себя и из своих машин последнее, до липкого пота, до кровавой пелены в глазах, до надрывного, предсмертного крика.

И ещё, нельзя было просто взять и выполнить задание, передо мной постоянно ставился какой-то почти самоубийственный выбор, постоянно нужно было превозмочь себя, рискнуть всем, пройти по краю, нужно было сделать что-то такое, на что толкнуть тебя могла только твоя собственная совесть. Хотя, кроме моей совести, мне ещё сильно помогало осознание того, что я единственный из оставшихся под этим небом комсоргов, и что нельзя предать то дело, которому я верно служил почти всю свою осознанную жизнь, а если что, так на миру, как говорится, и смерть красна.

А потом всё это без перехода кончилось, и я ощутил себя на спине огромного чёрного коня, и сидел я на нём без седла, охлюпкой, как в детстве, но так мне даже больше нравилось, да и сидеть было удобно, не мешал ни позвоночник лошади, ни собственный крестец. Я как будто плыл на этом коне с его мышцами из мягкой резины, такое было ощущение, а держала меня его волшебная шкура, к которой я приклеился намертво, и это была просто так прогулка, для удовольствия, для отдыха, который я заслужил.

Сначала я просто отдыхал от недавних тревог и волнений, даже не пытаясь привести мысли в порядок, а просто наслаждаясь поездкой по сказочному, не бывает в жизни такой красоты, полю, и лошадь слушалась меня с полуслова, с полувзгляда, от чуть заметного движения, но потом всё неуловимо изменилось. Лошадь сначала незаметно наддала, не замечая моих рывков за поводья, а потом понесла меня во весь опор к одинокому, непонятно откуда взявшемуся и стоящему поодаль дереву. Дерево было мощным, раскидистым, а одна из здоровенных ветвей его, как по заказу, изгибалась ровно вбок и висела параллельно земле на высоте чуть выше холки этой кобылицы.

Я похолодел, я знал эту привычку особо вредных и умных лошадей стряхивать с себя всадников именно таким способом, он или сам спрыгнет, испугается, или же она встанет как вкопанная за несколько шагов до дерева, с размаха сунув голову вниз, и тогда он тоже слетит, но сегодня было что-то другое, что-то новое, меня собирались снести со спины именно этой ветвью, и в этом не было никаких сомнений.

Я тут же прижался к шее этой лошади и стал изо всей силы рвать поводья на себя, молясь только об одном, чтобы выдержала уздечка, чтобы не лопнула и не порвалась, тогда точно конец, да несколько раз треснул со всего размаха рукоятью непонятно откуда взявшейся плётки в руке ей по её дурной башке.

Лошадь от неожиданности дико заржала и дала свечку на бегу, стремясь сбросить меня хоть так, но я вцепился в неё как клещ, я прильнул к её шее всем телом и лишь тянул на себя уздечку со всей дури, чтобы прижать её голову вниз, притянуть к себе, чтобы заставить её покориться через боль, через силу. Мы схватились, и это была схватка, определяющая, чья воля сильнее, кто будет командовать в нашей паре, лошадь ли просто позволит мне ехать на ней туда, куда она не прочь поехать тоже, или же я буду править твёрдой рукой, направляя её в путь, не заботясь о чужом мнении и не спрашивая его. В огонь ли, в воду, в медные трубы, да куда угодно, лишь бы это было угодно именно мне.

Конечно, воля её была мощна и могуча, но то, что её составляло, то, чем она собиралась меня подмять под себя, ведь это было всего лишь осознание ею своих собственных сил, собственного потенциала и ничего другого в ней не было. На моей же стороне было много больше всего, что выше просто по определению. Разве могла она хоть что-то противопоставить тому, что пережил я, разве теряла она своих друзей, разве получала похоронки на родных, разве сердце её хоть раз холодело от горя и каменело от ненависти, разве толкало это её хоть раз в огонь, на смерть, лишь для того, чтобы хоть немного облегчить это горе и выполнить приказ?

Я давил, она поддавалась, и вот мне уже предлагали дружбу, но мне не нужна была дружба из-под палки, мне уже нужно было только беспрекословное подчинение, и больше ничего.

