Вирджиния Вулф

Орландо

Посвящается

В. Сэквилл-Уэст

© Целовальникова Д., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Вступительное слово

Эту книгу мне помогли написать многие мои друзья. Некоторые мертвы и настолько блистательны, что я едва осмеливаюсь назвать их имена, и все же невозможно читать и писать, не будучи в неоплатном долгу перед Дефо, сэром Томасом Брауном, Стерном, сэром Вальтером Скоттом, лордом Маколеем, Эмили Бронте, Де Квинси и Уолтером Патером – их имена приходят на ум в первую очередь. Остальные живы и по этой причине, пожалуй, внушают меньший трепет, хотя по-своему не менее блистательны. Я глубоко признательна мистеру Ч. П. Сэнгеру, без чьих знаний законов о недвижимости эта книга так и не была бы написана. Очень надеюсь, что широкая и весьма своеобразная эрудиция мистера Сидни Тернера уберегла меня от досадных ошибок. Мне посчастливилось воспользоваться познаниями мистера Артура Уэйли в китайском – насколько велик его вклад, судить лишь мне. Мадам Лопокова (миссис Дж. М. Кейнс) всегда рядом, чтобы помочь мне с русским языком. Пониманием искусства живописи, насколько это возможно в моем случае, я обязана безграничной отзывчивости и воображению мистера Роджера Фрая. Надеюсь, я извлекла пользу из необыкновенно резкой и строгой критики моего племянника Джулиана Белла. Неустанные изыскания мисс М. К. Сноудон в архивах Харрогита и Челтнема были слишком трудоемкими, чтобы дать им пропасть зря. Прочие друзья помогали мне самыми разными способами, перечислить которые не представляется возможным. Я вынуждена ограничиться упоминанием мистера Ангуса Дэвидсона, миссис Картрайт, мисс Джанет Кейс, лорда Бернерса (чьи познания в музыке Елизаветинской эпохи оказались поистине бесценными), мистера Фрэнсиса Биррелла, моего брата – доктора Адриана Стивена; мистера Ф. Л. Лукаса, мистера и миссис Десмонд Маккарти, самого вдохновляющего из критиков – моего шурина мистера Клайва Белла, мистера Дж. Х. Райлендза, леди Коулфакс, мисс Нелли Боксолл, мистера Дж. М. Кейнса, мистера Хью Уолпола, мисс Вайолет Дикинсон; достопочтенного Дж. Эдварда Саквилл-Уэста, мистера и миссис Сент-Джон Хатчинсон; мистера Дункана Гранта; мистера и миссис Стивен Томлин; мистера и леди Оттолайн Моррелл, моей свекрови – миссис Сидни Вулф, мистера Осберта Ситуэлла, мадам Жак Равера, полковника Кори Белла, мисс Валери Тейлор, мистера Дж. Т. Шеппарда, мистера и миссис Т. С. Элиот, мисс Этель Сэндс, мисс Нэн Хадсон, моего племянника мистера Квентина Белла (наш давний и ценный соратник-литератор), мистера Рэймонда Мортимера; леди Джеральд Уэлсли; мистера Литтона Стрейчи, виконтессы Сесил, мисс Хоуп Мирлис, мистера Э. М. Форстера, достопочтенного Гарольда Николсона и моей сестры Ванессы Белл – увы, список рискует чересчур растянуться и уже успел стать слишком именитым. Хотя он и пробуждает во мне самые приятные воспоминания, у читателя неизбежно появятся надежды, которые сама книга лишь обманет. Поэтому в заключение я хочу поблагодарить руководство Британского музея и Государственного архива за их неизменную любезность, мою племянницу мисс Анжелику Белл за услугу, которую никто, кроме нее, не смог бы оказать, и моего мужа за терпение, с которым он неизменно помогал мне в моих исследованиях, и за глубокие исторические познания, коим эти страницы обязаны той степенью точности, которой мне удалось достичь. Наконец, хотелось бы поблагодарить, не позабудь я имя и адрес, джентльмена из Америки, который великодушно и безвозмездно исправлял ошибки в пунктуации, ботанике, энтомологии, географии и хронологии моих предыдущих работ и, надеюсь, не пожалеет своих сил и в данном случае.

Глава 1

Он – ибо никаких сомнений в половой принадлежности нашего героя быть не могло, хотя одежда той эпохи немало этому способствовала – был занят тем, что рубил голову мавра, висевшую на стропилах. По цвету и по форме голова напоминала старый футбольный мяч, не считая запавших щек и пары-другой прядей жестких, сухих, как волокно кокосового ореха, волос. Отец Орландо или, может, дед снес ее с плеч огромного язычника, выскочившего на него из залитых лунным светом дебрей Африки, и теперь она непрерывно покачивалась на сквозняке, который гулял по чердакам грандиозного особняка срубившего ее лорда.

Предки Орландо носились вскачь по лугам асфоделей, по каменистым пустошам, по полям, орошаемым чужестранными реками, и срубили с плеч множество голов, которые привезли домой и развесили на потолочных балках. Сам Орландо поклялся заняться тем же. Но поскольку ему было всего шестнадцать лет и он не мог отправиться в Африку или во Францию, юноша норовил улизнуть от матери и павлинов в саду и отправиться на чердак, где тренировал выпады и размахивал клинком, рассекая воздух. Иногда он перерубал веревку и череп падал на пол, его приходилось вешать вновь, закрепляя на высокой балке не без доли отваги, и враг торжествующе усмехался иссохшими черными губами. Череп раскачивался взад-вперед, ибо особняк был таким огромным, что ветер, казалось, застрял в нем, как в ловушке, и дует и зимой, и летом. Зеленый гобелен с изображенными на нем охотниками колыхался постоянно. Предки Орландо принадлежали к знати испокон веку – они вышли из северных туманов прямо с венцами на головах. Сквозь окно с витражом огромного фамильного герба на пол падали темные полосы и желтые пятна света. Сейчас Орландо стоял посреди желтого тела геральдического леопарда. Он положил руку на подоконник, желая распахнуть окно, и та окрасилась в красный, синий и желтый, словно крыло бабочки. Любители символов и их толкований могли бы заметить, что в тот миг, когда стройные ноги, красивое тело и статные плечи юноши окрасились в разные геральдические оттенки, лицо его освещало лишь солнце. Более искреннего и своенравного лица вы точно не встречали! Счастлива мать, которая его выносила, но еще счастливее биограф, который повествует о жизни такого человека! Матери не в чем себя упрекнуть, а биографу нет нужды привлекать романиста или поэта. Перо следует за героем от подвига к подвигу, от триумфа к триумфу, из кабинета в кабинет, пока тот не достигнет любой вершины, какой пожелает. Судя по внешности, Орландо был создан именно для подобной стези. Румяные щеки покрывал легкий персиковый пушок, вокруг рта он рос чуть гуще. Миниатюрные губы с чуть приподнятыми уголками обнажали зубы изысканно белые, словно очищенный миндаль. Нос прямой, как стрела, и столь же решительный, волосы – темные, уши – маленькие, плотно прижатые к голове. К сожалению, ни один перечень черт юношеской красоты не обходится без описания лба и глаз. Увы и ах, люди редко рождаются с неполным комплектом, ибо, взглянув на стоящего у окна Орландо, мы тут же признаем, что его глаза – как фиалки в росе, огромные и подернутые влагой, из-за чего кажутся еще больше и шире, лоб – мраморный купол, зажатый между гладких полусфер висков. Так взглянем же на глаза и лоб, кои воспеваем! И тут мы вынуждены констатировать тысячу неприятных моментов, опускать которые – долг любого хорошего биографа. Взору нашего героя открылись образы тревожные, вроде его матери, очень красивой леди в зеленом, идущей кормить павлинов в сопровождении Твитчет, служанки, образы возвышенные – птицы и деревья, образы, навевающие любовь к смерти, – вечернее небо, грачи устраиваются на ночь; и так, поднимаясь по винтовой лестнице прямо в мозг – кстати, весьма объемный, – все эти зрительные образы, звуки из сада, стук молотка, удары топора положили начало буйству и разгулу страстей, которых терпеть не может любой хороший биограф. Тем не менее продолжим: Орландо медленно отступил от окна, сел за стол, достал тетрадь с надписью: «Этельберт: трагедия в пяти актах» и макнул в чернильницу старое, перепачканное гусиное перо.

Вскоре он настрочил стихов по меньшей мере страниц на двадцать. Писал он, несомненно, бойко, но весьма абстрактно. Героями его пьес были Порок, Злодеяние, Страдание; короли и королевы несуществующих земель, против них велись ужасные заговоры, их переполняли благороднейшие чувства; и они не произнесли ни единого слова так, как произнес бы их автор – все дышало красноречием и любезностью, которую едва ли услышишь из уст юноши, не достигшего и семнадцати лет, к тому же на излете шестнадцатого века. В конце концов, дело застопорилось. Как и все юные поэты, Орландо описывал природу и, желая наиболее точно подобрать оттенок зеленого, бросил взгляд на реальный объект (и тем самым явил куда больше храбрости, чем многие), коим оказался лавровый куст под окном. После чего, разумеется, продолжить он не смог. В природе зеленый цвет один, в литературе – совершенно иной. По-видимому, между природой и буквами существует взаимная неприязнь: сведи их вместе, и они порвут друг друга в клочья. Оттенок зеленого, увиденный Орландо, испортил рифму и нарушил размер. Более того, у природы – свои хитрости. Стоит выглянуть в окно и посмотреть, как кружатся пчелы среди цветов, как зевает собака, как садится солнце, и подумать: «сколько еще закатов суждено мне увидеть» и так далее и тому подобное, как поэт роняет перо, хватает плащ, бежит вон из комнаты и спотыкается об расписной сундук. (Ибо Орландо слегка неуклюж.)

Он старательно избегал любых встреч. Вот на дорожке возник Стабс, садовник. Орландо укрылся за деревом, ожидая, пока тот пройдет мимо, и выскользнул через калитку в садовой стене. Обогнул конюшни, псарни, пивоварни, столярные мастерские, прачечные, помещения, где делают сальные свечи, забивают быков, куют подковы, шьют колеты – целый город, кишащий людьми, занятыми всевозможными ремеслами, – и выбрался незамеченным на поросшую папоротником тропинку через парк, которая вела в гору. Вероятно, черты характера как-то между собой связаны – одна тянет за собой другую, и биографу следует привлечь внимание читателя к тому, что неуклюжесть часто сочетается с любовью к уединению. Споткнувшись о сундук, Орландо, конечно же, полюбил безлюдные места, бескрайние просторы, чувство одиночества и ныне, и присно, и вовеки веков.

После долгого молчания он наконец выдохнул: «Совсем один», приоткрыв уста впервые в нашей истории. Юноша быстро поднялся в гору через заросли папоротников и кустов боярышника, распугав оленей и лесных птиц, к полянке, увенчанной одиноким дубом. С ее вершины можно было увидеть девятнадцать графств, а в ясные дни, если погода стояла очень хорошая, – тридцать или даже сорок. Иногда вдали, где волна догоняла волну, проглядывал Ла-Манш. И реки с прогулочными лодками, и уходящие в море галеоны, и армады в клубах дыма от грохочущей канонады, и форты на побережье, и замки посреди лугов, и сторожевые башни, и крепости, и огромные особняки вроде дворца, принадлежавшего отцу Орландо, возвышались в долинах, словно окруженные стенами города. На востоке виднелись лондонские шпили и городской дым, а на самой линии горизонта, если ветер дул с нужной стороны, среди облаков проступали скалистая вершина и зубчатые края горы Сноудон. На мгновение Орландо застыл, вглядываясь, подсчитывая, узнавая. Вот дом отца, вот дядин. Вон те три огромные башни среди деревьев принадлежат тетке, а ему с отцом – вересковая пустошь и лес с фазанами и оленями, лисами, барсуками и бабочками.

Юноша глубоко вздохнул и бросился наземь – в движениях его сквозил столь неподдельный пыл, что выбор слова вполне оправдан – у подножия дуба. Несмотря на скоротечность лета, Орландо любил прильнуть к земному хребту, за который сейчас принял твердый корень дерева, или – образы сменялись один за другим – к спине могучей лошади, к качающейся палубе корабля – да к чему угодно, лишь бы поверхность была твердой, ибо ощущал потребность привязать к чему-нибудь свое мятущееся сердце – сердце, которое не давало ему покоя, сердце, которое каждый вечер переполняли пряные любовные порывы, стоило выйти на прогулку. И Орландо привязывал сердце к дубу, лежа под трепещущей сенью, и постепенно успокаивался; листочки обвисали, олени застывали на месте, бледные летние облака замирали, руки и ноги наливались тяжестью, и он лежал столь неподвижно, что к нему подходили олени, над ним кружились грачи, ласточки ныряли и нарезали круги, мимо проносились стрекозы – все это изобилие и любовные игрища летнего вечера оплетали тело Орландо, словно паутина.

Примерно через час – солнце стремительно клонилось к закату, белые облака стали багровыми, горы сиреневыми, леса фиолетовыми, долины почернели – прозвучал трубный глас. Орландо вскочил. Пронзительный звук доносился из долины, исходя из темного пятна внизу – массивного и напоминающего очертаниями лабиринт или город, обнесенный стенами; исходя из самого сердца его собственного огромного дома, прежде темного – пока Орландо смотрел, к трубе присоединились более шумные звуки, темноту пронзили огни. Одни судорожно мелькали, словно по коридорам забегали слуги, выполняя приказы, другие горели высоко и ярко, словно в пустых банкетных залах вспыхнули люстры, готовясь к приему гостей, которые пока не явились; третьи реяли и дрожали, опускались и поднимались, как в руках лакеев, что кланяются и приседают, стоя на страже, встречают и препровождают в дом со всеми почестями великую госпожу, сошедшую с колесницы. Кареты разворачивались и катили по двору. Лошади в плюмажах мотали головами. Прибыла королева.

Мешкать Орландо не стал и ринулся вниз в долину. Забежав через садовую калитку, он взлетел по винтовой лестнице, ворвался в свою комнату, швырнул чулки в одну сторону, колет в другую. Ополоснул лицо и руки, подстриг ногти. Глядя на себя в зеркальце не больше шести дюймов при свете пары огарков, он напялил алые бриджи, кружевной воротник, камзол из тафты и туфли с огромными, как цветок георгина, бантами, потратив менее десяти минут. Вот теперь готов! Лицо его пылало, сердце радостно билось, но опаздывал он ужасно!

Выбирая кратчайший путь, юноша торопливо зашагал по бесчисленным анфиладам комнат и лестниц в банкетный зал, находившийся в пяти акрах на другой стороне дома, однако на полдороге, в задних помещениях, где жила прислуга, внезапно остановился. Гостиная миссис Стьюкли стояла нараспашку – несомненно, сама она ушла по зову хозяйки, прихватив все свои ключи. И там, за обеденным столом, с пивной кружкой и стопкой бумаги сидел довольно тучный, потрепанный жизнью человек в несвежем плоеном воротнике и одежде из темного домотканого полотна. В руке он держал перо, но не писал. Похоже, обдумывал какую-то идею так и эдак, мысленно гонял туда-сюда, пока та не обретет нужную форму или накал. Глаза, круглые и мутные, словно зеленый камень причудливой фактуры, смотрели неподвижно. Орландо он не заметил. Невзирая на спешку, юноша застыл как вкопанный. Не поэт ли? Не пишет ли стихов? «Скажите, – хотелось ему спросить, – есть ли в целом свете?..» – ибо у юноши были весьма дикие, нелепые, причудливые представления о поэтах и стихах – но как разговаривать с тем, кто тебя в упор не видит? С тем, кто сейчас зрит великанов-людоедов, сатиров или морские глубины? Незнакомец повертел в руках перо, глядя в никуда и размышляя, стремительно начеркал полдюжины строк и поднял взгляд. Оробев, Орландо бросился прочь и влетел в банкетный зал как раз вовремя, чтобы преклонить колена и, смущенно опустив голову, протянуть великой королеве чашу с розовой водой.

Он так смутился, что видел лишь руку с перстнями, опущенную в воду, но и этого ему хватило. И что это была за рука! Тонкая, с длинными скрюченными пальцами, словно сжимает державу или скипетр; нервическая, гневливая, недужная; и в то же время рука властная, которой довольно подняться – и чья-то голова упадет с плеч; рука, догадался он, соединенная со старым телом, что пахнет словно пропитанный камфарой шкаф, где хранятся меха; телом, украшенным всевозможными драгоценными камнями и парчой, что держится очень прямо, несмотря на радикулитные боли, и ни разу не дрогнет, хотя и сковано тысячей страхов, а глаза у королевы – светло-желтые. Все это он постиг, когда массивные перстни блеснули в воде, и вдруг почувствовал прикосновение к волосам – что, вероятно, объясняет, почему Орландо не увидел ничего более полезного для пера историка. По правде говоря, разум юноши пребывал в полном сумбуре – ночь и горящие свечи, потасканный поэт и великая королева, притихшие поля и галдеж слуг – он не видел ничего, разве только руку.

Судя по всему, сама королева видела лишь склоненную голову. Однако, если по руке можно сделать выводы о теле, наделенном всеми атрибутами великой государыни, о ее гневливости и мужестве, немощи и страхах, столь же выразительна и голова, на которую взирает с трона леди, чьи глаза всегда, если верить восковой скульптуре в Вестминстерском аббатстве, всегда широко распахнуты. Темноволосая головка с длинными кудрями склоняется перед нею столь почтительно, столь невинно, что невольно подразумевает наличие самых красивых на всем дворе аристократических ножек, фиалковые глаза, золотое сердце, преданность и мужское обаяние – все качества, что женщина в старости ценит тем больше, чем меньше они ей доступны. Ибо она постарела, поблекла и согнулась не по годам. В ушах ее вечно гремела канонада. Перед глазами вечно маячили капля яда и длинный стилет. Сидя за столом, она в страхе прислушивалась: то ли выстрелы за Ла-Маншем, то ли заговор, то ли просто шепот. Тем дороже казались ей на этом темном фоне невинность и простота. Согласно преданию, в ту самую ночь, пока Орландо крепко спал, королева передала в дар его отцу, по всей форме приложив руку и печать к пергаменту, сию огромную обитель, некогда принадлежавшую архиепископу, а затем королю.

Орландо проспал в неведении всю ночь. Королева его поцеловала, а он и не знал. Вероятно, именно благодаря его неведению – женские сердца весьма прихотливы – и тому, как он вздрогнул, когда она коснулась его губами, юный кузен (ибо они состояли в родстве) запал ей в душу. В любом случае не прошло и пары лет тихой сельской жизни, и Орландо написал не более двадцати трагедий, дюжины историй и десятка сонетов, как ему было велено явиться к королеве в Уайтхолл.

– А вот и мой невинный мальчик! – объявила она, наблюдая, как Орландо шагает по длинной галерее. (В нем всегда была безмятежность, которая воспринималась как невинность, даже после утраты последней.)

– Иди же! – велела она.

Королева сидела у камина безупречно прямо, будто кол проглотив. Поманила Орландо к себе, осмотрела с головы до ног. Сравнивала ли королева впечатления той ночи с истинным обликом юноши? Оправдалась ли ее догадка? Глаза, рот, нос, грудь, руки – она пробежалась по ним взглядом, и губы ее заметно дрогнули; увидев же ноги Орландо, рассмеялась в голос. Снаружи – благородный дворянин, а что внутри? Желтые, как у ястреба, глаза сверкнули, пронзая душу насквозь. Юноша выдержал взгляд, хотя и зарделся, словно дамасская роза, что очень ему шло. Сила, грация, романтичность, безрассудство, поэзия, юность – она его читала, словно открытую книгу. Решительно стянув с распухшего сустава перстень, надела на палец юноши и нарекла своим казначеем и сенешалем, повесила на шею должностную цепь, велела преклонить колено и самолично затянула на самом узком месте украшенный драгоценными камнями Орден Подвязки. С тех пор Орландо не знал отказа ни в чем. Во время торжественных выездов он скакал верхом возле дверцы кареты. Елизавета послала его к несчастной королеве Шотландии с печальным известием. Орландо собирался отплыть на польскую войну, но не вышло. Могла ли она смириться с тем, что нежную плоть юноши искромсают, и кудрявая головка будет валяться в пыли? Королева оставила его при себе. С высоты своего триумфа, когда в Тауэре палили пушки и воздух настолько пропитался порохом, что тянуло чихать, а под окнами раздавались ликующие крики толпы, она привлекла его к себе, на подушки, куда ее уложили фрейлины (королева стала совсем стара и слаба), и заставила зарыться лицом в умопомрачительное амбре – платье она не меняла по месяцу – пахну#вшее точно так же, подумал Орландо, вспоминая свои отроческие впечатления, как старый шкаф, где хранились материны меха. Он поднялся, едва не задохнувшись в объятиях.

– Вот она, – выдохнула королева, и щеки ее окрасились багрянцем от взмывшей в небо шутихи, – моя победа!

Старуха его любила. С первого взгляда распознав в нем мужчину, хотя, как судачили, и не вполне обычным образом, она задумала для него блестящую, грандиозную будущность. Королева дарила ему земли, отписывала дома. Орландо должен был стать ей сыном, надежей и опорой в старческой немощи. Она хрипела свои обещания и слова странной, деспотической привязанности (тогда они были в Ричмонде), сидя очень прямо в жестком парчовом платье у огня, который ее не согревал, сколько бы дров ни положили в камин.

Тем временем наступили долгие зимние месяцы. Деревья в парке усыпал иней, река едва струилась. Однажды, когда землю укрыл снег и тени заполонили обитые панелями комнаты, а по парку разбрелись олени, она увидела в зеркале, которое вечно держала при себе, опасаясь шпионов, в дверях, которые вечно держала открытыми, опасаясь убийц, как юноша – неужели Орландо? – целует девушку – что за наглая потаскушка, черт бы ее побрал?! Схватив клинок с золоченой рукоятью, королева яростно ударила по зеркалу. Стекло разбилось, забегали слуги, ее подняли и вновь усадили в кресло, но она так и не оправилась от потрясения и до конца своих дней вздыхала о мужском вероломстве.

Пожалуй, Орландо действительно провинился, но разве мы вправе его судить? Если на то пошло, в Елизаветинскую эпоху и мораль была иной, и поэты, и климат, и даже овощи. Все было иным. И погода – летняя жара и зимняя стужа, надо полагать, отличались совершенно иным нравом. Дивный, страстный день разнился с ночью столь же явно, как суша с морем. Закаты пылали ярче и насыщеннее, рассветы румянились нежнее и чище. Нашего тусклого полумрака и затяжных сумерек тогда и не ведали. Дождь лил как из ведра или не шел вовсе. Солнце сияло ярко или царила полная тьма. По привычке переводя все в сферу духа, поэты красиво пели о том, как розы увядают, роняя лепестки. Жизнь коротка, твердили они, жизнь – только миг, потом для всех наступает долгая ночь. Что же касается ухищрений вроде теплицы или оранжереи, чтобы продлить пору цветения или сохранить свежими гвоздики и розы, то это был не их метод. Пожухшие премудрости и экивоки нашего неспешного и полного сомнений века им были неведомы. Разгул страстей – наше все! Цветок расцветает и вянет. Солнце встает и садится. Любовь вспыхивает и гаснет. И то, о чем поэты говорили стихами, молодость претворяла в жизнь. Девушки – розы, чей век столь же недолог. Спеши сорвать их до заката, раз день мимолетен, ибо день – наше все. Таким образом, если Орландо и последовал велению климата, поэтов, эпохи, сорвал цветок прямо с подоконника, презрев снег за окном и бдительную королеву в коридоре, едва ли нам его судить. Он был юн, неопытен, поддался зову естества. Что же касается девушки, то нам известно о ней не больше, чем королеве Елизавете. Звали ее то ли Дорис, то ли Хлорис, Делия или Диана – Орландо подбирал пассий так, чтобы их имена рифмовались; в равной степени она могла быть придворной дамой или служанкой. Ибо вкусы Орландо весьма варьировались – он любил не только садовые цветы, дикие и даже сорные травы восхищали его ничуть не меньше.

В данном случае мы на правах биографа грубо срываем покров, обнажая любопытную черту характера Орландо, которую, вероятно, можно объяснить тем, что одна из его бабок облачалась в фартук и таскала подойник. Крупицы кентской или сассекской земли смешались с водянистой благородной жидкостью, проистекающей из Нормандии. Сам он полагал, что сочетание бурой земли и голубой крови получилось весьма удачным. Несомненно, его всегда тянуло в низкое общество – особенно людей образованных, чей ум не дает им добиться успеха, – словно их связывали кровные узы. В пору жизни, когда в голове Орландо теснились рифмы и он не ложился спать, не сложив парочку пышных виршей, румяная мордашка дочери трактирщика казалась ему свежее, а остроумие племянницы егеря – гораздо искрометней, чем у придворных дам. Поэтому он стал часто наведываться по ночам на старую лестницу в Уоппинге, в доки, и в пивные сады, завернувшись в серый плащ, чтобы скрыть звезду на груди и подвязку на колене. Сидя с кружкой в незамысловатой обстановке среди посыпанных песком дорожек и площадок для боулинга, он увлеченно внимал рассказам моряков про лишения, ужасы и жестокость нравов испанского доминиона, где иные из них потеряли пальцы на ногах или носы – ибо устные рассказы лишены той гладкости и прикрас, что появляются в записанных историях. Особенно ему нравилось слушать, как они горланили песни об Азорских островах, а вывезенные с тех мест длиннохвостые попугаи поклевывали кольца в ушах моряков, стучали твердыми жадными клювами по рубинам в перстнях и сквернословили почище своих хозяев. Женщины едва ли уступали птицам дерзостью речей и свободой манер. Они усаживались юноше на колени, обнимали за шею и, догадываясь, что под плащом он скрывает нечто незаурядное, стремились перейти к сути дела не менее рьяно, чем сам Орландо.

Благо возможностей хватало с избытком. По реке сновали баржи, барки и плавучие посудины всех мастей. Каждый день в море отплывал прекрасный корабль, направлявшийся в Индию, другой же, почерневший и потрепанный, с заросшими шерстью чужаками на борту, горестно причаливал. Никто не бросался на поиски юноши или девушки, если они бродили у воды после заката, не поднимал бровь, если молва доносила, что они безмятежно спят в объятиях друг друга среди мешков с сокровищами. Вот какое приключение выпало однажды на долю Орландо, Сьюки и графа Камберленда. День выдался жаркий, любовь – бурной, и парочка уснула среди рубинов. Позже в ту ночь граф, чьи богатства во многом зависели от испанских авантюр, пришел осмотреть добычу. Он посветил себе фонарем и отпрянул, выругавшись. Вокруг бочонка обвились два спящих призрака. По натуре суеверный и отягчивший свою совесть многими грехами граф принял парочку – они укрылись красным плащом, грудь Сьюки белела не хуже вечных снегов в стихах Орландо – за привидения матросов, восставших из морских могил ему в укор. Граф осенил себя крестом, взмолился о прощении. Целый ряд богаделен, выстроенных на Шин-роуд, – видимые плоды охватившей его в тот момент паники. Дюжина бедных приходских старушек целыми днями распивают чаи, а по ночам возносят хвалы его светлости за крышу над головой, так что запретная любовь подобна кораблю с сокровищами – однако мораль мы опустим.

Впрочем, вскоре Орландо устал не только от неприютности подобного образа жизни и угрюмых улочек возле доков, но и от грубых манер их обитателей. Следует помнить, что преступность и нищета не имели для елизаветинцев той привлекательности, что находим в них мы. В отличие от нас они вовсе не стыдились учености, не верили, что родиться сыном мясника и не уметь читать есть благо, не тешили себя иллюзиями о том, что «жизнь» и «реальность» тождественны невежеству и жестокости, как, впрочем, и любым их аналогам. Орландо вращался среди них не в погоне за «жизнью» и покинул их не в поисках «реальности». Услышав в сотый раз о том, как Джейкс лишился носа, а Сьюки – девичьей чести – следует признать, рассказывали они об этом бесподобно – он несколько подустал, ведь нос можно отрезать лишь одним способом, а потерять невинность – другим (или так ему казалось), в то время как искусство и наука настолько разнообразны, что будоражили его любопытство чрезвычайно. Посему, навсегда сохранив счастливые воспоминания, он покинул пивные сады и кегельбаны, повесил серый плащ в шкаф, перестал скрывать звезду на шее и подвязку на колене и вновь явился ко двору короля Якова. Орландо был молод, богат, хорош собой. Разумеется, его встретили с распростертыми объятиями.

Безусловно, многие леди желали одарить его благосклонностью. По крайней мере трех дам ему прочили в супруги – Хлоринду, Фавиллу, Эвфросину – так он называл их в своих сонетах.

Попробуем разобраться. Первая, Хлоринда, отличалась миловидностью, обладала хорошими манерами – Орландо весьма увлекся ею на шесть с половиной месяцев, но у нее были белесые ресницы, и она не выносила вида крови. Жареный заяц, поданный к столу ее отца, мог вызвать у бедняжки обморок. К тому же она слишком увлеченно внимала пастырям церкви и скупилась на нижнее белье, чтобы подавать милостыню. Вдобавок взяла на себя труд перевоспитать Орландо, погрязшего в грехах, вызвав в нем такое отвращение, что юноша отказался от брака и не особо сожалел, когда вскоре она умерла от оспы.

Следующая, Фавилла, была совсем иного склада. Дочь бедного дворянина из Сомерсетшира отличалась завидным усердием и умела строить глазки, благодаря чему добилась успеха при дворе, где искусная наездница, к тому же обладавшая грацией и изящным подъемом стопы, вызывала всеобщее восхищение. Впрочем, однажды она сгоряча отхлестала плеткой спаниеля, порвавшего ей шелковый чулок (в защиту Фавиллы следует упомянуть, что чулки были у нее наперечет, да и те по большей части из грубой шерстяной материи), чуть ли не до смерти прямо под окном Орландо. И тогда наш страстный любитель животных заметил, что зубы у нее кривые, два передних резца повернуты внутрь, что в женщине, заявил он, служит явным признаком порочного и жестокого нрава, посему и разорвал помолвку в тот же вечер.

Третья, Эвфросина, безусловно стала самым страстным его увлечением. Происходя из рода ирландских Десмондов, она обладала генеалогическим древом не менее достославным и глубоко укорененным, чем у Орландо. Цветущая, слегка флегматичная блондинка хорошо говорила по-итальянски и имела идеально ровные верхние зубы, хотя нижние были и не столь белы. Вечно с уиппетом или спаниелем на коленях, кормила песиков белым хлебом со своей тарелки, сладко пела под аккомпанемент верджинела и не одевалась ранее полудня, поскольку чрезвычайно заботилась о своей персоне. В общем, идеальная жена для аристократа вроде Орландо, и дело зашло так далеко, что поверенные с обеих сторон занялись обсуждением обязательств, вдовьей части, приданого, недвижимого имущества, аренды и всего прочего, что необходимо для слияния двух огромных состояний, когда со всей неизбежностью и неожиданностью, столь типичной для английского климата, грянул Великий мороз.

По утверждению историков, Великий мороз был самым суровым из всех, что обрушивались на наши острова. Птицы замерзали в воздухе и камнем падали на землю. В Норвиче юная селянка в полном здравии пустилась через улицу, дошла до угла и вдруг под порывом ледяного ветра прямо на глазах изумленных очевидцев обратилась в облако инея, развеявшееся над крышами. Падеж среди овец, коров и быков достиг небывалых масштабов. Трупы вмерзали в землю так, что не оторвешь. Стада свиней, вповалку застывших на дороге, стали привычным зрелищем. В полях повсюду виднелись пастухи, пахари, упряжки лошадей и мальчишки, пугавшие птиц, которых лютая стужа застигла врасплох – один чесал нос, другой поднес бутылку к губам, третий размахнулся, чтобы бросить камень в ворону, сидевшую на изгороди, словно чучело всего в ярде от него. Мороз был настолько суровый, что порой жертвы обращались в камень, и многие полагали, что необычайное изобилие валунов в Дербишире связано вовсе не с вулканической деятельностью, каковой там отродясь не наблюдали, а с затвердеванием несчастных путников, которые обратились в камни там же, где стояли. Церковь мало чем могла помочь, и, хотя иные землевладельцы чтили сии останки, большинство предпочитали использовать их в качестве межевых знаков, чесалок для овец или, если форма камня позволяла, поилок для скота, коим целям те и служат, причем весьма успешно, и по сей день.

Пока сельские жители страдали от крайней нужды и торговля в стране замерла, Лондон предавался самым блистательным увеселениям. Двор находился в Гринвиче, и новый король воспользовался возможностью снискать расположение подданных, которую давала коронация. Он распорядился, чтобы реку, промерзшую на глубину двадцати футов и более, расчистили на семь миль вверх и вниз по течению, подмели, украсили и превратили в подобие парка развлечений с беседками, лабиринтами, кегельбанами, питейными павильонами и прочим за счет короны. Себе и придворным он выделил отдельное место напротив дворцовых ворот, отгороженное лишь шелковой веревкой, где тут же собралось самое изысканное английское общество. Под багровым балдахином Королевской пагоды великие мужи с бородами и в рюшах вершили государственные дела. В полосатых шатрах, увенчанных плюмажами из страусовых перьев, военные готовились к завоеванию мавров и победе над турками. Взад-вперед по узким дорожкам сновали адмиралы с бокалами в руках, оглядывая горизонт и рассказывая истории про Северо-западный проход и испанскую Армаду. На диванах, устланных соболями, миловались влюбленные. Стоило королеве с фрейлинами выйти на прогулку, как замерзшие розы сыпались дождем. В небе неподвижно парили цветные воздушные шары. Повсюду пылали огромные костры из кедровых и дубовых дров, щедро посыпанных солью, благодаря чему пламя горело зеленым, оранжевым и лиловым. Но как бы яростно они ни пылали, тепло не могло растопить лед, который при необычайной прозрачности сделался твердым, как сталь. И таким он был прозрачным, что на глубине нескольких футов отчетливо виднелась то морская свинья, то камбала. Стайки угрей застыли неподвижно, и иные мыслители ломали голову над тем, погибли те или же просто впали в оцепенение и с приходом тепла вновь оживут. Возле Лондонского моста, где река промерзла на глубину двадцати морских саженей, еще с прошлой осени лежала на дне разбитая барка, груженная яблоками. Старая торговка в пледе и в юбке с фижмами, с яблоками в подоле, перевозившая фрукты на суррейскую сторону, сидела как живая, словно приготовилась обслужить покупателя, хотя ее и выдавала легкая синева губ. Королю Якову это зрелище доставляло особое удовольствие, и он часто водил толпу придворных поглазеть на старуху. Короче говоря, днем с яркостью и забавностью этой сцены не могло поспорить ничто, зато ночью всем правил карнавал. Ибо мороз не ослабевал, ночи стояли ясные, луна и звезды сверкали алмазами, и придворные танцевали под дивную музыку флейт и труб.

Правда, в силу своей неуклюжести и рассеянности Орландо не умел играючи отплясывать куранту и вольту. Ему больше нравились знакомые с детства танцы родного края, нежели эти иностранные выкрутасы. Часов в шесть вечера седьмого января, едва он свел ноги вместе, окончив то ли кадриль, то ли менуэт, как вдруг из павильона посла Московии выскользнула фигурка (сложно сказать, увидел он юношу или девушку, поскольку русская мода на свободные туники и шаровары отлично маскировала пол), которая возбудила в нем крайнее любопытство. Человек, вне зависимости от пола или звания, был среднего роста, изящно сложен и одет в устричного цвета бархат, отороченный зеленоватым мехом неведомого зверя. Но все эти мелочи затмила незаурядная притягательность, исходившая от хрупкой фигурки. В сознании Орландо крутились самые вычурные и несуразные образы, метафоры. Он нарек ее дыней, ананасом, оливой, изумрудом и лисицей в снегах – и все в течение трех секунд; он не понимал, то ли слышит ее, то ли осязает на вкус, то ли видит, то ли все сразу. (Хотя повествование нельзя останавливать ни на миг, мы отметим, что на сей раз образы, пришедшие на ум герою, чрезвычайно просты, вполне соответствуют его чувствам и по большей части состоят из того, что нравилось ему на вкус в детстве. Однако при всей простоте чувства его необычайно сильны, посему не может быть и речи о том, чтобы прерываться и искать объяснения происходящему.) … Дыня, изумруд, лисица в снегу, – бессвязно бормотал Орландо, вперив взор. Когда юноша – увы, все-таки юноша, ведь ни одна женщина не способна скользить по льду на коньках с такой скоростью, с таким задором – пронесся мимо, Орландо едва не кинулся рвать на себе волосы от досады, что незнакомец одного с ним пола, и, значит, всякие нежности совершенно исключены. Но тут конькобежец подъехал ближе. Ноги, руки, манера держаться – как у юноши, однако ни у одного юноши нет таких губ, ни у одного юноши нет такой груди, ни у одного юноши нет таких глаз, словно выуженных со дна моря! Наконец конькобежец остановился совсем близко и присел в грациознейшем реверансе перед королем, который прошаркал мимо под руку с каким-то придворным лордом. Женщина! Орландо посмотрел на нее в упор и дрогнул, его бросило в жар, потом в холод, ему захотелось нестись навстречу летнему ветерку, топтать желуди, обнимать стволы берез и дубов. В сложившихся обстоятельствах оставалось лишь ощерить мелкие белоснежные зубы, приоткрыть губы, словно желая укусить, и клацнуть, словно это ему удалось. На его руке висела леди Эвфросина.

Он выяснил, что незнакомку зовут княжна Маруся Станиловска Дагмар Наташа Илиана Романович, и она прибыла со свитой посла Московии, приходившегося ей то ли дядей, то ли отцом, чтобы посетить коронацию. Про московитов знали немногое. Они носили огромные бороды и меховые шапки, вечно помалкивали и распивали черный напиток, то и дело сплевывая на лед. По-английски не говорили, а если и владели французским, то при дворе Якова его почти никто не понимал.

Так, собственно, Орландо и познакомился с княжной. Они сидели друг напротив друга за длиннющим столом, накрытым под огромным навесом для знати. Княжну усадили между двумя юными аристократами, в сущности, славными малыми, но французским лорд Фрэнсис Вир и граф Морэй владели не лучше новорожденных младенцев. Наблюдать за их мучениями было даже забавно. В начале обеда княжна повернулась к графу и промолвила с изяществом, покорившим его сердце: «Je crois avoir fait la connaissance d’un gentilhomme qui vous était apparenté en Pologne l’été dernier»[1] или «La beauté des dames de la cour d’Angleterre me met dans le ravissement. On ne peut voir une dame plus gracieuse que voire reine, ni une coiffure plus belle que la sienne»[2], и юные лорды пришли в полное смятение. Первый щедро положил ей соуса из хрена, второй свистнул своего пса и заставил служить за мозговую косточку. Княжна не смогла сдержать смех, и Орландо, поймавший ее взгляд поверх кабаньих голов и чучел павлинов, тоже расхохотался. Он смеялся, но смех стыл у него на губах. Кого же я любил, вопрошал он себя в полном смятении чувств, до сего времени? Старуху – кожа да кости. Разрумяненных шлюх не стоит и перечислять. Унылую монашку. Прожженную, бессердечную авантюристку. Сонную груду кружев и светских манер. Раньше любовь была для него пустым звуком – ему доставались лишь опилки да огарки. Радости любви в лучшем случае казались ему пресными. Поразительно, как Орландо умудрялся сдерживать зевоту, их вкушая. По мере того как он смотрел, кровь в его жилах оттаяла и заструилась быстрее, лед превратился в вино – он услышал пение птиц и журчание рек, в суровый зимний пейзаж ворвалась весна, в нем пробудился мужчина, сжал в руке меч, бросился на врага гораздо более лихого, чем поляк или мавр, нырнул в самую бездну, увидел растущий на краю цветок, протянул руку – он твердил про себя один из самых пылких своих сонетов, как вдруг к нему обратилась княжна:

– Сделайте милость, передайте соль.

Он густо покраснел.

– С превеликим удовольствием, сударыня, – ответил Орландо на превосходном французском. Слава небесам, этим языком он владел как родным, научившись у горничной своей матери. Впрочем, лучше бы он не знал его вовсе, не отвечал незнакомке, не подчинился блеску этих глаз…

Княжна продолжила разговор. Что за деревенщины с манерами конюхов сидят с ней рядом, поинтересовалась она. Что за гадость ей навалили в тарелку? Неужели в Англии собаки едят с людьми за одним столом? Неужели потешное чучело с всклокоченными волосами (comme une grande perche mal fagotée)[3] во главе стола – сама королева? А король всегда так чавкает? А кто из этих разряженных фатов Джордж Вильерс? Поначалу вопросы смутили Орландо, но княжна задавала их так остроумно и забавно, что он невольно расхохотался; к тому же, судя по отсутствующим взглядам сидящих за столом придворных, никто не понял ни слова, поэтому юноша отвечал столь же непринужденно, как она спрашивала, и на столь же прекрасном французском.

Так между ними завязалась близость, впоследствии ставшая предметом придворного скандала.

Вскоре все заметили, что Орландо уделяет москвитянке гораздо больше внимания, чем того требовала простая вежливость. Он редко отходил от нее далеко, и их беседа, хотя и непонятная для остальных, велась с таким оживлением, частенько вгоняла обоих в краску и перемежалась таким задорным смехом, что даже самые недогадливые смекнули, что к чему. Более того, Орландо совершенно преобразился. Он буквально ожил. За одну ночь стряхнул с себя отроческую неуклюжесть, из угрюмого юнца, который не мог войти в дамский будуар, не сметя с туалетного столика половину украшений, превратился в вельможу, преисполненного грации и мужественной учтивости. Как он подсаживал москвитянку (так ее прозвали при дворе) в сани, как приглашал ее на танец, как подхватывал оброненный ею платочек или бросался исполнять любую из многочисленных обязанностей, коих прекрасная дама взыскует, а возлюбленный спешит исполнить, – от такого зрелища вспыхивали потускневшие взоры стариков, бились учащенно юные сердца. Увы, над влюбленными нависла туча. Старики пожимали плечами, юнцы втихомолку посмеивались: все знали, что Орландо обручен с другой. Леди Маргарет О’Брайен О’Дэйр О’Рэйли Тайрконнел (ибо таково было настоящее имя Эвфросины его сонетов) на указательном пальце левой руки носила великолепный сапфир своего жениха, посему именно ей принадлежало исключительное право на внимание Орландо. И все же, сколько она ни роняла платочков (которых у нее были дюжины) на лед, Орландо и не думал их поднимать. Она могла прождать у саней добрых двадцать минут, и в итоге ей приходилось довольствоваться помощью своего арапа. Когда она выходила на лед (на коньках бедняжка каталась весьма посредственно), никто не спешил подхватить ее под локоток, а если она падала, что случалось довольно часто, никто не помогал ей подняться и не отряхивал снег с юбок. Хотя по своей природе она была флегматична, не имела склонности обижаться по пустякам и, в отличие от большинства, не верила, что какая-то иностранка способна лишить ее привязанности Орландо, в конце концов даже леди Маргарет начала подозревать, что возникла угроза ее душевному спокойствию.

Орландо скрывал свои чувства все меньше и меньше. Под тем или иным предлогом он покидал компанию, едва дождавшись окончания обеда, или норовил улизнуть от конькобежцев, когда те выстраивались для кадрили, а в следующий миг замечали и отсутствие москвитянки. Однако больше всего раздражало и уязвляло самолюбие придворных, то есть било по их самому чувствительному месту, когда парочка проскальзывала под шелковой веревкой, отделявшей королевский двор от простой публики, и исчезала в толпе простолюдинов. Внезапно княжна топала ножкой и требовала: «Забери меня отсюда! Терпеть не могу твою английскую шваль!», имея в виду английский двор. Долго она его не выдерживала. Сплошь назойливые старухи, говорила княжна, которые пучат глаза, да нахальные юнцы, которые не дают проходу. От них смердит, их собаки вертятся под ногами. Среди них она словно в клетке! Вот в России реки шириной в десять миль, можно скакать по шесть лошадей в ряд целый день и никого не встретить! Кроме того, ей хотелось посмотреть Тауэр, стражников, отрубленные головы на воротах перед зданием Темпла, лавки городских ювелиров. Так и получилось, что Орландо повел ее в город, показал стражников и головы мятежников, купил все, что ей приглянулось в здании Королевской биржи. Но этого им было недостаточно. Обоим хотелось оставаться наедине целый день там, где нечем восхищаться и не на что глазеть. И вместо того, чтобы направиться в Лондон, они повернули в другую сторону и вскоре покинули толпу, очутившись среди замерзших берегов Темзы, куда не заглядывала ни единая живая душа, кроме чаек да старухи-селянки, колющей лед в тщетной попытке набрать ведро воды или насобирать сухих веток и палой листвы на растопку. Бедняки держались поблизости своих жилищ, те же, кто побогаче, кто мог себе это позволить, стремились за теплом и развлечениями в город.

Соответственно, Орландо с Сашей, как он называл ее для краткости и еще потому, что так звали белого песца, что был у него в детстве – лисица, мягкая, как снег, но со стальными зубами, которая укусила его столь яростно, что отец Орландо велел ее убить, – соответственно, они получили в свое распоряжение всю реку. Разгоряченные катанием на коньках и страстью, они бросались на снег в каком-нибудь укромном уголке, где желтые ивы обрамляют берег, и заворачивались в огромную меховую накидку; Орландо заключал княжну в объятия и познавал впервые в жизни, как он шептал, радости любви. Потом, когда исступленный восторг заканчивался и они лежали без чувств на льду, он рассказывал ей о своих прочих возлюбленных – по сравнению с Сашей любая из них была как бревно, как мешок, как свечной огарок. Смеясь над его пылкостью, она льнула к нему и любила его снова. И они дивились, что лед не плавится от жара, и сочувствовали бедной старухе, которая не могла растопить его подобным образом и колола лед топором из холодного железа. Завернувшись в соболя, они болтали обо всем на свете – о зрелищах и путешествиях, о маврах и язычниках, о бороде того мужчины и коже этой женщины, о крысе, что ела у Саши с руки, о домашних гобеленах, что колышутся на сквозняке, о лице, о перышке. Ни одна тема не казалась им ни слишком малой, ни слишком важной.

Внезапно Орландо впадал в тоску – то ли при виде старухи, бредущей по реке, то ли просто так – и бросался ничком на лед, всматривался в замерзшую воду и думал о смерти. Ибо прав философ, который говорит, что счастье от тоски отделяет лишь лезвие ножа, и далее высказывает мнение, что эти чувства – близнецы, и приходит к выводу, что любая крайность – суть безумие, а посему призывает нас искать спасения в лоне истинной церкви (по его мнению, анабаптистской), единственной гавани, порту, якорной стоянке для тех, кто барахтается в море страстей.

– Все кончается смертью, – мрачно заявлял Орландо. (Ибо так теперь работал его разум – в неистовых метаниях от жизни к смерти, не задерживаясь в промежутке, поэтому и биографу не следует останавливаться, а лететь со всех ног, чтобы поспевать за немыслимыми глупостями и внезапным вздором, которым, нельзя не признать, Орландо без удержу предавался в сию пору своей жизни.)

– Все кончается смертью, – говорил Орландо, усаживаясь на льду. Но Саша, у которой, в конце концов, не было ни капли английской крови, ведь она приехала из России, где закаты длиннее, рассветы менее внезапны и фразы часто остаются не законченными из-за раздумий о том, как лучше их завершить, – Саша смотрела на него с изумлением, может, даже посмеивалась, потому что он казался ей ребенком, и не отвечала. Постепенно лед начинал их холодить, что ей не нравилось, и она заставляла Орландо подняться, заговаривала с ним столь чарующе, остроумно и мудро (к сожалению, всегда на французском, который, как известно, многое теряет в переводе), что он забывал про замерзшую реку, про приближение ночи, про старуху – про все, что угодно! – и пытался рассказать ей – барахтаясь среди тысячи образов, столь же пресных, как и женщины, кои их вдохновляли, – какая она. Снег, сливки, мрамор, цветущие вишни, алебастр, золотистая сетка? Все не то! Она была, как лисица или олива, как морские волны, когда смотришь с высоты, как изумруд, как солнце на зеленом холме, еще не затянутом тучами, – во всей Англии ничего подобного он не встречал. Как Орландо ни копался в лексиконе, слов ему не хватало. Ему нужен был другой ландшафт, другой язык. Английский – слишком очевидный, слишком прямой, слишком сладкоречивый для Саши. Во всем, что она говорила, как бы откровенно и чувственно ни звучали ее речи, оставалось нечто недосказанное; во всем, что она делала, каким бы смелым оно ни выглядело, оставалось нечто потаенное. Так в изумруде таится зеленое пламя или в зеленом холме заключено солнце. Ясность, но мнимая, внутри же блуждает пламя. То приходит, то уходит – она никогда не сияла ровным светом англичанки – впрочем, тут Орландо вспомнилась леди Маргарет и ее юбки, и он обезумел от восторга, повлек Сашу по льду быстрее, еще быстрее, клянясь, что догонит пламя, нырнет за драгоценным камнем и так далее и тому подобное, и слова срывались с его губ страстными стонами поэта, истерзанного душевной мукой.

