Ирина Дегтярёва

Чёрный халифат

© И. Дегтярёва

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

W W W. S O Y U Z. RU

2013 год

Дождь с утра зарядил. Его приход не зависит ни от чьего желания. Хотя метеорологи пытаются обосновать все законами физики, но и они выходят рано или поздно со своих метеостанций и мокнут, мокнут под холодными струями…

Физико-метеорологические закономерности лучше пережидать в тепле, а не стоять на автобусной остановке, впитывая влагу всеми порами брезентовой куртки и небритых щек.

От иракского солнца и песчаных бурь кожа у Петра задубела. Хамсин, горячий сухой южный ветер, иногда приносит песок, и этот ветер провожал Петра в дорогу, не позволяя улететь несколько дней. Песок словно все еще скрипел на зубах. В голове и на языке оставалась, как послевкусие, арабская вязь… А Москва встретила дождем.

Под навес остановки набились страждущие автобуса. Вытягивали шею, как черепахи из панциря, когда из-за поворота показывался обнадеживающий свет фар.

Все угрюмо молчали. Только две женщины обсуждали проблемы консервации кабачков и патиссонов. Петру понадобилось усилие, чтобы понять русскую речь. Он очень давно не говорил по-русски ни с кем, кроме как с самим собой.

Женская болтовня о еде вызвала жгучий аппетит. Последнее, что он ел, – цыпленок с красным рисом. Лететь пришлось через Париж, со сменой документов. Самолетная еда в горло не лезла – болтало в полете крепко, зато теперь, на твердой земле, под бодрящим дождем аппетит разгулялся… А дома – никого, и в холодильнике, конечно, пусто.

– А огурцы надо вымочить как следует, чтобы банка не взорвалась, – витийствовала стоявшая за спиной Петра женщина густым, сочным голосом.

Петр сглотнул… Соленые огурцы, селедочка жирная, черный хлеб… Он даже почувствовал запах раздавленного круглого семени кориандра, прилипшего к корочке бородинского хлеба, и сливянки, которую мать привезла из Твери перед его командировкой. Домашнее вино, ароматное, сладкое, настоянное на водке… Петр знал, что в шкафу в бутылке зеленоватого стекла еще оставалось немного. Бутылка старинная – дедово наследство. Тот в нее, правда, чаще водку наливал, и она там не застаивалась.

Половинка бородинского и селедка уже лежали в рюкзаке – Петр купил по дороге эти вожделенные продукты. Теперь на пути к довольно примитивному гурманствованию оказался опаздывающий автобус. Петр было подумывал поймать такси, когда его кто-то робко тронул за рукав куртки:

– Молодой человек, вы уронили…

Из кармана рюкзака выпала пачка сигарет. Последняя из тех, что Петр купил в Багдаде. И эту почти всю скурил, пока пережидал песчаную бурю. Сейчас смятая пачка валялась в луже. Ее, мокрую, надо было бы выбросить в урну, но Петр подобрал и сунул в карман. Мельком взглянул на девушку и буркнул: «Спасибо!» – хотя едва не сказал по-арабски: «Ашкурук».

Отвернувшись от незнакомки, он улыбнулся. Его позабавил вид девушки – словно двойника увидел, только другого пола – такие же брезентовые куртка и рюкзак. Вот до чего доводит пресловутый унисекс! В руке она держала продолговатый брезентовый чехол, напоминающий охотничий, от винтовки. «На кого, интересно, охотилась?» – подумал он наконец узрев автобус.

Девушка ехала по тому же маршруту. Лица ее Петр не разглядел в сумраке на остановке, только бледную щеку и краешек рта – то, что не скрывал капюшон, глубоко надвинутый на глаза. Она ушла в конец салона и смотрела в заднее пыльное, в дождевых потеках окно, демонстрируя свой белый лик собственному отражению в оконном стекле и осенней ненастной улице.

Петр почти сразу забыл о попутчице и снова принялся мечтать о предстоящем позднем ужине и о горячем душе. О, да, о горячем, чтобы от пара запотел весь кафель в ванной снизу доверху, а не только зеркало… А если в купленной селедке обнаружится еще и молока или икра… Но лучше молока! Он потер сладострастно заурчавший живот.

Через три остановки сошел, окунулся в сырой воздух и морось, зашагал по асфальтовой дорожке, черной, со светлыми кляксами налипшей желтой листвы. Впереди кто-то энергично шлепал по лужам, в темноте фигура виднелась смутно. Петру удалось рассмотреть впереди идущего, только когда буквально наткнулся на него, вернее, на нее.

– Что вы за мной идете?! – Та самая девушка с автобусной остановки резко остановилась и посмотрела из-под капюшона с вызовом, выставив бледный острый подбородок.

– Я вообще-то домой… Но, если хотите, могу пойти перед вами. Только и вы уж своим сачком меня по башке не отоварьте ненароком, – под «сачком» он подразумевал продолговатый чехол, который она держала в руке.

Девушка хмыкнула и посторонилась, даже ступила на газон, блестевший от дождевой воды…

Петр прошмыгнул мимо, поборов желание дурашливо гавкнуть, чтобы напугать страдающую подозрительностью неожиданную попутчицу еще сильнее.

Он зашагал бодро, учитывая, что дождь усилился и что червячок, которого следовало заморить, привел приятелей, и они, похоже, устроили в желудке пьяную оргию и завывали дурными голосами, требуя селедки и бородинского хлеба.

Скользнув ключом по домофону, Петр перепрыгнул несколько ступенек до лифта и услышал, как снова звякнул домофон, пропускающий еще кого-то в подъезд.

Обернувшись, он невольно рассмеялся и спросил, придержав дверцу лифта:

– Ну и кто кого преследует? Не удивлюсь, что нам еще и на один и тот же этаж.

Девушка промолчала, но в лифт с ним зайти все-таки решилась. Петр нажал кнопку с цифрой «10», и теперь хихикнула она.

– Не подозревала, что мы соседи. Я вас не знаю.

– Взаимно, – пожал плечами Петр.

Он пропустил даму вперед и, замешкавшись в поисках ключей, услышал растерянное: «Ой!»

– Проблемы? – неохотно, из вежливости, поинтересовался он, пробираясь мимо ее объемного рюкзака к двери своей квартиры.

– Ключи, кажется, посеяла, – испуганно пробормотала она.

– Дверь выбить? – спросил Петр, понимая, что вечер чревоугодия, так и не начавшись, переходит в вечер недоразумений и милосердия.

– Что же я потом буду со сломанной дверью? – девушка откинула капюшон, открыв узкое бледное лицо с тонким, с горбинкой носом, словно бы удивленными темно-синими глазами и прямыми, собранными в хвост, тускло-пшеничными волосами.

Петр поглядел на часы и вздохнул:

– Что-то мне подсказывает, что слесарь сейчас не придет. Завтра с утра вызовете, а переночуете у меня.

– Это неудобно, – она покачала головой.

– Неудобно в коридоре ночевать, – Петр распахнул дверь, почувствовав знакомый запах своей берлоги, пыльный, застоявшийся за долгое время. – Проходите, не ломайтесь. Я есть хочу… Меня Петр зовут. А вас?

– Александра.

– В вашей квартире ведь бабушка какая-то жила? – Он включил свет в коридоре и на кухне.

– Тетя Катя? Она переехала к моей маме, а мне эти апартаменты в безвозмездное пользование передала.

– Везет некоторым. Вы, Александра, мыться первой пойдете?

– Нет. Я так вымокла, что только чаю горячего хочу.

– Тогда хозяйничайте на кухне без стеснения, – Петр бросил рюкзак под письменный стол в единственной комнате.

Ощущение, что песок забил все швы в одежде, застрял в волосах, вызывало раздражение, чесотку и желание побыстрее смыть его с себя.

Петр постоял перед зеркалом, вглядываясь в свое исхудавшее, сильно иссушенное солнцем лицо, только незагорелая кромка на лбу – от гутры [Гутра – белый головной убор. Носят как платок под уккал на юге и западе Ирака и в странах Персидского залива. Уккал – чёрный двойной шнур]. Он сейчас больше чем когда-либо походил на иракца. Если бы не православный крестик, висящий на шнурке на шее. Он надел его перед самым отъездом из Багдада, достав из тайника.

Горячий душ, запах московской воды постепенно снимали усталость физическую, но измотанность душевная еще не скоро пройдет. Водой ее не смоешь… Оставлять в квартире Александру одну Петр не боялся. Перед тем как уйти в ванную, убрал документы и деньги в сейф, вмонтированный в тумбу письменного стола. Там хранилось и наградное оружие. Он не успел сдать его на хранение в оружейку перед отъездом и переживал, что им могут поживиться грабители. Хотя квартира стояла на охране.

Петр вспомнил, что соседку-старушку действительно звали Екатериной Дмитриевной. Однажды ее кошка забралась через балкон к нему в квартиру, сидела в комнате целый день, пока он не вернулся со службы. Кошка нагадила на диване, изорвала на клочки газету и оставила на полировке журнального столика след когтистой лапы, напоминающий нотный стан. Дедуктивный метод подсказал, что кошка соседская.

В ванную из-под двери потянуло ароматом жареной рыбы. Петр знал наверняка, что холодильник пуст. Стало быть, рыбу с собой принесла Александра. Выяснилось, что она ее сама и поймала, а в загадочном чехле лежало не ружье, а складной спиннинг.

– Рыбачка Соня? – подмигнул Петр, принимая тарелку с сочными кусками рыбы из рук новообретенной соседки. – Есть хочу! Но поделиться мне особо нечем. Селедка, бородинский хлеб. Будешь? Была еще водка в холодильнике…

– Только водка и была, – Александра со своей порцией рыбы села за стол напротив, не слишком стесняясь или не показывая виду. – Видимо, вы давно не заглядывали домой.

– Давай на «ты», по-соседски. Водку на брудершафт пить не будем? – Увидев, что девушка покачала головой, решил: – Тогда преломим хлеб. – Он отломил половину от ломтика черного хлеба и протянул ей. – На Ближнем Востоке считалось, что преломление хлеба – это насыщение душ ушедших из нашего мира. Хлеб и воду бессмертной жизни хранит бог Ану.

– Что это за бог такой? – Александра с опаской посмотрела на кусок хлеба в своей руке.

– Это из шумеро-акадской мифологии. Бог неба, правил на небесах. С людьми дел не имел, только со своим братом – богами. Его волновали судьбы Вселенной.

– Любопытно, – сказала она таким тоном, словно ее это на самом деле нисколько не заинтересовало. – По всем признакам, ты с юга. Почти черный от загара, стосковался по черному хлебу и селедке. Не удивлюсь, что у тебя в рюкзаке соленые огурцы.

– Да, кстати, – Петр удалился в комнату, а, вернувшись, плюхнул на стол целлофановый пакет с солеными огурцами. – Ты телепат?

– Элементарное знание жизни, – улыбнулась она снисходительно.

– Везет мне на девиц с опытом. Так и норовят поучать! Еще в школе, помню, одна пигалица… – он вздохнул и махнул рукой. – Не в твой адрес шпилька, не напрягайся. Спасибо за рыбу. Как будто и сам на речке побывал. Тиной пахнет… Надеюсь, это не из Москвы-реки улов?

– Обижаешь! – Александра убрала со стола пустые тарелки. – Между прочим, в Москве-реке даже раки водятся. А ведь они в чистой воде живут.

– Только жрут все подряд, что на дне находят, – Петр скривился.

Саша молча вымыла посуду, недоумевая, как Петр несколько раз избежал прямого ответа, из каких таких далеких странствий вернулся, что настолько изголодался по тем продуктам, которые любят почти все русские. Если обычный отпуск на море, то, уж конечно, не стал бы отмалчиваться или менять тему разговора.

Петр достал из шкафа в комнате постельное белье, положил его на спинку дивана. С грустью посмотрел на свой старый диван. О нем он мечтал не меньше, чем о селедке. А спать придется на короткой тахте на кухне, поставив под ноги табурет.

– Да я тут лягу, – попыталась вежливо воспротивиться Саша. – Я вас и так стеснила.

– Брось! Ложись в комнате.

С антресолей он вытащил спальный мешок, устроился поверх него и сразу уснул. Петр мог спать хоть на земле. Сон его валил богатырский, но отдыха почти не приносил – снилось многое, чередой сменялись, как фильмы, последовательные, логичные и слишком правдоподобные сны. * * *

Выбритые щеки непривычно холодило. Облаченный в костюм и галстук, Петр топтался около запертого кабинета шефа, прикидывая, почему в таком спешном порядке и так внезапно его выдернули из Ирака. В Багдаде все складывалось как нельзя лучше…

Мимо по коридору буквально пробежал Теймураз Сабиров. Он ухитрился извернуться так, чтобы не встретиться взглядом с Петром, что едва не вошел в стену.

– Куда это ты, Мур?! Старых друзей не замечаешь?

Вместе с Сабировым они учились в ВИИЯ, оба арабисты. Лихо шастали к девчонкам пединститута в общагу. Съели пуд курсантской соли и выпили литры разной бурды на дружеских попойках. Вместе оказались в разведке, посерьезнели, возмужали, встречались редко и уже не предавались неуемному шумному веселью. Если попадали на чей-нибудь день рождения, то неизменно уединялись в самом дальнем углу или на балконе, голова к голове. Им всегда было о чем поговорить. Но не теперь… Сабиров таращился волчьим взглядом из-под черных бровей.

– Ты чего, дружище? – Петр придержал его за рукав.

Теймураз дернул плечом.

– На все готовенькое, да? Не ожидал от тебя, Горюнов!

– Да в чем проблема, объясни толком?! Меня оторвали от дела. «Срочно! Бегом!» Чего за паника такая?

Сабиров чуть смягчился. Знакомо наморщил переносицу, будто тут дурно пахло.

– Пойми, Петька, я готовился довольно долго, мы прорабатывали варианты. – Он подался вперед, чуть не боднув головой Горюнова. – Речь идет об ИГИЛ [ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ] и Сирии.

– Вот, понимаешь, удивил! В регионе, где мы с тобой трудимся, сейчас все время речь идет об ИГИЛ. Ну и при чем тут я? Мне своих проблем в Багдаде хватает.

– Иди к Иванычу. Он все объяснит, – приуныл Сабиров. Его большие черные глаза излучали такое вселенское горе, что Петр почувствовал себя мерзавцем.

Генерал Александров – чуть полноватый, чуть седоватый… В нем всего было по чуть-чуть, а в целом из всех этих «чуть» складывался умный, прозорливый, опытный и жесткий человек.

У него в кабинете всегда пахло кедровыми орешками. Петр не знал, что являлось источником этого запаха, но он его раздражал и неизменно вызывал непонятное волнение.

– По Багдаду и Абу Саиду отпишешься, – указав на стул у стола для совещаний, Александров насупил брови. – Петр Дмитрич, сроки у нас сжатые, на подготовку времени мало, поэтому попрошу быть сосредоточенным. Знаю, что ты давно не отдыхал, но… – Он развел руками. – Аббаса помнишь?

– Которого? – невольно уточнил Петр, хотя сразу понял, что речь идет о том самом Аббасе.

– Ты с ним контактировал в Турции, и поэтому ты сейчас здесь. Когда выяснилось, что он в ИГИЛ, вызвали тебя…

– Как выяснилось?

– Не важно. Факт тот, что Аббас там, в ИГИЛ, и не рядовым боевиком. А твои попытки разузнать что-нибудь в Ираке пока ни к чему не приводят. Так?

– Мне нужно время. Один из вариантов был попасть в ИГИЛ через вербовочную контору в Багдаде. Вы же знаете…

– Мы уже обсуждали это, Петр Дмитрич. Рядовой боец? – Александров поморщился, встал, одернул пиджак. – Нет. – Он прошелся по скрипучему паркету кабинета. – Не то, к чему мы стремимся. Если уж рисковать, то и ставки надо поднимать.

Петр невольно подумал – как бы эти поднятые ставки не стоили ему жизни. И понял, что запах кедровых орешков раздражал его потому, что ассоциировался с неприятностями и проблемами, которыми Горюнова неизменно нагружали в этом кабинете.

– Если судить по твоим отчетам, Аббасу можно доверять. Это объективно?

– Насколько возможно. Старался не быть субъективным, – чуть замешкался с ответом Петр, вспоминая те ощущения от давней командировки в Стамбул.

– У тебя же второй язык турецкий? – словно уловил ход его мыслей Александров. – Так-так. – Он вернулся за письменный стол, открыл папку, лежавшую на столешнице. – В ИГИЛ заинтересованы в русских кадрах, вернее, в русскоязычных. У них далеко идущие планы по поводу России и Средней Азии. Но проблема в том, что Сабиров – это Сабиров, а ты – Горюнов. Он больше подходил. У тебя вроде есть татарские корни?

– Очень глубоко копать придется, – замялся Петр. – Какой-то дедушка или прадедушка. Меня, конечно, можно выдать за волжского татарина, но что если кто-нибудь узнает из тех, кто видел меня в Ираке или в Турции?

– Исключать нельзя, – кивнул Александров. – Ты за араба сойдешь?

– Не уверен. Вряд ли. Правда, в Багдаде я довольно долго. Уже выработался центральный диалект – на нем говорят в столице и ее окрестностях. Но меня, кажется, принимают за марокканца или тунисца. Причем христианина из Северной Африки. А вот в Сирии, скорее всего, примут за багдадца, но это будет до тех пор, пока не встречусь с настоящим багдадцем, который легко выведет меня на чистую воду.

– А за турка? – с робкой надеждой спросил генерал.

– Из меня такой же турок, как и араб. Нужна серьезная легенда. В ИГИЛ много чеченцев и дагестанцев, но и на них я не похож. Хотя чеченцы и дагестанцы меняют свои имена на арабские…

– Лучше все-таки волжский татарин, который довольно долго прожил в Ираке.

– Да, но в Багдаде я под арабским именем живу.

– Однако есть еще кое-что. Надо будет тебя слегка омусульманить для нашего спокойствия. Сделать циркумцизию.

Петр задумался, вспоминая, что это, а вспомнив, покраснел.

– Евгений Иванович, вы так культурно по латыни обрезание называете? Но я же до этого работал в Ираке – и ничего.

– Ты не выдавал себя за мусульманина, тем более радикального, а теперь придется. А что если ранят или просто заподозрят, а ты не будешь соответствовать… Слишком рискованно не учесть эту деталь.

– Хорошенькая «деталь»! – обиженно фыркнул Петр.

– Брось! – поджал губы Александров. – Говорят, это только на пользу во многих отношениях.

– Какие уж тут отношения! Недели на три из седла выбьют, а там, глядишь, привет Дамаск! Никакой личной жизни.

– Петр Дмитрич, давайте ближе к делу, – Александров постучал карандашом по картонной обложке папки, которая лежала перед ним на столе. – Мы готовили для этой задачи совсем другого человека, соответствующего по большинству параметров. Но присутствие там Аббаса сломало все построение. Одно дело засылать Сабирова на деревню дедушке, не имея в ИГИЛ никаких зацепок, и совсем другое – тебя к Аббасу.

– И в чем конкретно будет состоять моя задача? – вздохнул Горюнов.

– В том же, по сути, что и в Ираке. Установить как можно больше россиян в ИГИЛ. Их подлинные имена-фамилии. Это основное. Они ведь придут сюда, как только навоюются и если выживут. Уже приходят, есть прецеденты. Нам удалось обнаружить несколько схронов с оружием и взрывчаткой, предотвратить попытки терактов. Мы еще захлебнемся, когда они полезут назад, обученные, с промытыми мозгами. Первобытные фанатики! – Александров помолчал, из стакана в подстаканнике раздраженно отпил остывший чай с таким выражением лица, словно стрихнин выпил. – Теперь ты станешь одним из них. Что касается твоих задач – крути там головой на триста шестьдесят градусов. Не слишком у нас много информации о структуре исламского государства, о взаимоотношениях внутри, о группировках, составляющих их армию, отдельная история с пленными – заложниками, которыми они успешно торгуют. Как думаешь попасть в Сирию?

– Через Турцию. Есть там пара знакомых, которые охотно выведут на вербовочную контору. Турки не препятствуют переходу через границу в Сирию, лишь бы их не трогали. Так же, как иракцы. Но Турция лучше подходит. К тому же у нас безвизовый режим с ними. В Стамбуле я смогу разузнать про Аббаса подробности. Там без проблем достану оружие. Насколько я знаю, в ИГИЛ ценят бойцов, пришедших со своим стволом. А еще лучше с машиной. Вопрос – как я выйду в Сирии на Аббаса?

– Это твоя забота, – развел руками генерал.

– Но ведь вы каким-то образом заполучили информацию, что Аббас сейчас в ИГИЛ, в Сирии. Может, тот же источник поспособствует? Он, видимо, связан с Аббасом?

– Нет, наш источник не в Турции сейчас. И вообще, занят совсем другим. Информация, можно сказать, получена случайно. Он контактирует с боевиками из РПК [РПК – Рабочая партия Курдистана]. А твой Аббас ведь тоже оттуда.

– Теперь я уже не так уверен, – пробормотал Горюнов. – Вообще-то в ИГИЛ курдов не жалуют. Есть, конечно, исключения. По-видимому, с ним как раз такой случай. Или он выдает себя за кого-то другого.

– Это разве так просто сделать?

Петр пожал плечами. От общения с Аббасом у него осталось двойственное ощущение. Да, патриот, жаждущий жить в не только провозглашенном, но и в признанном государстве Курдистан, и в то же время лояльно относящийся к туркам. Парадокс.

Выйдя из кабинета, Петр озадаченно потер шею. Сейчас его больше волновал предстоящий визит к врачу, а не внедрение в ИГИЛ в качестве одного из бойцов, что само по себе любому нормальному человеку показалось бы дикой авантюрой. Александров погнал его в госпиталь в приказном порядке: «Чтобы сегодня же начал этим заниматься!» «Это» вызывало холодок в желудке. Но выбор был очевиден – между обрезанием и отрезанной головой в ИГИЛ (если кто-то прознает, что он липовый мусульманин) в пользу первого.

В госпитале Вишневского знакомый хирург Михаил Знарков посмотрел на Петра, как на умалишенного, когда он изложил свою просьбу.

– Петро, да ты чего, на старости лет помешался?

– Не спрашивай лучше, – Горюнов с опаской покосился на стеклянный шкаф с инструментами в кабинете друга. – Надо, причем конфиденциально.

– Вообще-то это не по моей специальности. Но раз конфиденциально и по дружбе… – Миша подмигнул. – Давай хоть сейчас. У меня плановых нет. Накрыть столик?

Петр покосился на него, но, сообразив, что имеется в виду операционный стол, криво и трусливо улыбнулся:

– Давай завтра. Я надеюсь, в больничку ложиться не надо?

– Полчаса под местным наркозом. И отправлю тебя восвояси. Не трепыхайся, – Михаил снял зеленую медицинскую шапочку, открыв седую шевелюру, зачесанную назад. – А то давай сейчас… Ладно, ладно. У тебя такое выражение лица, словно я тебя убивать собираюсь. Завтра утром часикам к девяти подъезжай. – Он подошел к шкафу, снял докторскую курточку, повесил ее туда и взамен достал клетчатый синий пиджак. – Пойдем зальем в себя по рюмашке. Отметим твой приезд. Ты же прибыл откуда-то, если судить по твоему загорелому лику. Не спрашиваю откуда, не напрягайся. Ты одиннадцатым номером? Я на машине.

– Ну да, пешкодралом, – грустно кивнул Петр, думая, что ему совсем не хочется завтра ничего делать под местным наркозом. Но он умел переключаться. – Давай и правда пропустим по одной.

За окном кафе робко проглянуло солнце сквозь чернильное раскормленное облачное брюхо. Коньяк в бокале просветило насквозь, на белой скатерти напиток отразился янтарным бликом. Зеленый виноград на тарелке был еще в самом деле зелен, хотя некоторые ягоды на грозди начали уже спело желтеть.

Петр попивал коньяк, сонно щурился на жующего с аппетитом друга. Он вспомнил об Александре, которую утром не обнаружил в квартире. Она исчезла бесшумно и почти бесследно. Если бы не запах жареной рыбы, все еще витавший в квартире, и вымытая посуда в раковине, можно было решить, что девушка приснилась. «Однако неблагодарная, – с легким недоумением подумал Петр. – Могла бы хоть записку черкнуть. Вот молодежь пошла». Хотя Саша вряд ли намного младше.

– Так чего, снова уедешь? – Михаил легонько коснулся своим бокалом бокала Петра, который тот задумчиво покачивал в руке. – Не надоело тебе мотаться? Выглядишь измученным. Нервотрепка?

– И нервотрепка, и жара замучили. А ты-то сам… Режешь, колешь, зашиваешь. Может, нам дружно в цветоводы податься?

Михаил вскинул на него насмешливые карие глаза, но промолчал. Он знал, где служит Горюнов. Знал, что расспросы ни к чему не приведут. В худшем случае Петр промолчит, а в лучшем – отшутится.

– Тебе ведь не по медицинским показаниям? Надо сымитировать обрезание? Рискованно. Могут понять, что процедура свеженькая. Успеет как следует зажить? Когда туда едешь?

– Чем быстрее, тем лучше, – не стал отшучиваться Петр. – Главное, чтобы было похоже. Впрочем, если делать как положено, то вовсе нельзя зашивать, чтобы само заживало.

– Вот еще! Чтобы ты кровью истек? Это у детей хорошо заживает. Они ведь в пять-семь лет этот обряд совершают?

– В арабских семьях в деревнях иногда тянут до тринадцати-четырнадцати, как и турки. А мне уже несколько больше, чем два раза по четырнадцать. Хотя… – Он замолчал, подумав, что в их легенде это можно обыграть. Парень – татарин, родители которого были не особо верующими или даже вовсе не верующими, а он самостоятельно обрел для себя ислам в зрелом возрасте.

С ним и в самом деле произошло нечто подобное, только это касалось православия. Он окрестился после первой командировки в Стамбул…

Петр взглянул в окно кафе. Погода тогда стояла похожая, только более поздняя осень, октябрь, кажется. На следующий день снег даже пошел, первый, сырой. А накануне был сухой и белый от ночного заморозка асфальтовый дворик перед удаленным от Москвы храмом и стойкие хризантемы вдоль церковного кладбища с каменными белыми крестами над могилами священников. И хоть в купель Петра не окунали по причине взрослого возраста, он вышел из храма с ощущением, что дышится легче, словно после купания в знойный летний день.

– Мишка, как твоя Алена?

– Никак. Развелись.

– Как-то у тебя все быстро, – крякнул Горюнов. – Не успели пожениться, уже разбежались?

– Ты чаще уезжай так надолго, забудешь и как я выгляжу, – упрекнул Знарков. – А у тебя как на дамском фронте? Помню, была какая-то Лена…

– Лена, Таня… – Петр махнул рукой. – С моими командировками… Кто выдержит?

– В командировках ли дело? Когда мы учились в школе, в Твери, ты ведь был компанейским парнем. Служба тебя иссушила, как солнце Востока.

Петр молча кивнул. Он и сам чувствовал в себе эти изменения. Но как могло быть иначе?

Распрощавшись с другом до завтра, Горюнов пошел к метро пешком. Солнце пекло затылок. У метро он купил букетик позднеосенних крупных ромашек, подумав, что надо прояснить вопрос с поспешным исчезновением соседки Александры, тем более завтра уже не будет смысла что-либо прояснять.

Он отвык от метро и сейчас от покачиваний в забитом пассажирами вагоне впал в задумчивость. Здесь он чувствовал себя в безопасности, даже среди такого количества людей – это расслабляло. Мысленно вернулся к новости, которой его ошарашил утром Александров, – Аббас Джабар Али Хамид в ИГИЛ?! Не замечал он за ним склонности к экстремизму, во всяком случае, если в Аббасе и таилась склонность к этому самому экстремизму, то лишь по отношению к туркам…

1996 год

После рабочей смены в порту Петр, которого в Стамбуле (это было еще до багдадской командировки) звали Марек Брожек, любил порыбачить на Галатском мосту до вечернего променада по наргиле-кафе…

Польский он выучил на спор за лето между первым и вторым курсом ВИИЯ, во всяком случае, сносно болтал, пока преподаватель арабского не услышал его экзерсисы на перемене. «То-то я слышу в вашем арабском странный акцент, – арабист выглядел как человек, которого давно мучила неразрешимая проблема, и он вдруг обнаружил решение, – этот ваш ужасный польский. Я вас сегодня по грамматике погоняю. Это отобьет охоту смешивать изучение арабского с польским…»

В Стамбуле Петр сделал все возможное, чтобы обратить на себя внимание в определенных кругах. Была опасность вызвать больший интерес у местных спецслужб, чем у курдов. Однако выбора особого Петр не имел. Александров поставил его перед необходимостью выполнять приказ – выйти на контакт с курдскими боевиками из НАОК [НАОК – народная армия освобождения Курдистана]. Еще не возникло проблем в Сирии, но руководство считало необходимым наладить связи с НАОК – опытной, неплохо вооруженной, сформированной давно, обкатавшей себя в боестолкновениях с армией и полицией Турции.

Попытки внедриться в одну из групп подполья, действующую в Стамбуле, уже предпринимались до него, но, если судить по донесениям тех разведчиков, не имели особого успеха. Структура довольно закрытая. Рядовым боевиком, наверное, можно наняться, однако курды не располагают достаточными средствами, чтобы содержать таких бойцов, пусть они даже семи пядей во лбу, а кроме того, предпочитают видеть в своих рядах курдов, проверенных, верящих свято в идею независимого Курдистана, а это возможно только при национальной заинтересованности.

Петр таскался по стамбульским наргиле-кафе, особенно тем, о которых ходила дурная слава, где собирались сомнительные личности и куда захаживали курды. Он заводил массу ни к чему не обязывающих знакомств и «пробалтывался» по мелочам. То, выпив лишнего, «сбивался» на арабский, обнаруживая, что он липовый поляк, то хвастался в умении хорошо стрелять. Ради туристов в местных кафе продавали алкоголь. Поляку выпить не препятствовали никакие морально-этические и религиозные ограничения. Банальные трюки обратить на себя внимание Горюнов использовал отчасти по тогдашней неопытности. Такое поведение могло вызвать лишь подозрение в том, что он работает на какую-либо спецслужбу. Однако, нарушая инструкции, он подспудно надеялся – непрофессионализм как раз и не вызовет подозрений.

По поводу курдского вопроса он никаких высказываний не допускал, но тем не менее старался выбирать курдов в качестве собеседников, обозначая, что готов бороться за любую идею, лишь бы платили и ради остроты ощущений.

Впервые на него вышли через месяц, на футбольном матче… Петр пошел на футбол с Савашем, хозяином квартиры, у которого снимал комнату. С ним он не просто соседствовал, но и приятельствовал.

На трибуне большого стадиона Инёню они сидели почти на самом верху. Прохладный вечер, подсвеченный мощными прожекторами по периметру овальной чаши, заставлял ежиться даже в шерстяном пиджаке. За высокими стенами, подпирающими террасы трибун, при ветреной погоде разметал довольно высокие волны Босфор.

Играл «Бешикташ» на своей домашней арене с «Фенербахче». Трибуны гудели, пели, били в барабаны. «Они болеют на футболе так же дружно, как молятся», – подумал Петр, глядя на безумствующую толпу фанатов. Он уже тогда думал, что дисциплинированность мусульман, приученность к послушанию, уважение к любому старшему, с одной стороны, создает из них отличных и даже великих воинов, о чем красноречиво говорят исторические факты, а, с другой стороны, эти же качества играют дурную шутку с молодежью, недостаточно грамотной, не слишком устойчивой психологически, но готовой к решительным действиям. Это используют уже многие годы вербовщики в различные террористические организации по всему миру. Почему-то именно мусульмане становятся шахидами, а если на это удается уговорить представителей других вероисповеданий, они все равно, прежде чем отправить на небеса сотню-другую человек, принимают ислам.

В любой религии хватает своих фанатиков и радикалов, однако ислам за последнее время побил все рекорды. Сильная вера, во что бы ты ни верил, может вызывать при недостатке воспитания и образования страшные патологические формы заблуждения, и ладно, если бы они грозили уничтожением только их обладателю. Но такие персоны, вернее, те, кто ими манипулирует, обычно желают смерти сотням окружающих…

На противоположной стороне в Южном секторе запалили петарды. Полиция не торопилась вмешиваться, зная норов болельщиков, своих соотечественников. Отдежурив, полицейские могли точно так же орать и бесноваться на арене любого стамбульского стадиона – и Фенербахче Шюкрю Сараджоглу, и Али Сами Йен, и на недавно открытом огромном стадионе «Ататюрк». Последний раз, когда Петр был на футболе, болельщики отдирали пластиковые сиденья с трибун и закидывали ими полицейских, швыряли их в коридор, куда удалились не оправдавшие их надежд футболисты.

Петр не обратил внимания, когда рядом с ним сел новый зритель с шарфом «Фенербахче» на шее. Это был обычный болельщик, пока он не спросил:

– Ты Марек?

Когда Петр кивнул, ему ткнули ствол пистолета под ребра.

В этот момент «Бешикташ» забил, болельщики бесновались, полетели петарды, что-то просвистело над головой Петра. Незнакомец крепко подхватил Горюнова под локоть.

– Выйдем! – крикнул он ему на ухо.

– Куда? – встрепенулся Саваш.

– Я быстро! – отмахнулся Петр и под конвоем пробрался к лестнице мимо возмущенных их хождениями болельщиков, наступая им на ноги.

Они вышли в коридор, почти пустой, вдалеке маячили двое полицейских. Горюнов взглянул в их сторону мельком, но тут же услышал короткое:

– Даже не думай!

Повернувшись, разглядел своего сопровождающего. Чуть ниже ростом Горюнова, черноглазый, чернобровый, с подвижным худощавым смуглым лицом. Он напомнил Петру отчего-то индейца из старого советского фильма. Но сейчас этот Чингачгук целился не из примитивного лука, а из пистолета.

На полицейских Горюнов взглянул на самом деле с опасением, что они вмешаются и все испортят. Он мог обезвредить чернявого парня, однако это абсолютно не входило в его планы.

– Ты кто? – спросил Петр, не проявляя никакого испуга.

– Думаешь, кто-то купится на твои дешевые трюки и заявления о том, какой ты крутой? – не ответил парень.

– Да я вроде и не рассчитывал на признание публики, – насмешливо посмотрел на него Петр. Он пытался понять, чьего роду-племени этот тип.

– Ты слишком хорошо говоришь по-турецки.

– Еще бы, особенно если учесть, что я поляк! Да убери ты ствол. Дырку в боку провертел. Больно же! А то отниму пушку.

– Напугал! – ухмыльнулся парень, но поверил и убрал пистолет, сунув его за пояс.

«Интересно, как он через рамку металлодетектора прошел? – прикинул про себя Горюнов. – Уж не потому ли, что полицейский или из MIT [MIT – Милли Истихбарат Тешкиляты – национальная разведывательная организация Турции, занимающаяся как разведкой, так и контрразведкой]? Подставной? Забавно, кто из нас кому подставляется?»

Их «общение» напомнило Петру странный танец, когда вроде бы он и совместный, но один танцует аргентинское танго, а другой – лезгинку. Оба двигаются энергично, но каждый по-своему. Горюнов тщил себя надеждой, что он-то танцует изысканное танго.

– Ты не турок, не поляк… – задумчиво проговорил чернявый. – Может, иранец?

Смысл вопросов навел Петра на мысль, что перед ним все же курд из РПК. Чего турку боятся иранцев? А он именно боялся.

Петр мог объясниться на персидском, потому что во времена арабского завоевания в персидский вошло много заимствований из арабского, но почему этот курд решил, что он иранец?

– Слышали, как ты говорил на арабском, – пояснил тот.

– Очень смешно! Где Иран и где арабский? – со смешком сказал Горюнов. – Что ты от меня хочешь? Думаешь, вычислил шпиона? А я вот, например, считаю, что ты – сотрудник MIT. Как ты протащил пушку сюда через металлодетектор?

– А если у меня тут родственник работает? Например, газон стрижет.

– Допустим, – кивнул Петр. – Долго будем выяснять ху из ху? Или ты хочешь конкретики? Тогда сведи меня со своим командиром. Знаешь Мардини? Ахмета Мардини? По глазам вижу, что знаешь. С ним и будет конкретика. И попроси его больше не подсылать неумех, которые тычут мне в бок пистолетом, даже не снятым с предохранителя.

– Могу и снять! – погрозил парень.

– Сними, рискни здоровьем! Сообщи своему боссу, что я не претендую на роль рядового боевика. Мне нужен контакт. Уверять, что я не иранец, не стану. Хочешь – верь, хочешь – нет. То, что я не турок, ты и так понял. Бояться вам стоит больше их. Мозгуйте! – Он повернулся и пошел обратно на трибуны, не оборачиваясь и пока еще не понимая, что думать по поводу этой встречи.

На следующий день Горюнов, вытащив из металлического шкафчика в портовой раздевалке складную удочку и захватив пластиковый жбанчик, куда обычно складывал улов, сунул в карман банку с креветками в качестве наживки и направился на мост Галата. Ему нравилось вечерами постоять с удочкой, глядя на воды бухты Золотой Рог, сияющие от закатного солнца. Покрикивали чайки, летевшие в старый город, чтобы ночевать на черепичных крышах и выхватывать рыбные потроха из бачков около ресторанов.

На работу в порт Петр устроился без проблем – докером-механизатором. По сути, он был грузчиком и механиком в одном лице, только не таскал грузы на себе, как делали грузчики всех времен и народов в старину, а перемещал их с помощью кранов, экскаваторов, тягачей и бульдозеров. Перед отъездом из России прошел обучение, получил липовые документы, что работал в портах Германии и Польши. Однако по настоянию руководства пришлось попрактиковаться в питерском порту. «Мелочей не бывает, – занудливо наставлял Александров. – Ты еще молодой, учись всему, пригодится. А то вас всех хлебом не корми, дай пострелять и освоить что-нибудь вроде тхэквондо». Это был камешек в огород Горюнова – он мастер спорта по тхэквондо, обладатель черного пояса. Еще до ВИИЯ, в школе увлекался, да и в институте продолжал участвовать в соревнованиях.

…На мосту, кроме него, стояло еще с десяток завсегдатаев-рыбаков и несколько женщин в хиджабах, ловивших рыбу не менее ловко, чем мужчины; сновали за спиной припозднившиеся туристы. Солнце уже исчезло, рассеянный свет отражала поверхность бухты. За спинами рыбаков проезжали машины. Таксисты сигналили, как обычно, раздраженно и часто, а то и высовывались из окна и начинали ругаться, даже не с кем-то конкретно, а так, ради принципа. Вдруг за спиной Петра остановилась машина. В общем шуме он не обратил на это внимания. А зря…

Кто-то ткнул ему в поясницу ствол и велел: «Быстро! В машину!» Препираться, очевидно, не стоило. «Брось! – приказал незнакомец, имея в виду удочку, заметив нерешительность Горюнова. – Живо!»

Он так и не увидел, кто ему давил на поясницу пистолетом. Забравшись в машину, тут же получил кулаком под ребра, пока хватал ртом воздух, ему на голову натянули то ли шапку, то ли повязку и прокомментировали: «Для твоей же безопасности». Петру показалось, что это тот самый чернявый, с которым Горюнов виделся на футболе.

Покружив по городу, машина остановилась. Под колесами зашуршал гравий. Петра толкнули в спину, чтобы вылезал. Взяв его под локоть, повели по гравию, затем по трем ступенькам в дом. Деревянный пол под ногами скрипел. Горюнов подумал, что, скорее всего, они уехали за город. Страха не было. Страх – это паника. А Петр чувствовал себя напряженным, собранным, с обострившимся слухом, и кожей ощущал, как ему казалось, все происходящее в комнате. Но долго испытывать экстрасенсорные способности не пришлось – повязку с глаз псевдополяка сняли.

Сбоку и чуть сзади действительно стоял чернявый, перед Петром сидел мужчина на единственном стуле, составляющим всю обстановку этой комнаты. Закрытые снаружи ставни не давали возможности сориентироваться с местоположением дома. Но у Горюнова сложилось впечатление, что это один из домов, брошенных, деревянных, полуразвалившихся, расположенных на берегу Босфора.

Мужчина сидел как-то по-особенному устойчиво, чуть расставив ноги и упершись руками в колени. Он и сидя производил впечатление человека невысокого, но крепкого. Легкая седина на висках и надо лбом, там, где густые волосы были зачесаны назад, придавала ему умудренный опытом вид и создавала налет вселенской усталости. Таким людям хочется доверять, однако Петр не страдал доверчивостью.

– Чем обязан визитом к вам? – спросил Горюнов, тяготясь долгой паузой и взглядом, изучающим, заинтересованным.

Чернявый вышел, оставив их наедине.

– Я бы хотел тебя послушать, – низким хрипловатым голосом сказал сидящий. – Ты же рвался выйти на контакт. Меня зовут Ахмет.

– Очень приятно. Марек… – Петр замялся и попросил: – Хорошо бы подтверждение того, что я разговариваю с тем самым Ахметом.

Мужчина склонил голову к плечу, улыбнулся:

– Тебе что, паспорт показать? Какой? Иракский, иранский, турецкий?..

Александров, инструктируя Горюнова перед поездкой, предупреждал, что связаться надо именно с этим человеком, поскольку года два назад были попытки с его стороны выйти на российские спецслужбы. Он приезжал в Россию, но что-то у него не заладилось. Ему удалось связаться с кем-то из контрразведчиков, а его передвижения по Москве не остались незамеченными. Однако на оговоренную встречу Мардини не явился и быстро после этого ушел от слежки, исчез из Москвы, а затем вернулся в Турцию. Повода задерживать его у контрразведчиков не было, и Мардини затерялся в Стамбуле. Хотя предполагалось, что он уехал оттуда сразу в Северный Ирак, в горы Кандиль.

И вот теперь он собственной персоной перед Горюновым. Петр видел его фотографию в Москве и уточнял лишь для проформы.

– Вспомните 1994 год, Москву, – решил не ходить вокруг да около Горюнов.

Ахмет всмотрелся в него и даже подался вперед:

– Я с тобой там не встречался. Не помню… Ты слишком молод.

– Это не имеет значения. Встреча тогда не состоялась. Вы же хотели о чем-то вести переговоры?

– Допустим. Но обстоятельства меня вынудили уехать и скрываться. В Москве за мной следили турки.

Горюнов кивнул. Эти слова подтверждались контрразведчиками. Была замечена слежка, ведущаяся за Ахметом параллельно с наружным наблюдением российских спецслужб.

– Ты уполномочен вести со мной переговоры? – напрямую спросил Мардини.

– Думаю, да. Во всяком случае, смог бы послужить неким связующим звеном. Вопрос в том, какие именно цели вы преследовали, пытаясь связаться тогда в Москве с людьми из…

– Да-да, – перебил курд, – я понимаю о чем ты, – он обвел взглядом комнату так, что Петр догадался – помещение прослушивают, а Ахмет собирался вести переговоры с российскими спецслужбами в обход некоторых своих товарищей по РПК.

Мардини достал блокнот из кармана, что-то быстро написал в нем и протянул его Горюнову. Тот прочел адрес, под которым было написано: «Аббас Джабар Али Хамид – он все знает».

Ахмет пошевелил пальцами в воздухе, словно подманивая блокнот, задержавшийся в руках Петра. Тому пришлось напрячь память, чтобы запомнить написанное.

– Мы встретимся еще и все обсудим, – завершил разговор курд и кивнул многозначительно.

Чернявый, стоявший за дверью, так же старательно завязал глаза Горюнову, хотя после разговора с Мардини это было, наверное, излишне, и отвез обратно к мосту. К удивлению Петра, удочка лежала там же, где он ее оставил.

2013 год

Горюнов вышел из московского метро с заметно помятым букетиком и направился к автобусной остановке. Полчаса простоял, чувствуя, как похолодало. Ромашки еще больше сникли от колючего осеннего ветра. Петр с брюзгливым выражением лица, ругаясь вполголоса, поймал такси.

– Ну и цены в Москве! – пробормотал он, когда вылез из машины около своего подъезда.

Петр предвкушал горячую ванну, общение с Александрой, возможно, ужин – готовит девушка хорошо. Он ехал в лифте, прислонившись затылком к обитой коричневым пластиком стенке и улыбался. Поймав себя на этом, Горюнов насупился, но тут же рассмеялся. «Ну почему бы мне не жениться? – размечтался он. – Наверное, уже пора».

В благостном расположении духа подошел к двери в общий коридор. Только собрался ее открыть, как сзади к нему подскочили с криком: «Руки за голову!» К этому добавились крепкие выражения, направленные на то, чтобы у задерживаемого не возник соблазн посопротивляться. Тычки в спину совершались не только руками, но и стволом автомата. Глянув искоса, Петр убедился, что это полицейские и вежливо предложил:

– Ребята, удостоверение в кармане. В правом.

Ему поверили, продолжая, однако, держать на прицеле автомата. Удостоверение нашли и отступились.

– Извините, товарищ полковник. Повернитесь, пожалуйста.

Сержант все еще рассматривал удостоверение и, увидев лицо Горюнова, сличив его с фотографией в удостоверении, успокоился окончательно.

– В чем, собственно, дело, сержант? – Петр спрятал протянутое ему удостоверение. Голос его утратил недавнюю вежливость.

– Сигнал поступил… – сержант приблизился к Горюнову. – Ваша соседка. Она сообщила, что у вас есть оружие и литература на арабском, она посчитала, – он хмыкнул, продемонстрировав золотой зуб, – что вы террорист.

Петр прикинул, когда Александра вчера могла заметить пистолет, тем более что тот лежал в запертом сейфе. Эта мысль придала ему ускорение. Забыв про полицейских, он ринулся в квартиру. Одолев замки, торопливо зашел в комнату. Ну, конечно, сейф открыт. Петр заглянул внутрь. Все на месте. Когда торопился вчера в душ, просто-напросто забыл его запереть. Вообще-то там лежали кроме денег кое-какие документы, награды, однако Саша с перепугу увидела только пистолет.

«Вот поэтому с утра убежала, не попрощавшись. Бойкая девица. Сразу полицию высвистала. Бдительная. У меня, может, трепетное, лирическое чувство зарождалось, а она легавых на меня натравила».

Он с сожалением посмотрел на подвявший букет, который бросил на столик под зеркалом в коридоре. Настрой на романтический вечер увял так же, как эти позднеосенние ромашки.

Петр разделся, чтобы идти в душ. В одних трусах босиком прошелся по коридору, поежился. От окна тянуло теперь не морозцем, а сыростью – начал падать мокрый снег. В зеркальную дверцу шкафа-купе Горюнов посмотрел на себя. Весь смуглый, но руки до локтей и лицо казались вовсе черными. Снова заметил, что похудел, и это слегка старило его. На тренированном теле заметнее стали мышцы и вены. «Можно подрабатывать натурщиком, – подумал он самодовольно и тут же с грустью: – Хотя мои честно заработанные сорок три года у меня на физиономии написаны. Хорошо хоть нет седых волос».

Он достал из кармана куртки мобильный. Набрал по памяти номер.

– Мам! Это я. Привет! Как ты?.. Нормальный у меня голос. С акцентом? Это скоро пройдет. Ну, не выдумывай, ничего я не ранен. Здоров как вол! Может, приеду… Почему это сразу «ушлют»? Еще скажи сакраментальное: «Тебе жениться пора». Вот-вот! Чтобы еще и жена на мозги капала. Не надо, не приезжай. Говорю же, сам приеду, в отпуск… Ну, когда дадут. Тете Маше привет.

Петр торопливо отключил телефон, справедливо опасаясь материных слез. Он наверняка оторвал ее от просмотра какого-нибудь сериала. Ими она утешалась… Пока мать не опомнилась, не отошла от хитросплетений сюжета и не прочувствовала, что разговаривает с сыном, голос которого не слышала уже очень давно, надо было сворачивать беседу. Иначе расплачется обязательно.

В дверь позвонили как-то нервно. Изучая в глазок Александру, прикидывая, стоит ли открывать, Петр услышал ее приглушенный дерматином голос:

– Петр, откройте, пожалуйста! Если вы со мной не объяснитесь, я ведь не поленюсь, в ФСБ позвоню.

– Да что ж такое-то! Откуда такая на мою голову?! – Он дернул с крючка в ванной полотенце, обернул вокруг бедер и отпер дверь.

Александра стояла, не переступая порог, словно в любой момент готовилась броситься наутек. Напряженная, настороженная. Увидев соседа полураздетым, она слегка опешила, но тут же пошла в наступление:

– Что, полицию подкупил?!

– Не боишься к террористу заходить? – насмешливо спросил Горюнов. – Сейчас пистолет достану… – Он поправил полотенце на поясе.

– Ну, если не террорист… – сбавила обороты Саша и прикусила нижнюю губу смущенно.

– Тогда, конечно, маньяк.

– А если серьезно?

– Серьезно? Переводчик с арабского. Военный переводчик, – выдал полуправду Петр.

– Цветочки кому? – Саша заметила ромашки через плечо соседа.

– На похороны моих начавших было зарождаться чувств.

Александра глупо хихикнула, уловив намек. Темно-синие ее глаза глядели заинтересованно.

– Жалко же, – упрекнула она.

– Мои чувства?

– Цветочки, – ядовито уточнила Саша.

– Так поставь их в какой-нибудь сосуд. Я замерз, – Петр поежился и пошел в ванную, оставив входную дверь открытой, как ловушку для лани с синими глазами и пшеничными волосами, собранными в хвостик.

Приманка в виде чахлого букетика сработала. Когда Петр вышел из-под горячего душа, снова завернувшись в полотенце, он, как и вчера, обнаружил, что квартира наполнена ароматами готовящейся еды. Причем не рыбы.