И я сумел додавить, подчинить её себе, и вот уже ржание стало более похоже на жалобное, и вот мы уже отвернули от этого дерева, и я погнал этого коня к недалеко возникшему невысокому речному обрыву, взбодрив его по пути несколькими резкими ударами плети по крупу.

Лошадь на обрыв не хотела, она пыталась повернуть, сбросить шаг, остановиться, но плеть не давала ей притормозить, а я рвал ей морду уздой, направляя туда, куда мне надо, по праву полновластного хозяина.

И вот уже ошалевшая от всего произошедшего кобылица вынесла меня на обрыв, и вот мы с разгона плюхнулись в воду, причём мне удалось усидеть на её спине, а потом неспешно выбрались на берег. Там лошадь пошла было шагом, пытаясь отдышаться, но я снова взбодрил её ударом плети, заставив перейти на бег и подняться на небольшой холм. Там она снова несмело сбросила шаг, но я ей уже больше не помыкал, а дал остановиться и соскочил с её спины на зелёную, густую, яркую и праздничную траву.

Мы оба загнанно дышали, но я притянул её зачумленную морду к себе, чтобы от души поцеловать, а потом оттолкнул, отошёл и улёгся на траву навзничь, раскинув руки, чтобы перевести дух да посмотреть в небо.

Лошадь подошла и склонилась надо мной, но вместо её глаз и неба вдруг снова что-то мигнуло, и надо мной открылась крышка люка капсулы, да возникло лицо Анастасии, нависшее надо мной, и было этот переход до того забавен, что я не выдержал и улыбнулся, а она принялась тормошить меня и выволакивать из капсулы.

— А-плюс-плюс! — выкрикнула она в полном восторге, — А-плюс-плюс! Вы даже не представляете себе, что это значит!

Но знать-то я знал, это была высшая оценка из возможных, но, что это значит именно для неё, всё-таки, наверное, не представлял, уж слишком она радовалась.

— Ну и как вам этот, — я вылез из капсулы и встал рядом с ней, приняв нарочито скромный вид, от осознания произошедшего хотелось подурачиться, — цирк с конями?

— Нет слов, Александр, — быстро успокоившись, перешла на спокойный тон она, с непонятным выражением быстро взглянув мне в лицо, — нет слов! Я ведь была с вами всё это время, я всё видела и чувствовала, и…

Тут она обняла меня, и это было приятно, конечно, хотя это было такое себе объятие, так наши партийные руководители обнимаются и целуются, троекратно, по русскому обычаю, не дай бог ещё от неё такое пережить, официально-взасосное, но вместо этого крышка Олеговой капсулы откинулась в сторону и оттуда выскочил мой стрелок, радостный и возбуждённый до самой последней степени, он, по-моему, ещё не соображал, где он, он был ещё там, он кого-то только что побеждал и победил, но вот в глаза его пришло понимание ситуации и он, не сдерживаясь, заорал во всё горло:

— Муха, Саня, муха, понимаешь, села на главный предохранитель и коротнула его, чуть в Луну не врезались! А обгорелый трупик остался, на контактах остался, а автомат включает питание, его тут же снова коротит, и снова выключает! Еле-еле на аварийных перегрузках по десять же удалось её спихнуть!

— Какой ещё главный предохранитель? — удивился я, ведь теперь, после этой учёбы пополам с одновременным экзаменом я точно знал, что нет на этом, уже нашем, корабле такой архаики, как главный предохранитель, да и любых летающих насекомых тут тоже не может быть по определению, — какая ещё муха?

— Жирная, Саня, — Олег показал мне на пальцах, какая именно, — здоровая, сволочь! Ох, и выпила она мне крови, я ведь уже думал всё, долетался Олег Васильевич!

— Где-то я это уже слышала, — нахмурилась Анастасия, — где-то это было, но не могу вспомнить где. Ну да ладно, это уже не важно, а важно то, Олег, что и вы и Александр прошли испытание с высшей отметкой из всех возможных! Я знала это, мальчики, я верила в вас, и вот оно — получилось!

— Получилось, — подтвердил Олег и уселся на свободный табурет у стойки управления, под шарообразным экраном, колени-то у него всё-таки подрагивали, — ох и получилось, мать его за ногу!