Но Саша хранила молчание. Орландо заканчивал твердить о том, что она лисица, олива или зеленая вершина холма, и рассказывал историю своего рода, и что их замок – самый старинный во всей Британии, что они происходят от римских кесарей и имеют право прогуливаться по Корсо (самая главная улица в Риме) в украшенном кисточками паланкине – привилегия, по его словам, дарованная лишь тем, в ком течет императорская кровь (ему была присуща горделивая наивность, впрочем, довольно милая), потом засыпал возлюбленную вопросами: Где ее дом? Кто ее отец? Есть ли у нее братья? Почему она здесь одна со своим дядей? И хотя Саша отвечала с готовностью, обоим становилось неловко. Сначала он подозревал, что ее положение не столь высоко, как ей бы хотелось, или она стыдится диких обычаев своего народа, ведь Орландо слышал, что женщины в Московии носят бороды, а мужчины ниже пояса сплошь покрыты шерстью, что и те, и другие мажутся салом, чтобы не мерзнуть, рвут мясо руками и ютятся в хижинах, в которых английский дворянин постыдился бы и скот держать, поэтому он старался на нее не давить. Поразмыслив, он заключил, что ее молчание вызвано другой причиной, ведь у княжны нет волос на подбородке, одевается она в бархат и жемчуга, и манеры у нее определенно светские, а не как у простолюдинки, выросшей в хлеву.

Что же она скрывала? В основе его чувств лежала громада сомнений – словно зыбучий песок под монументом, который внезапно смещается и заставляет содрогнуться всю конструкцию. Душевная мука накатывала неожиданно, и тогда Орландо впадал в такой гнев, что она не знала, как его успокоить. Возможно, Саше и не хотелось его успокаивать, возможно, подобное исступление ей льстило, и она нарочно его провоцировала – такова любопытная особенность московитского темперамента.

Но вернемся к нашей истории – в тот день они заехали дальше, чем обычно, и достигли части реки, где стояли на якорях суда, вмерзшие в лед. Среди них был и корабль посольства Московии, на главной мачте которого уныло поник стяг с черным двуглавым орлом, покрытый разноцветными сосульками длиной в несколько ярдов. Саша оставила на борту кое-что из одежды, и, предположив, что корабль пуст, они решили взобраться на палубу и поискать. Вспомнив пару эпизодов из своего прошлого, Орландо ничуть не удивился бы при виде каких-нибудь добропорядочных граждан, укрывшихся среди такелажа, что, собственно, и произошло. Не успели они подняться, как из-за канатной бухты показался матрос, занятый каким-то делом, и, очевидно, сказал по-русски, что он – член команды и готов помочь княжне найти, что ей угодно, зажег свечной огарок и исчез с ней вместе в трюме.

Время шло, и Орландо, погруженный в мечты, думал лишь о радостях жизни, о ненаглядной и несравненной княжне, о том, как сделать ее своей бесповоротно и навсегда. Следовало преодолеть определенные трудности и препятствия. Саша хотела жить в России, среди замерзших рек, диких лошадей и мужчин, что готовы перерезать друг другу глотки. Нечего и говорить, что пейзаж с заснеженными соснами и дикие обычаи мало прельщали Орландо. Кроме того, он вовсе не горел желанием отказываться от приятных сельских развлечений вроде спорта и садоводства, покидать пост при дворе, портить себе карьеру, стрелять оленей вместо кроликов, пить водку вместо мадеры и носить кинжал в рукаве – он и сам не знал, зачем. И все же ради нее он был готов пойти на многое. Что касается женитьбы на леди Маргарет, назначенной через неделю, то сама идея казалась ему настолько абсурдной, что он гнал ее прочь. Родичи невесты осудят его за то, что бросил настоящую леди, друзья станут потешаться над ним из-за того, что разрушил блестящую карьеру ради казачки и снежных равнин – по сравнению с самой Сашей это не имело ровным счетом никакого значения. В первую же темную ночь они покинут Англию и сядут на корабль до России. Так он размышлял, такие строил планы, меряя шагами палубу.

Юноша опомнился, повернув на запад, при виде солнца, висевшего на кресте собора Святого Павла, словно апельсин. Кроваво-красное светило стремительно погружалось за горизонт. Похоже, день близился к концу. Саша отсутствовала больше часа. Поддавшись зловещим предчувствиям, так часто омрачавшим даже самые твердые намерения в отношении нее, Орландо бросился в трюм тем же путем, каким прошли москвитяне; спотыкаясь во мраке об сундуки и бочонки, по слабому мерцанию в углу он понял, что они там. На секунду он увидел их – увидел Сашу на коленях у моряка, увидел, как она склонилась к нему, увидел, как они обнялись, а потом свет застила багровая пелена ярости. Он испустил такой отчаянный вопль, что эхо разнеслось по всему кораблю. Саша бросилась между ними, иначе Орландо придушил бы моряка прежде, чем тот выхватил абордажную саблю. Внезапно Орландо помертвел, и его пришлось уложить на пол и отпаивать бренди, чтобы привести в чувство. Потом он пришел в себя, его усадили на груду мешков, и Саша засуетилась, мелькая перед затуманенным взглядом Орландо робко, смущенно, словно укусившая его когда-то лисица, то убеждая, то укоряя. Он даже усомнился, не почудилось ли ему, ведь свеча гасла, неверные тени дрожали. Сундук был тяжелый, объясняла княжна, и матрос помогал его двигать. На миг Орландо поверил – да и кто бы не поверил, что в гневе ему не привиделось то, чего он страшился больше всего? – и вновь распалился из-за ее лживости. Саша побледнела, топнула ногой, заявила, что уедет сегодня же, призвала своих богов ее покарать, если она, Романович, нежилась в объятиях простого матроса. В самом деле, вместе они смотрелись настолько нелепо, что Орландо поразился порочности своего воображения, толкнувшего существо столь хрупкое в лапы лохматого морского волка. Огромного роста, шесть футов и четыре дюйма без обуви, в ушах медные кольца – вылитый тяжеловоз, на котором примостилась малиновка или крапивник. Неудивительно, что Орландо дал слабину, поверил княжне и попросил прощения. И все же, когда они спускались с корабля, вновь обретя любовь и согласие, Саша помедлила, положив руку на трап, и обрушила на смуглое, широкоскулое чудовище поток русских напутствий, шуток или даже нежностей, из которых Орландо не понял ни слова. Ее интонация (возможно, виной тому своеобразие русских согласных) напомнила Орландо эпизод, случившийся несколько ночей назад, когда он застал Сашу в углу со свечой в зубах, подобранной с пола. Правда, огарок был розовый, злаченый, с королевского стола, но все же – сальная свечка, и княжна ее грызла! Разве не чувствуется в Саше, думал он, помогая ей спуститься на лед, чего-то скверного, низменного, плебейского? И ему привиделось, что к сорока годам она расплывется, хотя сейчас стройна, как тростинка, и осоловеет, хотя сейчас весела и бодра, как птичка. Впрочем, ближе к Лондону сомнения у него в груди вновь растаяли; Орландо казалось, что огромная рыба подцепила его на крючок и тащит по воде против воли, и все же с его собственного согласия.

Вечер выдался изумительно красивым. Солнце садилось, и все купола, шпили и башни Лондона стали чернильно-черными на фоне пылающих алым закатных облаков. Вот резной крест в Чаринге, вот купол Святого Павла, вот массивный квадрат Тауэра, вот Темпл с головами мятежников на пиках, подобный роще с облетевшими деревьями и чудом уцелевшими на вершинах шишками. Окна в Вестминстерском аббатстве зажглись и горели, словно разноцветный небесный щит (в воображении Орландо), теперь весь запад казался золотистым окном с полчищами ангелов (вновь в воображении Орландо), непрерывно снующими вверх-вниз по небесным лестницам. Всю дорогу ему мерещилось, что они с Сашей скользят на коньках по бездонной воздушной глубине – таким голубым сделался лед на реке, а еще гладким, как стекло, и они мчались в город все быстрее и быстрее, над ними кружились белые чайки, разрезая воздух крылами точно так же, как люди резали лед коньками.

Саша, словно желая его успокоить, была нежнее, чем обычно, и восхитительна как никогда. О своем прошлом она говорила редко, но теперь рассказала, что зимой в России слушала вой волков в степи и трижды изобразила, как это звучит, желая позабавить Орландо. И тогда он рассказал про оленей в снегу, и как они забредали в парадный зал замка погреться, как старик-слуга кормил их кашей из ведра. И Саша принялась превозносить его любовь к животным, благородство, стройные ноги. Восхищенный похвалами и стыдясь, что вообразил ее на коленях у простого матроса, а потом оплывшей и осоловелой к сорока годам, Орландо воскликнул, что не может найти слов, дабы воздать ей должное, и тут же вспомнил, что она как весна, как зеленая травка и бурный поток, сжал ее в объятиях крепко-крепко и заложил крутой вираж, вынудив чаек и бакланов метнуться вслед за ними. Наконец Саша остановилась передохнуть и сказала, чуть задыхаясь, что он подобен рождественской елке в миллион свечей (так принято украшать в России), увешанной желтыми шарами, раскаленной добела, способной осветить целую улицу (примерно так это можно перевести), ибо с пылающими щеками, темными кудрями, в черно-алом плаще он сияет собственным пламенем, горящим внутри светочем.

Вскоре все краски, за исключением румянца на щеках Орландо, поблекли. Наступила ночь. Оранжевый свет заката сменился ослепительным сиянием факелов, костров, треножников и прочих осветительных устройств, благодаря которым река преобразилась самым причудливым образом. Сложенные из белого камня церкви и фасады дворцов знати расцветились пятнами, полосами и словно парили в воздухе. К примеру, от собора Святого Павла не осталось ничего, кроме золотого креста, аббатство выглядело как серый остов сгнившего листа. Все оскудело и претерпело метаморфозу. Приближаясь к месту празднеств, они услышали глубокий гул, похожий на звучание камертона, который нарастал, переходя в рев. Время от времени в небо взлетала шутиха, публика разражалась радостными криками. От огромной толпы медленно отделились фигурки и засновали по поверхности реки, словно мошки. Над светящимся кругом нависла кромешная тьма зимней ночи. И вдруг с промежутками, заставлявшими зевак трепетать и открывать рты, во тьму начали врываться и расцвечивать ее шутихи, полумесяцы, змеи, корона. В один миг леса и дальние холмы зеленели, как в летний день, в другой вновь наступала зима и чернота.

К тому времени Орландо с княжной приблизились к королевской площадке и обнаружили, что путь им преграждает толпа простолюдинов, напирающих на шелковый канат, насколько хватает смелости. Желая сохранить свое инкогнито и избежать любопытных взглядов, парочка задержалась среди подмастерьев, портных, торговок рыбой, лошадиных барышников, пройдох, голодных школяров, горничных в чепчиках, разносчиц апельсинов, конюхов, трезвенников, похабных кабатчиков и шайки маленьких оборванцев, как всегда снующих по краю толпы, вопя и путаясь под ногами – там собрался весь лондонский сброд, балагуря и толкаясь, перекидывался в кости, предсказывал будущее, пихался, чесался, напирал; то хохоча во все горло, то насупившись; одни с разинутыми на добрый ярд ртами, другие не более почтительны, чем галки на крыше; все одеты настолько разнообразно, насколько позволял кошелек или положение в обществе: здесь – меха и тонкое сукно, там – лохмотья и тряпичные обмотки вместо обуви. Как выяснилось, основная масса толпилась напротив помоста или скорее сцены, где разыгрывался спектакль вроде наших кукольных представлений про Панча и Джуди. Чернокожий мужчина размахивал руками и громко кричал. Женщина в белом лежала на кровати. Декорации были примитивные, актеры бегали туда-сюда, то и дело спотыкались и падали, зрители одобрительно топали ногами и свистели, а если им становилось скучно, то швырялись апельсиновыми корками, на которые кидались бродячие псы, и все же Орландо заворожила удивительная, плавная мелодика речи, звучавшая музыкой. Произносимые необычайно быстро и бойко реплики напомнили ему о моряках, поющих в уоппинговских пивных садах, и даже не вслушиваясь в смысл, он упивался ими как вином. Время от времени до него долетала отдельная фраза, словно вырванная из глубин его собственного сердца. В неистовстве мавра ему виделось собственное безумие, когда же мавр задушил женщину в постели, то в ней Орландо узнал Сашу, которую убил своими руками.

Наконец представление закончилось, и все погрузилось во тьму. По щекам Орландо текли слезы. В небесах – та же тьма. Повсюду царят хаос и смерть, – подумал он. – Жизнь человека кончается могилой. Нас сожрут черви.

Мне кажется, грядет великое затменье

Луны и солнца, и в страхе шар земной

Разверзнется…[4]

Едва он произнес эти строки, как память озарила бледная звезда. Ночь темна – кромешно-темна, но именно такой ночи они и ждали, в такую ночь и хотели бежать. Орландо вспомнил все! Время пришло. Он страстно обнял Сашу и шепнул ей на ухо: «Jour de ma vie!»[5] Это был пароль. В полночь они встретятся в трактире возле моста Блэкфрайерс. Там их ждут лошади. К побегу все готово. И они расстались – каждый пошел в свой шатер. Оставался еще час.

Орландо примчался на место задолго до назначенного времени. Ночь выдалась такая темная, что прохожий подходил прежде, чем успеешь разглядеть, что только им на руку, и такая тихая, что стук копыт или детский плач разносился на добрых полмили. Сердце Орландо, мерившего шагами внутренний дворик, замирало всякий раз, стоило по булыжной мостовой проехать всаднику или зашуршать женскому платью. Но путник оказался припозднившимся купцом, женщина – местной жительницей, спешившей по делам, далеко не столь невинным. Они прошли, и на улице стало совсем тихо. Огни, горевшие на первых этажах тесных домишек городской бедноты, переместились наверх, в спальни, и померкли один за другим. Уличных фонарей в этих трущобах было всего ничего, да и те из-за небрежности ночных сторожей погасли задолго до рассвета, и темнота сделалась еще гуще. Орландо проверил фитилек своего фонаря, пощупал подпруги, зарядил пистолеты, осмотрел кобуру и проделал все это по меньшей мере дюжину раз, пока не убедился, что все в порядке. Хотя до полуночи оставалось минут двадцать, он не мог заставить себя войти в трактир, где хозяйка все еще подавала херес и дешевую мадеру морякам; те горланили песни и рассказывали истории про Дрейка, Хокинса и Гренвила, пока не попадали с лавок и не уснули прямо на посыпанном песком полу. Темнота действовала на его распаленное и неистовое сердце более благотворно. Он прислушивался к каждому шагу, строил предположения о каждом звуке. Любой пьяный крик, стон бедняги, лежащего на соломе или в канаве, ранил Орландо в самое сердце, словно не сулил для его опасной затеи ничего хорошего. И все же за Сашу он не боялся. Она отважна, подобное приключение для нее – пустяк. Княжна придет одна, одетая в плащ и штаны, обутая по-мужски. Поступь ее легка, почти неразличима даже в этой тиши.

И он ждал в темноте. Внезапно Орландо что-то ударило – мягко и все же весомо, скользнув по щеке. Он настолько застыл в напряженном ожидании, что невольно вздрогнул и схватился за клинок. На лоб и щеки посыпались удары. Сухой мороз так затянулся, что юноша не сразу сообразил: в лицо ему бьют струи дождя. Сначала капли падали медленно, не спеша, одна за другой, но вскоре шесть капель превратились в шесть дюжин, затем в шесть сотен и хлынули сплошным потоком, словно небесная твердь ринулась на землю. За каких-то пять минут Орландо вымок до нитки.

Поспешно спрятав лошадей, он укрылся в дверном проеме, откуда все еще мог наблюдать за двором. Воздух сгустился, от ливня шел такой пар и гул, что не слыхать шагов ни людей, ни животных. Дороги, изрытые колдобинами, ушли под воду и наверняка стали непроходимы. Но Орландо едва ли заботило, как это скажется на побеге. Все его чувства устремились к булыжной мостовой, сверкающей при свете фонаря – он ждал Сашу. Иногда во тьме под струями дождя ему мерещилась закутанная в плащ фигурка, потом видение исчезало. Внезапно зловещим голосом, полным ужаса и тревоги, от которого душа Орландо содрогнулась, колокол Святого Павла начал бить полночь. Раздалось еще четыре безжалостных удара. С суеверием влюбленного Орландо загадал, что Саша придет с шестым ударом, но отзвучал шестой, за ним седьмой и восьмой, и его смятенному рассудку привиделось в них сначала предостережение, а потом провозвестие смерти и краха. С двенадцатым ударом он понял: участь его решена. Рассудок Орландо тщетно искал оправдания – она могла опоздать, ей могли помешать, она могла заблудиться, однако страстное и любящее сердце знало правду. Забили, зазвенели другие часы. Казалось, весть о ее неверности и его позоре облетела весь мир. Старые, подспудные подозрения вырвались на волю. Его словно жалил клубок змей, и каждая следующая была еще более ядовита, чем предыдущая. Орландо застыл на пороге под проливным дождем. Бежали минуты, колени юноши слабели. Ливень не унимался. В самой глубине грохотали огромные пушки и раздавались звуки, похожие на треск ломающихся дубов, слышались отчаянные крики и ужасные, нечеловеческие стоны. Но Орландо стоял неподвижно, пока Святой Павел не пробил два часа, и лишь тогда, заскрежетав зубами и крикнув с убийственным сарказмом: «Jour de ma vie!», швырнул фонарь на землю, вскочил в седло и понесся куда глаза глядят.

Рассуждать здраво он был не в состоянии, и, вероятно, слепой инстинкт повлек его к морю. Забрезжил рассвет, внезапно небо стало бледно-желтым, дождь почти перестал, и Орландо обнаружил, что стоит на берегу Темзы, в районе Уоппинга. Глазам его предстало необычайное зрелище. Там, где больше трех месяцев лежал твердый лед такой толщины, что казался вечным, как камень, где раскинулся целый городок для увеселений, теперь бушевали желтые воды. Ночью река сбросила оковы, словно из вулканических глубин забил серный источник (к подобной точке зрения склонялись многие философы), обрушился на лед с яростной мощью и расколол его на огромные куски. На воду было страшно смотреть – от разгула стихии кружилась голова. Реку заполонили айсберги, иные из них широкие, как площадка для игры в кегли, и высокие, как дом, другие не больше мужской шляпы, зато закрученные весьма причудливо. То рухнет колоннада из ледяных глыб, сметая под воду все на своем пути, то, бурля и извиваясь, словно измученный змей, река забьется между обломками, швыряя их на берег, круша о причалы и опоры мостов. Но больше всего ужасал вид человеческих созданий, угодивших ночью в ловушку и теперь метавшихся по ненадежным островкам в полнейшем смятении духа. Их участь была решена – хоть прыгай в воду, хоть оставайся на льду. Иногда они шли на дно целыми ватагами – одни стояли на коленях, другие кормили младенцев грудью, какой-то старик даже читал вслух Священное писание. В иных случаях несчастный узник расхаживал по льдине в одиночку, и судьба такого бедняги, пожалуй, ужасала сильнее прочих. По мере того как несчастных уносило в море, раздавались тщетные крики о помощи, безумные зароки встать на путь истинный, признания во всех грехах, обещания воздвигнуть храмы и пожертвовать богатства, если Бог внемлет мольбам. Другие настолько оторопели от ужаса, что сидели неподвижно, глядя прямо перед собой. Бригада молодых лодочников или форейторов, судя по ливреям, хохотала и горланила непристойные кабацкие песни, словно все им нипочем, затем врезалась в дерево и пошла на дно, изрыгая богохульства. Старик-пэр – судя по отороченной мехом мантии и золотой цепи – тонул недалеко от того места, где стоял Орландо, призывая проклятия на головы ирландских мятежников, которые, как прокричал он на последнем издыхании, и устроили эту дьявольщину. Многие гибли, прижимая к груди серебряный кувшин или еще что-нибудь ценное, по меньшей мере пара десятков бедняг утонула по глупости, бросившись с берега в воду, лишь бы не упустить золотой кубок или не в силах смотреть, как тонет меховая накидка. На льдинах уносились прочь всякая мебель, ценные вещи и прочее добро. Порой попадались престранные картины: кошка, кормящая котенка, накрытый к ужину на двадцать персон стол, пара в кровати, а также целая уйма кухонной утвари.

Ошеломленный Орландо только и мог, что наблюдать за повергающим в ужас буйством стихии. Наконец он пришел в себя, пришпорил лошадь и во весь опор поскакал по берегу Темзы к морю. Обогнув излучину реки, он очутился напротив того места, где всего пару дней назад стояли вмерзшие в лед посольские корабли. Он поспешно пересчитал: французский, испанский, австрийский, турецкий. Вот они все, хотя французский сорвался с якоря, а турецкий получил большую пробоину в боку и быстро уходил под воду. Русский корабль исчез! На миг Орландо заподозрил, что тот затонул, потом привстал в стременах, прикрыл ладонью зоркие, как у ястреба, глаза и различил его очертания на горизонте. На верхушке мачты развевались черные орлы. Корабль посольства московитов направлялся в открытое море.

Спрыгнув с лошади, Орландо яростно рванулся навстречу потопу. Стоя по колено в воде, он обрушил на вероломную возлюбленную все оскорбления, которыми обычно осыпают представительниц женского пола. Называл ее неверной, непостоянной, ветреной, называл ее искусительницей, прелюбодейкой, обманщицей; и бушующие воды реки унесли его слова и выбросили юноше к ногам разбитый горшок и пригоршню соломы.

Глава 2

И тут возникает одна загвоздка, о которой биографу, пожалуй, лучше сообщить читателю открыто, нежели обойти ее молчанием. До сего момента мы рассказывали о жизни Орландо, опираясь на документы, личные и исторические, благодаря чему смогли исполнить первоочередной долг биографа – с трудом брести по неизгладимым следам истины, не глядя ни вправо, ни влево, не прельщаясь ни цветами, ни отдыхом в тени, вперед и только вперед, пока не свалимся в могилу и не напишем «конец» на надгробной плите у себя над головой. Теперь же мы приблизились к эпизоду, лежащему поперек пути, поэтому проигнорировать его не получится. Впрочем, эпизод сей весьма темный, таинственный и не подтвержден никакими документами, так что объяснений у нас нет. Попытки толкования заняли бы целые тома, можно было бы выстроить не одну религиозную систему. Перед нами стоит простая задача: по возможности перечислить известные факты, и пусть читатель делает с ними все, что заблагорассудится.

Летом после той злополучной зимы, которая ознаменовалась морозами, наводнением, гибелью тысяч людей и полным крушением надежд Орландо – из двора его изгнали, у большинства могущественных вельмож своего времени он впал в немилость, род Десмондов справедливо разгневался, а у короля и без того хватало неприятностей с ирландцами, чтобы их усугублять, – летом Орландо удалился в свой огромный загородный дом и жил в полном уединении. Однажды июньским утром – в субботу, восемнадцатого числа – он не поднялся с постели в обычный час, и вошедший камердинер обнаружил хозяина крепко спящим. Разбудить его так и не удалось. Он лежал словно в трансе, почти не дыша; и, хотя под окна приводили полаять собак, в комнате постоянно били в цимбалы и барабаны, стучали кастаньетами, под подушку сунули куст колючего дрока, к ногам приложили горчичные пластыри, Орландо не просыпался, не принимал пищу, не подавал признаков жизни целую неделю. На седьмой день он проснулся в обычное время (ровно без четверти восемь), выставил за дверь всю компанию визгливых причитальщиц и деревенских знахарок, что вполне для него естественно, и, как ни странно, понятия не имел о своем трансе: встал, оделся и велел седлать лошадь, словно лег спать накануне. Иные подозревали, что даром для рассудка Орландо это не прошло: хотя он вел себя вполне разумно и держался более серьезно и степенно, чем прежде, из его памяти совершенно изгладились некоторые воспоминания о пережитом. Он прислушивался к разговорам о Великом морозе, о катании на коньках, о празднествах, но и виду не подавал, что сам был их свидетелем, разве что иной раз отирал лоб, словно отгоняя набежавшую тучку. Когда обсуждали события последних шести месяцев, он выглядел не столько огорченным, сколько озадаченным, будто его тревожили смутные воспоминания о делах давно минувших дней или у него всплывали в памяти истории, случившиеся с другими людьми. Стоило упомянуть Россию, княжну или корабли, как он впадал в тревожное уныние, вставал и выглядывал из окна, или подзывал собаку, или брал нож и вырезал фигурку из куска кедра. В те времена доктора были едва ли мудрее нынешних и, прописав отдых и физическую нагрузку, голодание и усиленное питание, общение и одиночество, лежать в постели целыми днями и проезжать верхом сорок миль между завтраком и обедом, наряду с обычными успокаивающими и тонизирующими средствами, дополнив их разнообразнейшими снадобьями вроде слюны тритона натощак и желчи павлина перед сном, наконец оставили пациента в покое, заключив, что целую неделю он всего лишь спал.

Однако, если то был сон, возникает закономерный вопрос: какова его природа? Не являются ли подобные сны лечебными мерами – не стирают ли черным крылом беспамятства болезненные воспоминания, события, которые могут искалечить жизнь навеки, не придают ли они вещам, даже самым уродливым и низменным, свечение и блеск? Не должен ли гнев смерти время от времени обрушиваться на сумятицу жизни, чтобы та не разорвала нас на части? Не устроены ли мы так, что вынуждены принимать смерть маленькими порциями, иначе с повседневным существованием нам не справиться? Не мог ли Орландо, измученный невыносимым страданием, на неделю умереть и вновь ожить? А если так, какова же природа смерти и жизни? Прождав ответов на эти вопросы битых полчаса, но так и не дождавшись, мы лучше продолжим нашу историю.

Отныне Орландо обрек себя на полное затворничество. Отчасти причиной тому стали немилость при дворе и неутешное горе, но поскольку он даже не пытался оправдаться в глазах общества и редко приглашал гостей (хотя друзей у него было много и они приехали бы с готовностью), создается впечатление, что одинокая жизнь в огромном доме предков вполне соответствовала его натуре. Уединение он выбрал вполне осознанно. Никто толком не знал, чем он занимается. Слуги, коих Орландо держал целую свиту, хотя по большей части те лишь протирали пыль в пустых комнатах и поправляли покрывала на кроватях, на которых никто не спал, наблюдали темными вечерами, сидя за кексами с элем, как огонек блуждает по галереям, проходит через пиршественные залы, поднимается по лестницам, забредает в спальни, и знали, что хозяин бродит по дому в одиночестве. Никто не осмеливался за ним следовать, поскольку в особняке обитало множество призраков, к тому же из-за огромных размеров там было легко заплутать и либо скатиться кубарем с потайной лестницы, либо открыть дверь, которая от сквозняка захлопнется навсегда, – подобные инциденты случались, о чем свидетельствовали находки скелетов людей и животных, застывших в агонии. Потом огонек исчезал, и миссис Гримсдитч, экономка, выражала надежду мистеру Дапперу, капеллану, что с его светлостью ничего не случилось. Мистер Даппер, в свою очередь, предполагал, что его светлость, несомненно, стоит на коленях среди могил предков в часовне возле площадки для игры в бильярд, в полумиле к югу. Мистер Даппер справедливо опасался, что на совести Орландо немало грехов, на что миссис Гримсдитч весьма резко напоминала, что все мы грешны, миссис Стьюкли и старая няня Карпентер в голос принимались восхвалять его светлость, а камердинеры и лакеи страшно сокрушались, что такой славный молодой джентльмен бродит по дому, хотя мог бы охотиться на лису или преследовать оленя; и даже юные прачки и судомойки, всякие Джуди и Фэйт, разносившие по кругу пиво и кексы, подавали голос в защиту хозяина, превознося благородство и щедрость его светлости, ибо не встречали джентльмена, столь свободно расточавшего налево и направо серебряные монетки, на которые можно купить хоть ленточку, хоть бутоньерку; пока даже арапка, получившая после крещения имя Грейс Робинсон, не сообразила, о чем речь, и не согласилась, что его светлость – красивый, приятный, милый джентльмен, о чем дала понять единственным доступным ей способом – обнажив белоснежные зубы в широкой улыбке. Короче говоря, все слуги питали к Орландо глубочайшее уважение и проклинали княжну-чужестранку (наградив ее прозвищем куда более грубым), которая довела его до такого состояния.

Мистер Даппер полагал, что его светлости среди могил ничего не угрожает и пускаться на поиски не стоит. Несмотря на то, что к такому выводу его побудила трусость или же любовь к горячему элю, мистер Даппер, пожалуй, был прав. Орландо теперь испытывал странное наслаждение при мысли о смерти и разложении и, походив по галереям и пиршественным залам со свечой в руке, разглядывая картину за картиной, словно искал подобия с любимыми чертами и не находил, опускался на скамью в молельне и просиживал часами, наблюдая, как в лунном свете колышутся на сквозняке знамена, и довольствуясь компанией летучей мыши или бражника «мертвая голова». И даже этого ему казалось недостаточно – он спускался в склеп, где лежали в гробах десять поколений его предков. Входили туда нечасто, крысы обнаглели и прогрызли свинец, и Орландо то и дело цеплял полой плаща берцовую кость или наступал на череп какого-нибудь старого сэра Майлза. Склеп был жуткий, заложенный прямо в фундаменте дома, словно первый лорд рода, прибывший из Франции вместе с Вильгельмом Завоевателем, стремился торжественно заявить: пышность покоится на разложении, под плотью скрывается скелет, все мы, танцующие наверху, должны лежать внизу, алый бархат обратится в прах, перстень (тут Орландо, посветив фонарем, поднимал золотую оправу без камня, закатившегося в угол) лишится рубина, и глаз, некогда столь блестящий, померкнет навсегда. «От всех этих князей не осталось ничего, – говорил Орландо, позволяя себе несколько преувеличить их титул, – кроме порядкового номера», и брал руку скелета, сгибал пальцы один за другим. «Чья же это рука? – гадал он. – Правая или левая? Мужская или женская, старая или юная? Правила ли боевым конем или держала иголку с ниткой? Срывала ли розу или сжимала холодное железо? Была ли?..» Но тут воображение либо его подводило, либо, что более вероятно, предоставляло слишком много версий, и в результате Орландо по своему обыкновению уклонялся от первостепенного принципа построения композиции – членения, и клал руку с другими костями, вспоминая писателя по имени Томас Браун, доктора из Норвича, чьи сочинения на подобную тему чрезвычайно его увлекали.

Итак, взяв фонарь и убедившись, что кости в порядке, ибо, будучи романтиком, Орландо отличался необычайной методичностью и терпеть не мог малейшего беспорядка вроде клубка ниток на полу – что уж говорить о черепе предка! – возобновлял пытливое, угрюмое хождение по галереям, поиск знакомых черт на портретах, время от времени разражаясь горькими рыданиями при виде заснеженного пейзажа кисти неизвестного голландского живописца. Тогда ему казалось, что жизнь не стоит того, чтобы жить. Позабыв про кости предков и про то, что жизнь зиждется на могиле, он стоял, сотрясаемый рыданиями, по прихоти женщины в русских шароварах, с раскосыми глазами, надутыми губками и жемчугами на шее. Ушла. Бросила. Увидеться им больше не суждено! И Орландо разражался рыданиями. Так он и брел в свои покои, а миссис Гримсдитч, видя свет в окне, опускала кружку и возносила хвалу Господу, что его светлость добрался благополучно, ибо очень боялась, что его предательски убьют из-за угла.

Орландо придвигал к столу кресло, открывал сочинения сэра Томаса Брауна и продолжал вникать в пространные и удивительно запутанные рассуждения доктора.

Хотя распространяться на подобные темы биографу не особо выгодно, тому, кто сыграет роль читателя, должно быть вполне очевидно, что из разбросанных там и сям скудных намеков складывается облик живого человека, ведь в нашем шепоте ему слышится живой голос, читатель видит, даже если мы не говорим ни слова, как выглядит герой, без лишних указаний извне знает, о чем тот думает – а ведь именно для таких читателей мы и пишем – такому читателю ясно, что в характере Орландо причудливым образом сочетались разные черты: меланхоличность, праздность, страстность, любовь к уединению, не говоря уже про те самые выверты и особенности душевного склада, о которых мы упоминали на первой странице, где герой рьяно рубит клинком мертвую голову, рассекает веревку, великодушно подвешивает череп вне пределов своей досягаемости и усаживается у окна с книгой. Любовь к чтению проснулась в нем рано. В детстве Орландо частенько заставали в полночь, листающим страницу за страницей. Свечу забрали, и мальчик принялся разводить светляков. Светляков тоже забрали, и он едва не спалил дом, поджигая сухой трут. Пусть романист разглаживает мятый шелк и устраняет все неровности, а мы скажем прямо: он был дворянином, одержимым страстью к литературе. Многим современникам Орландо, тем более людям его положения, посчастливилось избежать сей заразы, благодаря чему они могли свободно бегать, ездить верхом или заниматься любовью в свое удовольствие. Иные же в самом начале жизни подверглись воздействию микроба, который, как говорят, завелся в пыльце асфоделей и разносится греческими и итальянскими ветрами; природа его столь опасна, что он заставляет дрожать занесенную для удара руку, туманит взор, ищущий добычу, и вынуждает тело дрожать, произнося слова любви. Пагубность заболевания в том, что реальность замещается иллюзией, и Орландо, доселе обласканному всевозможными дарами фортуны – счастливому обладателю столового серебра, изысканного белья, особняков, бесчисленных слуг, ковров, кроватей, – стоило лишь открыть книгу, как все превращалось в дым. Исчезал каменный особняк площадью в девять акров, сто пятьдесят человек прислуги пропадали без следа, восемьдесят скакунов становились невидимыми, а уж сколько сгинуло, испарившись как дымка над морем, ковров, диванов, нарядов, фарфора, столового серебра, сервировочных блюд, жаровен и прочего имущества из чеканного золота, и перечислять не стоит. В результате Орландо сидел за книгой один-одинешенек, голый и босый.

Теперь, в одиночестве, недуг сразил его в два счета. Орландо читал ночами часов по шесть кряду, а когда слуги заходили справиться о забое скота или уборке пшеницы, отодвигал фолиант с таким видом, словно не понимает, что ему говорят. Уже это было скверно и терзало сердце сокольничего Холла, камердинера Джайлза, экономки миссис Гримсдитч, капеллана мистера Даппера. Столь славному джентльмену, говорили они, книги ни к чему! Пусть отдаст их недужным или умирающим. Но худшее ждало впереди, ибо едва болезнь овладевает организмом, он становится легкой добычей для другой напасти, что обитает в чернильнице и кормится писчими перьями: несчастный принимается сочинять. И хотя это вредно даже для бедняка, чье единственное имущество – стол да стул под дырявой крышей, и терять ему почти нечего, участь богача, у которого есть дома и скот, всякие прислужницы и льняное белье, и все же он пишет книги, – особенно плачевна. Все перечисленное утрачивает для него всякий вкус: он испытывает такие муки, словно его жгут каленым железом или глодают крысы. И готов отдать последний пенни (такова пагубность недуга) лишь бы издать тоненькую книжечку и прославиться, однако и за все золото Перу не обрести ему сокровища – отточенной строки. И несчастный чахнет, хиреет, вышибает себе мозги, отвернувшись лицом к стене. Не имеет значения, в каком виде его найдут. Он прошел через ворота смерти и познал геенну огненную.

К счастью, Орландо отличался крепким телосложением, и недугу (к причинам мы еще вернемся) не удалось его сломить, в отличие от многих других жертв. Впрочем, как выяснилось впоследствии, болезнь зашла довольно далеко. Ибо, проведя за чтением сэра Томаса Брауна час или около того, по тявканью оленя и оклику ночного сторожа он догадался, что наступила глубокая ночь и все крепко спят, достал из кармана серебряный ключик и отпер дверцы огромного инкрустированного шкафа, стоявшего в углу. Внутри было с полсотни ящичков из древесины кедра, и на каждом красовался ярлычок, аккуратно подписанный рукой Орландо. Он помедлил, словно не решаясь, какой открыть. На одном значилось: «Смерть Аякса», на другом «Рождение Пирама», на третьем «Ифигения в Авлиде», на четвертом «Смерть Ипполита», на пятом «Мелагр», на шестом «Возвращение Одиссея» – на самом деле едва ли нашелся бы хоть один ящичек без имени мифологического персонажа в момент карьерного кризиса. В каждом ящичке лежал увесистый манускрипт, исписанный рукой Орландо. Правда заключалась в том, что недуг снедал Орландо много лет. Ни один мальчишка не выпрашивает так яблоки и сласти, как Орландо – бумагу и чернила. Незаметно уклоняясь от разговоров и игр, он прятался за шторами, в норах для священников[6] или в чулане за спальней матери, где была большая дыра в полу и ужасно воняло пометом скворцов, прятался с чернильницей в одной руке, пером в другой и свитком на коленях. Таким образом, к двадцати пяти годам он написал сорок семь пьес, историй, рыцарских романов, поэм – в прозе и в стихах, на французском и на итальянском, все романтичные и все длинные. Один опус он даже напечатал у Джона Болла в «Перьях и короне», что напротив Креста Святого Павла в Чипсайде, но, хотя вид книжечки привел его в неимоверный восторг, так и не решился показать ее даже матери, поскольку писать и уж тем более издаваться, как он знал, для дворянина – неискупимый позор.

Теперь же, под покровом ночи и в полном одиночестве, Орландо достал из хранилища толстую рукопись под названием «Трагедия Ксенофилы» или вроде того и тонкую, озаглавленную простенько – «Дуб» (единственное односложное название среди его творений), подошел к чернильнице, потрогал перо и проделал иные пассы, к которым прибегают подверженные сему недугу, начиная свои ритуалы. И тут он дрогнул.

Поскольку эта заминка чрезвычайно важна для нашей истории (на самом деле она значит гораздо больше, чем многие деяния, что ставят людей на колени и приводят к рекам крови), нам следует задаться вопросом, почему же Орландо дрогнул; и ответить, после должного размышления, что у него была на то причина. Природа вдоволь над нами потешилась, слепив нас столь разными – из глины и бриллиантов, из радуги и гранита, да еще распихала все по сосудам совершенно несуразным, ибо поэту дает лицо мясника, а мяснику – лицо поэта; природа упивается сумбуром и тайной, и даже сегодня (первого ноября тысяча девятьсот двадцать седьмого года) мы не знаем, зачем поднимаемся или спускаемся по лестнице, ведь по большей части наши ежедневные передвижения подобны плаванию корабля в неизвестных водах, когда матросы вопрошают, сидя на мачте и наводя бинокли на горизонт: «Есть там суша или нет?», на что мы ответим «есть», если мы пророки, и «нет», если мы честны; пожалуй, природа должна ответить за очень многое, помимо громоздкости сего длинного пассажа, ибо еще больше усложнила задачу и внесла изрядную долю путаницы, не только сделав нас хранилищем всякой невозможной всячины – пара полицейских штанов соседствует со свадебной фатой королевы Анны, – но и позаботившись о том, чтобы наживлять это пестрое ассорти на одну нитку. Память – портниха, да к тому же с большими причудами. Память водит иглой туда-сюда, вверх-вниз, взад-вперед. Кто ее знает, как там дальше и что следует из чего. В итоге самое обычное телодвижение – к примеру, сесть за стол и придвинуть к себе чернильницу – может разворошить тысячу разрозненных обрывков, то ярких, то тусклых, то грустно поникших, то весело трепещущих на ветру, словно белье семьи из четырнадцати человек, висящее на веревке. Вместо того чтобы быть простыми, четкими, без всяких прикрас и не заставлять человека их стыдиться, самые обычные наши поступки обращаются в трепет и мелькание крыл, мерцание и вспышки огней. Так и получилось, что Орландо, обмакнув перо в чернильницу, увидел насмешливое лицо сбежавшей княжны и задался миллионом вопросов, которые вонзились ему в сердце словно стрелы, пропитанные желчью. Где-то она теперь? Почему его бросила? Посол ей дядя или любовник? Они сговорились или ее принудили силой? Замужем ли она? Жива ли? И он настолько пропитался их ядом, что, желая выместить боль, яростно макнул перо в чернильницу, расплескал чернила, и вместо личика княжны на бумаге проступило лицо совсем иного рода. Кто же это? – удивился Орландо. Ему пришлось прождать с минуту, глядя на образ, который лег поверх старого, как новая картинка волшебного фонаря ложится поверх предыдущей, частично ее перекрывая, прежде чем он смог сказать себе: «Лицо это принадлежит тучному, потрепанному незнакомцу, который сидел за столом в комнате Твитчет много лет назад, перед ужином со старой королевой Бесс, тогда-то он мне и встретился, – продолжил Орландо, ухватив следующий пестрый обрывок, – я заглянул к нему по пути в пиршественный зал, и глаза у него были совершенно бесподобные, но кто же он такой, черт побери? – гадал Орландо, и тут память добавила ко лбу и глазам аляповатый, засаленный воротник, коричневый камзол и пару грубых ботинок, какие носят жители Чипсайда. – Точно не дворянин, не один из нас, – задумчиво протянул Орландо (вслух он этого не сказал бы никогда, будучи истинным джентльменом, зато мы видим, как сильно воздействует на ум благородное происхождение и как трудно дворянину стать писателем), – рискну предположить, что поэт». По всем законам память, вдоволь его растревожив, должна была стереть все без следа или извлечь из своих глубин что-нибудь настолько дурацкое и неуместное – вроде пса, погнавшегося за кошкой, или старухи, сморкающейся в красный носовой платок, – что, отчаявшись поспеть за ее капризами, Орландо схватил бы перо и в сердцах пронзил бумагу насквозь. (Ибо мы можем, если достанет решимости, выставить бесстыдницу Память из дома вместе со всем ее сбродом.) Но Орландо дрогнул. Память все еще хранила образ невзрачного незнакомца с большими, сияющими глазами. Он все еще смотрел, все еще ждал. Подобные заминки несут нам погибель. Именно тогда в нашу крепость врывается мятеж, и гарнизон поднимает восстание. Однажды он уже дрогнул, и тогда в жизнь его ворвалась любовь со своими безудержными пирушками, свирелями, цимбалами и головами с кровавыми кудрями, сорванными с плеч. От любви он вынес немыслимые пытки. И вот он вновь дрогнул, и в образовавшуюся брешь проникли Гордыня, старая карга, и Поэзия, чертовка, и Жажда славы, гулящая девка, взялись за руки и превратили его сердце в площадку для танцев. Вытянувшись по струнке в уединении своей комнаты, он поклялся стать первым поэтом в своем роду и стяжать себе неувядающую славу. Перечисляя имена предков, Орландо вспомнил, что сэр Борис сражался с язычниками, сэр Гавейн разил турок, сэр Майлз – ляхов, сэр Эндрю – франков, сэр Ричард – австрийцев, сэр Джордан – французов, сэр Герберт – испанцев. И что же осталось от всех этих убийств и походов, пирушек и интрижек, мотовства и охоты, верховой езды и попоек? Череп да фаланга пальца. В то время как другие, начал Орландо, обратив взгляд на страницу раскрытого фолианта сэра Томаса Брауна, – и вновь дрогнул. Отражаясь от углов комнаты, на крыльях ночного ветра и лунного света неслась божественная мелодия слов, которыми мы не рискнем смущать сию скромную страницу и оставим их лежать там, где они покоятся, – не мертвые, нет, скорее забальзамированные – ибо лица их свежи, дыхание глубоко – и Орландо, сравнив это достижение с деяниями своих предков, вскричал, что те – лишь пыль и прах, а этот муж и его слова – бессмертны!

Однако вскоре он понял, что сражения, которые вели сэр Майлз и остальные с вооруженными рыцарями, сражаясь за королевство, и вполовину не столь изнурительны, как битва с английским языком, в которую вступил он в надежде обрести бессмертие. Любому, хоть немного знакомому со сложностями композиции, подробности вряд ли нужны, ведь он может себе представить, как Орландо писал и ему все нравилось, потом перечитывал и все виделось ему отвратительным, как правил и рвал бумагу в клочья, вырезал, потом добавлял, как впадал то в эйфорию, то в отчаяние, как у него бывали удачные ночи и плохие дни, мысль приходила и ускользала, как ясно он видел перед собой будущую книгу, а потом та исчезала, как разыгрывал роли своих персонажей за трапезой, произносил их речи на ходу, как плакал и смеялся, как колебался, подбирая подходящий слог – то героический и помпезный, то простой и без прикрас, то бросался в долины Темпла, в поля Кента или Корнуолла, и не мог решить, то ли он величайший гений, то ли самый последний дурак на свете.

И вот, после долгих месяцев лихорадочного труда, желая рассеять сомнения, он решил нарушить многолетнее уединение и пообщаться с внешним миром. В Лондоне у него был друг, некий Джайлз Ишем Норфолкский, который, несмотря на благородное происхождение, водился с писателями и несомненно мог свести Орландо с кем-нибудь из этого благословенного, даже священного братства. Ибо теперь для Орландо престиж человека, написавшего и издавшего книгу, с лихвой затмевал славу любых военных и государственных мужей. Ему представлялось, что даже тела носителей божественного откровения претерпевают чудесные метаморфозы: вместо волос у них нимбы, дыхание благоухает фимиамом, меж губ расцветают розы – чего, конечно, нельзя сказать ни о нем самом, ни о мистере Даппере. Он не мог представить себе большего счастья, чем сидеть за кулисами и внимать. При мысли о беседах столь блистательных и разнообразных, Орландо чрезвычайно устыдился низменных тем, которые обсуждал с друзьями-придворными – собаки, лошади, женщины, карты. Он с гордостью вспомнил свое прозвище «грамотей» и насмешки из-за любви к уединению и книгам. Плетение изящных словес ему не давалось, в обществе женщин он стоял столбом, заливался краской и вышагивал по гостиной, как гренадер. По рассеянности дважды падал с лошади, сломал веер леди Уинчилси, сочиняя стишок. Жадно вспоминая эти и другие свидетельства того, что для светской жизни он не создан, Орландо лелеял тайную надежду, что бурная юность, неуклюжесть, стыдливый румянец, долгие прогулки и любовь к сельской местности доказывают: он принадлежит скорее к племени избранных, чем вельмож – он прирожденный писатель, а не аристократ! Впервые с ночи Великого наводнения он был счастлив.

И вот он поручил мистеру Ишему Норфолкскому передать мистеру Николасу Грину, проживавшему в Клиффордс-Инн, послание, в котором Орландо выразил восхищение его произведениями (в те времена Ник Грин считался очень известным сочинителем) и желание познакомиться, на чем не осмеливался настаивать, поскольку ничего не мог предложить взамен, но если мистер Николас Грин соблаговолит приехать, то к его услугам карета с четверкой лошадей, готовая ждать на углу Феттер-Лейн в любой назначенный мистером Грином час, чтобы доставить его в целости и сохранности в поместье Орландо. Дальнейшие фразы читатель может представить и сам, а также вообразить восторг Орландо: мистер Грин приглашение благородного лорда незамедлительно принял, сел в карету и благополучно прибыл, войдя в зал южной части особняка ровно в семь часов в понедельник, двадцать первого апреля.

В этом пиршественном зале принимали многих королей, королев и послов, здесь выступали судьи в горностаевых мантиях. Со всей Англии сюда съезжались самые прекрасные дамы и самые суровые воины. Зал украшали стяги, побывавшие в битвах при Флоддене и Азенкуре, и раскрашенные гербы со львами, леопардами и коронами. На длинных столах сверкала золотая и серебряная посуда, а в огромных каминах итальянского мрамора некогда сжигали за вечер по целому дубу с миллионом листьев, прямо с гнездами грачей и крапивников. Теперь там стоял поэт Николас Грин, одетый весьма просто – в черный камзол и широкополую шляпу, с небольшой сумкой в руке.

Поспешив ему навстречу, Орландо неизбежно испытал легкое разочарование. Ростом поэт был не выше среднего, фигуру имел невзрачную, худощавую и сутулую, вдобавок споткнулся о мастиффа, и тот его укусил. Более того, Орландо, при всем знании человеческой природы, понятия не имел, к какому типу его отнести: обликом Николас Грин не походил ни на слугу, ни на помещика, ни на вельможу. Голова с округлым лбом и хищным носом впечатляла, но подбородок подкачал. Глаза сверкали, но губы висели безвольно и слюнявились. В общем, настораживали не столько черты лица, сколько его выражение. Не было в нем ни того величавого самообладания, благодаря которому так приятно смотреть на лица аристократов, ни преисполненного достоинства подобострастия, как у вышколенной прислуги – лицо, изборожденное морщинами, дряблое, усохшее. Хотя и поэт, он скорее привык осыпать бранью, чем похвалами, пререкаться, чем утешать, ковылять на своих двоих, чем ездить верхом, бороться с трудностями, чем отдыхать, ненавидеть, чем любить. Это проглядывало в его суетливости, в неистовом и недоверчивом взгляде. Орландо даже немного растерялся, и тут подали обед.