– Грибы и оладьи, – анонсировала раскрасневшаяся у плиты Саша. – Это в качестве извинений… И только, – уточнила она, покосившись на полотенце на его бедрах.

– Сейчас фрак к ужину надену, – церемонно поклонился он, едва не уронив полотенце. – Правда, фрак у меня напоминает обычные треники, но не верь глазам своим.

– Ты меня смущаешь.

– Стыдливая женщина стоит целого города, а стыдливый мужчина – козленка.

– Откуда это? – рассмеялась Саша.

– Народная курдская мудрость. Пойду оденусь.

Через десять минут он дегустировал хрустящие оладьи и грибы.

– Надеюсь, эти грибы не с юбочкой на ножке были? – Петр наслаждался едой и созерцанием коленки Саши, которую краем глаза видел торчащей из-под клеенки.

Александра фыркнула. Задвинула коленку под стол.

– Я похожа на отравительницу? Я миролюбивая женщина.

– А что? Ты довольно последовательна. Когда со мной наряд полиции не совладал, решила травануть. И насчет миролюбия я бы помолчал. Женщина, которая рвет на куски несчастного червяка и нанизывает его извивающиеся части на крючок, чтобы затем прикончить невинную рыбешку, – это…

– Ну да, – с вызовом выпятила острый подбородок Александра, – я не такая, как все! Охотница! Тебя это удивляет?

– Вовсе нет. Я, к сожалению, знаю, какие женщины бывают, – улыбка сошла с лица Горюнова. Он вспомнил курдянок, которых Аббас попросил поинструктировать в стрельбе из разных видов оружия. В том числе из снайперки…

– Ты женоненавистник? – Александра встала, чтобы снять с конфорки закипевший чайник.

Он посмотрел на ее спину и чуть ниже и довольно искренне ответил:

– Не-а! Может, поженимся?

Саша обернулась, взглянула задумчиво и чуть удивленно:

– Это шутка? Или предложение, так сказать, одноразового характера?

– Брак с благородной женщиной – ступенька к почету, – от смущения Петр выдал теперь иракскую поговорку. – Вообще-то не одноразовое.

– Мы друг друга не знаем… – пожала плечами Александра.

– А что должны знать? – Он встал, пошарил по крышке холодильника, достал сигареты. Посмотрел на них и улыбнулся: – Дурные привычки? Вот. – Тут же подумал, что в ИГИЛ за курение изобьют, да еще и публично, и добавил: – Но в ближайшее время брошу. Выпиваю редко. По необходимости.

– Это как? – Саша выглядела заинтересованной, чуть покраснела, села к столу, подогнув под себя одну ногу и поставив подбородок на руки. Поза была показушная, вроде бы расслабленная, а на самом деле она так зажалась, что выглядела скорее напуганной.

– Чтобы не простудиться, не отравиться или из уважения.

– А, ну да – «ты меня уважаешь»? А дурной характер?

– У меня? – искренне удивился Петр, распахнув голубые честные глаза. – Господь с тобой! Ну, в принципе, характер есть. Но я дома редко бываю.

– Ты считаешь, что это плюс? И где ты пропадаешь?

– В командировках, – Горюнов закурил. – Так как насчет пожениться?

– А про меня подробности тебе знать не обязательно? Такое впечатление, что ты на спор решил жениться.

– Я на людей не спорю, – нахмурился Петр. – И вообще спорить не люблю. О тебе я знаю достаточно. Красивая, с юмором, рыбу ловить умеешь и готовить, бдительная…

– Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет… – без малейшей иронии подхватила она. Счастливой не выглядела, только озадаченной. – Не пойму, в чем подвох?

– А он должен быть? – улыбнулся Горюнов.

– Мы знакомы два дня, даже меньше… – Саша покусала губы.

– Таки да или нет? – взглянул на нее исподлобья Петр. Александра сидела к нему вполоборота. Он стоял у окна, дым от сигареты уносился в приоткрытую форточку.

– И все-таки, кто ты по профессии?

– Могу диплом показать. Окончил Военный институт иностранных языков. Первый язык – арабский.

– Знаешь еще языки? – повернулась к нему Александра.

– Турецкий, английский… – Петр еще сносно изъяснялся на персидском и курдском, знание турецкого позволяло понимать азербайджанский, но хвалиться не стал, промолчал. – Это имеет значение?

– Все имеет значение. – Она встала и начала буднично убирать посуду со стола.

– Ты это… Как-то чудно, – Петр в растерянности потер лоб. – Тебе предложение делают, а ты ведешь себя…

Александра села к столу.

– Просто ты так странно делаешь это самое предложение – между делом. Поэтому я растерялась. Мне кажется, на моем месте могла бы сейчас быть любая другая, и тебе все равно с кем… кому… – она сбилась.

– Неправда, – покачал головой Горюнов. Смял сигарету в пепельнице и положил руку на плечо вздрогнувшей Саше. – Я просто не слишком эмоциональный. А кроме того, не привык мешкать в принятии решений.

– Даже таких судьбоносных?

– Особенно таких. И еще я ограничен во времени. В Москве буду около месяца. Да к тому же по объективным причинам этот месяц вряд ли сможет стать медовым, даже если мы зарегистрируемся завтра же.

– Теперь я понимаю и того меньше. Ты меня совсем запутал. Может, ты брачный аферист? – с надеждой спросила она.

– Конечно, – охотно согласился Петр. – Женитьба это всегда афера. Ты богатая?

– Нет, – дернула плечом Саша.

– Тогда в чем же афера?

– Ты показал полицейским какое-то удостоверение, я в глазок видела. Что это было? Покажи.

– Любопытный попал в огонь и сказал: «Дрова сырые!»

– Опять поговорка?

– Считай это дурной привычкой, – покорно согласился Петр.

– Уходить от прямых ответов – тоже дурная привычка?

– Удостоверение военного, офицера, – невпопад ответил он.

Александра встала, поправила волосы.

– И какое же у тебя звание?

– Полковник, – вздохнул Горюнов, не уточняя, что он полковник нелегальной разведки.

– Почему не генерал?

– По должности полковничье звание – потолок, – оправдался Петр. – Ищешь повод для отказа?

– Думаю. Прикидываю, когда ты собираешься все успеть? Подать заявление, зарегистрироваться. После подачи заявления, кажется, месяц ждать придется. А потом я останусь одна? Надолго?

– Так ты согласна? – строго спросил он.

– Опять не ответил!

– Ты тоже! – буркнул Горюнов. – Я не знаю, как надолго… Не от меня зависит.

На следующий день ему пришлось известить генерала Александрова о своей избраннице. Горюнов передал ее паспортные данные. Чтобы получить разрешение жениться, требовалась всесторонняя проверка будущей жены. * * *

На здоровье Горюнов никогда не жаловался. Но на контейнеровозе его омерзительно укачало…

Вышли из Новороссийска на рассвете за грузом в Стамбул. Штормовой ветер в Цемесской бухте разогнал ночной клочковатый туман. Когда Петр стоял на палубе и ветер лохматил волосы и короткую бороду, которую он старательно отрастил за месяц, боцман заорал на него: «Эй, бородач, как там тебя?! Живо скребок в зубы и на корму!» Кроме капитана, о подлинности личности Горюнова никто не знал. Наняли нового матроса на рейс – ничего необычного. Однако Петр проявил полную несостоятельность в качестве палубного матроса – провалялся в медкаюте почти весь путь до Турции с морской болезнью.

На белом подволоке покачивались светло-желтые блики. От этого еще сильнее мутило. Перед глазами стояло бледное лицо Саши… Петр зажмурился, прогоняя видение. Постарался сосредоточиться на предстоящем.

Необходимость быть мусульманином он воспринял как часть служебных обязанностей. Пережил небольшую операцию, чтобы тело не подвело, не выдало в нем не мусульманина. Труднее было довести до автоматизма совершение ритуального омовения и молитвы.

Петр ходил в мечеть, беседовал с муллой, не упуская мелочей, наблюдал за другими верующими – жесты, взгляды, позы… Отсматривал видеозаписи, которые удалось добыть у вербовщиков, задержанных уже на территории России.

«Хоть бы доплыть на этой дрянной посудине и не отдать Богу душу, – подумал Петр и снова увидел перед мысленным взором лицо Александры. – Когда теперь увидимся? И увидимся ли?..»

Уже в темноте, подсвеченный габаритными огнями и светом ходовой рубки, контейнеровоз втянулся на рейд Стамбульского порта. Несколько часов проходили таможенные процедуры, чтобы получить разрешение для моряков сойти на берег. Уже начало светать. Петр слегка оклемался, хотя корабль покачивало даже тут, на рейде. Надвинув кепку на лоб, он на катере с другими членами экипажа сошел на берег.

Контейнеровоз встанет под погрузку только к вечеру следующего дня, и палубный матрос Георгий Соловьев вернется в срок, чтобы помогать при погрузке. Но это будет не совсем тот Георгий Соловьев. Разве что очень внешне похожий на Петра.

А Горюнов превратился снова в Марека Брожека. Руководство решило, что это наиболее безопасный вариант. Брожек ушел из Турции чисто, если Петра узнают, то он под тем же именем, тем более собирается сунуться к курдам, которые его помнят как поляка.

Выбравшись с территории порта, Петр сел на долмуш, чтобы добраться до центра города. Лирами его снабдили в достатке еще в Москве. Маршрутка подвезла к мосту Галата. Когда Горюнов вышел из долмуша, то вдохнул полной грудью знакомые запахи – рыбы, свежеиспеченного хлеба и бензина. Услышал призывы муэдзина с минарета, наверное, Голубой мечети. Они сюда доносились, особенно если ветер в сторону Галата.

Петр спустился на нижний ярус моста. Уже работали кафе и магазинчики, расположенные на нижней части моста, у самой воды. Купив рыбный сэндвич, он решил поесть на ходу. Его захлестнули ностальгические ощущения, не от сэндвича, конечно, а от видов, открывающихся с моста на бухту Золотой Рог.

Он планировал не торопясь дойти до места как раз к открытию… Парикмахерская в Фенере, затертая между старыми обшарпанными домами, начинала работать в девять. Она располагалась ближе к Босфору, в нижней части улицы, а не там, в глубине, где самые развалины и трущобы процветавшего когда-то греческого района.

Эмре Дамла был совладельцем этой парикмахерской. Он сам стриг и брил, а больше болтал с постоянными посетителями – мужчинами. Клуб по интересам – обсудить футбол, выпить кофе, поиграть в тавла (нарды), ну и постричься между делом. Другой совладелец, грек, появлялся тут редко, переложив все заботы на приятеля.

Петр прошел мимо по пустой дороге туда и обратно, зябко ежась, застегнув куртку доверху. Увидел, что дверь распахнута и приперта камнем, чтобы не хлопала от сквозняка. А внутри уже есть посетитель, усатый тощий тип, которому намылили впалые щеки и бреют. При этом он без умолку болтает. Впрочем, рот не закрывался и у цирюльника, одетого в потертые джинсы и белую рубашку с закатанными до локтей рукавами. «Довольно молодой, – оценил его Петр придирчиво. – А этот усатый, похоже, надолго расположился, сейчас еще и чаи гонять начнут. Вроде портовый. Небось ночную отбарабанил, решил освежиться бритьем и болтовней, перед тем как завалиться спать».

Ждать час, а то и два под начинающимся дождем не хотелось. В инструкции не было противопоказаний по поводу присутствия посторонних у связного, поэтому Петр решительно вошел в парикмахерскую.

– Доброе утро! – он чуть наклонился к одному из зеркал на стене, пригладил бороду. – Постричься бы… Дождь в Стамбуле!

– Не местный, что ли? – спросил Эмре, не отрываясь от бритья клиента, даже не глядя на вошедшего.

– Давно не был в городе, – ответил Петр парольную фразу.

– Соскучились по дождичкам? – улыбнулся парикмахер, повернув к нему круглое лицо с крошечными усиками а-ля Пуаро.

– Сплю и вижу стамбульскую хмарь и туманы над Босфором.

Усатый в кресле заскучал и начал задремывать. Усевшись в уголке около низкого столика, Горюнов ждал. Здесь раньше он не бывал. Эмре еще, наверное, в школе учился, когда Петр уже работал в Стамбуле.

На стене висел назарлык от дурного глаза и больше никаких украшений – голые окрашенные бледно-голубой масляной краской стены. Только картонный портрет Ататюрка, заткнутый краешком под уголок одного из зеркал. Вишневая штора, закрывающая вход в подсобное помещение, колыхалась от сквозняка. Петру неимоверно хотелось спать после бессонной ночи.

Наконец усатый ушел, а Эмре запер дверь.

– В это время редко кто приходит. Обычно к вечеру. А эфенди Бахар работает в порту, после ночной бреется.

Петр кивнул, убедившись, что угадал с профессией усатого.

– Что это у тебя? Пиаф? – Он кивнул на небольшой синий магнитофон, из которого доносилась музыка.

– Французские туристы оставили. Ты французский знаешь?

– По необходимости.

– Это как? – заинтересовался Эмре.

– Если за девушкой поухаживать надо, то могу изобразить пару фраз.

Дамла рассмеялся и вдруг предложил:

– Давай тебе бороду подровняю. А то ты как шайтан выглядишь.

Петр сел в кресло, вспомнив свою парикмахерскую в Багдаде. Она мало чем отличалась от этой. «Интересно, какая открылась раньше? Эта или в Багдаде? Вернее, в какой из них раньше стали работать такие, как я и Эмре?» – подумал он, сонно пялясь на свое бородатое отражение.

Он считал, что идея с парикмахерской – отличная. Где люди еще так расслаблены и разговорчивы, как не в восточной цирюльне? Масса сплетен, из которых при определенном умении можно вычленить полезную информацию. Тем более в таком районе Багдада, где собираются радикальные исламисты, бывшие офицеры иракской армии, выброшенные на обочину, благодаря стараниям американцев – борцов с мировым терроризмом.

– Что тебе понадобится? – выдернул его из раздумий Эмре.

– Документы, оружие, тачка, желательно японский джип.

Эмре присвистнул и рассмеялся:

– Наглые вы там в Центре! Думаешь, это так просто?

– Я работал в Стамбуле. Вполне реальные запросы. Да, еще и вербовочную конторку бы разыскать. Хотя, – Петр смахнул с бороды состриженные волосы и встал, – сам справлюсь. Скажи лучше, это ты информацию передавал насчет Аббаса?

– Не-ет, – чуть удивленно протянул Эмре. – Но я догадываюсь, кто снабдил Центр сведениями. Он у меня на связи был. Грек. Для него тут стало небезопасно, он уехал в Европу.

– Откуда он тогда узнал про Аббаса?

Эмре пожал плечами.

– Кабир Салим? – уточнил он имя Горюнова. – Нужна будет твоя фотография. Пойдем в подсобку. А вербовщики – не проблема.

Эмре так решительно отдернул штору, что Петр с опаской заглянул в соседнюю комнату. Нет ли там вербовщика? Или печатного станка. Эмре тут, что ли, сам паспорта штампует? Но ничего особенно в подсобке, конечно, не было. Диван, покрытый черно-красным ковром, квадратный стол у стены, металлический зеленый шкафчик, какие бывают в спортивных раздевалках. Отсутствие окон компенсировало несколько люминесцентных ламп.

Петр уже больше месяца не слышал этого своего псевдонима – Кабир Салим. Так его звали в Ираке и так будут звать в Сирийской Арабской Республике.

– Сам я светиться не стану, но познакомлю с человеком, который сведет тебя с вербовщиками, – Эмре достал из шкафчика фотоаппарат. Подсоединил его к ноутбуку. Опустил белый экран, свернутый в рулон, висящий на стене.

Про себя Петр решил, что Эмре тут практикует отхожий промысел, фотографирует клиентов и знакомых на документы.

Эмре снабдил его мобильным телефоном с местным номером, договорились о месте встречи, когда Петр отзвонится, уладив свои дела. * * *

Чернявый стал за эти годы почти седым и морщинистым, как черепаха…

Бахрам Бехзад – так его звали – нашелся без труда. Он жил в Сулукуле, где кроме курдов живут и цыгане, в тех же трущобах, которые всё собираются снести, но которые, как и бразильские фавелы, особенно в Сан Паоло, разрастаются быстрее, чем их убирают.

В бытность здесь Аббаса Петр не слишком опасался тут появляться. Аборигены знали, что он приятель курдов. А теперь… Прошло довольно много лет. Обитатели трущоб сменились. Молодежь в Сулукуле долго не задерживается. Либо идут воевать в соседнюю Сирию, либо погибают в столкновениях с местной полицией, на работу ведь их в Турции не принимают с распростертыми объятьями – разве что на самые невостребованные и низкооплачиваемые должности. Да еще многие уезжают в Европу, в надежде затеряться там, а не быть в Турции под вечным приглядом полиции и спецслужб.

Петр с опаской оглянулся. Сквозь дождливую пелену увидел темный силуэт – за ним явно кто-то крался. С трудом Горюнов отыскал нужный барак и нос к носу столкнулся с Бахрамом.

– А, Поляк! – Словно виделись только вчера, Бахрам хлопнул Петра по плечу. Он назвал Петра давно забытым прозвищем, приклеившимся к нему в 1996 году. Курды знали его как поляка Марека Брожека. – Ты ко мне? – Он кому-то подал знак рукой. Силуэт, «провожавший» Горюнова, растаял, словно смытый дождем.

– Бахрам, ты не меняешься, – покачал головой Петр. – Разве что физиономия как печеное яблоко. Ждал меня? Глаза проглядел?

– Ты тогда исчез, – Бахрам пропустил гостя вперед в барак. Назвать по-другому это продолговатое одноэтажное сооружение язык не поворачивался. Несколько дверей выходили в темный сырой коридор, где пахло плесенью, кальянным и сигаретным дымом. Вместо некоторых дверей шторы, из-за которых доносились мужские голоса и хохот. – Думали, тебя митовцы за жабры взяли. Ан, нет! Выплыл. И к нам на огонек заглянул.

Они зашли в дальнюю квадратную комнату с ковром на приподнятом над полом подиуме. Там вразброс валялись атласные засаленные подушки, красные и зеленые, и чья-то синяя куртка.

– Садись! – грубовато велел Бахрам. – Говори, чего приперся? Меня Аббас предупреждал, что такой вариант возможен.

– Где Аббас? – так же сменил вальяжный тон на сердитый Петр. Его раздражала загадочность Бахрама.

– Ты прекрасно знаешь, где он, иначе не пришел бы. Он говорил, что ты появишься.

– Не подозревал, что Аббас провидец. Может, у него и магический шар имеется?

Бахрам достал из-за пояса «Беретту» и бухнул ее на столик у двери. Там стояли джезва с закопченным донышком и несколько пустых грязных стаканчиков. Они звякнули, когда на столешницу положили пистолет. Когда раздраженный Бахрам демонстративно выложил ствол, Петр виду не подал и, откинув чужую куртку, сел на подиум, застеленный зелено-белым ковром.

– Слушай, Бахрам! Давай короче! У меня дел выше крыши, и я спать хочу. Мы давно знаем друг друга. Ты и тогда был перестраховщиком. Аббас мне доверял. Вспомни об этом и давай колись, что там он для меня передал?

Петр не раскрыл Аббасу в 96-м, кем является на самом деле. Аббас мог только догадываться. Неужели догадки привели курда к правильному умозаключению и поэтому такие странные речи произносит Бахрам? Петр взглянул на собеседника пристально и прикинул: «Нет, он выглядит скорее раздосадованным и непонимающим. Аббас не мог не подозревать, хотя мы и сделали так, что помощь РПК оружием оказывали как бы вовсе не мы, а организация, сочувствующая курдам, борющимся за существование собственной родины. Подпольный «Союз сочувствующих». Мы – лишь посредники. Но, даже догадываясь, Аббас наверняка не посвятил бы в свои догадки Бахрама».

– Ты знаешь, что Дилар погибла?

– Когда? Как?! – Петр встал и подошел к Бахраму.

– Полгода назад. В стычке с полицией. Ну это официальная версия. А если говорить откровенно… – Он достал из кармана пачку сигарет, протянул Петру. Тот покачал головой. Бахрам закурил. – Ее убили наши. Курды. Понимаешь?

– Чего же не понять! С кем она схлестнулась? – Петр вдохнул табачный дым, который источала сигарета Бахрама, и досадливо покашлял. Хотелось курить, а тут еще такие новости.

В 96-м он обучал Дилар в числе других девчонок и парней по договоренности с Аббасом. Почти целый год. До тех пор, пока MIT не арестовала Ахмета Мардини, который через Петра вел переговоры о снабжении курдов оружием и амуницией. Именно тогда Горюнова и отозвали из опасения, что следом за арестом Мардини могут выйти и на его окружение, и на псевдополяка. Однако исчезновение Петра в качестве побочного эффекта вызвало подозрения и в курдской среде. Не Марек ли Брожек сдал митовцам их командира Мардини?

– Она рвалась воевать в Сирию. У нее там дядя и братья. Дилар… – Бахрам улыбнулся, обнажив желтоватые от табака зубы, – ты же помнишь ее. Она не только сама хотела, но и многих курдов увлекла идеей воевать в Сирии, чтобы потом все-таки получить наш Курдистан в награду за бои на стороне Асада. Но ты ведь знаешь, многие приросли в Турции – удобно, с полицией более-менее ладят, наркотой торгуют. И все у них тип-топ. А тут Дилар со своей агитацией и верой в справедливость. Начала баламутить молодежь, ту самую, которая у наркобаронов дилерами подвизалась. Как думаешь, им понравилась такая утечка кадров?

– Застрелили?

– Забили бейсбольными битами и сбросили в Босфор. Три дня Аббас метался по городу, искал. Поднял всех на ноги… И нашли. У моста Мехмеда Фатиха. Зацепилась за корягу.

– Погоди, но они не были женаты…

– Какое это имеет значение? – Бахрам смял сигарету пальцами, она хрустнула, рассыпались не сгоревшие табачные крошки. – Аббас… Ты бы видел его тогда. Труп нашли цыгане, привезли сюда. – Он взглянул на подиум с атласными подушками так, словно истерзанный убийцами, испорченный водой и рыбами труп лежал тут и сейчас.

Петр болезненно поморщился. Подошел к окну, заколоченному фанерой и задернутому пыльной коричневой шторой. Он не удивился бы, если бы за листом фанеры находился лист стали. Курды всегда готовы к вторжению властей и к сражению с ними. Подиум – наверняка схрон оружия. Несколько секунд займет, чтобы откинуть ковер, поднять две-три доски и вооружить всех бойцов, которые сейчас расположились в соседних комнатах барака. Они развлекаются игрой в карты и тавла. Тут же совершают намазы. Но в любой момент готовы драться и воевать.

– Он озлобился, – продолжал Бахрам. – Разочаровался во всем, чем мы жили. Еще и арест Мардини, – курд покосился на гостя. Видимо, все же считал его виновником ареста командира.

– Мардини арестовали в 99-м, как и Оджалана, если не ошибаюсь, – спокойно напомнил Петр. – Долго же Аббас ждал, чтобы впасть в уныние.

– Гибель Дилар его подломила… – сочувственно покачал головой Бахрам.

Петр не считал, что Аббаса может хоть что-то подломить. Даже смерть возлюбленной и соратницы по борьбе за признание курдов не турками, не иранцами или иракцами, а нацией.

– Короче, Бахрам, дорогой, откинем лирику. Где Аббас?

– Странно. – Прищурив черные глаза, он посмотрел на Петра. – Мне казалось, что она тебе нравилась. Да и ты ей. Я еще тогда удивлялся, что Аббас тебя терпит.

– Где Аббас?

– Назойливый ты, Поляк, – Бахрам оглянулся на незапертую дверь, подошел к ней и плотно закрыл – она разбухла от сырости, и ему пришлось поддать по ней мыском армейского ботинка. – В Сирии, – чуть понизил он свой хрипловатый голос. – И воюет не на стороне курдов и не в рядах правительственных войск. В ИГИЛ подался. Ты, гляжу, не удивлен?

– Как он туда попал? Ведь стопроцентно не фанатик, ему мозги не запудришь. Не в смертники же он решил записаться с горя.

Это предположение вызвало у Бахрама смех. Смех перешел в кашель заядлого курильщика.

– Аббас там, конечно, не пушечное мясо. Один из командиров. Его уважают. Говорят, отчаянный вояка. Ну, я и так знаю, что он крутой.

– Как он это сделал? – Петр присел на подоконник. – Не являясь оголтелым фанатиком, будучи курдом, приперся в ИГИЛ к их лидерам и добился сам положения лидера.

Бахрам воззрился довольно зло на назойливого и хамоватого поляка, вернее, араба, выдающего себя почему-то за поляка. С самой первой их встречи курд считал, что Марек либо иракский шпион, либо беглый уголовник. Бахрам убеждал в этом Аббаса, но тот в ответ отмахивался или смеялся.

– Может, он действительно ищет смерти, – пробурчал Бахрам. – А вообще, Аббас спутался с чеченцами, что живут в Стамбуле. Ну, с теми, что сбежали сюда из России, когда их там поприжали на Кавказе. Деньги, которые они получили от американцев, уже иссякли. Кто-то, конечно, вложился в бизнес, но не у всех бизнес задался. Всё же они в Турции не совсем свои. В пику России и в силу своих интересов их тут приютили, не выдавали российским спецслужбам. А воевать ребята привыкли. На это же подсаживаются, как на адреналиновый наркотик. Да и чувство власти над людьми – подчиненными или врагами – все равно пьянит.

– Да ты философ! Мудрец!

– Ну тебя, шайтан в человечьем обличье!

– Ладно, Бахрам, не кипятись. Так что чеченские боевики? Признали в Аббасе неформального лидера и под знаменем Курдистана восторженными рядами двинулись к границе с Сирией?

– Ты бы не иронизировал! Аббас знает что делать.

– Вот в этом я не сомневаюсь, – серьезно согласился Петр, думая, что здорово недооценил Аббаса. – А чеченцы не староваты для ведения активных боевых действий?

– Так они молодую кровь вливали, – оживился Бахрам. – Из России, с Кавказа, и не только из Чечни по призыву турецких чеченцев приехали парни в Стамбул. Кстати, даже с семьями. Перешли границу с Сирией. Аббас с ними нашел общий язык. Какие-то договоренности…

– Короче, он с ними? И что, руководит этим чеченским батальоном?

– Говорю же, не только чеченцы! Кстати, молодежь и даже подростки. Да у них свои командиры… Слыхал о таком – Умаре Аш-Шишани?.. Кавказцы – ребята упорные, опытные, их уже обкатали в войне в Чечне, они организовывали теракты. Их используют в качестве штурмовиков.

– Аббас с тобой на связи? – Петр попытался поймать взгляд Бахрама, но тот избегал смотреть в глаза. – Как же ты объясняешь это вашим соратникам? Ведь он, по-вашему, предатель.

– Он мне как брат, – с угрозой в голосе процедил курд. – После гибели Дилар его никто не осуждал за этот поступок.

Петр не поверил, что все дружно посочувствовали. Он знал многих местных курдов. Все-таки в большинстве своем они ребята вменяемые, патриотичные и не могут не понимать, что в случае поддержки ими ИГИЛ и, не дай Бог, торжества ИГИЛ, курдов перережут первыми же, что и делали уже радикальные исламисты. Они легко, без зазрения совести расправлялись с теми, кто добровольно сдавался в плен, с союзниками, чем-то им не угодившими. А уж тем более не потерпят тех, кто захочет в рамках завоеванных ИГИЛ территорий выделить собственное государство Курдистан. Нет, Аббаса никто из РПК не одобрил бы – это факт. Бахрам просто действительно по-братски любит Аббаса, всегда смотрел ему в рот, готов был внимать любым исходящим от Аббаса постулатам и целеуказаниям.

Однако же история с гибелью Дилар мнилась Петру совсем мутной. Выгодная моральная отмазка для Аббаса перед соратниками. Если бы убийство не случилось, нечто подобное ему стоило придумать, чтобы оправдать свой уход в ИГИЛ.

– Бахрам, давай ближе к делу. Что от меня хотел Аббас?

– Намекал, что ты, скорее всего, появишься. И сказал, дескать, он сделал все, чтобы ты появился. Велел свести тебя с одним человеком, который поможет. Но я не собираюсь вникать, зачем все это. Аббас приказал не трепаться и не расспрашивать тебя.

Петр теперь уже не был так уверен, стоит ли ему соваться в Сирию, учитывая все эти странности в словах Бахрама. Сомнений и до того хватало, но теперь прибавилось – насторожила «прозорливость» Аббаса относительно действий Поляка. Если он понимает, что Марек – российский разведчик, то зачем он ему в Сирии, в ИГИЛ? Не собирается ли Аббас продать россиянина задорого экстремистам? А затем по телеку в череде новостей о зверствах игиловцев покажут, как Горюнову режут горло, и выдадут информацию, кем он является на самом деле.

Такая вероятность велика и, прежде чем начать действовать, встречаться с человеком, с которым планирует свести его Бахрам, Петр решил связаться с Центром и посоветоваться.

– У тебя можно переночевать? – спросил он.

Курд пожал плечами, что означало согласие.

– Живи сколько хочешь. Аббас просил помогать. Оставайся в этой комнате. Тебе дадут одеяло и подушку. Зарифа накормит.

– Она тут? – Петр снял куртку и снова сел на подиум. – Не воюет? Она ведь так рвалась.

– Сам ее и спросишь.

Через десять минут пухленькая девушка на подносе принесла еду – креветки и рыбу в кляре, соус из йогурта. Рис и чечевицу. Чай и сласти.

Девушка в длинном платье и в легком платке нежно-сиреневого цвета поставила поднос на стол. Едва взглянула на Петра и собиралась уже уйти, когда он ее окликнул:

– Зарифа, дорогая, не узнаешь старых знакомых? Я бы сказал больше – своего учителя, – с улыбкой сказал Петр.

– Узнала, – коротко бросила она.

– И?.. – протянул вопросительно он. – Я, конечно, не ждал от тебя восторженных визгов, но могла бы хоть изобразить, что обрадовалась. Вроде я тебя не обижал…

– Эфенди Брожек, я… – Она оглянулась на дверь и сказала негромко: – Дилар погибла, Аббас уехал, а Бахрам сделал из меня тут прислугу. Мы с Дилар хотели в Сирию, а теперь Аббас подался к этим головорезам.

– Мы вроде на «ты» были. Что это еще за «эфенди»?

– Ты тоже собираешься к ним? – Зарифа поправила платок. Глаза у нее были подведены черным карандашом и оттого казались больше и чернее, грустные и полные ожидания, непонятного Петру.

– По-моему, о моих планах знают все, кроме меня. – Он взял креветку с блюда и закинул ее себе в рот.

Зарифа вдруг бросилась к нему и схватила за локоть. Он едва не подавился.

– Возьми меня с собой! Слышишь? Я все буду делать.

Петр с возмущением стряхнул девушку с себя:

– Ты в своем уме? Ты – курдянка! Тебя убьют только за это.

– Я могу притвориться, – она зашмыгала носом. – Не хочу здесь оставаться.

– Неужели ты не понимаешь? Это не война на стороне сирийского правительства, не на стороне курдов – это бойня, бессмысленная для тебя.

– Я хочу быть полезной. Знаю, что Аббас там не просто так. И ты такой, как он… Авантюрист, – добавила она, явно имея в виду нечто большее.

– Ага, – произнес Петр, подошел к двери и прислушался. – А что же Дилар? Она была в курсе о тебе и Аббасе?

Девушка молча кивнула. Он прикидывал варианты, насколько ему может пригодиться эта щекотливая информация о взаимоотношениях Аббаса и Зарифы. Это еще раз подтверждало догадку Петра, что Аббас в Сирии вовсе не из-за гибели Дилар. Она лишь повод. Весомый для многих, для большинства, но не для Бахрама и Зарифы.

– Так что? – напомнила о себе девушка.

– Ничего, – развел он руками. – Я пока сам не знаю, как сложатся события. Подождем, поглядим…

– Я могла бы выдать себя за твою жену, а по сути, стала бы твоим телохранителем.

Петр, как никто другой, знал, на что способна эта девушка, но, решив охладить ее пыл, улыбнулся:

– Свое тело я могу сберечь и сам.

– От тебя будут ожидать сопротивления, если нападут на тебя, а вот от меня вряд ли… – настаивала на своем Зарифа. Она шагнула к нему. – Я хочу увидеть Аббаса хоть раз и ради этого готова на все. На все, слышишь? Я знаю, кто ты, и, если ты меня не возьмешь, то расскажу всем.

– Ну, допустим, про меня ты ровным счетом ничего не знаешь, – на его лице никак не отразилось волнение, хотя Петра не устраивало подобное развитие событий. Такой вариант с Александровым они не обсуждали. – А если будешь болтать и выдавать свои фантазии за действительность… Мои способности ты видела, когда я вас обучал… Давай успокоимся и подумаем. Может, ты и впрямь понадобишься… Принеси одеяло и подушку. Спать хочу.

Зарифа взглянула на него с разочарованием, но с привычной покорностью исполнила просьбу.

Несмотря на то, что день едва перевалил за половину, Петр выключил свет, снял ботинки и лег под одеяло. В комнате было довольно стыло. Он укрылся до подбородка и постарался уснуть сразу же. Чувствовал себя совершенно разбитым и перегруженным кажущимися бессвязными и нелепыми сведениями. Но сон по приказу, даже самому категоричному, не шел. Беспокоили незнакомые запахи в комнате. Ковер под спиной кололся жестким ворсом. Источал смесь запахов одеколона, табака и еще чего-то тревожного.

Остаться в одиночестве ему хотелось и по другой причине – Дилар. В темноте комнаты он наконец согнал с лица маску равнодушия и самоуверенности. Если бы Бахрам видел его сейчас, то, по меньшей мере, удивился бы. Петр выглядел растерянным и… потерянным.

Увлекся он тогда этой смуглой девчонкой в камуфляже и полупрозрачном газовом голубом платке, с трудом удерживающем густые черные блестящие волосы, завивающиеся мелкими кудряшками. Петр увидел ее богатую шевелюру без платка гораздо позже…

А тогда Аббас привез его на карьер, где добывали мрамор, далеко от города. Тут собралась группа молодых курдов. Стайка девушек, среди которых были Зарифа и Дилар, держалась отдельно от парней. Шушукались и хихикали. Дилар смотрела на нового инструктора строго и с вызовом…

Петра волновали тогда только налаживающиеся взаимоотношения с Аббасом. Было необходимо показать себя с лучшей стороны, вызвать доверие. И когда Аббас предложил стать инструктором по стрельбе и рукопашному бою для молодых курдов – бойцов РПК, Петр не стал отказываться.

– Сам же говорил, что хорошо стреляешь, а мы без профессионалов задыхаемся, – сказал Аббас в первую же их встречу, едва они познакомились.

Петр разглядывал волевое, с жесткими чертами лицо Аббаса. Оно выглядело, словно бы он его накачал в тренажерном зале – крепкие скулы, большой, но тонкий нос, крупный подбородок, массивный лоб. Да и сам собой Аббас был крепким, здоровым мужиком. Петр не сомневался, что курд способен быть прекрасным инструктором по специальной и боевой подготовке. Однако предложил эту работу ему, малознакомому и, в общем, подозрительному типу непонятной национальности. Может, поскольку сам является командиром и ему быть инструктором негоже по статусу. Но Петр решил, что это предложение последовало из-за желания Аббаса держать Поляка поблизости и заинтересовать его финансово.

– С чего ты взял, что я профессионал? – тем не менее попробовал возразить он. – Так, был в паре заварушек… Я – самоучка.

– Ничего, – покачал бритой головой Аббас. – По нашим меркам ты – профессионал.

Конечно, Аббас не верил в существование организации в России, согласной помогать курдам оружием и амуницией. Он понимал, откуда исходит такого рода помощь, тем более что в советское время помощь курдам активно осуществлялась.

Еще в 1947 году вытесненные из Ирака отряды курдов оказались в Азербайджане. Тогда спецслужбы СССР вели с Барзани переговоры, планировалось сформировать спецбригаду для диверсий на Ближнем Востоке из курдов…

Дилар, одна из немногих, желала стать снайпером. Когда Петр начал с ней заниматься, ему шепнули, что она – женщина Аббаса. Он и так не думал ни о каких интрижках, хотя был тогда очень молод и горяч. Однако Дилар сама проявила инициативу. Изучение снайперского дела оказалось надуманным предлогом, чтобы была возможность уединяться с инструктором, ведь занятия – искусство маскироваться, сливаться с местностью – требовали индивидуального подхода. И как здравый смысл Петра ни вопил об осмотрительности, Дилар добилась своего. Один раз они слились с местностью и друг с другом надолго – исчезли из поля зрения группы обучающихся на два с лишним часа. Это не осталось без внимания. Аббасу донесли, и он… Никак не прореагировал. Может, даже способствовал сближению Поляка и Дилар.

Об отношениях с Аббасом Петр ее не расспрашивал. Ему было не до того. Их закружило. От тех дней у него осталось ощущение обжигающего осеннего солнца, раскалившего мраморные плиты и колючие стебли сухой травы, проросшей в щелях камней. Колоски этой травы, если их раскрошить, пахли терпко и напоминали Петру крымские степи, где он бывал в детстве у деда. Вдалеке виднелось море. Платок Дилар, придавленный камнем, трепетал на ровном теплом ветру. Девушка сидела на расстеленной Петром на земле куртке и смотрела на него чуть сбоку, щурясь от солнца и прикрыв часть лица распущенными черными длинными кудрявыми волосами.

Смуглая, но лицо у нее бледное, словно мраморное. Кожа на щеках и лбу будто излучала сияние. Неискушенного в женском вопросе Петра это изумляло и восхищало. Он начинал опасно увлекаться Дилар. Опасно, потому что всерьез… Утаивал от Центра свой разгоревшийся роман. Но тут как раз произошел арест Мардини, и Петра отозвали в срочном порядке в Москву.

Долго тосковать ему не дали. После небольшого отпуска и дополнительного обучения отправили в Ирак…

Он повернулся на бок на жестком ковре подиума-лежанки. Ему почудился резкий запах ила, водорослей, босфорской воды и… крови, засохшей, застарелой. Петр поморщился. Вдруг увидел рядом с собой Дилар. Она лежала на спине, волосы закрывали лицо. Петр, приподнявшись на локте, отвел кудри в сторону и, вздрогнув, отпрянул, увидев окровавленные щеки и лоб. Горюнов проснулся, обливаясь потом, и почувствовал, что кто-то смотрит на него пристально из темноты.

Ущипнув себя, убедился, что не спит, и подобрался, готовый к любым неожиданностям.

– Ты кто? – спросил темноту Петр.

– Мансур, – ответил явно детский голос.

– Включи свет, – хрипло, со сна, велел Горюнов. Сел на подиуме, борясь с тошнотой. Все еще пахло водорослями.

Вспыхнул круглый пыльный плафон под потолком. Свет сначала был тусклый. Потом накал усилился.

– Ты кто? – спросил Петр снова, посмотрев на мальчишку.

Черноволосый, хрупкий, лет десяти, в кожаном коричневом жилете и темно-синей водолазке. Широкие джинсы и расхлябанные, небрежно зашнурованные кроссовки только подчеркивали худобу Мансура. Бледное лицо показалось Петру нездоровым и очень знакомым. Мальчишка не ответил и смотрел, чуть нахмурив брови над черными крупными глазами, влажно блестевшими.

– Зачем ты здесь? – решил сменить тактику Петр.

– Зара сказала, ты собираешься к Аббасу. Возьми меня с собой, – выпалил мальчишка.

– Чего это с тобой Зара откровенничает? Ты чей вообще? – Он потер лицо, пытаясь проснуться окончательно и понять, что это за явление.

– Моя мать Дилар.

– А отец? – заинтересовался Петр.

– Аббас.

– Угу. И ты думаешь, отец обрадуется, если я притащу тебя на войну? Сперва он порешит меня, а затем и твою персону, в лучшем случае, налупит.

– Он меня не бьет, – Мансур поджал губы.

– А зря, – Петр посочувствовал Аббасу. – Вали-ка ты, парень, иначе я сам займусь твоим воспитанием. У меня рука тяжелая. Сразу выбью дурь. Детям на войне не место.

Мансур отошел к двери, взялся за ручку и, обернувшись, зло выкрикнул:

– Дети воюют! И получше взрослых. В Башакшехире, я знаю, там тренируют парней… – Он осекся и быстро скрылся за дверью, потому что у Петра на лице проступила крайняя заинтересованность, которую Мансур воспринял как угрозу.

«Час от часу не легче», – подумал Петр, надевая ботинки и куртку. Ему еще хотелось спать, но он решил встретиться с парикмахером Эмре.

Когда позвонил ему, тот, учитывая ночное время, поменял оговоренное заранее место встречи.

– Приходи туда же. Там сейчас пусто.

Через сорок минут, подъехав на такси поближе к Фенеру, дальше пройдя пешком, Петр был настороже, войдя со света больших улиц в темные переулки Фенера. Однако никого не встретил. Пахло дымом и жареным мясом – наносило со стороны Босфора из ночных ресторанов. В редких окнах горел свет, но они были плотно зашторены. Петр постучал в стеклянную дверь парикмахерской. Свет там не зажегся. Эмре отпер.

– Давай быстрее, – недовольно пробурчал он. – Как кто-нибудь от вас является, ни днем ни ночью покоя нет. Иди в подсобку!

В душном и пропитанном смесью запахов различных одеколонов помещении было гораздо теплее, чем на улице, и только теперь Петр почувствовал, как промерз. Некстати пришла на ум мысль: «Когда погибла Дилар? Если осенью, как же холодно было в Босфоре…»

На столе лежали паспорт и автомат Калашникова.

– Родной калаш! – оживился Петр, осматривая автомат, поцарапанный во многих местах на стволе и прикладе с потертым ремешком. – Это все, что ты мне можешь предложить? – Он пролистнул паспорт на имя Кабира Салима.

Вздохнув, Эмре достал из ящика стола три магазина, снаряженных патронами, и бухнул их рядом с автоматом.

– Я переговорил тут с одним парнем. Думаю, будет реально переправить тебя в Сирию.

– Погоди с этим. Наверное, справлюсь сам. Мне нужно передать сообщение в Центр.

Эмре положил чистый лист бумаги перед Петром и вышел из комнаты.

Горюнову было что сообщить. И по поводу «причин» отъезда Аббаса (он в них не поверил), и о гибели Дилар, о предложении Зарифы, ее подозрениях, и о странных словах Мансура о тренировках каких-то парней, очевидно, подростков, в одном из самых неспокойных районов Стамбула – в Башакшехире. Сам Петр не собирался раскручивать эту информацию, но знал, что Центр непременно поручит это другому разведчику, действующему в Турции. А когда тот прояснит ситуацию, Центр, вероятнее всего, предоставит информацию правительству Турции или предаст ее огласке, чтобы лишний раз продемонстрировать – Турция стала полигоном подготовки кадров для ИГИЛ и базой отдыха для боевиков.

Зашифрованную записку Петр отдал вернувшемуся в подсобку Эмре. Тот принес в белом пластиковом контейнере шаурму.

– Небось не успел поесть…

– Спасибо, мамочка, – усмехнулся Петр, принимаясь за еду. В Стамбуле он не опасался съесть собачатину вместо шаурмы. Чеснока и специй тут не жалели, и поэтому во рту горело не только оттого, что шаурма горячая. Зато согрелся.

– Ключи, – Эмре покачал ими перед его носом. – Машина стоит здесь. – Он дал клочок бумаги с адресом и в темно-коричневом портмоне документы на «Тойоту»-пикап.

– Твоя? – Петр заглянул в документы, посмотрел доверенность.

– Не совсем. Не важно.

– Важно, – вздохнул он. – С ней почти наверняка придется распрощаться.

– Да я понимаю, – теперь вздохнул Эмре. – Так что с вербовщиками?

– Я сообщу, если понадобятся. Где, кстати, переходят границу?

– В районе сирийских городов – Тель-Абьяда и Джераблуса.

– Это ближе к Шанлыурфе?

Эмре кивнул.

– Джераблус подальше. Он скорее ближе к Биреджику.

Петр облокотился о колени и выглядел удрученным. Его совершенно не радовала перспектива гнать машину через всю Турцию к границе с Сирией. Он-то планировал прилететь, например, в Шанлыурфу, там обзавестись тачкой и заскочить в Сирию на «горячем вороном коне». В крайнем случае, рассчитывал, что кто-то перегонит машину в приграничный город. Но Эмре оказался довольно расторопным типом и повесил на Петра еще одну проблему. Больше полсуток, если без отдыха, за рулем, а значит, нужен напарник или… напарница. Зара, как в воду глядела, чувствовала, что пригодится. Но возникала другая опасность, даже две – оружие и женщина в машине. Если остановит полиция и начнет докапываться…

– Не стоит тебе здесь оставаться, сам понимаешь. Мы и так действуем в нарушение конспирации.

Петр пожал плечами. Риск попасть под пристальный взгляд спецслужб есть всегда и при соблюдении инструкций. А если быть бдительным, работать по обстановке и не всегда по правилам, то можно сохранить не только конспирацию, но и жизнь. Однако для таких «импровизаций» нужен опыт и чутье, и они у Петра имелись.

– Да, пожалуй, – наконец сказал он. – Пойду я. Ты мне предлагаешь тащить с собой автомат?

– Такси? – робко предложил Эмре.

Петр прикинул, что, если таксист повезет пассажира из Фенера в Сулукуле, да еще с продолговатым свертком, он наверняка сообщит в полицию. Стамбульские таксисты, как и большинство таксистов мира, не любят полицию, а чтобы не попасть в неприятности, они стучат.

– Ладно я отвезу сам, – решил Эмре. – Спрячу в машине. Там есть тайник под сиденьем водителя. На полике слева рычажок, потянешь его вверх – откроешь бензобак. А если снова потянешь при открытой дверце бензобака – отодвинется панель под ковриком.

– Праворульная «Тойота»?

– Нет. Переделанная… Ответ из Центра будет не раньше чем завтра вечером. Позвонишь? Тогда встретимся там, где оговаривали.

Петра не интересовало, как осуществляет связь с Центром Эмре, но ему подумалось, что до завтрашнего вечера – это слишком большой срок, и неизвестно, где он будет к тому времени.

Вернувшись к Бахраму в дом, Петр увидел там полицейского – довольно молодого худощавого офицера в форме и в кожаной черной куртке. Он находился в комнате, где спал недавно Горюнов. Сидел на ковре и курил. Видимо, давно, поскольку сигаретный дым, проникший из-под двери, Петр уловил еще в коридоре. Прикинув мгновенно, что бежать бессмысленно, дом наверняка оцеплен, только покалечат при попытке бегства, Петр шагнул в комнату. Но странно, что по его душу полиция, а не люди в штатском. Впрочем, они могли еще не догадываться, с кем имеют дело.

«Бахрам – подлюга!» – мелькнуло в голове гневное.

Однако Бахрам тоже зашел в комнату как ни в чем не бывало и раздраженно спросил у Петра:

– Где тебя носит? Я не заметил, как ты ушел. Пришлось Берку тебя ждать.

– Это большая честь, – промямлил Петр, догадавшись, что полицейский, очевидно, не при исполнении, а тот самый человек, с которым Аббас просил Бахрама его познакомить.

– Он поможет попасть в Сирию, – Бахрам подтвердил догадку Петра. – Будет проводником.

«Хитро придумали. Полицейский – проводник, – Петр пожал руку Берку. – Лучше бы полупроводник, – про себя скаламбурил он. – Проводник влетит в копеечку! Александров не обрадуется».

Денег у Петра хватало, в крайнем случае, мог «занять» у Эмре.

– Авиабилет до Шанлыурфы за твой счет, – сразу предупредил Берк. – И пять тысяч.

– Лир? – прикинулся наивным Петр.

– Ага. Американских, – ухмыльнулся Берк. – Я, знаешь ли, не вербовщик в ИГИЛ, я нормальный, адекватный мусульманин. Мне семью кормить надо. Фанатики так фанатики – лишь бы бабки платили. – Он приподнял форменную куртку на плече двумя пальцами и потряс: – Это кормит.

– А как тебя со службы отпускают?

– Отпускают, – Берк посмотрел снисходительно. – Ненадолго.

«Значит, делится. Налаженный бизнес», – заключил Петр и закинул удочку:

– У меня машина. В Шанлыурфу придется ехать на машине.

– Не-а. Я – самолетом, – Берк понял, к чему клонит Петр. – Добирайся, там встретимся. Половину денег вперед.

– Согласен. Выбора нет. Деньги отдам в Шанлыурфе.

Берк замялся, но спорить не стал. Уже прощаясь, сказал:

– Ты вроде не фанатик… Ты курд или турок?

– Я похож на курда? – ушел от ответа Петр.

– Ладно, – не ответил Берк. – Передашь билет на самолет через Бахрама. И не затягивай. Я в ближайшее время планирую убраться из Турции с семьей в Европу.

Когда он ушел, Петр сонно покосился на ковер. Бахрам это заметил и смягчил сердитое выражение лица:

– Давай, действительно, спать. Я из-за тебя всю ночь как лунатик брожу.

– Погоди-ка. Зарифа умеет машину водить?

– Кажется… А что? Уж не собираешься ли ты ее с собой тащить? – курд округлил глаза.

– Вот я и думаю, как это сделать безопаснее для нее. Пожениться нам с ней, что ли? Ты же понимаешь, куда мы едем.

– Зачем Заре? Тебе-то ладно, ты странный тип. И у игиловцев за своего сойдешь. А Зарифа?!

– Потом с ней пооткровенничаешь! – отмахнулся Петр. – Организуй нам завтра свидание с муллой и двоих свидетелей из твоих ребят. У нее есть отец или опекун?.. Да, и черный чаршаф [Чаршаф – в Турции так называют хиджаб или никаб, мусульманский женский платок. Никаб, в отличие от хиджаба, более строгая форма, открытыми остаются только глаза] ей нужен. Я вот думаю, как лучше везти ее: в никабе или парандже?