— Получилось, — подтвердила Кэлпи, и изображение рыжей девушки в зелёном платье наизнанку высветилось на всех дисплеях корабля, — я в высшей степени довольна. И вашей квалификацией, и вашими личными качествами. Хотя вы, Александр, могли бы быть со мной не так категорично решительны.

На этих её словах глаза у Олега полезли на лоб, и он подозрительно-ревниво спросил:

— Вы чем там занимались, а?

— Ничем таким, — успокоила его Анастасия, — о чём бы Саша не мог рассказать собственной бабушке. Не переживайте, Олег.

— Прошу экипаж занять свои места согласно штатному расписанию, — предложила нам Кэлпи, которой не терпелось, я это чувствовал, пять лет безвылазного сидения на месте утомит даже искина, — для закрепления результата необходим один тренировочный полёт.

Я наконец обулся и прошёл на мостик, где уселся на центральное кресло перед большим экраном, не дожидаясь повторного приглашения. Страха или волнения не было, я ведь только что совершил сотни, если не тысячи вылетов, и все они для меня были реальными, дающими опыт и уверенность в себе.

Кресло оказалось мягким и удобным, в таком, наверное, можно даже полноценно жить, оно самостоятельно обхватило меня ремнями безопасности, если их можно было так назвать, а под руки, в районе кистей, поднялись и уткнулись мне в ладони две полусферы управления, они заменяли здесь собой всё.

Конечно, в режиме почти полной функциональности через сеть и собственный нейрокомп я мог управлять кораблём откуда угодно, даже из душа, даже едва проснувшись, но выжать всё из нашего звездолёта можно было только так, из капитанского кресла, дав не только себе присоединиться к кораблю, но и позволив ему целиком ощутить все желания и намерения своего пилота.

А ещё я понял, что полностью готов к вылету, что я знаю всё — и технику, и процедуры, и навигацию, и вообще все писаные и неписаные правила, не зря же я мотался столько времени по галактике в режиме бешеной собаки, от одной звезды к другой, от планеты к планете, от спутника к спутнику, от станции к станции. Я знал все допустимые районы полётов, все названия и особенности, все ритуалы и требования, а ещё я вдруг вспомнил слова Анастасии о том, что полёт, как особое состояние души, на этих кораблях чувствуется особенно мощно и сильно.

И правда, я сейчас ощущал себя не пилотом корабля, это корабль сейчас был частью меня, моего тела, моей души. Это больше походило на то, что чувствует всадник на преданном ему до конца волшебном коне, а ещё этот конь щедро делился со своим всадником всеми своими возможностями, всеми впечатлениями от своих непредставимых органов чувств и всем своим могуществом.

Мне не нужно уже было втыкать в приборы, чтобы что-то понять, не нужно было проходить предполётный осмотр, как не нужно человеку пересчитывать свои пальцы для того, чтобы убедиться, что все они в наличии.

Я оглянулся на Олега и по его самодовольно-уверенному виду понял, что он испытывает примерно те же чувства и ощущения, потом перевёл взгляд на застывших на месте Анастасию с Дмитрием, и отрапортовал: — Экипаж звездолёта «Кэлпи» приветствует вас на своём борту! Прошу пассажиров занять свои места перед взлётом согласно штатному расписанию!

Едва дождавшись, пока они не сядут в ближайшие кресла-капсулы, чтобы тут же забыть о них, я быстро переглянулся с Олегом, получив от него доклад о полной готовности корабля к взлёту, Кэлпи продублировала этот доклад, ещё она взяла на себя всё общение с искинами диспетчерской службы, и мгновенно отрешился от всего лишнего, что только могло отвлечь меня от самого важного дела в моей жизни.

В этот момент я уже был не я, это было что-то большее, и вот это что-то большее в торжестве прокричало сейчас, поднимая корабль к звёздам, не найдя ничего лучше чем намертво врезавшиеся мне в память слова одного великого человека примерно в такой же ситуации: — Поехали, поехали, поехали!!!

Хабаровск, 2024

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Другие Звезды

Content

Другие Звёзды

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Nota bene