И тогда Орландо, привыкший воспринимать свое богатство как должное, впервые ощутил необъяснимый стыд за толпу слуг, прислуживавших за столом, и великолепие убранства. Что еще более странно, он вспомнил с гордостью – сама мысль об этом обычно его угнетала – про свою прапрабабку Молл, которая доила коров. Он уже собрался упомянуть сию скромную женщину с ее подойниками, как поэт его опередил, посетовав, насколько распространена фамилия Грин, ведь его предки высадились вместе с Вильгельмом Завоевателем и принадлежали к высшей французской знати. Увы, положение в обществе они утратили и единственное, чем прославились – нарекли своим именем округ Гринвич. Разговоры подобного толка – об утраченных стадах, гербах, кузенах-баронетах на севере, смешанных браках со знатными семействами на западе и как некоторые Грины пишут свое имя с буквой «е» на конце, а другие без, продолжались до тех пор, пока не подали оленину. И тогда Орландо удалось вставить пару слов про бабушку Молл с ее коровами и немного облегчить душу перед тем, как принесли лесную дичь. Но лишь когда дошло до мальвазии, Орландо осмелился обратиться к теме гораздо более важной, чем Грины или коровы – к священной теме поэзии. В глазах поэта вспыхнул огонь, он мигом растерял манеры джентльмена, стукнул бокалом по столу и разразился самой длинной, путаной, страстной и горькой историей из всех, что доводилось слышать Орландо, кроме как из уст брошенной женщины, – поэт вещал о своей пьесе, о другом поэте и критике. О сущности поэзии Орландо понял лишь, что продавать ее труднее, чем прозу, и, хотя строк меньше, писать их гораздо сложнее. Разговор продолжался бы до бесконечности, не рискни Орландо упомянуть, что и сам осмелился кое-что написать – и тут поэт вскочил со стула. За панелью пискнула мышь, заявил он. По правде сказать, объяснил Грин, нервы так напряжены, что писк мыши выбивает его из равновесия недели на две. Дом наверняка кишит грызунами, просто Орландо их не слышит. Затем поэт подробно рассказал Орландо о своем самочувствии за последние десять лет. Здоровье оказалось таким плохим, что просто странно, как тот дожил до сего дня. Он перенес парез, подагру, лихорадку, водянку и три вида горячки одну за другой, вдобавок ко всему у него увеличены сердце, селезенка и больная печень. Хуже всего, заверил поэт, боли в спине, которые просто не поддаются описанию. Позвонок в верхней трети горит огнем, второй снизу – холоден как лед. Порой он просыпается, и голова налита свинцом, в иной раз в мозгу пылает тысяча восковых свечей и словно шутихи запускают. По его словам, он может почуять лепесток розы под матрасом и ориентироваться в Лондоне с завязанными глазами, узнавая дорогу по булыжникам под ногами. В то же время его организм – аппарат настолько тонкий и совершенный (тут он как бы непроизвольно поднял руку и действительно – та была идеальной формы), что просто уму непостижимо, почему его поэма разошлась всего в пятистах экземплярах, но виной тому, конечно, происки врагов. Все, что он может сказать, заключил Ник Грин, стукнув кулаком по столу, в Англии поэзия мертва!

Как такое возможно, если Шекспир, Марло, Бен Джонсон, Браун, Донн продолжают творить или только что перестали писать, удивился Орландо, перечисляя имена своих кумиров.

Грин сардонически хмыкнул. Шекспир, признал он, написал пару неплохих сценок, хотя и позаимствовал их по большей части у Марло. Надежды тот подавал, но что сказать о мальчишке, который не дожил до тридцати? В свою очередь, Браун пишет стихи в прозе, и публике скоро эти проделки наскучат. Донн – просто шарлатан, облекающий отсутствие смысла в суровые слова. Простаки ведутся, однако через годик подобный стиль наверняка выйдет из моды. Что касается Бена Джонса – Бен Джонс ему друг, а о друзьях он никогда не отзывается худо.

Да, заключил он, эпоха расцвета литературы миновала, кончилась вместе с Древней Грецией, и елизаветинская поэзия уступает греческой во всех отношениях. В античности люди лелеяли божественные устремления, которые сам он называет La Gloire[7] (Грин произнес «Глорр», так что Орландо понял его не сразу). Теперь же молодые сочинители – в кабале у книготорговцев и готовы строчить любую дрянь, лишь бы продать. Шекспир виновнее всех и уже за это расплачивается. Их собственная эпоха, по словам Грина, отмечена немереной фанаберией и сумасбродными экспериментами – греки ни на миг не допустили бы ни того, ни другого. Хотя ему очень больно такое говорить – литературу он любит, как жизнь, – в настоящем он не видит ничего хорошего, на будущее даже не надеется. Здесь поэт налил себе еще бокал вина.

Орландо его откровения потрясли, и все же он не мог не заметить, что сам критик не выглядит расстроенным. Совсем напротив, чем больше тот обличал свою эпоху, тем благодушнее становился. Помнится, однажды вечером в таверне «Петух» на Флит-стрит он встретил Кита Марло и кое-кого еще. Кит был в приподнятом настроении и довольно пьян, а напивался он быстро, и настроен на дурашливый лад. Так и стоит у него перед глазами: воздел стакан, икает и говорит: «Чтоб я сдох, Билл! – (Это он Шекспиру.) – Грядет большая волна, и ты – на самом гребне!», под этим он имел в виду, объяснил Грин, что они находятся на грани великой эпохи в английской литературе, и Шекспир станет довольно заметной фигурой. К его счастью, через пару дней Марло погиб в пьяной драке и не дожил до того, чтобы увидеть, как именно исполнится сие пророчество. «Бедный глупец, – вздохнул Грин, – надо же такое сказануть! Поистине великая эпоха… Елизаветинская – и великая!..»

– Посему, дорогой мой лорд, – продолжил поэт, устраиваясь в кресле поудобнее и поигрывая вином в бокале, – мы должны извлечь из нее максимум пользы, бережно относиться к прошлому и почитать тех немногих сочинителей, кто берет за образец античность и пишет не ради денег, а исключительно ради Глорр. – (Орландо желал бы ему лучшего прононса). – Глорр, – продолжал Грин, – вдохновение умов благородных. Имей я небольшой пенсион в три сотни фунтов ежегодно, выплачиваемый ежеквартально, жил бы лишь ради Глорр. По утрам лежал бы в постели и читал Цицерона. Подражал бы его слогу столь искусно, что разницы вы бы и не заметили. Вот что я называю хорошей литературой, – пояснил Грин, – вот что я называю Глорр! Но для этого мне необходим пенсион».

Между тем Орландо оставил всякую надежду обсудить с поэтом собственные сочинения, но разве это имело значение, если беседа переключилась на жизнь и личность Шекспира, Бена Джонса и остальных, кого Грин знал близко и о ком мог рассказать тысячу наизанятнейших историй. Орландо никогда так не смеялся! Значит, вот каковы его кумиры! Половина – пропойцы, и все до единого ловеласы. Многие скандалили со своими женами, никто не брезговал ни ложью, ни самыми мелочными интригами. Стихи они царапали, стоя в дверях типографии, на оборотной стороне счета за стирку, который клали на голову мальчика на побегушках. Так пошел в печать «Гамлет», «Король Лир», «Отелло». Неудивительно, заметил Грин, что в пьесах столько огрехов. Оставшееся время уходило на кутежи и пирушки в тавернах и пивных садах, где сочинители блистали остроумием и проделками, которые даже не снились придворным шалопаям. Все это Грин выкладывал с таким воодушевлением, что привел Орландо в полнейший восторг. Поэт бесподобно пародировал своих собратьев по перу, возвращая их к жизни, и делился интересными замечаниями о книгах при условии, конечно, что те написаны три сотни лет назад.

Время шло, и Орландо испытывал к своему гостю странную смесь симпатии и презрения, восхищения и жалости, а также чувства настолько неопределенного, что его невозможно облечь в слова, чувства с примесью страха и восхищения. Грин говорил о себе без умолку, но оказался таким приятным рассказчиком, что заслушаешься. Еще он был остроумен, дерзок, фривольно отзывался о Господе и женщинах, владел самыми диковинными умениями и навыками, знал множество престранных обычаев и традиций, умел приготовить салат тремя сотнями способов, превосходно разбирался в купажировании вин, играл на полудюжине музыкальных инструментов и первым (а возможно, и последним) додумался жарить сыр в огромном камине итальянского мрамора. При этом не отличал герань от гвоздики, дуб от березы, мастиффа от грейхаунда, ярку от овцы, пшеницу от ячменя, пашню от залежи, не слыхал о севообороте культур, думал, что апельсины растут под землей, а репа – на деревьях, сельскому пейзажу предпочитал городской – все это и многое другое изумляло Орландо, ведь прежде он подобных экземпляров не встречал. Горничные Грина презирали, но хихикали над его шутками, лакеи не выносили Грина на дух и все же околачивались поблизости, чтобы послушать его истории. В самом деле, в доме никогда не царило такое оживление, как при нем, – и это заставило Орландо призадуматься над своим образом жизни и укладом. Он вспомнил привычные разговоры про апоплексический удар испанского короля или вязку собак, вспомнил, как целыми днями расхаживал от конюшни к гардеробной, вспомнил, как лорды храпели над своим вином и ненавидели всякого, кто рискнет их разбудить. Как крепки и подвижны были они телом, как слабы и скудны умом! Встревоженный подобными мыслями Орландо утратил душевное равновесие и пришел к выводу, что впустил в дом проклятый дух смуты, а посему не знать ему отныне покоя.

Между тем Ник Грин пришел к прямо противоположному заключению. Нежась утром в кровати с мягчайшими подушками, на тончайших простынях и глядя в эркерное окно на газон, три века не знавший ни одуванчика, ни конского щавеля, он думал о том, что пора уносить ноги, иначе захлебнется в роскоши. Поднявшись и слушая воркование голубей, одеваясь и слушая шелест фонтанов, он думал, что без грохота телег по мостовой Флит-стрит уже не напишет ни строчки. Если так будет продолжаться, подумал он, заслышав, как в соседней комнате лакей разжигает камин и ставит на стол серебряную посуду, я усну и (тут он протяжно зевнул) умру прямо во сне.

Поэтому он наведался в покои Орландо и объяснил, что из-за тишины ночью глаз не сомкнул. (Действительно, дом был окружен парком миль пятнадцать в диаметре и десятифутовой стеной.) Тишина, заметил он, действует ему на нервы больше всего. С позволения Орландо он закончит свой визит сегодня же утром. Орландо ощутил изрядное облегчение и в то же время огромное нежелание его отпускать. Дома, подумал он, без него станет очень скучно. При расставании (ибо до сих пор ему так и не удалось затронуть эту тему) он имел опрометчивость вручить поэту «Смерть Геркулеса» и спросить его мнения. Поэт рукопись взял, пробормотал что-то про Глорр и Цицерона, но Орландо его перебил, пообещав выплачивать пенсион ежеквартально, и засим Грин, рассыпаясь в любезностях, прыгнул в карету и был таков.

Никогда еще пиршественный зал не казался таким огромным, великолепным и пустым, как после отъезда гостя. Больше никогда в жизни Орландо не хватит духа жарить тосты с сыром в итальянском камине. Никогда ему не хватит остроумия отпускать шуточки про итальянские картины, не хватит сноровки смешивать пунш должным образом, а тысячи острот и сумасбродных выходок утрачены навсегда. И все же какое облегчение избавиться от ворчливого голоса, какая роскошь вновь побыть одному – невольно думал он, отпуская мастиффа, просидевшего на привязи все шесть недель, поскольку тот кусал поэта всякий раз, как видел.

Ник Грин высадился на углу Феттер-лейн вечером того же дня и обнаружил, что дома за время его отсутствия мало что изменилось: миссис Грин рожала очередного младенца в одной комнате, Том Флетчер пил джин в другой, книги валялись на полу, обед – как и заведено – подали на туалетном столике, где детишки лепили из грязи куличики. Вот она, подходящая атмосфера для поэта, понял Грин, только тут и можно писать, чем он и занялся. Тема лежала на поверхности: благородный лорд у себя дома. Новая поэма будет называться «Визит в поместье вельможи» или вроде того! Выхватив перо, которым сынишка щекотал уши коту, и макнув в пашотницу, служившую чернильницей, Грин тут же накропал весьма едкую сатиру. В молодом лорде без труда угадывался Орландо, высмеивались его самые откровенные высказывания и поступки, увлечения и глупости – все списано с натуры, вплоть до цвета волос и грассирования на иностранный манер. И словно для того, чтобы у читателя не осталось и тени сомнения, Грин взял на себя труд процитировать почти без купюр отрывки из аристократической трагедии «Смерть Геркулеса», которую нашел, как и ожидал, велеречивой и напыщенной до невозможности.

Памфлет выдержал сразу несколько переизданий и позволил оплатить десятые роды миссис Грин, а вскоре друзья, которые всегда готовы позаботиться о таких вещах, не преминули послать экземпляр Орландо. Прочтя его с убийственным хладнокровием от начала и до конца, он вызвал лакея, взял щипцы для камина и протянул ему сей опус, велев бросить в самую вонючую навозную кучу во всем поместье. Когда лакей кинулся исполнять приказ, Орландо его остановил. «Бери самую быструю лошадь в конюшне и скачи во весь дух в Харвич. Там сядешь на корабль, отправляющийся в Норвегию. Купи в королевском питомнике двух лучших элкхундов, кобеля и суку. Возвращайся без промедления. Ибо, – пробормотал молодой лорд едва различимо, склонившись над книгой, – с людьми я покончил».

Вышколенный лакей поклонился и исчез. Он справился с заданием столь расторопно, что вернулся ровно через три недели с двумя лучшими элкхундами, причем сука ощенилась прямо под обеденным столом тем же вечером, дав жизнь выводку из восьми превосходных щенков. Орландо велел отнести их к себе в спальню.

– Ибо, – заявил он, – с людьми я покончил.

Впрочем, пенсион поэту он выплачивал исправно.

Таким образом, в возрасте тридцати лет или около того сей юный вельможа не только испытал все, что может предложить жизнь, но и убедился в никчемности ее даров. Любовь и слава, женщины и поэты не стоят ничего. Литература – фарс. В ту ночь, когда он прочел памфлет Грина «Визит в поместье вельможи», Орландо спалил дотла все пятьдесят семь своих сочинений, сохранив одну рукопись – «Дуб» – юношеский опыт, мечту, к тому же очень короткую. Отныне доверять он мог лишь собакам и природе, элкхунду и розовому кусту. Мир во всем его разнообразии, жизнь во всей ее сложности свелись к двум вещам. Собаки и куст – вот и все. Итак, сбросив с плеч огромную гору иллюзий и чувствуя себя голым и беззащитным, он свистнул собак и зашагал по парку.

Он так долго просидел в уединении особняка, занимаясь сочинительством и чтением, что почти забыл о прелестях природы, которая в июне поистине великолепна. Взобравшись на высокий холм, откуда в ясные дни видна добрая половина Англии с кусочком Уэльса и Шотландия, Орландо бросился на землю у корней любимого дуба и понял: если до конца своих дней ему не суждено заговорить ни с мужчиной, ни с женщиной, если собаки не разовьют в себе дар речи, если он больше никогда не встретит ни поэта, ни княжну, то вполне сносно проживет до конца дней.

Сюда он и приходил день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем, год за годом. Орландо наблюдал, как желтеет листва берез, как распускаются молодые папоротники, как луна зарождается и становится полной, он наблюдал – впрочем, читатель и сам способен вообразить следующий пассаж, где каждое дерево и куст сначала зеленеют, потом желтеют, луна восходит и солнце садится, разражается шторм и наступает хорошая погода, все возвращается на круги своя и так продолжается сотню или три сотни лет, не считая пригоршни сора и паутины, которую любая старуха может вымести за полчаса – к сему выводу, нельзя не признать, мы могли бы прийти гораздо быстрее, просто написав: «Пронеслись годы» (и указать в скобках точное количество лет), и ничего бы не изменилось.

К сожалению, хотя время и вынуждает животных и растения цвести и увядать с поразительной систематичностью, оно не влияет на человеческий разум столь же просто. Более того, человеческий разум влияет на время не менее странным образом. В причудливой стихии человеческого духа час может растянуться пятидесяти– или даже стократно; с другой стороны, в нашем сознании час вполне может уложиться в одну секунду. О странном несоответствии между тем, что мы видим на часах, и тем, что чувствуем, известно слишком мало, и тут хорошо бы углубиться в предмет. Увы, биограф, чьи интересы, как мы уже говорили, весьма ограниченны, вынужден довольствоваться одним простым утверждением: когда человек достигает тридцати лет, как теперь случилось с Орландо, то время, когда он думает, непомерно растягивается, а время, когда действует – непомерно сокращается. Как следствие, Орландо отдавал распоряжения и управлял своими обширными поместьями в мгновенье ока, зато в одиночестве, на холме под дубом, секунды начинали набухать и раздуваться, пока ему не казалось, что те не минуют никогда. Более того, они умудрялись заполнять себя самыми причудливыми вещами. Орландо не только столкнулся с вопросами, которые поставят в тупик мудрейших из мужей, вроде: «Что такое любовь?», «Что такое дружба?», «Что такое истина?», но и обнаружил, что стоит задаться ими, как на него обрушивается все прошлое, которое виделось ему чрезвычайно протяженным и разнообразным, врывалось в падающую секунду, раздувалось двенадцатикратно, расцвечивало ее тысячью оттенков и заполняло всяческим хламом со всей вселенной.

В подобных размышлениях (или как их ни назови) он провел долгие месяцы и годы своей жизни. Без преувеличения можно сказать, что после завтрака он выходил тридцатилетним, а к ужину возвращался пятидесятипятилетним. Иные недели добавляли ему целый век, другие – не больше трех секунд. В общем, задача определения протяженности человеческой жизни (говорить о сроке, отпущенном животным, мы даже не рискнем) нам не под силу, поскольку едва мы скажем, что она тянется годами, как нам напоминают, что она пролетает быстрее, чем опадает с розы лепесток. Из двух сил, которые то попеременно, а то и одновременно (что еще больше сбивает с толку) верховодят нашей несчастной глупой головой – скоротечность и долговечность, – Орландо находился под влиянием то божества со слоновьими ногами, то мухи с комариными крылышками. Жизнь казалась ему невероятно долгой и в то же время промелькнула вмиг. Но даже в те моменты, когда она тянулась неимоверно медленно и мгновенья разбухали особенно сильно, когда он бродил по бескрайним пустыням вечности, ему было недосуг разглаживать и расшифровывать те убористо исписанные листы пергамента, которые за тридцать лет жизни среди мужчин и женщин туго свились в его сердце и мозгу. Задолго до того, как Орландо перестал думать о Любви (тем временем дуб покрылся листвой и сбросил ее дюжину раз), с поля боя ее изгнала Гордыня, следом явились Дружба и Литература. Поскольку первый из вопросов остался без ответа – что такое любовь? – она возвращалась при малейшей возможности или без нее и вытесняла книги, метафоры, вопросы о смысле бытия на периферию – дожидаться шанса вновь вступить в игру. Процесс тормозили богатые иллюстрации, причем не только картинки – старуха-королева Елизавета в розовой парче, лежащая на гобеленовом диване с табакеркой из слоновой кости и золотым клинком, но и запахи – душилась она крепко, и звуки – в тот зимний день в Ричмонд-парке тявкали олени. Итак, мысли о любви неразрывно сплавились со снегом и зимой, пылающим камином, русскими женщинами, золотыми клинками и благородными оленями, с чавканьем старого короля Якова, шутихами и мешками сокровищ в трюмах елизаветинских кораблей. За каждым элементом, едва Орландо пытался сдвинуть его с места в своем сознании, тянулись соседние элементы, вцепившиеся в него, как в кусок стекла, пролежавший год на дне моря, вцепляются кости, стрекозы, монеты и локоны утопленниц.

– Опять метафора, клянусь Юпитером! – восклицал Орландо (что показывает, насколько беспорядочно работал его ум и какими окольными путями бродил, а также объясняет, почему дуб множество раз зацветал и сбрасывал листву, прежде чем Орландо пришел к приемлемому заключению о сущности Любви). – В чем тогда смысл? Почему бы просто не сказать… – и он пытался сформулировать в течение получаса – или двух с половиной лет? – как по-простому сказать, что такое любовь. – Подобный образ явно не соответствует действительности, – возражал он сам себе, – ведь ни одна стрекоза, разве что при весьма необычных обстоятельствах, на дне моря не выживет. А если Литература не суженая и не наложница Истины, что же она такое?.. Черт возьми! – восклицал он. – Зачем говорить наложница, если уже сказал суженая?! Почему бы просто не сказать, что думаешь, и дело с концом?

И он пытался говорить, что трава зеленая, а небо голубое, тем самым умилостивив неколебимый дух поэзии, перед которой все еще преклонялся, хотя и с безопасного расстояния.

– Небо голубое, – говорил Орландо, – трава зеленая.

Подняв взгляд, он обнаруживал, что на самом деле небо подобно вуалям, соскользнувшим с волос тысячи мадонн, а трава колышется и мрачнеет, как тысяча дев, что рвутся из объятий косматых сатиров в зачарованном лесу.

– Ей-богу, – говорил Орландо (ибо приобрел пагубную привычку разговаривать сам с собой), – я не вижу, что одно утверждение правдивее другого. Оба ложные!

И он отчаялся понять, что такое любовь и что такое истина, и впал в глубокую хандру.

Как странно наблюдать за Орландо, который вольготно раскинулся под своим дубом июньским днем, оперевшись на локоть, ведь столь прекрасный молодой человек с блестящими способностями и здоровым телом, о чем свидетельствуют румяные щеки и крепкие конечности, – человек, который, не раздумывая, бросается в атаку или принимает вызов на дуэль, настолько подвержен летаргии ума, причем, когда дело доходит до поэзии и его способности к ней, засмущается, как маленькая девочка под материной дверью. Мы полагаем, глумление Грина над его трагедией ранило Орландо не меньше, чем насмешка княжны над его любовью. Однако вернемся…

Орландо продолжал размышлять. Он смотрел на траву, на небо и пытался сообразить, как о них сказал бы настоящий поэт, печатавшийся в Лондоне. Между тем память (чьи повадки мы уже описывали) удерживала перед его мысленным взором физиономию Николаса Грина, словно этот саркастичный, болтливый тип, к тому же двуличный, – само воплощение Музы, и Орландо обязан служить ему верой и правдой. И летним утром Орландо предлагал множество фраз – и простых, и замысловатых, но Ник Грин все качал головой, презрительно усмехался и бубнил про Глорр, Цицерона и смерть современной поэзии. Наконец Орландо вскочил (была уже зима, причем весьма студеная) и произнес одну из самых важных клятв в своей жизни, ибо она обрекала его на рабство, суровее которого не сыскать. «Будь я проклят, – объявил он, – если напишу еще хоть слово, чтобы ублажить Ника Грина или Музу! Плохо ли, хорошо или посредственно, но с сегодняшнего дня я буду писать только для собственного удовольствия!», после чего сделал вид, что разрывает кипу бумаг и бросает в лицо этому болтливому насмешнику. Память съежилась, как бродячая собака, когда нагибаешься за камнем, и убрала образ Ника Грина с глаз долой, подменив его… да ничем не подменив!

Тем не менее Орландо продолжал свои размышления. Ему было о чем подумать. Порвав пергамент, он разорвал в клочья украшенный всевозможными завитушками и геральдическими символами свиток, который создал в уединении своих покоев, назначив себя, как король назначает послов, первым поэтом страны, первым поэтом эпохи, навеки даровав своей душе бессмертие, а телу – гробницу среди лавров и эфемерных стягов всенародного поклонения. Сколь ни радужны эти мечты, он разорвал их в клочья и выбросил в мусор. «Слава, – сказал он, – подобна (поскольку в отсутствие Ника Грина сдерживать его было некому, он упивался образами, из коих мы приведем парочку самых скромных) расшитому камзолу, что сковывает движения, серебряной кирасе, что сжимает сердце, раскрашенному щиту, что скрывает пугало» и так далее и тому подобное. Суть речи сводилась к тому, что слава мешает и сковывает, в то время как безвестность окутывает человека подобно туману, позволяет уму свободно идти своим путем. Человека безвестного облекает милосердная завеса тьмы. Никто не знает, откуда он приходит и куда уходит. Он может искать истину и говорить ее, ведь лишь он один свободен, лишь он правдив, лишь он в мире с самим собой. Итак, Орландо успокоился под дубом, чьи выступавшие над землей твердые корни казались ему даже удобными.

Надолго погрузившись в глубокие размышления о пользе, которую несет безвестность, о чувстве защищенности и прочих утешениях, когда ты подобен волне, что возвращается в глубины моря, он думал о том, как безвестность избавляет ум от зависти и злобы, как запускает по жилам потоки щедрости и великодушия, как позволяет давать и брать без ожидания благодарности и похвал; видимо, так жили все великие поэты (хотя скромные познания в греческом не позволили Орландо подкрепить свое предположение), ибо, думал он, Шекспир наверняка именно так и писал, и храмовые зодчие именно так и строили: анонимно, не нуждаясь ни в благодарности, ни в признании, была бы только работа днем и кружка эля на ночь… «Сколь прекрасна такая жизнь, – думал Орландо, вытягиваясь под дубом. – Почему бы не наслаждаться каждым мигом?» Мысль поразила его, словно пуля. Тщеславие упало, словно гиря. Избавившись от изжоги отвергнутой любви и прочих укусов и уколов, которыми жизнь его жгла, словно крапива, пока он еще жаждал славы, и уже не властная над тем, кому до славы дела нет, он открыл глаза, которые все это время были широко распахнуты, но зрели лишь мысли, и увидел внизу в лощине свой дом.

Дом, озаренный солнечным светом ранней весны, походил скорее на город, причем город, выстроенный не как заблагорассудится, а планомерно, в едином замысле, одним архитектором. Дворики и надворные постройки – серые, красные, темно-фиолетовые – располагались упорядоченно и симметрично; иные имели прямоугольную форму, иные – квадратную; один украшал фонтан, другой – статуя; плоские крыши чередовались с остроконечными; где-то возвышалась колокольня, где-то – капелла, в промежутках между строениями росли зеленые, тучные травы, кипы кедров и пестрели цветники; и все обрамляла мощная стена, причем таким образом, что каждый элемент чувствовал себя на своем месте вполне вольготно. Из бесчисленных труб в воздух поднимались клубы дыма. Огромное и в то же время выстроенное по уму здание, которое может вместить тысячу человек и пару тысяч лошадей, – думал Орландо, – воздвигли безымянные зодчие. Здесь жили многие поколения его предков. Ни один из тех Ричардов, Джонов, Анн, Елизавет не оставил после себя и следа, зато все вместе, работая лопатами и швейными иголками, занимаясь любовью и рожая детей, создали это наследие.

И дом показался Орландо величавым и человечным как никогда.

Почему же ему так хотелось над ними возвыситься? Теперь стремление улучшить, превзойти сие анонимное творение, результат труда исчезнувших рук, выглядело в высшей степени тщеславным и самонадеянным. Лучше умереть безвестным и оставить после себя какую-нибудь арку, сарайчик для садового инвентаря, ограду, за которой спеют персики, чем сгореть без следа, промелькнув огненным метеором. В конце концов, сказал себе Орландо, загораясь при виде зеленой лужайки под сенью огромного дома, неизвестные лорды и леди, жившие здесь, позаботились о тех, кто придет после них на случай, если потечет крыша или упадет дерево. На кухне всегда имелся теплый уголок для старого пастуха и еда для голодных, кубки всегда начищались до блеска, даже если хозяев одолевала хворь, в окнах горел свет, даже если те находились при смерти. Пусть они и были лордами, зато вполне довольствовались тем, что уйдут в небытие вместе с кротоловами и каменотесами. Безвестные дворяне, забытые зодчие – Орландо обращался к ним с теплотой, полностью опровергавшей тех клеветников, что обвиняли его в холодности, равнодушии, бездеятельности (правда в том, что зачастую иные качества находятся совершенно не у тех, в ком мы их ищем) – и он обращался к своему дому и роду в самых прочувствованных выражениях, но чуть дошло до эффектной концовки речи – что же за речь без эффектной концовки? – он сбился. Закончить хотелось с размахом в том смысле, что он пойдет по их стопам, и добавить к зданию еще один камень. Впрочем, здание и так уже занимало девять акров, поэтому еще один камень был бы неуместным излишеством. А как насчет мебели? Как насчет стульев, столов, прикроватных ковриков? Достойным финальным аккордом станет то, чего дому не хватает. Отложив концовку речи на потом, Орландо зашагал вниз по склону, решив отныне посвятить себя обустройству особняка. Известие о том, что хозяину требуется ее содействие, вызвало слезы на глазах старой доброй миссис Гримсдитч, достигшей уже преклонных лет. Они прошлись по дому вместе.

В спальне короля («еще старого доброго Якова, милорд», заметила она, намекая, сколько времени прошло с тех пор, как под крышей почивал король, но дни гнусного парламента миновали, и теперь в Англии вновь воцарилась монархия) у вешалки для полотенец не хватало ножки; в каморке, смежной с комнатой пажа герцогини, не хватало подставки для рукомойника; мистер Грин так испачкал ковер своей вонючей трубкой, что миссис Гримсдитч на пару с Джуди не смогли его оттереть, как ни старались. И вообще, когда Орландо прикинул, что обставить креслами розового дерева и комодами из кедра, серебряными рукомойниками, фаянсовыми раковинами и персидскими коврами каждую из трехсот шестидесяти пяти спален, – задача не из легких, и даже если после этого от его состояния и останется несколько тысяч фунтов, их едва ли хватит, чтобы обновить гобелены в галереях, обставить обеденный зал резными стульями, а королевские опочивальни – зеркалами из чистого серебра и креслами из того же металла (к серебру он питал подлинную страсть).

И Орландо всерьез взялся за работу, что неопровержимо доказывают его книги расходов. Давайте взглянем на список покупок того периода, с указанной на полях стоимостью – которую лучше опустим!

За пятьдесят испанских одеял и столько же штор из алой и белой тафты, к ним же кайма из белого атласа, вышитая алым и белым шелком…

За семьдесят желтых атласных кресел и к ним шестьдесят стульев с чехлами тонкого полотна…

За шестьдесят семь столов орехового дерева…

За семнадцать дюжин ящиков по пять дюжин бокалов венецианского стекла в каждом…

За сто две ковровые дорожки по тридцать ярдов в длину каждая…

За девяносто семь подушек из алого дамаста, обшитых серебряным кружевом, и к ним скамеечки для ног из той же ткани и стулья…

За пятьдесят люстр в дюжину свечей каждая…

Знаете, списки поневоле заставляют нас зевать, и на этом мы остановимся только лишь потому, что читать каталог утомительно, а не потому, что он закончен. В нем более девяносто девяти страниц, и итоговая сумма достигает нескольких тысяч – то есть миллионов в переводе на наши деньги. Проведя подобным образом весь день, под вечер лорд Орландо подсчитывал, во сколько ему обойдется сровнять с землей миллион кротовин, если платить работникам по десять пенсов в час, и сколько центнеров гвоздей по пять пенсов и полпенни за штуку потребуется, чтобы починить ограду парка, которая тянется на пятнадцать миль. И так далее и так далее.

Увы, повествование выходит довольно утомительным, поскольку один буфет похож на другой, и любая кротовина мало чем отличается от миллиона таких же. Порой нашему герою выпадали приятные поездки и даже занятные приключения. К примеру, как-то раз Орландо усадил за работу целый городок слепых мастериц близ Брюгге, чтобы те вышили портьеры для кровати под серебряным балдахином, а история о том, как однажды в Венеции ему удалось купить у мавра (приставив к горлу клинок) дивный лакированный ларчик, в иных руках, несомненно, заслуживала бы изложения. Да и работы по переустройству особняка также отличались разнообразием: то привезут из Сассекса подводы с огромными деревьями, которые распиливали поперек и выкладывали из них новые полы в галерее, то доставят сундук из Персии, набитый шерстью и опилками, а внутри – либо одна-единственная тарелка, либо перстень с топазом.

В конце концов в галереях больше не осталось места ни для одного лишнего стола, на столах – ни для одного ларца, в ларцах – для лишней чаши для цветов, в чашах – для лишней пригоршни благовоний, и так во всем особняке – короче говоря, благоустройство завершилось. В саду подснежники, крокусы, гиацинты, магнолии, розы, лилии, астры, георгины всех сортов, грушевые деревца и яблони, вишни и шелковицы, а также уйма редких цветущих кустарников и вечнозеленых деревьев росли столь густо, что корни их переплетались, и между ними не было ни клочка земли без цветов, ни полоски дерна без тени. Кроме того, Орландо привез экзотических птиц с ярким опереньем и двух малайских медведей, за неприветливыми манерами которых, как он верил, скрывались преданные сердца.

Теперь все было готово, когда же наступил вечер и зажглись бесчисленные серебряные светильники, легкие сквозняки, вечно бродящие по галереям, закачали синие и зеленые гобелены, благодаря чему казалось, что изображенные на них охотники несутся вскачь, а Дафна спасается бегством; когда засияло серебро, засверкал лак и запылало дерево, когда резные кресла вытянули подлокотники и по стенам поплыли дельфины с сидящими верхом русалками, когда все это и многое другое было готово и пришлось ему по вкусу, Орландо прогулялся по дому со своими элкхундами и испытал удовлетворение. Вот теперь, – подумал он, – я могу завершить свою речь. Пожалуй, лучше начать с начала. И все же, шествуя по галереям, он чувствовал: чего-то не хватает. Резных кресел и столов с богатой позолотой, диванов на львиных лапах с огибающими их лебедиными шеями, кроватей с мягчайшими перинами из лебединого пуха самих по себе недостаточно – то ли дело, когда на них сидят и лежат люди! Соответственно, Орландо принялся устраивать великолепные приемы для местного дворянства. Триста шестьдесят пять спален не пустовали месяцами, гости теснились на пятидесяти двух лестницах. В кладовых сновало три сотни слуг. Пиршества устраивались почти каждый вечер. В результате всего за несколько лет Орландо изрядно промотался и истратил половину состояния, зато приобрел добрую славу среди соседей, занял десятки почетных должностей в своем графстве и ежегодно получал в подарок дюжину книг с восторженными дарственными надписями, посвященных его светлости благодарными поэтами. И хотя в то время он старался не общаться с сочинителями и держаться подальше от иностранок, Орландо проявлял к женщинам и поэтам исключительную щедрость, за что его обожали и те, и другие.

В самый разгар пиршества, когда гости веселились вовсю, он удалялся в свои покои. Заперев дверь и оставшись в одиночестве, он доставал старую тетрадь, сшитую шелковыми нитками, позаимствованными тайком из материной шкатулки для рукоделия, и подписанную почерком школьника: «Дуб. Поэма». В ней он писал до полуночи и дольше. Впрочем, Орландо вымарывал почти столько же строк, сколько вносил, и довольно часто к концу года их становилось меньше, чем в начале, наводя на мысль, что создание поэмы растянется навечно. Историки литературы непременно заметили бы, что он совершенно изменил свой стиль. Орландо приструнил цветистость фраз, умерил велеречивость – век прозы обуздал сии бурные потоки. Даже ландшафт за окном присмирел, а заросли шиповника подрастеряли шипы и присмирели. Вероятно, чувства тоже слегка притупились, вкус меда и сливок уже не столь радовал. Кроме того, на улицах стало не в пример суше, в домах – светлее, что, несомненно, отразилось на стиле письма.

Как-то раз он с огромным трудом дописывал пару строк к поэме «Дуб», и вдруг краем глаза заметил какую-то тень. Вскоре он понял, что это не тень, а очень высокая женщина в шапочке для верховой езды и в накидке, идущая через прямоугольный двор, куда выходят окна его покоев. Поскольку двор был внутренний, Орландо удивился, как ей удалось туда проникнуть. Видение повторилось три дня спустя, потом в полдень среды. На сей раз Орландо решил последовать за ней, и незнакомка явно не боялась, что ее обнаружат, поскольку замедлила шаг и посмотрела хозяину прямо в лицо. Любая другая женщина, застигнутая врасплох на частной территории, растерялась бы, любая другая женщина с подобной внешностью и головным убором закрыла бы лицо мантильей. Любая, но только не эта. Ибо незваная гостья весьма напоминала зайца – испуганного, упрямого, зайца, чью робость подавила безмерная и глупая дерзость, зайца, что сидит прямо и сердито смотрит на своего преследователя огромными выпученными глазами, навострив дрожащие уши и нюхая воздух подрагивающим носом. Впрочем, эта зайка была футов шести ростом и вдобавок надела головной убор, делавший ее еще выше. Столкнувшись с Орландо, она уставилась на него взглядом, в котором сочетались испуг и дерзость.

Для начала она попросила, сделав неуклюжий реверанс, простить ее за вторжение. Потом, вновь поднявшись в полный рост, который составил около шести футов и двух дюймов, продолжила говорить – но с такими ужимками, заливаясь таким нервным смехом, что Орландо задумался, не сбежала ли она из сумасшедшего дома – и представилась эрцгерцогиней Харриет Гризельдой из Финстер-Орхорна и Сканд-оп-Бума что в Румынии. Якобы больше всего на свете ей хотелось с ним познакомиться. Она квартирует над булочной в Парк-Гейтс. Увидев портрет Орландо, она поняла, что он как две капли воды похож – тут незваная гостья расхохоталась – на ее давно покойную сестру. Сама она гостит при дворе, королева приходится ей кузиной. Король – отличный парень, но редко ложится спать трезвым. Здесь она вновь захихикала. Короче говоря, Орландо пришлось впустить ее в дом и угостить бокалом вина.

Внутри ее повадки обрели надлежащую румынской эрцгерцогине надменность, и, если бы она не продемонстрировала редкое для женщины знание вин и не сделала пару замечаний об огнестрельном оружии и спортивных обычаях своей страны, беседа вышла бы прескучная. Наконец, вскочив на ноги, она объявила, что вернется завтра же, скрючилась в чудовищном реверансе и ушла. Назавтра Орландо поехал кататься верхом. На следующий день он проигнорировал гостью, на третий задернул штору. На четвертый день пошел дождь, и он не смог оставить леди в сырости, да и вообще заскучал, поэтому пригласил в дом и поинтересовался ее мнением о доспехах своего предка – изготовил ли их мастер Джакоби или Топ. Орландо склонялся к Топу, она придерживалась другого мнения – неважно, какого именно. Для нашего повествования важнее другое: в ходе спора, коснувшегося выделки ремней для поножей, эрцгерцогиня Гарриет взяла золоченый щиток и примерила на ногу Орландо.

О том, что Орландо обладал парой самых стройных ног во всем королевском дворе, говорилось выше.

То ли она слишком нежно застегивала пряжку, то виновата ее покорная поза, то ли длительное уединение Орландо, то ли взаимное притяжение полов, то ли бургундское, то ли пылающий камин – любая из указанных причин годится, ведь всегда есть кого винить, что прекрасно воспитанный вельможа вроде Орландо, развлекая в своем особняке даму, которая намного его старше, даму с вытянутым как у лошади лицом и выпученными глазами, одетую весьма нелепо в мантилью и дорожный плащ, хотя время года и теплое, – всегда найдется, кого винить в том, что подобный вельможа теряет голову от страсти настолько внезапно, что вынужден выбежать вон из комнаты.

Вполне может возникнуть вопрос, что за страсть им овладела? И ответ столь же двуличен, как сама Любовь. Ибо Любовь… Впрочем, давайте на минутку оставим Любовь в покое и посмотрим, что случилось дальше.

Когда эрцгерцогиня Харриет Гризельда наклонилась, чтобы застегнуть пряжку, Орландо совершенно внезапно, ни с того ни с сего заслышал биение крыльев Любви. Отдаленный шелест мягкого оперенья пробудил в нем тысячи воспоминаний о бушующих потоках воды, о прелести снега и вероломстве во время наводнения; звук приближался, юноша покраснел и задрожал, разволновался, хотя и не думал уже, что на это способен, едва не протянул руки и не позволил прекрасной птице опуститься ему на плечи, когда – о ужас! – раздался скрипучий звук, который издают вороны, рассаживаясь на деревьях, и воздух потемнел от черных крыл, зазвенел от надсадного карканья, полетела труха, сучья и перья, и на плечи ему спикировала самая тяжелая и мерзкая из всех птиц – стервятник. И тогда Орландо выбежал из комнаты и послал лакея проводить эрцгерцогиню до кареты.

Ибо у Любви, к которой мы теперь можем вернуться, два лика – белый и черный, два тела – гладкое и мохнатое. У нее две руки, две ноги, два хвоста – по два экземпляра всего, что полагается, и каждый – полная противоположность другого. Тем не менее они так ладно пригнаны, что разделить их невозможно. В данном случае любовь Орландо начала свой полет, обратив к нему белый лик, выставив вперед гладкое и прелестное тело. Все ближе и ближе она подлетала, источая чистое наслаждение. Внезапно (вероятно, при виде эрцгерцогини) она перевернулась, явив другой лик и черное, лохматое, звероподобное тело, и на плечи ему грузно плюхнулась стервятница Похоть, а вовсе не райская птица Любовь. Потому-то он и сбежал, потому-то и крикнул лакея.

Увы, прогнать гарпию далеко не просто. Эрцгерцогиня так и осталась квартировать у пекаря, вдобавок Орландо преследовали день и ночь видения самого гнусного вида. Похоже, напрасно он обставлял свой дом серебром и развешивал по стенам гобелены, ведь в любой момент на стол к нему могла усесться перепачканная пометом птица. Вот она – тяжело хлопает крылами, снуя между креслами, вперевалку расхаживает по галереям. Вот взгромоздилась на каминную решетку. Стоило ее прогнать, как она возвращалась и стучала клювом в стекло, пока не разобьет.

Осознав, что дом больше непригоден для житья и конец этому следует положить немедленно, он поступил, как сделал бы на его месте любой молодой человек – попросил короля Карла отправить его чрезвычайным послом в Константинополь. Его величество как раз прогуливался по Уайтхоллу под руку с Нелл Гвин[8], и та кидалась в него фундуком. Какая жалость, вздохнула любвеобильная леди, что такие ножки покидают страну.

Однако судьба сурова, и Нелл могла лишь послать Орландо украдкой воздушный поцелуй, прежде чем он отплыл.

Глава 3

Как ни прискорбно, достоверных сведений об этапе карьеры Орландо, когда он играл наиважнейшую роль в общественной жизни своей страны, практически не сохранилось. Нам известно, что с возложенными на него обязанностями он справлялся превосходно, о чем свидетельствует золотая цепь рыцаря Ордена Бани[9] и герцогство. Нам известно, что он приложил руку к деликатнейшим переговорам между королем Карлом и турками, о чем свидетельствуют соглашения, хранящиеся в государственном архиве. Увы, во время пребывания Орландо в должности грянула революция, за ней пожар, и документы, из которых мы могли бы извлечь достоверные сведения, серьезно пострадали или были утрачены. Многие бумаги обуглились на середине особенно важной фразы. Едва мы приближаемся к разгадке тайны, над которой историки ломают голову не одну сотню лет, как в рукописи зияет дыра с палец. Мы сделали все возможное, чтобы составить из разрозненных обрывков краткую сводку, но довольно часто приходилось заниматься домыслами, строить догадки и даже использовать силу воображения.

По всей видимости, день Орландо протекал примерно в таком ключе. Около семи он вставал, облачался в длинный турецкий халат, выходил на балкон, раскуривал манильскую сигару и облокачивался на перила. Так он и стоял, завороженно глядя на раскинувшийся внизу город. В утренний час туман столь густой, что купола Святой Софии и прочих зданий словно парят над землей; постепенно дымка развеивается, и все обретает более четкие очертания – вот течет река, вот раскинулся Галатский мост, вот выпрашивают подаяние пилигримы в зеленых тюрбанах – кто без глаз, кто без носов, вот роются в отбросах бродячие псы, вот укутанные в платки женщины, вот вереницы ишаков, вот всадники с длинными шестами. Вскоре город пробудится, защелкают кнуты, зазвучат гонги, раздадутся призывы к молитве, погонщики захлестают мулов, загрохочут окованные колеса, и кислые запахи подходящего теста, специй и благовоний поднимутся до самой Перы, словно дыхание крикливого, пестрого и варварского племени.

Ничего, размышлял Орландо, обозревая сверкающий на солнце городской пейзаж, совершенно ничего общего ни с Сурреем и Кентом, ни с Лондоном и Танбридж-Уэллсом. Справа и слева вздымаются каменистые выступы негостеприимных азиатских гор, кое-где к ним лепятся невзрачные башни разбойничьих атаманов, и нигде ни домика приходского священника, ни помещичьего особняка, ни хижины, ни дуба, вяза, фиалки, плюща или шиповника. Нигде не видать ни живых изгородей, среди которых могли бы расти папоротники, ни пастбищ для овец. Дома – белые, словно яичная скорлупа, и такие же голые. Орландо изрядно удивляло, что он, англичанин до мозга костей, всем сердцем ликует при виде дикого ландшафта, смотрит и не может насмотреться на перевалы и горные пики, продумывая маршруты прогулок в одиночку по таким местам, где ступают лишь козы да пастухи, испытывает необычайную привязанность к ярким не по сезону цветам, обожает неухоженных бродячих псов гораздо сильнее, чем своих холеных элкхундов, и жадно вдыхает резкий запах улочек. Не раз он гадал, не связался ли во времена Крестовых походов какой-нибудь его предок с прекрасной черкешенкой, и считал это вполне вероятным, учитывая смуглость своего лица. Потом он удалялся в ванную.

Час спустя, должным образом надушенный, завитый и умащенный, Орландо принимал секретарей и прочих чиновников высокого ранга, заходивших один за другим с красными шкатулками, которые отпирались только его золоченым ключом. Внутри лежали документы чрезвычайной важности, увы, теперь почти утраченные, не считая пары клочков – здесь росчерк пера, там печать, вплавленная в лоскут обгорелого шелка. Судить об их содержании мы не можем, отметим лишь, что Орландо был очень занят, возясь с сургучом и печатями, лентами разных цветов для определенных нужд, выписыванием своих титулов и завитушек вокруг заглавных букв, и так до самого ланча – великолепной трапезы, состоявшей блюд из тридцати.

После ланча лакеи объявляли, что запряженная шестеркой карета подана, и он ехал с визитами к другим послам и высшим сановникам, сопровождаемый янычарами в багряных кереях, которые бежали впереди и махали огромными опахалами из страусовых перьев. Церемония везде была одинаковая. Добравшись до очередного двора, янычары ударяли по главному порталу опахалами, двери немедленно распахивались, открывая великолепно меблированный зал для приемов. Там сидели две фигуры, как правило противоположного пола. Происходил обмен глубокими поклонами и реверансами. В первой зале разрешалось говорить только о погоде. Заметив, что погода хорошая или ненастная, жаркая или холодная, посол проходил в следующую залу, где его приветствовали еще две фигуры. Здесь разрешалось сравнивать Константинополь в качестве места проживания с Лондоном, и посол, разумеется, сообщал, что предпочитает Константинополь, а хозяева, хотя и не бывали там, разумеется, Лондон. В следующей зале подробно обсуждалось здоровье короля Карла и здоровье султана. В следующей – здоровье посла и жены хозяина дома, но покороче. В следующей посол хвалил хозяйскую мебель, а хозяин – наряд посла. В следующей подавали восточные сладости, хозяин их всячески ругал, посол же превозносил. Наконец церемония завершалась курением кальяна и распитием кофе, и, хотя обе стороны усиленно изображали, что курят и пьют, ни табака в кальяне, ни кофе в чашке не было, поскольку будь они там, человеческий организм погиб бы от неумеренного потребления. Ибо едва посол заканчивал один визит, как ему надлежало делать следующий. Те же самые церемонии точно в таком же порядке повторялись в шести или семи других домах высших сановников, и частенько посол возвращался к себе лишь глубокой ночью. Хотя Орландо справлялся со своими обязанностями превосходно и никогда не отрицал, что они, пожалуй, составляют самую важную часть службы дипломата, он, несомненно, очень от них уставал и часто погружался в такое уныние, что предпочитал ужинать в одиночестве, в компании своих собак. Иногда он даже разговаривал с ними на родном языке. Еще говорят, что поздно вечером он выскальзывал за ворота, изменив облик таким образом, что часовые его не узнавали. И бродил в толпе по Галатскому мосту, прогуливался по базарам или даже сбрасывал обувь и присоединялся к верующим в мечетях. Однажды, когда он якобы лежал дома с лихорадкой, пастухи, пригнавшие коз на рынок, сообщили, что видели английского лорда на вершине горы и слышали, как тот молится своему Богу. Следует полагать, то был Орландо, а его молитва – декламация стихов, поскольку, как известно, он никогда не расставался с потрепанной рукописью, нося ее на груди, и слуги, подслушивая под дверью, рассказывали, что посол, оставшись в одиночестве, долго бубнит странным, певучим голосом.