– В Турции запрещено публичное ношение паранджи, – опешил Бахрам. – Вы только обратите на себя внимание.

– Она наденет это уже там. И мне купи гутру и уккал.

– Все-таки любопытно, ты иранец или из Ирака? Ведь так куфию и эгаль называют именно иракцы, – Бахрам покосился на Петра.

– Не стоит тебе напрягать мозги, – посоветовал он. – Если не возражаешь, я бы поспал до свадьбы.

– Уверен, что Зарифа не воспротивится?

Игнорируя Бахрама, Петр скинул ботинки и куртку и улегся на покрытое ковром ложе. Он безэмоционально подумал, что завтра станет двоеженцем.

– А что насчет бензина? – голос настырного Бахрама донесся до него сквозь сон.

«Облейся им, а я поднесу спичку», – раздраженно подумал Петр, но вслух пробормотал:

– Хорошо бы несколько канистр. И что-нибудь из еды, сухпай. Чтобы как можно реже останавливаться.

* * *

Петр пересел за руль еще сонный. Поспал всего часа два, теперь пришла очередь Зарифы отдыхать. Она была в лиловом чаршафе, надушилась немилосердно.

Когда он, сидя за рулем, дожевывал бутерброд с привкусом духов Зары, которыми, похоже, пропиталось все в салоне пикапа, его новоиспеченная жена уже посапывала на заднем сиденье.

Его немного беспокоило, как отнесется Аббас к приезду Зарифы, да к тому же в качестве жены Поляка.

Но сперва надо пересечь границу без эксцессов, найти Аббаса… Глядя на довольно живописные горы в окно машины, Петр подумал, что с самолета они напоминают глубокие морщины на теле каменного великана. Пятьсот, тысяча, полторы тысячи над уровнем моря… Уже на тысяче уши слегка закладывало.

Петр выбирал дороги по навигатору, но сообразуясь с безопасностью. Где меньше вероятность натолкнуться на полицию, Берк проконсультировал по маршруту – великодушно и бесплатно.

Пустынные горные дороги, узкие, с осыпями, успокаивали своей безлюдностью.

«Хорошо бы так ехать и ехать, – размышлял он. – И не приезжать… Во всяком случае, туда, куда направляемся».

До того, как его сменила за рулем Зара, и до того, как он проспал два часа, Петр читал Зарифе лекцию о шариате и о поведении женщины в халифате. Девушка внимала испуганно, постепенно осознавая, во что ввязалась… Под поликом, под ногами Петра, кроме автомата и нескольких рожков с патронами лежали еще два пистолета. 9-мм СМ9 турецкой компании Sarsilmax. В пистолете что-то было от браунинга, а что-то от чешского CZ-75. По сути, за основу СМ9 турки взяли итальянский пистолет Tanfoglio Force. Мощный и удобный для скрытого ношения.

Пистолет пришелся Петру по душе, и это хоть как-то скрасило полученное им довольно гневное послание из Центра.

Идею пробираться в Сирию с девицей Центр отверг, но альтернативы не предложил. Вообще вдруг выразил сомнение в затее после дополнительной информации от Горюнова о причинах отъезда Аббаса. Они им показались надуманными, впрочем, как и самому Петру, а значит, надеяться на активную помощь Аббаса не стоит и даже опасно соваться и в Сирию, и в ИГИЛ.

Петра взбесило такое отношение Центра. Сперва дернули из Ирака, где он вообще-то делом занимался, тем же самым ИГИЛ, центром подготовки боевиков, который усиленно искал и куда стремился проникнуть к Абу Саиду, возглавлявшему этот центр. Устроили аттракцион с омусульманиванием, не дали поработать Сабирову, готовившемуся выполнить задание. Торопили, подгоняли… А теперь отбой? Вернее, приказали ждать до принятия решения.

Горюнов пытался отложить выезд в Шанлыурфу. Однако Берк сказал: «Или сейчас, или никогда», имея в виду свой переезд с семьей в Европу.

«Крысы бегут с корабля, – пришло на ум сравнение Петру. – Чего-то Берк боится. А если учесть, что служит в полиции, то знает больше других. Раз ему пора ноги уносить, значит, горячо. Турки поняли – надо хотя бы видимость создать по борьбе с теми, кто способствует вербовщикам переправлять пополнение для ИГИЛ».

Таким образом, сидеть, пялясь на Босфор в ожидании указаний из Центра, Петр не мог себе позволить. Иногда необходимо действовать по ситуации. А самое главное, он помнил Аббаса, их долгое общение и довольно теплое отношение, возникшее в результате этого общения. Горюнов верил своей интуиции. Может, поэтому и был до сих пор жив. И поэтому ехал сейчас вместе с Зарифой, неумолимо приближаясь к Шанлыурфе, глядя на окружающий мир через залитое дождем стекло, включив посильнее кондиционер, так как ехали на юго-восток и ощутимо теплело… * * *

Вместе с Берком в Шанлыурфе их ждал какой-то бородатый тип с мясистым носом и низким угрюмым лбом. Они сели в пикап, при этом напарник Берка зыркнул на Зарифу так, что Петру стало не по себе. Хоть Зарифа уже прикрыла лицо краем чаршафа и виднелись лишь глаза, подведенные черным карандашом, взгляд бородатого был как рентген.

Он спросил у Берка по-арабски:

– Что за девка? О ней речи не было.

– Его жена. Как собачонка за ним бегает…

Петр едва сдержал эмоции, склонился к навигатору, установленному на приборной доске. «А Берк хитер, – подумал он. – Знает же наверняка, что мы только поженились».

То, что Берк владеет арабским, не удивляло. Многие мусульмане читают Коран на арабском, а вот то, что бородатый говорил, как коренной житель Ирака… Он, по-видимому, посчитал, что Петр не знает арабского. Галиб, как назвал его Берк, будет сопровождать новоиспеченных супругов по территории Сирии к месту дислокации одного из отрядов ИГИЛ, который возглавляет Аббас.

У Берка была сумка с едой. Они не стали нигде задерживаться. Только заправили полный бак и несколько канистр, лежащих в кузове пикапа.

Проехали древними улицами Шанлыурфы уже в темноте. Было душно, моросил дождь.

Миновали дома-пещеры, где жили бедняки, большую «красную» мечеть. До границы около сорока пяти километров ехали молча. Петр прижимался к спинке кресла, ощущая рукоять пистолета, заткнутого за пояс. Он нервничал довольно сильно, мурашки бегали по спине и затылку. Галиб ему не понравился категорически.

С каждым новым человеком, приближающим Горюнова к ИГИЛ, будь то Берк или Галиб, у него создавалось ощущение, что он вошел в шахту, и чем глубже, тем страшнее и чернее.

– Надо бы остановиться. Совершить салят, – сказал Петр по-турецки.

– Некогда, – отрезал Берк нервозно.

– «И ночью усердствуй в нем добровольно для себя – может быть, пошлет тебе твой Господь место достохвальное!» – по-арабски процитировал Коран Петр о ночной молитве – тахаджуд с явным укором в голосе. То, что позволительно Берку, не позволительно кандидату в ИГИЛ. – Надо остановиться.

– Вон там, на обочине, «карман» есть, – сквозь зубы процедил Галиб.

Горюнов не только планировал бросить порцию пыли в глаза новому знакомому, но и нащупать линию дальнейшего поведения с Галибом и ему подобными.

Галиб, несмотря на недовольство Берка, также решил присмотреться к новичку Кабиру Салиму. Оставив Зарифу у машины совершать молитву, они отошли в сторону на десяток метров, захватив молельный коврик из багажника и пятилитровую канистру с водой. У Петра в кармане куртки был пластмассовый туристический компас, по которому он определял направление на Мекку. Помогли друг другу совершить омовение. Галиб, очевидно, ожидал, что Кабир начнет молитву, и Петр начал по-арабски:

«Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного! Нет бога, кроме Аллаха, Терпеливого, Щедрого! Нет бога, кроме Аллаха, Высокого, Великого! Пречист Аллах, Господь семи небес и семи земель и того, что на них, и что между ними, и что над ними, и что под ними, Господь великого Трона! И мир над посланниками и хвала Аллаху, Господу миров, и да благословит Аллах Мухаммада и его пречистое семейство!.. Прошу прощения у Аллаха, моего Господа, и обращаюсь к нему».

Во время положенных ракатов [Ракат – один цикл словесных формул и движений при совершении салята (намаза)] Петр поглядывал на черное звездное небо и вкладывал в молитву свои искренние пожелания – выжить, не потерять себя во всей этой истории и сделать дело.

Внутренне, в мыслях, мусульманской молитве вторило как эхо: «Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя…»

Он сам удивился этому созвучию молитв. На арабском он заучил так, что они ему иногда даже снились по ночам в виде желтоватых, стилизованных под старину страниц Корана.

…– Ты мусульманин? – не удержалась от вопроса Александра, видя, как он усердствует в пяти ежедневных молитвах, соблюдая все положенные обряды.

– Это научный эксперимент, – придумал он отговорку, в которую Саша не слишком верила.

– Может, еще кого-нибудь вызвать, из ФСБ, например?

– Не доверяешь полиции? – усмехнулся Петр. – Я чист перед законом. Ребята из ФСБ дружно «похвалят» тебя за ложный вызов.

Православная душа его никак не противилась исламу, однако не радикальному его прочтению…

Когда они закончили, Петр торопливо надевал носки и ботинки, озябнув, усевшись на камень. Берк отсиживался в теплой машине, демонстрируя, что он живет в светском государстве.

– Кабир, ты ведь из Ирака? – по-арабски спросил Галиб. – Из какой ты местности?

– Жил в Багдаде последние годы, – ушел от прямого ответа Петр, решив, что нет смысла ходить вокруг да около.

– Да, ты похож на багдадца. Твой арабский… – Галиб пригладил влажную бороду, начавшую завиваться колечками после омовения. – Это хорошо, что ты с машиной. Оружие есть?

– Куда же без него?

– А почему ты не из Ирака в Сирию, а через Турцию?

– Да я пытался там, – отмахнулся Петр, выдавая полуправду. – Слышал про Абу Саида? Пытался попасть к нему в учебный центр, но, видно, им не нужны бойцы. А я считаю, мое место среди воинов, отстаивающих шариатское государство. Прошло время, когда мы молчали и отсиживались по углам!

– А у тебя язык подвешен как надо. Из тебя неплохой пропагандист выйдет.

– Я хочу участвовать в джихаде. Хватит болтовни…

– Вот тут ты не прав… Ну ладно. Это потом.

Он не спрашивал про Аббаса, и у Петра закралось подозрение, что Галиб и не знает, что везет Кабира с женой адресно, к конкретному человеку.

Однако, когда садились в машину, Галиб отодвинул Зарифу, плюхнулся сам на сиденье рядом с водителем и спросил:

– А ты что, знаком с Аббасом?

– Мне все равно с кем воевать за джихад, – Петр снова уклонился от ответа «да» или «нет», покосившись на Берка.

– Но ты ведь с ним знаком, – мягко словно уговаривал Галиб. – Если что, полиграф все покажет, не сомневайся.

В Центре не исключали возможности использования игиловцами полиграфа. Была информация, что у них практиковали и такие методы допроса. Горюнов был знаком с этим приборчиком и не впечатлился скрытой в словах Галиба угрозой.

– Я слышал про Аббаса, – пожал плечами Петр. – А даже если бы знал? Он за правильный ислам, и это главное.

– Он-то да… – многозначительно произнес Галиб. – Мне говорили, что ты имеешь отношение к русским? Разве ты русский?

Об этой «версии» мог сказать Галибу только Берк, а ему, в свою очередь, Бахрам. Петр сам его и попросил. Но удивило недоверие в голосе Галиба. «Александров спрашивал, сойду ли я за жителя Ирака? Выходит, что сошел бы. Не верят, что русский. Вот это номер! А к россиянам у них действительно большой интерес».

– Когда-то считался русским, – снова обтекаемо ответил он.

– А документы? – Галиб заерзал в кресле. – Документы у тебя сохранились?

– Российские? Да, – нехотя признался Петр. – Разве что, может, просроченные. Зачем они? Вот уж куда я хочу вернуться меньше всего…

– Ты в розыске, что ли?

Горюнов подозревал, что Галиб записывает разговор. Он, очевидно, не самое низшее звено в их иерархии, раз уполномочен расспрашивать, но и не слишком крупная фигура. Пристрелочный допрос под видом доверительной беседы, по которому будут сверять показания в череде последующих допросов. А то, что они последуют, Петр нисколько не сомневался. Его готовили к этому тщательно в Москве.

– Почему сразу в розыске? – Петр дернул плечом. Он вспомнил, что говорил месяц назад Саше. – Я чист перед законом.

Границу они проехали ночью. Тихо. Остановились минут на пятнадцать. Берк выскользнул из машины, исчез в небольшом слабо освещенном кирпичном домике пограничного пункта. На редкие хвойные деревца из зарешеченного окна падал бледный свет. Справа от металлических раздвижных ворот, подсвеченный чуть снизу, на флагштоке, поникший при безветрии, висел красный флаг с белым полумесяцем и звездой.

Понимая, что, возможно, сейчас будут досматривать, Петр сообщил:

– У меня ствол за поясом. Убрать в тайник? Успею?

– Не суетись, – вальяжно откликнулся Галиб. – Захотят, и тайник выпотрошат. У меня у самого ствол под мышкой.

В домике мигнул свет, ворота разъехались в стороны. Никто из пограничников не вышел.

– Проезжай, – велел Галиб.

Они отъехали на несколько километров от границы, и Галиб, приказав поменяться с ним местами, пересел за руль. Чем дальше продвигались в глубь Сирии, тем неразговорчивее становился Галиб.

Берк так и не вышел из домика пограничников. И Петр с нервным смешком подумал, что Берка отдали на заклание.

Ехали они в полной темноте. Фары выхватывали пустую дорогу с мусором по обочинам. Иногда на поворотах в свет фар попадали пустоши, выжженные солнцем, а сейчас напоминающие лунные пейзажи.

Горюнов сосредоточенно пялился в темноту и ему невольно пришло на ум: «Если так продолжится – война и вся эта возня, на нашем земляном шарике скоро и вправду будет как на луне».

Он отвлекал себя философствованиями, чтобы не думать о предстоящем. Оно виделось ему еще более темным, чем черная сирийская ночь. Петр опустил оконное стекло, внутрь ворвался жаркий воздух с привкусом гари.

Галиб вел машину около часа. То и дело гасил фары и ненадолго останавливался на обочине или прямо посередине дороги, открывал окно, прислушивался. Изредка доносились автоматные очереди. Вдалеке что-то вспыхивало и гасло, оставляя огненный след на сетчатке глаз.

То вдруг начинал гнать, притопив педаль газа, то ехал очень медленно. Пару раз видели встречные машины с включенными фарами. Однажды их обогнал грузовичок.

Зарифа вряд ли спала, но сидела так тихо, словно уснула. Она, похоже, начала осознавать, во что ввязалась.

Петр предпочитал о ней не беспокоиться. Сама напросилась. В конце концов, это не Дилар. Воспоминание о Дилар вызвало вдруг такую горечь от потери, будто до него только сейчас дошло. Он нахохлился, поднял ворот брезентовой куртки и покосился на Галиба. Тот почувствовал взгляд и снова остановил машину.

– Давай-ка ствол сюда, – протянул руку к Петру.

– С чего вдруг?

– Это не обсуждается. Иначе дальше не поедем. У нее тоже есть оружие? – Он забрал пистолет и дернул головой в сторону Зарифы.

Она не знала арабский, а Петр попросил ее по-турецки:

– Отдай ему пистолет.

Зарифа молча покорно подчинилась.

– Где еще стволы, тайник? Если у тебя или твоей женщины что-то найдут, пристрелят на месте.

– А воевать как, без оружия? – наивно поинтересовался Петр. – Под поликом тайник, у тебя под ногами.

– Дойдет до дела, получишь и оружие.

– Обидно. Кучу бабла выложил за стволы и за эту тачку, – он похлопал ладонью по бардачку. – Думал, пригодятся и мое желание участвовать в священной войне, и мое оружие…

– Пригодятся, когда убедимся, что ты тот, за кого себя выдаешь. По-русски говоришь?

– Вроде не забыл еще, – обиженно хмурился Петр. Росло в душе волнение, которое он всячески пытался замаскировать.

Они все ехали и ехали. Объезжали то и дело воронки на дороге. Мелькнул на обочине остов сгоревшей машины.

С кем-то перемигивались фарами. У Петра создалось ощущение, что они проехали несколько постов и их номер был известен, потому их пропустили, а не расстреляли.

Сомнений не оставалось – они направляются в Эр-Ракку – столицу объявленного ИГИЛ халифата. Он не думал, что возглавляемое Аббасом соединение дислоцируется в самой Ракке.

В этом многострадальном городе воевали, разрушали, созидали и снова разрушали, но никогда город не впадал в фанатичное безумие, прикрытое религией. Для здравомыслящих людей такого рода прикрытие убийств, пыток, бесчинств – злодейство, для верующих к тому же и кощунство. Зато для тех, кто не слишком образован, не нашел своего места в жизни, подвержен чужому влиянию, фанатичен, может быть, безумен подобный религиозный камуфляж – веский довод, и как раз тогда в ход идут замешанные на общечеловеческих ценностях и мировых религиях псевдопостулаты, псевдоидеи, псевдолозунги. Так, по сути, было с походами крестоносцев, так и теперь – только под знаменем ислама. А как может совмещаться религия и убийства?

Петр знал ответ. Такие совмещения легко происходили тогда, когда в дело вступали не фанатики, нет, а люди прагматичные, циничные. И не те, кто помельче, – исполнители и вербовщики пушечного мяса, а те, кто покрупнее, – массовики-затейники, как про себя их называл Горюнов. И полевые командиры, и профессиональные боевики – не они затейники, они тоже исполнители. А вот политики и руководство тех или иных стран и разведка этих стран. Вот они-то…

Вмешательство извне во внутренние дела стран, в которых и возникли «Аль-Каида», а затем ИГИЛ, дало толчок к большим проблемам, породившим сумятицу в умах многих мусульман, безработицу. Пнули с горы крошечный камешек, а получилась смертоносная, практически бесконтрольная лавина.

Псевдогосударство, где существует четкая организация и дисциплина, остальной мир воспринимает как воплощение хаоса из-за кажущихся спорадическими действий, из-за уничтожения исторических ценностей, убийств неверных и мусульман, придерживающихся не столь радикальной точки зрения. Но все это не есть хаос. А девиз ИГИЛ «Сохраниться и расшириться» и вовсе звучит как девиз хакеров, засылающих вирусы в компьютеры добропорядочных граждан, фирм и госкорпораций.

Результат от действия компьютерного вируса выглядит как хаос, ломает защиту, ворует информацию, корежит файлы, смешивая их друг с другом в бессмысленную кашу. Но однако же сам вирус является программой – четкой, хитрой, коварной, наполненной логикой и смыслом.

– Почти приехали, – буднично сообщил Галиб, словно они дружной компанией направлялись на пикник. Если бы перед ним на приборной панели не лежали два пистолета СМ9…

В городе было почти светло по сравнению с дорогой, по которой они добирались в Эр-Ракку. В домах горел свет. У двухэтажного дома из белого камня, Галиб остановил машину. Свет в окнах узорчато рассекали каменные решетки.

Петру и Зарифе не завязывали глаза, открыто провели в дом, понимая, что в ночи, в незнакомой обстановке они вряд ли сориентируются. Горюнов опасался, что такого рода беспечность говорит о другом, но об этом предпочитал не думать. Еще больше напрягала догадка, что не беспечность это вовсе, а абсолютная уверенность в своих силах и безнаказанности, и для нее есть фундамент, выложенный из сотен терактов, казней и трупов. Петр не планировал стать одним из камней в подобном фундаменте.

Еще в узком коридоре с каменными стенами и полом, традиционными для Востока, создающими прохладу, Зарифу забрали две женщины, полностью задрапированные в черные одежды. У одной из них на шее висел автомат и поверх него небрежно лежали руки в черных перчатках. Жены боевиков, а может, уже и вдовы.

Горюнова отвели в другую часть дома, в пустую комнату. Только на полу в углу лежал матрас.

– Раздевайся, – велел Галиб.

Петр подчинился. Остался в трусах, но его провожатый глазами показал, чтобы он снял их тоже. Его не интересовал сам Горюнов, а только одежда. Галиб прощупал каждый шов, но отдал обратно лишь нижнее белье. Петр торопливо натянул трусы и с нервной ухмылкой подумал, что «жучки», «маячки» и не стали бы прятать в одежду. Где находится Ракка, знают, что здесь халифат ИГИЛ – тоже. Бомби – не хочу.

Галиб вышел и вернулся с потертым камуфляжем – штаны, футболка, куртка и берцы, облегченные, летние, но сбитые и пыльные. Они были на размер меньше, чем нужно, однако их кто-то уже разносил, и они пришлись впору, как и одежда.

– С трупа? – спросил Петр. Хоть и жарковато было в комнате, он застегнул куртку на все пуговицы, словно в качестве странного протеста за недавнее унизительное обнажение. Он тут же подумал о Зарифе, но быстро отогнал от себя мысли заученной фразой: «Знала, на что шла».

– Ошалел, что ли? – удивился Галиб. – Свои шмотки от сердца оторвал. С экипировкой у нас туго.

– У меня в пикапе свой камуфляж есть…

Но Галиб проигнорировал эти слова и пнул матрас.

– Сейчас тебе пожрать принесут. Советую не отказываться. – Он пригладил пятерней бороду. – Потом будет не до того.

Горюнов промолчал. Понимал, что речь идет о допросах, и, вероятнее всего, довольно жестких. Спроси он напрямую, Галиб почувствует неладное. Рядовой мусульманин, стремящийся в ряды ИГИЛ, вряд ли догадывается о том, что его ждет там на самом деле. И Петр не должен был.

– Мне бы мой компас, он в кармане куртки, и молельный коврик.

– Мекка там, – Галиб указал на круглую метку на оштукатуренной стене, окрашенной в салатовый цвет. – А коврик и вода будут.

– Где Зарифа?

– Приведут сейчас.

Действительно пришла Зарифа в никабе и с ней еще женщина в таком же одеянии с подносом. На нем две плошки и круг хубзы [Хубз (араб.) – хлеб – в данном случае хлеб форме круглых лепешек]. Поднос поставила на матрас и ушла вместе с Галибом. Замок на двери отчетливо щелкнул. Их заперли.

– Ты как? – Петр заговорил по-турецки. Усадил Зару на матрас, чувствуя, как она дрожит под никабом. Подал ей плошку с едой, по запаху определив знакомый мутабаль [Мутабаль – традиционная арабская закуска – паста из печеных баклажанов, заправленная оливковым маслом, специями и йогуртом], который ел и в Ираке, в этой же плошке лежала горстка кабсы [Кабса – блюдо, распространенное в арабских странах, аналог плова] с курицей. Горюнов разломил лепешку, половину протянул жене.

– Видишь, нас даже кормят, – попытался он шутить. – Ешь! Неизвестно, когда потом покормят, – он интонационно выделил последнюю фразу, намекая, чтобы она психологически подготовилась. Они обговаривали это с ней еще в Стамбуле.

Зара кивнула и пожаловалась:

– Они забрали чаршаф и дали вот это, – девушка сняла никаб. – Надеюсь, никто не войдет? – Щеки ее покрывал румянец. – Слышишь, стреляют?

– Слышу. Тут война, – пожал плечами Петр и снова подал плошку с едой Заре, которую она отставила, пока сражалась с никабом.

– Где мы? – Она покорно начала есть правой рукой, сняв черные перчатки, надетые на нее в придачу к никабу.

– Надеюсь, в Ракке.

– В мутабаль они йогурт не добавили, – сказала Зарифа о еде.

Горюнов удивился. Как она могла это заметить при той степени волнения, какую должна испытывать в такой ситуации? Другая бы и вкус не почувствовала. Не осознает всех рисков? Неординарная реакция на испуг? Вот ведь ринулась за Аббасом в пекло. Так любит или другой интерес?

– Думаю, они еще довольно щедро нас потчуют, – нахмурился он. – У них продукты наверняка в дефиците. Война. Доедай и ляжем. Нам надо поспать.

Он справился с едой первым, сполоснул пальцы в плошке с водой и вытер о штаны, намеренно забыв о чистой тряпице, лежащей на подносе. Снял куртку и расстелил ее на верхней части матраса.

– Зара, доедай, – строго посмотрел он на нее.

Она послушалась и потом легла на матрас, к стене, головой и плечами на куртку Петра.

Он плюхнулся рядом, так и не найдя выключателя. Матовый плафон под потолком источал слабый помаргивающий свет, из чего Горюнов сделал вывод, что электричество дает дизель-генератор. Знал, что Ракку бомбили правительственные войска, и проблемы с электричеством вполне понятны.

Петр лежал на спине, чувствуя бедром теплый мягкий бок Зарифы. Он глядел в белый потолок и прислушивался. Глухо, словно комната звукоизолирована.

– Давай накроемся твоим никабом. При свете не уснуть, – поерзал он.

Они накрылись с головой. Петр прильнул губами к ее уху, еле слышно прошептал:

– Скоро придут за нами. Допрашивать будут порознь. Держись понаглее. Не теряйся. Постарайся выспаться.

Зарифа повернулась на бок и положила руку Петру на грудь, а щекой легла на его плечо. Горюнов погладил ее по руке, откинул со своего лица никаб, пахнущий чужими духами (видно, Заре выдали тоже поношенные вещи), и тут же уснул.

Разбудили их часа через два. Не слишком церемонились. Двое парней зашли, один из них пнул по матрасу. Зарифа вскрикнула, пряча лицо сначала за ладонями, а потом подтянула к себе никаб.

– Дайте ей одеться, – хрипло попросил Петр. Он делал вид, что все еще сонный, а сам быстро оценивающе взглянул на вошедших, и почему-то у него возникло стойкое ощущение, что это чеченцы.

– Пусть одевается, – сказал один из них по-турецки и добавил: – Мы не выйдем. Нечего ломаться. Может, вы вообще липовые мусульмане…

Горюнов ожидал такой провокационный подход. Они делали это не от высокого профессионализма, а интуитивно – разозлить, даже взбесить, чтобы в бешенстве муж или жена выболтали сгоряча лишнее. Акцент парня убедил Петра в его догадке об их национальной принадлежности, во всяком случае, этого голубоглазого, молодого и борзого. Голубоглазый был в черной вязаной шапке и при рыжеватой бороде без усов. Он все время облизывал верхнюю губу, словно проверял, не растут ли усы. Второй – постарше, черный, как ворон, с густыми бровями и угрюмый. Петр не сомневался, этот плечистый здоровяк – главный в их паре.

Зарифа надела никаб, и ее увел здоровяк, который довольно быстро вернулся. Он нес два стула, по одному в каждой руке. Поставил один к стене, другой около двери.

– Джебраил, садись, – предложил он рыжему, сам сел верхом на стул и уставился на стоящего перед ним Петра.

Горюнов заметил у него на бедре кобуру со «Стечкиным». Подумал отрешенно, что, если будет худо, можно обработать здоровяка и забрать ствол. Двадцать патронов хватит, чтобы вырваться из дома. Знать бы, где машина и Зарифа. Однако выехать из Ракки вряд ли удастся. Укокошат по дороге. Такая перспектива взбодрила его. Отступать некуда, а значит, надо выстоять, а еще лучше – атаковать самому.

– Парни, что тут, как? – спросил он так, словно они собрались в комнате, чтобы потрепаться. Он ведь прибыл сюда как бы к своим единомышленникам, а не в тыл врага. – Вы из Чечни?

Говорил он с ними на турецком. Джебраил довольно зло бросил:

– Не суетись! Друзей у тебя тут нет! Говори, кто тебя послал? – он пересыпал речь ругательствами.

По-турецки они говорили кое-как, а вот ругались виртуозно. Петр оценил как лингвист, прикидывая, что отвечать.

– Аллах послал, – Горюнов решил давить версию фанатика до конца. – Аллах велик! Я не мог смотреть в интернете, как наших братьев-мусульман убивают. Разврат кругом – пьянство, девки-шалавы…

– А твоя не шалава? – заржал Джебраил. – Ничего такая, пухленькая.

– Не стоит о ней так, – почти вежливо урезонил его Петр, но Джебраил подавился смехом, однако не от испуга.

– Ты чего, мне угрожаешь?! Ты… – Он шагнул к Петру.

– Сядь, Джебраил! – прикрикнул старший.

Его, очевидно, раздражало, в какое русло уходит разговор. Горюнов заметил большую родинку у него на щеке, скрытую частично бородой. Подумал, что, возможно, это поможет в установлении личности этого боевика. Лишь бы выбраться отсюда…

– Ты русский? – повел допрос старший.

– А что, это важно для мусульманина, готового стать джихадистом?

– Отвечай на вопросы!

– А если не буду? Я приехал сюда под знамена ислама, а не с вами препираться.

– Джебраил, поучи его, – устало вздохнул старший.

– Сид, да ему надо вообще глотку перерезать, – сделал рационализаторское предложение рыжий Джебраил. – Смотри как нагло пялится русская свинья!

Сид покачал головой.

«У Тома Сойера был двоюродный братец – Сид», – некстати вспомнилось Петру, перед тем как Джебраил всадил ему в живот ногой, обутой в тяжелый ботинок.

Горюнов успел сгруппироваться, напряг пресс, однако улетел к стене и приложился о нее затылком и отчего-то зашиб лопатки.

«Как крылья отсекли, – подумал он о вспыхнувшей в спине боли. – Где же Аббас? Или поторопился я? Прав был Александров с приказом “повременить”?»

Джебраил пнул лежащего Горюнова по ребрам не с целью сломать, для острастки. Схватил за шкирку и поднял.

– Отвечай, свинья, когда Сид спрашивает! Ты русский?

– Из России.

– Тогда говори по-русски, – Сид сказал это тоже по-русски с характерным чеченским акцентом.

– Что вы хотите услышать? – с трудом выдохнул Петр и с тревогой услышал акцент и в своей речи, попытался сосредоточиться и говорить чисто, но язык, как нарочно, смягчал согласные, добавлял нехарактерные для русского звуки. – Я из России. Уехал оттуда давно. Жил в Ираке.

– У тебя арабский акцент. Ты – араб! – уверенно заключил Джебраил. – Кто тебя послал?

Он снова налетел на Петра, принялся бить кулаками в живот, по лицу и по ребрам. Горюнов упал, закрыв голову руками. Не сопротивлялся, жмурясь от вспышек боли и прислушиваясь к себе. Нельзя было допустить момента, когда совсем ослабнет и не сможет оказать сопротивление, если поймет, что ситуация критическая. Но и показывать раньше времени, что способен дать полноценный отпор, он не собирался. Терпел.

– Довольно! – подал голос Сид. – Оставь, Джебраил.

Но тот в запале нанес еще несколько ударов. Отошел от распластанного на полу Петра и, тяжело дыша, спросил:

– Может, бабой его заняться? Она быстрее расколется. Перестанет блажить на тему фанатичной преданности нашим идеям.

– Ею и так занимаются, – отмахнулся Сид и обратился к застонавшему помимо воли Петру. – Тебя зовут Кабир Салим? Это арабское имя. Как звали в России?

– Камиль Салимов.

– Татарин? – Джебраил окинул взглядом сидящего на полу Петра. – Хватит заливать! Ты иракский шпион!

Петр искренне усмехнулся. А он-то убеждал Александрова, что его не примут за араба. Считал, что настоящие арабы быстро выведут на чистую воду и гораздо рискованнее выдавать себя за жителя Ирака.

– Я думал, иракцы на вашей стороне. Мусульмане Ирака пострадали от Запада. От этих выродков. Достойные офицеры иракской армии остались без работы. В Багдаде я понял, что мне просто необходимо сюда к вам. Не ожидал такого недоверия. – Он потер разбитый бок. – Вам не нужны бойцы?

– Нам нужны бойцы, а не шпионы, – выдал Сид. – Ты отнимаешь у нас время. Но мы – терпеливые. И не таких, как ты, выводили на чистую воду. Ты либо слишком глуп, либо слишком умен.

– А может, что-то среднее? – робко подсказал Горюнов.

До этого взгляд был скучающим, но теперь Сид посмотрел на него заинтересованно.

– Как ты узнал, где пересекать границу? Кто тебе помогал?

Петр поднял глаза на Сида удивленно. Тот не мог не знать, что его привез Галиб, а Галиб, в свою очередь, должен был рассказать о Берке. Откуда такой странный вопрос? И как лучше ответить?

– Что ты мозгуешь? Отвечай!

– Вы же знаете, кто меня привез… – хитрил Горюнов. – Я еще в Багдаде искал возможность попасть сюда. Слыхал про Абу Саида, о его вербовочном центре. Но они шифровались не хуже вас. Потом мне сказали добрые люди, что в Турции будет все проще. Я жил в Стамбуле когда-то, остались знакомые.

Пока он откровенничал с Сидом, Джебраил вышел из комнаты и вернулся быстро весьма довольный. Петр заметил эту перемену и напрягся. Джебраил не замедлил вывалить информацию:

– Кто такой Марек Брожек?

Петр пожалел Зарифу. Ее хорошо прижали, раз она выдала это имя. Однако все шло по плану. По плану Горюнова. Зарифе необходимо было иметь какую-то информацию «за пазухой» и выдать ее, когда начнут расспрашивать с пристрастием. Имя мужа, которое не добавляло ясности допрашивающим, а скорее, наоборот, – чем больше информации, противоречивой и трудно проверяемой, тем лучше. Разведчик пришел бы со стройной, выверенной легендой, комар носа не подточит, что в данной ситуации вызвало бы большие подозрения. Путанно, значит, совесть у Кабира Салима не чиста. Криминальное прошлое – лучший билет в ИГИЛ. Такими людьми легче манипулировать – шантаж, угроза выдать его властям страны, из которой он бежал. А если он еще и фанатично настроен… Благодатное поле для деятельности.

Эту аксиому вербовки Петр усвоил еще в Багдаде, когда пытался добраться до Абу Саида. Только лишь фанатики их не всегда устраивали – предпочтение отдавалось людям с мутным прошлым.

Линию поведения, проводимую им сейчас, они обсуждали с Александровым в Москве и с психологами, и с другими спецами проговаривали раз за разом, меняя степень давления на Петра, учитывая его психотип и прорабатывая линию поведения его и предположительного противника…

На вопрос Джебраила сразу Петр отвечать не стал, замешкался, смутился, кусая соленую от крови, припухшую нижнюю губу.

– Так ты русский или поляк, или араб? – Джебраил выглядел торжествующим.

Сид достал из-под ворота цепочку с пулей, висящей на ней, и вертел пулю смуглыми не слишком чистыми пальцами.

– Или турок? – добавил он. – Ты по-турецки говоришь лучше, чем я, а я жил там много лет.

– Я тоже там жил! – с отчаянием выпалил Петр. – Что я виноват, если быстро схватываю, способный к языкам?

– Польский тоже знаешь, раз под польским именем в Стамбуле обретался? – увидев, что Кабир кивнул, Сид оживился вдруг: – А на каких еще говоришь? – Он стал загибать пальцы и перечислять: – Арабский, турецкий, русский, польский…

– Азербайджанский, он с турецким очень похож, – оправдался Петр, подумав: «Лучше бы испанский учил!» – Английский в школе… Персидский немного.

– Шайтан! – изумленно и восхищенно воскликнул Сид. – Проще сказать, какой ты не знаешь.

Горюнов догадывался, что им нужны переводчики для той разношерстной, разнонациональной толпы, что составляла ряды ИГИЛ, поэтому он и не скрывал своих лингвистических способностей.

– Будем еще проверять, что ты тут наплел… Родственники в России есть?

– Я сирота. Детдомовский.

– Ловко придумал, – поморщился Джебраил. – А детдом сгорел и твои документы тоже?

Именно такую версию они прорабатывали с Александровым, но пришли в итоге к другой. Петр помотал головой, дескать, не знаю, что с детдомом. Александров рассчитывал, что кто-нибудь из пособников ИГИЛ в России придет проверить информацию Кабира о его детдомовском прошлом. А тем временем из местного УФСБ в канцелярию посадят милую девушку. Никто в детдоме не сможет снабдить информацией о выпускнике Салимове, кроме нее. А от нее любопытного товарища поведет наружное наблюдение контрразведки.

– Где жил в Багдаде, чем занимался? – Сид протянул ему блокнот и ручку. – Адрес черкни. И детдома в России. И стамбульский заодно…

– Я в Турции в общаге жил для портовых рабочих, – Петр написал все в блокноте.

Его наконец оставили в покое. Ушли оба, унесли стулья. Через минут десять втолкнули Зарифу. Она запуталась в подоле, чуть не упала. Горюнов ее поймал и приобнял. Зара в щель никаба, как через амбразуру, испуганно таращилась на его разбитое лицо.

– За что нас так?

– Не верят, – наставительно пояснил Петр, устраиваясь на матрасе. Очень болели ушибленные о стену лопатки. – Наверное, среди добровольцев, таких, как мы, есть предатели, неверные. Пусть лучше проверяют, чем закрадется в наши ряды хоть одна крыса.

Он бы голову отдал на отсечение, что услышал смешок из-под никаба, но Зарифа замаскировала его всхлипываниями, однако никаб снимать не спешила, чтобы не демаскировать свое незаплаканное лицо.

– Они пытались меня бить. А я – слабая женщина. Ты ведь просил не говорить им то имя… Прости, я сказала, ведь больше и говорить нечего, ведь я ничего о тебе, кроме этого, не знаю. А они не верят. Ты слышишь?

Горюнов спал, запрокинув лицо с кровавым потеком на брови и на подбородке. Зара с любопытством посмотрела на него, сняла никаб и укрыла его. Осторожно забралась на матрас вдоль стенки и прикорнула рядом.

* * *

Солнце припекало правую щеку, узорная тень от каменной оконной решетки отпечаталась на стене. Петра кто-то легонько толкнул по неснятому ботинку. Он открыл глаза и сразу заметил отсутствие Зары. Зато в изножье стоял Аббас Джабар Али Хамид.

Он здорово постарел. Отпустил волосы до плеч. Черные, жесткие, чуть вьющиеся, уже заметно тронутые сединой. Солнцезащитные очки он поднял на лоб, открыв прищуренные темные, почти черные глаза. Тонкий прямой нос с трепетными, как у арабского скакуна, ноздрями. Губы почти потерялись в густой бороде и усах. Вид у него был вполне джихадистский, как про себя решил Петр.

Чуть сутуловатый, довольно высокий Аббас смотрел на Петра снисходительно. Крутил на пальце ключи от пикапа. В другой руке держал за ствол пистолет.

Горюнов не знал, стоит ли демонстрировать их знакомство, тем более если комната прослушивается.

– Где Зарифа? – нашелся, что спросить Петр, морщась и вставая с матраса.

– Пойдем, – Аббас протянул ему пистолет и ключи, – с ней все в порядке.

Они прошли по темному коридору, где гулял сквозняк и пахло подгоревшей едой и довольно едким дымом откуда-то наносило. Рядом с Раккой были нефтяные месторождения, там стояли похожие на те, что были в Чечне, самодельные мини-заводы по переработке нефти в нефтепродукты – на Кавказе их называли «самоварами». Нефть жгли, чтобы выделить бензин, вроде доморощенного крекинга.

По каменной лестнице, обложенной изразцами, мужчины поднялись на второй этаж. Аббас шел молча, перед глазами Петра маячила его спина в песочном камуфляже. Они очутились в кабинете.

На громоздком деревянном письменном столе лежал автомат, которым Горюнова снабдил Эмре, а на стуле с резной спинкой – одежда Петра.

– Что пялишься? Забирай свои вещи, переодевайся. Я утром приехал, узнал, что ты тут. Зачем Зарифу приволок? – Он увидел, как Петр взглянул вопросительно и прочертил круг в воздухе указательным пальцем. – Да не слушают нас! Здесь можешь говорить спокойно.

Низкий голос Аббаса рокотал по комнате. Он явно был раздражен, сдерживался, и оттого его голос вибрировал.

– Сама напросилась, – буркнул Петр про Зару, отвернувшись от курда и скидывая чужие вещи с себя. Он пошарил в кармане куртки и с большим облегчением обнаружил там компас в целости и сохранности. Дешевый, пластмассовый, он являлся передатчиком. Чтобы его не засекли, предполагалось им воспользоваться лишь однажды, если не удастся выбраться, в критической ситуации.

Горюнов ожидал, что Аббас обрушится на него с руганью и претензиями из-за приезда Зары. Однако курд хмыкнул и заговорил о другом:

– Зачем ты позволил себя бить? На тебя это не похоже.

– Ты смеешься? Мне сказали, что еду к тебе. Вместо твоей бородатой рожи две других, допытываются, бьют. Думаю, выдам, что знаком с тобой, тебе наврежу, сопротивляться стану, еще больше обозлятся, выведут во двор и ножичком по горлу.

Он не верил Аббасу. Мысль, что проверка была с подачи курда, не давала покоя. Но зачем? Горюнов оделся и ощутил себя словно защищеннее.

– Не дури, Брожек, или как там тебя теперь?

– Кабир Салим.

– Сойдет, – тряхнул шевелюрой Аббас. – Так вот, Кабир, я подумал, ты примчишься, когда узнаешь, где я. Сделал так, чтобы ты узнал. Я не ошибся. Что ты, изумлен? – самодовольно уточнил он.

– Где здесь туалет? – нагло поинтересовался Петр. – Хоть умыться. Кровь засохла. И салят совершить.

– Передо мной комедию ломать не надо, – посоветовал Аббас. – Не ершись. Я тут твой единственный союзник, ну и Зара. Пусть будет пока в роли твоей жены, так безопаснее для нее. Сид загорелся сделать из тебя переводчика…

– Туалет? – напомнил Петр, вроде и не прислушиваясь к собеседнику.

– Направо по коридору, – ухмыльнулся Аббас.

В туалете был душ. У Петра возник соблазн влезть под него, но в итоге он ограничился тем, что, раздевшись до пояса, с наслаждением ополоснулся над раковиной. Пока принимал водные процедуры, пытался понять, насколько изменения, произошедшие в Аббасе, ему на руку.

Глянув на себя в зеркало, круглое, небольшое, обрамленное синей резной рамой, Петр оценил синяки от вчерашней беседы с чеченцами. Он выглядел осунувшимся, но глаза смотрели бодро.

Горюнов показал себе в зеркало фигу – на удачу и вернулся в кабинет.

– Аббас, дорогой, – Петр сел в кожаное кресло напротив стола, за которым восседал хозяин кабинета, – ты ведь был в доме все это время. Давай начистоту. С твоей подачи меня допрашивали или с молчаливого согласия?

– Второе, – кивнул Аббас. – Если бы я им отказал, было бы больше подозрений. Чеченцев тут немало. Они очень активные, нахрапистые. У них своя группа организовалась, и в ней не только чеченцы. Один из лидеров ИГИЛ – Умар Аш-Шишани – командующий, входит в пятерку лидеров. Но на халифа не потянет – он не курайшит [Курайшиты – племя в древней Мекке, к которому принадлежал пророк Мухаммад]. Однако одеяло они на себя активно тащат.

– Галиб с ними?

– Нет, Галиб мой человек. Он сделал все, как я велел. Я не вызываю доверия у Сида и его парней, но меня это мало волнует. В переводчики я им тебя не отдам. Мне хватает пока веса и связей, чтобы отстаивать свои интересы на благо халифата. – Он улыбнулся так, что Петр отнес последние слова к разряду общепринятых здесь, но абсолютно ничего не значащих для курда. Аббас мог с таким же успехом вскинуть руку в приветственном жесте нацистов и выкрикнуть: «Хайль, Гитлер!»

– Может, я смог бы совмещать? – Петр не хотел упускать возможности плотного общения с Сидом и его приспешниками.

– Посмотрим, – кивнул Аббас. – Это мой дом, и здесь ты с ними не будешь пересекаться. Я пустил их только вчера. Ты не куришь, я надеюсь. Они тут ужесточили наказания для курильщиков. Не хотелось, чтобы тебя отлупили на площади.

– Знаю. Бросил. А ты ведь тоже был заядлым любителем турецкого табака.

– А я и курю. У себя в доме. Мои слуги и бойцы не выдадут. Тебе не советую… – Он помолчал. – Зарифу забудь. Она будет в женской половине. Видеться с ней не обязательно.

– Я думал, ты разозлишься сильно, что я ее привез, – ехидно заметил Петр. Он понимал, что Аббас и Зарифа – любовники.

– Ты бы еще Мансура приволок…

– Кого?

– Не делай такую невинную физиономию. Скажешь, он не просился? Мальчишка, Мансур.

– А-а, твой сын.

– Мой?! – Аббас расхохотался. – Нет, мне чужого не надо.

У Петра захолодело в животе от крайне неприятной догадки.

– Слушай, вот только не надо мне этой индийской лабуды про обретенных детей и несметные богатства в наследство… В 99-м я уехал из Турции. Мальчишке лет десять. А прошло четырнадцать.

– Ему тринадцать, – уточнил Аббас, откровенно забавляясь реакцией Петра. Но вдруг посерьезнел: – Я признал его сыном ради Дилар. Ты же исчез. Хотя мне тогда очень хотелось поговорить с тобой по-мужски. Вину за арест нашего общего друга Мардини я до сих пор с тебя не снял.

– Сам посуди, мне какой резон? Я связал его с людьми, которые обеспечили вас оружием и амуницией. И потом сдал митовцам?!

– Отчего же, вполне логично. Именно потому организовал встречу Мардини с русскими, чтобы иметь веские доказательства его вины.

– Ты прекрасно знаешь, что это не так, иначе я сюда не сунулся бы. – Петр замялся, но все же спросил: – Насчет Мансура ты серьезно?

Аббас кивнул.

– Но ты же был с Дилар…

– Нет, Поляк. Этот номер у тебя не пройдет, – он погрозил пальцем. – Если выберешься отсюда, анализ ДНК сделаешь, раз не веришь.

– «Если выберешься»? – Петр решил оставить тему отцовства в покое, подвернулась тема более насущная. – Непросто это сделать?

– Угу. Очень даже. Дороги контролируются что в сторону Дамаска, что в сторону Турции. Пытаются сбежать некоторые, кому неохота в качестве шахидов последнюю роль сыграть. Их по дороге отлавливают и казнят публично – отбивает охоту у других, знаешь ли. Не лучше попасть и в лапки боевиков оппозиции. Они игиловцев боятся и, когда у них оказывается пусть и бывший игиловец, отыгрываются по полной. То же самое с правительственными войсками. Вот теперь и подумай, как выбираться. Крыльев случайно у тебя нет?

Петр повел плечами – лопатки после ночного допроса еще болели.

– Я распорядился, – Аббас достал сигарету из верхнего ящика стола и закурил, – поставить в твой пикап станковый пулемет.

– Может, лучше зушку, учитывая все вышеизложенное?

– Обойдешься! Надеюсь, у нас не будет проблем с твоим вероисповеданием?

– Не волнуйся, с этим у меня все в порядке. – Горюнов подошел к окну, закрытому ставнями-жалюзи, изъеденными термитами, окрашенными желтой краской, уже облезшей.

Петр заглянул в щель между планками жалюзи. Пыльная улица с разбитым асфальтом, выбоины в стене дома напротив. От окна тянуло жаром.

«Многострадальный город, – подумал он. – Его сперва разрушили персы, затем захватили арабские мусульманские племена. Еще через два века из-за войн город пришел в упадок, хотя до этого довольно долго был столицей большой империи Аббасидов. В тринадцатом веке – нашествие монголов, которое опустошило Ракку. Река Евфрат, удобные для сельского хозяйства земли… Но только в середине девятнадцатого века город обрел новую жизнь на том же месте. Тут успешно выращивали хлопок. Жили, молились, город процветал… До сегодняшнего времени, когда пришел сброд со всего мира, выдающий себя за истинных мусульман, усердствующих на пути ислама. Только из всего усердия, которое вкладывалось в понятие «джихад», они выбрали не усердие в учебе или работе, а свели все к газавату – борьбе не только с врагами ислама, а со всеми, кто хоть чем-то не похож на них самих. Джихад меча превратился в откровенную бойню, где меч справедливости и веры подменили на топор безжалостного садиста и палача ловкие престидижитаторы – демагоги и псевдолидеры».

А есть еще и силы извне, которые разложили костерок, подогревают фанатиков финансово и морально. Однако у Петра было ощущение, что США в погоне за влиянием на Ближнем Востоке и нефтяными месторождениями действовали жадно, азартно, но их амбиции и жадность раздувал кто-то умелый, остававшийся в тени. Из тени манипулировать вольготнее. И что-то наводило на мысль, что разбалансировать ситуацию на Ближнем Востоке могли опытные, не одно столетие оттачивающие свое мастерство кукловоды, при этом в суматохе, организованной ими же самими, они обычно захватывали колонии с полезными ископаемыми. Таким кукловодом являлась Великобритания. Принцип «разделяй и властвуй» они использовали многократно в различных конфликтах, в том числе и на Востоке.

– Здесь есть англичане? – Петр повернулся к Аббасу.

Тот в задумчивости почесал висок и пожал плечами:

– Ты имеешь в виду среди игиловцев? Англичане-арабы встречались. – Он помолчал, но, как выяснилось, думал уже о другом: – Можешь остаться у меня. В конце коридора подготовили для тебя комнату. Но возиться с тобой некогда. Вникай во все сам и побыстрее, если хочешь выжить. Держись Галиба.

– Значит, я человек твоей команды? – Петр опустил голову, разглядывая свои ботинки.

– Ну, считай так, – посмеиваясь, согласился Аббас. * * *

Кондиционеров в доме Аббаса не было, во всяком случае, если они имелись, то не работали. Спасали от жары каменные стены, каменные полы, ставни. В комнате, выделенной Горюнову, кроме низкой кровати стоял стул у окна, на нем лежал стопкой песочный камуфляж, под ним такие же ботинки. Рядом на полу сумка с вещами Петра из машины.

– Заботливые, – Горюнов покачал головой. В стене был встроенный шкаф с тяжелой дверцей в следах термитов. Он отодвинул дверцу, на штанге болтались две вешалки, на полу сидела маленькая розовая ящерица. Ее глаз блеснул в свете, попавшем из комнаты.

Петр присел на край кровати и только сейчас заметил, как дрожат руки. Он с удивлением на них посмотрел. Ему казалось, что он совершенно спокоен. Перед тем как пойти сюда, в эти свои «апартаменты», он спросил Аббаса, будут ли Сид и его люди проверять все сказанное им на ночном допросе. Курд ответил утвердительно. «Даже не сомневайся. Они проверяют тех, кто из России, а ты же позиционировал себя русским». Он сказал это так, словно и сам сомневался, откуда Поляк на самом деле.

На стопке одежды новенькой «песочки» что-то блестело. Петр дотянулся до стула и обнаружил серебряное плоское и широкое кольцо, а под ним записку от Зарифы, написанную на курдском-курманджи:

«Спасибо, что поддержал. Это на память. Думаю, он не позволит нам видеться». По кольцу тянулась гравировка, арабская вязь: «Сохраниться и расшириться» – девиз ИГИЛ.

Петр надел кольцо на средний палец левой руки, подумав, что этот девиз он будет интерпретировать для себя иначе, ведь работает на другое государство.

Однако кольцо навело на мысль о других кольцах, которые они с Александрой так и не купили. Она вроде бы обиделась. Без свадебного платья, без колец, без гостей, без первой брачной ночи, которая случилась только незадолго до его отъезда… Но Саша как опытный рыбак обладала завидным для женщины терпеньем и выдержкой.

Петр решил: если выберется, купит ей красивый перстень, а пока он вертел на пальце кольцо, подаренное ему второй женой. По-видимому, здесь эти колечки были в ходу, как и черные повязки на лоб с белыми буквами все того же девиза или шахады – символа веры.

Горюнов откинулся на спину на кровати и сразу уснул. * * *

Следующие две недели он провел в лагере под Раккой, где обучали новобранцев. Пыль, солнце, бородатые рожи, пропотевшие камуфляжи и много молодежи – четырнадцати– и даже тринадцатилетние мальчишки.

Но мальчишки они только по возрасту – безбородые, безусые, однако наглые, злые. Отдачей автомата их сносило, но они с завидным упорством стреляли снова и снова…

Женщин обучали отдельно. В дальнем конце большого пыльного плаца. В черных химарах [Химар – одежда, ниспадающая с головы и закрывающая все тело. Предпочтительная одежда мусульманки по шариату] они пылили подолами, были все с закрытыми лицами и в перчатках, выкрикивали что-то воинственно и потрясали автоматами над головой.

Петр попал сюда с подачи Аббаса, хотя тот видел еще в Турции, как Поляк умеет обращаться с оружием (прозвище «Поляк» приклеилось к нему и здесь, хотя, по идее, кроме Аббаса, Зарифы и чеченцев, о его «польском» происхождении никто знать не мог). Однако направил на обучение.

Горюнов решил для себя, что Аббас хотел, чтобы он посмотрел от и до, как функционирует машина подготовки в ИГИЛ.

Петра не считали рядовым игиловцем, а кем-то вроде офицера, если такое понятие могло быть применимо в их отрядах. Попытались было инструкторы гонять его наравне с новичками… Но Петр не скрывал умений и навыков владения различными видами оружия и основами рукопашного боя.

«Пусть гадают, откуда багдадский парикмахер это умеет, – зло подумал он. – А я не собираюсь тут костьми ложиться на их полосе препятствий. Мальцы пускай бегают, играют в солдатики».

Петр видел, как Галиб что-то шепнул инструктору, после чего Горюнов, к досаде и зависти большинства новобранцев, перешел в статус помощника инструктора. Однако своеобразный КМБ все же пришлось проходить до конца.

В один из дней, когда солнце особенно пекло, сюда, на территорию лагеря, прямо на полигон въехал крытый брезентом пыльный грузовичок. Выплюнув облачко вонючего дыма из выхлопной трубы, он застыл около начала полосы препятствий.

Горюнов в этот момент отошел в сторону, чтобы поправить гутру на голове и перевести дыхание в тени приземистого здания арсенала, где оставляли оружие после занятий, тут же было что-то вроде канцелярии.

Поскольку Петр стоял здесь, он успел рассмотреть, как из кузова машины выволокли троих в надетых на головы черных мешках. Затем их повели на плац, и они скрылись из поля зрения Горюнова. Заинтересованный, он пошел следом.

Там, на флагштоке, на ветру развевалось черное знамя ИГИЛ с шахадой – символом веры ислама, состоящей из двух частей: нубуввы – признания Мухаммада пророком и Таухида – тезиса о единобожии. А рядом круг, имитирующий перстень пророка, хранящийся в Топкапе. Под флагом земля была пропитана кровью. Петр догадывался, что это кровь, поскольку тут стоял характерный запах и роились мухи. Теперь, когда людей в мешках на голове привели сюда, он получил подтверждение своему предположению.

Мужчин поставили на колени, руки у них были связаны за спиной. С голов сорвали мешки. Один был смертельно бледен и плакал. Другой испуганно оглядывался по сторонам, щурясь от ослепившего его солнца. Третий смеялся. Его пнули, и он подавленно умолк. Стали подходить новобранцы: кто с любопытством на лицах, кто с азартом, а большинство настороженные, как и Горюнов, державшиеся поодаль. Он догадывался, что за этим последует.

Незнакомый человек во всем черном, который привез людей на казнь, сообщил громко по-арабски: «Эти люди – насильники. По закону шариата они приговариваются к смерти. Есть добровольцы среди вас – будущие воины Аллаха?»

– Что он говорит? – спросил кто-то за спиной Горюнова по-русски, но с акцентом. Петр обернулся. На него смотрел парень лет двадцати, испуганный. – Вы же хорошо знаете арабский.

– Он предлагает привести казнь в исполнение, – так же по-русски ответил Петр. – Вызывает желающих. Эти мужики – насильники.

– А почему мы?.. Кто-то из нас? – дрогнувшим голосом проговорил этот же парень.

Горюнову показалось теперь, что он гораздо младше.

– Я думал, мы будем воевать с неверными, с американцами, – продолжил он взволнованно, не дожидаясь ответа. – А тут вроде свои же. Преступников суд должен судить, а не мы…

Его ткнул в бок стоящий рядом новобранец постарше. Петр взглянул на него одобрительно.

– Не стоит высказывать здесь все, что думаешь, а то недолго оказаться на месте этих троих.

– Вы так хорошо говорите по-арабски, – с легкой завистью заметил парень. – Меня зовут Ильяс.

– Кабир, – представился Петр.

Он видел, что этот большеглазый Ильяс уже сейчас разочарован в реальности, разнившейся с дифирамбами ИГИЛ, спетыми ему вербовщиком в Чечне или Дагестане, откуда он родом, если судить по акценту. Ильяс кончит плохо – либо с перепугу запаникует и погибнет в первом же бою, либо, выжив чудом, решится бежать.

А значит, Ильяса ждет смерть, как и большинство мужчин и парней, чьи затылки Петр видел сейчас. Их лица были обращены к месту казни, где уже разворачивалась кровавая вакханалия черного халифата.

Как и ожидал Горюнов, вперед выскочили мальчишки. Наибольшей жестокостью отличались обычно подростки и… женщины. Это Петр успел понять, еще когда жил в Стамбуле и обучал боевиков РПК.

Того, смеющегося, четырнадцатилетний парнишка застрелил в затылок из пистолета, услужливо протянутого ему инструктором. Казненный упал вперед, как мешок картошки. Кровью забрызгало стоящих поблизости. Некоторые попытались отступить, но сзади напирали любопытствующие.

Следующему для разнообразия перерезали горло и третьему тоже. Затем инструктор велел оттащить трупы в грузовик. Инструктор приблизился к Петру:

– Что? Отсиделся в задних рядах?

– Не отсиделся, а отстоялся. Я, конечно, не пью, однако всем известно, что выдержанное вино ценится дороже.

Инструктор поднял на лоб солнцезащитные очки, продемонстрировав маленькие болезненно воспаленные глаза, словно он много читал или злоупотреблял чем-то покрепче вина. Петр находил у дальней ограды плаца использованные шприцы.

Он уже облазил всю территорию лагеря и видел, как отправлялись группы новобранцев в зону боевых действий. Видел и шахидов. Для них особенно не скупились на наркотики, закрывая глаза на законы шариата.

– Мне сказали, – лениво процедил инструктор, – что ты умеешь обращаться со снайперской винтовкой. Обучать этих, – он махнул себе за спину, – нет ни времени, ни желания. А снайпер у меня в группе два дня назад погиб.

– Допустим, – безо всякого желания кивнул Петр, понимая, что об его умениях было известно Аббасу и, скорее всего, через Галиба он передал инструктору эту информацию.

«Что это? Подстава? Чтобы проверить, пойду ли до конца, дабы закрепиться в ИГИЛ? Зачем такая проверка Аббасу?» – мысли взметнулись в голове Горюнова, как пыль из-под ботинок парней, бегавших по плацу.

Но пыль осела, и по здравом размышлении Петр посчитал, что весьма осмотрительно было со стороны Аббаса сделать его снайпером. Конечно, противник охотится за снайперами особо, однако же они в стороне от основной схватки. И шансов выжить больше.

В эти дни шла борьба за аэродром Табка. Эта авиабаза считалась одной из самых важных в Сирии.

Истребители, вертолеты, танки, арсенал и множество боеприпасов – лакомый кусок для ИГИЛ, к тому же ощущать себя в безопасности в Ракке они смогут, только захватив базу – своего рода ключ к Ракке. Горюнову, конечно, не хотелось становиться помощником ИГИЛ в добывании этого ключа, и он надеялся, что правительственные войска будут держаться стоически.

Горюнов знал, что несколько месяцев назад, в марте 2013 года, командование сирийской армии направило заказ на оружие в «Рособоронэкспорт». Становилось очевидным, что сирийцы захлебываются на двух фронтах против ИГИЛ и так называемой оппозиции, спонсируемой Штатами и стоящей в оппозиции только лишь к собственному сирийскому народу. Да и оппозицию начали уничтожать игиловцы, поднявшиеся в полный рост под черным флагом, застилавшим мусульманам и солнце, и подлинную веру в Аллаха. Но всегда найдется сила, способная сорвать этот флаг палачей и садистов, прикрывающихся, как щитом, исламом. Ведь все удары критики, направленные против боевиков ИГИЛ, приходились и по исламу, оскверняя и веру, и чувства верующих мусульман. И все-таки Петр не сомневался, что есть силы, готовые по-настоящему противостоять терроризму.

Пока не появилась возможность противоборствовать открыто, было необходимо обезопасить Россию от возвращающихся повоевавших боевиков – выходцев из России и бывших Союзных республик.

Петра остро интересовали документы уже воюющих и новоприбывших, хотя бы того же Ильяса, Джебраила и Сида и иже с ними, а не те имена – воинственные псевдонимы, которыми они себя нарекали сами или их командиры с очевидными конспиративными целями.

Он несколько раз заглядывал в канцелярию лагеря и выгадал момент, изучив замок на довольно большом зеленом сейфе.

Его собственные документы прибрал к себе Аббас. Но Петр видел, как паспорта группы, с которой он вместе готовился, инструктор спрятал именно в этот сейфовый шкаф.

Понадобятся инструменты и довольно много времени, чтобы никто не заходил в канцелярию. Разве что ночью. На окне не было ни штор, ни жалюзи, а следовательно, необходима светомаскировка.

«А еще лучше взрывчатку заполучить и рвануть это гадючье гнездо, – подумал Петр. – Но документы нужны, вернее, их копии. Аббас тут не помощник – он это и дал понять. Да и рискованно пытаться его посвящать. О чем бы он ни догадывался в отношении меня, о моих целях ему знать ни к чему».

Ночевал эти дни Горюнов в лагере, в общей казарме, вспомнив молодость и первый курс ВИИЯ.

Пистолет, который ему вернул Аббас, держал все время при себе – и днем и ночью. Петра угнетала мысль о разоблачении. Постоянное нервное напряжение будило неуемное воображение, а особенно после увиденной воочию казни оптимизма не прибавилось.

Ему чрезвычайно хотелось понять, куда деваются документы очередной группы, когда ее подготовка завершена. То, что их не отдают владельцам, почти наверняка так. Но и такой лагерь подготовки ведь не единственный и канцелярий с подобными сейфами несколько. Однако же остаются ли документы в лагерях подготовки или передаются в какой-то центр?

Петр понимал – такой центр существует и некоторые из паспортов тщательно проверяют. Документы тех, кто претендует на серьезные роли в структуре ИГИЛ, подвергают особой проверке. Петра ждала та же участь, если бы Аббас не припрятал его паспорт, взяв на себя долю ответственности за Поляка.

Получить документы только той группы, что сопела на койках в одной с ним казарме, хоть тут и много парней из России и Таджикистана, – все равно слишком маленький куш. Не для того Горюнов сюда забрался, чтобы размениваться…

Правда, после показательной казни он начал было подумывать, что неплохо довольствоваться и малым, но поборол соблазн рвануть отсюда во все лопатки. По прошествии недели Петр решился ночью прогуляться и проверить, насколько крепки запоры и заодно бдительность местных ребят.

Надел куртку – ночи были холодные, и вышел из казармы. Петра так и подмывало включить фонарик, лежащий в кармане. Больше всего он сейчас боялся не инструктора, а змей. Тут, за городом, могла попасться египетская кобра или палестинская змея, обе смертельно ядовитые.

Повернув за угол канцелярии, Горюнов едва не выхватил пистолет из кобуры на поясе, уже снятый с предохранителя.

– Что ты здесь? – с холодком в голосе спросил инструктор и посветил фонариком в лицо. – Поляк? Куда направляешься?

– Молиться, – выдал заготовленное Петр.

– Мало тебе пяти намазов? – недоверчиво хмыкнул инструктор, опустив луч фонарика в землю, чтобы не слепить щурившегося Поляка.

– Пророк говорил, что «если раб Аллаха встает на ночной намаз, искренне ради Аллаха, и берет омовение и совершает этот намаз ради Аллаха с чистым намерением, с дрожащим телом и мокрыми от слез глазами, Аллах повелит выстроиться за ним девяти рядам ангелов, и число их в каждом ряду не подсчитает никто, кроме Аллаха. Одна сторона каждого ряда будет на Западе, а другая на Востоке. И когда он завершит молитву, получит награду всех ангелов в каждом ряду».

– У тебя хорошая память, – с легким недоумением заметил инструктор, решив, кажется, что Поляк блаженный. – Но семь намазов, я считаю, слишком, особенно на войне. В ближайшие дни поедем, сменим группу, будет не до молитв. Там нам приходится экономить воду для питья и совершать тайаммум [Тайаммум – омовение песком, допустимо, если нет возможности совершить омовение водой].

– И все-таки «величие верующего в ночной молитве», – процитировал слова имама Садыка Петр.

– А ты знаешь, что Джафар ас-Садык почитается шиитами?

– Он потомок Пророка. И разве он не прав насчет ночной молитвы? – смиренно спросил Поляк, дрогнув внутренне.

– Мы четко следуем сунне Пророка и Корану, а все остальное – ересь. Учти это и не изобретай велосипед, а то и сам впадешь в ересь. А мне пока еще нужен снайпер.

– Воевать так воевать, – кивнул Петр. – Для этого я сюда и приехал.

* * *

В пикапе пахло потом и оружейной смазкой, на приборной доске лежала кепка Галиба и консервная банка с тунцом.

Горюнов – за рулем, Галиб и Аюб-инструктор в салоне. В кузове – Ильяс с приятелем, прикрывшись выгоревшим на солнце тентом, с пулеметом в обнимку.

– Здесь притормози, – велел Галиб. – Видишь там навес?

Замаскированный в развалинах действительно торчал навес, слепленный из нескольких металлических балок. Петр загнал в укрытие пикап.

Другие боевики из группы, подготовленной Аюбом, на машинах также рассредоточились по Эс-Сауре. Еще не все города северной провинции занимали боевики, но боролись за полный контроль над провинцией Ракка.

Жители, кто не сбежал, прятались. Христиане в большинстве своем уехали, когда боевики начали жечь церкви и уничтожать святыни христиан, а их довольно много было в Эр-Ракке, Эс-Сауре и в Эт-Телль-эль-Абьяде.

Как раз недавно в Эт-Телль-эль-Абьяде «Джебхат ан-Нусра» подожгла армянскую церковь, а летом игиловцы устроили массовую резню курдов, истребили около полусотни человек.

Горюнов выглядел угрюмым, больше молчал. Ему не нравилась перспектива так быстро закончить свою жизнь. Он-то рассчитывал отсидеться рядом с Аббасом. Поближе к руководству ИГИЛ.

Перед отъездом в Эс-Сауру, Петр заехал за вещами к курду. С ним не увиделся, хотя надеялся на это. Зато по дороге к дому Аббаса его пикап заставила прижаться к обочине банда, обвешанная оружием, облепившая несколько машин – джипов и пикапов. Автомобили оглушительно сигналили. Петр дрогнул, подумав, что эта орава по его душу. Не делая резких движений, он протянул руку к сиденью рядом с собой, где лежал автомат.

Однако шумные «преследователи» проехали мимо. А за ними целая кавалькада таких же машин, ощерившихся из открытых окон автоматными стволами. По самым скромным подсчетам – человек сто пятьдесят. А в середине колонны – огромный черный джип, новенький, едва запыленный. Горюнов успел заметить профиль мужчины, сидевшего на заднем сиденье. Не вызывало сомнений, что этот человек – главный и все остальные его охраняют…

Когда уже в Эс-Сауре Горюнову удалось остаться на несколько минут наедине с Галибом, он полюбопытствовал, кто мог быть этот человек, которого так охраняют.

Галиб взглянул на него, как на тупицу.

– Это Абу Бакр аль-Багдади.

– Ты уверен? На фото в интернете он выглядел иначе. Это совсем другой человек.

– Так и есть, – Галиб закинул на плечо автомат, подался вперед и шепнул: – Думаю, за ним стоит Израиль.

– Почему?

В ответ он только пожал плечами и ухмыльнулся.

Пока выгружали ящики с патронами из пикапа, Петр успел переброситься парой слов с Ильясом. Негромко спросил:

– Тебе паспорт вернули?

– Нет, – Ильяс выглядел осунувшимся и подавленным. – Сказали, если что, отправят документы родителям.

– Если что? – улыбнулся Горюнов. – Не стоит раньше времени хоронить себя. Держись рядом со мной.

– Аюб велел мне быть у пулемета.

– В бою это вряд ли получится, – скептически скривился Петр.

Следующую неделю они стреляли и по ним стреляли. Бегали от укрытия к укрытию. Снайперская винтовка пока без дела лежала в кузове пикапа. Выезжали за пределы города вместе с другими группами. Раненых увозили в Эр-Ракку. Убили только одного. Его тоже отправили в Ракку.

Выбирались ненадолго из Эс-Сауры, но возвращались снова в полуразрушенный дом. Спали на полу, питались консервами с тунцом или курицей. Питьевая вода была в ограниченном объеме, хотя город и находится на берегу водохранилища Эль-Асад. К воде игиловцы еще не смогли пробиться. Использовали песок для вуду. За совершением салятов в их группе следил Галиб, да ни у кого и не возникало желания отлынивать от молитв.

В один из дней Галиб рано утром уехал на пикапе Горюнова. А вернулся после полудня с полным кузовом ящиков с патронами…

Пока он отсутствовал, Петр и другие бойцы дожидались его в прохладе разграбленного дома. Горюнов надвинул на сожженное солнцем лицо гутру и задумался о словах Галиба про Абу Бакра аль-Багдади.

Он знал, что еще в конце января ВВС Израиля нанесли авиаудар по военно-исследовательскому центру «Джамрайя». Запад утверждал, что бомбили не сам центр, а автоколонну с оружием, движущуюся к ливанской границе, которая от города Джамрайя примерно в пятнадцати километрах.

Запад преподносил этот авиаудар, как нападение на центр, где занимались разработкой химоружия русские, иранцы и боевики «Хизбаллы». Как в анекдоте, собрались русские, иранцы и «Хизбалла»…

Безнаказанно отбомбился Израиль, считая, что Сирия поставляет оружие боевикам в Ливан. Это в то время, когда сама Сирия захлебывалась войной. Запад подпевал Израилю, правда, заявляя, что это самое оружие для «Хизбаллы» к тому же российское.

В мае Израиль снова атаковал «Джамрайю». Около трехсот военнослужащих погибли. После нападения Израиля, как будто это было согласовано, на военную базу тут же совершили нападение и боевики.

А если предположить, что Абу Бакр аль-Багдади имеет отношение к Израилю, как утверждает Галиб?..

MI6 и Моссад – две мощные разведки мира, к тому же Израиль граничит с Сирией. Англия же всегда и везде обозначает свое присутствие – тихо, незаметно, но настойчиво и последовательно. О них призадумался Петр.

Мысль о Моссаде прервало время салята. Но и делая положенные приготовления к молитве и произнося вековечные слова, восхваляя Аллаха, Горюнов продолжал размышлять о версии израильского следа. Это вполне в их духе – манипулировать своим союзником – Вашингтоном. Их мастерские навыки в борьбе с террором, понимание механизмов создания террористических организаций, управление ими… Борьба борьбой, но почему не использовать террористов в своих целях? Включив механизм террора, они, пожалуй, чуть ли не единственные в мире, кто знает, как он выключается, где тот самый заветный рычажок.

Не удалось разыграть карту о якобы примененном химоружии в Сирии правительственными войсками Асада, когда своими умелыми политическими действиями Россия дала по рукам Вашингтону, собиравшемуся атаковать Дамаск. А в тот момент в некоторых регионах войска Асада уже окружили повстанцев, и в условиях наступления речи не могло быть о применении химоружия. Тогда подключили террористов, которые особенно агрессивно пошли в наступление после неудачи с фальсификацией о применении химического оружия.

Зачем это Израилю, всегда боровшемуся с исламскими террористами? Сильная Сирия под боком им не нужна. Все годы своего существования израильский Моссад стремился не допустить попадания оружия массового поражения к арабам и исламским режимам.

Стоило в 70-х Ираку договориться с Францией о поставке оборудования для ядерных реакторов, как в 1979 году прогремел взрыв на заводе, уничтоживший подготовленное к отправке оборудование. В 1980 году был убит в Париже иракский профессор Яхья Эль-Мешад – физик, возглавлявший иракский ядерный проект.

В 1990 году убили канадца Булла, ученого, разрабатывающего суперпушку для Ирака. Через год погиб южноафриканец Киджер – руководитель химического комбината. Его подозревали в нелегальных поставках химических веществ для ядерных вооружений в арабские государства.

Основной принцип действий Моссада – не ограничиваться обороной в борьбе с террором, а стремиться уничтожить террор на его же территории. Наносить удары по исламским государствам, где возникли и где поддерживаются террористические организации.

Если рассуждать так, то удар Израиль уже должен был нанести по Катару, спонсирующему ИГИЛ, или по Турции, покупающей нефть у террористов. Но что-то не торопятся…

Почему не взять на себя руководство стихийной силой радикального ислама, поддерживать, направлять, используя человеческий ресурс как экологически чистое оружие – по сравнению с ядерным, например? Тем более если знаешь, как это оружие затем ликвидировать. А может, недооценили свои силы, и дикие радикалы, если победят в Сирии, обратят свой взор на Израиль?

Израиль не опасался беженцев, он не проявлял и не проявит европейской толерантности. «Мы не дадим нелегальным иммигрантам и террористам наводнить Израиль!» – заявил премьер-министр Израиля.

Их не устраивает Асад так же как и террористы. Но сильная власть и порядок в Сирии, по-видимому, пугают все же больше террористической опасности.

Сложно поверить, что они сидят сложив ручки, и ждут, чем разрешится конфликт. Моссад никогда не выступал в роли пассивного наблюдателя…

В полуденной молитве зухр Аюб начал читать суру «аль-Фатиха» уже во второй раз. Горюнов механически повторял: «Бисмилляхи ррахмаани ррахим. Альхамду лилляхи раббиль алямиин. Аррахмаани ррахим…»

«Во имя Аллаха Всемилостивого и Милосердного! Аллах! Нет бога, кроме Него, вечно живого, сущего. Хвала Аллаху, Господу миров: Всемилостив и Милосерден Он один…»

«Амин», – произнесенное в конце, говорилось не вслух.

Петр вспомнил о казненном на площади Дамаска при большом стечении народа Эли Коэне – израильском разведчике. Случилось это полвека назад, а судя по увиденным недавно казням, немногое изменилось на Ближнем Востоке.

С одной стороны Горюнов соглашался с возмущенными сирийцами, которые поймали израильского шпиона (кстати, не без помощи СССР, запеленговавшего передатчик Коэна). С другой – Петр, как коллега Коэна, понимал, каково пришлось разведчику, арестованному и подвергшемуся жесточайшим допросам и пыткам.

Эли агитировали устроить радиоигру с Израилем, однако Коэн ухитрился в шифровку, продиктованную ему сирийскими контрразведчиками, вставить сигнал о провале.

А за три года до казни арабский бизнесмен Коэн в Аргентине стал другом Амина аль-Хафеза, военного атташе Сирии, офицера-танкиста, занявшего по возвращении в Дамаск пост президента Сирии. Благодаря этому знакомству Коэн – Камел Амин Табет добился высокого поста в Сирии, стал полковником сил безопасности.

Он передал столько информации о войсках Сирии, о поставках военной советской техники и оружия, о складах, где все это находится, что, когда началась «шестидневная» арабо-израильская война в 1967 году, она продлилась действительно недолго.

Израиль ударил по всем аэродромам Египта, а потом разгромил ВВС Иордании и Сирии. Ударил и по иракским ВВС. Вот, кстати, тогда с Израилем совместно действовали Англия и Франция.

Ни в прошлом, ни сейчас Тель-Авив не устраивало усиление арабского мира. Они бы тогда еще додавили арабов, если бы не СССР и США, хотя египтяне считали, что США вместе с англичанами помогали Израилю в этой «шестидневной» войне.

Водные ресурсы являлись камнем преткновения между Израилем и Сирией, и не только… Со стороны Сирии были поползновения отвести воды Иордана на свою территорию незадолго до «шестидневной» войны. Закончилось это тем, что Израиль разбомбил технику, рывшую новое русло реки. А еще палестинские арабы и террористы Эль-Фатх… Многое накопилось и не нашло разрешения. Ушло в песок Израиля и Сирии, которого хватает на Ближнем Востоке…

Вопросы тут регулируются неторопливо, вязнут в зыбучих песках, дни разделены салятами, предваряемыми тягучими азанами муэдзинов: «Аллах велик! Свидетельствую, что нет божества, кроме Аллаха! Свидетельствую, что Мухаммад посланник Аллаха! Спешите на молитву!..» Ночи обрушиваются и приносят иногда холод, а чаще духоту.

А уж если вопросы все же находили ответы, то некоторых они приводили на площадь в качестве зрителей, а других – в последней в их жизни роли, в роли приговоренных. Миражи, загадочные, красивые, сменялись реалистичными картинами кровавых расправ.

Кстати, та «шестидневная» война привела к сближению СССР и Египта, что мог предвидеть, но вряд ли мог предотвратить Израиль.

Версий было у Горюнова много. Разобраться бы, какая верна.

Зачем Израилю Америка под боком в Сирии, как в Ираке или Афганистане? Чем американцев отпугнуть от вторжения и наземной операции? Терроризм! Не их группировкой, ручной, как «Аль-Каида», а чем-то еще. Тогда-то ИГИЛ отпочковался от «Аль-Каиды».

…Петр повторил вслед за Аюбом в завершение полуденной молитвы приветствие, повернув сначала голову направо, затем – налево: «Ас-саляму алейкум а-рахмату-ллах» – мир вам и милость Аллаха.

К окончанию молитвы вернулся Галиб. Начали переносить ящики с патронами в дом… Когда они занесли ящики, снаружи раздалась стрельба из крупнокалиберного пулемета.

Пробежав по хрустящим обломкам штукатурки и камней по лестнице на плоскую крышу, Горюнов резко присел, обнаружив себя открытым со всех сторон. Только у края крыши лежали мешки с песком и каменные блоки в сколах от пуль. Петр, ссадив колени, был вынужден плюхнуться на усыпанную камнями крышу, пулеметная очередь прошла над головой. Тут он в полной мере осознал, что попал на войну и вся его теоретическая подготовка может потерпеть фиаско.

Чуть приподняв голову, Петр заметил пыльное облачко дальше по улице. Стреляли с крыши, поэтому снять пулеметчика представлялось возможным только с другой крыши. Попривыкнув к летящим над головой пулям, он подобрался к краю, под прикрытием камней и бруствера из мешков осмотрелся. Нашел подходящую точку для снайперской работы.

– Ты чего тут? – подполз Галиб. – Поехали, надо на машине туда поближе сунуться. Тогда мы им дадим. Уже выбивали их оттуда, упорные…

– Там что? Наша территория? – Петр указал на приглянувшуюся ему крышу.

– Была. Сейчас не знаю. Месяц не варился в этом котле.

– Хочу туда пробраться. Оттуда можно снять пулеметчика.

У Галиба было такое выражение лица… Если бы Галиб не был арабом, то наверняка произнес бы нечто вроде: «Безумству храбрых поем мы песню». А так он только поцокал языком.

Петр нащупал в кармане пластмассовый компас. Когда он заезжал в дом к Аббасу, то произвел некие манипуляции с компасом-передатчиком, внеся на него всю ту информацию, которой обладал на данный момент.

Даже если будет ранен, он успеет. Ему достаточно раздавить крышку и нажать на циферблат. Тогда пакет зашифрованных данных попадет через спутник в Центр.

– Послать с тобой Ильяса?

Горюнов прикинул, где для парня будет безопаснее, и кивнул:

– Помощник понадобится. Возвращаться сюда?

– Тут у нас место сбора, – Галиб хлопнул Петра по плечу. – Надеюсь, увидимся. * * *

Черные трупы со связанными руками, убитые выстрелами в упор, и запах гниения встретили Ильяса и Петра в том доме, куда они пробрались, прижимаясь к домам на теневой стороне.

Дверь сорвана с петель и валялась посреди улицы, похоже, выбитая взрывной волной. А взрыв был внутри. Стены посечены осколками. В первой же комнате ошметки от тела взорвавшегося человека. То ли не успел гранату бросить, то ли нарочно себя подорвал… Потому что участь его товарищей, черных и раздутых до безобразия, лежащих в соседних комнатах в мученических позах, была незавидна.

Ильяс шарахнулся в сторону, вскрикнул почти по-женски.

– Тихо! – осадил его Петр, устремившись к лестнице. – Надо наверх.

Но когда он нашел выход на крышу, обнаружил, что Ильяс исчез.

«Сбежал, что ли, дурак?» – зло подумал Горюнов, с неохотой возвращаясь на смрадный первый этаж.

Ильяс сидел на корточках у стены, закрыв лицо руками. Петр грубо пнул его по ботинку.

– Ты что, думал, здесь цветочки? Вон они, цветочки! – он показал на труп в коридоре. – Хорошо пахнут? А?

Всхлипывая, Ильяс молчал.

– Возьми себя в руки, если хочешь отсюда свалить не вперед ногами, не как они, – он снова ткнул пальцем в сторону убитых игиловцами местных. Судя по одежде, это были не военные.

Ильяс встал и поплелся на крышу за Горюновым.

Пулемет продолжал строчить. Через оптику Петр довольно быстро разглядел цель. Резинка на оптическом прицеле намокла от пота. Он видел сквозь жаркое марево, висевшее над крышами домов, плечи пулеметчика в камуфляже и нажал спусковой крючок. Винтовка, не пристрелянная им лично, крепко двинула отдачей в плечо. Кажется, он только ранил, хотя пулеметная стрельба резко оборвалась. Ее подхватили очереди другого пулемета, с земли. Петр подозревал, что это Галиб и Аюб подобрались на пикапе.

Захлопнув крышку на оптике, Горюнов заторопился вниз. Он опасался ответа снайпера противника. А то, что этот снайпер существует, Петр убедился, когда над плечом просвистела пуля, заставив пригнуться и поторопиться.

– Нас засекли, – бросил он Ильясу, который выставил ствол автомата из люка и походил на кукушку из часов, висевших у Горюнова на кухне.

– Надо валить отсюда!

Они выбежали из дома. Тут же на противоположную сторону улицы прилетела мина. Смачно ухнула в тротуар, как в масло, и сразу все потемнело от пыли, града камней и осколков.

Взрывной волной Ильяса закинуло обратно в дом. Горюнову не повезло, его ударило о стену и контузило.

Ильяс пришел в себя быстрее, выбежал к белому от пыли Петру, который сидел на земле и чудно качал головой, внимая звону, наполнившему его словно бы всего.

Кое-как поднялся с помощью Ильяса, и они добрели до места сбора. Машины под навесом не было.

Борясь с тошнотой, Петр прикинул, как будут выбираться отсюда, если Галиб не вернется и если к тому же сирийцы пойдут в наступление. Усевшись на прохладный пол дома и прислонившись к стене, Горюнов не заметил, как отключился, впав в полусон, в полузабытье.

Ему привиделось, что он едет в машине по заснеженной подмосковной дороге. Наверное, направлялся к матери…

Монотонное движение, снег на обочинах, скольжение дворников по лобовому стеклу. Он помнил, что продал машину перед командировкой в Ирак. И тем не менее ехал на ней.

Снег не таял на лобовом стекле, дворники скребли намерзавшие льдинки. При отсутствии видимости невозможно было продвигаться вперед. Петр остановился на обочине. Снег скрипел под ногами, когда он обходил машину. И хотелось спать.

Петр с трудом приоткрыл глаза, чувствуя тупую боль в затылке и тревожный холод у левого виска. Какая-то женщина склонилась над ним в черном никабе.

– Зарифа?

Он мельком увидел, что лежит в своей комнате в доме Аббаса. Рюкзак – у окна. Часть вещей оставил здесь, перед тем как ехать с Аюбом и группой.

«Ну да, – вяло возникло в голове воспоминание. – Мы воевали. Потом мина прилетела…»

– Зара, – снова хрипло позвал он.

– Как ты меня узнал? – засмеялась она под никабом. Глаза блестели…

– Все-таки жена, – пробормотал он.

– Тихо ты! – шикнула она. – Аббас услышит. Он тебе покажет…

– Я тебе развода не давал. – Он попытался сесть и почувствовал боль в левой руке. Нащупал повязку повыше локтя. – Что там? Как я сюда попал?

– Не помнишь? – Зара сняла никаб, явив ему свое пухлое личико. – Ильяс тебя перевязал, дождался, когда вернется Галиб. Потом привезли сюда. Ранение пустячное, сквозное, осколочное… Я зашивать не стала, чтобы грязь вся вышла…

– Ты? Зашивать? – Петр все же сел на кровати, испытывая легкое головокружение.

– Вообще-то я в Стамбуле медсестрой работала. Не хирург, конечно, но кое-что умею… – Она выключила вентилятор, от которого Горюнов так сильно замерз. – Ты четыре дня в беспамятстве пролежал. Контузило довольно сильно.

– Ко мне кто-то кроме тебя подходил?

Она хмыкнула, догадавшись о его опасениях.

– Ты почти все время молчал. А если начинал говорить, то на арабском. Воздуха тебе все не хватало. Пришлось вентилятор принести.

– Заморозила меня совершенно, – поежился Петр. – Дай футболку.

– Иди вымойся сперва, – посоветовала она. – Только руку не мочи.

Он встал, схватил ее за плечо и легонько тряхнул:

– Ты почему мне про Мансура не говорила?

– А ты сам слепой, что ли? И потом, скажи я тебе тогда, может, ты бы сюда не поехал или меня не взял бы…

– Ага, вот с этого и начинала бы. А то в Стамбуле: «Эфенди Брожек…» Я, конечно, понимаю, что сладкий кефир смиряет гнев, – вспомнил арабскую поговорку Петр. – Но перехитришь когда-нибудь саму себя.

Курдянка дерзко отмахнулась. «Попробовала бы она так с Аббасом, – нахмурился Горюнов. – Что их связывает? Не похоже на горячие чувства. Оба слишком прагматичны».

– Где Аббас?

– Не отчитывается передо мной, – обиженно отрезала Зарифа. – А вот Аюб спрашивал, как ты. Жаждал тебя видеть…

– Лучше бы бабки за бои платил.

– Вон они, на подоконнике. Аюб сказал, что двести пятьдесят за месяц и по сто пятьдесят за каждый бой. Еще триста он добавил за ранение. Сказал, что ты с пулеметчиком разобрался вовремя.

Зара надела никаб, прежде чем выйти из комнаты.

– Поесть бы что-нибудь. Только не консервы из тунца, – попросил вдогонку Горюнов.

– Обойдешься, – глухо из-под никаба раздался ответ.

«Наказание плетьми на площади для такой лярвы пришлось бы кстати», – хоть в чем-то согласился с законами шариата Петр. Впрочем, за дерзость жену вряд ли бы подвергли такому наказанию.

Душевой кабины в ванной не было. Вода стекала прямо в сток на бетонном полу. Петр не помнил, как его ранило, поэтому, оставшись в одиночестве, быстро размотал бинт и осмотрел рану, мысленно согласившись с Зарой – ранение пустячное. Мягкие ткани пробило, мышцы не задело, подвижность не нарушена.

«Это было крайне неосмотрительно, – сердился он на себя, встав под слабые теплые струи душа. – Можно было предвидеть минометный обстрел. Глупо. Отсидеться или уж если бежать, то быстрее. Болван! Все могло закончиться ничем. Бессмысленно! То, что в бреду я мог болтать по-русски – не страшно. Мы это предусмотрели. Для них я русский. А вот что я говорил? Аббас забрал к себе… Опасался того же… Документы! Мне нужны их паспорта… Ильяса можно вывезти с собой. Он полностью деморализован, а парнишка неплохой, глаза на джихад у него открылись. Умирать за двести пятьдесят баксов в месяц неохота в чужой стране, за туманное будущее в новом халифате…»

– А я тебя ищу, – раздался голос Аюба у Горюнова за спиной.

Он обернулся.

– Стучаться не пробовал? – Горюнов прекрасно понял, зачем инструктор сунулся в ванную комнату.

– Ты же не девица. Да я и стучал, ты просто не слышал из-за шума воды.

Петр обернул полотенце вокруг бедер, подумав, что Аюбу свистнула Зара о том, что ее супруг пошел в душ.

– У тебя кровь, – сочувственно заметил инструктор.

Проигнорировав указание Зарифы, Петр снял повязку, намочил рану, и теперь пришлось зажимать ее полотенцем для рук.

– Как чувствуешь себя? Ты нас здорово выручил, однако, – Аюб заглянул в запотевшее зеркало, прежде протерев его рукавом. Пригладил волнистую бороду, схватив себя за нос, подергал вправо-влево, словно проверял не сломан ли. Нос был крупный, чуть облупившийся от сирийского солнца. – Мы подъехали к тому дому, где засел пулеметчик. Попали в мертвую зону, но ни вперед, ни назад. Сунулись было, он весь бампер отстрелил.

– На моей «Тойоте»?! – возмутился Петр.

– Ну-ну. Починим твой пикапчик. Дело к тебе одно есть. Кстати, подзаработаешь. Одевайся, поедем ко мне.

– Я вообще-то ранен, – напомнил Горюнов.

– Тут мирное поручение. И твое ранение придаст тебе ореол героизма бойца за ислам. Для интернета снимем пару слов… У тебя язык хорошо подвешен. Скажешь на арабском, турецком, русском…

– Как Аббас к этому отнесется?

– При чем здесь он? Это приказ сверху. Нам необходима пропаганда, новые бойцы… А по-французски сможешь?

Горюнов кивнул, лихорадочно прикидывая, как ему избежать участия в этом мероприятии, сулившим дешевую популярность, губительную для разведчика.

Вернувшись в комнату, он обнаружил там Зару и тарелку с кабсой и фаляфиль [Фаляфиль – жаренные в масле лепешки из горохового пюре с пряностями].

– Где Аббас? – спросил он, устремляясь к рюкзаку. Достал чистые вещи и принялся одеваться, игнорируя присутствие женщины.

Она сама отвернулась и ответила в этот раз уже серьезно, уловив панические интонации в его голосе:

– Через час примерно будет. А что?

– Передай ему, что я уехал к Аюбу. Он хочет снять меня на видео и сделать агитку в интернете.

Зарифа подошла к Петру, чтобы забинтовать ему руку, и он увидел ее испуганные глаза в щели никаба.

– Зачем тебе светиться? Это ни к чему!

– Вот и скажи Аббасу. Я пытался противиться, но Аюб утверждает, что это приказ сверху. Все-все, хватит. – Он оттолкнул ее руки, когда она пыталась сделать еще виток бинта.

– Дай завяжу! Есть не будешь?

Обжигаясь, Горюнов бросил несколько горстей куриного плова в рот и, захватив с собой кусок лепешки и кобуру с пистолетом, чуть прихрамывая, спустился на первый этаж и вышел на улицу.

После душа дышалось легче, голова и борода еще не просохли, но жара атаковала с порога, до красных кругов перед глазами. Аюб ждал в пикапе с отбитым бампером.

– Я поведу, – заметил он недовольный взгляд Петра. – Ты все равно дороги не знаешь.

Дом Аюба не слишком отличался от дома Аббаса – ни габаритами, ни расположением комнат. Однако около лестницы, ведущей на второй этаж, была еще одна, спускающаяся в подвал или полуподвал. Около нее стоял Ильяс с автоматом, приветливо заулыбавшийся Петру навстречу.

– Я уж думал все, – протянул он руку для пожатия.

– Меня так просто не сковырнешь. Аюб, ты бы как гостеприимный хозяин угостил чем-нибудь. Я четыре дня не ел.

– Что, Аббас не кормит?

– Да я только собирался, а ты: «давай, давай, быстрее…»

Горюнов тянул время. Минут сорок выгадал за трапезой. Затем Аюб повел его вниз, в подвальные помещения. Там располагалась и мини-студия. Перед видеокамерой – стена, задрапированная огромным черным знаменем ИГИЛ.

Отступив на шаг, Петр отдавил ногу Аюбу.

– Не робей! – подбодрил инструктор.

– Да я не то… Где туалет у тебя? Четыре дня не ел, теперь налопался, да еще контузия. Мутит…

– Иди уже, – подтолкнул его в спину Аюб. – В конце коридора.

«Где этот Аббас? Ему все равно, что ли? Засвечу тут свою физиономию…»

Петр потянул дверь на себя и только тогда заметил, что она заперта на засов. Зачем туалет запирать? Он отодвинул засов и с недоумением обнаружил не то, что искал. Небольшая комната без окон. Коврик на полу и стеганое одеяло, поверх которого сидел заросший бородой мужчина в клетчатой желто-красной рубашке. Такие здесь не носили. Он затравленно уставился на Петра голубыми глазами.

Горюнов сразу понял, кто перед ним – пленник. Быстро глянув по коридору в сторону телестудии, Петр шагнул в комнату. Спросил по-английски:

– Ты здесь в плену?

– Да… Я – русский. Я – инженер.

– Тихо, – уже по-русски сказал Петр. – Как тебя зовут?

– Сергей Литвинов. Они требуют выкуп с моей семьи. У нас нет таких денег! Меня уже несколько раз выводили, чтобы расстрелять…

– Тихо! Сиди! – Горюнов шагнул назад, выглянув в коридор. Он опасался, что обезумевший от отчаяния инженер может кинуться, чтобы отобрать пистолет и попытаться сбежать. – Не говори, что я здесь был. Попробую помочь.

Горюнов аккуратно прикрыл дверь и вернул задвижку на место.

– Где ты ходишь? – окликнул сердито Аюб. – Следующая дверь. Давай живей!

Наконец добравшись до туалета, Петр и правда ощутил тошноту. Умывшись прохладной водой, он подумал, что неспроста стоял у лестницы Ильяс с автоматом. Охранял пленника.

В дверь постучали нетерпеливо и резко. Горюнов вышел, понимая, что больше тянуть время нет никакой возможности, и столкнулся с Аббасом. Тут же находился инструктор, покрасневший от злости.

Аббас выговаривал ему по-турецки, из чего Петр заключил, что Аюб – турок. Здесь хватало турецких подданных, и они отличались жестокостью, особенно по отношению к курдам и христианам. Горюнов с досадой подумал, что именно у Аюба в плену оказался этот несчастный инженер.

Аббас говорил с инструктором на повышенных тонах. Они просто-напросто орали друг на друга.

– Ты что себе позволяешь? Думаешь, можешь задействовать моих людей?! – возмущался Аббас.

– С каких это пор он твой человек? – саркастически усмехнулся Аюб. – Он воевал в моей группе. Ты знаешь о полученных указаниях использовать любую возможность для вербовки новых кадров? Кабир знает языки, говорит без акцента, внешне выглядит хорошо, воюет за ИГИЛ, ранен, а потому обращение будет достоверно выглядеть для желающих присоединиться.

– Ты забыл о главном. Он – россиянин, а значит, его можно задействовать на территории России. А если видео с ним будет в интернете, то его портрет получит и полиция, и ФСБ. Только он сунется туда, его тут же и повяжут. И кому мы тогда скажем спасибо? Дорогому Аюбу!

Петр мысленно поаплодировал красноречию Аббаса, особенно если учесть, что он, вроде бы не ругаясь, пересыпал речь отборными ругательствами.

– Ты что вылупился?! – заорал он по инерции на Петра. – И так весь зеленый после контузии, а туда же. В кино решил сняться?!

Горюнов только руками развел, пряча улыбку.

Аюб нехотя вернул ключи от пикапа.

– Поправишься, поедешь воевать, – бросил он в спину уходившему Петру. – Недели хватит на реабилитацию.

– И на том спасибо, – проворчал Аббас с многозначительной интонацией, с какой он мог бы сказать и «фиг вам».

У выхода с лестницы теперь торчал паренек лет четырнадцати также с автоматом, висящим на плече. Детское лицо, бледное, еще даже без намека на юношеский пушок. Кепка защитного цвета с повязанной над козырьком черной лентой с шахадой.

«Выпороть бы его и домой отправить, барашков пасти», – покосился на мальчишку Горюнов и вздохнул, понимая, что парень этот не станет враз играть в пластиковых солдатиков, когда собственными руками застрелил на площади человека. Если он доживет хотя бы до семнадцати или двадцати, это будет опытный убийца, не умеющий больше ничего делать и не желающий. Если раньше не станет шахидом. Таких легче обрабатывать для смертельной, последней в их жизни акции.

В Эр-Ракке подходило время молитвы. По улицам, жарким и пыльным, разносились призывы муэдзинов, усиленные динамиками. Улицы пустели. Местные и боевики боялись быть уличенными в недостаточной набожности. Петр прибавил газу, торопясь к дому Аббаса, чтобы скрыться в его спасительной прохладе. Галиб и Аббас ехали следом на машине курда.

– Ловко ты придумал, – похвалил Горюнов, едва они оказались в кабинете Аббаса вдвоем.

– Ты о чем? – Он мрачно воззрился на него. – Какие тут выдумки? Это единственная возможность для тебя отсюда выбраться безболезненно.

Петр замолчал, осмысливая сказанное, но его не отпускало увиденное в доме Аюба, особенно мальчишка-охранник с автоматом.

– Послушай, – Горюнов прошелся по кабинету, остановился у письменного стола, за которым сидел Аббас. – Мансур считает тебя отцом?

Курд поднял брови, посмотрел на Петра с любопытством:

– Он называет меня отцом, однако знает, кто настоящий отец.

– Почему он никак это мне не продемонстрировал?

– Не знаю… Давай к делу. Зачем ты вьешься около Аюба? Это то же самое, что играть с ядовитой змеей.

– Смею заметить, эту змею ты мне в руки сам и вручил. Отправил на КМБ. Просто-таки толкнул в его объятия. Меня больше домишко его заинтриговал, с этим его подвалом. Ты знаешь, кого он там держит?

– Кого-то он отбил у Свободной армии Сирии. Русский, что ли? Смотрю, ты оживился. Повстанцы торговали своим пленником, пытались получить выкуп. А наш Аюб пришел и хапнул. Здесь у многих есть такая «добыча». Торгуют потихоньку. Когда не удается срубить деньжат с родственников, устраивают показательные казни. Сжигают, рубят головы… Что ты кривишься? Ты разве не понял, какое тут дерьмо?

– Запах еще в Турции почуял. Там смердит не меньше. Перевалочный пункт для боевиков, для подготовки и лечения. – Петр подумал, что во время чеченских войн в девяностые и в начале двухтысячных было все точно так же. Стамбул – база отдыха и подготовки для боевиков, однако сказал о другом: – Любопытно, что еще таится в его доме?

– Ты о чем? О ценностях из музеев? – Аббас достал сигареты, закурил, то ли щурясь от дыма, то ли улыбаясь глазами. – Или о деньгах?

– Или… Вот мой паспорт ты держишь у себя. Неспроста не доверил его Аюбу. Куда он вообще девает эти паспорта, или не он ими занимается?

– Есть своя служба безопасности. Часть паспортов, особенно их заинтересовавших, они прибирают к рукам. Само собой, не паспорта их интересуют, а владельцы документов. Вот ты бы заинтересовал всерьез. – Он быстро взглянул на Горюнова.