Именно по таким фрагментам мы и пытаемся представить картину жизни Орландо и его характер в тот период. Слухи, легенды, анекдоты про вольное житье Орландо в Константинополе ходят и по сей день (мы уже привели в пример несколько случаев), лишний раз доказывая, что в пору своего расцвета он разжигал воображение и приковывал взгляды, благодаря чему память о нем сохраняла свежесть еще долго после того, как потерпели неудачу средства более долговечные. Он обладал таинственной властью, сочетавшей красоту, благородное происхождение и редчайший дар – назовем его обаянием, и хватит об этом. В нем горел «миллион свечей», как выразилась Саша, хотя сам Орландо не потрудился зажечь ни одной. Он двигался как олень, не думая о своих ногах. Говорил обычным голосом, а эхо отзывалось серебряным гонгом. В результате о нем ходило множество слухов. Он стал предметом обожания многих женщин и даже мужчин, которые вовсе не испытывали необходимости с ним разговаривать или смотреть на него, довольствуясь тем, что вызывали в своем воображении, особенно находясь среди романтичного пейзажа или на фоне живописного заката, образ статного джентльмена в шелковых чулках. Над бедными и неграмотными он имел ту же власть, что и над богатыми. Пастухи, цыгане, погонщики ослов и поныне распевают песни об английском лорде, который бросил свои изумруды в колодец – несомненно, речь идет о случае с Орландо, когда тот, в минуту гнева или же будучи пьян, сорвал с себя драгоценности и швырнул в фонтан, откуда их потом выловил паж. Впрочем, эта романтическая власть, как всем известно, часто сочетается с чрезвычайной сдержанностью натуры. Похоже, друзьями Орландо не обзавелся. Насколько нам известно, привязанностей он избегал. Некая светская леди приехала из самой Англии, чтобы находиться с ним рядом, и долго ему докучала, но он продолжал исполнять свои обязанности с таким рвением, что не успел пробыть послом на Золотом Роге и пару лет, как король Карл изъявил намерение возвести его в звание пэра. Завистники считали, что этим он обязан памяти Нелл Гвен о его стройных ножках. Впрочем, поскольку они встречались лишь однажды и она была чрезвычайно занята тем, что бросалась в его величество скорлупками от орехов, то вполне вероятно, что герцогство Орландо получил за свои заслуги, а не за изящные икры.

Здесь придется взять паузу, поскольку мы подошли к очень важному моменту в карьере нашего героя. Ибо присвоение титула стало поводом для нашумевшего и весьма спорного инцидента, о котором мы должны рассказать, по мере сил восстанавливая события по клочкам обгоревшей бумаги и лент. Случилось это в конце праздника Рамадан, когда фрегат под командованием сэра Адриана Скрупа привез орден Бани и герцогскую грамоту, и Орландо устроил по случаю великолепнейший прием, каких Константинополь еще не видел. Вечер был погожий, собралась огромная толпа, из окон посольства лился яркий свет. Повторимся, подробностей не сохранилось, поскольку огонь уничтожил все записи, оставив лишь разрозненные фрагменты, разжигающие любопытство еще сильнее. Тем не менее из дневника Джона Феннера Бригге, морского офицера, который был в числе приглашенных, мы знаем, что гости всех национальностей набились во двор «как сельди в бочку». Толпа теснилась неприятно близко, и Бригге взобрался на иудино дерево, чтобы лучше видеть происходящее. Среди местных разнесся слух (чем не лишнее доказательство таинственной власти Орландо над умами!), что должно свершиться чудо. «Поэтому, – пишет Бригге (увы, в рукописи столько обожженных мест и дыр, что иные фразы совершенно не читаемы), – когда шутихи начали взмывать в воздух, у нас возникли большие опасения, что местное население устроит давку… чревато неприятностями для всех… английские леди, моя рука сама потянулась к абордажной сабле. К счастью, – продолжает он в своей довольно нудной манере, – на тот момент наши страхи выглядели беспочвенными и, судя по поведению туземцев… Я пришел к выводу, что демонстрация нашего мастерства в искусстве пиротехники ценна хотя бы тем, что их впечатлит… превосходство британцев… В самом деле, великолепие зрелища не поддается описанию. Я поймал себя на том, что попеременно восхвалял Господа, ведь он позволил… вот бы моя бедная, дорогая мамочка… По приказу посла высокие окна, которые являются грандиозным достижением восточной архитектуры, неразвитой во многих других отношениях… распахнули настежь, и внутри мы увидели tableau vivant[10] или театральное представление, в котором английские леди и джентльмены… маскарад работы одного… Слов было не разобрать, но вид столь многих наших соотечественников и женщин, одетых весьма изысканно и элегантно… пробудил во мне чувства, коих я не стыжусь, хотя не в силах… Я намеревался наблюдать за поразительным поведением одной леди, рискующей привлечь к себе всеобщее внимание и опозорить весь женский род и свою страну, когда…» – к сожалению, ветка дерева не выдержала, лейтенант Бригге свалился на землю, и остальные записи посвящены выражению благодарности Провидению (играющему в дневнике роль весьма значительную) и подробному описанию полученных травм.

К счастью, мисс Пенелопа Хартоп, дочь генерала с той же фамилией, видела происходящее изнутри и продолжила рассказ в письме, тоже сильно поврежденном, которое все-таки дошло до ее подруги в Танбридж-Уэллс. Мисс Пенелопа пишет не менее восторженно, чем доблестный офицер. «Сногсшибательно, – восклицает она по десять раз на одной странице, – удивительно… совершенно неописуемо… золотая посуда… канделябры… негры в плисовых бриджах… пирамиды из мороженого… фонтаны глинтвейна… корабли его величества из желе… водяные лилии из лебедей… птицы в золотых клетках… джентльмены в алых бархатных… с разрезами… прически у леди футов шесть в высоту, не меньше… музыкальные шкатулки… Мистер Перегрин сказал, что я выгляжу очень мило, о чем пишу тебе, моя дорогая, лишь потому, что знаю… Ах, как я по вам всем соскучилась!.. превосходит все, что мы видели на променаде Пэнтайлс в родном Танбридж-Уэллс… уйма напитков… иные джентльмены перебрали… леди Бетти обворожительная… бедняжка леди Бонэм совершила досадную оплошность, сев мимо стула… все джентльмены очень галантны… тысячу раз пожалела, что тебя и дражайшей Бетси… Но в центре всеобщего внимания… как все признали единодушно, ибо никто не смог бы этого отрицать, был сам посол. Что за ножки! Что за личико! Что за манеры – вылитый принц! Как он вошел в комнату, а как вышел! А на лице его буквально написано, что он страдал – сама не знаю, почему я так решила. Говорят, виной тому какая-то леди. Бессердечное чудовище! Как могла представительница нашего нежного пола осмелиться на подобную наглость?! Посол не женат, и половина здешних женщин сходят по нему с ума… Тысяча, тысяча поцелуев Тому, Джерри, Питеру и дражайшей Мяу» [вероятно, речь о кошке].

Из выпуска «Газетт» того времени мы узнаем: «едва часы пробили двенадцать, посол появился в центре балкона, увешанного бесценными коврами. Справа и слева от него встали с пылающими факелами шесть турок из личной гвардии султана, каждый ростом выше шести футов. При его появлении в воздух взмыли шутихи, и толпа внизу громко закричала, на что посол ответил глубоким поклоном и сказал несколько слов благодарности на турецком, беглое владение которым принадлежит к числу его многочисленных достоинств. Далее вышел сэр Эдриан Скроуп в парадной форме британского адмирала, посол преклонил колено, адмирал надел ему на шею цепь Почетнейшего ордена Бани, потом приколол к груди Звезду рыцаря, после чего другой джентльмен из дипломатического корпуса торжественно возложил ему на плечи герцогскую мантию и поднес герцогскую корону на подушке алого бархата».

Наконец, необычайно величаво и грациозно, Орландо отвесил глубокий поклон, гордо выпрямился, взял золотой венец, украшенный орнаментом из земляничных листьев, возложил себе на чело столь царственным жестом, что свидетелям церемонии не забыть ее никогда. И тут началось всеобщее волнение. То ли зрители ожидали какого-то чуда (вроде бы предсказывали, что с небес хлынет золотой дождь), то ли жест посла выбрали в качестве сигнала атаки – достоверно неизвестно, но едва венец украсил голову Орландо, как началось всеобщее смятение. Зазвонили колокола, громкие вопли предсказателей перекрыли шум толпы, многие турки упали на землю и стали бить поклоны. Двери распахнулись, местные вбежали в банкетные залы. Испуганно закричали женщины. Некая леди, якобы умиравшая от любви к Орландо, схватила канделябр и швырнула об пол. Сложно сказать, чем все могло закончиться, если бы не присутствие сэра Адриана Скроупа и отряда британских матросов. Адмирал приказал трубить тревогу, сотня синих мундиров встала по стойке смирно, порядок восстановили, и наступила тишина, пусть и временная.

Покамест мы стоим на твердой, пусть и узкой, полоске суши, установленной истиной. Увы, так и неизвестно, что именно произошло. Впрочем, судя по показаниям часовых и других лиц, посольство опустело и закрылось на ночь как обычно, к двум часам пополуночи. Посол вроде бы ушел к себе в комнату, не снимая знаков отличий, и затворил дверь. Иные утверждают, что вопреки своему обыкновению он ее запер. Другие полагают, что чуть позже во дворе под окнами раздавались звуки музыки в деревенском стиле, как играют пастухи. Прачка, из-за больного зуба не сомкнувшая глаз, видела на балконе мужчину, завернутого в плащ или халат, тот сбросил веревку и втащил наверх женщину, сильно закутанную, но явно из простонародья. По словам прачки, они страстно обнялись, «как любовники», ушли в комнату, задернули шторы, и ничего больше ей разглядеть не удалось.

На следующее утро секретари посольства обнаружили герцога, как мы теперь должны его называть, глубоко спящим в смятой постели. В комнате царил беспорядок, венец валялся на полу, плащ и знаки отличия кучей лежали на стуле, стол устилали бумаги. Сначала подозрений ни у кого не возникло, поскольку ночь выдалась тяжелая. После полудня Орландо так и не проснулся, и тогда вызвали доктора. Вновь задействовали те же способы лечения, что и в предыдущем случае – припарки, жгучую крапиву, рвотные средства и прочие, но безуспешно. Орландо продолжал спать. Секретари сочли своим долгом разобрать бумаги на столе. Обнаружили много стихов, в которых часто упоминался дуб. Также там было много государственных документов и личных бумаг, касающихся управления недвижимостью в Англии. В конце концов наткнулись на документ гораздо большей важности – ни много ни мало как составленный по всем правилам и подписанный в присутствии свидетелей договор о заключении брака между его светлостью Орландо, рыцарем Ордена Подвязки и так далее и тому подобное, и Розиной Пепитой, танцовщицей, отец неизвестен, предположительно цыган, мать тоже неизвестна, предположительно торговка железным ломом на рынке напротив Галатского моста. Секретари в тревоге переглянулись. Орландо продолжал спать. За ним пристально наблюдали с утра до вечера, однако кроме ровного дыхания и обычного румянца других признаков жизни так и не обнаружили. Испробовали все средства, что могли предложить наука и личная смекалка, но разбудить посла так и не удалось.

На седьмой день забытья (четверг, десятого мая) прозвучал первый выстрел ужасного, кровавого мятежа, чьи грозные симптомы заметил лейтенант Бригге. Турки восстали против султана, подожгли город и предали каждого иностранца, которого смогли найти, либо мечу, либо бастонаде[11]. Нескольким англичанам удалось скрыться, но, как и следовало ожидать, джентльмены британского посольства предпочли умереть, защищая свои красные шкатулки, или, в крайнем случае, проглотить связки ключей, чем позволить им попасть в руки басурман. Мятежники ворвались в комнату Орландо, сочли его мертвым и забрали венец и парадное одеяние рыцаря Ордена Подвязки.

Вновь сгущается мрак, и лучше бы он сгустился совсем! Случись так, мы бы от всего сердца воскликнули, что мрак настолько непрогляден, что продолжать повествование нет смысла. Мы взяли бы перо и написали: «Конец». Мы могли бы поберечь чувства читателя и просто сказать, что Орландо умер и был погребен. Увы, Правда, Прямота и Честность (строгие богини, которые не дремлют и пристально следят за чернильницей биографа) кричат: «Нет!», подносят серебряные трубы к устам и в один голос требуют: «Правду!», вновь кричат: «Правду!» и в третий раз звенят в унисон: «Правду и ничего кроме Правды!»

И вот – слава небесам за эту передышку! – двери мягко растворяются, словно от дыхания мягчайшего и святейшего зефира, и входят три фигуры. Первой идет леди Беспорочность в белейшей повязке из ягнячьей шерсти на челе, и волосы ее подобны лавине свежевыпавшего снега, в руках – белое перо девственной гусыни. Следом за ней величавой поступью идет леди Целомудрие в диадеме из сосулек, сверкающей, как пламя, и глаза ее чисты как звезды, а пальцы столь холодны, что заморозят любого до костей. За ними по пятам, укрываясь в тени своих статных сестер, идет самая хрупкая и кроткая из них – леди Скромность, чье лицо можно увидеть лишь в те ночи, когда тонкий серп луны едва выглядывает из-за облаков. Приблизившись к центру комнаты, где все еще спит Орландо, сестры разражаются умоляющими и в то же время властными жестами. Первой выступает леди Беспорочность.

– Я храню покой спящего олененка, мне дорог снег, и восходящая луна, и серебристое море. Своими одеждами я укрываю пестрые куриные яйца и полосатые морские раковины, укрываю порок и нищету. Моя завеса опускается на все хрупкое, темное или сомнительное. Посему умолкните, не раскрывайте правды. О, пощадите, пощадите!

В ответ трубы гремят:

– Изыди, Беспорочность! Пошла прочь!

Тогда вступает леди Целомудрие:

– Я – та, чье прикосновение замораживает, чей взгляд обращает в лед. Я – танцующая звезда, опадающая волна. Приют мой – высочайшие Альпы, и когда иду, в волосах моих сверкают молнии, взгляд мой убивает. Чем дать Орландо проснуться, лучше заморожу его навсегда. О, пощадите, пощадите!

В ответ трубы гремят:

– Изыди, Целомудрие! Пошла прочь!

Тогда вступает леди Скромность, чей тихий голос едва различим:

– Я – та, что мужчины называют скромностью. Девственна я и останусь такой навсегда. Тучные нивы и плодородные виноградники не для меня. Прибавление мне претит, когда зреют яблоки и умножаются стада, я бегу, я бегу, роняя мантию. Волосы закрывают мне глаза. Я ничего не вижу. О, пощадите, пощадите!

В ответ вновь гремят трубы:

– Изыди, Скромность! Пошла прочь!

Скорбя и причитая, три сестры берутся за руки и медленно танцуют, вуали развеваются, льется песня:

– Правда, не выходи из своего ужасного логова. Укройся глубже, пугающая Правда. Ибо выставляешь напоказ, под безжалостное солнце то, чего лучше не знать и не совершать; ты обнажаешь постыдное, темное делаешь ясным, прячься же! Прячься! Прячься!

Сестры норовят прикрыть Орландо своими одеждами. Между тем трубы продолжают надрываться.

– Правду и ничего кроме Правды!

Сестры пытаются набросить вуали на раструбы, чтобы заглушить, но тщетно, ибо теперь ревут все трубы:

– Гнусные сестры, вон!

Сестры теряются и завывают в унисон, все еще кружась и размахивая вуалями вверх-вниз.

– Так было не всегда! Мужчинам мы больше не нужны, женщины нас презирают. Мы уходим, уходим. Я (говорит Беспорочность) – на куриный насест. Я (говорит Целомудрие) – на непокоренные высоты Суррея. Я (говорит Скромность) – в любой уютный уголок, заплетенный плющом.

– Ибо там, а не здесь [все три говорят хором, взявшись за руки и делая прощально-огорченные жесты в сторону постели, где спит Орландо] все еще обитают в гнездышках и будуарах, в конторах и судах те, кто нас любит; те, кто нас чтит – девственницы и дельцы, адвокаты и доктора; те, кто запрещает; те, кто отрицает; те, кто преклоняются перед нами, сами не зная, почему; те, кто превозносит нас, не понимая; все еще весьма многочисленное (хвала небесам!) племя добропорядочных граждан, которые предпочитают не видеть, не желают знать, любят темноту, те и поклоняются нам, и не зря, ведь мы даем им Богатство, Процветание, Уют, Покой. К ним мы и отправимся, а вас покинем. Идемте же, сестры, идемте! Здесь нам не место.

Они поспешно удаляются, размахивая вуалями, словно не осмеливаются взглянуть на то, что остается позади, и закрывают за собой дверь.

И вот мы остаемся совершенно одни в комнате со спящим Орландо и трубачами. Выстроившись в ряд, те издают громогласный рев:

– ПРАВДУ! – и Орландо просыпается.

Он потянулся. Встал. Он стоит перед нами совершенно голый, и пока трубы надрываются: «Правду! Правду! Правду!», нам остается лишь признать очевидное – теперь он женщина.

* * *

Трубы затихают вдали, Орландо стоит совершенно голый. С самого сотворения мира ни одно человеческое существо не выглядело столь восхитительно. Он сочетает в себе силу мужчины и грацию женщины. Пока он стоял, серебряные трубы тянули ноту, не желая покидать столь прелестное зрелище, вызванное их ревом, а Беспорочность, Целомудрие и Скромность, вдохновленные, несомненно, Любопытством, заглянули в дверь и попытались накинуть на обнаженную фигуру облачение вроде полотенца, которое, увы, так и не долетело, упав к его ногам. Орландо оглядел себя с головы до ног в зеркале во весь рост, не выказав и тени смущения, и отправился прямиком в ванную.

Воспользуемся заминкой в повествовании и дадим необходимые пояснения. Орландо стал женщиной – этого нельзя отрицать. Но во всех прочих отношениях он все тот же. Перемена пола, хотя и меняет будущее, не влияет на самосознание. Лицо, как доказывают портреты, практически то же. Память его – отныне мы должны, справедливости ради, говорить «она» вместо «он» – значит, память ее обозрела все события прошлого без малейших препятствий. Возможно, кое-где появилась легкая муть, словно в чистый колодец упала пара темных капель, какие-то краски слегка потускнели, не больше. Перемена произошла совершенно безболезненно и в полном объеме, да еще таким образом, что сама Орландо даже не удивилась. Многие люди, принимая это в расчет и полагая, что перемена пола противна природе, изо всех сил пытались доказать: (1) что Орландо всегда была женщиной, (2) что сейчас Орландо мужчина. Предоставим об этом судить биологам и психологам, мы же просто констатируем факт: до тридцати лет Орландо был мужчиной, а став женщиной, таковой и остался.

Пусть о проблеме различия полов пишут другие перья, нам же подобная тема претит, так что покончим с ней поскорее. Орландо помылась, надела турецкий халат и шаровары, которые могут носить представители обоих полов, после чего поневоле задумалась над своим положением. Любому читателю, следившему за ее приключениями с сочувствием, ясно, что оно чрезвычайно рискованное и затруднительное. Юная, благородная, красивая леди из высшего общества проснулась и обнаружила, что попала в положение гораздо более щекотливое, чем можно представить. Мы не стали бы ее винить, если бы она позвонила в колокольчик, завизжала или упала в обморок. Но Орландо вовсе не выказала подобных признаков волнения. Все ее действия отличались чрезвычайной обдуманностью и свидетельствовали об их преднамеренности. Сначала она внимательно изучила бумаги на столе, взяла те, что исписаны стихами, и укрыла у себя на груди; затем позвала свою салюки, которая не покидала постели хозяйки все эти дни, хотя буквально умирала от голода, покормила ее и расчесала, потом засунула за пояс пару пистолетов; наконец обернула вокруг шеи несколько ниток изумрудов и жемчугов высшего качества, прежде составлявших наряд посла. Засим выглянула из окна, протяжно свистнула и спустилась по разбитой и залитой кровью лестнице, заваленной корзинами для бумаг, договорами, депешами, печатями, сургучом и прочим, и вышла во двор. В тени исполинской смоковницы ждал старый цыган на осле, держа второго в поводу. Орландо села на ослика и так, в сопровождении отощавшей собаки и цыгана посол Великобритании при дворе султана покинул Константинополь.

Ехали несколько дней и ночей, попадая в разнообразнейшие приключения, иные с участием людей, иные с участием стихий, и во всех Орландо проявляла отвагу. В течение недели они достигли высокогорья за пределами Бурсы, где стоял цыганский табор, к которому и примкнула Орландо. Часто смотрела она на эти горы с балкона посольства, часто мечтала сюда попасть, а исполнение давней мечты дает вдоволь пищи для ума, склонного к размышлениям. Впрочем, первое время она так радовалась перемене, что не хотела портить себе настроение раздумьями. Хватало того, что не надо скреплять подписью и печатью документы, выписывать завитушки, делать визиты. Цыгане следовали за травой, и когда скот съедал ее на одном месте, шли дальше. Она купалась в ручьях, если вообще утруждала себя омовением, ей не несли никаких шкатулок – ни красных, ни синих, ни зеленых; во всем таборе не нашлось бы ни единого ключа, тем более золотого, а слова «визит» не знали вовсе. Она доила коз, собирала хворост, по случаю воровала куриные яйца, но всегда оставляла взамен монетку или жемчужину; она пасла скот, рвала виноград, давила из него сок; она наполняла бурдюк из козьей кожи и пила из него и, вспоминая, как примерно в то же время суток ей приходилось изображать, что она пьет из пустой чашки кофе и курит трубку без табака, смеялась в голос, отрезала еще ломоть хлеба и просила старика Рустума дать ей затянуться из трубки, пусть и набитой коровьим навозом.

Похоже, тайное общение Орландо с цыганами началось до революции, и они смотрели на нее как на свою (а это всегда высочайшая похвала, на какую способны люди), ведь ее темные волосы и смуглая кожа говорили о том, что она и родилась цыганкой, просто в младенчестве ее выкрал английский герцог и увез в дикие земли, где люди селятся в домах, потому что слишком слабы и недужны, чтобы выжить под открытым небом. Поэтому, хотя во многих отношениях она им уступала, цыгане старались помочь ей стать более похожей на них, учили искусству изготовления сыра и плетенья корзин, науке воровства и ловли птиц силками, и даже подумывали о том, чтобы разрешить ей выйти замуж за цыгана.

Увы, Орландо заразилась в Англии тамошними обычаями или болезнями (называйте как хотите), избавиться от которых, похоже, нельзя. Однажды вечером, когда все сидели вокруг костра и над Фессалийскими горами пылал закат, Орландо воскликнула:

– Какое небо вкусное!

(У цыган нет слова «красивый», это самое близкое по значению понятие.)

Молодые мужчины и женщины громко расхохотались. Надо же, небо – вкусное! Однако старики, видевшие иностранцев чаще, заподозрили неладное. Орландо просиживала без дела долгие часы, просто глазея по сторонам; забиралась на вершину горы и сидела, уставившись перед собой, и не обращала внимания, пасутся козы или разбрелись кто куда. Похоже, ее убеждения отличаются от наших, смекнули старейшины, и сочли вполне вероятным, что она угодила в когти самого злокозненного и жестокого божества, имя которому Природа. И они почти угадали. Орландо владел типично английский недуг, причем врожденный – любовь к Природе, а здесь, где среда обитания была гораздо более впечатляющей и благодатной, чем в Англии, подчинил ее своей власти окончательно. Недуг известен слишком хорошо и, к нашему большому сожалению, давно описан во многих источниках, поэтому обрисуем все покороче. Здесь были горы, долины, речки. Орландо взбиралась на горы, бродила по долинам, сидела на берегах речек. Она уподобляла скалы крепостным стенам, грудкам голубиц и коровьим бокам. Она сравнивала цветы с эмалями, а поросшую травой землю – с вытертыми турецкими коврами. Чахлые деревья казались ей старыми ведьмами, овцы – серыми валунами. На самом деле все было не тем, чем виделось. Обнаружив горное озерцо, Орландо едва не бросалась в него в поисках премудрости, которая чудилась ей на дне; стоя на вершине горы, различала вдали за Мраморным морем, на равнинах Греции (зрение у нее было превосходное) Акрополь и пару белых колонн – должно быть, Парфенон, – душа ее тянулась вслед за взором, и она молилась о том, чтобы разделить величие гор, познать безмятежность равнин и прочее, и прочее, как делают все верующие. Обратив взор на красный гиацинт под ногами, на лиловый ирис Орландо вскрикивала от восторга, поражаясь щедрости и красоте природы; поднимая взгляд вновь, видела парящего в небе орла, представляла упоение полетом и переживала его сама. Возвращаясь домой, приветствовала каждую звезду, каждый пик, каждый бивачный костер, словно те подавали сигналы лишь ей, и наконец, раскинувшись на своем коврике в цыганском шатре, не могла сдержать восторженного возгласа: «Как вкусно! Как вкусно!» (Любопытно, как люди, даже владея столь неполноценными средствами для общения, что вынуждены говорить «вкусно» вместо «красиво», готовы терпеть насмешки и непонимание, лишь бы не держать свои переживания при себе.) Молодые цыгане смеялись, но Рустум, старик, который привез Орландо из Константинополя на своем ослике, сидел молча. Нос его напоминал ятаган, щеки бороздили морщины, словно на них десятки лет сыпался железный град, глаза у него были карие и очень пристальные; он сидел, потягивая трубку, и внимательно наблюдал за Орландо. Старый цыган давно подозревал, что ее Бог – Природа. Однажды он застал Орландо в слезах. Усмотрев в этом знак, что Бог ее наказал, он объявил, что ничуть не удивлен. Растопырив пальцы левой руки, изуродованные морозом, он вытянул правую ногу, покалеченную упавшим камнем. Вот, проговорил он, что твой Бог делает с человеком. Когда она возразила: «Зато как красиво!», использовав английское слово, старик покачал головой, а когда продолжила настаивать, даже рассердился. Он понял: она не верит в то, во что верит он, и разгневался, хотя был старым и мудрым.

Их разногласие встревожило Орландо, которой до сего момента жилось вполне счастливо. Она задумалась, красива Природа или жестока, потом задалась вопросом, что такое красота, присуща ли та вещам или только ей самой; и так дошла до природы вещей, подведшей ее к Истине, та в свою очередь – к Любви, Дружбе, Поэзии (как когда-то на высоком холме у себя дома), и эти размышления, которыми было не с кем поделиться, заставили ее тосковать по перу и чернилам.

«Ах, если бы только я могла писать!» – воскликнула Орландо (ибо разделяла старое заблуждение, что написанные слова доступны всем). Чернил не было, только бумага. И она сделала чернила из ягод и вина, умудрилась отыскать место на полях и между строк в рукописи «Дуба», где и набросала вкратце пейзаж в длинном белом стихе, довольно лаконично запечатлела диалог с самой собой о Красоте и Истине. Несколько часов Орландо была на седьмом небе от счастья, но цыгане заподозрили неладное. Сначала они заметили, что она стала менее искусна, чем прежде, в дойке коз и изготовлении сыра, потом стала запинаться, перед тем как ответить, а однажды спящий цыганенок проснулся в ужасе, ощутив на себе ее взгляд. Иногда странное воздействие ощущал весь табор, насчитывавший несколько дюжин взрослых мужчин и женщин. Они чуяли (а чувства их весьма остры и сильно опережают возможности языка), что любое дело валится из рук и превращается в прах. Старуха, плетущая корзину, мальчик, свежующий овцу, с удовольствием напевали за работой или мурлыкали себе под нос, и тут в лагерь входила Орландо, ложилась у костра и вглядывалась в огонь. На них она даже не смотрела, и все же они чуяли присутствие того, кто сомневается (здесь мы приводим приблизительный перевод с цыганского языка), того, кто делает не ради самого процесса, смотрит не ради того, чтобы увидеть; среди них тот, кто не верит ни в овечью шкуру, ни в корзину, и видит (они неодобрительно косились на шатер) совершенно иное. И тогда у мальчика и старухи начинало зарождаться смутное, крайне неприятное чувство. Они ломали прутья, резали себе пальцы. Их охватывала ярость. Им хотелось, чтобы Орландо покинула шатер и больше не возвращалась. И все же характер у нее был веселый и отзывчивый, признавали цыгане, и за одну жемчужину из ее ожерелья давали лучшее стадо коз во всей Бурсе.

Постепенно она начала замечать разницу между собой и цыганами и усомнилась, стоит ли выходить замуж и оставаться жить с ними. Сначала она пыталась объяснить это тем, что происходит из древнего и культурного народа, в то время как цыгане – люди темные, почти дикари. Однажды вечером, когда они расспрашивали ее про Англию, Орландо не смогла скрыть гордости, описывая отеческий дом в триста шестьдесят пять спален, которым ее род владел на протяжении четырех или пяти сотен лет. Предки мои были графами, даже герцогами, добавила она. Цыгане явно испытали неловкость, но не разозлились, как в те разы, когда она восхваляла красоту природы. Держались они вежливо и сочувственно, словно люди благовоспитанные в присутствии человека, которому пришлось сознаться в низком происхождении или в бедности. Рустум вышел за ней из шатра и сказал, что не стоит расстраиваться, если ее отец был герцогом и владел кучей спален и мебели. Никто ее за это не осуждает. И Орландо охватил такой стыд, какого она не знала прежде. Стало ясно, что Рустум и остальные цыгане считают родословную всего в четыре или пять сотен лет страшным позором. Их собственный род существовал по крайней мере две или три тысячи лет. Цыган, чьи предки построили пирамиды еще до Рождества Христова, генеалогия Говардов и Плантагенетов впечатлила ничуть не больше, чем семейки Смитов и Джонсов – и те, и другие казались им ничтожествами. Более того, если любой пастушонок принадлежит к роду столь древнему, то кичиться этим недостойно, ведь тем же могут похвастаться и прочие бродяги и побирушки. И потом, хотя из вежливости Рустум и не сказал об этом в открытую, он явно считал, что владеть сотнями спален просто неприлично (они беседовали на вершине холма, ночью, и вокруг вздымались горы), когда вся земля наша. С точки зрения цыган, как поняла Орландо, герцог – всего лишь разбойник и мародер, укравший землю и деньги у тех, кто мало их ценит, не придумавший ничего иного, как выстроить триста шестьдесят пять спален, в то время как достаточно одной, а лучше вообще ни одной. Она не могла отрицать, что, хотя ее предки захватывали поле за полем, дом за домом, награду за наградой, среди них не нашлось бы ни святых, ни героев, ни великих благодетелей рода человеческого. Нечем ей было опровергнуть (хотя Рустум держался как джентльмен и не настаивал) и довод о том, что любого, кто сейчас поведет себя как ее предки три или четыре сотни лет назад, объявят – а громче всех кричала бы ее собственная родня – вульгарным выскочкой, проходимцем, нуворишем.

Она пыталась прибегнуть к привычным, пусть и нечестным доводам, назвав жизнь самих цыган грубой и варварской, и вскоре между ними возникла большая неприязнь. Воистину, подобных разногласий достаточно, чтобы вызвать кровопролитие и революцию. Мы знаем, что целые города гибли и за меньшее, миллион мучеников шли на костер, не желая отступить хотя бы на дюйм от любого из пунктов подобного спора. В груди человека нет желания сильнее, чем заставить остальных поверить в то, во что верит он сам. Ничто так не подрубает корень счастья, не наполняет яростью, как чувство, что другой презирает то, чем ты гордишься. Виги и тори, партии либералов и лейбористов – за что они сражаются, кроме собственного престижа? Вовсе не любовь к истине, а жажда одержать верх во что бы то ни стало натравливает один квартал на другой, заставляет один приход желать гибели другого. Каждый стремится обрести душевное спокойствие и подчинить противника, нежели добиться торжества правды и возвышения добродетели – впрочем, оставим эти нравоучения историкам, поскольку нам они невыносимо скучны.

– Четыреста семьдесят шесть спален для них ничего не значат, – вздохнула Орландо.

– Закат ей милее стада коз, – сказали цыгане.

Орландо понятия не имела, что делать дальше. Идея покинуть цыган и снова служить послом казалась ей невыносимой, как и вечно жить там, где нет ни чернил, ни бумаги, ни почтения к герцогам, ни уважения к множеству спален. Так думала она однажды пригожим утром, пася коз на склоне горы Афон. И тогда природа, коей она доверяла, то ли сыграла с ней шутку, то ли сотворила чудо – мнения слишком разнятся, чтобы сказать наверняка. Орландо весьма мрачно разглядывала крутой противоположный склон. Лето было в разгаре, и если уж мы должны искать подобия пейзажу, то самое близкое – сухая кость, овечий череп – огромный череп, исклеванный тысячей стервятников. Жара стояла невыносимая, и маленькая смоковница, под которой прилегла Орландо, годилась лишь для того, чтобы бросать резные тени листочков на ее легкий бурнус.

Внезапно на противоположном склоне мелькнула тень, хотя склон был совершенно голым. Тень сгустилась, вскоре явив зеленую долину и широкое пространство, похожее на парк. Внутри она разглядела тучную лужайку, дубы, растущие тут и там, по веткам прыгали дрозды. Из тени в тень осторожно ступал олень, доносился гул насекомых, нежные вздохи и трепет английского летнего дня. Пока Орландо зачарованно наблюдала за видением, пошел снег, и вскоре вместо желтого солнечного света весь ландшафт покрылся фиолетовыми тенями. По дорогам проехали тяжелые повозки, груженные стволами деревьев, предназначенных, как она знала, для растопки каминов, и вот показались крыши, колокольни, башни и дворики ее родного дома. Снег шел не переставая, и она услышала, как он скользит по кровле и падает на землю. Из тысячи труб поднимался дымок. Все было видно в мельчайших подробностях – она даже разглядела галку, ищущую червей в снегу. Постепенно фиолетовые тени сгустились и поглотили телеги, лужайки и огромный особняк. Все исчезло. От поросшей травой долины не осталось и следа, лишь выжженный солнцем склон горы, словно расклеванный тысячей стервятников. И Орландо разрыдалась, поспешила в табор и сказала цыганам, что должна отплыть в Англию завтра же.

Ей сильно повезло: молодые цыгане замыслили ее убить. Так велит честь, объяснили они, потому что она думает иначе, чем они. И все же им было бы жаль перерезать ей горло, и они обрадовались ее отъезду. По счастливой случайности, в гавани уже стоял английский торговый корабль с поднятыми парусами, и Орландо, сняв еще одну жемчужину со своего ожерелья, заплатила за проезд и вдобавок положила в кошелек несколько банкнот. Она отдала бы их цыганам, но знала, что те презирают богатство, и ограничилась объятиями, с ее стороны вполне искренними.

Глава 4

За несколько гиней, оставшихся после продажи десятой жемчужины, Орландо обзавелась женским гардеробом по тогдашней моде и предстала на палубе «Влюбленной леди» в образе молодой англичанки из высшего света. Как ни странно, до сего момента она едва ли задумывалась о собственном поле. Вероятно, виной тому турецкие шаровары, которые она носила до сих пор, да и женщины в цыганском таборе мало чем отличаются от мужчин, за исключением пары важных деталей. Во всяком случае, пока вокруг ног не обвились юбки и капитан любезно не предложил соорудить для нее навес, Орландо не осознавала недостатков и привилегий своего положения. Она смутилась, но смущение это было несколько иного рода, чем можно ожидать.

Соображения целомудрия тут вовсе ни при чем. В обычных обстоятельствах прелестная молодая женщина без надлежащего сопровождения только и пеклась бы о том, как его сохранить, ведь весь институт женовластия основан на этом краеугольном камне, что целомудрие – жемчужина в короне, главное украшение, ради защиты которого они готовы пойти даже на смерть. Но если ты лет тридцать был мужчиной, к тому же послом, если держал в объятиях королеву и еще одну-две, коль слухи верны, менее высокопоставленных леди, если женился на Розине Пепите и так далее, то смутить тебя сложно. Орландо испытывала весьма противоречивые чувства, и с ними не разберешься в одночасье. Никто не говорит, что она отличалась большой сообразительностью и постигала суть вещей с лету. Она размышляла о причинах своего смущения все путешествие, и поэтому мы последуем за ее рассуждениями столь же неспешно.

«Господи, – подумала она, немного придя в себя, и вытянулась на заботливо устроенном ложе под навесом, – до чего приятный, праздный образ жизни! И все же, – добавила она, подрыгав ногами, – эти юбки – сплошное мучение! Зато материя (пудесуа[12] в цветочек) – прелесть! Мне еще не доводилось носить ничего более восхитительного (она погладила себя по колену). Впрочем, смогу ли я прыгнуть за борт и выплыть в таком платье? Нет! Значит, придется уповать на помощь матросов. Стану ли я возражать? Нет, ну правда?» – заинтересовалась Орландо, наткнувшись на первый узелок в путанице своих размышлений.

К обеду ей так и не удалось его распутать, и тут помог сам капитан – капитан Николас Бенедикт Бартоло, выдающийся мореплаватель, который положил на ее тарелку кусочек солонины.

– Немного мяска, мэм? – спросил он. – Отведайте крошечный кусочек размером с ноготок на вашем мизинчике!

От его слов по телу Орландо пробежала восхитительная дрожь. Запели птицы, зажурчали ручьи. Ей вспомнилось чувство неописуемого удовольствия, возникшее много лет назад, при встрече с Сашей. Тогда она была охотником, теперь стала добычей. Чье наслаждение больше? Мужчины или женщины? И разве они не суть одно и то же? Нет, подумала она, поблагодарив капитана и отказавшись, вот что самое изысканное – отказаться и увидеть, как он хмурится. Пожалуй, если ему так угодно, она отведает крохотный, малюсенький кусочек. Вот что дает истинное наслаждение – уступить и увидеть его улыбку. «Ибо нет ничего упоительнее, – подумала она, возвращаясь на ложе под навесом и продолжая разбираться в своих чувствах, – чем отказывать и уступать, уступать и отказывать. Подобный восторг не сравнится ни с чем! Почему бы не прыгнуть за борт, – продолжила Орландо, – просто ради удовольствия оказаться в объятиях храброго матроса, который кинется меня спасать».

(Следует помнить, что она была как ребенок, получивший в подарок сад в загородном поместье или целый шкаф с игрушками; подобные рассуждения не пристали зрелым женщинам, которые пользуются этим арсеналом сызмальства.)

«Но как бы назвали мы, юноши на кубрике «Мари Розы», женщину, которая прыгает за борт, чтобы ее спас матрос? – задумалась Орландо. – Было ведь какое-то специальное словечко. А, ну конечно…» Пожалуй, мы опустим этот крайне оскорбительный и неуместный в устах дамы эпитет. «Господи, о, Господи! – вскричала она, наконец завершив свои размышления. – Неужели я должна уважать мнение противоположного пола, каким бы чудовищным его ни считала?! Если я ношу юбки, если не умею плавать, если мне приходится уповать на помощь матросов – о, Господи! – вскричала она. – Я должна!» И она помрачнела. Будучи натурой прямодушной, она питала отвращение ко всякого рода уловкам и не выносила лжи. Такой путь казался слишком извилистым. И все же, полагала Орландо, пудесуа в цветочек, спасение в объятиях матроса – если этого можно достичь лишь окольными путями, мы так и сделаем. Она вспомнила, как в бытность юношей настаивала на том, что женщины должны быть покорны, благонравны, приятно надушены и изысканно одеты. «Придется расплачиваться за свои желания, – осознала она, – ведь женщины (судя по моему собственному скудному опыту) по натуре вовсе не покорны, благонравны, приятно надушены и изысканно одеты. Качества, с помощью которых они впоследствии могут наслаждаться жизнью, приобретаются лишь путем утомительнейших тренировок. Взять, к примеру, укладку волос, – подумала Орландо, – с утра на прическу уходит битый час, а ведь еще нужно посмотреться в зеркало, застегнуться и зашнуроваться, умыться и напудриться, сменить шелк на кружева, а кружева на пудесуа, и хранить целомудрие из года в год…» Она нетерпеливо дернула ножкой, слегка обнажив лодыжку. Матрос на мачте, случайно глянувший в ее сторону, так покачнулся, что потерял опору и едва успел вцепиться в перекладину, чудом избежав гибели. «Если один взгляд на мои щиколотки может стоить жизни бедняге, наверняка человеку семейному из соображений гуманности я обязана их прикрыть», – заключила Орландо. Только вот красивые ножки значились среди ее главных прелестей. И она невольно задумалась о странностях женской красоты, которую приходится скрывать хотя бы ради того, чтобы матросы не падали с мачт. «Будь вы прокляты!» – воскликнула она, впервые осознав, что при иных обстоятельствах священные обязанности женщины закладывались бы в ее воспитание с младых ногтей.

«Едва ступлю на английскую землю, мне будет нельзя чертыхаться, – подумала она, – нельзя треснуть мужчину по голове, нельзя заявить, что он лжет почем зря, нельзя выхватить клинок и проткнуть его насквозь, нельзя сидеть среди себе равных, надевать герцогский венец, выступать в процессии, выносить смертные приговоры, командовать армией, гарцевать по Уайтхоллу верхом на боевом коне или вешать на грудь семьдесят две медали. Все, что мне будет дозволено, едва я ступлю на английскую землю, так это разливать чай и спрашивать у милордов, что им предложить. Изволите сахара? Изволите сливок?» Просюсюкав эти слова, Орландо сама ужаснулась, сколь низко пало ее мнение о противоположном поле, хотя раньше она гордилась тем, что мужчина. «Свалиться с мачты, – думала она, – едва увидев женскую лодыжку, вырядиться как Гай Фокс и шествовать по улицам, чтобы женщины тобой восхищались, отказывать женщине в праве на образование, чтобы она не могла над тобой посмеяться, быть рабом тщедушнейшей нахалки в юбке и при этом расхаживать с таким видом, словно ты – венец творения! Боже мой, какое посмешище они из нас делают – какое мы посмешище!» Из-за двусмысленности формулировок может показаться, что Орландо одинаково осуждала оба пола, словно не относилась ни к одному из них, и действительно, некоторое время она буквально разрывалась, чувствуя себя то мужчиной, то женщиной, ибо знала их тайны, разделяла их слабости. Подобное состояние ума чрезвычайно обескураживает, голова идет кругом. Похоже, мрак утешительного неведения развеялся навсегда. Она чувствовала себя перышком на ветру. Поэтому вовсе не удивительно, что она противопоставляла один пол другому, в каждом находила самые презренные слабости и не могла определиться, куда себя отнести – поэтому вовсе не удивительно, что Орландо уже собиралась крикнуть, что готова вернуться в Турцию и вновь стать цыганкой, как якорь с громким плеском упал в море, паруса спустили на палубу, и она поняла (Орландо глубоко погрузилась в размышления и несколько дней не замечала ничего вокруг), что корабль достиг побережья Италии. Капитан тотчас послал узнать, не угодно ли ей отправиться с ним вместе на берег.

Вернувшись наутро, Орландо растянулась на ложе под навесом и предупредительно обернула лодыжки подолом.

«По сравнению с противоположным полом, владеющим любыми видами оружия, мы неразвиты и ничтожны, – думала Орландо, продолжая вчерашнюю фразу, – по их мнению, нам даже знать алфавит ни к чему, – (судя по всему, события прошлой ночи подтолкнули ее к осознанию своей сущности, и теперь она изъяснялась скорее как женщина, причем вполне довольная собой), – и все же они падают с мачт!» На этом Орландо зевнула во весь рот и повалилась спать. Когда она проснулась, корабль шел при попутном ветре вдоль самого берега, и казалось, что городишки на краю утесов того и гляди соскользнут в море, едва удерживаемые где огромным камнем, где корнями могучей древней оливы. До палубы доносился аромат апельсинов, исходивший от увешанных плодами бесчисленных деревьев. Из воды выпрыгивали десятки голубых дельфинов и били в воздухе хвостами. Потянувшись (Орландо вытянула только руки, ведь они, как она теперь знала, не обладают столь губительным эффектом, как ноги), она возблагодарила небеса, что не гарцует по Уайт-холлу на боевом коне и никому не выносит смертный приговор. «Лучше уж, – думала она, – облачиться в нищету и невежество, темные покровы женского сословия; лучше позволить другим править миром и наставлять; лучше отказаться от ратных подвигов, любви к власти и прочих мужских желаний, чтобы в полной мере вкушать самые изысканные удовольствия, кои доступны человеческому духу, – проговорила она вслух, как делала всегда в минуты волнения, – то есть созерцание, уединение, любовь».

– Слава Богу, что я женщина! – вскричала она, едва не впав в другую крайность (ибо нет ничего прискорбнее хоть для мужчины, хоть для женщины – кичиться своим полом), и вдруг споткнулась о необычное слово, которое, как мы ни старались поставить его на место, все же прокралось в конец последней фразы. – Любовь, – протянула Орландо, и тут же любовь со свойственной ей стремительностью и апломбом обрела человеческий облик. Другие идеи довольствуются абстрактными формами, но ей подавай плоть и кровь, мантилью и юбки, чулки и камзол. И поскольку все прежние возлюбленные Орландо были женщинами, теперь, из-за преступной инертности человеческого организма, неспособного изменять себя в угоду условностям, она все еще любила женщину, хотя и сама была женщиной; и осознание того факта, что обе они – одного пола, мало что изменило, разве что оживило и углубило чувства, испытываемые к Саше в бытность мужчиной. Орландо стали ясны тысячи намеков и тайн, которые прежде от нее ускользали. Развеялась разделяющая два пола тьма, насыщенная бесчисленными примесями, и если в том, что сказал поэт об истине и красоте, есть своя правда, то привязанность Орландо обрела в красоте то, что утратила во лжи. Наконец-то, воскликнула Орландо, я поняла Сашу, и в пылу этого открытия, в погоне за явленными ей сокровищами настолько глубоко ушла в себя, что будто пушечное ядро взорвалось возле ее уха, когда мужской голос проговорил: «Позвольте, мэм», мужская рука с татуировкой в виде синего парусника на среднем пальце помогла ей встать и указала на горизонт.

– Утесы Англии, мэм, – объявил капитан и воздел руку, которой указывал в небо, отдавая честь. Орландо вздрогнула во второй раз, еще сильнее.

– Господи Иисусе! – вскричала она.

К счастью, вид родной земли после столь долгого отсутствия вполне оправдывал и внезапный порыв, и восклицание, иначе как бы она объяснила капитану Бартоло бушующие в ней противоречивые чувства? Как объяснить, что она, трепетно повисшая на его руке, прежде была герцогом и послом? Как объяснить, что она, укутанная в складки пудесуа, срубала головы и возлежала с блудницами среди мешков с сокровищами на пиратских кораблях летними ночами, когда цвели тюльпаны и жужжали пчелы возле старой лестницы в Уоппинге? Даже себе самой она не смогла бы объяснить, почему так сильно вздрогнула, увидев, как решительно капитан флота указал на утесы Британских островов.

– Отказывать и уступать, – прошептала она, – так упоительно, настаивать и покорять – так мужественно, созерцать и мыслить – так возвышенно. – Хотя эти слова прекрасно друг с другом сочетались и казались ей верными, по мере приближения меловых утесов Орландо чувствовала себя виноватой, обесчещенной, распутной, что весьма странно для того, кто никогда не задумывался над подобными вещами. Все ближе и ближе, и вот уже видны невооруженным глазом собиратели морской спаржи, ползающие по скалам. Казалось, внутри нее мечется насмешливый призрак, который того и гляди подхватит юбки и упорхнет с глаз долой, – Саша-потерянная, Саша-воспоминание, чью подлинную сущность она только что постигла самым удивительным образом – Саша гримасничала, дурачилась и всевозможными жестами выражала крайнюю непочтительность и холмам, и любителям спаржи; и когда моряки запели «Прощайте, прощайте, испанские леди», песня отозвалась в сердце Орландо печальным эхом, и она подумала, что при всем уюте, богатстве, влиянии, статусе (ведь ей наверняка удастся подцепить какого-нибудь благородного принца и править, в качестве его супруги, половиной Йоркшира), которые обещала высадка на родную землю, если придется соблюдать условности и лгать, подчиняться во всем, отринуть любовь, стреножить себе руки и ноги, поджимать губы и сдерживать язык, то лучше развернуться вместе с кораблем и отплыть обратно к цыганам.

Впрочем, среди сумятицы чувств вздымалось, словно гладкий купол белого мрамора, нечто столь впечатляющее – то ли реальность, то ли фантазия, – столь угодное ее воспаленному воображению, что она с удовольствием на нем прикорнула, как стайка трепещущих стрекоз садится на стеклянный колпак, закрывающий нежное растение. Форма его, по непонятной прихоти воображения, навевала самое давнее, самое стойкое воспоминание: незнакомец с большим лбом в гостиной Твитчет, который сидел за столом и писал, точнее, смотрел, но не на нее – он даже не замечал разодетого в пух и прах пажа, впрочем, прелестного юношу, надо признать; и когда бы Орландо ни думала о нем, мысль окутывала ее серебристым покоем, словно луна, взошедшая над бушующим морем. И рука невольно потянулась к груди, где бережно хранилась поэма (другую ручку тем временем крепко сжимал капитан). Возможно, поэма стала для нее талисманом. Присущее женскому полу смятение улеглось; теперь Орландо думала лишь о торжестве поэзии, и великие строки Марло, Шекспира, Бена Джонсона, Мильтона золотым языком грянули о стенки башенного колокола в храме ее души, зазвенели переливами. На самом деле образ мраморного купола, который открылся ее взору столь смутно, что навеял воспоминание о лбе поэта и всколыхнул целый сонм неуместных мыслей, был не видением, а реальностью, и по мере того, как корабль продвигался вверх по Темзе при попутном ветре, данный образ со всеми сопутствующими ассоциациями уступил место факту и предстал не чем иным, как куполом огромного собора, возвышающегося среди ажурных белых башенок.