Однако Петр не стал уточнять, что такое в его личности или паспорте могло так заинтриговать службу безопасности ИГИЛ.

– А я видел паспорта в лагере подготовки в сейфе. Мне не показалось, что их надлежащим образом охраняли. Но я и не видел, чтобы их куда-то забирали.

– Ну, они афишу не вывешивают специально для таких, как ты, – любопытствующих. Ты меня настойчиво наводишь на мысль, что есть силы, кроме трех «М» и ЦРУ, которые здесь, в Сирии, поднимают голову…

– Три «М»? – переспросил Горюнов. Ему не поправился прозрачный намек на четвертую спецслужбу – российскую, которой он принадлежит.

– Моссад, MI6 и MIT. Разве не понятно? – улыбнулся Аббас снисходительно. – Кстати, у Аюба в доме хранятся некоторые документы, которые он забирает после подготовки очередной партии бойцов.

– Он состоит в этой пресловутой службе безопасности ИГИЛ?

– Ничего она не пресловутая. А где он состоит, не наше с тобой дело. Хватит ходить! Сядь! Слишком много вопросов. Слишком. – Посмотрел на Петра с укором в черных, влажно блестевших глазах. Пригладив бороду худыми костлявыми руками, он задумался, напомнив Горюнову древнего мудреца, изображенного в учебнике арабского, по которому учился Петр в ВИИЯ.

Он помнил то чувство, когда, получив учебник и пролистав, испытал восторженное замирание в душе. Забыв, что в казарме, абстрагировавшись от шума, запахов, он тогда словно унесся в пустыню, где в жарком мареве всплывали и исчезали миражи. Затем возник реальный образ – оазис, пальмы и несколько белоснежных, словно сахарных одноэтажных домов. Внутри тихо и прохладно – шелковые ковры, низкая резная мебель, финики на круглом серебряном блюде и мусульманин, длиннобородый, в феске или чалме, занесший персты над сладкими финиками и вдруг задумавшийся…

Петр так проникся воображаемой картинкой, что с удвоенной энергией взялся за изучение арабского. Ему казалось романтичным звучание древнего языка, история, искусство арабского мира, даже песчаные бури…

Когда он стал жить в Багдаде и переживал весенние песчаные бури с песком на зубах, то арабский мир, Восток совсем утратили для него романтический флер.

– А я, знаешь ли, любопытный, – Петр сел в кресло. – Вот, например, что надо сделать курду, чтобы его признали за своего радикальные исламисты? Наверное, недостаточно придумать байку по поводу убитой курдами Дилар? Может, для того чтобы вызвать доверие, пришлось пару сдать или порешить?

Аббас словно бы никак не отреагировал. Во всяком случае, на лице у него ничего не отразилось. Он только сказал:

– Почему-то я думал, что ты больше чем кто-либо расстроишься из-за гибели Дилар.

Петр промолчал, хотя его задели эти слова.

– Хочешь откровений? – поинтересовался Аббас. – Они тебе так нужны? Ты ведешь себя как слепой, который испражняется на крыше и думает, что люди его не видят.

«Получи по сусалам», – подумал про себя Петр, но ответил тоже поговоркой:

– Сверкай глазами перед тем, кто не знает тебя.

– Ты считаешь, что знаешь меня?

– Поэтому я здесь, – Петр немного раздраженно постучал кулаком по подлокотнику и тут же поморщился от боли в плече. – Иначе не сунулся бы… Ты что-то говорил по поводу «дела». Так в чем оно состоит?

– Я здесь надолго, – Аббас открыл ежедневник в черной обложке, лежащий перед ним, взглянул в него скорее механически, не фокусируясь на написанном, а на том, что собирается сказать: – Ты, как я понимаю, не планируешь тут осесть капитально. Если исчезнешь, то тебя непременно свяжут со мной, и мне это здорово испортит жизнь, если вовсе не лишит ее. Не хотелось бы…

– Гонишь меня? – Петр пересел на краешек кресла.

– Есть альтернатива. Через время, когда ты зарекомендуешь себя понадежнее, как отважный воин джихада, устроить так, что они тебя сами отправят в Россию с заданием. Думаю, такой расклад тебя устроит более чем.

– Этого недостаточно, – осмелел Горюнов.

Аббас вздохнул и понимающе спросил:

– Документы?.. Что молчишь? Считаешь, так сложно догадаться? И, как я понимаю, речь идет о выходцах из бывшего СССР.

Поскольку Петр напряженно молчал, прикидывая, не провокация ли стоит за вопросами курда, Аббас продолжил:

– Есть встречное предложение.

– Да я вроде ничего не предлагаю, – выставил ладони вперед Горюнов, открещиваясь от подозрений, но заинтересованно исподлобья взглянул на курда.

– Тем не менее. – Аббас замолчал и все же решился: – Буду говорить открыто. Я помог тебе, а взамен мне нужны гарантии для курдов. Сирийских, – уточнил он.

Петр покусал губы. Вид у него был отсутствующий, будто он ушел куда-то посовещаться с кем-то да и подзадержался с возвращением.

– Что, у тебя другой расклад был? – натянуто рассмеялся Аббас. Он умолк, ожидая реакции.

– Ты же понимаешь, что я не могу дать тебе гарантии. Где я, а где Россия…

– Ну-ну, не надо, – Аббас прикрыл глаза и тяжело вздохнул. Петр увидел перед собой уставшего человека. Но курд открыл глаза и посмотрел жёстко: – То, что ты не уполномочен, я понимаю, и то, что у тебя нет связи сейчас, тоже догадываюсь… Россия пока только снабжает сирийцев оружием, и это правильно. Но ты же сам свидетель тому, как здесь все быстро и опасно развивается. Слишком много заинтересованных сторон, как я тебе и сказал, три «М» и ЦРУ на подхвате. Не останется Россия в стороне. У нее тоже свои интересы. СССР помогал курдам откровенно, но Россия скована «дружбой» с Турцией и теперь это делает исподтишка. – Он взглянул быстро на собеседника и снова продолжил, уставившись в столешницу: – Уверен, не смолчит и теперь. Видно, Россию волнуют те, кто будут возвращаться, будут взрывать и убивать в России. Уже возвращаются. Упустили тех, кого завербовали, а теперь пытаются наверстать упущенное – разузнать подлинные имена и фамилии новоиспеченных игиловцев. Не так ли?

– Тебе видней, – пожал плечами Петр с плохо скрытым недовольством. Если его Аббас читает, как открытую книгу, то это грозит реальным провалом.

«Судя по всему, Аббас сирийский курд. Это не совсем то же самое, что турецкие курды», – подумал Горюнов.

Конечно, на курдов влияло то, где они жили – в Сирии, Ираке, Иране или Турции. Турки своей непримиримой позицией не дают возможности развития курдской молодежи в смысле образования, в получении работы. Поэтому многие бросались во все тяжкие – зарабатывали торговлей наркотиками и оружием. Отчасти и бойцы РПК не брезговали тем же самым, перенимая агрессивную манеру поведения от своих соседей – турок.

Узнав чуть ближе курдов в Стамбуле, Горюнов не испытывал большого оптимизма по поводу перспектив создания Свободного Курдистана, тем более мирных перспектив.

Аббас же, вероятно, считает, что в бою, в сражениях с ИГИЛ, курды обретут за геройские поступки свой Курдистан. И наверное, у него есть предпосылки к тому. Он не похож на человека, строящего песчаные замки.

В 1923 году в Лозанне разделили земли, населенные курдами, и Россия, кстати, тоже согласилась, правда, чуть позже, потому что в 1923 году ей было самой до себя.

– Мы принимаем на себя удар боевиков. Но долго ни мы, ни сирийская армия не продержимся. И если Россия вмешается, не ограничившись поставками оружия, она будет участвовать затем и в послевоенном мироустройстве Сирии. Хотелось бы тогда, чтобы нас не сдали с потрохами, а предоставили территорию, нажали бы на Турцию. Вот уж кого следовало бы приструнить!

– Не боишься такие вещи говорить?

– Боялся бы – не говорил! – уже раздраженно отрезал Аббас. – Ты же сам сюда не по своей инициативе влез. Я могу рассчитывать, что ты донесешь мою просьбу до тех, кто тебя сюда направил?

– Это зависит от того, кто тебя уполномочил на такие просьбы.

– Курдское руководство.

– Если отсюда выберусь, то доложу. Однако же это не гарантия для тебя и твоего руководства о взаимодействии и взаимопомощи. – Петр пробормотал себе под нос, но так, что Аббас услышал: – Надо же, у курдов есть спецслужбы. Государства нет, а разведка работает. Нонсенс!

Аббас хмыкнул и не отреагировал.

– Кто-то из бойцов-курдов в Стамбуле знал правду о тебе? Зарифа?..

– Нет, конечно, – нахмурился Аббас. – Тем более она… Женщина. Что ты от нее хочешь? – Этим он объяснил для себя и Петра ее пламенный порыв отправиться к Аббасу в Сирию. – Когда ты уедешь отсюда, я хотел бы, чтобы ты забрал ее с собой… А насчет гарантий… Мне бы хотелось, чтобы вы прислали человека. Я обеспечу его беспрепятственный приезд сюда.

– Опасаюсь спросить, уж не связного ли ты просишь?

– Что за ирония? – обозлился вдруг Аббас. – Информация вам вообще нужна?

Петр поерзал в кресле, видеть курда в роли инициативника было странно, тем более Горюнов не знал наверняка, из курдских он спецслужб или из турецкого MIT. Провокация или реальная помощь?

– Информация всегда и всем нужна, – осторожно заметил Петр, потирая плечо. – А связному тоже придется воевать?

– Не обязательно. Я найду, чем его занять без риска для жизни.

– Двойные стандарты? – усмехнулся Горюнов.

– С тобой другое дело. Ты же хочешь вернуться с поручениями от ИГИЛ? А не получив боевой опыт, не стоит на это рассчитывать. Придется воевать, – он вздохнул. – Рисковать, терпеть и ждать.

– Пойду терпеть и ждать, – раздраженно согласился Петр.

Оказавшись в своей комнате, он со стоном снял камуфлированную куртку и футболку. Повязка промокла. Петр повалился на кровать, от мыслей стало жарко в голове, но они так сумбурно теснились в черепной коробке, что он никак не мог вычленить генеральную линию. А потому уснул.

Проснулся оттого, что его кто-то трогал за руку. Зарифа, склонившись, перевязывала ему плечо.

На подоконнике горела масляная старая лампа, напоминающая по форме одновременно чайник и ту самую лампу, из которой обычно вылезает джинн.

Моргая, Петр пялился на лампу, но джинн не появлялся, только чад рваными тонкими лоскутками летел к потолку от самодельного фитиля.

– Почему темно? Зачем этот моргасик? – поморщился он.

– Света нет. Тут это часто бывает. Заходил человек от Аюба. Велел тебе завтра утром прийти.

– Больше ничего не велел? Прекрати ты наматывать, я и так уже как мумия. Еще свет этот мерзкий, словно в гробницу фараона попал, и запах…

– Просто у тебя температура, – Зарифа тронула его лоб.

– Час от часу не легче. А если тут помирать начну, госпиталь-то есть?

– Не волнуйся, – Зарифа улыбалась снисходительно. – Аббас отправит тебя в Турцию, там подлечат. Вчера целый грузовик с ранеными уехал.

Петр посмотрел на нее пристально, но переспрашивать не стал. Турки пропускают целыми грузовиками раненых боевиков ИГИЛ? Лечат они их за свой счет или бартер за контрабандную нефть?

– Аббас дорожит тобой. А ты ему не сват, не брат, – задумчиво проговорила Зарифа, видимо, ее терзало любопытство. – Почему?

Она же еще в Стамбуле утверждала, что догадывается о подноготной Аббаса, а заодно и Петра. Она ведь шантажировала, когда уговаривала Горюнова взять ее с собой, грозила выдать, кто он на самом деле, хотя так и не произнесла: «российский разведчик». Блефовала? Но на что тогда намекала? При этом Аббас убежденно говорил о ее неведении относительно него самого.

– У Аббаса спроси, – Петр отвернулся к стене, дав понять – разговор окончен.

По окрашенной синей краской стене ползли к потолку тени от чада, но выглядели они полупрозрачными, их монотонное движение усыпляло.

* * *

Утром Горюнов поднялся разбитым, но чувствовал себя здоровым и злым. К дому Аюба поехал на пикапе. Пулемет в кузове был накрыт пыльным брезентом, Петр его видел в зеркало заднего вида и с ненавистью думал, скольких еще убьют из этого оружия.

Ехал он медленно и поглядывал по сторонам. На стенах домов, почти на всех, были нанесены черные круги с белой арабской вязью, имитирующие перстень Пророка. Черные флаги на фасадах и на машинах.

У Горюнова черный цвет в таких количествах вызывал определенные ассоциации – траур, смерть и нефть. Одно порождает другое.

На площади перед домом Аббаса росли в круг пальмы, а между ними толпились боевики, кричали, улюлюкали, потрясая автоматами, поднятыми над головами.

Припарковавшись, Петр нехотя вышел, догадываясь, что увидит не собрание любителей бисероплетения. Если эти парни и любят что-нибудь нанизывать на проволоку, то это не стекляшки, а зубы неверных, а то и отрезанные головы.

Пиршество смерти продолжалось не только в стычках с сирийскими войсками, курдами, конкурирующими бандами, но и здесь, в городе, где у многих были семьи, где предполагалось отдыхать между боями.

Но Горюнов уже успел проникнуться здешней атмосферой – если кто-то и мог тут расслабиться, это тот, кто ездит с кортежем охраны из двух сотен громил по Эр-Ракке, и его приближенные.

Остальных, очевидно, не отпускало ни на минуту. Ставки слишком высоки. Малейшая оплошность – и смерть. Участие в ИГИЛ не гарантировало безопасность внутри самого ИГИЛ. Скорее наоборот, риски возрастали стократно. Поэтому, как в любом мужском коллективе, друг перед другом они пытались выделиться. В данной ситуации выделиться они могли только жестокостью. Соревнуясь таким образом, доводили это мастерство до абсурда. Беспомощность жертв и безнаказанность опьяняли. Аюб тоже вел себя вольготно.

Петр обнаружил инструктора в центре круга. Рядом находился тот самый мальчишка, которого Поляк вчера видел в доме Аюба. Перед ними на коленях стоял очередной приговоренный.

Приставив пистолет к его затылку, зажмурившись, мальчишка выстрелил. Отдачей руку подростка откинуло, и жертву тяжело, наверное, смертельно ранило.

Мужчина ткнулся носом в асфальт и дергался, хрипел, впрочем, это не было агонией. Мучился бы он еще долго.

Толпа улюлюкала, выкрикивали: «Аллах акбар!»

У мальчишки дрожали руки, он, улыбаясь, застывшим взглядом смотрел на корчившегося в муках у его ног человека.

Петр шагнул в круг, на ходу вынимая пистолет из кобуры и снимая его с предохранителя. Было желание пристрелить маленького выродка, но выстрелил в голову раненого, прекратив его смертные муки.

Толпа восприняла это как новый виток жестокости, оправданный бравадой и фальшивым исламом…

Убрав пистолет, Поляк дал мальчишке оплеуху. Тот перестал улыбаться. Губы у него задрожали.

– Не умеешь, не берись! – прокомментировал Петр свой поступок.

– Иди! – неожиданно поддержал его Аюб и ткнул мальчишку в спину, в сторону дома.

Уже у резной двери, ведущей в дом, Аюб пояснил:

– Джелиль мой племянник. Бестолковый парень. Отец его погиб в Ираке. Теперь он со своей матерью и тремя сестрами на моем попечении. Бездельник тот еще. Он не способен воевать, – Аюб поднял на лоб солнцезащитные очки и возвел глаза к потолку.

– Он довольно бодро выстрелил, – попытался утешить Горюнов.

– В бою у этого болвана не появится возможности выстрелить еще раз. К тому времени он уже будет сам валяться с дыркой во лбу. Добрый дядя не придет и не поможет.

– Ты себя имеешь в виду или меня?

– Ну да, – Аюб хлопнул Петра по плечу, заставив того вскрикнуть от боли. – Извини, забыл о твоем ранении… Вообще у меня к тебе дело. Поднимемся в кабинет. Что за шум? – Он поморщился и свесился с лестничной площадки, где они уже стояли с Горюновым на пути к кабинету. За перилами было узкое окно в стене, которое выходило во двор. Петр тоже мельком взглянул туда.

Один из подручных Аюба – Хака стоял около металлического куба, наполненного водой. В этот куб Хака макал кого-то головой. Виднелись только дрыгающиеся ноги и связанные за спиной и уже посиневшие руки.

Петр не пошел за Аюбом. Облокотившись о перила, приблизился к окну и наблюдал за тем, что разворачивалось во дворе.

Аюб выбежал и, отпихнув Хаку, вытащил из воды русского пленника – инженера. Тот, мокрый и бледный, еле дышал и устоял на ногах только потому, что, согнувшись пополам, прислонился плечом к железной стенке куба. Аюб, жестикулируя, что-то втолковывал Хаке. Боевик ухитрился так ссутулиться, ужаться, что стал ниже ростом, чем Аюб, хотя был здоровяком с покатыми внушительными плечами.

Затем Хака подхватил пленного под мышки и поволок к дому. Вскоре Аюб появился на лестничной площадке.

– Пошли, – коротко бросил инструктор.

Его кабинет сильно отличался от кабинета в доме Аюба. Этот напоминал склад забытых вещей. Вдоль стен стояли деревянные ящики с маркировкой на арабском и универсальными символами, нанесенными по трафарету «Осторожно: хрупкое!», «Не катить» и «Штабелирование запрещается». На полу валялось несколько клоков бумажного наполнителя, которым заменяют солому для упаковки бьющихся ценных предметов.

– Что это у тебя как на барахолке? – Петр поискал куда сесть. Хотел было пристроиться на один из ящиков, но Аюб крикнул:

– Эй, эй! Не туда. – И ногой толкнул табурет в сторону гостя.

– Чего им будет? Это же оружие?

Аюб покачал в воздухе указательным пальцем, смуглым и коротким.

– Это завтра в Турцию с охраной отправлю. Тут хватит на всю оставшуюся жизнь, мне и моим детям.

Петр молчал, ожидая объяснений, но они не последовали. Вместо этого Аюб с недовольной физиономией спросил:

– Что ты путаешься с этим Аббасом? Я ему не верю!

– Ты же не девушка на выданье! Он тебе и не должен нравиться.

– Давай без дураков! – разозлился Аюб. – Ты толковый парень. Умеешь обращаться с оружием, знаешь языки, стал бы отличным вербовщиком. Аббас зациклился на том, чтобы использовать тебя для диверсионной работы в России. А если тебя там прихватят, пропадет такой кадр. Ты же хочешь заработать? Быть ближе ко мне – значит, со временем стать приближенным к руководству ИГИЛ. Сечешь?

– Ты про торговлю нефтью?

– Не только. Ты сидишь рядом с сокровищами. Музейные вещицы, артефакты. На черном рынке, среди коллекционеров они стоят баснословных денег. Людям Аллаха они не нужны, но чем их бесцельно бить, крушить – лучше продать, а деньги пустить на священную войну во имя Аллаха.

Горюнов и так догадался, что в ящиках великие ценности человечества, арабского древнего мира, награбленные игиловцами в разоренных музеях. Не вызывало сомнений и то, что на джихад все деньги не пойдут, а большая часть осядет в карманах верхушки ИГИЛ и таких дельцов, как Аюб.

– И каким образом ты планируешь меня задействовать в этом круговороте археологических ценностей?

Маленькие глаза Аюба заблестели.

– Нужен начальник охраны, чтобы ящички не разграбили по дороге. Охотников за сокровищами много. Не только среди наших. Другие группировки алчут их заполучить. Надо довезти все в целости и сохранности до турецкой границы, а там уж их примут с рук на руки надежные люди. Мои братья Вели и Фатих.

– У тебя есть еще и братья?

– Угу. Вели, к примеру, зам мэра одного из приграничных городов Турции. Он сможет позаботиться о товаре.

– Допустим, я соглашусь. И какой бакшиш? – Петр потер руки в предвкушении заработка.

– Довезешь, получишь щедро. Не сомневайся!

– Хотелось бы все же конкретики…

– За конкретикой к Аббасу. Он тебя конкретно сдаст российским спецслужбам на съедение. Там таких, как ты, только и ждут. Да ты небось еще и в розыске.

Петр внимательно слушал, никак не реагируя на сказанное. Спросил совсем о другом:

– А что там во дворе у вас стряслось?

Аюбу понадобилось несколько секунд, чтобы перестроиться на другую тему.

– А-а, – протянул он. – Хака проявляет инициативу. Я добыл пленника, за которого можно получить выкуп. Но его не торопятся выкупать, во всяком случае, жена и дети твердят, что денег нет. Хака его тряс, чтобы выбить адреса других родственников, друзей, пароли от аккаунтов.

– Ну и как? Успешно? – хмыкнул Петр. – Он ведь русский, твой пленник?

– Тебе зачем знать? – с подозрением покосился на него Аюб.

– Думаю, мне было бы проще получить за него выкуп.

– По-моему, проще его пристрелить, чем кормить. Я не благотворитель. А что ты имеешь в виду?

– Есть общественные организации. Они могли бы помочь его родственникам собрать деньги. И, собственно, фирма, где он работал… Ведь его сюда в командировку кто-то направил. Кто он по профессии?

– Инженер, – Аюб потер подбородок. В его глазах читался усиленный мыслительный процесс. – В принципе, компания не бедная. Но в таких ситуациях обычно отказываются от своих работников. А вот насчет общественных организаций… Идейку можно подкинуть его родственникам. Запишем его воззвание к ним…

– Когда ты предлагаешь везти груз? – Петр успокоено сменил тему, понимая, что теперь пленника, по крайней мере, недели две никто не тронет. Пока снимут видео, пока перешлют жене, пока получат ответ. Главное, чтобы в азарте в процессе видеосъемки не отрезали инженеру палец или ухо для кровожадной наглядности.

– Надо груз сначала пополнить.

– Ты бы определился, – Горюнов склонил голову к плечу и смотрел насмешливо и в то же время испытующе. – Тебе нужен снайпер, охотник за сокровищами или охотник за головами?

– А совмещать не получится? – Аюб подмигнул ему. * * *

Уже было довольно прохладно в Сирии. Ночью градусов пять в Эр-Ракке, днем температура поднималась до пятнадцати.

Петр надевал свитер и легкую камуфлированную куртку во время вылазок из столицы черного халифата, проклятого Аллахом, сирийцами и заодно Горюновым.

Он проклинал этот халифат каждое утро, едва продирал глаза и, совершив вуду, начинал салят вместе с Аббасом или Аюбом, с бойцами Аюба, с теми, с кем заставал его рассвет.

Противоречивость поведения инструктора выводила Петра из себя. Доверие к Горюнову ограничивалось тем, что Аюб совал его во все заварушки. Тот груз, лежавший в кабинете Аюба, в итоге отправили в Турцию без участия Петра.

А вот в добыче других ценностей ему поучаствовать все же пришлось, когда они еще в декабре добрались до Маалюля.

Там находился монастырь Святой равноапостольной Феклы Иконийской, словно укутанный нависшей над ним пористой скалой. Первый в мире женский монастырь, древнейший, с пещерой в скале, где жила ученица апостола Петра святая Фекла. Там же, в пещере, она была погребена.

То, что Аюб направил именно его во главе группы, Петр считал ударом ниже пояса. Это подтверждало его опасения, что инструктор не доверяет. Но на чем основывались подозрения Аюба? Что его настораживало в отношении Горюнова? Видимо, загвоздка была в общении Петра с Аббасом.

Но в чем бы ни заключались причины, заставлявшие инструктора сомневаться, Петр не дал ему повода, участвуя в погроме священной обители.

Тринадцать монахинь взяли в заложницы и еще трех послушниц с игуменьей.

Горюнова волновала безопасность этих женщин. Он увещевал боевиков, напирая на то, что заложниц, несомненно, обменяют либо на деньги, либо на пленных игиловцев. А если нарушить «товарный вид», переговоры и обмен усложнятся.

Тогда всю свою злобу они обрушили на небольшой храм – жгли, стреляли по стенам, выдергивали иконы с их мест. Поворовали утварь, старинные иконы, статую Иисуса. Когда Петр зашел в храм, там уже все было кончено, разрушено, истоптано, сожжено. В алтаре горел и чадил иконостас страшной большой свечой.

У Петра пошли мурашки по плечам и спине от ужаса содеянного. Возникло сильное желание выбежать из оскверненного храма и полоснуть очередью по этим выродкам. А еще лучше забраться в кузов пикапа и ударить по ним из пулемета.

Но он стоял, словно прирос к полу, завороженно глядя на потрескивающие в костре иконы, показавшиеся не слишком ценными игиловцам. Закопченные стены стали под цвет флага боевиков, словно захлестнуло этот маленький храм черным полотнищем злобы и бесовщины.

Горюнов порывисто вышел из храма. Над скалой голубело хрустальной синевой декабрьское небо, боевики тащили скульптуру Иисуса к грузовику. Группу бледных испуганных женщин в черных монашеских одеяниях погнали туда же. Из открытых дверей храма выметало сквозняком черный едкий дым.

Глядя на все это, Петр подумал, что бы нарисовал в наше время Верещагин? Ужасавший раньше курган из человеческих черепов воспринимался теперь уже не так остро. Изгнание из рая, с выносом Иисуса, осквернением ислама ублюдками из ИГИЛ? Вытеснение старых религий – приход антихриста, истребление людей с помощью слепой неумолимой машины терроризма? Тут как нельзя кстати пришелся бы черный квадрат Малевича.

Петр сел в свой пикап, ощущая полную опустошенность, и думая: «Лишь бы монашек не поубивали». Если бы не висело на нем невыполненное основное задание, он бы сейчас махнул рукой на все и попытался бы пробиться на своей машине к Дамаску. Но он дождался, когда в «Тойоту» погрузились боевики, в салон влез Ильяс, и Горюнов повел пикап в сторону Ракки…

Ильяса он держал почти во всех вылазках при себе. Парень был совершенно сломлен. Он доверился Петру, признавшись, что не готов воевать и хочет убраться отсюда восвояси как угодно. Горюнов обещал ему помочь, сам не вполне понимая, как именно это осуществит. Взамен просил сообщать о ситуации вокруг русского пленного инженера. Оказалось, что Ильяс дальний родственник Аюба, поэтому обитает в его доме, а значит, может контролировать обстановку.

Наконец Аббас в один из январских дней позвал Петра к себе в кабинет. Курд пил крепчайший кофе, которым угостил и Горюнова. Тот чуть не поперхнулся, отпив из чашки.

– Как ты это пьешь?!

– Ну да, Зара говорила, что ты любишь иракскую бурду – с мятой и половиной стакана сахара на несколько капель чая.

– Кто что любит!

– Ты же вставляешь, где надо и не надо арабские поговорки… Так получи еще одну для коллекции: «Любишь сладкое – терпи и горькое».

– Ладно, уел. А что звал? Не поговорками же кормить и кофе своим, вышибающим слезу. – Петр снова героически отпил из чашки, чтобы не обижать хозяина.

– Есть дело. Поедешь в Россию. – Аббас посмотрел удивленно. – Не рад?

– А у тебя случайно нет газа нервно-паралитического свойства? Что-нибудь вроде инкапаситанта.

– Ну, допустим, я смог бы его раздобыть, хотя маловероятно. Кого ты собрался с его помощью отключать? Уж не аль-Багдади ли случайно? Антидот тоже нужен? Или тебе безразлично, придут в себя твои жертвы или нет?

– Жертвы? – покачал головой Петр. – Меня интересует дом Аюба, вернее, его полуподвал…

– Пленник? – приподнял брови Аббас.

– И сейф.

– Деньги или паспорта? – курд встал, прошелся по кабинету, выглянул за дверь и затем плотно притворил ее. – Так газом ты травить кого собрался? Русский тоже пострадает, или ты планируешь снабдить его каким-то образом антидотом? Но спешу тебя расстроить. Очень велика вероятность, что он погибнет. Органофосфаты воздействуют на нервную систему. Здоровый человек, которому введено противоядие, скорее всего, выживет, а русский уже давно в плену, нервы истощены, здоровье на пределе. Если не помрет, может съехать с катушек.

– Про газ я к слову болтнул, – Петр нервно щелкнул застежкой кобуры. – Это я к тому, как вывести из дома пленника и уволочь содержимое сейфа, чтобы обитатели дома не чухнулись. – Он угрюмо добавил: – Только если газом усыпить.

– Не горячись, – Аббас, вернувшийся за стол и успевший закурить, хлопнул ладонью по столу раздраженно. – Мне надо, чтобы ты вернулся невредимым в Россию, а при этом не подставил меня. Напортачишь тут перед отъездом, штурмуя сейф Аюба и похищая его заложника… В конце концов, определись, что важнее… – Он смягчил тон: – Всех заложников не спасешь, и нельзя это делать, ставя на кон свою жизнь, суть своей миссии, да и мою жизнь тоже. Хотя, понимаю, для тебя она не так ценна, как для меня.

– При чем тут ты?

– Все знают, что мы повязаны какими-то общими делами.

– Моя миссия, как ты выразился, – вздохнул Петр, – отчасти заключена в сейфе Аюба…

– Угу, – понятливо кивнул курд, – а пленник – бонус, находящийся в том же доме?

Он надолго задумался. Выкурил еще сигарету, стряхивая пепел в старинную бронзовую курительницу в форме дракона. Благовония в ней Аббас не курил, а кощунственно использовал древнюю вещицу в качестве банальной пепельницы.

– Это условие? – наконец вызрело в его длинноволосой голове озарение.

– Именно, – охотно согласился Петр. – Тогда буду выполнять задание ИГИЛ в России, а к тебе приедет связной для дальнейшей работы. Правда, я не могу гарантировать, что меня не арестуют российские спецслужбы, а вместе со мной и всю сеть подполья, вернее, некоторые его звенья, которые станут мне доступны. Что же, я готов пострадать за идеи джихада во имя будущего халифата.

Они переглянулись и оба усмехнулись. Аббас пригладил бороду, задумался и выдал:

– Допустим, Аюба и его племянника-шакаленка, я могу из дома выманить. Но там останутся его женщины, сестра, пара бойцов ну и пленник.

– Ты забыл про Ильяса, – напомнил Петр.

– Не имею обыкновения о чем бы то ни было забывать. Он может нам помочь, а потом исчезнуть.

– Я думаю, если он исчезнет на просторах России, тебе это не навредит? * * *

Петр довольно хорошо ориентировался в доме инструктора. Но сразу у входа налетел на одного из бойцов, о которых упоминал Аббас. Горюнов был в шлем-маске во избежание случайностей, ведь он не собирался никого убивать, но боевик попытался направить на него автомат. Не успел поднять ствол Калашникова, как Петр ударил нападавшего ногой в висок. Одно дело на соревнованиях по тхэквондо – в мягком щитке на стопе, а другое – армейским ботинком. Парень рухнул как подкошенный. Достаточно было одного взгляда на него, чтобы понять, что он мертв. С другим боевиком расправился Ильяс где-то в глубине дома – Петр услышал глухой выстрел. Теперь предстояло нейтрализовать сестру и жен Аюба.

– Сюда! – махнул рукой бледный Ильяс с лицом, забрызганным чужой кровью.

Он поманил Петра на женскую половину дома. Горюнов протянул ему шлем-маску и веревку.

Четырех женщин они согнали в одну комнату. Ильяс связал их, пока Петр держал под прицелом автомата. Чтобы Ильяса не опознали по голосу, они все делали молча. Затем Горюнов устремился в кабинет хозяина, а напарник занялся освобождением пленного.

Проникнув в кабинет, Петр мельком взглянул в окно. Во дворе было пусто и тихо.

Ильяс выдал тайник, где Аюб прячет ключи от сейфа, взамен на обещание Горюнова вывезти Ильяса из Сирии. Под ножкой письменного стола, в нише, действительно лежали ключи. Петр ими благополучно воспользовался, надеясь что Ильяс уже вывел инженера из полуподвала и усадил в машину к Галибу.

Паспорта в сейфе хранились пачками в полиэтиленовых пакетах. Петр определил для себя десять-пятнадцать минут на всё про всё – дольше задерживаться рискованно.

Необходимо было отсортировать из общей массы российские паспорта, сфотографировать, а затем переснять и остальные паспорта. Небольшим фотоаппаратом его снабдил Аббас.

Российских паспортов оказалось десятка четыре. Петр делал фотографии, а сам прислушивался к тишине, воцарившейся в доме. Женщинам они заткнули рты кляпами.

Сунув паспорта обратно в сейф, Петр аккуратно запер его, рукавом отер пот с лица, огляделся – не оставил ли следов. Подумал, что надо изобразить попытку взлома сейфа. Исцарапал дверцу десантным ножом, ударил по замку прикладом пару раз. Затем выдвинул ящики письменного стола и обнаружил там несколько пачек стодолларовых купюр. Рассовал их по карманам, опрокинул настольную лампу на пол. И только тогда выдохнул, достал из-за пазухи кепку, надвинул ее поглубже на лоб, надел солнцезащитные очки. Узнать его вряд ли смогли бы даже знакомые. Бородач в камуфляже – таких тут очень много, похожих один на другого.

Петр сбежал по лестнице и вышел на улицу. Здесь он никого не встретил. Торопливым шагом пересек дорогу и углубился в узкий проулок. Джип Галиба стоял на соседней улице. За тонированными стеклами невозможно было разглядеть ни пассажиров, ни водителя.

Дверца машины щелкнула, разблокированная шофером. Петр нырнул на заднее сиденье, в прохладу салона, где пахло сладковато сандаловым деревом. Это духи Зарифы. Она, укутанная в черное с головы до пят, подалась вперед, увидев Горюнова. Но ничего не спросила, глянув на затылок Галиба, сидевшего за рулем, словно ожидала, что он скажет что-нибудь. Но Галиб нажал педаль газа, а заговорил только когда выехали за черту города.

– Я уж думал, не выйдешь, – сказал он довольно спокойным тоном, хотя суть фразы подразумевала, что Галиб уж если не волновался, то, по крайней мере, беспокоился.

– Где русский?

– В багажнике. Не на бампер же его высаживать на всеобщее обозрение.

– Он там не задохнется?

– Зачем он тебе? – Галиб бросил взгляд на Петра через зеркало заднего вида.

– Выкуп пообещали, – то ли в шутку, то ли всерьез ответил Петр, отирая кепкой пот, продолжавший струиться со лба, по вискам, путаясь в ненавистной бороде. Горюнов мечтал ее сбрить, как только вернется домой.

Но возвращение в Россию не планировалось в ближайшее время. Все зависело от того, насколько успешно они доберутся до Турции, а там – от встречи, о которой предупреждал в своих напутственных словах Аббас.

Ильяс сидел на переднем сиденье и по его неестественно прямой спине Петр догадался, как он напуган. До парня стало доходить, что Аюб теперь обвинит его в похищении пленного и убийстве боевиков. Не говоря уже про ограбление, про которое Ильяс не знал. Однако Горюнов полагал, что Аюб может посчитать, что родственника взяли в плен и он не причастен. В любом случае, Петр не собирался Ильяса успокаивать, он и сам был как натянутая струна. Держал автомат на коленях и то и дело оглядывался. Но за ними никто не гнался.

– Аббас все предусмотрел, – со злорадной усмешкой сказал Галиб, заметив метания Петра. Мысли о возможных преследователях вызвали злорадство. – Для всех мы уехали еще утром.

– А я? – подал голос Ильяс.

– Тебя тут нет, – засмеялся Галиб. – Во всяком случае, я тебя не видел. А ты, Поляк?

– Я тоже, – машинально ответил Петр, думая о другом. Он порылся в кармане, достал фотоаппарат, выщелкнул из него карту памяти. Почувствовал на себе внимательный взгляд.

– Чего ты уставилась? – повернулся он и посмотрел в глаза Зарифы, глядящие из никаба.

– Я бы хотела остаться! – по-турецки зло буквально зашипела она. – Зачем ты тащишь меня в Стамбул? Я должна быть с ним.

– Вот ему истерики и закатывала бы! – огрызнулся Петр.

Она обиженно отвернулась к окну, чем и воспользовался Горюнов. Достал из кармана компас и путем нехитрых манипуляций вставил в него карту памяти. Теперь достаточно было раздавить стекло и нажать прямо на циферблат.

Ему пришлось сделать это уже через час, когда вдруг Галиб резко нажал тормоз, джип пошел юзом. По машине стреляли.

Они проезжали какое-то поселение с разбомбленными домами. В ближайшем доме они и спрятались, выбежав из джипа. Не сговариваясь, не мешкая. Понимали, что в машине они как на ладони, а с пробитым колесом далеко не уедешь.

Забежали в развалины, где Петр чуть не упал, запнувшись о чье-то тело. Выругался, вцепившись в автомат. Стрельба снаружи продолжалась, но, очевидно, носила не прицельный характер. Прислушавшись, Горюнов решил, что это не нападение. Схлестнулись две группы неизвестных им людей, а проезжающий мимо джип, вернее его пассажиры, стали неожиданными гостями на месте сражения или… свидетелями. «Вот только понять бы, свидетелями чего?» – подумал Петр и огляделся. Трупов здесь было много. Насчитал семь. Свежая кровь, свежие раны. Еще мухи налететь не успели. Он легонько пнул одного покойника по ноге.

– Не окоченели, – прокомментировал Галиб, бросив взгляд через плечо. Он занял позицию у окна, в котором не было ни стекла, ни рамы.

Зарифа благоразумно отошла в глубину комнаты. Ильяс замер в дверном проеме, уставившись на пол, устланный мертвыми людьми.

Тем временем Петр обнаружил, что все они добиты контрольным выстрелом в глаз. Подергав себя за бороду, Горюнов вспомнил, что таким образом расправлялись с противниками спецназовцы Моссада.

Если это так, то бой поблизости вели эти самые спецназовцы против друзей тех, кто лежал сейчас у ног Петра с зияющими дырами вместо глаз.

– Не стреляй, – обратился он к Галибу. – Не стоит привлекать к себе внимание. Мы с ними не сможем тягаться.

Галиб взглянул с недоумением, перевел взгляд на трупы.

– Ты знаешь, кто их порешил?

– Догадываюсь. И эти догадки мне не нравятся.

– А если полезут? – подал голос Ильяс. – Все равно не стрелять?

Петр покачал головой, понимая, что, если они действительно полезут, выстрелить наверняка никто и не успеет. «Машину бы убрать куда-нибудь, она как маяк, – подумал он запоздало. – А если ударят по ней из гранатомета, вовсе отсюда не уедем. А инженер в багажнике».

– Дай ключи, – попросил он Галиба.

– С ума сошел?.. – Галиб по выражению лица Горюнова понял, что останавливать его бессмысленно. – Они в замке зажигания.

Петр замер в дверном проеме, прежде чем выбежать на дорогу. Но в сторону джипа не стреляли, и это вселяло надежду.

Пригнувшись, он добежал до дверцы водителя и юркнул внутрь. Тут же по нему выстрелили одиночным, а затем снова, после паузы. По стеклу на пассажирском месте расползлись трещины от пулевого отверстия.

«Господи, пусть промажет!» – подумал он про снайпера, пригнувшись к рулю, и повернул ключ в замке зажигания. Когда машина тронулась с места, прилетела еще одна пуля в лобовое стекло, разлетевшееся осколками. Покрытые специальной защитной пленкой осколки не должны были поранить, но один довольно сильно отлетел Петру в лоб. Ему некогда было выяснять, что там с головой, он нажал на газ. Из-за пробитого заднего колеса джип повело, но Горюнову удалось загнать машину в проулок.

Он понимал, что здесь джип вне поля зрения снайпера, однако это не гарантировало, что они, заметив перемещения, не придут сюда.

В любом случае, надо было хотя бы попытаться спрятаться и отсидеться. Если это в самом деле израильские спецназовцы, они тут для конкретной акции и надолго задерживаться не станут, поспешат вернуться на свою территорию. И так уж далеко забрались в глубь Сирии. Может, разбираются с прирученными, но вышедшими из повиновения боевиками?

Петр открыл багажник и вытащил оттуда бесчувственное тело инженера. От духоты или от страха тот потерял сознание. Горюнов доволок его до здания.

– Ильяс, помоги ему, – не отходя от окна, велел Галиб. Заметил, что у Горюнова лоб в крови. – Ты ранен?

– Осколок стекла, – отмахнулся Петр. – У них снайпер.

– Я видел, – кивнул Галиб, подумав, что такими темпами он не доставит Поляка в Стамбул в целости и сохранности, как обещал Аббасу, слишком уж Поляк импульсивный. – Дался тебе этот русский! – Галиб взглянул на бесчувственное тело инженера. – Свою шкуру бы спасти…

В этот момент прилетел выстрел из гранатомета. На то место, где еще несколько минут назад стоял джип. Взрывной волной занесло в оконные провалы пыль и осколки. Петр отлетел к стене на трупы боевиков, смягчившие удар.

Мелькнула догадка, что начинается штурм. Оглушенный, он покрутил головой, пытаясь сфокусироваться на окружающем, но комнату заволокло желтоватой пылью, даже стало тяжело дышать.

Горюнов нащупал во внутреннем кармане компас, раздавил большим пальцем стекло, осознавая, что промедление может грозить провалом всей его работы, а к тому же, если профи – израильтяне и найдут у него этот компас, они, в отличие от игиловцев, в состоянии понять, какая в компасе начинка. А живым он, разумеется, им не дастся. Так же, на ощупь, Петр надавил на циферблат с силой, почувствовав, как он продавился до щелчка. Несколько мгновений, пока прибор связывался со спутником и передавал пакет с информацией, тянулись бесконечно. Наконец прибор начал стремительно нагреваться и плавиться. Горюнов обжег ладонь, но, вытащив сгусток оплавленной пластмассы из кармана, спрятал в обломках камней. Если, хоть и оплавленный, компас обнаружат спецы, могут догадаться, кем был его владелец. Начнут торговать трупом, чтобы обменять повыгоднее – пусть не на своего разведчика, так на информацию. Петр не хотел дать им такой козырь. Лучше быть безымянным игиловцем.

«У них гранатометы, – подумал он, прислушиваясь сквозь шум в ушах от контузии к подозрительной тишине снаружи. – Что мы им противопоставим с тремя автоматами и двумя пистолетами? Надо было ехать на моем пикапе – там хотя бы пулемет в кузове».

Но прошло полчаса – пыль почти полностью осела, оставив привкус горечи на губах. Теперь вместо нее в воздухе повисла мертвящая тишина, особенно впечатляющая в окружении мертвецов.

Петр заметил, что инженер начал приходить в себя.

– Are you alive? – спросил у него Горюнов и повторил по-русски, заметив, что тот непонимающе хлопает глазами. – Ты жив?

– Где я? – Инженер вздрогнул, услышав русскую речь, и ошалело повертел головой. Увидев трупы, заметно испугался и побледнел.

– Надеюсь, на пути домой, – пробормотал Петр, поднимаясь с пола. Заговорил по-арабски: – Галиб, запаска есть?

– В багажнике под поликом, – Галиб высунулся в окно. – Вроде стихло. Для острастки в нас из подствольника всадили.

– Скажи спасибо, что все-таки не совсем в нас… У них было, видимо, ограничение по времени. Ожидали подкрепления для этих ребят, – Петр показал рукой на трупы. – По-быстрому замочили тех, кто тут был, и свалили, чтобы не столкнуться с подкреплением.

– Похоже. Зара, в машине аптечка, перевяжи Поляка. А то он своей окровавленной рожей даже мертвецов распугал.

– Очень смешно, – проворчал Петр, отметив, как Галиб фамильярно обратился к Зарифе. Что-то их, похоже, связывает… Покачиваясь, Горюнов вышел на пустынную улицу. Ни выстрела, ни звука…

Колесо поменял Ильяс, пока Зара промывала рану на лбу Петра.

Инженера посадили на заднее сиденье. Выглядел он очень подавленным. Мельком взглянув на него, Горюнов забеспокоился о его психическом здоровье. Недавний пленник продолжал считать себя таковым. Он, кажется, решил, что его снова похитили, только теперь другая группа боевиков, а значит, опять будут пытки – не только физические, но и психологические, когда ежедневно, ежечасно грозили смертью не только ему, но и его близким в России.

Инженер не пытался бежать, застыл неподвижно, уставившись в подголовник переднего сиденья. Зара села рядом с водителем, чтобы не тесниться сзади с мужчинами.

До границы с Турцией добрались без приключений. В этот раз проезжали не через таможенный пункт, а в нескольких километрах от него. Тут постоянно проход держали открытым для контрабанды и раненых боевиков ИГИЛ, отправляющихся на лечение в Турцию с территории Сирии.

Ехать в джипе без лобового стекла и с пулевым отверстием в боковом было неудобно и, в общем, до первого полицейского.

Галиб знал, куда направиться и где без лишних проблем раздобыть другую машину и одежду взамен камуфляжей и никаба Зарифы.

Как бы лояльно ни относились местные власти и полиция к боевикам из ИГИЛ, не стоило лишний раз привлекать к себе внимание. До Стамбула за рулем уже другой машины с турецкими номерами сидел то Петр, то Ильяс. Галиб отсыпался на заднем сиденье, положив голову на плечо инженера. Тот во все глаза таращился по сторонам, уже заметив турецкие флаги на госучреждениях в городах, которые проезжали транзитом.

В зеркало заднего вида Петр наблюдал метаморфозы, происходившие с этим измученным человеком, – отчаяние сменяла безумная надежда и наоборот.

О том, чтобы останавливаться для салятов, никто и не заикался, и не вспоминал. Убедившись, что Галиб все же человек Аббаса, Петр не считал нужным ломать перед ним комедию.

На одной из бензозаправок Горюнов вышел из джипа размять ноги и купить воды. Он попросил у продавца в маленьком придорожном магазинчике клочок бумаги и шариковую ручку. На подоконнике в туалете быстро написал зашифрованное послание и спрятал его в карман.

В Стамбул добрались поздним вечером. Расцвеченный огнями город встретил дождем и неспокойным Босфором. Тут Петр ориентировался хорошо и направил машину в Бейоглу, к генконсульству России.

– Давай на выход, – велел он инженеру, еще не осознавшему, как близко освобождение, буквально в двух шагах до особняка российского консульства.

Горюнов вел его, подталкивая в спину, пока инженер не заметил российский флаг, поникший слегка от дурной стамбульской сырости.

Желтое с белым здание за высоким черным решетчатым забором походило архитектурой на дома в центре Москвы. Первый этаж из светло-серых камней, желто-белый верх с лепниной и высокими окнами с белыми колоннами по фасаду. Петр помнил его в красно-белом цвете с пальмами, росшими на небольшом круге клумбы перед парадным входом.

– Что это? Посольство? – совсем растерялся инженер.

Петр встал так, что закрыл собой инженера от взглядов их спутников, наблюдавших из машины.

– Возьми записку. – Он сунул послание в карман Сергея. Говорил по-русски, чтобы инженер наверняка понял: – Отдашь консулу или военному атташе… Иди, скажешь охраннику, что ты русский, сбежал из плена, из Сирии. Требуй встречи с дежурным. Объясни, что у тебя важное сообщение.

– Вы кто? – Сергей склонил голову чуть набок, словно пытался взглянуть на Петра и в прямом, и в переносном смысле под другим углом зрения.

– Иди, иди, – Горюнов оглянулся на машину.

Вернувшись в джип, он посмотрел, как Сергей, пошатываясь от слабости, но торопясь, оглядываясь, заспешил к заветным воротам.

Довольно долго его не впускали. Он испуганно оборачивался, переминался с ноги на ногу. Петр опасался, что Сергей от страха, смятения, от стремительной смены событий упадет в обморок.

– Чего ждем? – раздраженно подал голос с заднего сиденья Галиб. – Ты с ним носишься, как с братом.

– Просто он попал не в то время и не в то место. Он бы погиб ни за грош. Зачем? Там и без того хватает крови. Кому сдался этот инженеришка?

– Жалостливый? – насмешливо спросил Галиб.

– Местами, – огрызнулся Горюнов и подался вперед, к лобовому стеклу, заметив, что к консульству подкатила машина.

После того как она въехала на территорию, инженера наконец запустили внутрь.

«Видимо, дежурный вызвал консула или офицера безопасности», – подумал Петр, нажав педаль газа.

* * *

Запах смеси одеколонов навязчиво терзал ноздри. Словно налип на язык и небо. Но несмотря на это неудобство, Петр впервые за многие месяцы выспался. Тишина в Фенере особенная. Полупустой район в центре Стамбула оказался как бы под хрустальным куполом забвения и безмолвия.

Глядя на низкий потолок подсобки парикмахерской с пыльным плафоном лампы с дохлой мошкарой под стеклом, Горюнов прислушивался к негромкому разговору в соседней комнате, где щелкал ножницами Эмре, оболванивая очередного клиента.

Связной не хотел пускать ночевать Петра, но приехав в парикмахерскую после звонка ночью и увидев измученного донельзя Горюнова с рассеченным лбом и заметно поседевшей бородой, сам предложил переночевать в подсобке. Утром он уже переслал в Центр сообщение.

Вчера Зарифу высадили в курдском Сулукуле, поручили ей приютить Ильяса. Там же захотел выйти и Галиб, разрешив Петру взять машину. Но Горюнов отказался, не исключая, что в машину может быть встроен маячок.

По плану Аббаса в Стамбуле Галиб должен был свести Петра с какими-то людьми. Они дадут указания по поводу дальнейших действий на территории России.

Петр потянулся на продавленном диване, гадая, кто придет на эту встречу – турки, арабы… в чем будет заключаться задание – диверсия, террористический акт?