– Собор Святого Павла, – пояснил капитан Бартоло, стоявший рядом. – Лондонский Тауэр, – продолжил он. – Гринвичская больница, построенная в память о королеве Марии ее супругом, покойным Вильгельмом Третьим. Вестминстерское аббатство. Здание парламента.

Пока он говорил, знаменитые строения проплывали перед глазами Орландо. Стояло погожее сентябрьское утро. Несметное множество лодочек сновало от берега к берегу. Редко взору вернувшегося домой путешественника представало зрелище более веселое и занятное. Орландо буквально висела на носу корабля, изумленно разглядывая городское великолепие – глаза ее слишком привыкли к дикой природе. Значит, это был купол собора Святого Павла, выстроенного Кристофером Реном за время ее отсутствия. Неподалеку на колонне взметнулась золотистая копна – капитан Бартоло пояснил, что это Монумент в память о Великом пожаре – в Лондоне была эпидемия чумы и пожар, сказал он. Как бы Орландо ни сдерживалась, на глаза ее навернулись слезы. Вспомнив, что женщине слезы к лицу, она дала им волю. Здесь, думала наша героиня, некогда было великое празднество. Здесь, где плещутся волны, стоял Королевский павильон. Здесь она впервые увидела Сашу. Примерно сюда (она всмотрелась в сверкающие воды) приходили поглазеть на вмерзшую в лед торговку с яблоками в подоле. Все великолепие и распущенность нравов исчезли, как и темная ночь, как чудовищный ливень, как неистовое наводнение. Здесь, где некогда кружили желтые айсберги с толпами несчастных, теперь плавала стая прекрасных, гордых лебедей. С тех пор как Орландо видела Лондон в последний раз, тот совершенно переменился. Тогда город был скоплением жалких, угрюмых домишек. На пиках Темпла скалились головы мятежников. Булыжные мостовые устилали отбросы и нечистоты. Теперь, когда корабль проплывал мимо Уоппинга, на берегу виднелись широкие и опрятные улицы. Роскошные кареты, запряженные упитанными лошадьми, стояли возле особняков, чьи эркеры, зеркальные стекла, начищенные до блеска дверные кольца свидетельствовали о богатстве и скромном достоинстве обитателей. По высоким тротуарам гуляли леди в цветистых шелках (она глянула в подзорную трубу капитана). На углах улиц под фонарями нюхали табак горожане в расшитых камзолах. На ветру покачивались раскрашенные вывески: судя по рисункам, в лавках торговали табаком, шерстяными и шелковыми тканями, золотом, серебряной посудой, перчатками, духами и тысячей прочих мелочей. Пока корабль шел к месту стоянки мимо Лондонского моста, Орландо заглядывалась в окна кофеен, на балконы, где по случаю хорошей погоды удобно устроилось множество добропорядочных граждан с фарфоровыми чашками и глиняными трубками; кто-то читал газетные новости, и его постоянно прерывал смех или комментарии других посетителей. А есть там харчевни, остряки, поэты? – спросила Орландо у капитана Бартоло, который любезно сообщил, что стоит ей немного повернуть голову влево и посмотреть – да, вон туда – они как раз проплывают мимо знаменитого клуба «Шоколадное дерево», где – да, вон он! – можно увидеть мистера Аддисона, пьющего кофе, а двое джентльменов с ним рядом – «вон там, мэм, чуть правее фонаря, один с горбом, другой почти такой же, как мы с вами» – мистер Драйден и мистер Поуп[13]. «Те еще шалопаи, – добавил капитан, имея в виду, что они паписты, – при этом весьма талантливые», и поспешил на корму, чтобы проследить за приготовлениями к высадке.

– Аддисон, Драйден, Поуп! – Орландо твердила имена, как заклинания. Только что она смотрела на горные вершины над Бурсой, и вот уже ступает на родную землю.

* * *

Орландо лишь предстояло понять, сколь бессильна буря даже самых восторженных чувств перед Законом, чей железный лик тверже камней Лондонского моста, чьи уста суровее пушечных жерл. Едва она вернулась в свой дом в Блэкфрайерсе, как туда нагрянула целая вереница сыщиков с Боу-стрит[14] и представителей судебных органов с вестью о том, что она выступает ответчиком по трем крупным искам, поданным за время ее отсутствия, а также вытекающим из них бесчисленным мелким разбирательствам. Главные обвинения были такие: 1) она мертва и, следовательно, не может владеть собственностью, 2) она женщина, что означает практически то же самое, 3) она английский герцог, женившийся на Розине Пепите, танцовщице, и отец трех сыновей, которые после смерти родителя претендуют на все его имущество. Для снятия столь серьезных обвинений, разумеется, потребовалось бы немало времени и денег. Пока же на всю ее недвижимость наложили арест, все титулы объявили недействительными. И вот, угодив в весьма двусмысленное положение, ибо никто не знал, жива она или мертва, мужчина или женщина, герцог или пустое место, Орландо удалилась в родовое поместье, где в ожидании судебного решения ей разрешили проживать инкогнито, а уж в качестве лица мужского или женского пола, так это еще предстояло выяснить.

Стоял погожий декабрьский вечер, падал снег, и косые лиловые тени выглядели почти так же, как в том видении на склоне горы в Бурсе. Огромный розово-багряный особняк среди заснеженной долины походил скорее на город, чем на жилой дом, и бесчисленные трубы деловито испускали клубы дыма, словно жили собственной жизнью. Орландо невольно вскрикнула, увидев сию безмятежную громаду, раскинувшуюся посреди лугов. Желтая карета въехала в парк и покатила по аллее, рыжие олени с надеждой подняли головы и, как отметили слуги, последовали за ней во двор, позабыв природную робость. Иные трясли рогами, другие били копытами по земле, пока спускали лесенку и Орландо выходила. Говорят, один даже встал перед ней на колени. Не успела она протянуть руку к дверному молотку, как огромные створки распахнулись, и там, с фонарями и факелами, ее встретили миссис Гримсдитч, мистер Даппер и вся свита слуг, пришедших ее поприветствовать. Сначала стройную процессию нарушил Кнуд, элкхунд, бросившийся на хозяйку с таким пылом, что едва не сбил с ног, а потом и взволнованная миссис Гримсдитч, присевшая в реверансе, принялась твердить: «Милорд! Миледи! Миледи! Милорд!» до тех пор, пока Орландо не утешила беднягу, расцеловав в обе щеки. Мистер Даппер принялся читать с пергамента, собаки лаяли, охотники трубили в рожки, олени, в суматохе набившиеся во двор, тявкали на луну, поэтому капеллан не особо преуспел – стройные ряды расползлись, и дворня окружила хозяйку, выражая бурную радость по случаю ее возвращения.

Никто не выказал ни малейшего подозрения, что Орландо не та, кем была раньше. Если у кого и оставались сомнения, их вполне развеяло поведение оленей и собак, ведь всем известно, что бессловесные создания разбираются в людях гораздо лучше нас. Более того, сказала миссис Гримсдитч в тот вечер мистеру Дапперу за чашечкой китайского чая, раз уж милорд стал миледи, то прехорошенькой, к тому же оба на одно лицо, оба хороши собой, словно два персика с одной ветки – не отличишь; а ведь она-то всегда догадывалась, доверительно зашептала старуха (и покивала с весьма таинственным видом), и посему ничуть не удивилась (и покивала весьма многозначительно), только обрадовалась, ведь алтарные покровы требуют починки, бахрому на шторах в кабинете капеллана побила моль, так что в доме пора бы появиться хозяйке.

– А затем и маленьким хозяевам и хозяюшкам, – добавил мистер Даппер, которому священный сан вполне позволял затрагивать вопросы столь деликатного свойства.

Пока старые слуги сплетничали в людской, Орландо взяла свечу в серебряном подсвечнике и отправилась бродить по залам, галереям, дворикам, спальням; вновь прошлась мимо мрачно взиравших со стен темных портретов предков – лорда-хранителя большой печати, лорда-гофмейстера; посидела на троне, отдохнула на роскошной кровати под балдахином, полюбовалась гобеленами, что колышутся на сквозняке, посмотрела, как скачут охотники, как убегает Дафна; окунала руку, как любила делать в детстве, в желтую лужицу лунного света, падающего сквозь геральдического леопарда в витраже; скользила по натертым полам галереи, с обратной стороны обтесанным начерно; трогала то шелк, то атлас; заглядывалась на резвящихся резных дельфинов; расчесывала волосы серебряной щеткой короля Якова; зарывалась лицом в чаши с ароматической смесью, изготовленной, как учил Вильгельм Завоеватель сотни лет назад, из роз того же сорта; любовалась садом и представляла спящие под покровом крокусы и георгины; смотрела на статуи хрупких нимф, белеющие в снегу, и на густые тисовые изгороди на фоне черного дома, и апельсиновые деревья, и гигантскую мушмулу – все это она видела наяву, и каждый предмет и отзвук, при всей несуразности нашего убогого описания, наполняли ее сердце такой отрадой и блаженством, что в конце концов она утомилась, вошла в часовню и рухнула в старое красное кресло, где ее предки внимали службе. Закурив черуту (привычка, привезенная с Востока), Орландо раскрыла молитвенник.

С этой маленькой книжечкой в бархатном переплете Мария Стюарт взошла на эшафот, и человек верующий мог различить коричневатое пятно, оставленное каплей королевской крови. Кто знает, какие благочестивые размышления оно будило в Орландо, какие пагубные страсти усыпляло, ведь из всех видов человеческого общения таинство единения с божеством – самое непостижимое. Романист, поэт, историк медлят, не решаясь войти в эту дверь, да и сам верующий отнюдь не спешит нас просветить, ибо не больше других жаждет умереть или поделиться своим добром. Хотя он и держит не меньше горничных и упряжных лошадей, чем остальные, все же убежден в тщетности мирских благ и желанности смерти. Помимо пятна молитвенник королевы хранил локон и крошку хлеба, а теперь Орландо добавила к этим сувенирам кусочек табачного листа и так, читая и покуривая, настолько прониклась неопрятностью человеческого существования – волосы, хлеб, пятно крови, табак, – что впала в глубокую задумчивость, которая придавала ей весьма благостный вид, вполне соответствующий обстоятельствам, хотя она, как говорят, и не имела дел с общепринятым Богом. Впрочем, предполагать, что Бог всего один и истинная религия всего одна – в высшей степени самонадеянно и в порядке вещей. Похоже, Орландо придерживалась собственной веры. Со всем религиозным пылом мира она теперь размышляла о грехах и несовершенствах, закравшихся в ее душу. Буква С, думала она, серпент в Эдемском саду поэта. Как бы она ни старалась ее избегать, в первых строфах поэмы «Дуб» угнездился целый серпентарий. Но С, по ее мнению, просто ерунда по сравнению с глагольными окончаниями. Причастие настоящего времени – сам Дьявол во плоти, думала она (раз уж мы дошли до веры в чертовщину). Избегать подобных искушений – первейший долг поэта, заключила Орландо, ибо, поскольку ухо – преддверие души, поэзия способна портить и повергать в прах с большей вероятностью, чем похоть или порох. Тогда служение поэта, продолжила она, самое высокое из всех возможных. Его слова бьют прямо в цель, в то время как у других падают на излете. Дурашливая песенка Шекспира сделала для бедняков и злодеев больше, чем все проповедники и филантропы вместе взятые. Следовательно, не нужно жалеть ни времени, ни рвения, чтобы не привнести в наше откровение лишних искажений. Мы должны оттачивать слова до тех пор, пока они не станут тончайшей оболочкой для наших мыслей. Мысли божественны и так далее, и тому подобное. Тем самым Орландо, что совершенно очевидно, вернулась в пределы собственной религии, которую время лишь укрепило за годы ее отсутствия, и стремительно проникалась нетерпимостью к вере.

– Я взрослею, – подумала она, наконец беря свечу. – Расстаюсь со старыми иллюзиями, – проговорила она, захлопывая книгу королевы Марии, – быть может, чтобы освободить место для новых, – и спустилась к могилам, где лежали кости ее предков.

Но даже кости предков – сэра Майлза, сэра Гервасия и остальных – отчасти утратили святость с тех пор, как в азиатских горах Рустум эль Сади махнул рукой. Почему-то осознание того, что каких-нибудь триста или четыреста лет назад эти скелеты были людьми, которые пытались пробиться наверх, как любой из современных парвеню, и достигли успеха, обзаведясь домами и слугами, подвязками и лентами, как и любой выскочка, в то время как поэты и другие люди, весьма умные и образованные, предпочтя сельскую тишину, поплатились за свой выбор крайней бедностью и теперь ковыляют по Стрэнду с рекламными плакатами на груди и спине или пасут овец, заставило ее мучиться угрызениями совести. Стоя посреди склепа, Орландо вспомнила египетские пирамиды и тех, чьи кости под ними покоятся, и простор голых скал, раскинувшихся над Мраморным морем, на миг показался ей гораздо более приятным жилищем, чем особняк с сотнями комнат, где на каждой кровати есть одеяло и у каждого серебряного блюда – серебряная же крышка.

– Я взрослею, – подумала она, беря подсвечник. – Расстаюсь со старыми иллюзиями, быть может, чтобы освободить место для новых.

И она зашагала по длинной галерее к себе в спальню. Процесс неприятный и мучительный, но интересный, изумленно подумала Орландо, вытягивая ноги перед камином (ни один моряк этого не видел), и принялась обозревать свои прошлые достижения, словно прогуливалась по бульвару с величественными зданиями.

Мальчиком она любила звук и полагала, что поток шумных слогов, слетающий с губ, – лучшая поэзия. Позже, отчасти благодаря влиянию Саши и утрате иллюзий, в ее возвышенное безумство упала черная капля, превратившая восторженность в апатию. Внутри медленно открывались причудливые глубины с многочисленными чертогами, которые нужно исследовать с факелом, причем в прозе, а не в поэзии; и Орландо вспомнила, с каким увлечением изучала труды доктора Брауна из Норвича, чья книга всегда была у нее под рукой. После истории с Грином здесь, в уединении, она сформировала или хотя бы попыталась – видит Бог, подобные процессы порой растягиваются на всю жизнь – сформировать дух, способный к сопротивлению. «Писать буду, – сказала она себе, – лишь то, что нравится мне» и накропала двадцать шесть книг. И все же, при всех ее путешествиях и приключениях, глубоких раздумьях и метаниях туда-сюда Орландо продолжала меняться. Бог знает, что готовило ей будущее, но конца переменам точно не предвиделось. Высокие бастионы мысли, привычки, казавшиеся вечными, как камень, развеялись, словно тени от прикосновения чужого ума, оставив после себя небо с мерцающими звездами. Она подошла к окну, распахнула его, невзирая на холод, и высунулась наружу, вдыхая влажный ночной воздух. В лесах лаяли лисы, на ветвях копошились фазаны. Снег зашуршал и скатился с кровли. «Но ведь моя жизнь здесь в тысячу раз лучше, чем в Турции! Рустум, – вскричала она, обращаясь к цыгану (и эта новая способность помнить о споре с собеседником, который находится далеко и не может тебе возразить, лишний раз доказала развитие ее души), – ты был неправ! Здесь гораздо лучше, чем в Турции. Волосы, хлеб, табак – подумать только, из каких мы слеплены мелочей! – проговорила она, вспомнив молитвенник королевы Марии. – Что за фантасмагория наш разум, что за средоточие противоречий! То мы отрекаемся от своего рода и страны и стремимся к аскезе, то вдруг не можем устоять перед запахом старой садовой дорожки и плачем, заслышав пение дроздов». И, как обычно сбитая с толку мириадом вещей, которые откладываются в памяти и требуют объяснения, при этом не давая ни малейшего намека на сокровенный смысл, она швырнула черуту в окошко и отправилась в постель.

На следующее утро, вдохновленная этими мыслями, она достала перо и бумагу и начала переписывать поэму «Дуб», ибо иметь в своем распоряжении чернила и бумагу в избытке после того, как привыкла обходиться ягодами и промежутками между строк – немыслимое наслаждение. И так Орландо то вычеркивала строку в полном отчаянии, то вписывала новую в порыве вдохновения, пока на страницу не упала тень. Рукопись пришлось проворно спрятать.

Поскольку окно выходило на закрытый дворик в центре, поскольку она запретила пускать посетителей, поскольку никого не знала сама и ее никто не знал, при виде тени Орландо сначала удивилась, затем вознегодовала, потом (когда подняла взор и разглядела как следует) развеселилась. Ибо тень принадлежала ее старой знакомой – ни много ни мало, эрцгерцогине Харриет Гризельде из Финстер-Орхорна и Скандо-оп-Бума, что в Румынии. Как и прежде, та скакала вприпрыжку по двору в черном костюме для верховой езды и накидке. Ничуточки не изменилась. Из-за этой женщины Орландо пришлось покинуть Англию! Обиталище мерзкой стервятницы – да что там, роковая дичь! При мысли о том, как бежала до самой Турции, спасаясь от ее соблазнов (теперь весьма убогих), Орландо расхохоталась. Невыразимо комичное зрелище! Эрцгерцогиня смахивала на зайца-переростка: выпученные глаза, впалые щеки, высокий головной убор, напоминающий заячьи уши. Замерла, словно пугливый грызун, который уселся посреди поля и думает, что его не видно, и уставилась прямо на Орландо, смотревшую из окна. После такой игры в гляделки хозяйке не оставалось ничего иного, как пригласить ее в дом, и вскоре леди обменивались любезностями, пока эрцгерцогиня стряхивала снег с накидки.

– Чертовы женщины, – пробурчала Орландо себе под нос, подходя к буфету, чтобы налить бокал вина, – ни минуты покоя. Что за назойливые, любопытные, вечно сующие нос в чужие дела существа! Из-за этой дылды я удрала из Англии, а теперь… – Она обернулась, чтобы поставить поднос перед эрцгерцогиней, и вдруг вместо нее увидела высокого джентльмена в черном. У каминной решетки лежала груда одежды. Орландо оказалась наедине с мужчиной!

Внезапно вспомнив, что она женщина, о чем успела совершенно позабыть, и расстроившись по этому поводу, Орландо едва не лишилась чувств.

– Ба! – вскричала она, прижав руку к груди. – Как же вы меня напугали!

– О, нежное создание! – воскликнула эрцгерцогиня, преклоняя колено и одновременно поднося к губам Орландо бокал с вином. – Простите же меня за обман!

Орландо глотнула вина, эрцгерцогиня бухнулась на колени и поцеловала ей руку.

Короче говоря, минут десять они усердно разыгрывали роли мужчины и женщины, а потом вернулись к привычной манере общения. Эрцгерцогиня (в дальнейшем повествовании – эрцгерцог) поведала свою историю – что он мужчина и всегда им был, что он увидел портрет Орландо и безнадежно влюбился, что для достижения своих целей переоделся женщиной и снял комнату над булочной, что пришел в полное отчаяние, когда Орландо сбежал в Турцию, что услышал о произошедшей с ней перемене и поспешил предложить свои услуги (здесь он разразился несносным хихиканьем). Ибо для него, заявил эрцгерцог Гарри, она была и навсегда останется апогеем, адамантом, абсолютным идеалом своего пола! Три А звучали бы гораздо более убедительно, если бы не сопровождались кудахтаньем и гоготом самого странного рода. «Если это и любовь, – сказала себе Орландо, по-женски оценивая сидящего у камина эрцгерцога, – то чрезвычайно нелепая».

Пав на колени, эрцгерцог Гарри сделал в высшей степени пылкое предложение руки и сердца. Он сказал, что в несгораемом сундуке в его замке хранятся около двадцати миллионов дукатов. Земельных владений у него больше чем у любого английского вельможи. Охота отменная, куропаток и тетеревов столько, что ни на одном английском или шотландском болоте не сыщешь. Правда, за время его отсутствия поголовье фазанов сильно поредело, да и оленихи скинули приплод, но все это можно исправить с ее помощью, когда они вместе заживут в Румынии.

Пока он говорил, в выпуклых глазах набухли две огромные слезы и потекли по длинным, впалым щекам.

Из собственного прошлого опыта Орландо знала, что мужчины плачут столь же часто и беспричинно, сколь и женщины, хотя уже начинала подозревать, что женщин подобное проявление чувств со стороны противоположного пола шокирует, и посему ужаснулась.

Эрцгерцог извинился. Он слегка овладел собой и сказал, что сейчас уйдет, но на следующий день вернется за ответом.

Это было во вторник. Он приходил в среду, в пятницу и в субботу. Каждый визит начинался, продолжался или заканчивался объяснением в любви, однако в промежутках они подолгу молчали. Сидели по разные стороны камина, и иногда эрцгерцог ронял кочергу, щипцы или совок, а Орландо их поднимала. Потом эрцгерцог вспоминал, как подстрелил лося в Швеции, Орландо спрашивала, был ли тот очень крупный, и эрцгерцог отвечал, что не больше северного оленя, которого он подстрелил в Норвегии, и Орландо спрашивала, доводилось ли ему подстрелить тигра, и эрцгерцог отвечал, что только альбатроса, и Орландо спрашивала (плохо скрывая зевок), был ли тот альбатрос размером со слона, и эрцгерцог отвечал… несомненно, весьма разумно, но Орландо его уже не слышала, ибо смотрела то на письменный стол, то в окно, то на дверь. После чего эрцгерцог восклицал: «Я вас обожаю!», в то время как Орландо говорила: «Кажется, дождь собирается», и оба смущались, густо краснели и не могли придумать, что еще сказать. Орландо понятия не имела, о чем с ним еще разговаривать, и, если бы не вспомнила про игру под названием «Муха, лети!», в которую можно просаживать баснословные деньги почти без усилий, ей, вероятно, пришлось бы выйти за эрцгерцога замуж, ибо она понятия не имела, как еще от него избавиться. Однако благодаря этой затее, причем весьма незамысловатой, ведь требовалось всего три кусочка сахара и достаточное количество мух, ей удалось устранить неловкость в общении и избежать брака. Эрцгерцог ставил пятьсот фунтов против шестипенсовика, что муха сядет на этот кусочек, а не на тот, и они проводили все утро, наблюдая за мухами (которые в холодное время года бывают вялыми и способны кружить под потолком часами), пока наконец какая-нибудь изящная зеленушка не делала свой выбор и партия не заканчивалась. Сотни фунтов переходили из рук в руки за время игры, которую эрцгерцог, человек азартный, считал ничуть не хуже конных скачек и клялся, что мог бы играть в нее вечно. Но Орландо вскоре это наскучило.

«Что толку быть красивой молодой женщиной во цвете лет, – подумала она, – если целыми днями я наблюдаю за навозными мухами в компании эрцгерцога?»

Сахар стал ей противен, от мух кружилась голова. Наверняка есть какой-нибудь выход, полагала Орландо, но, еще не владея в полной мере женскими уловками и больше не в силах ударить его по голове или пронзить рапирой, не придумала ничего лучшего, кроме как поступить следующим образом. Поймав муху, нежно выдавила из нее жизнь (бедное насекомое и так было полуживое, иначе у Орландо рука бы не поднялась) и прикрепила на сахар с помощью капли гуммиарабика. Пока эрцгерцог взирал на потолок, она проворно подменила кусочек, на который поставила деньги, и криком «Муха! Муха!» объявила о своей победе. Орландо рассчитывала, что поднаторевший в спорте и конных скачках герцог мигом раскроет обман, а поскольку мухлевать при игре в муху – самое гнусное из всех преступлений, за которое людей навсегда изгоняют из человеческого общества и отправляют в тропики к обезьянам, заключила, что у него хватит мужества порвать с ней навеки. Увы, Орландо недооценила простодушие благородного вельможи. В мухах он не особо разбирался и не мог отличить мертвую от живой. Орландо сыграла с ним эту злую шутку двадцать раз, и он заплатил семнадцать тысяч двести пятьдесят фунтов (на наши деньги около сорока тысяч восемьсот восьмидесяти фунтов, шести шиллингов и восьми пенсов), прежде чем Орландо смухлевала столь грубо, что даже эрцгерцог заметил. Наконец осознав правду, он устроил душераздирающую сцену. Эрцгерцог встал во весь рост, побагровел. По щекам его покатились слезы. Неважно, что Орландо выиграла целое состояние – ради Бога, обидно, что предала его, хотя сама мысль о том, что она на такое способна, ранила весьма ощутимо, но жульничать при игре в муху… Любить женщину, которая мухлюет в игре, – немыслимо! И тут эрцгерцог окончательно сломался. К счастью, сказал он, чуть овладев собой, свидетелей нет. В конце концов, она всего лишь женщина. Короче говоря, в порыве благородства он был готов ее простить и склонил гордую голову в поклоне, собираясь извиниться за резкость, и тут Орландо свела все его усилия на нет, сунув бедняге за шиворот лягушонка.

Справедливости ради отметим, что она предпочла бы рапиру. Прятать на себе скользкую жабу все утро – то еще удовольствие. Увы, женщинам рапиры запрещены, вот и приходится прибегать к жабам. Более того, порой жаба и смех гораздо эффективнее холодного оружия. Орландо засмеялась. Эрцгерцог покраснел. Она засмеялась. Эрцгерцог выругался. Она засмеялась. Эрцгерцог хлопнул дверью.

– Слава небесам! – вскричала Орландо, все еще смеясь. Послышался грохот колес стремительно выезжающей со двора кареты и постепенно стих вдали.

– Я совсем одна, – сказала Орландо вслух, поскольку никто ее не слышал.

Тот факт, что после шума тишина становится ощутимее, еще требует научного подтверждения. Зато многие женщины готовы поклясться, что после расставания одиночество становится весьма ощутимым. Когда смолк стук колес умчавшейся прочь кареты, Орландо ощутила, как от нее ускользают эрцгерцог (что ее ничуть не заботило), богатство (что ее ничуть не заботило), титул (что ее ничуть не заботило), стабильность семейной жизни (что ее ничуть не заботило), но вместе с ними ее покинули жизнь и возлюбленный. «Жизнь и возлюбленный», – прошептала она, затем подошла к письменному столу, окунула перо в чернила и вывела:

«Жизнь и возлюбленный» – строка не укладывалась в размер и не имела ничего общего с написанным выше, что-то о правильном способе купания овец и уничтожении паразитов. Перечитав, она вспыхнула и повторила: «Жизнь и возлюбленный». Отложив перо, Орландо пошла в спальню, встала перед зеркалом и поправила на шее жемчуга. Затем, поскольку жемчуг не очень выгодно смотрится на фоне утреннего хлопчатобумажного платья в цветочек, переоделась в серую тафту с голубым отливом, затем отдала предпочтение оттенку цветущего персика, а после сменила его на бордовую парчу. Пожалуй, чуточку пудры не повредит, и волосы можно уложить надо лбом – конечно, совсем другое дело. На ноги обула остроносые туфли, на палец надела кольцо с изумрудом. «Ну вот!» – промолвила она, закончив прихорашиваться, и зажгла свечи в серебряных канделябрах по бокам зеркала. Какая женщина не восхитилась бы пылающим среди снегов зрелищем, что предстало перед Орландо – позади зеркала виднелись заснеженные лужайки, а она горела костром, неопалимой купиной, и язычки пламени свечей вокруг ее головы серебрились, словно листья; или же зеркало было зеленой водой, она – русалкой, увешанной жемчугами, сиреной в пещере, поющей так, что моряки перевешиваются за борт и падают в воду, чтобы ее обнять; столь смуглая и яркая, столь суровая и нежная, невероятно соблазнительная – какая жалость, что рядом нет никого, кто восхитился бы и заявил в полный голос: «Черт побери, мадам, вы само очарование!», и был бы прав. Даже Орландо (которая вовсе не страдала тщеславием) это сознавала и улыбалась той самой улыбкой, что играет на губах женщин, сознающих свою красоту, словно та им не принадлежит, наливается, как готовая упасть капля, как взмывающий ввысь фонтан, и внезапно облекает их в зеркале – так она и улыбнулась, затем напрягла слух и различила лишь шелест листьев на ветру и чириканье воробьев, вздохнула и повторила: «Жизнь, возлюбленный», с необычайным проворством повернулась на пятках, сорвала с шеи жемчуга, сдернула с себя платье, оставшись в обычных черных шелковых бриджах, и позвонила в колокольчик. Явился слуга, и она велела немедленно закладывать шестерку лошадей. Срочные дела призывают ее в Лондон. С отъезда эрцгерцога не прошло и часа, как она тоже уехала.

Пока Орландо в пути, мы не преминем воспользоваться подвернувшейся возможностью, поскольку незамысловатый английский пейзаж в описаниях вряд ли нуждается, и обратим внимание читателя на пару ремарок, кое-где вкравшихся в повествование. К примеру, вы могли подметить, что Орландо прячет свои рукописи, если ее отвлекают. Еще у нее есть привычка подолгу смотреться в зеркало, а теперь, по дороге в Лондон, она вздрагивает и едва сдерживает крик, если лошади скачут слишком быстро. Похоже, скромность по части творчества, повышенное внимание к собственной внешности, опасения за свою безопасность недвусмысленно намекают: сказанное чуть выше про отсутствие разницы между Орландо-мужчиной и Орландо-женщиной уже не совсем верно. Она становится чуточку скромнее, как и положено женщине, и чуточку тщеславнее по поводу своей внешности, как и положено женщине. Одни наклонности проявляются ярче, другие отходят в тень. Иные философы заметят, что во многом виновата смена платья. При всей своей ничтожности одежда не просто нас согревает – она несет гораздо более важные функции. Одежда определяет, как мы смотрим на мир и как мир смотрит на нас. К примеру, когда капитан Бартоло увидел Орландо в юбке, то мигом велел устроить для нее навес, уговорил съесть кусочек солонины и пригласил на прогулку по берегу. Если бы вместо пышных юбок она выбрала наряд, плотно затянутый у щиколоток на манер бриджей, не видать ей ни комплиментов, ни ухаживаний. Когда говорят комплименты, на них принято отвечать. Орландо приседала в реверансе, подчинялась, всячески угождала душке-капитану, чего точно не делала бы, носи он вместо бриджей женские юбки, а вместо расшитого позументами мундира – атласный корсаж. Таким образом, многое свидетельствует в пользу мнения, что одежда носит нас, а не мы одежду; мы вынуждаем ее принимать форму руки или груди, и она формует наше сердце, мозг и язык по своему вкусу. Итак, после того как Орландо проходила в юбке достаточно долго, в ней произошла явная перемена, которая отразилась даже в лице, в чем читатель может убедиться и сам, взглянув на страницу 111[15]. Если сравнить портрет Орландо-мужчины и Орландо-женщины, то мы увидим, что оба, несомненно, принадлежат одному человеку, хотя есть и различия. Рука мужчины свободна – он готов схватиться за клинок, у женщины занята спадающими с плеч шелками. Мужчина глядит на мир открыто, словно тот создан для него и на его вкус. Женщина поглядывает искоса, деликатно и даже с опаской. Носи они одинаковую одежду, вполне вероятно, что и обликом бы не отличались.

Таково мнение некоторых философов и мудрецов, мы же склоняемся к другой точке зрения. К счастью, между полами лежит целая пропасть. Одежда – всего лишь символ того, что скрывается глубоко внутри. Именно перемены в самой Орландо обусловили выбор женского платья и женского пола. И, вероятно, она лишь более открыто выразила то, что происходит с большинством людей – такова уж открытость ее натуры – хотя они этого не показывают столь явно. И здесь мы вновь сталкиваемся с дилеммой. Как бы сильно полы ни различались, они еще и смешиваются. Переход от одного пола к другому происходит в каждом человеке, и часто лишь одежда помогает сохранить подобие мужественности или женственности, в то время как внутри находится совсем не то, что снаружи. С проистекающими отсюда сложностями и недоразумениями сталкивался каждый из нас, но лучше оставим общие рассуждения и займемся частным случаем в лице Орландо.

Именно сочетание мужского и женского начал, которые превалировали в ней поочередно, часто придавало ее манерам неожиданный оборот. К примеру, любопытные одного с ней пола недоумевали, женщина ли Орландо вообще, если никогда не одевается дольше десяти минут? Или выбирает платья наобум, да и носит их весьма небрежно? Впрочем, говорили они, нет в ней ни мужского педантизма, ни властолюбия. Вдобавок излишне сердобольна – не выносит, когда бьют осла или топят котенка. При этом, подмечали они, обязанностей по дому избегает, летом встает с рассветом и бродит по лугам, не успеет и солнце взойти. Она разбиралась в посевах лучше любого фермера, пила наравне с мужчинами и любила азартные игры. Прекрасно ездила верхом и управляла шестеркой лошадей, несущихся галопом по Лондонскому мосту. И все же, несмотря на мужскую смелость и энергичность, при виде опасности, угрожающей другому человеку, хваталась за сердце, как любая женщина, и рыдала по любому поводу. Она плохо разбиралась в географии, терпеть не могла математику и вопреки здравому смыслу разделяла некоторые заблуждения, больше присущие женщинам, нежели мужчинам, к примеру, что ехать на юг значит двигаться вниз. Трудно сказать, была ли Орландо больше мужчиной или женщиной, да и не до этого сейчас. Карета уже грохочет по булыжной мостовой, Орландо приехала. Откидывают лесенку, кованые ворота отворяются. Она входит в отцовский дом в Блэкфрайерсе, который, хотя район терял былую популярность, оставался славным, вместительным особняком со спускающимися к реке садами и приятной для прогулок ореховой рощей.

* * *

Едва заселившись, она отправилась на поиски того, за чем приехала – то есть жизни и возлюбленного. Насчет первого возникли кое-какие сомнения, зато второй отыскался без всяких усилий уже через пару дней. В городе Орландо показалась во вторник, в четверг пошла гулять по Молу, как полагается знатной особе. Не успела она сделать и пару кругов, как попала в поле зрения кучки зевак, пришедших поглазеть на публику почище. Когда она проходила мимо, женщина из простых с ребенком на груди шагнула вперед, бесцеремонно вгляделась в лицо Орландо и вскричала: «Только посмотрите, это же леди Орландо!» Ее спутники их обступили, и Орландо вмиг оказалась посреди толпы любопытных горожан и жен торговцев, которым не терпелось взглянуть на героиню скандального судебного процесса, возбудившего в умах нешуточный интерес. Толпа напирала, и дело могло закончиться плачевно – она совсем позабыла, что леди не полагается гулять в общественных местах в одиночку – если бы вперед не выступил высокий джентльмен и не предложил ей руку помощи. Это был эрцгерцог. Орландо одновременно расстроилась и развеселилась. Великодушный вельможа не только простил ее, но и с юмором отнесся к фривольности с жабой, в честь чего презентовал ей украшение, выполненное в виде пресловутого земноводного, которое прикрепил ей на корсаж одновременно с повторным предложением руки и сердца, усаживая Орландо в свой экипаж.

И толпа, и герцог, и украшение взбесили Орландо до невозможности. Неужели нельзя прогуляться без того, чтобы тебя едва не задушили в толкучке, не подарили жабу, усыпанную изумрудами, и не позвали замуж? На следующий день она сменила гнев на милость, когда обнаружила за завтраком полдюжины приглашений от самых знатных леди страны – леди Сафолк, леди Солсбери, леди Честерфилд, леди Тэвисток и других, которые наилюбезным образом напоминали о давних узах между их семьями и желали удостоиться чести личного знакомства. На следующий день, то есть в субботу, многие прибыли к ней с визитом. Во вторник около полудня лакеи принесли приглашения на различные рауты, обеды и собрания в ближайшем будущем, и Орландо без малейшего промедления ворвалась в светскую жизнь Лондона, вздымая брызги и пену, словно спущенный на воду новенький корабль.

Достоверно описать светское общество Лондона – задача поистине непосильная для биографа или историка. Такое можно поручить лишь тем, кому правда не особо нужна и важна, – поэтам да романистам, – ибо это один из тех случаев, где правды нет. Да и ничего там нет, все сплошной мираж. Мы имеем в виду вот что: когда Орландо возвращалась с подобных раутов домой в три или четыре часа утра, щеки ее пылали, как рождественская елка, глаза сверкали, как звезды. Она развязывала один шнурок, металась по комнате, развязывала другой и вновь ходила из угла в угол. Часто солнце уже ярко светило над дымоходами Саутворка, прежде чем ей удавалось лечь в постель, где она ворочалась с боку на бок, смеялась и вздыхала по часу или дольше, не в силах уснуть. Вы спросите, что вызывало подобную экзальтацию? Общество. И что же это общество сказало или сделало такого, чтобы настолько впечатлить вроде бы здравомыслящую леди? Попросту говоря – ничего. Как бы она ни напрягала память на следующий день, пытаясь вспомнить хоть слово, Орландо не находила там ничего, достойного упоминания.

Лорд О. был любезен, лорд А. учтив, маркиз С. очарователен, мистер М. остроумен. Но попытки вспомнить, в чем заключались их любезность, учтивость, очарование или юмор, заканчивались ничем – Орландо обнаруживала, что память ее неизменно подводит. Так происходило всегда. Хотя вечер выдавался весьма насыщенным, назавтра от него не оставалось и следа. Напрашивается вывод, что общество подобно рождественскому пуншу, который хозяйки подают горячим и чей вкус зависит от правильного сочетания и смешивания целой дюжины ингредиентов. Попробуйте любой – не почувствуете ровным счетом ничего. Поодиночке лорд О., лорд А., лорд С. или мистер М. ничего из себя не представляют. Смешайте их вместе – полу́чите пьянящий вкус и манящий аромат. Однако найти логичное объяснение, почему он пьянит и манит, невозможно. Следовательно, общество – все и при этом – ничто. Общество – самый ядреный коктейль на свете, ведь на деле его не существует вовсе. С подобным чудовищем способны справиться лишь поэты и романисты, ведь их сочинения сверху донизу набиты такими же пустышками, им-то мы его и оставляем с наилучшими пожеланиями.

Поэтому, следуя примеру наших предшественников, мы просто скажем, что общество во времена правления королевы Анны отличалось непревзойденным блеском. Попасть туда стремился каждый благовоспитанный человек из хорошей семьи. Навыки требовались поистине виртуозные. Отцы наставляли сыновей, матери – дочерей. Никакое образование для особ обоего пола не считалось законченным без науки изящных манер, искусства поклонов и реверансов, владения клинком и веером, ухода за зубами, правильной походки, гибкости коленей, надлежащих способов входить в комнату и удаляться и тысячи прочих нюансов, которые тут же придут на ум всякому, кто бывал в обществе. Поскольку Орландо-юноша заслужил одобрение королевы Елизаветы тем, как поднес чашу с розовой водой, надо думать, ей и теперь хватило выучки, чтобы выдержать проверку. И все же порой в ней проявлялась некая рассеянность, делавшая ее неуклюжей: она задумывалась больше о поэзии, чем о тафте, шагала чересчур размашисто для женщины и могла резким жестом опрокинуть чашку чая.

То ли небольшого изъяна хватило, чтобы уравновесить величавость ее осанки, то ли Орландо унаследовала слишком много той черной гуморы, что текла в жилах всех представителей ее рода, ясно одно: не успев побывать в свете и двадцати раз, она задалась неизбежным вопросом: «Черт побери, что же со мной не так?», который слышала только ее спаниель Душка. Произошло это во вторник, шестнадцатого июня тысяча семьсот двенадцатого года, по возвращении с большого бала в Арлингтон-хаусе. Брезжил рассвет, Орландо снимала чулки. «Наплевать, если до конца дней не встречу ни единой живой души!» – вскричала она, залившись слезами. Возлюбленных у нее хватало, однако хоть сколько-нибудь значимой жизни так и не случилось. «Разве это жизнь?» – воскликнула она, но отвечать было некому. Спаниель подняла лапу в знак сочувствия и лизнула хозяйку. Та погладила собаку, потом расцеловала. Короче говоря, они понимали друг друга как никто на свете, и все же нельзя отрицать, что немота животных служит серьезной помехой в общении. Они виляют хвостом, опускают в поклоне переднюю часть тела и задирают заднюю, катаются на спине, скачут, подают лапу, скулят, лают, пускают слюни, у них есть множество собственных ритуалов и уловок, и все это бесполезно, поскольку говорить они неспособны. Та же самая причина, подумала наша героиня, бережно опуская собаку на пол, и привела к размолвке со знатными вельможами в Арлингтон-хаусе. Те тоже виляют хвостом, кланяются, катаются на спине, скачут, подают лапу и пускают слюни, но говорить неспособны. «За столько месяцев в свете, – пожаловалась Орландо, швыряя чулок в угол, – я не слышала ничего, что не могла бы сказать моя Душка. Я замерзла. Я счастлива. Я голодна. Я поймала мышку. Я зарыла косточку. Поцелуй меня в носик». А этого слишком мало!

Как за столь короткое время Орландо умудрилась перейти от опьянения светом к отвращению? Мы можем объяснить это лишь тем, что непостижимое сочетание, называемое обществом, само по себе не плохо и не хорошо, однако ему присущ дух изменчивый и сильнодействующий, который либо пьянит, если находишь его восхитительным, как Орландо раньше, либо вызывает головную боль, если находишь его противным, как Орландо теперь. Мы очень сомневаемся, что виной тому дар речи. Нередко нет ничего упоительнее часа молчания, ведь порой даже самое блестящее остроумие необычайно утомляет. Но пусть эту тему раскрывают поэты, мы же продолжим нашу историю.

Орландо швырнула второй чулок вслед за первым и легла спать в унынии, решив покинуть высший свет навсегда. Вскоре выяснилось, что она опять поторопилась. Ибо уже на следующее утро среди обычных карточек с приглашениями ее ждало послание от одной знатной дамы, графини Р. После принятого ночью решения никогда не появляться в обществе мы можем объяснить поведение Орландо – она незамедлительно отправила посыльного в дом леди Р. с уведомлением, что приедет с огромным удовольствием – лишь тем, что она все еще находилась во власти трех запавших в душу медоточивых слов, оброненных на борту «Влюбленной леди» капитаном Николасом Бенедиктом Бартоло, когда они шли вверх по Темзе. «Аддисон, Драйден, Поуп», – проговорил он, указав на «Шоколадное дерево», и с тех самых пор три имени звучали в ее голове, как волшебное заклинание. Кто принимает в расчет эдакие глупости?! Орландо. Опыт с Ником Грином ничему ее не научил. Подобные имена по-прежнему влекли ее с неодолимой силой. Вероятно, все мы должны во что-то верить, и поскольку Орландо, как уже говорилось, не верила в обычных богов, то доверчиво преклонялась перед великими людьми, да и то не всеми. Адмиралы, солдаты, сановники ничуть ее не впечатляли. Однако сама мысль о великом писателе пробуждала в ней такую веру, что она едва ли не приписывала ему незримость. Чутьем она обладала безошибочным. Пожалуй, в полной мере верить можно лишь в то, чего не видишь. Мимолетный взгляд на великих людей с палубы корабля был подобен видению. Она даже сомневалась, что чашка – фарфоровая, а газета – из бумаги. Когда лорд О. сказал, что накануне вечером ужинал с Драйденом, она попросту ему не поверила. Зато гостиная леди Р. имела репутацию преддверия у приемной гениев; там собирались мужчины и женщины, чтобы размахивать кадилами и распевать гимны перед бюстом в стенной нише. Иногда божество на миг удостаивало их своим присутствием. Пропуском туда служил лишь интеллект, а внутри, по слухам, звучали лишь остроумные реплики.

Поэтому входила Орландо с особым трепетом. Компания уже сидела полукругом у камина. Леди Р., смуглая пожилая дама в черной кружевной мантилье, расположилась в большом кресле посередине. Так, будучи глуховатой, она могла контролировать беседу с обеих сторон. По ее левую и правую руку сидели мужчины и женщины самого высокого положения – сплошь премьер-министры да королевские любовницы, если верить разговорам и слухам. Разумеется, все как один блистательны и знамениты. Орландо заняла свое место молча, с глубоким почтением… Спустя три часа она сделала глубокий реверанс и удалилась.

А что же, воскликнет читатель не без раздражения, случилось в промежутке? За три часа подобная компания наверняка изрекла немало остроумнейших, глубочайших, интереснейших мыслей! По идее да. На самом же деле они не сказали ровным счетом ничего. Любопытная особенность, которая свойственна всем блистательным обществам на свете. Старушка мадам дю Дефан[16] с друзьями проговорили пятьдесят лет кряду. И что же после них осталось? Пара-тройка остроумных фраз. Таким образом, мы вольны предположить следующее: либо не было сказано ничего, либо ничего остроумного, либо три остроумных фразы растянулись на восемнадцать тысяч двести пятьдесят вечеров, так что на один вечер остроумия приходилось ничтожно мало.

По-видимому, истина в том – если мы рискнем использовать это слово в данном случае – что все подобные общественные группы находятся под воздействием чар. Хозяйка – современная Сивилла. Ведьма, которая околдовывает своих гостей. В одном доме они считают себя счастливыми, в другом – остроумными, в третьем – глубокомысленными. Все это иллюзии (не подумайте ничего такого, ведь иллюзия – самая ценная и необходимая вещь на свете, и тот, кто способен их создавать, принадлежит к числу величайших благодетелей человечества), но, как известно, иллюзии гибнут, сталкиваясь с реальностью, поэтому там, где правят иллюзии, не терпят ни подлинного счастья, ни подлинного остроумия, ни подлинного глубокомыслия. Вот почему мадам дю Дефан на протяжении пятидесяти лет изрекла не более трех остроумных фраз. Скажи она больше, ее круг мог бы распасться. Острота, слетая с губ, сбивала текущую беседу, как пушечное ядро сминает фиалки и маргаритки. Когда она выдала свое знаменитое «mot de Saint Denis»[17], то спалила всю траву. Последовало всеобщее разочарование и опустошение. Все умолкли. «Мадам, Бога ради, избавьте нас от острот!» – в один голос взмолились ее друзья. И она подчинилась. Почти семнадцать лет не говорила ничего запоминающегося, и все шло прекрасно. Дивный покров иллюзии лежал нетронутым, как и в кругу леди Р., где гости считали себя счастливыми, остроумными, глубокомысленными, а посторонние верили в это еще сильнее, и выходило так, что нет ничего восхитительнее собраний у леди Р.; все завидовали тем, кто туда вхож, а те завидовали самим себе, потому что им завидовали другие, и казалось, конца этому не будет, если бы не один инцидент, о котором мы сейчас расскажем.

Это случилось, когда Орландо отправилась туда в третий раз. Она все еще пребывала в иллюзии, что слушает самые блестящие сентенции на свете, хотя на деле старик-генерал С. пространно рассказывал, что подагра оставила в покое его левую ногу и перешла на правую, в то время как мистер Л. перебивал всякий раз, заслышав знакомое имя: «Р.? Ах! Я знаю Билли Р. не хуже самого себя. С.? Мой лучший друг. Т.? Гостил у него пару недель в Йоркшире» – что звучало, такова уж сила иллюзии, как остроумнейший ответ, самое глубокомысленное высказывание о человеческой жизни, и держало всю компанию в напряжении; вдруг открылась дверь, и вошел низенький джентльмен, чьего имени Орландо не расслышала. Вскоре ее охватило неприятное предчувствие. Судя по лицам собравшихся, они ощутили то же самое. Один джентльмен упомянул недобрым словом сквозняк. Маркиза К. высказала опасение, что под диваном прячется кошка. Выглядело так, словно глаза их открылись после приятного сновидения и уперлись в старый умывальник да грязное покрывало. Выглядело так, словно пары упоительного вина постепенно развеиваются. И все же генерал продолжал вещать, мистер Л. – вспоминать. Но становилось все более очевидным, какая красная шея у генерала, какая плешивая голова у мистера Л. Что же до их реплик – ничего более нудного и утомительного и представить нельзя! Все заерзали, те же счастливицы, у кого был веер, прятали за ним зевки. Наконец леди Р. постучала своим веером по ручке кресла. Оба джентльмена умолкли.

И тогда низенький гость сказал:

Потом он сказал:

И наконец он сказал:[18]

Нельзя отрицать, что в них были подлинное остроумие, подлинная мудрость, подлинная глубина. Компания пришла в полное смятение. Одно подобное высказывание – уже плохо, но три подряд, да еще в один вечер! Никакое общество такого не вынесет.

– Мистер Поуп, – язвительно проговорила старая леди Р. срывающимся от гнева голосом, – вы изволили блеснуть остроумием.

Поуп вспыхнул. Никто не проронил ни слова. Минут двадцать стояла мертвая тишина. Затем, один за другим, гости поднялись и выскользнули за дверь. Сомнительно, чтобы после такого испытания они рискнули вернуться. Можно было услышать, как по всей Саут-Одли-стрит мальчишки-факельщики подзывают кареты. Хлопали дверцы, отъезжали экипажи. Орландо сама не заметила, как очутилась рядом с мистером Поупом на лестнице. Его маленькое уродливое тельце сотрясалось от самых противоречивых чувств. Из глаз сыпались искры злобы, ярости, торжества, остроумия и ужаса (он дрожал как осиновый лист). Он смахивал на приземистого жука с пылающим топазом во лбу. И незадачливую Орландо закружила престранная буря чувств. Разочарование столь полное, как выпало на ее долю менее часа назад, переворачивает все с ног на голову. Восприятие обостряется десятикратно, суровость жизни потрясает. Такие моменты чрезвычайно опасны для человеческого духа. В такие моменты женщины уходят в монахини, мужчины становятся священниками. В такие моменты богачи раздают свое добро, а счастливцы перерезают себе горло разделочными ножами. Орландо с готовностью проделала бы все это одновременно, но ей пришла в голову еще более опрометчивая идея, которую она тут же и воплотила в жизнь: пригласить мистера Поупа к себе домой.