Он еще целый час лежал в постели, испытывая боль в мышцах, которую принял за последствия контузии, словно бетонной плитой придавило. Петр с удовольствием бы провалялся так неделю-другую. Он даже без отвращения вспомнил о санатории, куда его упекло руководство лет пять назад буквально в приказном порядке. Сейчас не отказался бы от размеренной санаторной жизни с питием минеральной теплой тошнотворной воды, с диетическим столом, после которого ветераны разведки делегировали Петра, как самого молодого, за копченой курицей на ближайший рынок, за салом, яблоками и медом в сотах. А затем, уминая все это под контрабандную водочку, ветераны кормили Петра рассказами о былом. Захмелев, подперев кулаком щеку, Горюнов внимал расслабленно, пропуская бахвальство мимо ушей и думая уже о возвращении в Ирак…

Эмре зашел в подсобку и взглянул на Петра с подозрением:

– Ты сюда спать пришел?

– Точно так, – снова потянулся Горюнов. – Телефон купил?

– На! – связной выглядел взъерошенным. – Ты провалишь явочный адрес, если станешь тут ошиваться. Понимаешь ведь сам. Не будь ситуация такой экстренной…

– Не бойся. Сейчас уйду. Ответа из Центра дождусь…

– Не жди, – махнул рукой Эмре, – передали действовать по своему усмотрению и поосторожнее. – Он покачал головой, глядя на Петра. – Давай тебя подстригу, что ли… Вид у тебя бандитский. И голова вся в пыли.

…Подстриженный, с бородой, укоротившейся до стильной эспаньолки, но с более незагорелой кожей там, где росла прежняя борода, Горюнов, созвонившись с Галибом, по его наводке поехал в центр города, в Кагалоглу в магазин ковров.

Петр не знал конкретно, что от него требуется, и решил действовать по наитию. Поэтому вошел в магазин, изобразив покупателя.

Ковры в специализированных магазинах в Стамбуле стоили, мягко говоря, недешево. Покупать никто бы не заставил – смотри, торгуйся и уходи ни с чем… Но Петр изобразил на лице значительность, особенно ощущая в кармане весомость пачек долларов, которые прихватил в столе у Аюба.

– Что вы будете? Чай, кофе? – встретил у входа невысокий полноватый плешивый торговец.

– Можно чая, – вальяжно согласился Петр, прекрасно зная манеру восточных продавцов угощать покупателей прежде чем вежливо облапошить.

– Эфенди хочет что-то конкретное? Или просто продемонстрировать вам наш товар?

– Да, пожалуй, небольшой шелковый ковер я бы хотел купить, – Петр подумал о своей московской однушке и о Саше, как о чем-то таком далеком, почти нереальном, словно подзабытый сон.

– Пойдемте, эфенди… Спустимся в зал.

Ковры и шелковые коврики-картины в рамах висели на стенах коридора, ведущего к лестнице и вниз, в зал с мраморными полами. Петра усадили на диванчик с гнутыми спинками и подлокотниками и с валиками с пышными кистями. На низкий столик со стеклянной столешницей поставили узкий чайник с длинным изогнутым носиком. В стеклянный тонкий стаканчик налили эльма – яблочный чай.

И продавец начал с двумя помощниками танец с коврами. Один за другим, покрутив их в руках под яркими лампами, плюхали на пол и красноречиво расписывали преимущества каждого нового ковра.

– Это ариана [Ариана – в Турции и других странах Ближнего Востока современные имитации старинных ковровых изделий из областей Бакшайеш и Герис.], эфенди. А это ястик [Ястик – подушки, сделанные из ворсовой ковровой ткани или из ткани килим]. Посмотрите, какие красивые. Вам такие не нужны? – Продавец принес подушки, сделанные из ворсовой ткани. Держал их на вытянутых руках перед Петром.

– Да нет. Мне нужен небольшой шелковый коврик спокойных тонов. Я же не кыз [Кыз – ковры, которые составляют приданое невесты] выбираю. У меня нет дочери.

– Это дело поправимое. Ну, а шелковых ковров у нас огромный выбор. Сейчас я позову хозяина. Эфенди Хасан!

Вошел из дальней резной двери высокий, худощавый мужчина в темно-сером костюме, без галстука. Легкая щетина, походка чуть враскачку, бледное лицо и черные прищуренные глаза делали его внешность аристократичной. Он сильно смахивал на Абдул-Хамида II, правившего Османской империей с 1876 по 1909 год. Такой же пухлогубый и носатый, только без усов.

– Добрый день, – чуть наклонил он голову. Прядь смоляных волос скользнула на изогнутую бровь. Он с улыбкой поправил волосы таким аккуратным движением руки, словно погладил сам себя. – Поляк?.. Сидите, сидите, – заметил он порыв Петра встать. – Не удивляйтесь, вас узнать несложно. У ребят, вернувшихся из Сирии, из ИГИЛ, есть одна верная примета…

Горюнов мельком взглянул на перстень, подаренный ему Зарифой, но тут же догадался, что речь идет о другой примете.

– Отсутствие загара там, где была борода? – криво усмехнулся Петр. – Ну-ну. С кем имею честь?

– Хасан. – Он протянул руку для рукопожатия, а другой махнул властно, и продавец с помощниками исчезли, оставив ковры на мраморном полу.

Петр знал, что Хасан и Мехмет являются хозяевами этого магазина. В каком-то журнале Горюнов видел фотографии братьев-владельцев коврового бизнеса. Но этот Хасан не походил на того, с обложки журнала. Хотя, вероятно, рассчитывал, что собеседник примет его за того Хасана.

– Мне сказали, что вы готовы вернуться в Россию с поручением. – Хасан налил себе чая и, держа стакан двумя пальцами, отпил немного.

– Смотря сколько заплатите…

– Я думал, вы скажете: «смотря какое поручение».

– Кокетничать не стану. Меня больше занимает финансовая сторона вопроса, чем какая-либо другая. Но, естественно, поручение должно быть реальным. Не из разряда – с неба звездочку достать.

– Все вполне по вашим силам. – Он задумчиво повертел в длинных проворных пальцах стаканчик с чаем. – Как мне рассказывали о вас, вы, своего рода, самородок. Знаете пять языков.

Петр кивнул, умолчав, что знает вместе с русским семь языков. Но это был бы подозрительный перебор. А разговор-то Хасан явно завел с подтекстом и подтекст настораживал. Горюнов подобрался, ожидая логического продолжения, и оно не заставило себя ждать.

– ИГИЛ – это, конечно, хорошо. Додавить курдов, вернуть наши земли, которые сейчас у Сирии. Но есть дела не менее важные. Вопрос в том, насколько вы готовы участвовать в наших мероприятиях, – он хмыкнул, – назовем их так. От этого зависят суммы ваших гонораров. Но более всего необходима ваша добрая воля. Не хотелось бы опускаться до банального шантажа.

– Вы о чем? – Петр улыбнулся, пытаясь повернуть разговор в мирное русло. – Чем, позвольте узнать, меня можно шантажировать, а главное, зачем? Я и так готов, заметьте, без лишних вопросов.

– Так-то оно так, – покивал Хасан, достал серебряный портсигар с отчеканенным на крышке полумесяцем. Щелкнул замком и протянул портсигар Петру. – Курите, Кабир, здесь не ИГИЛ, за эту маленькую человеческую слабость вам ничего не будет. Кабир Салим, – повторил он, закуривая, – или Марек Брожек? Или… – Хасан бросил быстрый взгляд на собеседника. Тот не закурил, мял сигарету в пальцах – опасался, что табак может быть обработан каким-либо психотропным средством. Прижав левую руку к ребрам, Петр ощутил рельеф кобуры и почувствовал себя увереннее, пока Хасан не повторил: – Или Горюнов? Не удивляйтесь, мы довольно много знаем о вас. Вы же были чемпионом Европы по тхэквондо. Ай-яй, как неосмотрительно, эфенди Горюнов, участвовать в соревнованиях под своим именем. Или вы тогда еще не были разведчиком?

Петр молчал. Такого провала он именно теперь, когда выбрался из ИГИЛ и вздохнул свободнее, не ждал. А главное, кто его подставил? Аббас? Галиб? Ведь это они направили к Хасану. Или… Аббас ведь произносил другое имя, не «Хасан»…

– Хоть вы и были тогда чрезвычайно молоды и за эти годы сильно изменились – вас все же опознали. Не знаю, насколько вы успели навредить халифату своим присутствием, да нас это и не заботит. Вы искупите вину работой на нас. К тому же вам просто необходимо будет поддерживать авторитет перед своим руководством из Центра. Для этого мы станем снабжать вас достоверной информацией, которая не навредит нам, но повысит степень вашей пользы для Центра.

– А если я вам скажу, что вы ошиблись, и я не тот за кого вы меня приняли. Это вас сильно расстроит? А то вы сидите тут, понимаешь, распинаетесь, слова на ветер бросаете…

– Не стоит, эфенди Горюнов. – Он стряхнул пепел с сигареты так расслабленно, словно и не волновался нисколько, пытаясь завербовать разведчика другого государства. – Мы же не станем тратить время, уговаривая вас, применяя к вам изощренные пытки. Признание ваше нам, по большому счету, и не нужно. Зато вашим руководителям будет небезынтересно узнать, чем вы занимались в прошлый приезд в Стамбул. В частности, о вашем внебрачном сыне, которого вы прижили от курдянки Дилар.

Петр понурился. Закурил все же, понимая, что опасность в данном случае исходит не от сигарет, а от этого человека, сидящего напротив и бдительно следящего взглядом черных пристальных глаз за каждым движением Горюнова.

– Есть варианты? – вяло поинтересовался Петр.

– Варианты всегда есть, – Хасан достал еще одну сигарету. – Ну, например, в случае вашего отказа, если, допустим, Центр знает о Мансуре, мы можем взять Мансура в заложники. Ведь дети, тем более сын, многое значат для каждого из нас. Человек – существо уязвимое. Но если вы и тогда проявите упрямство – арест. Пытки, унижения, тюрьма и крест на карьере, пусть вас и обменяют в конечном счете.

– Есть еще вариант, – угрюмо пробурчал Петр.

– Ну, я не беру крайностей, – поднял ладонь Хасан в протестующем жесте. – Если вы о самоликвидации.

– Вообще-то, я подумал о ликвидации… а не о самоликвидации…

– Напрасно. Вы отсюда не выйдете, даже если придушите меня. Не сомневаюсь, что вы справились бы, однако на лестнице мои люди с автоматами.

– Хотелось бы знать, с кем имею дело?

– Не догадались? – снисходительно спросил Хасан, достал из кармана листок бумаги и шариковую ручку. – Прошу вас. Мне нужны некоторые гарантии. Согласие работать на MIT. Имея такую расписку, выполненную вами собственноручно, мы будем уверены, что вы не вильнете, не рискнете на двойную игру по отношению к нам.

– Может, дадите время на размышления?

– Нет, эфенди Горюнов, прежде чем вы свяжетесь со своим руководством, нам лучше покончить с формальностями, – Хасан придвинул к Петру листок по столу. – Вы же как опытный разведчик понимаете, вам не будет веры, если подобная расписка попадет в ваш Центр. Не так ли?

Горюнов вздохнул. «Да, в такой ситуации доказывать, что ты не верблюд всегда непросто. Одно дело, если он подставлялся под вербовку с санкции Центра и совсем другое – когда так, спонтанно. Тем более, невнятная история с Мансуром вызовет, по меньшей мере, волну непонимания у Александрова, затем оргвыводы и череду нудных и противных проверок, тестов, прохождение полиграфа и так далее и тому подобное».

– Вот теперь, – удовлетворенный Хасан сложил листок вчетверо и убрал во внутренний карман, – можно поговорить о деле. Где вы остановились?

– Пока нигде, – ушел от ответа Петр.

– Возьмите, – Хасан протянул электронную карточку. – Отель «Мармара». Там для вас забронирован номер. Отдохните денек. А послезавтра мы вернемся к нашему разговору. Стоит вам попытаться сбежать, на границе задержат.

– Мы же вроде договорились, – нахмурился Петр. – Что вам еще нужно услышать от меня? Заверения в вечной любви к MIT?

Хасан рассмеялся доброжелательно. Встал, хлопнул по плечу тоже поднявшегося Петра. Как по сигналу в зале появился продавец.

– Вас проводят к выходу, – кивнул ему Хасан. – А завтра в это же время жду вас здесь. Да, кстати, вы хотели купить ковер? Думаю, небольшим авансом предстоящей работы будет наш подарок. Берите любой.

Петр не стал ломаться, выбрал один из самых дорогих ковров, который стоил почти семь тысяч долларов.

– Заверни для эфенди, – распорядился Хасан.

– Я, пожалуй, завтра его заберу, если вы не возражаете, – Петр подозревал, что когда ковер упакуют в специальную сумку, там окажется и «жучок».

Продавец снова исчез, как джинн, ловко растворяясь в воздухе.

– Да, едва не забыл, вам нужен псевдоним для работы с нами. «Sadakatli» [Sadakatli (тур.) – преданный] подойдет?

– Это шутка?

– Я надеюсь, вы будете преданы нам, и в этом нет лукавства. До завтра. – Он пожал руку Петру.

«Хвост» Горюнов заметил почти сразу. Сперва одного парня из наружки, а затем, к своему удивлению, и девушку. От двоих оторваться было сложно, но реально. Петр подошел к киоску купить сигареты за девять лир. А вместе с целлофановой оберткой от пачки выбросил в урну сотовый телефон. Галиб знал этот номер. Выбрасывать сим-карту бессмысленно, запеленговали наверняка уже сам аппарат.

Поскольку жил в Стамбуле достаточно долго, знал, как уйти от слежки. Гранд Базар для этого был самым подходящим местом. Тьма народа, восемнадцать ворот-выходов. Капалы Чарши напоминал московскую подземку по удобству ухода от наружного наблюдения.

Быстро перемещаясь по рядам, Петр заходил в лавочки, пережидал и, выйдя, двигался в другом направлении. В конце концов, покинул базар через ворота Нуруосмание на востоке Капалы Чарши.

Убедившись, что преследователи безнадежно отстали, он направился к курдам.

В сложившейся обстановке Горюнов мог доверять только Бахраму. А главное, у Бахрама есть спутниковый телефон и номер мобильного Аббаса.

В курдском квартале Петра встретили привычными настороженными взглядами обитатели. Но все же без приключений он добрался до дома Бахрама и по счастью застал его там. Удивления на его постной физиономии Горюнов не заметил. Ну, конечно, Зара наверняка оповестила, что Поляк в городе.

– Спутниковый? – переспросил Бахрам и со вздохом полез в узкий шкаф, стоящий между огромным ковром на стене и флагом Курдистана, прибитым к той же облупившейся стене. – Это вообще-то дорогая игрушка. На колючке гроздь винограда не вырастет. – Он обернулся, услышав шлепок о столешницу чего-то мягкого, и обнаружил там пачку долларов из стола Аюба. Бахрам сунул пачку в шкаф на место телефона. Внизу, в шкафу, стоял автомат Калашникова.

– Лишь из уважения к Аббасу, – уточнил он, набрал номер и передал трубку Петру. – Да ухожу я, ухожу, – заметил он его взгляд.

– И проследи, чтобы никто под дверью не стоял, – уже услышав гудок в трубке, многозначительно сказал Петр, имея в виду в первую очередь самого Бахрама.

Тот, ссутулившись от обиды, захлопнул дверь.

– Бахрам, ты? – раздался голос Аббаса. – Чего молчишь?

– Это не Бахрам, – подал признаки жизни Петр. – Скажи мне имя человека, к которому я должен был прийти. Может, я тогда ослышался?

– Малик. А что?

– Имя Хасан тебе ничего не говорит?

– Нет, – спокойно и уже чуть раздраженно ответил Аббас. – Да что случилось-то?

– Галиб работает на службу, – Петр не стал произносить «MIT», подразумевая входящее в ее состав управление национальной безопасности – контрразведчиков.

– Ну, я догадывался.

Петр представил Аббаса в его кабинете, как он сидит за письменным столом откинувшись в кресле и подергивая себя за бороду.

– Проверочка удалась, – удовлетворенно заметил Аббас.

– В каком смысле? – опешил Петр. – Малик теперь под колпаком. Ты мне все сорвал. У меня проблемы, если ты не понял. Мансур стал разменной картой. Кто о нем знал, кроме тебя?

– Думаю, Дилар не делала из этого тайны, знают многие. Не волнуйся, Бахрам спрячет его. Если надо, отправим в Россию.

– Как он перейдет границу? С кем?

– Это уж не твоя забота. Сделаем из него девочку, – Аббас хрипло засмеялся. – Доверься мне.

– Уже… – проворчал Петр. – Теперь лопатой последствия разгребать буду. – Он помолчал и спросил: – Считаешь, история в 1999 году его рук дело?

– Галиба? Нет. Я его тогда не знал.

– Тогда кто?

Аббас выругался в пространство, не адресуясь ни к кому конкретно. Просто в такой витиеватой форме он сожалел о несовершенстве бытия.

– Малик – это фальшивка, проверка, – наконец выдал он что-то членораздельное. – Не для тебя, разумеется. Галиба я подозревал давно… Бахрам там далеко? Дай ему трубку.

– Бахрам! – не слишком громко позвал Петр, не сомневаясь, что тот под дверью. – А что там после нашего отъезда? – спросил он Аббаса.

– Суета. Докапывались, куда ты исчез. Аюб неистовствовал. Но против меня не попер.

Бахрам появился и вцепился в трубку с преданным лицом. Внимал и отвечал по-курдски.

Когда он отключил трубку и бережно спрятал ее в шкаф, то повернулся, отер лоб и заявил:

– Тебе это дорого будет стоить. Водить за нос митовцев дело неблагодарное. Что ты мне суешь свои доллары? – Бахрам взял еще одну пачку, которую хлопнул на стол Петр. – Разве дело в деньгах? Только из уважения к Аббасу. – Однако пачку с купюрами спрятал в карман пиджака, напоминающего сталинский френч. – Говори адрес. Куда везти его в России?

– Кого? – Петр закурил и поперхнулся дымом.

– Мансура. Странно, что его еще не забрали. Им наверняка захочется держать мальчишку поблизости, чтобы и тебя дергать за короткий поводок.

– Дам телефон и адрес одной знакомой, – Петр умолчал, что речь идет о жене. Фамилию она не меняла по его настоянию, когда регистрировались. К своей матери отправить побоялся – рискованно для нее, если что-то пойдет не так. «Даже если не сын, – подумал он. – Мальчишка в опасности и, хотя бы в память о Дилар, нельзя его отдавать на заклание».

– Кроме того, Аббас просил связать тебя с этими, из ИГИЛ. – Бахрам поморщился. Написал на клочке бумаги что-то быстрым почерком. – Тут адрес и пояснения. Отдашь Недреду. Аббас сказал, что про тебя там знают.

– Кто повезет Мансура? – Петр спрятал записку. Задел рукой подплечную кобуру. С неохотой снял ее. – На вот, забери. Мне в гостиницу надо сегодня заселяться, а там, сам понимаешь, рамка металлодетектора. Так кто повезет?

– Может, Ильяс? Он тебе обязан… Слоняется тут, как тень. Вчера напился. Его надо отправлять, иначе натворит дел. Или наши его пристрелят. Знают ведь, что он сбежал из ИГИЛ.

– Так сбежал ведь.

– Так воевал ведь, – в тон ему ответил Бахрам.

– Мансур где? – Петр потер лоб. – Позови его.

На мальчишку, которого привел Бахрам, Горюнов взглянул другими глазами и вдруг узнал свои черты в нем.

– Ты знаешь, кто твой отец?

Все та же темно-синяя водолазка и широкие джинсы. Снисходительные черные крупные глаза. Он глядел на Петра, как на слабоумного.

– Ты!

– А почему в прошлый раз назвал отцом Аббаса?

Мансур пожал плечами.

– Ко мне поедешь? – неуверенно спросил Петр, понимая всю нелепость затеи.

– Куда? В Польшу?

– Тебе принципиально куда? В Россию.

Мальчишка кивнул.

– Однако ты немногословен, – кашлянул от растерянности Горюнов. – Собственно, выбора у тебя нет. Здесь оставаться опасно.

– Чего это? – изумился Мансур. – Из-за тебя?.. Все из-за тебя! – вдруг выдал он. – И маму убили…

– Я при чем?

– Ты исчез. А она была с тобой, – мальчишка набычился. – Из-за тебя! Убили ее курды, потому что считали предательницей.

– Жаль, что я не узнал о твоем существовании раньше. Иначе я бы всерьез взялся за твое воспитание и прочистил тебе мозги.

Воспитанный в мужском обществе, привыкший подчиняться, Мансур затих подавленно. Петр чуть смягчился при виде его раскаяния, во всяком случае, он принял это за раскаяние.

– Тебе предстоят непростые испытания, – Горюнов приблизился и положил руку на костлявое узенькое плечо. – Я, к сожалению, не смогу поехать с тобой. Будь осторожен и держи язык за зубами. Ильяс отвезет тебя в Москву по чужим документам. Мне не хотелось бы, чтобы с тобой что-то случилось.

– «Держи язык за зубами»… – проворчал Мансур. – Отличный совет, если учесть, что я не говорю по-русски.

– Ты же учил английский в школе. Объяснишься как-нибудь. Ты же такой дерзкий. Справишься, – грубовато осадил его Петр.

От Бахрама он уходил с тяжелым сердцем. Его раздражала ситуация, в которую он загнал себя сам, путаясь с Дилар, бесило, что он отстает на шаг от МIТ и что остался без оружия, вынужденный играть по правилам турецких спецслужб и заселяться в гостиницу, куда не стоило соваться с пистолетом.

Кроме записки для Недреда, в кармане лежало зашифрованное сообщение для Центра. За все годы службы – эта была самая позорная и малоинформативная шифровка, напоминающая исповедь кающегося грешника.

Оговоренное место для закладки экстренного сообщения располагалось тоже в Фенере, на одной из глухих узких улочек в полупустом доме. Там висели почтовые ящики. Один из них под номером «17» имел секрет с двойным дном. Убедившись, что никто не видит, Горюнов с внутренним волнением опустил шифровку в ящик. Теперь только ждать ответа. И что-то подсказывало, что он будет нелицеприятным для Поляка.

Петр сообщал в шифровке о Дилар и Мансуре, о встрече с Хасаном, его предложении, свой псевдоним для МIТ – Садакатли, о двойной игре Галиба и предстоящей встрече с Недредом, который даст поручение от ИГИЛ для действий на территории России.

Выбравшись из квартала Фенер, Горюнов позвонил из ближайшего кафе.

– Это кондитерская Мехмеда? – спросил он.

– Вы ошиблись, эфенди, – ответил незнакомый голос.

Значит, в течение часа послание заберут и уже до вечера Петр рассчитывал получить ответ. А до этого планировал встретиться с игиловцем Недредом, на этот раз надеясь не попасть на ребят из Моссада или MI6. «Они что тут квадратно-гнездовым методом размножаются?» – злился Петр, думая о разведчиках, трясясь в долмуше с работягами из порта. Они ехали на вечернюю смену таким знакомым ему маршрутом до порта, где он сам когда-то работал.

У проходной Петр замешкался, но когда по внутреннему телефону связался с Недредом, убедился, что тот предупрежден и ожидает его.

Меньше всего Горюнов ожидал увидеть инженера-технолога в круглых очках в стальной оправе, с маленькими усиками на утонченном восточном лице. На боевика, к каким Петр привык в Сирии – бородатых головорезов, кичившихся друг перед другом кровожадностью, он совсем не походил.

У Недреда не было отдельного кабинета. Он сидел в большом помещении со стеклянными перегородками. Тихий гул стоял в зале от десятка включенных компьютеров и принтеров. Сотрудники работали молча. Никаких посиделок за кофе и сигаретами. Народ тут дисциплинированный и за работу держится. Расслабляются дома, во дворе с соседями за тавла или картами, иногда в наргиле-кафе или за шашлыками на берегу Босфора.

Вместе с сотовым Эмре утром отдал Петру старые документы на имя Брожека, и сейчас Горюнов ощущал себя Поляком в полной мере. Так обращался к нему и Недред – Марек.

– Я отойду на несколько минут, – склонившись в полупоклоне, обратился Недред к важному полному господину, сидящему в центре зала.

Тот кивнул с таким выражением лица, словно на него пахнуло из люка канализации. Петр подумал о своем шефе – Александрове и представил, какую тот скорчит мину, когда ему на стол ляжет шифровка от новоиспеченного двойного агента Садакатли…

На лестничной клетке рядом с кулером и огромной пальмой в могучей кадке Недред потребовал верительных грамот. Записка от Бахрама его удовлетворила вполне. Подавшись вперед, он негромко сказал:

– Есть двое парней с Северного Кавказа. Ваххабиты. Они уже провели определенную работу в России. Но им нужен толковый руководитель. Слишком молодые. У нас есть опасения, что они сорвут операцию.

– Думаешь, я гожусь в руководители? – ухмыльнулся Петр, изображая грубоватого простачка.

– Я достаточно хорошо информирован о тебе. Полагаю, сгодишься, – серьезно кивнул Недред, поправив сползающие очки. – Ты ведь сможешь смонтировать взрывное устройство? У них там возникли определенные сложности. Не хотелось привлекать еще людей, но уж если привлекать, так хотя бы человека проверенного, как говорится, в боях, который в состоянии сделать примитивную самоделку, которая рванет как следует. У них технический кретинизм.

– Что я должен делать конкретно? Куда ехать? С кем связываться?

– С сентября они возятся, проводили доразведку, где там и что… – словно и не слышал вопрос инженер. Однако все же пояснил: – Объект Марадыковский в Кировской области. Там хранится и уничтожается химическое оружие. Твоя задача – пересечь границу, добраться до Кирова, не подцепив «хвост» из фээсбэшников. Они внимательно наблюдают за теми, кто пересекает границу со стороны Турции. Лучше через бывшие союзные республики. У тебя надежные документы?

– У меня польский паспорт, – кивнул Петр.

– Это даже лучше, – обрадовался Недред. – Поедешь через Польшу. Давай встретимся вечером в «Эрзурум»-наргиле рядом с мечетью Топхане Нусретие.

– Да знаю, знаю, где это. Чего встречаться-то? Бомбу, что ли, дашь?

– Мне казалось, по описаниям, что ты более серьезный, – с укором бросил на него взгляд Недред. – Дам инструкции. Как связаться с теми двумя. Как и когда действовать. Взрывчатку они достанут на месте. Здесь не курят. – Он заметил, что Петр достал пачку турецкого «Winchester». – Приходи в «Эрзурум» к семи. – Снова поправил очки и улыбнулся. – Я угощаю. Давно ни с кем из ваших не общался. Расскажешь, что там и как. Я все собираюсь туда. Но жду, когда немного устаканится. Из меня плохой воин джихада. Я слишком слаб для этого. А вот работать на благо халифата инженером готов. Иншалла�.

– Можно от тебя позвонить? – Петр кивнул в сторону зала, где сидели коллеги Недреда.

– Лучше от дежурного внизу. У нас строгий шеф. – Инженер быстро взглянул на часы. – Мне пора.

Горюнов позвонил с первого этажа. И снова спросил:

– Это кондитерская Мехмеда?

– Перезвоните, пожалуйста, через сорок минут.

Через час Петр забрал закладку из другого тайника, тоже в Фенере. Старая газета была заткнута за решетку одного из окон первого этажа дома около патриаршей церкви. Даже не совсем газета, обрывок. В ней шифрованная записка, напоминающая старый, измятый лотерейный билет, в таких пятнах, словно его использовали в качестве салфетки. Взглянув на него, Горюнов рассмеялся. Этого шифра он не помнил.

Пришлось все же сунутся к парикмахеру. Петр продрог, измучился от беготни по улицам и жаждал узнать, какие ЦУ ему прислали из Центра. Дождавшись, когда очередной клиент покинет цирюльню, он зашел. Выслушал порцию брани от Эмре и напомнил, что оставлял тут кое-какие вещи. В своем рюкзаке отыскал все необходимое, чтобы заняться упражнениями в криптографии.

Содержание послания оптимизма не вызвало. Сухое как обычно. Указания – продолжать переговоры с митовцами, действовать по усмотрению. Ни слова о Мансуре и Дилар. «Ну, да, разборки оставят на потом, на сладкое, – покачал головой Петр, сочувствуя самому себе. – Надо ведь, чтобы козел отпущения вернулся на базу живым и почти невредимым. Тогда мне выдадут по полной! За нарушения всех инструкций разом». Единственное проявление благожелательности шефа в шифровке находилось в самом конце: «Благодарим за полученную информацию».

Эта фраза вселяла надежду, что не так уж все плохо. Имелись в виду сведения о гражданах России, воюющих на стороне ИГИЛ, которые Петр передал еще с территории Сирии.

Горюнову всегда казалось, что все средства хороши в достижении цели, но это противоречило инструкциям и тем правилам, которые в него вдалбливали во время учебы в разведшколе и после, когда начинал служить. Инструкции были направлены в большей степени на сохранение жизни разведчика и сводили к минимуму вероятность перевербовки и предательства. Петр готов был смириться с первым, но категорически не воспринимал второе. Он-то знал, что не предаст ни при каких обстоятельствах. Шифровка из Центра заметно охладила его пыл. В послании явно сквозило недоверие, которое непременно выльется в оргвыводы. Абсолютного доверия быть и не может, когда разведчик балансирует над пропастью между своими и чужими, как канатоходец на проволоке. А чужие становятся, хоть и на время, настолько своими, что стирается грань внешняя, а иногда и внутренняя. Иначе как быть достоверным? И в то же время как не заиграться?

Глядя на пламя от сгоравшей в металлической плошке шифровки, Петр почувствовал, что клюет носом от усталости. Эмре постучал деликатно в дверной косяк подсобки, прежде чем отдернуть штору и войти. Заметил, что Горюнов придремал, взял его за плечи, довел до дивана и уложил.

– У тебя похоже температура, – заметил он озабоченно. Достал из шкафчика над столом аспирин. Сунул Горюнову в ладонь сразу две таблетки. – Мне скоро закрываться. Ты что, ночевать собрался? Если кто-то узнает…

– Который час?

– Пять с небольшим, – Эмре оглянулся на дверь – часы висели в зале, он их не мог сейчас видеть.

– Будь другом, разбуди в шесть, и я свалю отсюда, – пробормотал Петр и тут же уснул.

Он ощутил себя лежащим под солнцем на каменистой земле. Где-то рядом стреляли из миномета, белая мучнистая пыль оседала на одежду, кожу, волосы. Горюнов знал, что от этого выглядит, как мумия – с припудренным лицом и волосами, словно седыми. Но так выглядел и Аббас, который что-то говорил, во всяком случае, шевелил губами. Однако Петр ничего не слышал, оглохнув от стрельбы…

Проснулся он, когда его растолкал связной. Ощущение тревоги не проходило.

– Эмре, спасибо, – Горюнов чувствовал, как пропотевшая рубашка липнет к спине. Аспирин сделал свое дело. Но слабость сковывала по рукам и ногам. Петр с ненавистью подумал о встрече с Недредом. Однако в глубине сознания всплыло любопытство, а в глубине желудка – сильный голод. Вкупе эти два чувства направили его в «Эрзурум».

Он опоздал… Начал падать мокрый снег. Пробки запрудили Стамбул. Снег облепил вездесущих торговцев жареными каштанами и попрошаек, лезших в окна к водителям. Сигналили нетерпеливые таксисты. Высовывались из окна и беззлобно, скорее, по привычке переругивались. Босфор словно воды свои остановил, заглядевшись на марлевые хлопья снега. Все замерло за окном, встало вместе с автомобильным потоком. Из динамиков звучала турецкая музыка – пел Юсуф Гюней, Эмре Алтуг и Мурат Далкилич… Петр машинально вспоминал фамилии популярных певцов, пытаясь отвлечься от сосущего чувства голода. Воображение рисовало горячие гёзлеме с картошкой или еще лучше с сыром, дюрюм и кумпир [Блюда турецкой кухни: гёзлеме – лепешки со шпинатом, с сыром, творогом или с картошкой; дюрюм – шаурма с курицей; кумпир – фаршированный, печеный картофель].

Недред сидел в кафе на лиловом низком диванчике, с дымившейся в руке сигаретой, сердито поглядывал на часы и то и дело возвращался взглядом к телевизору над барной стойкой.

– Пробки, – развел руками Петр, наткнувшись на недовольный взгляд инженера и поспешил подозвать официанта. Тот пытался подсунуть кальян, но Горюнов отмахнулся и заказал все, что вожделел, сидя в такси. – Да, еще и мэненгич [Мэненгич – пенящийся «кофе» из обжаренных фисташек], – крикнул он вдогонку официанту.

– Ты всегда такой обжористый? – удивился Недред, забыв обиды.

– Посидишь на диете из консервов – тунец и курица, еще не так на еду наляжешь, – Петр принялся за дюрюм, как только официант расставил перед ним тарелки.

Недред задумчиво наблюдал за ним. А потом и сам заказал гёзлеме, засмеявшись.

– Ты очень аппетитно ешь. А что, там так тяжело? Расскажи.

– Когда участвуешь в джихаде, не думаешь о бытовых неудобствах, – со скрытым ехидством заметил Петр, насытившись и почувствовав себя лучше. – А ты-то что туда рвешься? Хорошая работа, инженер как-никак. Понятно, когда такие как я – перекати-поле, я привык воевать, а тебе зачем срываться с насиженного места?

– Ты странные вещи говоришь, за торжество ислама как не воевать? Знаешь, как много среди нас людей образованных, из богатых семей?

«С жиру бесятся, – зло подумал Петр, – а мне разгребать за этими мальчиками-мажорами, возомнившими себя воинами Аллаха».

Видел он там таких. В первом же бою бросались бежать или рыдали, когда из них делали шахидов. Мечтали, небось, вернуться к своей жизни в Турции, в Дагестане, в Ираке… Бежали, их ловили, резали головы или расстреливали. Тренировали юных джихадистов. Петр с замиранием сердца подумал, что сам мог отвезти Мансура туда, собственного сына, если бы поддался на его уговоры. «Ничего, – подумал он. – Я теперь за него возьмусь. Спуску ему не дам».

Затем с сожалением прикинул, что если Мансура удачно довезут до Москвы, если Сашка не выгонит мальчишку, обалдев от наглости мужа, если он сам вернется домой после всего, то воспитанием отпрыска заниматься будет некогда. Задержаться дома не дадут, тем более если планируется работа на два фронта.

– Вот здесь все, что тебе надо знать в России. Координаты этих двоих, номера телефонов. Смотри там, поосторожнее с переговорами по сотовому.

– Что, слушают? – проникновенно спросил Петр, посмеиваясь про себя. – Не волнуйся. Справлюсь. – Он помялся и все же уточнил: – А если нас все-таки накроют? Пути отхода имеются?

– Необходимо выполнить задание! – посуровел Недред. – А вообще, – он улыбнулся и подмигнул, – если что, уноси ноги. Мне сказали, что ты – ценный кадр, разбрасываться такими не стоит. Будешь осуществлять общее руководство. Да и взрывное устройство… – порывшись в кармане, он достал еще один листок, сложенный вчетверо. – Тут инструкция. Необходимая мощность рассчитана. Сообразишь?

Петр мельком глянул на незамысловатый чертеж и кивнул.

– Ничего мудреного. Доводилось такие машинки собирать, – он оттолкнул листок по столу к Недреду и пояснил: – Через границу не потащу.

Они просидели в «Эрзуруме» еще часа два. Когда дела были решены, оказалось, что Недред интересный собеседник. Он вывалил на ошарашенного Горюнова массу полезной информации о работе Стамбульского порта, о составе ядра местной игиловской братии… Как Петр ни пытался выглядеть туповатым боевиком, не слишком удалось. Недред общался с явным удовольствием.

Горюнов сделал для себя зарубку в памяти на будущее – о возможности завербовать Недреда. Религиозность турка не достигала высокой степени фанатичного отупения, просто вселенская скука угнетала инженера. Неженатый, бездетный, с не слишком прибыльной и не слишком любимой профессией – он искал приключений.

Но на вербовку требовалось время, которого ни сейчас, ни в ближайшем обозримом будущем Петр не имел. То, что Недред все же уедет в Сирию, Горюнов не опасался, поскольку был неплохим психологом. Инженер играет в джихад, но черту, когда война из гипотетической превратится в реальную, он не переступит никогда.

…Когда Петр вышел из «Эрузурума», снег перестал, но налип на деревья и машины. А на асфальте растаял, и черная дорога блестела влажно, отражая фонари и вывески. Доехав до отеля «Мармара», Горюнов окинул взглядом сине-белую высотку из металла и стекла. Внутри прокатился на эскалаторе, обрамленном красноватым стеклом или пластиком, и наконец добрался до номера, слегка обалдев от его шикарности. В MIT не скупились, завлекая к себе разведчика враждебного государства. Деньги – очень сильный аргумент. Всегда найдется тот, кто даст больше за умения и таланты.

Панорамное окно во всю стену демонстрировало темный Босфор с редкими огоньками кораблей. Высокая пышная двуспальная кровать манила. Но первым делом Петр с вожделением оккупировал ванную комнату. Поймал себя на том, что вместо того чтобы мыться совершает омовение.

– Да елки-палки! – Он рассердился и, скинув одежду, встал под душ, досадуя, что из-за усталости действует на автопилоте. Это могло сыграть с ним злую шутку.

В ванной Петр сбрил остатки бороды, которая раздражала и вызывала ощущение неумытости. В зеркало полюбовался на свою незагорелую нижнюю часть лица, контрастирующую с верхней, словно у него маска на глазах, скулы выгорели дочерна.

«В конце концов, – рассудил он, – альпинисты так же выглядят. Или геологи… – Петр вспомнил, что альпинисты носят очки, чтобы избежать снежной слепоты. – Ну тогда точно – геолог», – утешил он себя.

Когда вышел из ванной, несколько минут сонно пялился в окно, потом добрел до кровати и провалился, как в бездну, в сон. Он не сомневался, что номер напичкан аппаратурой. Бесплатный сыр – только в мышеловке.

Еще не очнувшись ото сна, Петр услышал слабое постукивание. Такой звук обычно издавали четки Аббаса из поделочного камня, когда он перебирал их тонкими сухощавыми пальцами. Приоткрыв глаза, Горюнов увидел силуэт мужчины в рассветном свете пасмурного дня на фоне окна, сидящего в кресле около небольшого письменного стола.

Присмотревшись, убедился, что это не Аббас.

– Мы вас потеряли, Садакатли, – голос Хасана звучал обволакивающе, но почти безэмоционально. Митовец постукивал холеными ногтями по столу – этот звук и разбудил Горюнова. – Грешным делом подумали даже, что вы, извините за выражение, сделали ноги. Соскочить решили? Или бегали получать инструкции от своего Центра?

– Я думал, вы догадливее. – Петр потянулся к стулу, где висели брюки. Лежать перед Хасаном ему было неуютно. – Вы что не понимаете, что меня контролируют? Как я объясню, что за мной митовский «хвост»? Почему привлек внимание вашей службы? Э, нет, ребята, я не хочу сесть по статье «измена Родине». Либо вы мне доверяете, либо мы не сработаемся.

– Мы, в общем, доверяем, но не стоит так пропадать. А то в следующий раз мы не дождемся, и передадим вашим властям всю ту информацию о вас, которой обладаем.

– Вы же заинтересованы, чтобы я оставался служить там, где служу, – Петр накинул на плечи рубашку и закурил. Его тяготило присутствие Хасана и бесцеремонность, с какой тот заявился в номер, пока Горюнов спал. – Я должен выполнять все, что положено.

– А именно? – Хасан подался вперед, облокотился о колени. – С каким заданием вы были направлены в Сирию?

– Конкретного задания не было. Мало что известно про деятельность ИГИЛ, чтобы конкретизировать, – спокойно откликнулся Петр. Он прекрасно знал, что Галиб не был посвящен в причину его вторжения в апартаменты Аюба. Мог только предполагать, и Горюнов надеялся, что он считает основной причиной – освобождение русского инженера. – Позиции, численный состав и вооружение, фамилии полевых командиров, источники финансирования. Что в этой ситуации может еще интересовать разведку? – Петр не рассчитывал, конечно, что общими фразами проведет опытного контрразведчика. Но надеялся потянуть время.

– Ну и как, успешно? – с улыбкой спросил Хасан. – Я думаю, в подтверждение ваших слов, необходимо вам написать, если можно так выразиться, отчет о проделанной работе. Подозреваю, что у вас профессионально хорошая память и вы в состоянии восстановить те отчеты, которые переправляли своим. Прошу вас. – Он встал от письменного стола, уступая место Горюнову. – Советую изложить все как можно подробнее, с фамилиями, деталями, наблюдениями, выводами. Нам несложно это проверить. Я оставлю вас наедине с вашими воспоминаниями и мыслями. Вы принесете сегодня это в магазин, как мы договаривались.

– Не-ет, – Петр послушно сел к столу, но покачал пальцем в воздухе, заметив, что ноготь на пальце сломанный и не слишком чистый. – Вы что же задумали? Провокацию? Я с этой своей писулькой, – он постучал тем же самым ногтем по пока еще пустой бумажке, – ринусь к вам. По дороге меня возьмут под белы рученьки. А арест перечеркнет окончательно пути отступления. Только я и не собираюсь отступать – вот в чем загвоздка. И арест лишь усугубит наши с вами отношения. Скорее всего, вызовет у меня внутренний протест. А я, между прочим, человек упрямый. Это так, к сведению. Если вы меня прижмете слишком сильно, я ведь выскользну из рук.

– Каким образом? – излишне вежливо полюбопытствовал Хасан.

– А это уже мое дело. Просто еще раз повторю – не надо на меня излишне давить, тогда больше получите. Отчет я напишу. Подождите здесь и заберете.

– Если бы мы хотели провернуть все вышеизложенное, вас могли задержать и здесь с вашей, как вы выразились, писулькой. Вы что-то слишком подозрительны. Ну что же, воля ваша, я подожду.

Он сел на диванчик у стены, закинув ногу на ногу, продемонстрировав темно-синий лакированный ботинок.

Раздраженный Петр решил, если кто-то сунется в номер, он успеет свернуть шею своему новоявленному куратору. С большим удовольствием. Эта ликвидация будет для него козырем перед Центром. Но, конечно, в том случае, если его обменяют, и не забьют до смерти митовцы.

Хасан не догадывался о нависшей над ним угрозе и терпеливо ждал отчет, равномерно покачивая ногой, от скуки, а не от нервного напряжения. Он был абсолютно уверен в себе и своем профессионализме и в том, что эфенди Горюнов связан по рукам и ногам. Заполучить такого агента – успех невероятный для контрразведчиков.

Петра не устраивало быть чьим-то трофеем, а утешало лишь то, что он не занимал такой пост, который позволял бы ему знать или раздобыть сведения о других российских разведчиках. Хасан, видимо, понимал это и попытался выведать другое:

– Кто у вас на связи в Стамбуле?

– Никого, – пожал плечами Горюнов, откладывая ручку. В отчете он изложил лишь то, что мог знать и Галиб и что мог подтвердить.

– Вот уж не поверю!

– Вот уж поверьте! Почтовый ящик – это все, что тут есть. Стамбул для меня не место постоянной работы.

– А инструкции от кого получаете?

– Так же. Звоню, подтверждают, что закладка сделана. И забираю. Зачем лишний риск? Я не вижу тех, кто забирает или делает закладки.

– Укажите в отчете места закладок. И номер телефона.

Петр выдал старые тайники, которыми пользовался еще в бытность его в Стамбуле в прошлый раз. Телефон тоже дал старый. Он не сомневался, что после его вчерашнего сообщения в Центр, все их люди в Стамбуле настороже и сменили места дислокации.

– Мне пора уезжать, – сказал Петр. – Если я в ближайшие сутки-двое не улечу в Россию, то в Центре это вызовет определенное беспокойство.

– У вас польский паспорт. Вы планируете лететь сразу в Россию? – Хасан взглянул на часы, словно и не ждал ответа. – Мне нужно время, чтобы определиться с заданием для вас и способами связи. Приходите через три часа в магазин. Мы продолжим наше многополезное общение. Заодно заберете ковер – это оправдает ваше очередное посещение нашего магазина, на случай если за вами приглядывают.

Горюнов кивнул, соглашаясь.

– Да, вот еще что, подумайте, на какое имя вам оформить кредитную карту. На нее вы будете получать гонорары за работу.

– Это радует. Но мне надо подумать, как для меня будет безопаснее. Возможно, лучше получать плату за мои старания в другой стране, не в России.

– Мне импонирует ваша предусмотрительность и осторожность. Она вселяет надежду, что мы будем сотрудничать долго и плодотворно.

Наконец Хасан ушел. Выдохнув, обессиленный Петр плюхнулся в кресло. Оставалось только одно желание – сесть в самолет и полететь домой. Он снял трубку телефона, стоящего на столе, и позвонил в аэропорт узнать о ближайшем рейсе на Москву и наличии мест на борту. Он тут же забронировал себе билет, понимая, что телефон на прослушке.

По другому собирался он добираться домой, не случись встречи с Хасаном. Были разные варианты – на корабле, как и приехал сюда, заменив кого-нибудь из членов экипажа. Или, что лучше, на самолете. Эмре передал бы паспорт… Тихо-мирно Горюнов пересек бы границу. Теперь все усложнилось… Впрочем, как посмотреть. На границе его никто не задержит, даже если он будет совсем без паспорта, пьяный и с мешком наркотиков за спиной. В России его тоже пропустят с любыми документами. «Удобно работать на две разведки разом, – безрадостно улыбнулся Петр, – «зеленая улица» на двух границах».

* * *

В самолете Горюнов не испытал большого облегчения, даже когда взлетели, оставив далеко внизу аэропорт Ататюрка, минареты мечетей, Босфор, курдов и митовцев…

Глядя на подголовник кресла перед собой невидящим взглядом, Петр прокручивал в голове разговор с Хасаном в магазине ковров. Ему дали явки в Москве для связи, обговорили детали. Однако любопытнее всего было присутствие при разговоре американца.

Петр знал, что еще со времен СССР американцы активно внедряли в разведку Турции своих советников. Ничего не изменилось и сейчас. К своему удивлению, он стал свидетелем такого «сотрудничества».

Когда Горюнов с подозрением покосился на соглядатая в синем джемпере, краснощекого и улыбчивого, Хасан предварил неудобные вопросы:

– Вы можете говорить спокойно. Это мистер Мёрфи. Наш коллега.

– У мистера Мёрфи ко мне тоже какие-то дела? – насмешливо уточнил Горюнов, подумав, что румяный такой же Мёрфи, как Петр – Брожек.

– Поживем – увидим, – высоким голосом ответил сам цэрэушник.

Далее разговор пошел в деловом русле. Явки-пароли, связь, время выхода на связь и так далее. Подробнейшие указания со множеством нюансов, которые Петру предстояло запомнить. Он обладал неплохой зрительной памятью, и ему пришлось прочитать несколько раз инструкции от MIT, кроме того что он прослушал их в изложении Хасана.

– Нам нужно, чтобы вы зарабатывали баллы у своего руководства, – Хасан оживился, приблизившись к главному. – Вам же надо привезти что-то в клювике?

– Какая забота! – восхитился Петр.

– Не стоит ерничать, Садакатли. Мы заинтересованы в ваших успехах, теперь мы относимся к вам как к своему, а стало быть, будем помогать, рассчитывая на отдачу.

– Допустим, – посерьезнел Горюнов.

– Вы, разумеется, сперва отправитесь в Москву. А затем вам следует поехать в Ханты-Мансийск. Есть там город Пыть-Ях и мечеть, которую собираются взорвать боевики ИГИЛ. Руководят организацией этого теракта отсюда, из Турции. Поэтому будет вполне логичным, что вы, как наш представитель, воевавший в ИГИЛ, приедете в Ханты-Мансийск для того, чтобы оказать моральную и финансовую поддержку непосредственным исполнителям. Однако мы не будем возражать, если вы организуете их задержание накануне акции.

Петр отпил яблочного чаю, которым их угощал все тот же продавец. Он, по-видимому, по совместительству служит в MIT, помимо того что размахивает коврами перед изумленными туристами-покупателями.

– Вас что-то беспокоит? – подал голос Мёрфи.

– ИГИЛ, – повернулся к нему Петр. – Ведь вы получили сведения о готовящейся акции от игиловцев.

– А почему вы считаете, что не мы сами спланировали этот теракт с помощью ИГИЛ?

– Тогда зачем сдавать их ребят и проваливать акцию, которая могла бы повысить имидж ИГИЛ в глазах российской молодежи, особенно мусульманской, ищущей, куда приложить свой пыл и где утолить жажду приключений?

Мёрфи и Хасан переглянулись.

– Вы рассуждаете очень здраво и дальновидно. Мы учтем ваши замечания на будущее. Но у нас есть свои аргументы, оправдывающие такое решение.

Петр постучал пальцами по столешнице, ожидая разъяснений.

Помявшись, Хасан все же пояснил:

– Мы имеем дело не со всеми игиловцами. Вернее, есть разные игиловцы. Вы понимаете? – Он проникновенно посмотрел в глаза Горюнова, но тот не клюнул на уловку и молча ждал продолжения.

– Что вы хотите услышать? – повысил тон Хасан. Вздохнул и добавил: – Нас просили сорвать эту акцию.

Петр понимал, о чем идет речь. Он сам сталкивался в Сирии с противоборством группировок внутри ИГИЛ.

Турчанки-стюардессы в Turkish airlines безошибочно опознали в Горюнове своего и разговаривали с ним не на корявом русском или английском, а по-турецки. Только услышав русскую речь в соседнем ряду, он осознал, что летит в Россию. Прислушивался к болтовне двух командировочных, ездивших в Стамбул по делам фирмы. Они трепались о выпивке в отеле и о сувенирах.

Рядом сидела девушка. Она была так увлечена собственным телефоном, что ничего не слышала и не видела. Строчила сообщения, хихикала над ответами. Петр позавидовал ее беспечности, а потом попросил с ее телефона отправить СМС. Неохотно, но она дала ему мобильный.

Он быстро набрал сообщение с номером рейса и временем прилета, отправил на телефон Александрова и тут же стер сообщение и номер абонента. Во Внуково его ждал Теймураз Сабиров у пограничного контроля.

– Мур! – обрадованно обнял друга Горюнов. – Рад тебя видеть! Куда сейчас?

– К Иванычу, конечно. Он ждет. У тебя багаж есть?

– Ковер, – хмыкнул Петр.

– Ковер-самолет? – Сабиров хлопнул его по плечу.

Петр поморщился, и Теймураз заметил это.

Пока Горюнов получал багаж, Сабиров отошел в сторону и с кем-то разговаривал по мобильному. Увидев сумку с ковром, он не удержался от комментария:

– Выглядишь как сирийский беженец с такой поклажей. Все, что нажил?

«И то – взятка», – подумал Петр. Он понимал, что Мур не в курсе всех его восточных перипетий, и вряд ли будет. О делах друг друга они ничего не знали. Он был осведомлен о поездке Горюнова только потому, что Петр вынужденно заменил его в этой операции.

У выхода из аэропорта их поджидала черная иномарка с тонированными стеклами.

– Ух, какой мороз! – Петр потер уши и постучал ботинком о ботинок.

– Тут тебе не Восток! – засмеялся Сабиров, подтолкнув друга к машине.

В Управлении Сабиров довел его до кабинета Александрова и ушел. Неожиданно в приемной встретил не секретарь, а доктор. То, что этот высокий унылый мужчина врач, а не разведчик, разъяснил Александров, высунувшись из кабинета:

– А, пришел, – сказал он так, словно виделись только вчера. – Пусть тебя осмотрит доктор. Вид у тебя измочаленный.

– Зачем еще? – попытался протестовать Петр, но Александров уже скрылся в своем кабинете.

Врач, неразговорчивый, бросал только короткие телеграфные указания: «Снимите рубашку. Дышите. Задержите дыхание. Следите глазами за пальцем. Вытяните руки, закройте глаза». Обследование больше напоминало неврологическое.

– Это осколочное? – наконец спросил что-то вразумительное доктор.

Горюнов кивнул, догадываясь, что этому обследованию отчасти обязан Сабирову, заметившему, как Петр поморщился, когда его похлопали по раненому плечу.

– У вас была контузия недавно?

Петр умолчал, что их было две. С одной вынужден был согласиться.

– Одевайтесь и подождите здесь, – велел довольно бесцеремонно доктор и зашел к Александрову.

Когда вышел, то оставил дверь открытой и кивнул на нее.

Раздраженный Горюнов зашел в кабинет.

– Плохо выглядишь, – заметил Евгений Иванович, встав из-за стола и пожав руку Петру. – Надо бы отдохнуть и подлечиться… Но пока что об этом речь не идет.

«Слава Богу», – подумал Горюнов. Мысль об отдыхе сейчас, после напряжения последних месяцев, приводила его в отчаяние. Весь организм: мозг, нервы – настроены на работу и переключиться будет непросто.

– Рассказывай все по порядку. Я включу диктофон, – Александров сел напротив за приставной стол для переговоров. – На полиграф пойдешь утром.

Петр знал, что его слова, записанные сейчас, будут сравнивать с докладной, посланной из Стамбула, с показаниями на полиграфе.

Он терпеливо и спокойно изложил все факты и детали, содержание последних двух бесед с Хасаном, о которых не был осведомлен Александров, и суть задания, переданного через Недреда.

– Есть два варианта для нас, если проверки подтвердят твои слова.

– Подтвердят, – вздохнул Петр и взглянул на часы: начало первого ночи. – Что-то последнее время мне все предлагают какие-то пресловутые «два варианта». А я как рыжий на ковре.

– И все же два варианта, – повторил Александров. – Первый – мы как можно дольше водим митовцев за нос. Сливаем им информацию по принципу «дай им Боже, что нам негоже». Но это будет требовать от тебя большого нервного, ну и физического напряжения. Второй вариант – выдать общественности то, что мы имеем на данный момент – попытку вербовки нашего разведчика и личность Хасана…

– У нас нет ничего конкретного. Даже подлинного имени Хасана. Голословные обвинения.

– Не только. Мы сможем арестовать группы боевиков в Ханты-Мансийске и в Кировской области, – уже не так уверенно сказал Александров. – Провести несколько закладок твоей информации в Москве там, где они указали, фиксируя все досконально. Выявить тех, кто будет забирать закладки и передавать тебе инструкции. Но потом, после разоблачения, тебе придется работать только в России. Сменить имя, скорее всего… Ладно, – он хлопнул ладонью по столу. – Так далеко заходить не будем.

– Я смогу сегодня домой попасть? – Петр снова взглянул на часы. – Перед полиграфом хорошо бы поспать.

– Не знаю пока, – пожал плечами Александров. – Я бы и сам хотел домой попасть…

– А позвонить?

– Звони. – Александров придвинул к Петру городской телефон и вышел из кабинета.

– Сашка, это я, – сказал Горюнов, набрав номер домашнего телефона и услышав голос жены. – Как ты? Вот только сейчас смог позвонить.

– Не прошло и полгода. – У нее еще хватало самообладания иронизировать. – К тебе тут гости приехали. Оба не говорят по-русски. Ума не приложу, что с ними делать. Кое-как с мальчишкой по-английски объяснились. Он утверждает, что твой сын. А кто эта женщина, я так и не поняла.

– Женщина? – переспросил Петр. – Как ее зовут?

– Зара… Тебя так хорошо слышно. Ты откуда звонишь?

– Из Москвы. Я постараюсь приехать. Ну, если не сегодня, то скоро. Ты уж там не обижай гостей. Мать мальчишки погибла. Зарифа – ее подруга.

– Она просит трубку, – недовольно сказала Александра.

– Поляк, ты в Москве? – это уже Зара влезла в разговор.

– Почему привезла Мансура ты? – проигнорировал вопрос Горюнов. – Где Ильяс?

– Он вернулся на свой Кавказ. А я соскучилась, – голос не звучал игриво, скорее напряженно. – Ты мне до сих пор не дал развод. Может, я замуж собралась.

– Найдется такой безумец?.. А вообще, для развода нужны два свидетеля-мусульманина. Тогда услышишь от меня «талак».

– Когда мы увидимся?

– Пока не знаю, – он удивился ее настойчивости. – Что случилось-то?

– Я бы на твоем месте не очень доверяла Аббасу.

– Ты о чем? – Петр оглянулся на дверь кабинета, подумав, что Александрова крайне заинтересует эта странная фраза Зарифы.

– О ваших секретных договоренностях. Ты не торопись их выполнять. Увидимся, я разъясню…

– Так они потому и секретные, что, кроме нас двоих, никто о них не должен знать, – он прижал трубку к уху сильнее.

– Увидимся, поговорим…

– Петя, так когда тебя ждать? – Саша перехватила инициативу, но он уже опускал трубку на телефонный аппарат, увидев возвращающегося Александрова. Хотел было перезвонить, но не стал. Не до того.

– Опиши все в деталях, – генерал подвинул ноутбук к Горюнову. – Утром на полиграф, а затем обсудим все. Поедешь сперва в Кировскую область. Уже известили местное УФСБ. И в Ханты-Мансийске тоже. Вдруг боевикам приспичит устроить взрыв, не дожидаясь человека из Турции, то есть тебя. Чтобы взять всех, надо, конечно, ехать тебе, ведь боевиков там, на местах, известили о твоем прибытии из Стамбула. Так? Возможно, удастся вскрыть не только исполнителей, но и местных пособников, если таковые имеются. А я полагаю, что имеются. Надо отработать по полной, тем более тебе дали санкции сами митовцы!

– Мне как-то не до смеха, – уловил иронию Горюнов. Петр облокотился о стол и уставился на складки длинной присборенной салатовой шторы на окне, прикрывающей холодную московскую ночь. – Попытаемся убить двух зайцев при условии, если вы мне будете доверять.

– Ты же все понимаешь. – У Александрова на столе зазвонил один из пяти телефонов. – Александров, – привычно назвался он в трубку, и тут же генерал зажал трубку ладонью: – Потом допишешь, Петр Дмитрич, иди домой. Завтра с утра на полиграф…

Дома, к счастью, оказалась только Саша. Зара и Мансур ночевали в ее прежней квартире по соседству. Уставший Горюнов едва добрел до кровати и тут же уснул к неудовольствию жены. * * *

Полиграф, в принципе, можно было обмануть. Но, во-первых, специалист, работающий с компьютерной версией полиграфа, знал о такого рода уловках. Ни пьяным, ни под наркотиками Горюнов не был – в этом специалист убедился с помощью алкотестера и тест-полосок. А во-вторых, Петр и не собирался хитрить. Он устал и думал, что Сашка его, наверное, теперь бросит. Мало того, что уехал в такую длительную командировку, так еще прислал девку с ребенком, а те и по-русски не говорят. А муж подозрительно хорошо болтает по-арабски… Хотя Сашка не глупа, догадывается о том, что благоверный не просто военный переводчик. «Не очень благоверный», – подумал Петр о приезде Зары.

Почти до вечера Петр проторчал у полиграфолога, а после полиграфа снова начал творить отчет, мучительно всматриваясь в клавиатуру с русской раскладкой, превозмогая сонливость. Генерал посадил его в приемной, так как своего кабинета в Управлении у Петра не было. Он придремал, но долго спать ему не дали. Кто-то хлопнул по плечу.

– А, это ты, Мур, – Горюнов потянулся. – Я домой сегодня попаду?

– Попадешь, но не сегодня, – улыбнулся Сабиров. – Сейчас тебя отвезут в «Домодедово». Уже заказан билет до Кирова. В самолете поспишь. Там тебя встретят уфээсбэшники и отправят до Марадыковского.

– Хорошо, что до Марадыковского, а не до Склифосовского, – скаламбурил Петр. – Сколько в Киров лететь?

– Около часа.

– Отлично высплюсь, – съязвил Горюнов. – Только взлечу – и уже посадка.

Сабиров развел руками.

– Куда твой ковер-самолет девать? Он так и лежит в багажнике.

– Отгони ко мне домой. Адрес помнишь? Жене отдашь. Только в окно не влетай, напугаешь.

– Жене? – удивился Мур. – Когда ты успел? Зажал свадьбу?

Горюнов пожал плечами, подумав, что успел жениться даже дважды.

– Ну и жмот ты, Горюнов! Всегда прижимистым был, а с возрастом вообще бирюк бирюком. Того и гляди, ствол достанешь и начнешь палить по всем без разбора. Озверел ты в своем ИГИЛе!

– Завидуй молча. – Петр понимал, что Сабиров не может простить свою подготовку по внедрению в ИГИЛ, прошедшую вхолостую.

– Разведчик должен быть мягче.

– И ширше, – отшутился Горюнов.

– Как жену-то зовут?

– Александра.

…Через три часа он сидел в самолете в жестком кресле – сна ни в одном глазу, как нарочно.

Обрывками плыли перед глазами картинки последних суток, сбились день и ночь. Аэропорт Ататюрка, «Шереметьево-2», «Домодедово», впереди кировский «Победилово». А перед выездом в аэропорт – Управление и разговор с Александровым.

– Зачем им взрывать мечеть? – генерал поворошил свои седые волосы. И тут же дисциплинированно их пригладил, бросив взгляд на отражение в стеклянной дверце шкафа с книгами. – Они же строят свои вербовочные агитки, опираясь на ислам. В мечетях и вербуют. Что ты плечами пожимаешь? Ты же видел их, можно сказать, сражался с ними плечом к плечу.

– И все равно не понимаю. Подозреваю, что в той мечети им не удалось свою деятельность развить. Может, местный имам их выявил и турнул. Среди мусульманских духовных лидеров много дальновидных образованных людей. Они же понимают, чем грозят такие паршивые овцы, внедрившиеся в среду прихожан, которые будут правоверных на джихад сманивать. Так или иначе станет известно, что из их местности парни в Сирию отправились, пойдет череда проверок, дергать начнут и подозревать всех. Не исключаю, что покушение готовится против кого-то конкретно. А что еще более вероятно, акт устрашения для имамов из других районов России – дескать, будете гонять вербовщиков, получите такой же взрыв. В случае с этой мечетью для меня главное, чтобы сработали тамошние оперативники и спецназ четко. Меня не должны ни взять, ни заподозрить. В Стамбуле ждут обратно. Возможно, удастся забраться повыше в их игиловской иерархии.

Александров покачал головой.

– Сомнительно. Прихлопнут за милую душу. А?

– Ну это мы посмотрим. Я – парень ловкий.

Генерал взглянул на него с укором.

– Ты гляди, не заигрывайся. Мне ты живой нужен, а не в цинке. Контузия, ранение… Тем более игра с MIT нам была бы весьма интересна, на это и надо будет сделать упор. Отправить тебя обратно в Багдад, но уже в качестве повоевавшего, бывшего бойцом ИГИЛ. Сможешь действовать там активнее.

– Вот я и говорю, сначала в Стамбул. А потом в Ирак, – настаивал Петр. – И с Недредом повидаюсь, скажу, что еду в Ирак, получу там связь с местными игиловцами. Задание с Абу Саидом у меня так и подвисло.

– Ну-ну, поживем – увидим. Может, и так. Митовцы знают про твою жизнь в Ираке, было бы оправданно туда поехать. Любопытно, с кем они здесь в Москве устроят тебе встречу? Кто сделает выемку твоей закладки? Наверняка кто-то из посольства Турции. Любопытно, – генерал потер руки. – Контрразведчики порадуются.

…Петр, сидя в самолете, подался вперед и коснулся лбом ледяного стекла иллюминатора. «Спать хочется, – вздохнул он. – Интересно, как там Мансур? Как-то вообще сложатся наши отношения? – Петр улыбнулся, понимая, что вряд ли им удастся пожить вместе, если ему придется ехать в Стамбул, а затем в Ирак. Он с жалостью подумал о Саше: «Испортил девке жизнь. Ради чего? Быть номинально женатым? А ей каково придется одной, да еще с мальчишкой, который по-русски ни бум-бум? Может, к матери его отправить? Но в Твери он со своим турецким вообще потеряется. Тут хоть в английскую спецшколу пристроить можно будет. Надо попросить Александрова…» Он снова вздохнул и так и заснул, прислонившись лбом к иллюминатору.

Через пятнадцать минут его тронули за плечо:

– Молодой человек, сядьте ровно и пристегнитесь. Идем на посадку, – ярко очерченный вишневой помадой рот стюардессы показался обрывком сна. Напомнил что-то из странных фильмов Феллини.

Пристегиваться не хотелось, наоборот, выйти из самолета на лету и парить потихоньку к земле вместе со снегом, который зарядил, когда пролетали над Нижним Новгородом. Тихо опуститься где-нибудь на лесной поляне, где пахнет хвоей и прелью, лишь бы никого поблизости не было на несколько километров – ни игиловцев, ни разведчиков, никого…

Самолет буквально плюхнулся на полосу, взвихрив снег с обочин взлетно-посадочной полосы. Сквозь запотевшие иллюминаторы мутно светили сигнальные огни. Горюнов, кутаясь в шарф, который поднял почти до самых глаз, спустился по трапу и побрел к зданию маленького аэропорта.

Затем поехал на конспиративную квартиру, адрес которой получил еще в Москве. Его встретил мужчина в черной куртке с меховым коричневым воротником. Острый нос, красные от морозного ветра щеки и жизнерадостная улыбка. Он, видимо, только что зашел в квартиру и открыл дверь Петру после четырех оговоренных в инструкции звонков.

– Товарищ полковник… Капитан Климов, УФСБ по Кировской области, – представился он. – Мне приказано отправить вас в поселок Мирный. На станцию Марадыковский. Это почти в трех часах езды отсюда. Оричевский район.

Когда они уже сняли верхнюю одежду в тесном коридоре и сели за стол на кухне, капитан с легкой обидой заметил:

– Вообще-то мы уже работали по Оричевскому району, поступали сигналы о вербовочной деятельности ваххабитов. Мы вышли на них, и тут вы как снег на голову. Мы со дня на день собирались их брать. Насчет подготовки к теракту пока не было информации. Но это несильно меняет дело. Все равно бы повязали.

Горюнов не сомневался в правдивости слов Климова. Всегда неприятно, когда приезжает кто-то «сверху» и выхватывает дело из рук. Это стало уже входить у него в правило – вырвал из клюва дело у Мура, теперь бедолага Климов и его коллеги, которые тут тоже не баклуши били.

Борис Климов принес с собой еду, похоже, из дома, в пластиковых лотках, чтобы накормить столичного гостя: отбивные, жареная картошка с грибами, соленья – зеленые помидоры, огурцы, кислая капуста. Петр прикинул: если все это съесть, то до Марадыковского доехать будет сложно. Смена климата, воды и еды могла подействовать причудливым образом на его желудок. Но есть хотелось, поэтому он стоически отказался только от солений.

– Информацию из Москвы получили ночью. Особо не успели развернуть бурную деятельность, мы-то задержание планировали на конец недели. Но теперь поостереглись бы соваться. В адрес, в Марадыковский, можно направить местных ментов, но вспугнем. Город небольшой, друг про друга все всё знают, а участковый может быть и замазан. Сами понимаете.

– Правильно рассудили. Я поеду туда. Мне нужен ствол.

– Да, нас предупреждали. – Климов принес из коридора свой портфель, извлек из него «Беретту» и несколько обойм к ней. Петр заметил белую маркировку на патронах в одной из обойм.

– Холостые? А «Беретта» откуда?

– Трофейная, если можно так выразиться. Изъяли у одного субчика. Распишитесь, пожалуйста, за полученное оружие и боеприпасы. – Он протянул бумагу и ручку. Пояснил: – Холостые на случай, если вам придется отстреливаться от наших сотрудников. От вашего руководства поступило распоряжение при задержании дать вам скрыться. Но отстреливаться вы сможете, чтобы уйти эффектно. Сегодня поедете на дневной электричке. Она идет до Котельнича, но останавливается на станции Марадыковский. Наша группа поедет на машине. С техническим обеспечением. Снабдим вас приборчиком.

– А если проверят? Нет, рисковать не стоит. Террористы – народ осторожный. Адрес вы знаете, ствол у меня есть. Справлюсь, если что. Хотя думаю, что это радикальные исламисты мелкого пошиба. Мне сказали, что у них проблемы – не могут собрать самостоятельно взрывное устройство. Они не обладают достаточными техническими знаниями и соответствующим оборудованием.

– Но брать их будем в любом случае? – Климов наморщил лоб.

– Разумеется. Вопрос времени. Войду с ними в контакт, пойму их численный состав и ближайшие планы. Дам отмашку и возьмете. У меня не так много времени, чтобы с ними возиться.

Климов посмотрел на Горюнова с любопытством, но ничего не спросил.

В электричке Петр замерз и не смог подремать, дрожа и кутаясь в зимнюю куртку, которой его снабдил Климов. Оттаяв дыханием кругляшок на заиндевевшем стекле, он пытался отвлечься от пронизывающего холода, смотрел на хвойный лес в огромных сугробах вдоль железной дороги. На запасном пути то и дело попадались брошенные полуразвалившиеся вагоны-теплушки, наводившие тоску.

Горюнов смотрел в окно, но видел сирийские дороги, по которым еще недавно ездил. «Там хотя бы тепло», – поежился он.

Петр сошел на низкую платформу станции Марадыковский, обозрел унылый пейзаж со зданием вокзала светлого кирпича с голубыми деревянными фронтонами, залепленными снегом, и голым лесом позади. Тут, конечно, была и Железнодорожная улица, как около любой станции России, словно эта Железнодорожная опоясала всю страну. Оригинальностью в названиях улиц город не отличался. Далее шли не менее тривиальные – Труда, Первомайская, Гагарина.

Вдоль улицы поселка Мирный теснились двухэтажные кирпичные дома. От группы шумных школьников в спину прилетел снежок. Захотелось ответить, но Петр вспомнил, что он, к сожалению, давно не в том возрасте. И снежок, уже слепленный, начал таять в ладони. Петр откинул его и вошел в подъезд с расхлябанной дверью, которая гулко захлопнулась за спиной. На обледеневшем пороге он едва не поскользнулся. Кошка, гревшаяся около батареи, с мяуканьем рванула к двери в подвал.

Съемную однокомнатную квартиру на первом этаже отделяла от подъезда деревянная грязная дверь со следами ботинок немаленького размера, словно по ней колотили, так как электрический звонок не работал. Горюнов постучал кулаком и почти сразу открыли. В щель на него глянула небритая, с черной щетиной, щекастая молодая рожа:

– Чего тебе?

– Сохраниться и расшириться, – по-арабски негромко сказал Петр.

– Поляк? – тоже шепотом, но по-русски уточнил парень, изобразив на лице нечто вроде почтения. – Проходи. Я – Марат.

В квартире воняло табаком и порохом. В крошечном коридоре стоял здоровенный туристский рюкзак, набитый каким-то шмотьем. На кухне громоздились грязные тарелки со сколами по краям, горка консервных банок на подоконнике, окна, заклеенные газетами, как во время ремонта.

– Лучше в комнату, – позвал Марат. – Ты давно оттуда?

– Из Сирии? – уточнил Петр. – Несколько дней.

– Ну и как там? – Он присел на протертый до дыр подлокотник кресла и уставился на Горюнова горящими глазами. – Говорят, и заработки большие, и жену дадут.

«Догонят и еще раз дадут», – мысленно огрызнулся Петр, но с важным видом кивнул.

– А как вообще? Опасно?

– У меня было две контузии и легкое, слава Аллаху, ранение, сквозное. Но мы были готовы и умереть во имя Аллаха.

Марат закашлялся. Ему, очевидно, хотелось жену и денег, но не хотелось умирать, пусть и во славу Аллаха.

Мусульманскую молодежь, попадавшуюся на удочку агиток, понять было несложно. При нынешнем мироустройстве, где правят бал безнравственность, наркотики и алкоголь, где разрушается понятие брака как союза между мужчиной и женщиной, где практикуются однополые браки и попираются мировые религии, как же хочется найти оплот духовный! Они даже готовы обрести эту духовную базу под пулями и осколками. Готовы за нее воевать, за землю обетованную, за свой халифат. Однако, когда они уже влипают в ИГИЛ, проще говоря, в банду головорезов, которым сподручнее было бы выступать под флагом не с шахадой, а с Веселым Роджером, когда их начинают без зазрения совести стимулировать теми же наркотиками и алкоголем, от которых они бежали, спохватившись, они понимают, что это не духовный оплот – а черный халифат, настоянный на крови и нефти, на лжи и лицемерии. Они гибнут за гроши, они пытаются бежать и оказываются на площади на коленях за минуту до того, как распрощаться с собственной головой. Их утрата – ничто для махины халифата, вербовщики исправно делают свою работу, пополняя ряды ИГИЛ. А на черном не заметны следы крови…

– Ты один? – оглядел комнату Петр.

– Нет, сейчас придет Артур.

– Мне сказали, что замыслы у вас грандиозные. Вы как собираетесь пробраться на этот объект? Есть план? Или надеетесь на авось? – Он взглянул на часы. – Сориентируй меня, когда совершать намаз. Я с переменой времени немного сбился.

Судя по кислому выражению лица Марата, Горюнов догадался, что не так уж они и придерживаются молитвенного расписания.

– Здесь нет мечети. А сам вычислять время я так и не научился.

– Ладно. Разберусь. Ты достал взрывчатку? Где она?

– Да, – замешкался Марат. – Нам привезли. Но ни я, ни Артур не смогли собрать взрывное устройство. Он младше меня, ему девятнадцать, у нас не было опыта.

– Соберем, – утешил Петр. – Где взрывчатка?

– Не здесь. В Котельниче.

– Это далеко?

– Не очень. Там мы снимаем еще одну квартиру.

– Что, прямо в съемной квартире храните взрывчатку? – Петр прохаживался по комнате, полупустой, с продавленной тахтой и раскладушкой, сложенной и прислоненной к обшарпанной стене. Остановился и посмотрел на Марата с укором, как на шаловливого ребенка.

– Нет, конечно. У нас тайничок в заброшенном доме. Там лучше и собирать устройство.

– Почему там? Отсюда ведь ближе к объекту уничтожения химоружия, чем оттуда. Да и ехать в электричке с таким багажом…

– У нас есть знакомый с машиной. Он нас подвезет в день проведения акции.

– День акции назначен?

– Нам сказали, что все зависит теперь от вас. Когда соберем устройство, так сразу и сделаем «бум!». – Он усмехнулся.

– А пути отхода вы отработали? На той же машине?

– Ну да, – кивнул Марат. – Вернемся в Котельнич. Или отсидимся, или по ситуации уедем на машине сразу же. Взрыв произойдет без нас, и мы успеем скрыться. Надо устройство сделать либо с таймером, либо чтобы оно сработало по звонку сотового телефона.

– Кстати, дай мне номер своего телефона. Мало ли что. Мы же не будем передвигаться по Мирному как сиамские близнецы.

Телефоном Горюнова снабдил Климов, и в качестве компромисса через мобильный он сейчас и прослушивал разговор Петра с Маратом.

Щелкнул замок входной двери, вернулся Артур. Марат выскочил в коридор, и Петр слышал, как он шепнул приятелю: «Поляк приехал». Вошел высокий парень с густой черной шевелюрой и каплевидным крупным носом. Огромные руки с характерно набитыми костяшками выдавали в нем спортсмена. Как ни странно, по ощущению Горюнова он был старшим в этом тандеме, несмотря на юный возраст.

Нагло оглядел Петра с ног до головы. Наконец протянул руку, убедившись, видимо, что тот соответствует описанию, присланному из Турции.

– Мы поедем сразу в Котельнич? – Горюнов опустился на тахту. – Мне бы поспать с дороги.

– Как скажете, – Артур достал из шкафа плед. – Мы и собирались туда вечером, вас ожидали.

Петр уснул, едва коснувшись головой комковатой подушки в неопрятной наволочке. Но перед этим переложил пистолет из кобуры под подушку, дождавшись, когда парни вышли на кухню. И держал ладонь на рукояти во время сна. Однако на него никто и не думал нападать. Ему поверили, сомнений не возникло ни у Артура, ни у Марата.

Наоборот, они испытали облегчение от прибывшего подкрепления, хоть бы и в лице этого мрачного Поляка. Они возились с организацией теракта уже с осени, но словно завязли – слишком боялись разоблачения, слишком осторожничали, подолгу ждали инструкций из Турции с оказией через Северный Кавказ…

Еще сквозь сон Петр уловил запах варившихся пельменей и подумал, что они наверняка со свининой, а эта еда не для мусульман. Но, видимо, в местных магазинах нет большого выбора продуктов, а есть захочешь, забудешь обо всем. Горюнов и сам бы не отказался от пельменей…

В дверь постучали, сперва негромко, затем более интенсивно. В комнату забежал встревоженный Марат и вполголоса сообщил:

– Там участковый приперся. Наверное, соседи донесли. Чего делать будем?

– У вас тут ведь нет ничего криминального? – спросил Горюнов, быстро поднимаясь с тахты. «Куда смотрит Климов? – подосадовал он. – У них-то ничего нет, а вот у меня Беретта” и обоймы по карманам куртки рассованы. Если нас сейчас задержат, взрывчатка останется в том заброшенном доме и кому-нибудь пригодится. Наверняка о тайнике знают не только эти двое». – Оставайтесь в комнате, не высовывайтесь, – велел он Марату и Артуру, а сам демонстративно сунул пистолет за пояс за спиной и пошел открывать.

За дверью стоял полицейский средних лет с седоватой щетиной. Ушанку сдвинул на затылок, на щеке ближе к носу белело пятнышко давнего обморожения.

– Участковый инспектор капитан Лабунов, – представился он. – Разрешите ваши документики. Сигнал поступил, что эту квартиру сняли двое кавказцев.

– Я похож на кавказца? – улыбнулся Петр, достал российский паспорт, которым его снабдили еще в Москве. – Да, я снял эту квартиру, но скоро уеду. Я тут проездом в геолого-разведывательную экспедицию, – он пнул рюкзак Марата, стоящий очень кстати в коридоре. – Только вернулся с юга, теперь в другую экспедицию направляюсь.

Версия была надежной, тем более незагорелый подбородок выдавал в нем бородатого геолога.

– Да, вижу документы у вас в порядке. – Лабунов вернул паспорт неохотно. – И все же соседи беспокоятся…

Петр достал из кармана две тысячи, сунул их в паспорт и протянул обратно участковому. Тот, не моргнув и глазом, взял паспорт, спрятал деньги за пазуху форменной куртки и вернул документы «геологу».

– Теперь, я надеюсь, меня не будут беспокоить?

Лабунов отдал честь и молча удалился.

– Как ты с ним лихо, – восхитился Марат. – Я уж было дрогнул. Не боишься ствол с собой таскать?

– Я более бдительный, чем волк, – вспомнил с усмешкой арабскую поговорку Горюнов. Он прикинул, что Климов справедливо опасался останавливать целеустремленное движение участкового по объектам сбора податей. Кто знает, может, он с боевиками заодно?

– Сейчас перекусим, и надо ехать в Котельнич, – Артур ринулся на кухню.

Снова замерзшая электричка встретила распростертыми объятиями прорезанной и прожженной обивки сидений. Со станции Котельнич они сразу отправились в заброшенный дом на городской окраине. У Марата в рюкзаке оказался набор туриста-террориста – фонарик, баллон с керосином, лампа, пакеты с садовой селитрой, слесарный инструмент, мотки проволоки, скотч и много чего еще. Фонарик пригодился, когда они втроем сошли с рейсового автобуса.

Заброшенный дом за городом производил гнетущее впечатление, какое всегда производят обезлюдевшие жилища. Заснеженный, с едва заметной протоптанной в снегу тропинкой. Сугробы ощетинились засохшими верхушками бурьяна.

Темный сруб в три окна по фасаду, в темноте белели рамы с выбитыми стеклами. Внутри луч фонарика выхватывал валявшиеся на земляном полу кирпичи, клочки сена, мусор, полусгнившие доски остатков черного пола (верхний слой досок и все ценное уже давно утащили). В подполе валялись синие мешки, а среди них замотанный в черную пленку пластит килограммов десять. Еще мешки с селитрой, купленные Маратом в магазине садовых принадлежностей и удобрений, металлические обрезки, гайки в стеклянной банке…

– Вы предлагаете здесь сейчас собирать устройство? – Петр выбивал дробь зубами. Сруб трещал от мороза.

– Днем не стоит привлекать внимание. Деревня поблизости, – у Марата ходили желваки на скулах. Он тоже пытался сдержать дрожь. – Не тащить же взрывчатку в Котельнич. Вдруг задержат, а у нас десять килограммов пластита.

Горюнов пожал плечами.

– Нет парни, только в теплом помещении. Да я пальцы не чувствую! Давайте адрес квартиры, объясните, как туда добраться, и поедем порознь, пластит я возьму сам, а вы – селитру и все остальное.

В темноватом небольшом Котельниче белизной заснеженного льда отливала замерзшая Вятка. Здесь она довольно широкая. «Летом тут, наверное, хорошо, – предположил Петр, понимая, что вряд ли сюда когда-нибудь вернется, а наверняка в ближайшем будущем снова окажется в своей багдадской цирюльне. Там ему местечко греет его напарник Басир, коренной багдадец, бывший военный, которого едва не расстреляли во время гонений на верных родине офицеров иракской армии. Его преследовали американцы, он бежал, был ранен, оказался на улице напротив парикмахерской, в которой трудился Горюнов. Петр его спрятал. Подружились с Басиром и сработались…

Артур и Марат добрались в съемную квартиру в одноэтажном бараке раньше него и открыли дверь Петру. Он уселся на крошечной кухне за шаткий стол, опустив пониже на длинном шнуре лампу в пластиковом желтом абажуре, и принялся ваять взрывное устройство так, чтобы оно не взорвалось ни при каких условиях.

Марат оседлал табурет напротив, прислонившись к большой гармошке чугунной батареи и вздрагивая остаточной дрожью. Он с любопытством следил за манипуляциями Петра.

– Ловко ты… А сработает?

– Сработает, – сказал о другом Петр, размышляя о Климове. – Надо будет на рассвете съездить в этот заброшенный дом и до акции припрятать готовое взрывное устройство. Здесь все же рискованно его оставлять.

– Съезжу, – зевнул Марат и пошел в комнату. Там скрипнула кровать.

Собрав фактически муляж взрывного устройства, Петр осмотрел тихонько кухонные шкафы и обнаружил брошюры, пропагандирующие участие в джихаде в Сирии или в Ираке. Ваххабитскую литературу. Судя по количеству этих брошюр, парни кроме подготовки к теракту еще и выполняли роль вербовщиков.

Горюнов, прошерстив шкафы, уснул, прикорнув на жесткой скамье кухонного уголка. Ему не хотелось идти в комнату к тем двоим, хотя в этой убогой обстановке, в соседстве с двумя будущими террористами, он чувствовал себя комфортно. Здесь все было привычным. Пугало слегка такое врастание в шкуру игиловца, но лучше так, чем попасть под подозрение. * * *

Сигнал о штурме пришел Горюнову в сообщении на сотовый телефон, когда уже был назначен день акции и группа боевиков во главе с Петром находилась в Мирном. Просто цифры – «000». Марат в этот момент сидел в ванной, Артур на кухне. Петр написал в ответ: «111».

На этот раз молодые боевики были вооружены стволами. И это беспокоило Горюнова. Учитывая, что Марат моется, до пистолета он быстро не доберется, оставил его в комнате, а вот Артур… С другой стороны, задержать их с оружием гораздо лучше для доказательной базы их неблаговидных намерений. Плюс экстремистская литературка, которая находится и в съемной квартире в Мирном. Петр уже убедился в этом, заглянув в единственный шкаф, стоящий в комнате.

После отправленного СМС Петр успел только заменить обойму с боевыми патронами на обойму с холостыми и отодрал оклеенную на зиму створку окна от оконной рамы. В дверь уже ломились, а она – хлипкая.

Петр услышал треск. Выкрики: «Лежать!» Горюнов и Артур вывалились из окон комнаты и кухни почти одновременно. Их там ждали, но за Петром по сугробам не слишком активно бежали, сосредоточились на Артуре. Они успели выстрелить – Петр на всякий случай поверх голов, хоть и холостыми, другой беглец палил по людям в черном. Горюнов, забегая за угол дома, думал только об одном – лишь бы Артур не попал в бойцов спецназа, да и себе в спину шальную пулю не пожелал бы. Но стрельба почти сразу стихла.

За углом дома стоял темно-синий автобус с тонированными стеклами. Боковая дверь отъехала, и Климов поманил Горюнова внутрь.

– Грейтесь, – он протянул ему куртку с аббревиатурой на спине ФСБ. – Их взяли. Вы, как мы и договаривались, скрылись. Теперь проведем обыски здесь и в Котельниче. Владельца машины, их пособника, сейчас арестовали в Котельниче. Если бы не ваш цейтнот, лучше было бы их скрутить на подходе к объекту «Марадыковский». Но мне сверху спустили приказ – посадить вас на самолет и отправить в Сургут. Что-то на нашем антитеррористическом фронте ажиотаж на руководителей бандподпольем.

Горюнов не поддержал шутку. Слишком устал. Неизвестно, сколько займет возня в Ханты-Мансийском округе, так ли спокойно его примут боевики, к которым он направляется. Это тут, в Мирном, все обошлось.

Дверь микроавтобуса вдруг отъехала в сторону. Снаружи в сугробе стоял высокий спецназовец с автоматом на боку и в шлем-маске. За ним переминался с ноги на ногу незабвенный участковый Лабунов. Он заметил Горюнова и замер с приоткрытым ртом. Начал медленно багроветь.

Спецназовец оттянул край шлем-маски под нижней губой с намерзшим от дыхания инеем, обнаружив пухлые губы:

– Товарищ капитан, задержанных погрузили. Отправлять?

– Да. Везите их в Киров. Мы дождемся хозяина квартиры, чтобы обыск провести. Лабунов, вы дозвонились до хозяина?

– Так точно, – обрел дар речи участковый. Полез в карман и протянул Горюнову две тысячи.

Петр забрал деньги с невозмутимым лицом. Климов с недоумением проводил взглядом деньги. Задернулся «занавес» двери микроавтобуса и скрыл красную рожу участкового.

– Возьмите с этого болвана подписку о неразглашении, – посоветовал Горюнов. Пробрался на заднее сиденье и, подняв воротник казенной куртки, отгородился ото всех и уснул.

Разбудили его уже в Кирове. Климов привез его к гостинице «Губернской», располагавшейся в краснокирпичной трехэтажке.

– Переночуете, а завтра утром рейс до Сургута. Я заеду за вами в десять. Вам надо выспаться. Вид у вас измученный.

Сонный Петр в вестибюле гостиницы едва не врезался в одну из двух чугунных колонн, подпиравших балку в старом здании. Климов успел его удержать за локоть.

Пока Климов разговаривал с девушкой у стойки регистрации, Петр рассматривал панно во всю стену, исполненное в стиле советских гостиниц с видами Кирова. Затем, получив ключи от номера, поднялся на второй этаж, поглядел невидяще на бежевые шторы в цветочках, повалился прямо поверх покрывала, такого же бежевого и цветастого, выставил будильник на мобильном телефоне и тут же заснул.

* * *

Сургут приветствовал светящимися неоновым синим светом латинскими буквами Surgut на здании аэровокзала и морозным небом, черным, с желтоватым тревожным отливом.

Климов на прощание снабдил Петра теплой курткой на меху и пакетом с пирожками от жены. Горюнов пошутил: «Ты бы еще курицу копченую на дорожку мне вручил».

В Сургуте встретил мороз ниже тридцати градусов.

Почти два часа перелета, рейс задержали на четыре часа – Сургут не принимал из-за снегопада. В итоге, прежде чем ехать в Пыть-Ях, надо было переночевать в Сургуте. Петр добрался до конспиративной квартиры, где его ждал чуть полноватый, невысокий и улыбчивый майор Лаптев из УФСБ.

– Слушай, тут поблизости гостиница «Полет», – Михаил Лаптев не стал разводить церемонии, он вел себя естественно.

Горюнов завидовал людям, которые легко общаются с едва знакомыми людьми. С возрастом, правда, научился быть проще, когда понимал, что это пойдет на пользу во взаимопонимании. Но почти всегда испытывал неловкость.

– Она в парке, – продолжал Лаптев, – в пятнадцати минутах от ж/д вокзала и автовокзала. Вполне приличная. Выспишься, а завтра в Пыть-Ях. Туда примерно полтора часа на поезде. «Новый Уренгой – Москва» каждый день ходит. В девять сорок две из Сургута, а в одиннадцать с копейками уже там. Тут сто километров…

У подъезда ждал «УАЗ Патриот». На нем они подъехали к пятиэтажной серой гостинице с золотыми буквами «Полет» над входом.

– Зайду с тобой, – решил Лаптев.

А когда они уже вышли из машины и водитель не мог его слышать, майор доверительно сообщил: – У них тут такие блинчики вкусные жарят с разными начинками. Я с тобой в кафе зайду, перекушу. У меня знакомая повариха… – Он смутился и добавил: – Бывшая одноклассница.

В вестибюле у лестницы стояла картонная стюардесса в голубом костюме с плакатиком в руках: «Добро пожаловать в гостиницу «Полет»». Рядом с ней на высоком маленьком столике была фигурка ханта, сидящего у костра спиной к юрте и помешивающего что-то в котелке большой ложкой.

Глядя на эту фигурку, Петр вспомнил, что Хасан ошибочно называл Ханты-Мансийск конечным пунктом пути Поляка, путая округ и город.

Кафе «Фреш» не вызвало у Горюнова того восторга, что испытывал любитель блинчиков Лаптев. Само название наводило на мысль, что еда тут может совсем и не фреш. Привыкший на Востоке остерегаться отравлений, он довольно щепетильно относился к тому, что отправляет в рот.

Пока Лаптев уминал блинчики, Петр выбрал горячий борщ, показавшийся ему наименее опасным и достаточно горячим, чтобы согреться. Перед этим они с Лаптевым выпили водки.

– У вас тут всегда такая холодина?

– Бывает и прохладнее, – хохотнул Лаптев. – А ты, видать, привык к более теплому климату? – Он явно намекал на загар собеседника. – Завидую черной завистью. Где-то тепло, солнышко…

– Да, там, где я был, жарковато, – ничуть не рисуясь, покачал головой Петр и поймал на себе серьезный взгляд оторвавшегося от блинчиков Лаптева. Тот ждал продолжения, но, поняв, что «концерт окончен», вернулся к трапезе.

– А что по этой мечети? – он сменил тему. – У нас не было никаких тревожных сигналов оттуда. Что там, ваххабиты окопались?

– Я наверняка знаю о двоих. И трое из этой же банды в Турции отсиживаются. То ли приедут в нужный момент, то ли поддерживают морально оттуда. – Петр достал сигареты, но, заметив табличку у двери, что здесь не курят, спрятал пачку. – Ваша задача их задержать, желательно с поличным. Полагаю, взрывное устройство у них уже есть. Меня прислали к ним для идеологической и моральной поддержки. Чтобы не запаниковали перед акцией.

– Меня больше волнует, как обеспечить вашу безопасность.

– Что это вдруг ты на официальный тон перешел? Что удалось узнать об этих двоих?

– Кое-что, – скромно ответил Лаптев. – Ризван и Абдулла – дагестанцы. Живут в Нижневартовске. Снимают квартиру. Ни в чем подозрительном не замешаны. Местных аккуратно порасспрашивали. Отзываются о них неплохо.

– Но явку мне назначили в Пыть-Яхе. Не хотели светить преждевременно квартиру в Нижневартовске? Не доверяют? Думают, что приду не один? Наверняка взрывчатку и оружие держат в Нижневартовске.

– Может, задержим их, и дело с концом?

– А если ничего не обнаружите? Подозрения к делу не пришьешь.

– Последим за ними. Зачем тебе соваться, рисковать? Что им в голову придет, никто не ведает. Народец-то они одержимый!

– Лучше знать наверняка их замыслы. Места хранения взрывчатки и оружия надо попытаться разведать. Возможно, удастся выявить еще и местных членов бандгруппы, если таковые имеются.

– Мы будем контролировать встречу. Прослушку устанавливать не станем, а вот через мобильный телефон…

Петр подумал, что ситуация повторяется, как в Кирове, но он ошибался…

Гостиничный номер, оформленный в голубых с золотом тонах и синий ковролин в желтых точках раздражали своей синевой. Горюнов долго ворочался на жесткой кровати.

Из головы не шел телефонный разговор с Зарифой. На что она намекала? Петра никогда еще не обманывала интуиция, и от Аббаса не исходила опасность. Да, курд действовал в первую очередь в своих интересах и в интересах своего руководства, однако на этом этапе интересы их сосредоточились на взаимодействии с Россией и с ее спецслужбами – консультации, использование разведданных в борьбе с террористами и за будущую территорию Курдистана (надежда на получение этой территории). И поведение Аббаса выглядело логичным и последовательным.

В конце концов, неужели это месть отвергнутой Аббасом женщины? Не похоже на хитрую Зару. С кем-то она в сговоре. С ИГИЛ? С MIT?

Мысль о том, что она работает на митовцев или, чего доброго, служит там, подняла Горюнова с постели. Он встал у окна и закурил. В чем логика турок, если Зара их сотрудница? Прислали ее с Мансуром в Москву… Разузнать о Горюнове побольше, задержаться в России и попытаться контролировать его, вызвать на откровенный разговор? Ведь она курдянка, а стало быть, должна ненавидеть турок и спецслужбы Турции особенно. Хитро. На этом она могла попытаться и сыграть, разведать истинные намерения Петра, ведет ли он двойную игру, водит ли турок за нос.

«Так-так, – подбодрил себя Горюнов. Ему показался логичным такой ход мыслей. – Поэтому она стремится разрушить мои договоренности с Аббасом, наверняка подслушивала под дверью, когда мы с ним обсуждали наши планы. А еще вероятнее, установила «жучки», если профессиональная разведчица. Очевидно одно – она не та, за кого себя выдает».

Он припомнил, как она его уговаривала взять ее с собой к Аббасу, хотела держать руку на пульсе, как она переглядывалась многозначительно с Галибом. Она же, скорее всего, известила турецких контрразведчиков о существовании Мансура.

«Но зачем они тогда дублировали работу Галиба Зарифой? Ведь оба приближенные Аббаса».

Многое оставалось неясным. Когда ее завербовали? На чем-то подловили и шантажировали или она добровольно согласилась? Насколько она опасна, находясь сейчас дома у Горюнова? И жив ли бедолага Ильяс?

Едва дождавшись утра, Петр позвонил Александрову и высказал свои соображения относительно Зарифы. В ответ было задумчивое молчание, затем Евгений Иванович выдал решение:

– За ней мы приглядим. Не волнуйся. Не думаю, что она каким-то образом собирается навредить твоей жене или сыну. Иначе она уже бы это сделала. В любом случае, надо дождаться твоего возвращения и понять, на что она намекала. Ситуация прояснится, и тогда решим, что предпринять. Чтобы арестовать ее, у нас сейчас точно нет оснований. Границу она пересекла с паспортом, не вызывающим подозрений. Ничего запрещенного наверняка не провозила. А вот ваш разговор может стать отчасти основанием. Но и тогда, если она коллега Галиба, нам надо беречь ее как хрустальную вазу. Что там у тебя? Голос какой-то подавленный.

– Задумчивый, – поправил генерала Петр. – Меня беспокоит ситуация с Зарой. В Мирном все обошлось. Сегодня выезжаю на место в Пыть-Ях.

– Я думаю, не стоит тебе задерживаться в связи с новыми обстоятельствами, которые ты мне изложил. Там местные ребята пусть работают. Приедешь, обозначишь свое присутствие и уноси ноги. Главное, формально выполнить задание, чтобы потом отчитаться и завоевать авторитет. Ты меня понял? – Он спросил таким тоном, что стало понятно – генерал не верит в готовность Горюнова исполнять его указания.

– Ветры дуют не так, как хотят корабли, – пространно ответил Петр.

– Слушай, твои поговорки доведут меня до белого каления. Восточный мудрец! Мне надо, чтобы ты вернулся в полном физическом и психическом здравии. У нас большие планы относительно твоей персоны. И ты понимаешь, о чем я толкую. Да?

– Так точно, – грустно согласился он.

Петру, привыкшему к жаре, пыли, темпераментным арабам, уже поднадоел мороз и заснеженные маленькие провинциальные городки – такие уютные на картинах столичных художников, которые выезжают на пленэр, а затем торгуют ими на Крымском Валу и на Арбате. От картин веет забытой Россией, которую москвичи узнают по этим самым картинам и умиляются, шагая по грязным от реагентов, мощенным плиткой тротуарам, неся провинциальную Россию под мышкой, завернутую в грубую бумагу. Они идут мимо бутиков и иномарок, тащат провинцию в норки своих многоквартирных домов, чтобы там наслаждаться своей маленькой картинной страной.

А перед Горюновым картина вырисовывалась не столь идиллическая. Облезлые старые, еще советские дома и лишь всплески попыток изысканности и комфорта в гостиницах – не всегда удачные. Да если еще учесть, кто окопался в этих домах. Расползлась черная зараза по отдаленным от столицы городкам…

Хотя летом в том же Пыть-Яхе наверняка симпатичнее – зеленый городок с клумбами смотрится куда лучше заснеженного.

Однако квартира, в которую Петр попал в пятиэтажке на Центральной улице в Пыть-Яхе, оказалась на удивление уютной и одомашненной. Впустил его Ризван. На вид ему под тридцать. Небольшая борода, залысины прибавляли Ризвану лет десять. Он выслушал парольную фразу с такой невозмутимостью, словно к нему каждый день приезжали гонцы из Турции.

В просторной гостиной поблескивала полировкой стенка с книгами и посудой. На противоположной стене над диваном висела большая фотография – мужчина на фоне Голубой мечети. Видимо, хозяин квартиры летал в Стамбул поклониться Аллаху в этой огромной мечети. Петру доводилось совершать намаз там, пока он был в Стамбуле. Он заходил в мечеть Султанахмет и перед отъездом в Сирию. Туристов выпроваживали на время молитвы, и на коврах, устилавших пол, молились турки и приезжие мусульмане.

Петр решил про себя, что надо прояснить хозяина квартирки на причастность к бандгруппе.

– А где твой напарник? – Горюнов сел в кресло, поджав разутые ноги – Ризван заставил оставить ботинки за дверью, в холле.

– Он здесь не бывает, – Ризван вдруг заговорил по-арабски. Плоховато, с сильным акцентом, но вполне понятно. – Нам сказали, что приедет человек прямо из Эр-Ракки, из халифата. Это вы и есть? Наши ожидания не обманули?

– Нет. Я совсем недавно оттуда. Одна из последних акций, в которых я участвовал, – разгром монастыря в Маалюле. Слышал небось в новостях?

– Да?! – с восторгом выдохнул Ризван. От его угрюмости не осталось и следа. Он заметил перстень на пальце Петра, подаренный Зарифой, и, казалось, сейчас попросит прикоснуться к Горюнову, как к человеку из легенды. – Вы так хорошо говорите по-арабски. А мне даже попрактиковаться не с кем. Вы русский?