Ведь если входить безоружным в логово льва – опрометчиво, если пересекать Атлантику на веслах – опрометчиво, если стоять на одной ноге на вершине собора Святого Петра – опрометчиво, то еще более опрометчиво возвращаться домой наедине с поэтом. Поэт – Атлантический океан и лев в одном лице. Первый нас топит, второй грызет. Если избежим зубов, то сгинем в волнах. Человек, разрушающий иллюзии, одновременно и зверь, и океан. Иллюзии для души – что атмосфера для земли. Уберите эту нежную пелену, и растения погибнут, цвета поблекнут. Земля, по которой мы ступаем, – обожженный шлак. Мы ступаем по мергелю, и раскаленные камни обжигают нам ноги. Правда нас губит. Жизнь есть сон. Пробуждение несет смерть. Тот, кто развеивает сны, крадет жизнь… (И так далее на шести страницах, если угодно, но сие слишком утомительно, потому нам лучше закруглиться.)

В подтверждение вышесказанного к тому моменту, как экипаж подъехал к особняку в Блэкфрайерсе, Орландо должна была превратиться в пепел. То, что она по-прежнему состояла из плоти и крови, хотя и изрядно устала, объяснимо лишь упомянутым выше фактом: чем меньше мы видим, тем больше верим. В те годы улицы, лежащие между Мэйфером и Блэкфрайерсом, освещались весьма посредственно. Правда, со времен королевы Елизаветы ситуация несколько улучшилась. Тогда припозднившемуся путнику приходилось уповать на звезды или факел ночного сторожа, чтобы не свалиться в гравийные карьеры на Парк-лейн или не забрести в дубраву на Тотенхэм-Корт-роуд, где водились дикие кабаны. И все же освещению не хватало нашего современного качества. Фонари с масляными лампами встречались каждые пару сотен ярдов, а между ними простиралась кромешная тьма. В результате Орландо с мистером Поупом минут десять пребывали во мраке, потом с полминуты на свету. И это влияло на мысли Орландо довольно странным образом. Свет угасал, и ей на душу проливался целительный бальзам. «Сколь большая честь для молодой женщины – ехать с мистером Поупом! – начинала думать она, разглядывая его профиль. – Мне повезло как никому из представительниц моего пола. В полудюйме от меня – да что там, я чувствую, как узел его подвязки прижимается к моему бедру – сидит величайший ум во всех владениях ее величества. Потомки будут умирать от любопытства и отчаянно мне завидовать». И тут они подъезжали к следующему фонарному столбу. «Какая же я идиотка! – спохватывалась Орландо. – Нет ни славы, ни известности. Грядущие века даже не вспомнят ни обо мне, ни о мистере Поупе. Да и какие века?! Какие мы?» Они двигались вслепую по площади Беркли, словно два муравья, столкнувшиеся волею судеб и ползущие на ощупь по почерневшей пустыне, не имея ни общих интересов, ни дел. Она содрогнулась, но тьма нахлынула вновь, вернув к жизни иллюзию. «Какой благородный у него лоб, – подумала Орландо (ошибочно приняв бугор подушки за лоб мистера Поупа). – Какой груз гениальности он в себе несет! Что за остроумие, мудрость, истина – что за несметные богатства, ради которых люди готовы жизнь отдать! Только ваш огонь горит вечно! Без вас человечество кануло бы во тьму! – (Карета опасно накренилась, провалившись в глубокую колею на Парк-лейн.) – Без гения мы бы низринулись в пропасть и погибли. Самый благородный, ярчайший из лучей… – обратилась она к бугру на подушке, и тут они проехали под уличным фонарем на площади Беркли и Орландо поняла свою ошибку. Лоб у мистера Поупа был не больше, чем у любого человека. – Ничтожество, – подумала она, – как же вы меня обманули! Вживую на вас без слез не взглянешь – поистине плачевное зрелище! Искореженный и хилый, нет в вас ничего, достойного почтения, разве только жалости, а больше всего – презрения».

Вновь они оказались в потемках, и гнев сразу же утих, поскольку теперь виднелись только колени поэта.

«Но разве сама я не дрянь? – задумалась Орландо, вновь очутившись в полной темноте. – Ведь если вы дурны, что же говорить обо мне? Ведь вы меня лелеете и защищаете, отпугиваете диких зверей и варваров, делаете для меня одежду из нитей шелкопряда и ковры из овечьей шерсти. Если мне угодно вам поклоняться, разве вы не даровали мне свой образ, поместив его в небесах? Несть числа свидетельствам вашей заботы! Посему не следует ли мне быть скромной, благодарной, покорной? Так пусть служение, почитание, подчинение вам станет моей единственной отрадой!»

Они подъехали к большому фонарному столбу на углу нынешней площади Пикадилли. Свет ударил Орландо в глаза, и она увидела, помимо опустившихся созданий одного с ней пола, двух неприкаянных странников на пустынном необитаемом острове. Оба нагие, одинокие, беззащитные. Ни один не в силах помочь другому – о себе бы позаботиться. Глядя мистеру Поупу в лицо, она подумала: «В равной степени тщетно полагать, что вы способны защищать, а я – поклоняться. Свет правды бьет по нам, не оставляя ни малейшей тени сомнения, и правда нас совершенно не красит».

Разумеется, все это время они продолжали мило беседовать, как свойственно людям знатным и образованным, о крутом нраве королевы и о подагре премьер-министра, а карета катила сквозь свет и тьму, проезжая по Хэймаркету, вдоль Стрэнда, по Флит-стрит и так до самого особняка в Блэкфрайерсе. Постепенно темные промежутки между фонарями светлели, фонари тускнели – вставало солнце, и в ровном, неверном свете летнего утра, когда все вроде бы видно, но ничего не различить отчетливо, они высадились – мистер Поуп подал даме руку, помогая ей выйти из кареты, Орландо любезно присела в реверансе и препроводила мистера Поупа в дом, соблюдя все необходимые приличия.

Из предыдущего пассажа, впрочем, отнюдь не следует, что гениальность (теперь на Британских островах сей недуг вполне искоренен, и покойного лорда Теннисона считают последним, кто был ему подвержен) горит непрерывным светом, ибо тогда мы видели бы все совершенно ясно и, пожалуй, сгорели дотла. Скорее она напоминает маяк, который посылает один луч за раз; за исключением того, что гений гораздо более своенравен в своих проявлениях и способен испустить шесть или семь лучей подряд (как мистер Поуп той ночью), а затем погрузиться во тьму на целый год или даже навсегда. Поэтому ориентироваться по его лучам невозможно: когда гении находятся во власти темных чар, как говорится, то во многом похожи на всех прочих.

В этом отношении Орландо повезло, хотя поначалу показалось досадным, ибо теперь она стала бывать в обществе гениев часто. И они не так уж сильно отличались от других людей, как можно предположить. Аддисон, Поуп, Свифт, вскоре выяснила она, любили пить чай. Им нравились увитые зеленью беседки. Они собирали кусочки цветного стекла, обожали гроты. Не чурались чинов, внимали похвалам. Они носили костюмы то сливового оттенка, то серого. Мистер Свифт ходил с прекрасной ротанговой тростью. Мистер Аддисон сбрызгивал носовой платок духами. Мистер Поуп мучился головными болями. Им случалось и посплетничать, и позавидовать ближнему. (Мы кратко перечисляем кое-какие разрозненные размышления Орландо.) Сначала ее раздражало собственное внимание к их недостаткам, и она собралась записывать памятные фразы в блокнот, но так и не сподвиглась. Тем не менее настроение ее улучшилось, и она начала рвать карточки с приглашениями на светские приемы, не желая занимать вечера, с нетерпением ожидать визитов мистера Поупа, мистера Аддисона, мистера Свифта – и так далее и так далее. Если читатель обратится к поэме «Похищение локона», к ежедневной газете «Зритель», к роману «Путешествия Гулливера», то сразу поймет, что означают эти загадочные слова. На самом деле биографы и критики могли бы сэкономить немало усилий, последуй читатели нашему совету. Ведь когда мы читаем следующие строки:

Нарушит ли нимфа Дианы закон,

Или же треснет хрупкий фарфор,

На честь или локон позарится враг,

Забудет молитву иль бал-маскарад,

Сердечко отдаст иль обронит колье…

мы знаем, словно видели сами, что язык мистера Поупа мелькал, как у ящерицы, глаза сверкали, рука дрожала – мы знаем, как он любил, как он лгал, как он страдал. В общем, все тайны души сочинителя, весь жизненный опыт, все свойства ума написаны в его трудах большими буквами, тем не менее мы требуем, чтобы критики толковали одно, биографы – другое. Похоже, единственное объяснение этому безобразию в том, что людям просто некуда девать время.

Так вот, прочтя пару страниц «Похищения локона», мы сразу поймем, почему в тот день Орландо так веселилась и трепетала, почему у нее раскраснелись щеки и заблестели глаза.

Постучала миссис Нелли и сообщила о приходе мистера Аддисона. Мистер Поуп тут же встал с кривой улыбкой, откланялся и похромал прочь. Вошел Аддисон. Пока он усаживается, давайте прочтем следующий отрывок из «Зрителя»:

«Полагаю, женщина – прекрасное, романтичное животное, которое можно украшать мехами и перьями, жемчугами и бриллиантами, драгоценными металлами и шелками. Рысь сбрасывает шкуру, чтобы сделать ей палантин, павлин, попугай и лебедь заботятся об украшении ее шляпки, в море есть раковины, в скалах – самоцветы; все создания природы вносят свою лепту в отделку этого венца творения. Женщинам я готов потакать во всем, за исключением пресловутой юбки с фижмами, покупку коей не могу, да и не хочу позволить».

Мы держим этого джентльмена в треуголке и всем прочем на ладони. Вглядитесь в магический кристалл. Разве не видна каждая складочка на чулках? Разве не раскрываются перед нами все грани и извилины его ума, доброта душевная, робость, учтивость и тот факт, что он женится на графине и умрет, окруженный всеобщим уважением? Все тут ясно. И едва мистер Аддисон говорит свое слово, раздается оглушительный стук в дверь, и мистер Свифт, со свойственной ему бесцеремонностью, врывается без приглашения. Минуточку, а где же «Путешествия Гулливера»? Вот они! Давайте прочтем пассаж, посвященный приключениям в стране гуигнгнмов:

«Я наслаждался прекрасным телесным здоровьем и душевным спокойствием, не сталкивался ни с предательством, ни с непостоянством друга, не видел вреда ни от тайного, ни от явного врага. Мне не приходилось подкупать, льстить или сводничать, чтобы снискать расположение сильных мира сего или их приспешников. Не нужно было ограждать себя от мошенничества или притеснений, здесь не нашлось ни врача, который уничтожил бы мое тело, ни юриста, который лишил бы меня состояния; ни доносчика, который следил бы за моими речами и деяниями или стряпал против меня поддельные обвинения; здесь не было насмешников, хулителей, сплетников, карманников, разбойников, взломщиков, стряпчих, сводников, фигляров, картежников, политиков, остряков, желчных и нудных болтунов…»

Прекрати, прекрати же словесный град, если не хочешь освежевать живьем и нас, и себя! Нет никого прямодушней этого вспыльчивого человека. Он столь груб и в то же время чист помыслами, жесток и в то же время добр – высмеивает целый свет и в то же время лепечет на детском языке с маленькой девочкой и умрет – кто бы сомневался? – в сумасшедшем доме.

И всех Орландо поила чаем, а иногда, если позволяла погода, везла к себе в поместье и по-королевски угощала в Круглой гостиной, которую увешала их портретами, и мистер Поуп не мог сказать, что мистер Аддисон висит раньше него и наоборот. Все они, конечно, были очень остроумны (хотя все свое остроумие поместили в книги) и научили ее самой важной примете стиля: естественному звучанию голоса в речи – качеству, которому нельзя подражать, пока не услышишь вживую – даже Нику Грину, при всем его мастерстве это не удавалось; оно рождается в воздухе и разбивается о мебель как волна, откатывается и исчезает, и его не поймать, по крайней мере тем, кто напрягает слух полвека спустя, как ни старайся. Поуп с Драйденом научили этому Орландо просто интонацией своих голосов, и ее стиль речи слегка изменился, писать она стала весьма приятные, остроумные стихи, ей весьма удались несколько персонажей в прозе. И она щедро угощала их вином, за обедом клала под тарелки банкноты, кои они любезно принимали, а она принимала их посвящения и считала такой обмен вполне заслуженным.

Время шло, и Орландо часто говорила себе с особым упором, который, пожалуй, мог заставить усомниться в ее искренности: «Ей-Богу, что у меня за жизнь!» (Ибо она все еще находилась в поиске.) Вскоре обстоятельства вынудили ее вглядеться в сей предмет пристальнее.

Однажды она наливала чай мистеру Поупу, как можно судить по приведенным выше стихотворным строчкам, а он устроился подле, скрючившись в кресле и наблюдая за ней горящим взором.

«Господи, – подумала Орландо, беря щипцы для сахара, – как будут мне завидовать женщины грядущих веков! И все же…» – Она отвлеклась, потому что мистер Поуп требовал внимания. И все же… – позвольте нам закончить за нашу героиню, – когда кто-нибудь говорит: «Как грядущие поколения будут мне завидовать», можно с уверенностью сказать, что в настоящий момент ему крайне неловко. Была ли жизнь столь захватывающей, приятной, блистательной, как звучит в изложении мемуариста? Во-первых, Орландо терпеть не могла чай, во‐вторых, великий ум при всей своей божественной природе и всеобщем поклонении имеет досадное обыкновение обитать в самых убогих телах и часто, увы, среди прочих дарований уподобляется каннибалу: если ум велик, то сердцу, благоразумию, щедрости, милосердию, терпимости, доброте буквально нечем дышать. Опять же, о себе поэты придерживаются весьма высокого мнения, о других – весьма низкого и постоянно опускаются до вражды, оскорблений, обид, зависти и словесных перепалок, вдобавок чересчур подвержены говорливости, жадно требуют сочувствия – все это (скажем шепотом, чтобы нас не подслушали остряки) превращает чаепитие в гораздо более рискованное и трудное занятие, чем принято считать. Кроме того (снова шепотом, чтобы нас не подслушали женщины), у мужчин есть маленький секрет; лорд Честерфилд шепнул его своему сыну и строго наказал хранить от посторонних ушей: «Женщины как дети, только большого роста… Разумный мужчина с ними лишь забавляется, играет, шутит и льстит им», однако, поскольку дети вечно слышат то, чего не следует, а иногда даже вырастают, – в общем, секрет просочился наружу, так что церемония разливания чая – прелюбопытный ритуал. Женщина прекрасно знает: хотя остроумец посылает ей свои стихи, восхваляет ее суждения, настойчиво просит критики и пьет ее чай, это ни в коей мере не означает, что он уважает ее мнение, восторгается точностью суждений или откажется, раз уж рапиры запрещены, пронзить ее своим пером. Все это, шепчем мы тихо, насколько возможно, вполне могло просочиться, и теперь, даже наливая сливки или кладя щипцами сахар, леди позволяют себе проявлять нетерпение, поглядывать в окно, позевывать и ронять сахар с громким плеском – что и сделала Орландо – в чай мистера Поупа. Никогда и ни один смертный не был столь обидчив или скор на месть, как мистер Поуп! Он резко повернулся к Орландо и тут же зачитал черновой вариант знаменитой строчки из «Женских характеров». Впоследствии он придал ей немало блеска, но даже в первоначальном виде фраза весьма впечатляет. Орландо присела в реверансе. Мистер Поуп ее покинул, отвесив поклон. Чтобы остудить пылающие щеки, ибо Орландо чувствовала себя так, словно коротышка ее ударил, вышла пройтись по ореховой роще. Вскоре прохладный ветерок сделал свое дело. К своему удивлению, оставшись в одиночестве, она испытала огромное облегчение. По реке плыли прогулочные лодки. Без сомнения, сие зрелище напомнило ей пару случаев из прошлой жизни. Орландо присела под раскидистой ивой в глубоком раздумье. Там она и сидела, пока на небе не появились звезды. Тогда она поднялась и пошла в дом, где отыскала свою спальню и заперла дверь. Открыв шкаф с одеждой, которую носила в бытность юношей-щеголем, выбрала черный бархатный костюм, богато украшенный венецианским кружевом. Тот немного вышел из моды, зато сидел идеально: в нем она смотрелась настоящим лордом. Покрутившись перед зеркалом, Орландо убедилась, что ношение юбок не лишило ее ножки подвижности, и выскользнула из дома тайком.

Стояла прелестная апрельская ночь. Мириады звезд мерцали в свете юного месяца, усиленного уличными фонарями, выгодно оттеняя лица лондонцев и архитектуру мистера Рена. Приглушенные краски создавали впечатление, что все вот-вот растает, как вдруг случайный серебристый проблеск придавал очертаниям четкости и жизни. Вот о чем нужно разговаривать, думала Орландо (предаваясь несуразным мечтаниям), вот какое нужно общество, дружба, любовь. Ибо, Бог знает почему, едва мы разочаровываемся в человеческом общении, случайный взгляд на сараи и деревья или стога сена и телеги дарит нам символ непостижимого столь совершенный, что мы вновь устремляемся на поиски.

Занятая этими наблюдениями, она вошла на Лестер-сквер. Ночь придала привычным зданиям воздушные очертания. Посредине площади на скамье под платаном с удрученным видом сидела молодая женщина, свесив одну руку, а другую уронив на колени, – истинное воплощение грации, наивности и одиночества. Орландо сняла шляпу на манер галантного кавалера, приветствующего женщину в публичном месте. Та подняла точеную головку и посмотрела Орландо в глаза. Они блеснули, словно начищенный чайник, что человеческим глазам почти несвойственно. Незнакомка смотрела на него (ибо видела перед собой мужчину) сквозь серебристую дымку, молча взывая, надеясь, трепеща, страшась. Она поднялась, взяла его под руку. Ибо – что за нужда объяснять? – была из племени тех, кто по ночам наводит лоск на свои товары и расставляет их на прилавке в ожидании того, кто предложит самую высокую цену. Она отвела Орландо к себе, в комнату на Джерард-стрит. Женщина повисла на ее руке столь невесомо и в то же время столь покорно, что всколыхнула в ней чувства, присущие мужчине. Орландо выглядела, чувствовала и разговаривала как мужчина. И все же, долго пробыв женщиной, она заподозрила, что наивность девушки, неловкие ответы, возня с ключом в замке, распахнутая накидка и опущенная рука служили одному – потешить ее мужественность. Они поднялись наверх, и жалкие усилия, потраченные бедняжкой на украшение комнаты и попытку скрыть тот факт, что другой у нее нет, ничуть не обманули Орландо. Обман вызвал у нее презрение, правда пробудила некоторую жалость. Первое чувство проступало сквозь второе, порождая самые странные ощущения, и она не знала, смеяться ей или плакать. Тем временем Нелл, как назвалась девушка, расстегнула перчатки, радиво пряча дырку на большом пальце левой руки, зашла за ширму, где, наверное, подрумянила щеки, оправила платье, повязала на шею платок, беспрестанно болтая, как делают все женщины, желая развлечь любовника, хотя Орландо могла бы поклясться, что, судя по тону ее голоса, мыслями она далеко. Закончив приготовления, она выпорхнула к Орландо и… И тут Орландо не выдержала. Терзаясь гневом, умирая от смеха и жалости, она сбросила личину и призналась, что женщина.

Нелл расхохоталась так громко, что, верно, и на другой стороне улицы услышали.

– Что ж, моя дорогая, – проговорила она, немного отдышавшись, – может, оно и к лучшему. Если уж на то пошло, – (удивительно, как быстро изменилось ее поведение: узнав, что они с Орландо одного пола, она тут же отбросила свои женские штучки), – если уж на то пошло, сегодня я не настроена общаться с противоположным полом. Просто я сижу, как чертов рак, на мели.

Разводя огонь и помешивая в чаше пунш, она рассказывала Орландо историю своей жизни. Поскольку в данный момент нас интересует история самой Орландо, нам нет нужды вникать в похождения другой леди, лишь отметим, что в обществе госпожи Нелл часы пролетали быстро и весело, хотя у нее не было ни грана остроумия, а когда в разговоре всплыло имя мистера Поупа, она простодушно спросила, не приходится ли тот родней изготовителю париков с Джермин-стрит. Тем не менее обаяние непринужденности и соблазнительность красоты оказали на Орландо столь мощное воздействие, что после изысканных фраз, к которым она привыкла, речь бедной девушки, приправленная самыми расхожими уличными выражениями, кружила ей голову, как вино, и она невольно пришла к заключению, что насмешки мистера Поупа, снисходительность мистера Аддисона и секрет лорда Честерфилда сводят на нет всякое удовольствие от общения с остроумцами, пусть их труды и заслуживают глубокого уважения.

У этих несчастных, как выяснила Орландо, ибо Нелл привела Прю, Прю – Китти, а Китти – Роуз, образовалось свое общество, в которое приняли и ее. Каждая поведала историю приключений, приведших к теперешнему образу жизни. Среди них были внебрачные дочери графов, а одна оказалась чуть ли не королевских кровей. Никто из них не пал так низко и не обеднел настолько, чтобы расстаться с перстнем или носовым платком, подтверждавшим их родословную. Итак, они окружили чашу с пуншем, щедро пополняемую Орландо, и принялись делиться презанятными историями и забавными наблюдениями, ведь нельзя отрицать, когда женщины собираются вместе – но тсс! – они всегда убеждаются, что двери плотно закрыты и ни единое слово не просочится в печать. Все, чего они желают – и снова тсс! – не мужчина ли там, на лестнице? Все, чего они желают, хотели мы сказать, когда джентльмен вырвал эти слова из наших уст. У женщин нет желаний, утверждает джентльмен, входя в гостиную Нелл, лишь сплошное кокетство. Без желаний (она его обслужила, и он ушел) их беседы не представляют ни малейшего интереса. «Всем известно, – заявляет мистер С. В., – что в отсутствие стимула в виде представителя противоположного пола женщинам абсолютно не о чем говорить. Когда они одни, то не разговаривают, а грызутся». И поскольку разговаривать они не могут, а грызня не может продолжаться вечно, и всем известно (мистер Т. Р. это доказал), что «женщины неспособны на привязанность к существам своего пола и испытывают друг к другу превеликое отвращение», то чем же они занимаются, собравшись вместе?

Человек здравомыслящий подобными вопросами задаваться вряд ли станет, так воспользуемся же правом биографов и историков и обойдем его стороной, заметив лишь, что Орландо получала огромное удовольствие от общения с представительницами своего пола, а джентльмены пусть доказывают, по своему обыкновению, что это невозможно.

О точном и подробном описании этого периода жизни Орландо не может быть и речи. Пробираясь буквально на ощупь по тускло освещенным, плохо вымощенным и затхлым дворикам между Джерард-стрит и Друри-лейн того времени, мы замечаем ее и тут же теряем из виду. Задача биографа еще более усложняется тем, что в то время ей нравилось носить то мужскую, то женскую одежду. Поэтому в мемуарах современников Орландо часто фигурирует как лорд Такой-то, на самом деле приходившийся ей кузеном, которому приписывают ее щедрость и даже ее стихи. Похоже, Орландо без труда играла разные роли, ибо меняла пол гораздо чаще, чем могут себе представить те, чей гардероб отличается однообразием; и посему собирала двойной урожай: радости жизни возрастали, опыт приумножался. Прямоту бриджей она меняла на соблазнительность юбок и в равной степени пользовалась любовью представителей обоих полов.

Мы можем лишь представлять, как она проводит утро в китайском кимоно, подходящем и мужчине, и женщине, в том же наряде принимает пару просителей (каковых к ней являлась целая уйма), затем прогуливается по саду и подрезает орешник – в бриджах это удобнее, потом переодевается в платье из тафты в цветочек, наиболее подходящее для поездки в Ричмонд, где получает предложение руки и сердца от знатного вельможи, возвращается в город, где надевает костюм табачного цвета, как у стряпчего, и ходит по судам, чтобы узнать, как продвигаются ее дела – ибо состояние Орландо таяло на глазах, за сотню лет судебные процессы особо не продвинулись; и наконец, под вечер все чаще переодевается дворянином и бродит по улицам в поисках приключений.

Возвращаясь домой с кутежей, о которых в то время ходило немало историй, например, что Орландо дралась на дуэли, служила капитаном на корабле его величества, танцевала голой на балконе и удрала с известной леди в Нидерланды, куда за ними примчался супруг последней – но мы не станем их ни подтверждать, ни опровергать – возвращаясь домой, чем бы она там ни занималась, наша героиня взяла себе за правило прогуливаться под окнами кофейни, где могла наблюдать за острословами, не будучи замеченной ими, и по жестам догадывалась, что они сказали мудрого, остроумного или язвительного, не слыша ни единого слова – пожалуй, оно и к лучшему; а как-то раз простояла полчаса под зашторенным окном, наблюдая за тремя тенями, распивавшими чай в доме на Болт-Корт.

Занимательнее спектакля нельзя и представить! Ей хотелось кричать: «Браво! Браво!» То была прекрасная театральная постановка – целая страница, вырванная из толстенного тома подлинной человеческой жизни. Маленькая тень с поджатыми губами ерзала в кресле – беспокойная, нахальная, навязчиво-услужливая; согбенная женская тень опускала палец в чашку, пробуя, сколько осталось чая, ибо была слепа; тень с римским профилем раскачивалась в кресле, причудливо переплетала пальцы и мотала головой из стороны в сторону, а чай пила огромными глотками. Имена тех теней – доктор Джонсон, мистер Босвелл и миссис Уильямс[19]. Орландо столь поглотило сие зрелище, что она и думать забыла, как станут ей завидовать грядущие поколения, хотя, пожалуй, тут они и правда бы позавидовали. Она просто смотрела, не отрываясь. Наконец мистер Босвелл встал, с ехидным хамством кивнул старухе. Зато сколь обходительно он раскланялся перед римским профилем, обладатель которого поднялся в полный рост и покачивался, извергая самые блистательные фразы, когда-либо слетавшие с людских губ; так думалось Орландо, хотя она не слышала ни слова, сказанного тремя тенями за чаем.

Так продолжалось довольно долго, и однажды ночью Орландо вернулась домой, поднялась к себе в спальню, сняла расшитый камзол и стояла в рубашке и бриджах, глядя в окно. В воздухе витало нечто, не дававшее ей уснуть. Над городом висела белая дымка, ибо ночь была холодная, зимняя, и вид открывался поистине великолепный. Она смотрела на собор Святого Павла, Тауэр, Вестминстерское аббатство, на шпили и купола городских церквей, на плавные очертания стен, роскошные дворцы и места собраний. На севере плавно возвышались холмы Хэмпстеда, на западе сияли ровным светом улицы и площади Мэйфера. С безоблачного неба на эту благостную и опрятную картину взирали сверкающие, холодные звезды. И воздух казался таким прозрачным, что отчетливо выступала каждая крыша, каждый колпак печных труб, даже камни на булыжной мостовой явно отличались друг от друга, и Орландо невольно сравнивала опрятную современность с извилистыми трущобами прежних дней, с Лондоном в эпоху правления королевы Елизаветы. Тогда, вспоминала она, город, если его так можно назвать, представлял собой людное, беспорядочно загроможденное домами пространство под ее окнами в Блэкфрайерсе. Звезды отражались в глубоких лужах с застоявшейся водой прямо посреди улиц. Черная тень на углу, где раньше была винная лавка, вполне могла оказаться трупом убитого человека. Во время ночных попоек раздавались крики раненных в буйных драках, на которые няня, держа малютку Орландо на руках, глазела сквозь решетчатое окно. По улицам рыскали сплоченные банды дебоширов, мужчин и женщин, горланя похабные песни, в ушах у них сверкали драгоценные камни, а в руках – ножи. В такую ясную ночь, как эта, можно было разглядеть непроницаемую чащу лесов Хагейта и Хэмпстеда, причудливо извивавшихся на фоне неба. Тут и там на холмах, возвышавшихся над Лондоном, виднелись виселицы с прибитыми гвоздями гниющими трупами, ибо опасность и уязвимость, похоть и насилие, поэзия и грязь наводнили извилистые дороги Елизаветинской эпохи, жужжали и смердели – Орландо даже сейчас помнила вонь, исходившую от них жаркой ночью, – вливаясь в маленькие домишки и узкие улочки города. Теперь – она высунулась из окна – повсюду правят свет, порядок и безмятежие. Гулко гремит по мостовой карета. Вдали раздался крик ночного сторожа: «Ровно двенадцать, ночь морозная». Едва слова сорвались с его губ, как начало бить полночь. И Орландо впервые заметила облачко, сгустившееся за куполом Святого Павла. Пока звучали удары, облачко росло, темнело и с шестым ударом заполнило всю западную часть неба неровной, порывистой тьмой, хотя восток и север остались ясными, как всегда. Потом туча двинулась на север, поглощая одну высоту за другой. Лишь Мэйфер, сияющий огнями, на контрасте горел ярче, чем обычно. С восьмым ударом торопливые клочья разметались над Пикадилли, сгрудились в кучу и необычайно стремительно хлынули на Вест-Энд. Когда грянули девятый, десятый и одиннадцатый удары, над Лондоном зависло взбаламученное месиво черных туч. С двенадцатым ударом темнота сомкнулась. Все погрузилось во мрак, сомнение, морок. Восемнадцатый век закончился, начался девятнадцатый.

Глава 5

Огромная туча, сгустившаяся не только над Лондоном, но и над всеми Британскими островами в первый день девятнадцатого века, висела, точнее, носилась туда-сюда, разрываемая неистовыми бурями, так долго, что принесла самые пагубные последствия для всех, кто жил в ее тени. Даже климат Англии переменился. Дожди шли часто, причем ливневые, один за другим. Конечно, солнце светило, но небо так затянуло тучами, что лучи его заметно потускнели, и на смену жизнерадостным краскам пейзажей восемнадцатого века пришли блеклые оттенки лилового, оранжевого, красного. Под этой унылой, угрюмой сенью зелень капусты казалась тусклой, белизна снега – мутной. Что еще хуже, в дома начала проникать сырость – самый коварный враг, ведь от солнца можно отгородиться шторами, от мороза спасает жаркое пламя, а сырость подкрадывается, пока мы спим, сырость бесшумна, незаметна, повсеместна. От сырости разбухает дерево, ржавеет железо, гниет камень. Болезнь протекает настолько медленно, что мы о ней и не подозреваем, пока не откроем ящик комода или не возьмем ведерко для угля, и все вдруг рассыпается в прах.

Последствия ощущались буквально повсюду. Так, вкрадчиво и незаметно, ничем не обозначив точного дня или часа, изменился английский уклад, и никто об этом не узнал. Стойкие сквайры, с удовольствием поглощавшие эль с бифштексом в комнате, спроектированной архитекторами-неоклассиками братьями Адам, начали зябнуть. Появились пледы, мужчины обзавелись бородами, штаны пришлось туго затягивать у щиколоток. Промерзшие ноги сказались и на домашней обстановке: люди кинулись укрывать мебель, столы, стены – голых поверхностей не осталось. Затем последовали перемены в рационе. Изобрели оладьи и пышки. Любители послеобеденного портвейна перешли на кофе, а поскольку для питья кофе понадобились гостиные, для гостиных – застекленные шкафчики, для шкафчиков – искусственные цветы, для цветов – каминные полки, а там и фортепьяно, и популярные в гостиных баллады, и те, в свою очередь, потянули за собой (пропустим пару этапов) бесчисленных собачонок, коврики и фарфоровые безделушки, и дом родной, неожиданно преисполнившись важности, совершенно преобразился.

Снаружи домов – еще одно последствие сырости – с невиданным размахом разросся плющ. Здания из голого камня буквально утопали в зелени. Ни один сад, каким бы образцовым ни был изначально, не обходился теперь без зарослей кустарников, живописных дебрей, лабиринтов. Спальни, где рождались дети, наполнились сумрачно-зеленым светом, а гостиные, где за плюшевыми шторами жили взрослые, – коричневым и лиловым. Перемены не ограничились миром вещей. Сырость проникла и в души. Мужчины ощутили холод в сердцах, сырость в умах. В отчаянном стремлении придать чувствам хоть какую-то теплоту они прибегали к самым разным уловкам. Любовь, рождение и смерть окутывались множеством красивых фраз. Разделение двух полов все больше усугублялось. Открытые разговоры стали недопустимы. Обе стороны погрязли в тайнах и экивоках. И так же, как сырость почвы снаружи способствовала бурному росту плюща и вечнозеленых растений, сырость внутри обеспечивала не меньшее плодородие. Жизнь обычной женщины превратилась в череду деторождений. Замуж она выходила в пятнадцать и к тридцати годам успевала родить пятнадцать или восемнадцать детей, поскольку близнецы появлялись часто. Так возникла Британская империя, и так (ибо сырость не остановить, она просочилась даже в чернильницу) фразы распухали, прилагательные множились, лирика разрасталась до эпоса, а мелкие пустяки, прежде умещавшиеся в эссе длиной в колонку, – до энциклопедий в десять или двенадцать томов. Ну а свидетелем того, какой эффект это произвело на натуру чувствительную, неспособную противиться переменам, послужит нам Евсевий Чабб. В самом конце своих мемуаров он повествует, как однажды утром, написав тридцать пять листов «буквально ни о чем», закрутил крышечку чернильницы и вышел прогуляться по саду. Вскоре он обнаружил, что углубился в заросли кустарника. Над головой поскрипывали и блестели бесчисленные листья, ногами он «попирал еще миллион листьев павших». В конце сада густо дымил сырой костер. И он понял, что с подобным изобилием не справится никакой огонь. Куда ни глянь, везде буйствовала растительность. Огурцы «приподкатывались по траве прямо к ногам». Гигантские кочаны цветной капусты возвышались друг над другом, и его расстроенному воображению казалось, что они соперничают по высоте с вязами. Куры непрерывно несли яйца какого-то совсем блеклого оттенка. Со вздохом помянув собственную плодовитость и бедняжку-супругу Джейн, маявшуюся в заточении пятнадцатыми родами, он задался вопросом, вправе ли винить пернатых? Чабб посмотрел в небо. Разве сам купол небосвода или великий фронтиспис Небес, коим является небо, не свидетельствуют об одобрении или скорее попустительстве всей Божественной вертикали? Ибо там и зимой, и летом, год за годом, облака кружатся и кувыркаются, подобно китам, размышлял он, или даже слонам; и невольно напрашивалось сравнение, давившее на него тысячами воздушных акров – само небо, раскинувшееся над Британскими островами, не что иное, как огромная перина, и неприметное на первый взгляд плодородие сада, спальни и курятника позаимствовано именно оттуда. Он пошел в дом, написал процитированный выше фрагмент, сунул голову в газовую духовку и, когда его нашли, уже не подавал признаков жизни.

В то время, как это происходило по всей Англии, Орландо с удовольствием укрылась в особняке в Блэкфрайерсе, делая вид, что климат остался прежним, говорить можно что взбредет в голову и носить то бриджи, то юбки. Наконец даже ей пришлось признать, что времена изменились. Однажды днем, в начале века, она ехала через Джеймс-парк в своей старой карете, и вдруг редкий солнечный луч, которому с великим трудом удалось пробиться сквозь тучи, окрасил их в необычайно радужные тона. После ясного и однотонного неба восемнадцатого столетья подобное зрелище удивило Орландо, и она опустила шторку, чтобы полюбоваться. Пюсовые и розовые, как фламинго, облака преисполнили ее приятного томления, доказывающего, что сырость добралась и до нее, напомнив о дельфинах, умирающих в Ионическом море. Каково же было ее удивление, когда солнечный луч, достигнув земли, вызвал к жизни или скорее высветлил пирамиду, гекатомбу или трофей (ибо отчасти конструкция напоминала ломящийся от яств праздничный стол) – нагромождение самых разнородных и несовместимых элементов, наваленных как попало на огромный постамент, где теперь возвышается статуя королевы Виктории! Вокруг громадного золотого креста, украшенного резьбой и цветочным орнаментом, были обмотаны вдовьи одежды и фата невесты, к соседним выступам крепились хрустальные дворцы, колыбельки, военные каски, мемориальные венки, бакенбарды, свадебные торты, пушки, рождественские елки, телескопы, вымершие чудовища, глобусы, карты, слоны и готовальни – и справа все это подпирала, словно исполинский герб, женская фигура в развевающихся белых одеждах, а слева – упитанный джентльмен в сюртуке и мешковатых брюках. Несуразность предметов, нелепое сочетание полностью одетой и полуголой статуй, пестрота красок и их неуклюжее совмещение повергли Орландо в глубочайшее смятение. Ей за всю жизнь не доводилось видеть ничего столь безобразного, чудовищного и монументального одновременно. Возможно, и даже наверняка виной тому – преломление луча в насыщенном влагой воздухе, и видение исчезнет с первым же порывом ветерка, но нет, думала она, проезжая мимо, похоже, оно простоит века. Ничто, казалось ей, забившейся в угол кареты, ни ветер, ни дождь, ни солнце, ни молния неспособны разрушить это вопиющее безобразие. Лишь носы облупятся и трубы заржавеют, сама же конструкция выстоит, вечно указывая на восток, запад, юг и север. Въезжая на Холм конституции, Орландо оглянулась. Увы, на том же месте, все так же безмятежно сияет при свете дня – она вытащила из кармашка часы, – да, так и есть, полдень. Нельзя и вообразить ничего более прозаичного, будничного, равнодушного к любым намекам закатных или рассветных часов и явно рассчитанного на века. Орландо предпочла отвести взгляд и больше не смотреть. Она ощутила, как густеет в жилах кровь, замедляя бег. Но что гораздо более любопытно, когда она проезжала мимо Букингемского дворца и опустила взгляд на колени, по щекам ее разлился небывало яркий румянец. Внезапно она с ужасом осознала, что одета в черные бриджи. Краска не сходила с ее лица, пока она не добралась до своего загородного дома, что, учитывая немалое время, которое потребовалось четверке лошадей, чтобы пройти рысью тридцать миль, мы будем считать наглядным доказательством ее добродетельности.

Очутившись дома, она незамедлительно последовала настоятельному стремлению своей новой натуры и закуталась в дамасское одеяло, которое стянула с кровати. Вдове Бартоломью (сменившей на посту экономки старую добрую миссис Гримсдитч) она объяснила это тем, что замерзла.

– Как и все мы, миледи, – откликнулась вдова с протяжным вздохом. – Стены потеют, – добавила она со странным, мрачным удовлетворением, и действительно, стоило прикоснуться к дубовым панелям, как на них оставался отпечаток руки. Плющ так разросся, что заплел окна. В кухне стало настолько темно, что не отличишь чайник от сита. Несчастную черную кошку приняли за уголь и бросили в огонь. Большинство горничных облачились в три, а то и в четыре нижних юбки из красной фланели, хотя стоял август.

– Правда ли, миледи, – поинтересовалась добрая женщина, обхватив себя за плечи, и золотое распятие колыхнулось у нее на груди, – что королева, благослови ее Господь, носит то, что называется… – Добрая женщина запнулась и покраснела.

– Кринолин, – выручила ее Орландо (ибо слух уже докатился до Блэкфрайерса). Миссис Бартоломью кивнула. По ее щекам текли слезы, но она улыбалась. Ведь плакать так приятно. Разве они не слабые женщины? Носить кринолины лучше, чем скрывать очевидное, единственное очевидное, великий, хотя и прискорбный факт, который каждая женщина отрицает изо всех сил, пока это не становится невозможным, тот факт, что она вот-вот родит – родит пятнадцатого или двадцатого по счету ребенка, так что большая часть жизни благонравных женщин уходила на отрицание факта, что раз в году становится очевидным для всех.

– Булочки прям огонь, – сообщила миссис Бартоломью, промокая слезы, – в чита-а-альне.

И завернутая в дамасское одеяло Орландо присела перед блюдом.

– Булочки прям огонь, в чита-а-альне, – передразнила Орландо свою экономку-кокни, попивая – ах, как же она ненавидела сей жидкий напиток! – свой чай. Именно в этой комнате, вспомнила она, королева Елизавета стояла, расставив ноги, с кувшином пива в руке, который и швырнула об стол, когда лорд Берли[20] имел неосторожность употребить не ту степень долженствования. «Эх ты, коротышка! – так и слышалось Орландо. – Разве можно говорить «должна» королевской особе?» И кувшин обрушился на стол, оставив неизгладимый след.

Орландо порывисто вскочила, как требовала одна мысль о великой королеве, но из-за укутывавшего ее одеяла с проклятием плюхнулась обратно в кресло. Завтра она купит двадцать ярдов или даже поболе черной бумазеи на юбку. А потом (она залилась краской) купит кринолин, затем (она залилась краской) колыбельку, еще кринолин и так далее… Румянец вспыхивал и гас, отражая самое изысканное сочетание скромности и стыда, какое только возможно представить. Щеки Орландо овевал дух времени, то обжигая, то холодя. И если дух времени слегка опережал события, поскольку кринолин предшествовал замужеству, оправданием нашей героини служит то двусмысленное положение, в которое она угодила (даже ее половая принадлежность все еще была под вопросом), и беспорядочный образ жизни, свойственный ей прежде.

Наконец румянец на щеках выровнялся и дух времени, казалось, ненадолго впал в спячку, если такое вообще возможно. Орландо пошарила за пазухой, словно в поисках медальона или иной реликвии давно минувшей страсти, и вытащила ни много ни мало бумажный свиток, запятнанный морской водой, кровью, путешествиями – рукопись своей поэмы «Дуб». Она носила ее с собой уже столько лет, попадала с ней в такие опасные авантюры, что многие страницы запачкались и порвались, а нехватка писчей бумаги в бытность Орландо у цыган вынудила ее черкать на полях и вымарывать строчки, благодаря чему рукопись теперь напоминала весьма искусную штопку. Она открыла первую страницу и прочла дату: тысяча пятьсот восемьдесят шестой год, написанную мальчишеской рукой. Орландо трудилась над своим опусом почти три сотни лет. Настало время его завершить. Она принялась листать страницы, читать и перескакивать с одного на другое, размышляя, как мало изменилась за все эти годы. Сначала была мрачным отроком, влюбленным в смерть, как и все отроки, потом цветущим и любвеобильным юношей, потом жизнерадостным и насмешливым кавалером, пробовавшим себя и в прозе, и в драматургии. И несмотря на все жизненные перемены, размышляла Орландо, оставалась прежней. Она сохранила задумчивый нрав, любовь к животным и природе, наслаждение сельской местностью и сменой времен года.

«В конце концов, – думала она, подходя к окну, – ничего не изменилось. Дом и сад все те же. Кресла стоят по своим местам, ни единой безделушки не продано. Стены все те же, лужайки, деревья, пруд – даже карп в нем все тот же, осмелюсь предположить. Правда, на троне теперь королева Виктория, а не Елизавета, но какая разница…»

Не успела эта мысль обрести форму, словно ей в укор дверь широко распахнулась и вошел дворецкий Баскет в сопровождении экономки Бартоломью, чтобы убрать после чая. Орландо макнула перо в чернильницу и собралась изложить свои размышления о неизменности всего сущего, как вдруг с негодованием заметила кляксу, растекающуюся по странице. Наверное, виновато перо – то ли расщепилось, то ли запачкалось. Она макнула вновь. Клякса увеличилась. Она попыталась продолжить мысль, но слова не шли. И Орландо принялась украшать пятно крылышками и усиками, пока то не превратилось в чудовище с круглой головой – нечто среднее между нетопырем и вомбатом. Разумеется, писать стихи в присутствии Баскета и Бартоломью было невозможно. Не успела она подумать «невозможно», как с изумлением и тревогой обнаружила, что перо стремительно выписывает плавные дуги и каракули. На странице, выведенные аккуратнейшим курсивом с изящным наклоном, красовались самые бездарные вирши, которые ей довелось прочесть в жизни:

Сама я только грешное звено

В томительной жизни цепи,

Но слово святое и мне суждено

Не без толку произнести!

Помянет ли юная дева, если одна

Грустит при луне в горьких слезах

Словцом моим тех, кого никогда

Уже не…[21]

– строчила она без остановки, пока по комнате, кряхтя и охая, расхаживали Бартоломью с Баскетом, вороша угли в камине и убирая булочки.

Орландо вновь макнула перо, и оно понеслось:

О, сколь разительно она переменилась!

То облачко гвоздички цвета, что озаряет

Тусклый летний небосклон в часы заката,

Скрылось без следа, бледны ее ланиты,

Лишь факельные отблески румянца —

Предвестники могилы…[22]

Орландо резко опрокинула чернильницу на страницу и скрыла ее от глаз людских, как она надеялась, навеки. Ее трясло, она буквально кипела. До чего противно, когда чернила хлещут фонтаном непроизвольного вдохновения! Да что на нее нашло? Виновата ли сырость, Бартоломью или Баскет, – в чем же дело?! – вопрошала она. Но комната опустела, никто ей не ответил, если не считать ответом шелест дождя в плюще.

Стоя у окна, Орландо чувствовала необычайное покалывание и вибрацию во всем теле, словно соткана из тысячи струн, на которых играет гаммы то ли ветерок, то ли чьи-то подвижные пальцы. Странная дрожь пробирала ее до костей, гуляла по стопам, по бедрам, по позвоночнику. Волоски на теле встали дыбом. Руки пели и гудели, как телеграфные провода, которые загудят через каких-нибудь двадцать лет. В конце концов возбуждение, похоже, сосредоточилось в кистях, потом перешло на руку, на палец и сжалось так, что собралось в кольцо, обвившее безымянный палец левой руки. И когда она подняла ее, чтобы посмотреть на причину зуда, то не увидела ничего – ничего, кроме перстня с изумрудом, который подарила королева Елизавета. Разве этого недостаточно? – задумалась Орландо. Изумруд был самой чистой воды и стоил по меньшей мере десять тысяч фунтов. Казалось, вибрация странным образом ей отвечает (помните, что мы имеем дело с таинственнейшими проявлениями человеческой души): нет, недостаточно, и далее, с вопросительными нотками, спрашивает, что же значит сей пробел, сие неслыханное упущение? – пока Орландо окончательно не устыдилась безымянного пальца своей левой руки, сама не зная почему. И тут вошла Бартоломью с вопросом, какое платье достать к обеду, и Орландо, чьи чувства чрезвычайно обострились, бросила взгляд на левую руку вдовы и тут же заметила то, на что не обращала внимания прежде – палец обхватывало толстое кольцо из металла довольно желтушного цвета, в то время как палец Орландо оставался голым.

– Позвольте взглянуть на ваше кольцо, Бартоломью, – сказала Орландо, протягивая руку.

Бартоломью отшатнулась, словно ее ударили в грудь. Она отступила на пару шагов, стиснула пальцы и отвела руку жестом, преисполненным величавости. «Нет», – заявила она с решительным достоинством, пусть ее светлость смотрит так, если угодно, но снять обручальное кольцо ее не заставит ни архиепископ, ни Папа, ни королева Виктория на своем троне. Ее муж Томас надел кольцо на палец двадцать пять лет, шесть месяцев, три недели назад, она в нем спит, работает, стирает, молится и полагает, что в могилу сойдет в нем же. На самом деле, как поняла Орландо, хотя голос экономки дрожал и прерывался от волнения, благодаря блеску своего кольца она обретет заслуженное место среди ангелов, а если снимет хоть на секунду, то пропадет навсегда.

– Да помогут нам небеса! – воскликнула Орландо, стоя у окна и наблюдая за возней голубей. – В каком мире мы живем!

Сложность мира поражала. Ей мнилось, что весь мир окольцован золотом. Она пошла обедать. Обручальные кольца окружали ее со всех сторон. Она пошла в церковь. Обручальные кольца были повсюду. Она выехала в город. Золотые и имитация, тонкие, толстые, обычные, гладкие кольца тускло поблескивали на каждой руке. Все ювелирные прилавки заполонили кольца, только не перстни со стразами и бриллиантами, как помнилось Орландо, а простые ободки без единого камешка. В то же время она начала подмечать новый обычай, принятый среди горожан. В прежние времена застать девушку в объятиях юноши в придорожных кустах было привычным делом. Орландо самой нередко удавалось щелкнуть влюбленных кончиком хлыста, рассмеяться и пройти мимо. Теперь же все переменилось. Парочки брели ровно по центру дороги, неразрывно связанные друг с другом. Правая рука женщины была продета сквозь левую мужчины, их пальцы – надежно сплетены. И лишь когда лошади едва не касались парочек носами, они неповоротливо, словно единое целое, смещались на обочину.