– Во мне много национальностей намешано. И татарская, и русская, и турецкая кровь… – Горюнов прикинул, как сейчас мучительно пытаются понять арабскую речь Лаптев и его коллеги. Они не предусмотрели вероятность того, что Ризван захочет попрактиковаться в арабском. В дальнейшем, когда его задержат, не возникнет сложностей с переводом аудиозаписи и подтверждением намерений Ризвана и иже с ним провести теракт. А вот сейчас у них возникла проблема и, наверное, небольшая паника. Лаптев отвечает за безопасность гостя из Москвы. Что если Ризван в этот момент его связал и допрашивает по-арабски?

– А я бы попрактиковался в русском, – перешел на родной язык Петр. – Разговариваю с акцентом, и это не слишком хорошо. Бороду сбрил, и видно след от нее – незагорелая кожа. Да еще и акцент. Несколько раз в аэропорту останавливали, спрашивали документы. Хорошо, что они сделаны надежными людьми, московская прописка действует на ментов гипнотическим образом. Выдаю себя за геолога. Сходит с рук, хотя пришлось одному на лапу дать. Прицепился – хотел по компьютеру пробить мою личность. Тысяча отбила у него это коварное желание. Ты бы меня ввел в курс дела. Я знаю только в общих чертах о готовящейся акции. Просили приехать, оказать содействие.

– Лучше бы поддержали материально, – проворчал Ризван и с жадностью выхватил кредитную карточку, протянутую Горюновым.

Петр знал, сколько там денег, только со слов Хасана – две тысячи долларов. Но проверять в Центре не решились. При запросе баланса наверняка те, кто положил деньги на карточку, получат сообщение. Не стоило вызывать излишние подозрения у игиловцев.

– Так что об акции? – напомнил о себе Петр. Ризван спрятал кредитку в один из кармашков бумажника. – Как у вас со взрывчаткой?

– У нас уже почти все готово. Мы ждем последних указаний, когда начинать. Нам говорили, что лучше всего в апреле. В первую пятницу раджаба [Раджаб – седьмой священный месяц мусульманского лунного календаря]. Двадцать пятого апреля. До этого будем тише воды, ниже травы.

– В пятницу? Ну да, – Петр переплел пальцы рук и, замерев в благочестивой позе, процитировал Коран по-арабски: – «О вы, которые уверовали! Когда вас зовут на коллективную молитву в пятницу, стремитесь к поминанию Аллаха, к намазу, оставив торговые дела, это лучше для вас, если только вы разумеете». Вы с Абдуллой вдвоем? – продолжил он уже по-русски, ориентируясь на русскоязычных «радиослушателей» из УФСБ: – Не привлекли никого из местных? Я почему спрашиваю. В Стамбуле надо будет решить, кому и сколько платить после акции. Только вам двоим?

– Мы ни с кем тут не откровенничаем, – строго сказал Ризван. – Ведем себя очень осторожно.

– А почему все же в апреле? Разве эту дату вам спустили из Стамбула? Мне не обозначали временные рамки проведения акции. – Он не стал спрашивать, почему в пятницу, ведь пренебрежение к священному дню, к милости Всевышнего, ниспосылающейся в джума [Джума – (от араб. – день собрания) – пятница, как у христиан воскресенье],– большой грех. В этот день многократно увеличивается не только воздаяние за добродеяния, но и наказание за нечестивые поступки. – Для нас джихад – не просто слова, иншалла. И те нечестивцы, что отказываются воевать с нами, заслуживают смерти, – Горюнов имел в виду мусульман, которые живут мирно, не собираются ни с кем воевать, и посещают мечеть по пятницам и праздникам. Хотя, как он догадывался, целью предстоящего теракта является какой-то конкретный человек.

– Нам сказали взорвать в мечете одного человека, его зовут Магомед, он отказался сотрудничать с ИГИЛ, как нам объяснили, он сдал тех людей, кто пытался его вербовать. Сейчас его нет в Пыть-Яхе, но он приедет в конце апреля. После акции мы с Абдуллой уедем, как раз в это время совершается малое паломничество в Мекку. А оттуда уже в халифат.

– Понимаю, – Петр счел за благо умолчать о том, что вообще-то раджаб – один из четырех запретных месяцев, когда Всевышний запретил войны и конфликты. Экстремисты толкуют Коран так, как им удобнее, чтобы оправдать свою жестокость и беспринципность. – И все же, что у вас со взрывным устройством? Мне необходимо убедиться, что оно сработает. И отчитаться перед нашими братьями в Турции.

– Есть кое-какие проблемы, – смущенно признал Ризван. – Из нас технари не слишком хорошие. Мы достали некоторые детали. Но… Вот это у нас есть, – он протянул список на арабском.

Петр с трудом разобрал каракули.

– Алюминиевый порошок покупали? К тому же надо начинить поражающими элементами, чтобы наверняка достало этого Магомеда.

– Алюминиевый порошок? Да-да, – Ризван протянул ему шариковую ручку. – Допишите. Абдулла, кстати, говорил о порошке. А где его взять?

– В строительном магазине. Не знаю, в интернете посмотри предложения о продаже. А где храните все эти ингредиенты? – Петр тряхнул листком.

– Есть в Нижневартовске один дом недостроенный. Там спрятали под потолком в тайнике.

– Вы бы сюда привезли. Я могу собрать.

«Я мастер в том, как делать неработающие взрывные устройства», – мысленно добавил Горюнов.

– Вы где-нибудь остановились? Тут нельзя, – Ризван пригладил бороду. – Зато есть гостиница неплохая на Самардакова – «Уютная». Это совсем рядом, на соседней улице. Завтра приедет Абдулла. Он привезет все необходимое. Приходите часам к трем.

Петр прошел по Центральной улице до поворота на Николая Самардакова, чувствуя на спине взгляд, но догадываясь, что это не Ризван, а лаптевские ребята.

Лаптев его встретил уже в вестибюле «Уютной». Молча проследовал вместе с ним в номер.

Комната с маленьким холодильником и телевизором напомнила Горюнову почему-то казарму на первом курсе, хотя там не было и в помине телека и холодильника. Потом он догадался, почему такие ассоциации. Кровать настолько аккуратно застелена, словно боец застилал под бдительным присмотром ротного.

Горюнов нарушил гладкую поверхность покрывала и присел ближе к тумбочке, вертел в руках пульт от телевизора.

– Хозяин квартиры – дальний родственник Ризвана, – Лаптев втиснулся в узкое кресло, стоящее под телевизором. – Успели узнать. Насчет Магомеда пока неясно. Почему они хотят его взорвать, да еще в мечети? Будем думать. – Майор хлопнул себя по колену и улыбнулся: – Мы ведь чуть было на штурм не пошли. Вы там как начали вдвоем чесать по-арабски… А что про апрель говорили? Я не понял тонкостей.

– Думаю, причина глубже, чем просто месть какому-то Магомеду. День подобран неслучайно. Либо Ризван темнит, либо не посвящен во все детали предстоящей акции. Я лично вижу подоплеку, скорее, религиозную, чем элементарную разборку. Хотели бы разобраться – прирезали бы в подворотне, и все. А тут демонстрацию устроить вознамерились – запугать мусульман, показать, что сильны и могут позволить себе нарушить волю Всевышнего и в месяц, в который особенно не приветствуются конфликты и войны, учинить кровавую бойню, да еще в мечети.

Лаптев покивал, придя к такому же выводу.

– Надо установить местоположение тайника в заброшенном доме.

– Лучше подождать, постараться выявить все их контакты, – Петр заметил пепельницу на тумбочке и закурил. – Тем более время есть до апреля. Будет полезнее взять их с поличным, инкриминировать им не только приготовления к теракту, но и совершение теракта. А взрывное устройство не сработает.

Горюнов потянулся сонно, встал и подошел к окну. Отодвинул штору и взглянул на снежную улицу. Из-под оконной рамы сквозило студено, на подоконнике даже намерз лед.

– Интересно, сколько сейчас градусов?

– Что-то около минус сорока.

– Елки-палки, у вас что тут всегда так?

– В основном зимой, – засмеялся Лаптев. – А что, здоровый климат! Жаль, мы не в Сургуте. Я бы тебе город показал. Комплекс деревянного зодчества, купеческую усадьбу, вантовый мост через Обь, соборную мечеть, – он подмигнул Петру. – Тебе это должно быть интересно. У нас даже свой Биг-Бен есть, копия английского – там школа иностранных языков. Мой Митька в ней учится.

– Сын?

– Угу. Собрался в Москве поступать, обормот, – не без гордости сказал он Петру. – Как думаешь, шансы есть? Или у вас в столицах все схвачено?

– Я сто лет назад ВИИЯ окончил. Не знаю, какая сейчас обстановка с поступлением. Но если будет учиться хорошо, то поступит. – Горюнову тоже хотелось поделиться озабоченностью о проблемах воспитания, но, кроме того, что они с Мансуром абсолютно чужие, ничего на ум не шло. Да еще языковой барьер для мальчишки в России наверняка станет большой проблемой.

– Чуть не забыл, – Лаптев достал из кармана сложенный вчетверо листок. – Тебе телефонограмма от руководства. – Уже от двери он сказал: – Я остановился в этой же гостинице. Насколько я понимаю, отдыхаем до завтра? Ждем Абдуллу? Я хоть поваляюсь на кровати, детективчик почитаю. Купил тут в киоске.

Александров в телефонограмме настаивал на скорейшем возвращении Горюнова в Москву. Это взволновало Петра. Не случилось ли что-нибудь дома? Но по здравому размышлению он догадался об истинных причинах приказа Евгения Ивановича. Генералу не терпится начать активную игру с турками. * * *

Москва встретила оттепелью, слякотью и Муром, который снова ожидал Горюнова в аэропорту.

– К Александрову? – задал Петр риторический вопрос.

– Погоди, давай покурим, – Мур кивнул на машину, явно собираясь что-то сказать не при водителе. – Я завтра в Турцию лечу. Оттуда в Сирию. Мне дали почитать твои отчеты в рамках подготовки к заданию. К Аббасу твоему, – подмигнул он.

– Да ну? Иваныч все-таки решился… – Петр затоптал окурок. – Не уверен, что стоит. Там, как мне показалось, обстановка только ухудшается, нагнетается всеобщая подозрительность. Ищут шпионов в каждом новоприбывшем. Понимаешь? И эта игра может стать последней.

– Но ты же выкрутился… И Аббас будет помогать. Вы же договорились.

– Аббас не все там решает, – покачал головой Горюнов. – Имей в виду, если возникнет критическая ситуация, он в первую очередь будет спасать свою шкуру, а не русского разведчика. Не полагайся на него излишне. Почувствуешь опасность, уноси ноги.

– Разберемся, – немного ревниво отмахнулся Сабиров.

В Управлении генерал первым делом начал отчитывать Горюнова за то, что Петр дал курдам свой московский адрес.

– Надо было связаться с Центром! Тут бы их встретили и забрали мальчишку у курдянки. Это непрофессионально. И просто глупо!

– Я дал адрес Бахраму. Ему-то я доверяю. Если она из MIT, как мы предполагаем, то она не узнала обо мне ничего нового. Имя и фамилию они знают, установить, где я проживаю в Москве, несложно. Я спешил вывезти Мансура, пока они его не захватили и не прикончили. Связываться с Центром в тот момент было потерей драгоценного времени… Почему вы дернули меня из Пыть-Яха? Я лишь успел помочь им со взрывным устройством. Только начал расспрашивать об этом Магомеде… Ризван бы, наверное, рассказал, но не хватило времени для более доверительного разговора. Я все время в цейтноте.

Александров развел руками.

– Я списываю это пренебрежение инструкциями и своей безопасностью на твою усталость и контузию. Но выговор получишь, с занесением.

– Я их коллекционировать скоро буду…

– Отчитайся по Мирному и Пыть-Яху и поезжай домой. Попытайся спровадить Зарифу, да так, чтобы она ничего не заподозрила. Не стоит пытаться вывести ее на чистую воду, если наши предположения о ней верны… Завтра будешь действовать, как вы оговаривали с Хасаном. Оставишь парольный сигнал. А далее по ситуации.

– Отпуск? – робко намекнул Петр.

Генерал уже опустил голову к документам, лежащим на его массивном столе, но, услышав реплику Горюнова, вскинул взгляд, словно его ужалили:

– Ты же сам сказал – цейтнот. В Ираке отдохнешь.

– Вот спасибо вам! – Петр едва сдержался от более резких выражений. Но с начальством не поспоришь. Не хочешь служить – увольняйся.

– Свободен! – Евгений Иванович снова уткнулся в бумаги.

Дверь отперла Саша. Пообниматься им вдоволь не дали. За спиной Александры не слишком деликатно кашлянула Зарифа. Одета она была непривычно светски – в джинсы и свитер.

– Привет, Поляк! Ты, однако, заставил себя ждать.

– А тебе и не следовало, – поверх Сашиной головы гневно взглянул он на курдянку. Не собирался деликатничать с ней, несмотря на предостережения генерала. Петр считал, что его давнее знакомство с Зарой позволяет быть с ней и откровенным, и резким. Если она из турецкой разведки, то вряд ли ситуация осложнится сильнее.

– Помилуйся со своей красоткой и поговорим позже, – ядовито разрешила она. – Кстати, как она отреагирует, если узнает, что я твоя жена?

– Не смешно. Шла бы ты в комнату. Где Мансур?

Но мальчишка и сам появился из кухни. С отросшими чересчур волосами, бледный и потерянный. Он протянул руку Петру, от смущения пытаясь вести себя как взрослый. Горюнов приобнял его свободной от Саши рукой и потрепал по шевелюре.

– Постричься надо. Ты как хиппи. Стоит быть аккуратным.

– Не знаю, что такое хиппи. Ты сам был лохматым в Стамбуле. Вот с такой бородищей, – Мансур показал себе до пояса, явно преувеличивая длину растительности у Петра на лице. – А твоя жена по-английски плохо понимает, как бы я ей объяснил, что мне надо постричься?

– Зато я все хорошо понимаю. У меня есть машинка, и я с твоими патлами вечером разделаюсь, – сурово пообещал Горюнов.

Мансур сразу же исчез в комнате, подальше от грозного папаши. Петр пожалел, что разговаривал резко, однако вдруг осознал свое неумение общаться иначе. Длительная жизнь в мужском обществе не способствовала мягкости.

«Надо ему теперь гражданство российское оформлять, проблем выше крыши. Сначала усыновить, а чтобы было основание, придется делать анализ ДНК… Взять бы Мансура с собой в Багдад, – подумал он, понимая безумность такой затеи. – Тогда и Сашку тоже. Хорош бы я был… Да еще ковер».

Ковер висел в комнате над кроватью, на которой разлегся Мансур. Увидев отца, он тут же вскочил и отошел к окну.

– Как тебе? – Сашка погладила розоватый ворс с тонким мелким рисунком.

– Его и на пол можно было.

– Такую красоту? – обиделась жена. – Шелковый.

– Ну-ну… – Петр плюхнулся в любимое кресло около письменного стола, потертое, отцовское, которое перевез из Твери, из родительской квартиры. Последние годы, когда он приезжал домой, окончив институт, отец вел прием на дому (он был лучшим психиатром в городе и в районе). Петр так и запомнил его сидящим в этом кресле и покручивающим очки за дужку. Он погладил потертые подлокотники и принюхался. – Чем это так вкусно пахнет?

– Утка с грушами и с брусничным вареньем. К твоему приезду.

– Сведения о моем прибытии какая сорока на хвосте принесла?

– У тебя симпатичный друг. Он привез ковер, а вчера позвонил и предупредил.

– А этот «симпатичный друг» с тобой не заигрывал? Он женат!

– Он-то женат, а вот сын у тебя взрослый откуда? – Саша выглядела не обиженной, а озабоченной. – Я не могу его устроить в школу. Никаких документов, да и по-русски он ни слова не понимает.

– С документами уладим. И со школой договоримся, будет учить русский.

– Так он турок или курд?

– Его мать курдянка. И не смотри на меня так! Я виделся с ней последний раз, когда его еще на свете не было. О ее беременности понятия не имел. А потом ее убили, забили насмерть и в Босфор бросили. Считаешь, я мог оставить его там одного?

Саша, нахмурившись, слушала и бросала взгляды на Мансура, стоящего у окна.

– Давай лучше поедим. Не хочу ни о чем сейчас думать, – попросил Петр.

В странном семейном составе – он с двумя женами и с сыном от третьей женщины сидели за столом. Утка удовлетворила и мусульман, и христиан. Мансур отмалчивался. Петр разговаривал с Сашей больше о ее делах. Зарифа не лезла в разговор, терпеливо ждала, как покорная мусульманская женщина, когда он обратит на нее внимание.

Собственная квартира в этот приезд не вызывала у Горюнова положительных эмоций. Запахи чужие и люди, которых он не хотел бы наблюдать на своей территории. И не потому, что они были ему неприятны, просто по возвращении он предпочитал никого тут не наблюдать. Все же Петр ощущал себя одиночкой. И запоздало подумал, что не создан для супружеской жизни.

– Испортил я тебе жизнь, Сашок!

– Чего это? – Александра уже убирала со стола, Зара мыла посуду.

– Выпить, что ли? – не ответил он и, не вставая, открыл дверцу холодильника. – Уеду на днях и надолго. Зачем тебе такой муж?

– Хоть плохонький, а мой. Выпроводи их ко мне в квартиру… – Саша пихнула его в спину. – Пока ты здесь, надо пользоваться…

– Пошловато, – не без удовольствия прокомментировал он. – Зарифа, шли бы вы в соседнюю квартиру. И кстати, тебе завтра стоит ехать обратно в Турцию. Если денег нет, я помогу купить билет.

– Я-то уеду, а вот как с Аббасом? Что-то решил?

– Ты о чем?

– Аббас не так прост, как кажется, – Зарифа вытерла руки о полотенце и зыркнула на Мансура. Тот нехотя вылез из-за стола и ушел в Сашину квартиру. – Аббас хочет использовать русских, но он готов договариваться и с турками.

– Мне казалось, что ты его любишь. Помчалась к нему в Сирию, рискуя, выйдя за меня замуж. И о чем он готов договариваться с турками?

– С ними ни о чем нельзя договариваться!

Петр поглядел на нее внимательно, прикидывая, в чем подвох. Она пытается спровоцировать? Вызвав на откровения, допытаться, что он на самом деле думает о турках и о сотрудничестве с ними? Но он и не заверял их в вечной любви. Не мог, да и не поверили бы. В рамках их отношений этого не требовалось. Достаточно того, что все они профессионалы и знали правила игры.

– А с кем можно? С Галибом?

– При чем тут Галиб? – круглое лицо Зарифы вытянулось в искреннем недоумении.

– Ты же с ним была знакома!

– Петя, что происходит? – вмешалась смущенная Саша. – Чего ты кричишь?

– Мы разговариваем. Александра, пойди в комнату. Мы договорим с ней. Пять минут. И я ее выпровожу.

– Что значит «знакома»? – Зара проводила Сашу раздраженным взглядом. – Не думала, что тебе нравятся такие…

– Какие?

– Никакие! После Дилар – эта блеклая.

– Ты не соскакивай с темы! – Горюнов схватил ее за локоть. – Откуда ты знала Галиба? Когда он сел в машину, явно тебя узнал, хотя сделал вид, что видит впервые.

– Понятия не имею. Если он подручный Аббаса, может, видел меня еще в Стамбуле. Он меня запомнил, а я его нет. Ты пойми, лучше договариваться с другими курдами, которые настроены более решительно. С турками надо воевать только их же оружием. Террором и казнями. Греков они заливали кровью, уничтожая их и в Турции, и в Греции. Так они поступали и поступают с курдами. Если сегодня ты с ними ударил по рукам, завтра они воткнут тебе в спину джамбию [Джамбия – восточный кинжал с широким загнутым клинком без гарды].

– Ты хочешь сказать, что Аббас наивный и рассчитывает на эфемерную возможность договориться с турками о компромиссе? Тогда зачем он сунулся в ИГИЛ? Зачем ему русские?

– Турки поддерживают ИГИЛ или, во всяком случае, не мешают. Они рассчитывают восстановить свою империю, расчистив территории с помощью радикальных исламистов халифата. Тогда они добьют и курдов. Аббас ходит по лезвию бритвы. Он все-таки курд.

– Чего он добивается?

– Не знаю наверняка, но он хочет использовать одну из групп игиловцев, верных ему людей, и русских с их разведданными и возможностями – использовать все средства на пути к своей цели. По сути она та же, что и у нас – создание Курдистана. Но мы не планируем достичь ее путем переговоров и уговоров кого бы то ни было, только террор, беспощадный и до полной победы курдов, до возвращения нам наших земель.

– Аббас и так состоит в РПК и является одним из боевиков курдской повстанческой группы. Он промышлял тем же террором. В чем отличие от той линии, о которой ты говоришь?

– Еще раз объясняю, он за попытку закулисных переговоров и тайных договоренностей между тремя сторонами – турками, игиловцами и курдами. Притом, что за спиной курдов будут маячить люди из России в качестве телохранителей, что ли. Бряцать оружием русские будут, пока Аббас и его приближенные станут выторговывать себе территории.

– Так это в интересах курдов – мирно, с минимальными потерями получить свои земли, – Петр порылся в карманах, достал сигарету и закурил. – В 1998 году Сирия перестала поддерживать РПК. ИГИЛ убивает курдов. Если Аббасу удастся договориться, то и флаг, красно-бело-зеленый с желтым солнышком, ему в руки, – улыбнулся он.

Зарифа не поддержала примирительный тон в их дискуссии.

– Я считаю, что мы должны добиться всего сами. Те, кто помогают, обычно имеют свои интересы. Никто не будет помогать безвозмездно, а значит, если и удастся заполучить свободный независимый Курдистан, мы окажемся в должниках при раскладе, который предлагает Аббас. Пойми ты наконец!

«Фанатики, – подумал Петр, глядя в ее блестевшие яростно глаза. Он слышал о группе непримиримых. – Они и Дилар туда втянули. Или наоборот? Дилар была на стороне Аббаса? Не рук ли Зарифы ее гибель?»

– Ты молчишь? – Зара подошла вплотную к нему, сидящему на стуле боком к столу. Его словно умыло облаком ее духов.

– А что ты, собственно, от меня хочешь? – он улыбнулся. – Тебе лучше уехать и забыть этот адрес.

– Я так и сделаю, но сначала хочу понять, будешь ли ты помогать Аббасу?

– Каким образом?

– Ты не должен помогать никаким образом! Не знаю точно, с кем ты связан, с какой-то группой в России, которая готова помогать курдам, как тогда с оружием, не знаю, – повторила она, – но ты не должен…

– Ну уж это позволь мне самому решать, – Петр попытался нивелировать ее серьезный тон иронией. – Ты, женщина, должна знать свое место и подчиняться воле мужа. Иди к Мансуру. Дай мне с первой женой пообщаться.

Зарифа толкнула его бедром в плечо и ушла, хлопнув входной дверью.

– Что тут? – Саша обхватила его за шею. – От тебя пахнет дешевой гостиницей и табаком. Ты опять куришь? Ты же бросил.

– Пойду в душ. – Он похлопал ее по руке и начал снимать рубашку.

– Что это? – встрепенулась Александра, заметив шрам у него на плече. – Это ранение?

– Какой ты ответ хочешь услышать? – вздохнул Петр.

– Такой… Что с тобой ничего не случится.

– Ну, наши желания в общем совпадают, а мой инстинкт самосохранения достаточно силен, если я еще жив, – он обнял ее и поцеловал в макушку. – Странно, что ты согласилась стать моей женой. Я скучный и дома почти не бываю.

– Нет уж, с тобой не соскучишься, одна история с Мансуром чего стоит. Придется мне самой взяться его учить русскому. Вот только твои командировки… Раз они такие длительные, не могла бы я поехать с тобой?

Горюнов призадумался.

– Вряд ли. Тебе тогда придется ходить в хиджабе и выучить арабский по крайней мере.

– А у тебя не может быть русской жены?

– Когда ты здесь, я чувствую себя спокойнее. Будет же у меня отпуск когда-нибудь. Хочется верить, что будет, – добавил он нерешительно и скрылся в ванной, чтобы снова не отвечать на неудобные вопросы.

Смотрясь в зеркало в своей московской квартире после очередного возвращения он мог сравнить себя прежнего с нынешним, как будто разглядывал старые и свежие фотографии.

«Куда еще худее?! – посочувствовал он себе. – Мать увидит, расстроится. Лучше и не ездить, да и не успею, наверное. Хотя встретиться удастся совсем нескоро. – Он потер колючую щетину на щеках. – Придется снова отращивать бороду».

Мысль о пребывании вместе с ним в Ираке Сашки и Мансура засела занозой в голове. «В конце концов, она может притвориться глухонемой. На людях станет ходить в никабе, никто не догадается, что русская. Мансур немного знает арабский. А если провал? – Петр мгновенно промерз до костей, хотя стоял под горячим душем. – Нет, с такими вещами играть не стоит. Станут допрашивать… Пусть она ничего и не знает, а пытать будут… А Мансур? Мальчишка дерзкий. Молчать не станет. Жил с боевиками – лексикон у него соответствующий. Порассказать ему наверняка есть что… Окажет сопротивление – получит вдвое. – Горюнов помотал головой, категорически отвергая эту возможность. – Пусть дома сидят. Я хотя бы на это добровольно иду».

Свет падал из окна желтоватый. Несколько раз за ночь Петр вставал курить, будил Александру, она вздыхала в темноте, но не сердилась. Он смотрел в окно на улицу, выдыхая дым в форточку. А под продолговатым плафоном уличного фонаря висела сосулька.

«Такая промозглая погода в Москве, что даже фонарь сопливый», – подумал Горюнов с усмешкой. Мыслями вернулся в Пыть-Ях. Он успел узнать от Абдуллы, что они промышляют продажей оружия, вернее, занимались этим до того, как получили задание от ИГИЛ устроить взрыв в мечети в первую пятницу раджаба.

Он вернулся в постель, чувствуя, как озябли босые ступни. Петр помнил ощущение от половиков в его квартире в Багдаде, там он тоже ходил босиком, но из-за жары. Он соскучился по той своей квартирке, маленькой, но уютной, теплой, с деревянными крашенными в бежевый цвет полами, покрытыми в коридоре и комнате разноцветными домоткаными половиками. С письменным потертым столом в нише у окна, выходящего на Тигр.

Деревянный пол был чудачеством предыдущего хозяина. В Багдаде в домах делали каменные, гранитные, кафельные, бетонные полы, но не из дефицитного дерева.

Из окна виднелся голубой купол дворца Аль-Сиджуд на западном берегу, в Зеленой зоне. До войны на том берегу жили в своих виллах чиновники Саддама Хусейна. Потом с 2003 года эту Зеленую зону облюбовали оккупанты-американцы и иностранные дипломаты и бизнесмены. Иногда там к небу поднимался черный дым после очередного минометного обстрела.

Тревожные ночи с красноватым заревом пожарищ начала третьего тысячелетия символизировали рухнувший шаткий мир Ближнего Востока. Отсюда все началось. Тыкал Запад палкой в пчелиный улей… Долго безнаказанно это продолжаться не могло.

Сашка, положив голову ему на плечо, уснула. А Петр таращился в темноту комнаты, пытаясь запомнить звуки, запахи, ритм дыхания Александры, чтобы вспоминать после. Он уже почти и сам уснул, во всяком случае, подремывал, угревшись. Вдруг услышал какой-то щелчок, словно замок открылся.

Шагов он не услышал, однако почувствовал движение воздуха. Кто-то, крадучись, приближался. Вдруг в свете уличного фонаря блеснуло лезвие ножа. Отреагировал Петр быстрее, чем успел подумать и осознать, что происходит. Высвободил ногу из-под одеяла и ударил нападавшего в челюсть. Отработанные годами тренировок приемы тхэквондо оказались как нельзя кстати.

Нападающий вскрикнул вдруг женским голосом и попытался напасть снова, но Горюнов вскочил и ударил в почти невидимую тень сильно, хоть и понимал, что это Зарифа. Саша дернула выключатель бра, осветив лежащую на полу, оглушенную, хватающую ртом воздух курдянку. Петр не стал недооценивать выучку Зары и, отобрав нож, пнул ее для острастки еще раз, чтобы не трепыхалась, пока он доберется до сейфа, где хранились наручники. Их замкнул на запястьях Зарифы.

Затем он метнулся в соседнюю квартиру, представляя, пока бежал, картины кровавой расправы над мальчишкой. Петр распахнул незапертую входную дверь, влетел в комнату и зажег свет. Мансур лежал под одеялом, и несколько секунд, после того как вспыхнул свет люстры, ничего не происходило. Но вот он зашевелился, высунул сонную физиономию и спросил нагло:

– Ты спятил? Чего ты бегаешь среди ночи в трусах?

Петр подошел и поправил сползшее одним краем на пол одеяло.

– Спи-спи.

Он вернулся домой, чуть смягчившись. Убийства сына он Заре не простил бы никогда.

Зарифа встретила его ненавистным взглядом. Она подползла к шкафу, руки, скованные за спиной, мешали ей. Курдянка оперлась спиной о платяной шкаф. Петр взял телефон из кармана брюк, висевших на стуле, набрал номер дежурного по Управлению.

– Полковник Горюнов. Мне необходимо срочно связаться с генералом Александровым.

– Вам перезвонят, – пообещал дежурный.

Евгений Иванович позвонил минуты через три и спросил сонно:

– Что там у тебя стряслось?

– Зарифа пыталась меня убить. Она сидит в наручниках. А я размышляю, что с ней делать.

– Ты что полицию вызвал? Откуда наручники, я не понял?

– Из домашних запасов. Никого я не вызывал.

– Ладно. Пришлю сейчас к тебе кого-нибудь. Надо подумать, посоветоваться…

Петр бросил телефон на стол, оделся и велел то же самое сделать напуганной жене. Затем сел на корточки рядом с Зарой.

– Зачем? Чего ты хотела этим добиться? Почему ты не убила Аббаса?

– Я пыталась. Потому туда и напросилась, – процедила Зарифа раздосадовано. – Он словно что чувствовал, не подпускал меня к себе, а потом и вовсе отправил обратно. У него чутье как у волка.

– А Дилар чем тебе помешала? Даже не остановило то, что у нее сын…

– Это не я! Не сама, – добавила она. – Дилар лезла везде, рвалась в Сирию, хотела воевать там, сбивала с толку наших молодых ребят. А они нам в Турции нужны для терроргрупп.

– Зачем? – повторил Петр, покачав головой. – Я догадался насчет Дилар, но отпустил бы тебя с миром, если бы не эта твоя атака посреди ночи.

– А теперь что? – спросила Зара обреченно.

– Это уже не моя забота. За тобой приедут… Ты ведь не могла не понимать, что тебя задержат. Неужели ты считаешь, что только от меня зависит помощь Аббасу? – Петр покачал головой и встал. – Скажи хоть честно насчет Галиба. Ты ведь знаешь, кто он на самом деле? Ведь ты сдала ему Ахмета Мардини?

– Меня арестовали за несколько месяцев до задержания Мардини. – Она завозилась на полу. – Расстегни браслеты. Больно.

Горюнов снял с нее наручники.

– Аббас не знал. Они держали меня недолго. Трое суток. Я потом соврала ему, что ездила к тетке в горы. Ты знаешь, как они пытают?!

– К счастью, нет, – поежился он. – Ты сдала Ахмета, сообщила Галибу и о том, кто отец Мансура.

– Этого я не хотела. Он пригрозил, что скажет нашим о том, что я сотрудничала с MIT. Просил выдать твои «болевые точки». Он так выразился.

Петр прошелся по комнате, однако не выпуская Зару из поля зрения.

– Ты же понимаешь, что попала к ним в вечную кабалу. Они не отступятся никогда и при любом удобном случае будут требовать от тебя сдавать своих товарищей. Коготок увяз – всей птичке пропасть.

– Поэтому я уехала. У меня не оставалось выхода, – бледная Зарифа не впадала в истерическую патетику, но была очень бледна. – Остаться там – либо предавать своих и попасться рано или поздно, либо отказаться сдавать курдов и быть убитой своими же, когда митовцы им раскроют мою связь со спецслужбами.

– Да, какая-то невеселая перспективка! То есть MIT не та организация, к которой ты испытываешь пламенную любовь?

– Нет, конечно!

* * *

В кабинете Александрова курить Петр не решался, хотя тот снисходительно пододвинул к нему пепельницу в форме золотистого бульдога, в спину которого предполагалось стряхивать пепел.

– Не понимаю. Она едва не порешила тебя, а ты теперь заступаешься. Не вижу никакого смысла пытаться с ней работать. В любой момент Галиб ей пригрозит, и она выложит, что сотрудничает с нами. Находясь под давлением, она не сможет действовать свободно. Ее лучше нейтрализовать и посадить за покушение на убийство, комар носа не подточит.

– Галиб заподозрит неладное, когда до него дойдет эта информация. Тогда это может повредить и мне. Возвращаться в Стамбул ей нельзя.

– Ну я и говорю, пусть сидит. Так спокойнее. – Александров взглянул на Горюнова с подозрением: – Ты ведь клонишь к тому, чтобы потащить ее с собой в Ирак? Во-первых, это нецелесообразно, а во-вторых, она не захочет. Она же фанатичка – ты сам говорил. С кем она будет бороться в Ираке?

– Там тоже курды. И думаю, если будет стоять выбор – Ирак или тюрьма, она выберет первое.

– Конечно. Отправится с тобой, а вырвавшись из России, прикончит тебя и вернется в Турцию, – подхватил Александров. – Хотя в твоих словах есть доля рационального. Хасан действительно заподозрит неладное. Она их агент, пусть и не на регулярной основе. Но в таком случае, где гарантии, что Зарифа не действовала по их наущению?

– Убить разведчика, которого они с таким трудом заполучили? Какой смысл? Если только они поняли, что я не буду с ними сотрудничать, но к тому нет никаких предпосылок. Нет, не думаю. Тут есть что-то, о чем мы не знаем, какая-то загвоздка. Зарифа хитрит – это ясно… Тем более надо разобраться. – Петр покусал губы, задумавшись. – Но она и не хочет возвращаться в Стамбул. Она жаждала совершить геройство и пресечь наши дела с курдами, переговоры и помощь им. Ради независимого Курдистана. Она убеждена, что переговоры и договоренности приведут если и к созданию Курдистана, то несвободного. Не за то они борются. Однако погеройствовать ей не удалось.

– Надо думать, – Александров выглядел как человек, нашедший пиратский сундук, обитый железом и не имеющий ни ключа, ни лома, да и не уверенный, что, вскрыв его неимоверными усилиями, обнаружит там пиастры и бриллианты, а не вонючие пиратские обноски и деревянную ногу. – Чем она тебе там может быть полезна?

– Так-то она толковая. Имеет неплохую военную подготовку. А кроме того, если ее использовать втемную в некоторых вопросах, то она будет подтверждать нашу дезинформацию для Хасана. Надо будет только их известить, что я ее тащу с собой, пускай в качестве любовницы. Мы с ней, кстати, не разводились. Муж и жена по мусульманским законам.

– Ну, допустим, для Хасана ты мотивируешь ее присутствие в Ираке, а как ты нам это мотивируешь? Ведь Хасан спросит тебя об этом. – Генерал, не дожидаясь ответа, стал что-то записывать в ежедневнике.

– Не знаю, – задумчиво протянул Петр. – Может, чтобы поддерживать через нее связь с курдами, с Аббасом. Или чтобы наладить связь с иракскими курдами. Скажу, что договаривался об этом с Зарифой еще в Сирии, потому она и приехала в Москву. По моей просьбе. О Мансуре умолчу, пусть гадают, куда он исчез. Про ее покушение пока, кроме нас, никто не знает.

– Надо допытаться у нее, не сообщила ли она Галибу о том, что повезет мальчишку в Москву.

– Вряд ли. Если он не спрашивал у нее, она сама не побежит докладывать. Я ее неплохо знаю, курс молодого бойца она проходила под моим началом…

– Это я помню, – отмахнулся Александров. – Буду думать. До твоего отъезда время есть… Но с ней придется провести довольно откровенный разговор. А если она отвергнет такое предложение? Нет, это все-таки слишком большой и неоправданный риск. Зарифа не тот кадр, за который стоит так бороться.

– Полуправда ее устроит. Я скажу, например, что выкупил ее из полиции, я могу соврать, что знакомые помогли или я забрал заявление. Да мало ли что! Она не догадывается, что я разведчик, предполагает, что я действую в интересах каких-нибудь внеправительственных структур. Через них снабжал курдов оружием, через них пытаюсь помогать Аббасу.

– Когда до нее доберется Галиб, а это непременно произойдет, он может и рассказать ей, кем ты являешься на самом деле. Какая будет у нее реакция? Девушка она вспыльчивая, как мы уже убедились. Слишком непредсказуемая. Что ты качаешь головой?

– Мне она понятна, – пожал плечами Горюнов.

– По-моему, ты зациклился. А такое сложное построение не приведет ни к чему хорошему. Держать при себе все время агента MIT, пусть и расположенную к тебе, но пытавшуюся убить – это абсурд. Она будет сковывать все твои действия. А нам надо, чтобы ты в Ираке работал как можно эффективнее. И не тратил время на внушение взбалмошной Зарифе дезинформации для митовцев. Слишком запутанно… У тебя просто глаз, что называется, замылился на Зарифу. С ее подачи убили Дилар, она напала на тебя в твоем собственном доме. Что еще надо? Только держаться от нее подальше, – пристукнул по столу Александров.

Горюнов сидел, набычившись. Он оставался при своем мнении.

– А что ты думаешь насчет ее болтовни о радикальной группе курдов, ликвидирующих своих же за то, что те недостаточно радикальные? При чем здесь вообще все это?

– Курды с радикальными воззрениями там есть. Но Зара, как я думаю, просто зубы заговаривает. Надо же ей что-то говорить. До правды в отношении нее еще предстоит добираться и добираться… Да нормально все будет, Евгений Иванович!

– Я никогда не забуду те ощущения, когда пять лет назад из Багдада стали приходить сообщения, что там совершают нападения на парикмахеров, – генерал покачал головой. – За два дня пристрелили троих.

– Помню, – недовольно кивнул Петр, понимая, к чему клонит Евгений Иванович. – Через год снова трясли цирюльников. Исламские радикалы били нашего брата за то, что бреют бороды, а одного арестовали американцы. Он, наоборот, изменял с помощью стрижки внешность боевиков «Аль-Каиды».

– Ты же понимаешь, что это не просто так было. Где-то утечка произошла. Но не знали, какой парикмахер конкретно.

– Вряд ли. Тогда бы они прошерстили все цирюльни. Но до меня дело не дошло…

Петр умолчал, о чем думал на самом деле. Когда начались нападения в Багдаде на парикмахеров, это кому-то могло показаться шуткой, но сразу насторожило Горюнова. Слухи распространились по городу довольно быстро. И Петр находился все время в напряжении и боевой готовности, таскал пистолет за поясом, хотя обычно этого не делал. Он подозревал, что охота на работников ножниц и расчески стихла тогда, когда один из захваченных боевиками признался под пытками, что он и есть разведчик.

Однако история повторилась через год. Тогда уже американцы задержали Валида Мухаммада аль-Зубейди. Якобы он помогал менять внешность боевикам. И все стихло снова. Горюнов и тогда подозревал, что работало ЦРУ. По-видимому, аль-Зубейди взял на себя чужую вину. Поскольку к России никто не обращался, не дезавуировали «российского» разведчика аль-Зубейди, значит, в ЦРУ не знали наверняка, какой разведке принадлежит искомый парикмахер. Слышали звон, да так и не поняли, где он. * * *

Монумент «Мечи Кадисии» отчасти стал для Петра символом того, что Багдад так и не пал под мощью американского натиска. Набросок будущих триумфальных арок сделал ныне покойный Саддам Хусейн в честь победы в ирано-иракской войне. Война закончилась ничем, но он считал это победой. Сорокаметровые скрещенные мечи в бронзовых руках, на которых есть отпечаток большого пальца Хусейна, изготовлены из переплавленной трофейной техники и оружия. Около основания монумента лежат более тысячи иранских вражеских касок. Как монумент ни пытались разрушить американские солдаты – не получилось.

Петр увидел Мечи, когда ехал из аэропорта «Багдад», и почувствовал себя дома. Приятные двадцать градусов тепла, когда еще не слишком жарко и не очень пыльно… Это не август, когда около сорока пяти. Плакаты и указатели на арабском и английском. Знакомый таксист-бенгалец на раздолбанной машинке. Обычно от аэропорта таксисты брали три тысячи динаров, однако этого бенгальца Петр регулярно стриг и делал ему приличную скидку, так что и таксист взял только полцены.

Лететь пришлось через несколько стран, меняя паспорта, чтобы в итоге прилететь из Парижа, куда он якобы летал к родственникам с паспортом Кабира Салима.

Зарифа сидела рядом в никабе. Даже в узкую щель в ткани было видно, как у нее светятся счастьем и отчасти злорадством глаза. Петр не сомневался, что идея обскакать на длинной дистанции митовцев с помощью профессионального руководства Горюнова, ей придется по душе. Он знал, какие подобрать слова, чтобы до нее дошла суть вопроса, а главное, предупредил: если она станет юлить, ее просто уничтожат. Физически, в буквальном смысле слова.

Басир встретил у входа в парикмахерскую с метлой и в сбившейся набок гутре. Бывший офицер, приближенный к Саддаму Хуссейну, служивший в его охране, худощавый жилистый Басир с крупными кистями рук выглядел как добрая хозяюшка, готовящаяся к приезду хозяина. Он явно не ожидал появления Зарифы в их мужском коллективе, но скоренько сориентировался – догадавшись, что между Зарой и Кабиром ничего нет, и принялся активно подкатывать к курдянке, сообщив Петру доверительно: «Пухленькие в моем вкусе». Но спустя неделю он вдруг отвязался от нее, только прихрамывал пару дней.

Жизнь Кабира вошла в прежнее русло, и он почти не вспоминал, как перед отъездом оставил парольный знак для турок на одной из колонн музея имени Пушкина. После этого он сделал закладку информации в книгу и положил ее на край столика в читальном зале, где сидел, изучая труды Ленина. Именно эту книгу оговаривал в своих инструкциях Хасан, что позабавило не только Горюнова, но и Александрова. «Уважают Ильича», – прокомментировал тогда генерал.

Через двадцать минут этот же человек, снова показав только свою спину в полосатом красно-синем джемпере, вернул книгу на край стола, пройдя между столиками читального зала. В книге Петр обнаружил записку на турецком: «Завтра. 12:30. Парк».

Генерал сообщил, что контрразведчики засекли машину с дипломатическими номерами из турецкого посольства. Она проехала мимо библиотеки, из нее выскочил их дипломат, именно он пришел на встречу с Горюновым. В инструкциях Хасана «парк» означало – зоопарк.

Вдоль пруда по ледовой кромке прогуливались гуси. Утки плавали в воде. Слетались сюда со всей Москвы, кормились тут или зимовали. Два белых медведя с желтым неопрятным оттенком шерсти резвились на льдине… Но встреча со связным назначена была в теплом павильоне, где содержали обезьян. К удивлению Петра, пришедший мужчина хорошо говорил по-русски, почти без акцента. Подошел ровно в 12.30. Поздоровался негромко по-турецки и спросил уже по-русски:

– Вы один, я надеюсь?

– Разумеется.

– Тогда давайте пройдемся.

Они вышли из павильона.

– Возьмите, – незнакомец опустил в карман куртки Горюнова кредитную карточку. – Тут оплата за проделанную работу. Садакатли отправляется в Ирак, насколько мы поняли, и это устраивает Центр.

Петр вздрогнул, подумав, что привык слышать слово «Центр» только применительно к Москве, а не к Стамбулу.

– Однако вызывает настороженность присутствие рядом с Садакатли курдянки. Чем это обусловлено?

– Она пригодится для контактов там с курдами. А что, Центр не устраивает ее персона? Если так, то Садакатли приложит усилия, чтобы не брать ее с собой. Полагаю, это возможно.

– Центру ее присутствие не помешает. Главное пожелание Центра как можно чаще присылать отчеты о проделанной работе и стараться выполнять наши поручения. В Багдаде на Садакатли выйдут наши люди и определят порядок связи. Там на месте им видней, какая обстановка и где удобнее и безопаснее встречаться. Впрочем, спокойнее будет использовать и тайниковую связь. Парольные слова связного будут: «Как поживает Зарифа? Ей понравился тот браслет, что я подарил ей на свадьбу?» В случае невозможности принять связного Садакатли необходимо вывесить на дверь вот эту табличку.

Он протянул небольшую пластиковую табличку с петелькой. Слово «открыто» на ней было написано по-арабски с намеренной грамматической ошибкой…

Горюнов не исключал возможность, что на связь придет Галиб. И он не удивился, когда увидел возникшую на пороге маленькой багдадской парикмахерской знакомую фигуру и носатую физиономию. Только мясистый нос и низкий угрюмый лоб выдавали в нем того Галиба. Хороший костюм, черная тонкая трость. Он больше походил на английского джентльмена, чем на боевика ИГИЛ в камуфляже и с автоматом в руках. Таким прилизанным, как ни странно, он излучал большую угрозу, чем с автоматом наперевес.

Горюнов поспешно отправил Басира мести улицу и приглядеть, чтобы никто к парикмахерской не совался.

– Тебе лучше сесть в кресло, будем изображать, что я тебя стригу. Или в самом деле постричь? – Петр пощелкал ножницами над ухом Галиба.

Тот отмахнулся, поерзал в старом потертом кресле и пригладил волосы.

– Буду теперь к тебе захаживать. Есть что сказать?

– Пока нет. – Горюнов стал причесывать его волосы и подправлять ножницами слегка.

– А новости слыхал? Аббас погиб. Что молчишь? – Галиб через отражение пристально изучал выражение его лица. – С ним еще несколько человек.

Петр почувствовал, как внутри что-то оборвалось и, словно с горы, понеслось стремительно и безнадежно в пучину горя, как в стремительные воды Тигра…

– Кто? Я их знаю? Может, воевали вместе?

– Племянник Аюба, мальчишка. Помнишь его? А еще один из новеньких. Помощник Аббаса. Он его к себе здорово приблизил. Подорвались вместе в одной машине.

Галиб оставил инструкции для будущих контактов с ним или с кем-то другим, кто придет, если Галиба не будет в городе.

Едва он удалился, постукивая по кафельному полу парикмахерской тростью, Петр плюхнулся в кресло, которое еще сохранило тепло Галиба. Тут же вскочил и брезгливо поморщился. Он поспешил связаться с Центром и сообщил генералу Александрову о возможной гибели Аббаса и его помощника. Им мог быть Мур. Эта мысль несколько дней неотступно преследовала Горюнова, пока не пришла шифровка, подтвердившая самые худшие подозрения.

Через своих знакомых Зарифа узнала подробности – это не было случайностью, на Аббаса и до того покушались, но в этот раз покушение удалось… Зара уверяла, что группа курдов, настроенных на террористическую борьбу, не причастна к убийству. И это подтвердилось спустя время. Убили игиловцы.

Вечером того же мартовского дня, подавленный, в одиночку переживая гибель Теймураза, Петр включил телевизор, пытаясь отвлечься. В квартире пахло чистыми полами – Зарифа свои женские обязанности выполняла исправно, намывала полы с хвойным экстрактом, и стоял аромат, как на Новый год, половики трясла по нескольку раз на дню, готовила и для Горюнова, и для Басира. Тот приходил поесть, а потом удалялся в свою берлогу на окраине Багдада.

Канал «Аль-Салам» передавал про обстановку в Сирии. И тут же прошла информация об освобождении тринадцати монахинь из монастыря святой равноапостольной Феклы. Их обменяли на захваченных сирийскими войсками боевиков. Заложниц доставили в ливанский город Эрсаль, откуда их повезли через КПП Джейда в Дамаск. Посредниками при обмене выступили главы спецслужб Катара и Ливана – Ганем аль-Кубейси и Аббас Ибрагим.

Петр оглянулся на дверь и перекрестился. В нем все время сидел подспудный страх, что по его вине погибнут монахини. А ему не хотелось брать такой грех на душу.

Через месяц в одной из шифровок из Центра Александров счел нужным сообщить Горюнову о задержании террористов в Пыть-Яхе. Ризвана взяли сразу, Абдулла скрывался до мая, когда его остановили полицейские для проверки документов. Он выстрелил несколько раз в полицейских, забежал в первый попавшийся дом, ворвался в квартиру и удерживал семью из четырех человек с маленьким ребенком, пока его все же не взяли.

Шифровка также содержала информацию об Ильясе. Его убили на Северном Кавказе. Родственники не простили ему участия в джихаде на стороне ИГИЛ. А может, игиловцы не простили побега…

Собирая воедино все, с чем он столкнулся за несколько месяцев, Горюнов отчетливо понимал, что с этой черной армадой, набиравшей силу исподволь, наращивающей мощь ежедневно, ежечасно, вербующей сторонников, фанатиков по всему миру, возможно бороться, но требуются огромные физические и материальные затраты, единство в стане союзников и даже недавних противников. Иначе будет как с Вавилонской башней, когда ставшие враз разноязыкими строители перестали понимать друг друга.

Гидра черного халифата имеет обыкновение отращивать свои головы снова и снова, обладает небывалой способностью регенерировать. На месте одной отрубленной вырастают две или три новые. И отсекать головы надо быстрее, чем она успеет вырастить другие. А главное, надо понимать, где они, эти головы, кто вскормил гидру и кто стоит за всем этим, кто спонсирует, кто снабжает оружием. Бороться, не обращая внимания на слова о благих намерениях, медоточиво льющиеся из ядовитых уст змееподобного чудовища. Сколько наших Гераклов сложат головы в борьбе с ней и с теми, кто ею манипулирует? Но если они не встанут на пути черного халифата, то мир рухнет, а ведь он и так стоит на краю бездны…

Content

Ирина Дегтярёва
Чёрный халифат