Орландо оставалось лишь гадать, не случилось ли какое-нибудь новое открытие в человеческом племени, не слиплись ли они ненароком, пара за парой, но кто его совершил и когда, она понятия не имела. Глядя на голубей, кроликов и элкхундов, нельзя было сказать, что природа изменила или усовершенствовала свои методы, по крайней мере, со времен королевы Елизаветы. Насколько она могла видеть, между животными столь неразрывного союза не наблюдалось. Значит, все дело в королеве Виктории и лорде Мельбурне? Не от них ли пошло величайшее открытие брачных уз? И все же королева, продолжала размышлять Орландо, вроде бы любит собак, а лорд Мельбурн, по слухам, любит женщин. Странно – да что там, противно! – ибо сия нерасторжимость тел не вяжется ни с чувством приличия, ни с соображениями гигиены. Впрочем, ее размышления сопровождались таким покалыванием и зудом в пораженном недугом пальце, что ей едва удавалось рассуждать здраво. Мысли томились и строили глазки, словно грезы горничной, и заставляли ее краснеть. Не оставалось ничего иного, кроме как купить уродливый ободок и носить его, как все остальные. Так она и поступила, охваченная стыдом, и надела на палец, укрывшись в тени шторы, однако это ничуть не помогло. Покалывание многократно усилилось. Ночью она не сомкнула глаза. На следующее утро Орландо взялась за перо, но либо ей ничего не приходило в голову и перо роняло одну слезливую кляксу за другой, либо, что тревожило еще сильнее, неистово предавалось медоточивым фантазиям о ранней смерти и разложении, что было гораздо хуже, чем не думать вообще ни о чем. Ибо, и случай Орландо это подтверждает, мы пишем не рукой, а всем своим естеством. Нерв, управляющий пером, обвивает каждую клеточку нашего тела, пронизывает и сердце, и печень. Хотя корень зла крылся вроде бы в левой руке, она чувствовала себя отравленной насквозь и, в конце концов, была вынуждена прибегнуть к самому отчаянному из средств, то есть окончательно и бесповоротно покориться духу времени и обзавестись мужем.

Читателю уже в достаточной мере понятно, насколько это противоречило складу ее характера. Когда карета эрцгерцога исчезла вдали, с губ Орландо сорвался крик: «Жизнь! Возлюбленный!», а вовсе не «Жизнь! Муж!», и в погоне за этой целью она отправилась в город и рыскала по свету, как показано в предыдущей главе. Однако неукротимая сущность духа времени такова, что сокрушает любого, кто пытается ему противостоять, причем гораздо успешнее, чем тех, кто под него подстраивается. Орландо тяготела к Елизаветинскому духу, к духу Реставрации, к духу восемнадцатого столетья и едва ли замечала переход от одной эпохи к другой. Дух девятнадцатого века был ей чрезвычайно чужд, поэтому завладел ею и сломил – она ощутила свое поражение остро, как никогда прежде. Ибо вполне вероятно, что душа человека приписана к определенному времени: некоторые рождены для одной, некоторые для другой эпохи; и теперь, когда Орландо стала взрослой женщиной лет тридцати с небольшим, черты ее характера устоялись, и перекраивать себя было поистине невыносимо.

Итак, она с понурым видом стояла у окна гостиной (так Бартоломью окрестил библиотеку), оседая под тяжестью кринолина, который покорно надела. Ей в жизни не доводилось носить ничего столь неподъемного и унылого. Прежде ничто не сковывало ее движений настолько сильно. Она больше не могла гулять по саду с собаками или взбегать на вершину холма и бросаться на землю под дубом. К юбкам липли палая листва и травинки. Шляпа с перьями подрагивала на ветру. Тонкие туфельки быстро промокали и тонули в грязи. Мышцы утратили гибкость. Она стала опасаться, что за панелями притаились грабители, и впервые в жизни испугалась призраков в галереях. Все это постепенно склоняло ее к тому, чтобы смириться с открытием, сделанным то ли королевой Викторией, то ли кем-то еще, что у каждой женщины есть тот, кто предназначен ей до конца дней, кто будет ее опорой, пока смерть их не разлучит. Орландо чувствовала, что ей нужно на кого-то опереться, а еще лучше присесть, или даже прилечь, и уже никогда-никогда-никогда не вставать. Так действовал на нее дух времени, несмотря на всю былую гордость, и по мере того, как она опускалась по шкале эмоций на этот непривычно низкий уровень, вздорное покалывание и зуд, изводившие неуместными вопросами, превращались в сладчайшую мелодию, словно ангелы играли на арфах, трогая струны мраморно-белыми пальчиками, и самое ее существо наполняла неземная гармония.

«На кого же мне опереться?» – вопрошала Орландо неистовые осенние ветра. Ибо стоял октябрь, и как всегда шел дождь. Эрцгерцог женился на очень знатной даме и уже много лет охотится на зайцев в Румынии; мистер М. перешел в католичество, маркиза С. сослали в Ботнический залив, лорд О. давно пошел на корм рыбам. Так или иначе, никого из ее старинных приятелей уже нет, а Нелл и прочие киски с Друри-Лейн, при всей ее к ним привязанности, для этого едва ли годятся.

«На кого же мне опереться?» – вопрошала она, устремляя взгляд на клубящиеся тучи, сжимая руки в мольбе и вставая на колени на подоконнике – олицетворение трогательной женственности. Слова складывались сами, руки сжимались непроизвольно, точно так же, как перо строчило само по себе. Говорила вовсе не Орландо, а дух времени. Впрочем, кто бы ни задавался этим вопросом, ответа на него не было. В фиолетовых тучах кувыркались грачи. Дождь наконец перестал, по небу разлилось радужное сияние, соблазнившее нашу героиню надеть шляпу с перьями, туфельки со шнуровкой и прогуляться перед ужином.

– Все по парам, кроме меня, – размышляла она, понуро плетясь через двор. Взять грачей или Кнуда с Душкой – пусть их союзы недолговечны, но в этот вечер спутник жизни был буквально у каждого. – В то время как я, хозяйка всего этого, – думала Орландо, окидывая взглядом бесчисленные окна пиршественного зала, украшенные геральдическими эмблемами, – совершенно одинока, без пары, одна.

Прежде подобные мысли не приходили ей в голову, теперь же давили со всей неотвратимостью. Вместо того чтобы распахнуть калитку, она робко постучала затянутой в перчатку рукой, вызывая привратника. Всем нужна опора, – подумала Орландо, порой сгодится даже привратник; и ей отчаянно захотелось никуда не ходить, просто посидеть с ним в сторожке и пожарить отбивную над ведерком с раскаленными углями, но она постеснялась. И пошла в парк, поначалу опасаясь встретить браконьеров, егерей или даже рассыльных, которые удивятся, что знатная леди гуляет одна.

На каждом шагу Орландо тревожно оглядывалась в поисках мужской фигуры, таящейся за кустом дрока, или бодливой коровы, готовой поднять ее на рога, но кроме реющих в небе грачей не встретила никого. В вереск упало синее перо со стальным отливом. Она обожала птичьи перья и собирала их еще будучи мальчишкой. Она подняла перо и воткнула в шляпу. Свежий воздух немного ее оживил. Грачи кружили над головой Орландо, перья падали одно за другим, кувыркаясь в лиловатом небе, она шла за ними, и длинный плащ развевался за плечами, а она брела через пустошь на холм. Так далеко Орландо не заходила много лет. Шесть перьев подняла она с травы, провела по ним кончиками пальцев и приложила к губам, чтобы ощутить гладкую, мерцающую шелковистость, и вдруг увидела, как на склоне холма сверкает серебристый пруд, таинственный, словно озеро, в которое сэр Бедивер швырнул меч короля Артура. Одинокое перо задрожало в воздухе и упало в самую его середину. И на Орландо нахлынул мистический экстаз. У нее возникла безумная идея последовать за птицами на край света, броситься на мшистый, топкий берег и пить воды забвения под хриплый смех кружащих над нею грачей. Она ускорила шаги, побежала, споткнулась об жесткие корни вереска и упала на землю. Орландо сломала лодыжку. Подняться она не могла, но лежала довольная. В ноздри ей ударил аромат багульника и таволги. В ушах звенел хриплый смех грачей.

– Я нашла себе пару, – прошептала она. – Болото! Я – невеста природы, – прошептала она, с восторгом погружаясь в холодные объятья трав, нежась в складках плаща в ложбинке возле озера. – Здесь и останусь. (На лоб ей упало перо.) Я нашла листья зеленее самого лавра. Лоб мой навсегда останется прохладен. Вот перья диких птиц – совы, козодоя. Мне будут сниться дикие сны. Рукам моим не носить обручального кольца, – продолжила Орландо, снимая ободок. – Вокруг них обовьются корни. Ах! – вздохнула она, с наслаждением опуская голову на мшистую подушку. – Я искала счастья много столетий и не нашла, искала славы и разминулась с ней, искала любви и не познала ее, искала жизни и поняла, что смерть лучше. Знавала многих мужчин и женщин, но никого не понимала. Лучше лежать здесь в покое и смотреть в небо, как советовал цыган много лет назад. То было в Турции.

И она посмотрела прямо в дивную золотистую пену, в которую сбились облака, увидела тропу и верблюдов, бредущих вереницей по каменистой пустыне в тучах красной пыли, и когда караван прошел, остались только горы, высокие и скалистые, с расщелинами и голыми вершинами, и послышался перезвон козьих колокольчиков на перевалах, а в складках гор Орландо мерещились целые поляны ирисов и горечавки. И вот небо изменилось, глаза ее медленно опускались все ниже и ниже, пока не остановились на потемневшей от дождя земле и огромной гряде меловых холмов Саут-Даунс, текущей вдоль побережья единой волной, и где суша расступалась, там было море, море с проплывающими кораблями, и вдалеке послышался пушечный выстрел, и Орландо подумала: «Армада», потом поправила себя: «Нет, это Нельсон», затем вспомнила, что те войны давно закончились и корабли наверняка торговые, паруса же на извилистой реке принадлежат прогулочным яхтам. Еще она видела скот, пятнами разбросанный по темным полям, овец и коров, и видела огоньки, вспыхивающие в окнах домиков на фермах, и фонари, движущиеся среди стада, когда пастух или скотник делал обход; затем огни погасли и взошли звезды, и запутались в небе. Орландо уже засыпала с мокрыми перьями на лице, прижав ухо к земле, как вдруг услышала стук молота по наковальне, или то билось сердце? Тук-тук, тук-тук, стучал молот или же билось сердце в центре земли, затем звук сменился топотом лошадиных копыт: раз-два-три-четыре, считала она; потом заминка, шаги все ближе и ближе, хрустнула веточка и зачавкал под копытами топкий берег. Лошадь была совсем рядом. Орландо села. На фоне темного неба с желтыми всполохами заката возвышался всадник, вокруг него порхали ржанки. Он вздрогнул. Лошадь остановилась.

– Мадам, – вскричал он, спрыгивая на землю, – вы ранены!

– Сэр, я мертва! – ответила она.

* * *

Через несколько минут они обручились.

* * *

На следующее утро, за завтраком, он назвал ей свое имя: Мармадьюк Бонтроп Шелмердин, эсквайр.

– Так я и знала! – воскликнула Орландо, ибо было в нем нечто романтическое и рыцарское, страстное, печальное и все же решительное, что прекрасно сочеталось с диким, темноперым именем – именем, которое в ее воображении обладало сине-стальным отблеском грачиных крыл, хриплым смехом их карканья, извивающимся, словно змей, падением перьев в серебристый пруд и тысячью прочих вещей, которые мы опишем позже.

– А я – Орландо, – сказала она.

Об этом он и сам догадался. Ибо при виде корабля на всех парусах, озаренного солнцем, гордо идущего по Средиземному морю на пути из Южных морей, сразу понимаешь: это Орландо, объяснил он.

Хотя их знакомство было очень коротким, они распознали, как часто случается с влюбленными, все самое важное друг в друге буквально за пару секунд, и теперь оставалось лишь узнать незначительные подробности: как их зовут, где они живут, нищенствуют или процветают. У него есть замок на Гебридах, совсем разрушенный. В трапезном зале пируют олуши. Он держит путь к своему бригу в Фалмуте, однако сейчас штиль, а выйти в открытое море можно лишь при юго-восточном ветре. Орландо поспешно высунулась из окна посмотреть на золотого леопарда на флюгере. К счастью, хвост указывал на восток и был неподвижен, как скала.

– Ах, Шел, не покидай меня! – вскричала она. – Я страстно в тебя влюблена!

Не успели эти слова сорваться с губ, как обоих поразило ужасное подозрение.

– Ты – женщина, Шел! – вскричала она.

– Ты – мужчина, Орландо! – вскричал он.

С начала мира не случалось столь волнительной сцены возражений и уверений. Когда все закончилось и они снова сели, Орландо спросила, при чем здесь юго-восточный ветер? Куда он направляется?

– К мысу Горн, – ответил он и покраснел. (Ибо мужчине свойственно краснеть, как и женщине, только совсем по другим поводам.)

Лишь благодаря нешуточной настойчивости и изрядной доле интуиции ей удалось узнать, что жизнь его проходит в самом отчаянном и великолепном приключении из всех возможных – путешествиях вокруг мыса Горн в разгар штормов. Мачты ломаются, паруса рвутся на ленточки (признание пришлось вытаскивать чуть ли не клещами). Иногда корабль тонет, и он остается из всей команды один на крошечном плоту с одной галетой.

– Чем же еще развлечь себя мужчине в наши дни? – смущенно пробормотал он, накладывая себе клубничного джема.

Представив, как этот мальчик (он был совсем юн) сосет свои любимые мятные леденцы, в то время как мачты ломаются одна за другой, звезды мечутся в небесах, и ревет приказы – рубить канаты, бросить груз за борт – она невольно прослезилась, и эти слезы, как она заметила, на вкус были гораздо приятнее чем все, что ей пришлось пролить до сих пор. «Я стала женщиной, – подумала Орландо, – наконец-то я стала настоящей женщиной!» Она возблагодарила Бонтропа от всего сердца за редкое и неожиданное наслаждение. Если бы не болела левая нога, она уселась бы к нему на колени.

– Шел, дорогой мой, – вновь начинала она, – расскажи мне… – и они беседовали два часа и дольше, возможно, о мысе Горн, а возможно, и нет, ведь записывать их слова совершенно не стоит, ибо они знали друг друга настолько хорошо, что могли говорить обо всем на свете, то есть вообще ни о чем, или нести полную чушь, обсуждать всякую ерунду – как приготовить омлет, где купить лучшие в Лондоне ботинки – без соответствующего антуража такие вещи теряют всякий блеск, хотя сами по себе поразительно красивы. В наше время благодаря мудрой практичности природы можно обходиться почти без языка: для общения годятся самые простые фразы, поскольку никакие фразы не годятся, ведь самая обычная беседа часто самая поэтичная, а самая поэтичная – та, которую нельзя записать. В силу этих причин мы оставляем здесь большой пробел, указывающий на то, что место заполнено до отказа.

* * *

В подобных беседах прошло несколько дней.

– Орландо, любовь моя, – начал Шел, но его прервало шарканье дворецкого Баскета, который явился сообщить, что внизу ждет пара лондонских полицейских с приказом королевы.

– Веди их сюда, – велел Шелмердин, словно у себя на квартердеке, машинально заложив руки за спину и заняв оборону у камина. В комнату вошли полицейские в темно-зеленой униформе, с дубинками на поясе и встали навытяжку. Соблюдя формальности, они передали Орландо в собственные руки, как было предписано, юридический документ чрезвычайной важности, судя по сургучным кляксам, ленточкам и подписям весьма внушительного вида.

Орландо пробежала его глазами и затем, водя пальцем по бумаге, зачитала вслух следующие, наиболее относящиеся к делу факты.

– Судебные иски урегулированы… некоторые в мою пользу, к примеру… некоторые нет. Турецкий брак аннулирован (я служила послом в Константинополе, Шел), – пояснила она. – Дети признаны незаконнорожденными (якобы у меня было трое сыновей от Пепиты, испанской танцовщицы). Поэтому наследовать они не могут, что только к лучшему… Пол? Ах, да, что там насчет пола? Мой пол, – прочла она не без торжественности, – бесспорно и без тени сомнения (а я тебе о чем говорила минуту назад, Шел?) – женский. Поместья должны быть конфискованы окончательно в отсутствие у меня наследников мужского пола или в случае невступления в брак… – Тут ей надоела юридическая казуистика, и она нетерпеливо добавила: – О невступлении в брак или об отсутствии наследников и речи нет, так что остальное читать не будем!

Орландо поставила подпись под росчерком лорда Палмерстона и вступила в беспрепятственное владение своими титулами, домом и прочим имуществом, которое изрядно сократилось, ибо судебные издержки оказались непомерно огромными, и она вновь была дамой неимоверно знатной, хотя при этом непомерно бедной.

Когда результаты судебных разбирательств стали известны широкой публике (слухи разлетаются гораздо быстрее, чем вытеснивший их телеграф), ликование охватило весь город.

[Лошадей впрягали в экипажи с единственной целью их прогулять. Пустые коляски и ландо беспрестанно катались туда-сюда по Хай-стрит. В «Быке» зачитывались послания, в «Олене» строчили ответы. Весь город был иллюминирован. В надежно запертых витринах выставлялись золотые ларчики, золотые монеты окончательно и бесповоротно закладывали под камень. Основывали больницы. В деревнях открывали клубы «Крыса и воробей» для борьбы с указанными вредителями. На рыночных площадях дюжинами жгли чучела турчанок вместе с десятками ребятишек, у которых изо рта торчали бирки с надписью: «Я гнусный обманщик». Вскоре у дома Орландо заметили кремовых лошадок самой королевы, доставивших приказ отужинать и остаться на ночь во дворце. Стол Орландо, как и в прошлый раз, устилали приглашения от графини Р., леди Кью, леди Палмерстон, маркизы П., миссис У. Э. Гладстон и других, которые просили удостоить их своим обществом, напоминали о старинных связях между их семействами и так далее] – все это должным образом заключено в квадратные скобки по той уважительной причине, что подобные отступления не имели в жизни Орландо абсолютно никакого значения. Возвращаясь к нашему повествованию: все это она пропустила. Когда на рыночной площади пылали костры, она была в темном лесу наедине с Шелмердином. Погода стояла дивная, деревья простирали над ними неподвижные ветви, и если падал лист, весь в красных и желтых пятнах, то происходило это столь медленно, что следить за его полетом удавалось целых полчаса, пока он наконец не опускался к ногам Орландо.

– Расскажи мне, Мар, – говорила она (и тут следует объяснить, что, называя его по первому слогу имени, Орландо пребывала в мечтательном, любовном, покорном настрое, домашнем и немного томном, когда в камине горят ароматные дрова, вечереет, однако одеваться к ужину еще рано, и хотя снаружи идет легкий дождик, и листья блестят от влаги, в зарослях азалий поет соловей, на дальних фермах лают две-три собаки, кукарекает петух – вот что слышится читателю в ее голосе). – Расскажи мне, Мар, про мыс Горн!

И тогда Шелмердин сооружал на земле модель из веточек, опавших листьев и пары пустых улиточьих раковин.

– Здесь север, – говорил он, – там юг. Ветер дует примерно отсюда. Бриг движется на запад, мы только что спустили крюйсель на бизань-мачте; и, как видишь, – здесь, где пучок травы, он входит в течение, там помечено – где карта и компас, боцман? – Ага, вижу! – там, где раковина. Течение подхватывает его с правого борта, поэтому мы должны установить бом-кливер, иначе нас понесет левым галсом туда, где листок бука – ведь ты понимаешь, моя дорогая…

И в таком духе он продолжал, а она слушала, затаив дыхание, и правильно все понимала, так сказать, без лишних объяснений представляя, как фосфоресцируют волны, как позвякивают на вантах сосульки, как во время шторма он взбирается на верхушку мачты и задумывается о судьбе человеческой, как спускается, пьет виски с содовой, потом сходит на берег, где его завлекает чернокожая женщина, потом он раскаивается, читает Паскаля, собирается писать философский трактат, покупает обезьянку, размышляет об истинной цели в жизни, делает выбор в пользу мыса Горн и так далее. Все перечисленное и тысячи других вещей Орландо понимала как нельзя лучше, поэтому, когда она ответила: «Да, негритянки весьма соблазнительны» на его реплику о том, что галеты кончились, он удивился и пришел в восторг, насколько хорошо она все уяснила.

– Уверена, что ты не мужчина? – спрашивал он с тревогой, и она эхом откликалась:

– Разве ты не женщина?

И они без лишних слов принимались доказывать это друг другу. Каждый так удивлялся мгновенной отзывчивости другого, и для каждого стало таким открытием, что женщина может быть терпимой и откровенной как мужчина, а мужчина – таинственным и чутким как женщина, что им приходилось тут же проверять это на практике.

Так они и продолжали беседовать или скорее понимать друг друга – пожалуй, главное умение в эпоху, когда слов становится все меньше по сравнению с идеями, когда фраза «галеты кончились» означает поцелуи негритянки в темноте, когда философский трактат епископа Беркли приходится читать по десять раз. (Из этого следует, что лишь выдающиеся мастера слова способны говорить правду, а если автор простой и односложный, то можно заключить без тени сомнения, что бедняга лжет.)

Так они и беседовали, а потом, когда ее ноги совсем тонули в пятнистой палой листве, Орландо поднималась и уходила в глубь леса в одиночестве, оставляя Бонтропа сидеть среди раковин, сооружать модели мыса Горн. «Бонтроп, – объявляла она, – я ухожу», и если она называла его вторым именем – Бонтроп, это означало, что она хочет побыть одна, ведь оба – песчинки в пустыне, и смерть лучше встречать в одиночестве, ибо люди умирают ежедневно, умирают за обеденным столом или вот так, на прогулке в осеннем лесу; и когда пылали костры, и леди Палмерстон или леди Дерби каждый день звали ее на ужин, то Орландо переполняла жажда смерти; говоря «Бонтроп», она на самом деле говорила: «Я мертва» и пробиралась, словно призрак сквозь серебристо-бледные буки, углубляясь в свое одиночество, словно последний отзвук и движение замерли, и теперь она вольна идти своим путем – и все перечисленное читатель должен услышать в ее голосе, когда она говорит «Бонтроп»; также необходимо добавить, чтобы прояснить мистическое значение этого имени, что для него оно означало разлуку, обособление, бесплотное блуждание по палубе своего брига в неведомых морях.

После нескольких часов смерти сойка вскрикивала: «Шелмердин», Орландо срывала осенний крокус, который для иных – просто крокус и ничего более, и прятала на груди вместе с синим пером все той же сойки, слетевшим к ее ногам. Потом она окликала: «Шелмердин!», и слово металось по прозрачному буковому лесу, и настигало его в траве, где он сидел, строя модели из раковин. Он ее видел, слышал, как она идет к нему с крокусом и пером сойки на груди, кричал: «Орландо!», предчувствуя (следует помнить, что смешение ярких цветов вроде желтого и синего неизбежно отражается не только в глазу, но и в наших мыслях), и папоротники гнутся и качаются, словно сквозь них что-то движется напролом, и появляется корабль на всех парусах, мечтательно подпрыгивающий на волнах, словно ему предстоит целый год плавания в летних морях, и надвигается, величественно и с ленцой покачиваясь, то восходя на гребень, то опускаясь, и внезапно встает пред тобой (а ты сидишь в маленькой шлюпке и смотришь снизу вверх), и паруса подрагивают, и вот уже падают кипой на палубу – так и Орландо опускается на траву подле него.

Подобным образом прошло восемь или девять дней; на десятый, то есть двадцать шестого октября, Орландо лежала в зарослях папоротника, Шелмердин декламировал Шелли (чьи стихи знал наизусть), и тут медленно падавший с верхушки дерева лист резко хлестнул Орландо по ноге. За ним последовал второй лист, третий. Орландо задрожала и побледнела. Ветер! Шелмердин – точнее, теперь уже Бонтроп – вскочил на ноги.

– Ветер! – крикнул он.

Они помчались через лес, и ветер осыпал их листьями, пробежали через большой двор и все маленькие дворики, и перепуганные слуги побросали щетки и кастрюли и последовали за ними, ворвались в капеллу и поспешно зажгли свечи, впопыхах опрокидывая скамьи и ненароком задувая свечи. Зазвонили колокола, созывая людей. Наконец вошел мистер Даппер, на ходу ловя концы своего белого галстука, и спросил, где требник. Ему сунули молитвенник королевы Марии, он судорожно полистал страницы и сказал: «Мармадьюк Шелмердин и леди Орландо, встаньте на колени», и они подчинились, и то на них падало солнце, то накатывала темнота, потому что свет и тень суетливо сменяли друг друга, проникая сквозь витражи, и среди хлопанья бесчисленных дверей и звона, похожего на лязганье медных котлов, прорывались раскаты органа, звучавшего то громко, то глухо, и мистер Даппер, теперь глубокий старик, пытался перекричать этот тарарам, но тщетно, потом на миг все стихло, и одна фраза – возможно, «смерть не разлучит» – прозвучала отчетливо, слуги с граблями и кнутами в руках продолжали напирать, напрягая слух, и некоторые громко пели или молились, о стекло ударилась птица, раздался раскат грома, и никто не расслышал слова «Повинуйся» и не увидел, не считая золотого проблеска, передачи кольца из рук в руки. Стояла ужасная суматоха и полная неразбериха. И вот уже они поднялись с колен под грохот органа, сверканье молний и потоки дождя, и леди Орландо с кольцом на пальце вышла во двор в тонком платье и придержала стремя (бока оседланного и взнузданного коня были в пене), чтобы ее муж сел в седло, что он и сделал одним прыжком, и конь рванул вперед, и Орландо крикнула ему вслед: «Мармадьюк Бонтроп Шелмердин!», и он ответил ей: «Орландо!», и слова понеслись стремглав и закружились между колоколен, взмывая все выше и выше, улетая все дальше и дальше, вращаясь все быстрее и быстрее, пока не разбились и не рухнули дождем осколков на землю, и она пошла в дом.

Глава 6

Орландо ушла в дом. Там было очень пусто. Там было очень тихо. Вот чернильница, вот перо, вот рукопись поэмы, обрывающейся на середине хвалы вечности. Баскет с Бартоломью ее прервали, затеяв убирать после чая, как раз когда она собиралась сказать, что ничего не меняется. И вдруг за три с половиной секунды изменилось буквально все – она сломала лодыжку, влюбилась, вышла замуж за Шелмердина.

Доказательством служило обручальное кольцо на пальце Орландо. Правда, она надела его сама еще до знакомства с Шелмердином, но это совершенно не помогло, даже наоборот. И вот она крутит кольцо с суеверным благоговением, следя, чтобы оно не соскользнуло.

– Обручальное кольцо следует носить на безымянном пальце левой руки, – проговорила она, как ребенок, прилежно твердящий урок, – иначе в нем и смысла нет.

Голос Орландо прозвучал чуть громче и напыщеннее, чем обычно, словно в расчете на того, чье мнение ей важно. Наконец собравшись с мыслями, наша героиня поняла: она и в самом деле действует с оглядкой на дух эпохи. Ей чрезвычайно хотелось убедиться, что помолвка и брак с Шелмердином вызовут одобрение. Она определенно чувствовала себя лучше. С ночи на болоте зудящий палец почти не беспокоил. И все же сомнения ее посещали. Конечно, она замужем, но разве это брак, если муж вечно скитается у мыса Горн? Разве это брак, если муж ей нравится? Разве это брак, если ей нравятся другие люди? И наконец, разве это брак, если больше всего на свете ей нравится писать стихи? Она сомневалась.

Нужно подвергнуть себя испытанию! Орландо посмотрела на кольцо, потом на чернильницу. Осмелится или нет? Ни за что! Но она должна. Нет, ни за что! Как же поступить? Следовало бы упасть в обморок, однако Орландо чувствовала себя прекрасно, как никогда.

– Пропади оно пропадом! – воскликнула она с ноткой прежнего задора. – Приступим!

И Орландо рьяно макнула перо в чернильницу. К ее огромному удивлению, обошлось без эксцессов. Она вытащила перо. Мокрое, но не капает. Она принялась писать. Слова шли с трудом и все же шли. Да, только есть ли в них смысл? – гадала она, опасаясь, что перо примется шалить, как в прошлый раз. Она прочла:

На луг я вышла, где средь буйных трав

Головки рябчиков поникшие тускнели —

Цветов угрюмых, чужеземных и коварных,

В нарядах тускло-рдяных, как Египта девы…

Когда она писала, то чувствовала у себя за плечом некую силу (помните, что мы имеем дело с самыми таинственными проявлениями человеческого духа), и после слов «Египта девы» та повелела ей остановиться. Буйные травы, говорила эта сила, словно гувернантка с указкой, возвращаясь к началу, годятся, поникшие головки рябчиков – восхитительно, коварные цветы – мысль, пожалуй, слишком сильная для женской лирики, хотя Вордсворт наверняка бы оценил, а вот девы… Разве девы так уж необходимы? Муж на мысе Горн, говоришь? А, ну тогда ладно.

И дух ее покинул.

Отныне Орландо преисполнилась в душе (ибо все это происходило в ее душе) глубокого почтения к духу своей эпохи, словно – если сравнивать великое с малым – путешественник, у которого в углу чемодана спрятана коробка сигар, по отношению к таможеннику, ставящему пометку мелом на крышке. Ибо она сильно сомневалась, не обнаружится ли при более тщательном изучении глубин ее души чего-нибудь в высшей степени запретного, за что придется расплачиваться до конца своих дней. Каким-то чудом ей удалось выказать почтение духу времени, надев на палец кольцо и найдя мужа на болоте, любя природу и не будучи ни сатириком, ни циником, ни психологом – этих качеств точно не утаишь – и успешно пройти досмотр. Орландо испустила глубокий вздох облегчения, как, впрочем, и следовало ожидать, ибо отношения между сочинителем и духом времени отличаются беспредельной деликатностью, поскольку от согласия между ними зависит судьба произведений. Ей посчастливилось устроить все самым наилучшим образом: не нужно было ни бороться со своим временем, ни подчиняться ему – она стала его частью и при этом не изменила себе. Итак, теперь она могла писать, чем и занялась. Орландо писала. Орландо писала. Орландо писала.

* * *

Стоял ноябрь. После ноября приходит декабрь. Затем январь, февраль, март и апрель. После апреля приходит май. Следом идут июнь, июль, август. За ним сентябрь. Потом октябрь, и вот перед нами снова ноябрь – так и год прошел.

Подобный метод написания биографии хотя и не лишен определенных достоинств, пожалуй, несколько примитивен, и читатель, если мы станем придерживаться его и дальше, вправе нас упрекнуть, ведь он и сам может полистать календарь и сэкономить ту сумму, которую издательство «Хогарт Пресс» сочтет нужным назначить за эту книгу. Но что же делать биографу, если персонаж ставит его в затруднительное положение, как сейчас Орландо? Жизнь, с чем согласятся все, чье мнение стоит учитывать, единственный подходящий предмет изображения для биографа; жизнь, согласятся те же авторитетные источники, не имеет ничего общего с тем, чтобы сидеть на стуле и думать. Мысль и жизнь – как два разных полюса. Следовательно, поскольку Орландо занята именно тем, что сидит на стуле и думает, нам не остается ничего иного, кроме как цитировать календарь, перебирать четки, ковыряться в носу, помешивать дрова в камине, глядеть в окно, пока она не закончит. Орландо сидит так тихо, что услышишь, как упадет булавка. И лучше бы она упала! Тоже ведь жизнь отчасти. Или в окно впорхнула бы бабочка и устроилась на спинке стула – чем не действо, достойное пера! Или представьте, что Орландо убила осу. Можно хвататься за перо и писать. Ведь пролилась бы кровь, пусть и осиная. Если есть кровь, есть и жизнь. Хотя по сравнению с убийством человека убийство осы пустяк, для романиста или биографа это тема куда более подходящая, чем грезы наяву, раздумья на стуле день за днем, с папиросой, листом бумаги, пером и чернильницей. Если бы только персонажи, посетуем мы (ибо наше терпение на исходе), считались со своими биографами чуть больше! Разве можно спокойно смотреть, как герой, на которого потрачено столько времени и сил, отбивается от рук и ублажает себя – судя по страстным вздохам, заливающему щеки яркому румянцу или мертвенной бледности, по глазам, сияющим, как лампы, или гаснущим, как свет в сумерки, – что может быть более унизительно, чем наблюдать за бессловесными проявлениями чувств и душевного трепета, если мы знаем, что вызывает их сущая ерунда – мысль и фантазия?

Но Орландо была женщиной – лорд Палмерстон только что это доказал. Если мы описываем жизнь женщины, то вполне можем пренебречь действием и заменить его любовью. Как сказал поэт, для женщины любовь – смысл жизни. И если мы посмотрим на Орландо за письменным столом, то должны признать, что сие призвание подходит ей как никому другому. Разумеется, женщина, причем красивая, в самом расцвете лет, вскоре перестанет притворяться, что пишет и размышляет, и задумается о каком-нибудь егере (пока она думает о мужчинах, никто не против, что женщина думает). Потом напишет ему записочку (пока она пишет записочки, никто не против, что женщина пишет) и назначит свидание в воскресных сумерках, и воскресные сумерки наступят, егерь свистнет под окнами – все это, конечно, составляет самую соль жизни и единственный достойный сюжет для литературы. Вот и Орландо могла бы заняться чем-то подобным. Увы, тысячу раз увы, Орландо ничем подобным не занималась. Не следует ли признать, что Орландо – из тех чудовищ, кому неведома любовь? Она добра к собакам, преданна друзьям, щедра к целой дюжине голодающих поэтов, страстно увлекается поэзией. Однако любовь в том смысле, какой вкладывают в нее мужчины-романисты (кто же, если не они, должен в этом разбираться?), не имеет ничего общего с добротой, верностью, щедростью или поэзией. Любовь – это скинуть юбки и… Впрочем, все мы знаем, что такое любовь. Занималась ли такой любовью Орландо? Правда вынуждает нас сказать, что нет. И если герой биографии не желает ни любить, ни убивать, а только размышлять и грезить, то мы можем прийти к выводу, что он или она все равно что труп, и убраться восвояси.

Единственное, что нам теперь остается – смотреть в окно. Там воробьи, скворцы, несколько голубей, один или два грача, и все заняты своими делами. Кто-то нашел червячка, кто-то улитку. Кто-то вспорхнул на ветку, кто-то решил пробежаться по травке. По двору идет слуга в зеленом суконном фартуке. Вероятно, в кладовой он милуется с какой-нибудь горничной, но здесь, снаружи, явных признаков интрижки мы не замечаем, поэтому понадеемся на лучшее и оставим его в покое. Пробегают облака то густые, то жидкие, слегка меняя цвет травы под небесами. Солнечные часы показывают время на свой загадочный лад. Наш ум начинает лениво, праздно задаваться вопросами о жизни. Ах, жизнь, напевает он или скорее бормочет вполголоса, как чайник на плите, жизнь, жизнь, что ты такое? Свет или тьма, суконный фартук младшего лакея или тень скворца на траве?

Давайте отправимся на прогулку этим летним утром, когда все восхищаются сливой в цвету и пчелой. Невнятно бормоча и напевая вполголоса, спросим скворца (птицу гораздо более общительную, чем ласточка), что он думает, сидя на краю мусорного бака и склевывая гребенные очески судомойки. Что такое жизнь, спросим мы, прислонившись к калитке; «Жизнь! Жизнь! Жизнь! – чирикает птица, будто услышала нас и точно знает, откуда проистекает наша докучливая привычка всюду совать свой нос, задавать вопросы всем подряд, всюду заглядывать и обрывать лепестки маргариток, как делают все писатели, когда не знают, о чем писать. – И тогда они приходят, – говорит птица, – и спрашивают у меня, что такое жизнь. Жизнь! Жизнь! Жизнь!»

Мы бредем по тропинке среди вереска на вершину бордово-синего, темно-лилового холма и бросаемся на землю, и грезим, и видим кузнечика, который тащит соломинку к себе домой, в лощину. И он говорит (если сей стрекот можно уподобить священному дару речи): «Жизнь есть труд» или так мы воспринимаем треск, исходящий из его запылившейся глотки. И муравей с ним согласен, и пчела, но если пролежать достаточно долго и спросить у вечерних мотыльков, когда те прилетят, тихонько мелькая среди вересковых колокольчиков, они шепнут нам на ухо такую же чушь, что и телеграфные провода во время снежных бурь: хи-хи да ха-ха. «Смех, да и только!» – скажут мотыльки.

Спросив у человека, у птиц и насекомых – поскольку рыбы, как утверждают люди, много лет прожившие в зеленых пещерах в одиночестве, чтобы услышать, как говорят рыбы, так вот, рыбы никогда-никогда не отвечают, хотя, вероятно, знают, что такое жизнь, – спросив у них всех и ничуть не поумнев, лишь постарев и очерствев (ибо разве мы не молились о том, чтобы запечатлеть в книге что-нибудь трудное, уникальное, в чем наверняка заключен смысл жизни?), мы вынуждены вернуться и сказать читателю, который застыл в ожидании ответа – увы, мы не знаем, в чем смысл жизни.

* * *

И в этот миг, как раз вовремя, чтобы спасти нашу книгу, Орландо оттолкнула стул, бросила перо, потянулась, подошла к окну и воскликнула: «Готово!»

При виде необычайного зрелища, открывшегося ее взору, она чуть не упала. Там был сад и птицы. Жизнь продолжалась. Все время, пока она писала, жизнь продолжалась.

– А если бы я умерла, ничего бы не изменилось! – воскликнула она.

И такова была сила ее переживаний, что она представила свое разложение и даже почувствовала легкую дурноту. Целый миг она стояла и смотрела на прекрасный, равнодушный мир широко раскрытыми глазами, пока не пришла в себя. Рукопись, лежавшая у самого сердца, начала ерзать и биться, словно живая, и, что еще более странно и показывает, насколько велико их взаимное понимание, Орландо, наклонив голову, расслышала, что та ей говорит. Рукопись хотела, чтобы ее прочли. Ей непременно нужен читатель! Если ее не прочтут, поэма умрет у нее на груди. Впервые в жизни Орландо с негодованием восстала против природы. Вокруг нее хватало элкхундов и розовых кустов. Но ни собаки, ни розы не умеют читать. Прежде она не замечала столь прискорбной оплошности Провидения. Даром чтения наделены лишь люди. Ей нужны люди! Орландо позвонила в колокольчик и приказала запрягать карету, чтобы немедленно ехать в Лондон.

– Миледи, вы успеваете на поезд в одиннадцать сорок пять, – сообщил Баскет.

Орландо еще не знала об изобретении парового двигателя, но ее так поглотили страдания существа, которое, не будучи ею самой, зависело от нее целиком и полностью, что она, хотя и видела железнодорожный поезд впервые в жизни, села в вагон, позволила укрыть себе ноги пледом, даже не задумавшись о том, как «это потрясающее изобретение (так утверждают историки) совершенно изменило облик Европы за последние двадцать лет» (что случается гораздо чаще, чем полагают историки). Она заметила лишь, что внутри ужасно грязно, все дребезжит, и окна заедает. Глубоко задумавшись, она докатила до Лондона за неполный час и теперь стояла на платформе вокзала Чаринг-Кросс, не зная, куда податься.

Старый дом в Блэкфрайерсе, где она провела столько приятных дней в восемнадцатом веке, продан – частично Армии спасения, частично фабрике по изготовлению зонтиков. Вместо него она купила другой, в Мэйфере – чистый, удобный, в фешенебельном районе, но разве в Мэйфере сбудется желание ее поэмы? Не дай Бог, подумала Орландо, вспомнив сияние глаз леди и стройность ног джентльменов, чтобы светское общество увлеклось чтением. Было бы весьма досадно. Еще есть леди Р. Несомненно, беседы в ее гостиной ведутся те же самые. Вероятно, подагра перешла с левой ноги генерала на правую. Мистер Л. прогостил десять дней у Р. вместо Т. Потом войдет мистер Поуп – ах, нет! Мистер Поуп уже умер. Так кто же теперь считается остроумцем? – однако такой вопрос носильщику не задашь, и она двинулась дальше. В ушах стоял звон бесчисленных колокольчиков на головах у бесчисленных лошадей. У тротуаров выстроились целые флотилии несусветных коробочек на колесах. Она вышла на Стрэнд. Здесь было еще более шумно. Экипажи всех размеров, запряженные чистокровными или ломовыми лошадьми, перевозившие одиноких вдов или забитые под завязку мужчинами в бакенбардах и цилиндрах, ехали вперемешку. В глазах Орландо, так привыкших к лицезрению чистого листа, кареты, двуколки и омнибусы выглядели крайне несуразно, а для ее ушей, настроившихся на скрип пера по бумаге, уличный шум звучал ужасной какофонией. Каждый дюйм тротуара заполонила толпа. Потоки людей, с невероятной ловкостью снующих между друг другом и кренящимися, грохочущими повозками, непрерывно текли на восток и на запад. Вдоль кромки тротуара выстроились лоточники с игрушками и кричали во всю глотку. На углах сидели торговки с огромными корзинами весенних цветов и кричали во всю глотку. Мальчишки с кипами отпечатанных листов бегали туда-сюда, уворачиваясь от лошадей, и тоже кричали во всю глотку: «Катастрофа! Катастрофа!» Сперва Орландо заподозрила, что прибыла в Лондон в разгар важного для страны момента, только не поняла, счастливого или трагического. Она с тревогой вглядывалась в лица, но те сбивали ее с толку еще сильнее. Вот идет мужчина в полном отчаянии, бормоча себе под нос, словно узнал горестное известие. Мимо него протискивается веселый упитанный святоша, словно спешит на вселенский праздник. В общем, заключила Орландо, в людской толчее нет ни рифмы, ни смысла. Каждый зациклен лишь на себе самом. Куда же податься? Она шла, ни о чем не думая, то по одной улице, то по другой, мимо огромных окон, заставленных сумочками, зеркалами, платьями, цветами, рыболовными удочками и корзинками для завтрака, мимо тканей всех оттенков и узоров, тонких и толстых, причудливо перекрученных, собранных фестонами, развешанных вдоль и поперек лавок. Иногда она проходила вдоль степенных особняков, скупо пронумерованных – первый, второй, третий и так до двухсот или трехсот, все на одно лицо, с двумя колоннами и шестью ступенями, с парой аккуратно задернутых штор и семейным обедом на столе, с попугаем в одном окне и лакеем в другом, пока от однообразия у нее не закружилась голова. Потом она шла громадными открытыми площадями с черными, блестящими, застегнутыми на все пуговицы статуями толстяков, с гарцующими боевыми конями, с вздымающимися колоннами и низвергающимися фонтанами, с порхающими голубями. Орландо шла и шла по тротуарам между домами, пока сильно не проголодалась и не почувствовала, как что-то трепещет у самого сердца. Она совершенно забыла про рукопись поэмы «Дуб»!

Она устыдилась своей нерадивости и встала как вкопанная. Ни одного экипажа! Широкая и красивая улица совершенно опустела. Навстречу ей шел пожилой господин. В его походке было что-то до боли знакомое. Когда он приблизился, Орландо поняла, что где-то его видела. Но где? Неужели этот джентльмен, такой опрятный, такой упитанный, такой респектабельный, с тростью в руке и бутоньеркой в петлице, с румяной, раскормленной физиономией и расчесанными седыми усами, неужели это… Ей-богу, это был он! – ее старый, очень старый приятель Ник Грин!

Он тоже посмотрел на нее, вспомнил, узнал.

– Леди Орландо! – вскричал Грин, едва ли не метя пыль цилиндром.

– Сэр Николас! – воскликнула она, чутьем распознав, что гнусный писака, который во времена королевы Елизаветы выставил на посмешище ее и многих других, преуспел в жизни, наверняка получил рыцарство и дюжину прочих привилегий в придачу.

Еще раз поклонившись, Ник Грин подтвердил ее догадку: он стал рыцарем, доктором литературы, профессором. Он был автором нескольких десятков томов. Короче говоря, перед нею стоял самый влиятельный критик Викторианской эпохи.

При встрече с человеком, много лет назад причинившим ей столько боли, Орландо испытала целую бурю чувств. Неужели перед ней тот самый докучливый непоседа, который прожигал ее ковры, жарил сыр в итальянском камине и рассказывал веселые истории про Марло и остальных ночи напролет? Теперь он обрядился в опрятный серый костюм, замшевые перчатки в тон и носил розовый цветок в петлице. Пока она дивилась, Грин отвесил еще один любезный поклон и поинтересовался, не согласится ли она с ним отобедать. Поклон, пожалуй, вышел чересчур угодливым, но имитация хороших манер заслуживала похвалы. Орландо последовала за ним, продолжая удивляться, в превосходный ресторан – сплошь красный бархат, белые скатерти, серебряные приборы, столь не похожий на старую таверну или кофейню с посыпанным песком полом, деревянными скамьями, чашами с пуншем и какао, плакатами и плевательницами. Он аккуратно положил перчатки рядом с собою на стол. И все же не верилось, что перед ней тот же самый человек. Вместо когтей длиной в дюйм – аккуратно подстриженные, чистые ногти. Вместо растрепанной черной бороды – свежевыбритый подбородок. Вместо оборванных рукавов, которые он ненароком макал в бульон, – золотые запонки на чистых манжетах. И лишь когда он вдумчиво приступил к выбору вина, Орландо вспомнила о его увлечении мальвазией давным-давно и убедилась, что это действительно Ник Грин.

– Ах, – вздохнул он не без удовольствия. – Ах, дорогая моя леди, великие дни литературы миновали. Марло, Шекспир, Бен Джонсон – вот были гиганты! Драйден, Поуп, Аддисон – вот были герои! Все, все теперь мертвы. И кого они нам оставили? Теннисона, Браунинга, Карлейля! – В голосе сквозило неимоверное презрение. – Правда в том, – заметил он, наливая себе бокал вина, – что все наши молодые сочинители – в кабале у книготорговцев и готовы строчить любую дрянь, лишь бы оплатить счета у своих портных. Эта эпоха, – заявил он, накладывая себе hors d’œuvres[23], – отмечена немереной фанаберией и сумасбродными экспериментами – елизаветинцы ни на миг не допустили бы ни того, ни другого!

– Нет, дорогая моя леди, – продолжал он, одобряя turbot au gratin[24], которого принес официант, – великие дни миновали. Мы живем во времена упадка. Нам должно бережнее относиться к прошлому, ценить тех немногих авторов, кто берет за образец античность и пишет не ради денег, а исключительно ради…

«Глорр!» – едва не крикнула Орландо.

Она могла бы поклясться, что ровно то же самое он говорил триста лет назад. Имена были другие, конечно, зато пафос тот же. Несмотря на рыцарство, Ник Грин ничуть не изменился. И все же кое-какие перемены произошли. Некоторое время он распинался, что за образец надо брать Аддисона (прежде это был Цицерон, подумала Орландо) и валяться в постели по утрам (она гордилась тем, что такую возможность ему дает выплачиваемый ею ежеквартально пансион), перечитывая лучшие произведения лучших авторов хотя бы по часу, прежде чем браться за перо самому, чтобы очиститься от современной пошлости и отрешиться от плачевного состояния нашего родного языка (похоже, он долго прожил в Америке) – и пока Грин вещал примерно в том же духе, что и триста лет назад, у Орландо было время, чтобы спросить себя, что же изменилось? Он располнел, но ведь ему почти семьдесят. Стал холеным: литература, очевидно, занятие прибыльное; однако в нем пропала прежняя неуемная живость. Его истории, при всем своем блеске, утратили свободу и непринужденность. Правда, он упоминал «дорогого друга Поупа» или «прославленного друга Аддисона» буквально каждую секунду, но теперь в нем чувствовалась респектабельность, что весьма угнетало, к тому же вместо скандальных похождений поэтов Орландо пришлось выслушивать про то, что делает и говорит ее собственная родня.

Сама не зная почему, она испытала глубочайшее разочарование. Все эти годы Орландо думала о литературе (оправданием ей служат уединение, положение и пол) как о чем-то необузданном, словно ветер, горячем, словно огонь, стремительном, словно молния; как о чем-то блуждающем, непредсказуемом, внезапном, и вот оказывается, что литература – пожилой джентльмен в сером костюме, болтающий о герцогинях. Мощь разочарования была такова, что верхняя пуговка на ее груди не выдержала, ворот распахнулся, и из-за пазухи выпала поэма «Дуб».

– Рукопись! – воскликнул сэр Николас, надевая пенсне. – Как интересно, как необычайно интересно! Позвольте-ка взглянуть.

И вот три сотни лет спустя Николас Грин вновь взял творение Орландо в руки, разложил между кофейными чашками и ликерными рюмками и принялся читать. Теперь его вердикт разительно отличался от прежнего. Перелистывая страницы, он заметил, что поэма чем-то напоминает «Катона» Аддисона и во многом превосходит «Времена года» Томсона. Он рад, что современного духа в ней нет и следа. Написано с уважением к правде, к природе, к велениям человеческого сердца, что весьма редко в наши дни неуемной эксцентричности. Разумеется, ее следует выпустить немедленно.

Орландо не совсем поняла, что он имеет в виду. Она привыкла носить свои рукописи за пазухой. Признание развеселило сэра Николаса.

– Как насчет роялти? – спросил он.

Мысли Орландо метнулись к Букингемскому дворцу и его сумрачным обитателям-монархам.

Сэр Николас развеселился от души. Он объяснил, что имеет в виду буквально следующее: если он черкнет пару строк, господа… (здесь он упомянул известное издательство) будут чрезвычайно рады включить книгу в свой список. Вероятно, он мог бы договориться насчет роялти в размере десяти процентов с каждой копии до двух тысяч экземпляров, и пятнадцати – свыше этого тиража. Что до рецензентов, он лично напишет мистеру … который из них самый влиятельный, потом сделает комплимент … – похвалит стишки жены издателя … – никогда не повредит. Он свяжется с … И все в таком духе. Орландо не поняла ровным счетом ничего и по старой памяти не слишком верила в его доброту, но ей оставалось лишь покориться, ибо такова была его воля и страстное желание самой поэмы. Итак, сэр Николас упаковал заляпанную кровью рукопись в аккуратный сверток, расправил и положил в нагрудный карман, чтобы тот не топорщился в боковом, на чем, осыпав друг друга любезностями, они и расстались.

Орландо шла по улице. Она чувствовала пустоту у сердца, где прежде держала рукопись, и ей ничего не оставалось, кроме как размышлять о чем вздумается – к примеру, о роли невероятного стечения обстоятельств в человеческой жизни. Вот она идет по Сент-Джеймс-стрит, замужняя женщина, с кольцом на пальце; там, где раньше была кофейня, теперь ресторан; уже половина четвертого пополудни, солнце сияет, вон три голубя, терьер-полукровка, две двуколки и ландо. Что же тогда жизнь? Эта мысль возникла у нее внезапно, неуместно (разве только старина Грин невольно навеял). И можете считать это пояснительным замечанием – враждебным или благоприятным, в зависимости от того, как читатель воспринимает ее отношения с мужем (который сейчас на мысе Горн), но всякий раз, когда у Орландо возникала внезапная мысль, она тут же отправлялась в ближайшее отделение телеграфа и слала ему депешу. Так случилось, что до отделения было недалеко. «Дорогой мой Шел, – извещала она, – жизнь литература Грин подхалим» – тут она перешла на тайный язык, который они изобрели, чтобы уместить в пару слов весь сложный спектр чувств, не ставя в известность телеграфиста, и добавила: «Раттиган Глюмфобу»[25], тем самым подытожив сказанное. Ибо Орландо весьма впечатлили не только утренние события, от внимания читателя наверняка не укрылось, что Орландо повзрослела – и это вовсе не значит, что она прогрессировала – и «Раттиган Глюмфобу» описывает очень сложное состояние духа, о чем читатель, приложив все свои умственные способности, может догадаться и сам.

Ждать немедленного ответа на телеграмму не стоит, подумала Орландо, бросив взгляд на небо, где стремительно проносились облака верхнего яруса, ведь вполне вероятно, что на мысе Горн бушует шторм, и муж скорее всего забрался на вершину мачты, кромсает измочаленный рангоут или даже сидит в шлюпке с одной галетой. Покинув телеграфное отделение, она решила отвлечься, завернув в соседний магазинчик, ставший в наши дни такой обыденностью, что его и описывать не стоит, хотя Орландо он поразил чрезвычайно. Всю жизнь она читала манускрипты, держала в руках грубые коричневые листы, на которых писал своим мелким неразборчивым почерком Спенсер, видела рукописи Шекспира и Мильтона. Ей принадлежало немало ин-кватро и ин-фолио, часто с сонетом в ее честь и даже с локоном волос. Но нынешние бесчисленные томики – яркие, однотипные, эфемерные – в картонных переплетах, отпечатанные на тонкой оберточной бумаге – ее совершенно обескуражили. Все сочинения Шекспира стоили полкроны и умещались в карман. Шрифт был настолько мелким, что едва прочтешь, и тем не менее они казались чудом. «Сочинения» – труды всех писателей и поэтов, каких она знала или о каких слышала, стояли на длинных полках, тянувшихся из конца в конец. На столах и стульях высились грудами и кучами еще больше «сочинений», среди которых Орландо обнаружила, полистав, сочинения о чужих сочинениях пера сэра Николаса и многих других, кого по своему невежеству, раз уж их напечатали и заключили в переплеты, тоже сочла великими писателями. Она поразила книготорговца до глубины души, приказав прислать ей всех авторов, заслуживающих хоть малейшего внимания, и удалилась.

Она свернула в Гайд-парк, знакомый ей с давних пор (под расщепленным деревом, вспомнила Орландо, упал герцог Гамильтон, пронзенный лордом Мохуном), и ее губы, часто этим грешившие, принялись напевать слова телеграммы на манер несуразной песенки: жизнь – литература – Грин – подхалим – Раттиган Глюмфобу, и парковые смотрители покосились на нее с подозрением, потом заметили жемчужное ожерелье и сочли ее вменяемой. Она прихватила из книжной лавки пачку газет и критических журналов, устроилась под деревом, расстелила их вокруг себя и приложила все усилия, чтобы постичь благородное искусство сочинения прозы в том виде, как его практикуют эти мастера. Орландо так и не изжила в себе прежнюю наивность – даже размытый шрифт еженедельной газеты казался ей чуть ли не священным. И она читала, опершись на локоть, статью сэра Николаса о собрании сочинений поэта, которого когда-то знала – Джона Донна. Сама того не ведая, она расположилась невдалеке от озера Серпентин. В ушах ее звучал лай тысячи собак. Колеса экипажей беспрерывно стучали по кругу. Над головой вздыхала листва. То и дело в паре шагов от нее лужайку пересекала юбка с оборками или алые брюки в обтяжку. Однажды от газеты отскочил огромный резиновый мяч. Лиловые, оранжевые, красные и синие цвета прорывались сквозь листву и играли в изумрудном перстне. Прочтя фразу, она поднимала взгляд, посмотрев в небо, опускала взгляд на газету. Жизнь? Литература? Превратить одно в другое? Ведь это чудовищно трудно! Ибо – мимо прошли алые брюки в обтяжку – как бы выразился Аддисон? Мимо протанцевали две собаки на задних лапах. Как бы это описал Лэм? Орландо читала сэра Николаса и его друзей (когда не оглядывалась по сторонам), и у нее почему-то создавалось впечатление – тут она поднялась и ушла, – точнее, крайне неприятное чувство, что никогда не следует говорить то, что думаешь. (Она стояла на берегу Серпентина. По бронзовой глади озера скользили лодки, невесомые словно паучки.) Они заставляют тебя чувствовать, продолжила Орландо, что всегда, всегда нужно писать, как кто-нибудь другой. (Глаза ее налились слезами.) Ведь в самом деле, думала она, отталкивая ногой кораблик, вряд ли я смогу (и статья сэра Николаса встала перед ее мысленным взором, как случается с любой статьей, прочитанной десять минут назад, вместе с его комнатой, головой, кошкой, письменным столом и временем суток), вряд ли я смогу, продолжила она, рассматривая статью с этой точки зрения, сидеть в кабинете – нет, не в кабинете, в обветшалой гостиной, дни напролет и беседовать с прелестными юношами, рассказывать забавные истории, которые нельзя передавать никому, про то, как Таппер отозвался о Смайлзе, и потом, горько всплакнув, все они такие мужественные, и потом я терпеть не могу ни герцогинь, ни пирожные, и хотя бываю язвительной, я никогда не научусь источать столько яду, и как же тут стать критиком и писать лучшую английскую прозу своего времени? Ну и черт с ними! – воскликнула Орландо, пнув игрушечный пароходик с такой силой, что бедное суденышко едва не затонуло в бронзовых волнах.

Правда в том, что если находишься в подобном расположении духа (как выражаются медсестры) – в глазах Орландо все еще стояли слезы – предмет, на который смотришь, перестает быть собой и становится чем-то иным, чем-то гораздо более крупным и важным, хотя в то же время остается собой. Если посмотреть в подобном состоянии духа на Серпентин, волны вскоре станут такими же большими, как в Атлантике, игрушечные кораблики будет не отличить от океанических лайнеров. И вот Орландо приняла игрушечный кораблик за бриг своего мужа, а волну, которую подняла носком, за водяной вал у мыса Горн, и глядя, как кораблик взбирается на гребень, думала, что видит судно Бонтропа, ползущее вверх по гладкой, прозрачной стене все выше и выше, а над ним выгибается пенистая арка, несущая тысячи смертей, и он проходит сквозь тысячу смертей и исчезает – «Утонул!» – вскричала она в исступлении, но нет – вот он, плывет себе целый и невредимый среди уток по другую сторону Атлантики.

– Экстаз! – вскричала она. – Экстаз! Где тут почтовое отделение? Я должна срочно телеграфировать Шелу и сказать ему… – И так, чередуя «Игрушечный кораблик в Серпентине» и «Экстаз», ибо эти мысли вполне совместимы и означают одно и то же, она поспешила к Парк-лейн.

– Игрушечный кораблик, игрушечный кораблик, – твердила Орландо, убеждая себя в том, что ни статьи Ника Грина, ни Джон Донн, ни законопроект восьмичасового рабочего дня, ни фабричное законодательство ничуть не важны, главное совсем в другом – в чем-то бесполезном, внезапном, неистовом, в чем-то, что может стоить тебе жизни; в красном, в фиолетовом, в голубом, в порыве, в плеске, вроде тех гиацинтов (она как раз проходила мимо клумбы с гиацинтами), свободном от скверны, упований, людских пороков или заботы о других; в чем-то безрассудном и вздорном, как мой гиацинт, то есть муж, Бонтроп, вот что это такое – игрушечный кораблик в Серпентине, экстаз – вот что главное! Так она говорила вслух, ожидая, пока проедут экипажи, чтобы перейти Стэнхоуп-гейт, ибо если не живешь с мужем, за исключением тех случаев, когда стихает ветер, то болтаешь всякую чушь на Парк-Лейн. Несомненно, все было бы иначе, живи они вместе круглый год, как рекомендует королева Виктория. А так мысли о муже приходили ей в голову внезапно. И в тот же миг Орландо испытывала настоятельную необходимость с ним поговорить. Ее мало заботило, насколько нелепы ее слова и какой сумбур это может внести в наше повествование. Статья Ника Грина погрузила ее в пучину отчаяния, игрушечный кораблик вознес на вершину радости. И она повторяла: «Экстаз, экстаз», стоя в ожидании перехода.

Но в тот весенний день движение было интенсивное, и она продолжала стоять, повторяя: экстаз, экстаз или игрушечный кораблик на Серпентине, а богатство и мощь Англии восседали неподвижно, словно статуи в шляпах и плащах, в экипажах, запряженных четверкой лошадей, в легких двуколках и в ландо. Как будто золотая река сгустилась и перегородила Парк-лейн золотыми глыбами. Леди вертели в руках визитницы, джентльмены поигрывали тростями с золотыми набалдашниками, держа их между колен. Орландо стояла, взирая с восхищением и благоговейным страхом. Ее тревожила лишь одна мысль, знакомая всем, кто наблюдал огромных слонов или китов невероятной величины: как эти исполины, которым чужды любые нагрузки, перемены и физическая активность, умудряются размножаться? Наверное, думала Орландо, глядя в степенные, неподвижные лица, период размножения у них закончился, а это его плоды, его итог. Ей довелось узреть триумф целой эпохи. Здесь восседали дородность и великолепие. Но вот полицейский опустил руку, поток пришел в движение, массивное скопление великолепных предметов задвигалось, рассеялось и исчезло на Пикадилли.

Она перешла через Парк-лейн и направилась к своему дому на Керзон-стрит, где в пору цветения таволги ей вспоминались крик кулика и глубокий старик с ружьем.

* * *

Ей вспомнилось, думала Орландо, переступая порог своего дома, как лорд Честерфилд сказал… Внезапно память ее подвела. Скромный холл восемнадцатого века, где лорд Честерфилд снимал шляпу и клал плащ с элегантностью, достойной восхищения, теперь был полностью завален свертками. Пока она сидела в Гайд-парке, книготорговец доставил заказ, и дом оказался загроможден – свертки буквально устилали всю лестницу – викторианской литературой, упакованной в серую бумагу и аккуратно перевязанной бечевкой. Она захватила, сколько могла, в свою комнату, велела лакеям принести остальное и, торопливо перерезав бесчисленные веревки, вскоре очутилась в окружении бесчисленных книг.

Привыкшая к малочисленности литературы шестнадцатого, семнадцатого и восемнадцатого веков, Орландо ужаснулась последствиям своего заказа. Ибо, разумеется, для самих викторианцев литература их эпохи вовсе не ограничивалась четырьмя великими именами авторов, стоявшими особняком друг от друга и совершенно несхожих – четыре великих имени тонули и терялись в массе Александров Смитов, Диксонов, Блэков, Милманов, Баклсов, Тейнов, Пейнов, Тапперсов, Джеймсонов – и все громкие, шумные, заметные и требующие не меньше внимания, чем прочие. Благоговейный трепет Орландо перед печатным словом задал ей непростую задачу, и тем не менее она подвинула кресло к окну, желая использовать все солнечные лучи, что способны просочиться между высокими домами Мэйфера, и попыталась составить общее представление о викторианской литературе.

И нам ясно, что справиться с этой задачей можно лишь двумя способами: изложить ее выводы в шестидесяти томах ин-октаво, либо втиснуть их в шесть строк длиной, как эта. Поскольку времени в обрез, мы руководствуемся экономией и выбираем второй вариант; итак, начнем. Орландо пришла к выводу (открыв полдюжины книг), что отсутствие посвящений вельможам весьма странно, далее (переворошив целую кипу мемуаров), что у половины авторов генеалогическое древо вполовину ниже ее собственного, далее поняла, что было бы крайне неуместно завернуть щипцы для сахара в десятифунтовую банкноту, если ждешь на чай мисс Кристину Россетти, далее (найдя полдюжины приглашений на праздничные обеды по случаю столетних юбилеев), что, съев столько обедов, литература неизбежно делается весьма тучной, далее (получив приглашения на пару десятков лекций о влиянии того на это, о возрождении классицизма, о сохранении романтизма и прочих увлекательных названий в том же роде), что, прослушав все эти лекции, литература неизбежно делается весьма скучной, далее (посетив прием, устроенный супругой пэра), что литература, поскольку кутается в меховые палантины, делается весьма респектабельной, далее (посетив звуконепроницаемую комнату Карлейля в Челси), что гений, с которым нужно так нянчиться, делается существом весьма изнеженным, и наконец добралась до окончательного, в высшей степени важного вывода, но его придется опустить, поскольку заявленный объем в шесть строк давно превышен.

Придя к такому выводу, Орландо довольно долго стояла, глядя в окно. Ведь прийти к какому-то выводу – это словно бросить мяч через сетку и ждать, когда невидимый противник перебросит его обратно. Что вернется к ней с бесцветного неба над Честерфилд-хаусом? И так она довольно долго стояла, сложив руки на груди. Внезапно Орландо вздрогнула – здесь нам остается только пожелать, чтобы, как и в прошлый раз, Беспорочность, Целомудрие и Скромность распахнули дверь и дали нам передышку, во время которой мы могли бы придумать, как бы поделикатнее сформулировать то, о чем должен сообщить биограф. Но нет! Набросив на обнаженную Орландо белый покров и увидев, что он не долетел, три леди умыли руки на много лет и теперь заняты чем-то другим. Неужели этим бледным мартовским утром не случится ничего, что позволит смягчить, завуалировать, прикрыть, утаить, завесить сие неоспоримое событие, чем бы оно ни было? Ибо после внезапного, резкого содрогания Орландо… Хвала небесам, в тот же миг снаружи заиграла одна из тех хрупких, пронзительных, мелодичных, прерывистых шарманок, с которыми все еще ходят по дворам итальянские шарманщики. Давайте же сочтем это скромное вмешательство музыкой сфер и позволим ей, вместе со всеми вздохами и стонами, заполнять нашу страницу звуком до тех пор, пока не настанет момент, когда будет уже нельзя отрицать очевидное, момент, который предвидели лакеи и горничные, да и читатель тоже скоро заметит, поскольку сама Орландо игнорировать его уже не могла – пусть шарманка звучит, пусть несется наша мысль по волнам музыки, покачиваясь, словно игрушечный кораблик; ведь мысль – самое неповоротливое, самое непредсказуемое из всех средств передвижения, пусть взмывает над крышами и садиками, где сушится белье – что это за место? Узнаете зеленые лужайки и колокольню посередине, узнаете ворота с лежащими по бокам львами? Да, это Королевский ботанический сад в Кью! Пожалуй, Кью сойдет. Итак, мы в Кью, и сегодня, второго марта, я покажу вам под цветущей сливой мышиный гиацинт, и крокус, и бутоны на миндальном деревце, мы прогуляемся здесь и будем думать про луковицы, мохнатые и красные, которые воткнули в землю в октябре, и теперь они в цвету; мечтать о большем, о чем нельзя говорить вслух, достанем из пачки папиросу или даже сигару, и сядем кругом под дубом (как требует рифма) в ожидании зимородка, как говорят, порхающего по вечерам от берега к берегу.

Смотрите! Смотрите! Зимородок летит – нет, не летит.

Тем временем взгляните на фабричные трубы, на дым, взгляните на городских клерков, проносящихся мимо на лодках. Взгляните на пожилую леди с собачкой и на горничную в новой шляпке слегка набекрень. Взгляните на всех! Хотя Провидение милостиво распорядилось, чтобы тайны сердец были сокрыты, так что мы вечно вынуждены подозревать то, чего, может, и нет, и все же сквозь папиросный дым мы видим, как вспыхивают и мигом исполняются все сокровенные желания – кто-то получает шляпку, кто-то лодку, кто-то крысу в канаве; как некогда вспыхнуло пламя – что за дурацкие кульбиты выделывает наш ум, когда растекается мыслью по древу под звуки шарманки – как некогда вспыхнуло пламя костра на лугу возле минаретов Константинополя.

Да здравствуют сокровенные желания! Да здравствует счастье – божественное счастье! И удовольствия всех сортов, цветы и вино, хотя одно вянет, другое отравляет; и билеты по полкроны из Лондона по воскресеньям, и распевание гимнов про смерть в темной часовне, и все, все, что сбивает с толку и прерывает стук печатных машинок, подшивание писем, производство цепей и оков, связывающих Империю воедино. Да здравствуют даже грубые, красные дуги на губах продавщиц (словно Купидон неуклюже обмакнул палец в красные чернила и мазнул по ним мимоходом, начертив опознавательный знак). Да здравствует счастье! Зимородок, порхающий с берега на берег, исполнение сокровенных желаний, что бы под ними ни подразумевал романист-мужчина, молитва или отрицание – да здравствует все, какую бы форму ни принимало – пусть принимает любые формы, даже самые странные! Ибо темен сей поток – так и просится добавить «словно сон» – но скучнее и хуже, чем наш привычный удел, без снов, зато живой, чистый, плавный, привычный, под деревьями, чья сень оливкового цвета приглушает синеву крыльев птицы, что внезапно перелетает с берега на берег.

И да здравствует счастье, и долой сны, которые искажают четкий образ, как коверкают лицо изъеденные темными пятнами зеркала в сельской гостинице; сны, которые разбивают все вдребезги и раздирают нас на части, ранят и расщепляют нас ночью, когда мы спим; так спите же, спите столь глубоко, что все очертания превращаются во прах неимоверно мягкий, в воду непостижимо мутную, и там, спеленатые, словно мумия, словно бабочка в коконе, давайте ляжем ничком на песок в глубинах сна.

Постойте! Постойте! Мы не собираемся, только не сейчас, посещать ту слепую страну. Синий, как спичка, вспыхнувшая перед глазным яблоком, летит он, сжигая, срывая печать сна – зимородок! – и вот уже хлынул приливом красный, густой поток жизни; бьет ключом, стекает каплями, и мы вернулись назад, и наш взгляд (ибо теперь рифма позволяет нам благополучно завершить опасный переход от смерти к жизни) падает на… (И тут шарманка внезапно умолкает.)

– Миледи, у вас прелестный мальчик, – сказала миссис Бантинг, акушерка, вручая Орландо ее первенца.

Иными словами, Орландо благополучно разрешилась от бремени сыном в четверг, двадцатого марта, в три часа утра.

* * *

И вновь Орландо стоит у окна, но пусть читатель не унывает – ничего подобного больше не произойдет, ведь день уже совсем другой. Если мы посмотрим в окно, как делает сейчас Орландо, то убедимся, что Парк-лейн совершенно изменилась. Ей-богу, можно простоять минут десять или более, как Орландо, и не увидеть ни единого ландо. «Только посмотрите!» – воскликнула она несколько дней спустя, когда нелепая усеченная карета без лошадей поехала сама по себе. Карета без лошадей, ну надо же! Тут ее куда-то позвали, но вскоре она вернулась и еще раз выглянула в окно. Странная нынче погода. Само небо, невольно подумала Орландо, стало другим. Уже не такое густое, дождливое, радужное с тех пор, как король Эдуард – смотрите-ка, вот и он, выходит из своего щегольского экипажа и направляется навестить некую леди, живущую напротив – сменил королеву Викторию. Тучи усохли до легкой дымки, небо казалось отлитым из металла, который в жару тускнел, покрываясь налетом патины, а в тумане отсвечивал оранжевым. Подобная усадка настораживала. Похоже, съежилось все вокруг. Проезжая вчера мимо Букингемского дворца, она не обнаружила и следа того огромного сооружения, что вроде бы собиралось простоять до скончания веков: цилиндры, вдовьи одежды, трубы, телескопы, венки исчезли, не оставив после себя ни пятна, ни лужи на тротуаре. Но именно теперь – после очередного перерыва она вновь вернулась к своему любимому посту у окна – теперь, вечером перемена особенно поражает. Только посмотрите на свет в домах! Одно касание – и освещена вся комната, да что там, сотни комнат и все совершенно одинаковые. В маленьких квадратных коробочках видно все, никакого тебе уединения, никаких тебе теней и темных углов, никаких женщин в фартуках, что раньше вносили мерцающие лампы и аккуратно расставляли по столам. Одно касание – и в комнате совсем светло. И небо светлое ночь напролет, и тротуары – везде светло. Орландо вернулась в полдень. Как сузились женские силуэты! Теперь они напоминали стебли кукурузы – прямые, сияющие, одинаковые. А лица мужчин теперь голые, как ладонь. Сухость атмосферы вернула краски и укрепила мышцы щек. Плакать стало труднее. Вода закипала в две секунды. Плющ на домах исчез или его отскребли. Овощи утратили плодовитость, семьи сократились. Шторы и покрывала убрали, стены обнажили и украсили новыми, ярко раскрашенными картинами в рамах или нарисованными прямо на дереве, изображающими реальную действительность – улицы, зонтики, яблоки. В этой эпохе было нечто определенное и отчетливое, напомнившее Орландо восемнадцатый век, хотя в ней появилось и нечто отвлеченное, отчаянное – и безмерно длинный тоннель, по которому она путешествовала сотни лет, расширился, отовсюду хлынул свет, и мысли ее таинственным образом подтянулись и напряглись, словно настройщик фортепьяно вставил ей в спину ключ и туго натянул все нервы; кроме того, слух обострился, и теперь она различала каждый шепот и шорох в комнате, а тиканье часов на каминной полке казалось громким, как стук молотка. В течение нескольких секунд свет становился все ярче, и она видела более и более отчетливо, часы тикали громче и громче, и вдруг грянул оглушительный взрыв. Орландо подскочила, словно ее ударили по голове. И так десять раз! На самом деле часы пробили десять часов утра. Одиннадцатое октября тысяча девятьсот двадцать восьмого года. Настоящий момент.

Неудивительно, что Орландо вздрогнула, прижала руку к груди и побледнела. Разве может быть страшнее открытие, что сейчас – настоящий момент? Пережить подобное потрясение возможно лишь потому, что с одной стороны нас укрывает прошлое, с другой – будущее. Впрочем, времени на раздумья у нас нет – Орландо и так ужасно опаздывает. Она спустилась по лестнице, вскочила в свой автомобиль, нажала на стартер и поехала. Ввысь тянулись высокие голубые дома, на фоне неба кое-где краснели дымоходы, дорога сияла словно серебристые шляпки гвоздей; над Орландо нависали водители омнибусов с белыми, застывшими как у статуй лицами; она замечала попрошаек, ночлежки, ящики, обитые зеленым дерматином, но не позволяла им врезаться в память ни на йоту, скользя по узкому переходу настоящего, чтобы не свалиться в бушующий внизу поток.

– Смотри, куда идешь!.. Хоть руку вытяни, да? – резко, не задумываясь выпаливала она, поскольку улицы были буквально забиты людьми, и многие переходили через дорогу, не глядя по сторонам. Они сновали и гудели возле стеклянных витрин, внутри которых мелькали отблески красного, вспышки желтого, словно там роились пчелы, подумала Орландо, потом мысль о пчелах резко оборвалась, и она увидела краем глаза, вновь обретая полноту картины, что это люди. – Смотри, куда идешь! – рявкнула она.

Наконец она подъехала к универмагу «Маршал-энд-Снэлгроув» и вошла внутрь, в полумрак и благоухание. Настоящее слетело с Орландо, словно обжигающие капли воды. Свет мерцал, поднимаясь и опадая, словно тонкие занавески на летнем ветерке. Она достала из сумочки список и начала читать странным, напряженным голосом, будто удерживая слова – ботинки на мальчика, соль для ванны, сардины – под спудом разноцветной воды из-под крана. Под лучами света они менялись. Ванна и ботинки затупились, лишившись углов, сардины заострились как пила. Так она и стояла на первом этаже универмага господ Маршала и Снэлгроува, озираясь по сторонам, вдыхая то один запах, то другой, и теряла секунды впустую. Потом вошла в лифт, поскольку дверь была открыта, и плавно поехала вверх. Теперь сама ткань жизни, думала она, преисполнилась волшебства. В восемнадцатом веке мы знали, как все устроено, теперь же я возношусь в воздух, слушаю голоса из Америки, вижу, как люди летают, но даже не представляю, как все устроено. И вера в волшебство возвращается. Лифт дернулся, остановился на втором этаже, и ей привиделись бесчисленные цветные ткани, реющие на ветру, от которых исходили отчетливые, странные запахи, и каждый раз, когда лифт останавливался и распахивал двери, ей открывался другой кусочек мира со всеми прилагающимися к нему запахами. Орландо вспомнила реку возле Уоппинга во времена Елизаветы, где бросали якорь пиратские и торговые корабли. Как богато и необычно там пахло! Как хорошо ей помнилась шероховатость рубинов, когда она пропускала их сквозь пальцы, сунув руку в мешок с сокровищами! А потом они лежали с Сьюки – или как там ее звали – и нагрянул Камберленд с фонарем! У Камберлендов теперь дом на Портленд-плейс, и на днях она обедала у них и рискнула пошутить насчет богаделен на Шин-роуд. Старик ей подмигнул. И вот уже лифт добрался до самого верха, придется выходить – бог весть в какой ей нужно «отдел», как они это называют. Орландо остановилась, чтобы свериться с листом покупок, но так и не сподобилась найти, как велел список, ни соль для ванны, ни ботинки на мальчика. И так бы и вернулась в лифт, ничего не купив, однако счастливо избежала подобной опрометчивости, машинально произнеся вслух последний пункт списка, которым оказались «простыни на двуспальную кровать».

– Простыни на двуспальную кровать, – сказала она мужчине за прилавком, и, по воле Провидения, именно их он и продавал. Поскольку Гримсдитч – нет, Гримсдитч умерла, Бартоломью – нет, Бартоломью умерла, тогда Луиза – Луиза на днях примчалась к ней в полном смятении, обнаружив прореху в простыне на королевском ложе. Там спали многие короли и королевы – Елизавета, Яков, Карл, Виктория, Эдуард, поэтому неудивительно, что простыня прохудилась. Однако Луиза была уверена, что знает, кого винить: принца-консорта!

«Грязный фриц!» – воскликнула она (снова была война, на этот раз с Германией).

– Простыни для двуспальной кровати, – рассеянно повторила Орландо, для двуспальной кровати с серебряным покрывалом, в комнате, обставленной со вкусом, который теперь казался ей немного вульгарным: все в серебре, но в те времена серебро ей чрезвычайно нравилось. Пока мужчина ходил за простынями, она вынула из сумочки зеркальце и пуховку. Женщины стали гораздо раскованней, подумала она, небрежно обновляя макияж, чем в те дни, когда она стала женщиной и лежала на палубе «Влюбленной леди». Придав носику нужный оттенок, она убрала зеркальце. Щеки она не трогала никогда. Честно говоря, в свои тридцать шесть Орландо едва ли выглядела старше. Все такая же – с пухлыми губками, сердитая, красивая, цветущая (словно Рождественская елка в тысячу свечей, говорила Саша), как в тот день, когда Темза замерзла и они удрали кататься на коньках…

– Лучший ирландский лен, мэм, – объявил продавец, расстилая простыни на прилавке.

…И они встретили старушку, собиравшую хворост. Пока Орландо рассеянно перебирала белье, створка двери между отделами распахнулась и впустила, наверное, из отдела галантерейных товаров, дуновение с нотками воска, как от розовой свечи, и аромат закрутился, словно раковина, вокруг фигуры – юноши или девушки? – юной, стройной, соблазнительной – девушка, ей-богу! – укутанной в меха, в жемчугах, в русских шароварах, но ведь она обманщица, неверная обманщица!

– Обманщица! – вскричала Орландо (мужчина ушел), и магазин заполнился желтой водой, вдалеке мелькнули мачты русского корабля, уходящего в море, и тогда чудесным образом (вероятно, дверь снова открылась) раковина, которую создал аромат, превратилась в платформу, в помост, и с него сошла тучная женщина в мехах, удивительно хорошо сохранившаяся, соблазнительная, в диадеме, любовница великого князя – та, что поедала на палубе сэндвичи и, перегнувшись через борт, наблюдала, как в волнах Волги тонут люди – и двинулась ей навстречу.

– Ах, Саша! – вскричала Орландо. Ее в самом деле поразило, что так и вышло – Саша расплылась, осоловела, и она склонилась над прилавком с бельем, чтобы не видеть, как за спиной проходит призрак седовласой женщины в мехах и девушки в русских шароварах, вкупе со всеми запахами восковых свечей, белых цветов и старых кораблей.

– Предложить вам салфетки, полотенца, пыльники, мэм? – наседал продавец.

И лишь благодаря списку покупок, с которым сверилась Орландо, она смогла с величайшим самообладанием ответить, что единственное, чего ей недостает в этой жизни, – соль для ванн, которая продается в другом отделе.

Спускаясь на лифте – таково коварное повторение любого эпизода, – она вновь выскользнула за пределы настоящего момента, и когда лифт стукнулся о землю, ей послышалось, что о берег реки разбивается кувшин. Позабыв про поиски нужного отдела, она стояла среди сумочек, как зачарованная, глухая к предложениям любезных, одетых в черное, прилизанных, бойких приказчиков, которые несомненно прибыли, причем иные с неменьшей гордостью, чем она, из глубин прошлого, однако предпочли укрыться за непроницаемой ширмой настоящего момента и теперь выглядели типичными приказчиками из «Маршалл-энд-Снэлгроув». Орландо застыла в нерешительности. Сквозь огромные стеклянные двери виднелся поток транспорта на Оксфорд-стрит. Омнибусы наседали друг на друга, затем вновь разъезжались. Словно ледяные глыбы на Темзе в тот самый день. На одной из них сидел верхом старик-пэр в меховых тапочках. Так и пошел на дно – он стоял перед глазами, как живой, – призывая проклятия на головы ирландских мятежников. Утонул там, где сейчас стояла ее машина.

«Время надо мной не властно, – думала Орландо, пытаясь взять себя в руки, – я словно застыла посередине. До чего же странно! Вещи уже не могут быть чем-то одним. Беру в руки сумочку и вспоминаю старую торговку яблоками, вмерзшую в лед. Кто-то зажигает розовую свечу, и я вижу девушку в русских шароварах. Выхожу на улицу, вот как сейчас – и она ступила на тротуар Оксфорд-стрит – и что за вкус ощущаю? Вкус травы. Слышу козьи колокольчики. Вижу горы. Турция? Индия? Персия?»

Глаза ее наполнились слезами.

Видя, как Орландо собирается сесть в автомобиль – вся в слезах и в грезах о персидских горах – читатель может удивиться, насколько далеко ее унесло от настоящего момента. И в самом деле, нельзя отрицать, что наиболее успешные приверженцы искусства жить, кстати, часто люди никому не известные, умудряются совмещать шестьдесят или даже семьдесят разных времен, которые сосуществуют в каждом нормальном человеческом организме, и когда часы бьют одиннадцать, все времена вторят в унисон, и при этом настоящее никуда не врывается, круша все на своем пути, и не теряется в прошлом без следа. Наверняка про них можно сказать только одно: они прожили ровно шестьдесят восемь или семьдесят два года, как написано на могильной плите. Об остальных мы знаем, что они мертвы, хотя и бродят среди нас, некоторые еще не родились, хотя и проходят через разные стадии жизни; другим – сотни лет, хотя они считают, что им только тридцать шесть. Реальная продолжительность жизни человека, что бы там ни утверждал «Национальный биографический словарь», всегда вопрос спорный. Ибо вести отсчет времени – дело трудное, и соприкосновение с любым видом искусства его тут же нарушает; вероятно, именно любовь Орландо к поэзии заставила ее позабыть про список и отправиться домой без сардин, соли для ванны или ботинок. И вот она стоит, взявшись за ручку дверцы своей машины, и настоящее бьет ее по голове. Оно наносит одиннадцать жестоких ударов.

– Будь ты неладно! – восклицает Орландо, ибо для нервной системы это огромный стресс – слышать, как бьют часы, и пока нам больше нечего о ней сказать, разве что можно отметить, что она слегка нахмурилась, мастерски переключила передачу и вновь резко выпалила, как раньше: «Смотри, куда идешь!», «Ну же, или туда, или сюда!», «Так бы и сказал!», пока автомобиль мчится, лавирует, втискивается и скользит по Риджент-стрит, по Хэймаркету, по Нортумберленд-авеню, через Вестминстерский мост, то влево, то вправо, то снова прямо…

В четверг, одиннадцатого октября тысяча девятьсот двадцать восьмого года, Олд-Кент-роуд была очень загружена. Люди не помещались на тротуаре. Женщины несли полные сумки. Дети выбегали на дорогу. В магазинах тканей шли распродажи. Улицы расширялись и сужались. Длинные перспективы городского ландшафта неуклонно сжимались. Там – рынок. Там – похороны. Там – процессия с транспарантами, на которых виднелись буквы: «Ра – Со» и что-то еще. Мясо выглядело очень красным. Мясники стояли в дверях лавок. Женщины сбивали каблуки. «Амор Вин» – вывеска над крыльцом. Женщина смотрела из окна спальни, очень задумчивая и неподвижная. «Эпплджон» и «Эпплбед», «Андерт»… Ничего не разобрать или не прочесть от начала до конца. Любой эпизод – двое друзей идут навстречу друг другу через улицу – обрывался. Через двадцать минут ее тело и разум превратились в клочья рваной бумаги, сыпящиеся из мешка, и в самом деле, быстрая езда на автомобиле по Лондону настолько напоминает расщепление личности, которое предшествует забытью и даже смерти, что вопрос о том, существовала ли наша героиня в настоящем моменте или нет, остается открытым. В самом деле, речь могла бы зайти о полном распаде личности Орландо, если бы наконец справа не появилась зеленая завеса, и клочья бумаги посыпались медленнее, затем такая же завеса возникла слева, и стали различимы отдельные обрывки, кружащиеся в воздухе, а потом зеленые завесы потянулись по обе стороны дороги, и разум вновь обрел иллюзию целостности, и она увидела сельский домик, ферму и четырех коров – все в натуральную величину.

Орландо вздохнула с облегчением, зажгла папиросу и молча курила минуту или две. Затем нерешительно окликнула, словно той, кого звала, могло здесь и не быть: «Орландо?» Ведь если существует семьдесят шесть различных времен, которые тикают в сознании одновременно, то сколько разных людей – да помогут нам небеса! – уживаются в тот или иной момент в душе человека? Некоторые утверждают, что две тысячи и пятьдесят два. Так что вполне обычное дело, если человек окликнет, оставшись в одиночестве: «Орландо?» (или любое другое имя), подразумевая тем самым: ну же, иди сюда! Мне до смерти надоело это мое «я». Хочу другое. Отсюда те удивительные перемены, кои мы наблюдаем в своих друзьях. Однако пускаться в подобное плавание отнюдь не просто, иначе мы могли бы, как Орландо, позвать (выехав из города и, вероятно, нуждаясь в другой личности): Орландо? И все же Орландо может не прийти, ведь эти «я», из которых мы сложены, громоздятся одно поверх другого, как стопка тарелок в руке официанта, имеют свои привязанности, пристрастия, маленькие уставы и права, называйте их как угодно (и для многих подобных вещей названий просто нет), поэтому одно появляется, когда идет дождь, другое приходит в комнату с зелеными шторами, третье – в отсутствие миссис Джонс, четвертое – если пообещать ему бокал вина и так далее; ибо каждый может продолжить, основываясь на собственном опыте, список условий, выставленных ему различными «я», – и иные из них слишком дики и нелепы, чтобы упоминаться в печати.

Итак, на повороте возле сарая Орландо окликнула: «Орландо?» с вопросительной ноткой в голосе и подождала. Орландо не пришла.

– Ну и ладно, – добродушно сказала Орландо, как и приличествует в подобных ситуациях, и попробовала позвать другое «я». Ибо личностей, к которым она могла обратиться, у нее имелось великое множество – гораздо больше, чем найдется для них места в нашей биографии, вмещающей не больше шести-семи, в то время как у человека бывает и тысяча. Таким образом, выбирая только из тех, для кого у нас нашлось место, Орландо могла бы позвать юношу, который отрубает голову негру, юношу, который вешает ее обратно, юношу, который сидит на холме, юношу, который видел поэта, юношу, который вручил королеве чашу с розовой водой, или она могла бы позвать молодого человека, который влюбился в Сашу, или придворного, или посла, или воина, или путешественника, или она могла бы позвать женщину – цыганку, светскую леди, затворницу, девушку, влюбленную в жизнь, Покровительницу литературы, женщину, которая зовет Мара (подразумевая горячие ванны и вечер у камина), или Шелмердина (подразумевая крокусы в осеннем лесу), или Бонтропа (подразумевая смерть, которой мы умираем ежедневно), или все три сразу, подразумевая столько разных вещей, что записать их не хватит места, – и все эти «я» были разные, и она могла позвать любое из них.

Возможно, но сейчас кажется несомненным (мы вступаем в область того, что «возможно» и «кажется») только одно: именно то «я», в котором она нуждалась больше всего, держалось поодаль, ведь, судя по разговору, она меняла личности так же быстро, как вела машину – новое «я» встречало ее на каждом углу – как случается, если по непонятной причине сознательное «я», то есть самое главное и имеющее право желать, хочет быть только собой и никем иным. Иные называют его «истинным я», и, как говорят, оно представляет собой совокупность всех прочих «я», оно – Капитан, Ключ, который объединяет и контролирует их все. Несомненно, Орландо искала именно его, как читатель может заключить, подслушав ее разговор в дороге (и если тот кажется бессвязным, сбивчивым, заурядным, скучным и порой бестолковым, то виноват сам читатель, ибо нечего подслушивать леди, мы же всего лишь приводим дословно сказанное ею, в скобках замечая, какое именно «я» говорит, хотя вполне можем ошибаться).

– И что тогда? И кто тогда? – спросила она. Тридцать шесть лет, за рулем автомобиля, женщина. Да, но в то же время миллион других вещей. Сноб? Орден Подвязки в холле? Леопарды? Мои предки? Горжусь ли я ими? Да! Жадная, расточительная, порочная? Неужели? (Появляется новое «я».) Плевать, кто я. Правдивая? Пожалуй. Щедрая? О, это же не считается (входит новое «я»). Валяться утром в кровати на тончайших простынях, слушать голубей, серебряная посуда, вино, горничные, лакеи. Избалованная? Пожалуй. Суета сует! Отсюда и мои книги (здесь она упоминает пару-тройку классических названий, как нам кажется, ранних романтических произведений, которые она порвала). Непринужденная, бойкая на язык, романтичная. Но (входит другое «я») никчемная, неуклюжая недотепа! И… и… (здесь она колеблется, подбирая нужное слово, и если мы предложим «любовь», то можем ошибиться, хотя Орландо хохочет и краснеет, потом восклицает:) Жаба в изумрудах! Эрцгерцог Гарри! Навозные мухи на потолке! (Здесь входит другое «я».) А как же Нелл, Китти, Саша? (Погружается в уныние, на глаза наворачиваются слезы, хотя плакать она давно перестала.) Деревья, – сказала она. (Входит другое «я».) – Я люблю деревья (проезжает мимо купы деревьев), растущие здесь тысячу лет. И сараи (проезжает ветхий сарай на обочине.) И пастушьих собак (через дорогу трусит овчарка, Орландо осторожно ее пропускает). И ночь. А вот люди (входит другое «я») … Люди? (Повторяет как вопрос.) Не знаю. Болтливые, злобные, лживые. (Сворачивает на главную улицу родного городка, там людно – рыночный день, всюду фермеры, пастухи, старухи с курами в корзинках.) Я люблю крестьян. Разбираюсь в зерновых культурах. Но (на вершину ее сознания, словно луч маяка, падает другое «я»). Слава! (Смеется.) Известность! Семь переизданий. Премия. Фотографии в вечерних газетах (здесь она имеет в виду поэму «Дуб» и полученную премию баронессы Бердет-Кутс, и мы урвем кусочек места, чтобы отметить, насколько обескураживает биографа эта кульминация, к которой стремилась вся книга, эффектная концовка, которой книга должна завершиться, – от нас просто отделались походя, со смешком, но, сказать по правде, если пишешь про женщину, то все идет не по плану – кульминации и эффектные концовки – никогда не удается поставить акцент там, где нужно, в отличие от книг про мужчин). Слава! – повторила она. – Поэт – шарлатан, и то, и другое одновременно, с завидной регулярностью, как утренняя почта. Ужин, встреча, встреча, ужин, слава – слава! (Ей пришлось сбавить скорость, проезжая через рыночную толпу. Никто ее даже не заметил. Морская свинья в рыбной лавке и та привлекла бы больше внимания, чем леди, которая получила литературную премию и может, если пожелает, носить целых три венца сразу.) Ведя машину очень медленно, она напевала на манер старой песенки: «На свои гинеи я куплю, я куплю, я куплю цветущие деревья, среди цветущих деревьев я пойду, я пойду, я пойду и сыновьям расскажу, расскажу, расскажу, что такое слава». – Так она напевала, и вот слова начали провисать, как тяжелые дикарские бусы. – Среди цветущих деревьев гулять я пойду, – пела она с выражением, – и стану смотреть на луну… – тут она резко затормозила и уставилась на капот в глубоком раздумье.

– Он сидел за столом Твитчет, – задумчиво проговорила Орландо, – в грязной фрезе… То ли мистер Бейкер зашел померить брус, то ли Ш – п–р? (Ибо если мы называем имена тех, кого глубоко почитаем, то не произносим их полностью.)

Десять минут она смотрела прямо перед собой, почти позволив машине остановиться.

– Одержимая! – вскричала Орландо, резко выжимая газ. – Одержимая! С самого детства. Вон летит дикая гусыня! Она пролетает мимо окна в сторону моря. И я прыгаю, – (она крепче вцепилась в рулевое колесо), – и тянусь за ней. Но гусыня летит слишком быстро. Я видела ее здесь – и там, и там – в Англии, Персии, Италии. Вечно она летит к морю, и я бросаю ей вслед слова, – (она взмахнула рукой), – и толку от них не больше, чем от сетей, вытащенных на палубу, – одни водоросли и иной раз на дюйм серебра – всего шесть слов – на дне сети. И никогда не попадается в них огромная рыба, что живет в коралловых рощах.

Она склонила голову, глубоко задумавшись.

Именно в тот миг, когда она перестала звать Орландо и погрузилась в размышления о чем-то другом, сама собою явилась Орландо, которую она звала, что доказывает произошедшая с ней перемена (она въехала в ворота поместья и углубилась в парк).

Она помрачнела и осела, словно под действием амальгамы, которая делает поверхность непроницаемой, и плоское обретает глубину, близкое становится далеким, и все замыкается, как вода в стенках колодца. Итак, она помрачнела, осела и стала тем, что называют, справедливо это или нет, единым «я», настоящим «я». И умолкла. Ибо вполне вероятно, что люди разговаривают вслух сами с собой (которых может быть более двух тысяч), осознавая внутренний разлад, и пытаются общаться, но стоит общению наладиться, как они умолкают.

Уверенно и проворно она проехала по извилистой аллее меж вязами и дубами по пологому дерну парка, опускавшемуся столь же плавно, как вода накрывает берег зеленой волной. Кое-где росли степенные купы буков и дубов. Среди деревьев показался олень белый как снег, другой – со склоненной набок головой, потому что рогами запутался в проволочной сетке. Все это – деревья, олени, дерн – Орландо наблюдала с величайшим удовлетворением, будто сознание ее превратилось в жидкость, которая обтекала предметы и над ними смыкалась. И вот она въехала во двор, куда возвращалась столько сотен лет, верхом на лошади или в карете, запряженной шестеркой, в сопровождении свиты или без, и реяли плюмажи, горели факелы, и цветущие деревья, теперь ронявшие листву, осыпали ее лепестками. Сейчас она была одна. Падали осенние листья. Привратник открыл ворота.

– С добрым утром, Джеймс, – сказала она. – Не заберешь ли вещи из машины?

Слова, которые сами по себе не несут ни красоты, ни интереса или важности, сейчас наполнены таким глубоким смыслом, что падают, словно спелые орехи с дерева, и доказывают: если сморщенная кожура обыденности наполняется смыслом, то чрезвычайно приятна для органов чувств. Теперь это относилось к каждому движению и действию, пусть и обыденным, поэтому увидев, как Орландо сменяет юбку на габардиновые бриджи и кожаную куртку, что заняло у нее меньше трех минут, можно было бы восхититься красотой ее движений, как если бы мадам Лопокова танцевала балет. Затем она вошла в столовую, где со стен чопорно взирали ее старые друзья Драйден, Поуп, Свифт, Аддисон, словно ожидая, что она воскликнет: «Угадайте, кому вручили премию!», но когда узнали, что речь идет о двухстах гинеях, то одобрительно покивали. Такой суммой, казалось, говорят они, пренебрегать не стоит. Она отрезала себе кусок хлеба и ветчины, сложила их вместе и начала есть на ходу, мигом растеряв все светские манеры. Сделав пять или шесть кругов по комнате, Орландо залпом выпила бокал красного испанского вина, налила еще и зашагала по длинному коридору, потом прошла через дюжину гостиных и начала прогулку по дому в сопровождении тех элкхундов и спаниелей, которые соизволили к ней присоединиться.

Все это входило в распорядок дня. Вернуться и не пройтись по дому было равносильно тому, чтобы не поцеловать родную бабушку по возвращении. Орландо казалось, что в ее отсутствие комнаты дремлют и озаряются при ее появлении, потягиваются, протирают глаза. Еще ей казалось, что в те сотни и тысячи раз, когда она входила, комнаты всегда выглядят по-разному, ибо за долгую жизнь в них накопились мириады настроений, которые меняются в зависимости от времени года, от погоды, от перипетий ее собственной судьбы и личных качеств тех, кто приходит к ней в гости. С чужаками они всегда держались учтиво, хотя и немного с опаской; с ней всегда вели себя открыто и непринужденно. Почему бы и нет? Ведь они знакомы почти четыре сотни лет. Скрывать им было нечего. Она знала их печали и радости. Знала их возраст и маленькие секреты – потайные ящики, шкафы или какие-нибудь изъяны вроде деталей, которые заменили или добавили позже. От них она тоже ничего не скрывала, приходила к ним и юношей, и женщиной, плача и танцуя, в глубокой задумчивости и смеясь. На этой банкетке у окна написала первые стихи, в той часовне пошла под венец. И похоронят ее тоже здесь, думала Орландо, стоя на коленях на подоконнике в длинной галерее и потягивая испанское вино. Хотя она с трудом могла представить, как геральдический леопард будет отбрасывать лужицы желтого цвета в тот день, когда ее опустят в склеп и упокоят среди предков. Ни в какое бессмертие Орландо не верила и все же не могла отделаться от ощущения, что душа ее будет ходить взад-вперед среди красных лучей на панелях и зеленых на диванах. Ведь комната – она зашла в спальню посла – сияла, словно ракушка, пролежавшая на дне моря многие века, и вода покрыла ее налетом и раскрасила в миллион оттенков – розовый и желтый, зеленый и песчаный. Спальня была хрупкая, словно ракушка, такая же радужная и пустая. Не спать в ней больше послу. Да, но зато Орландо знала, где бьется сердце дома. Бережно приоткрыв дверь, остановилась на пороге, чтобы (так ей нравилось думать) комната ее не заметила, и смотрела, как вздымается и опадает гобелен на вечном сквозняке. Охотники все скачут, Дафна все бежит. Сердце дома бьется, подумала Орландо, пусть слабо, пусть далеко, хрупкое сердце огромного особняка.

Окликнув свою свору, она прошла по галерее, где пол устилали цельные спилы огромных дубовых стволов. Вдоль стены тянулись ряды кресел с выцветшей бархатной обивкой, протягивая ручки к Елизавете, Якову, возможно, к Шекспиру и Сесилу, которые уже не придут. При виде этого зрелища Орландо помрачнела. Сняв с крючка ограждающую веревку, она уселась в королевское кресло, открыла рукописную книгу на столе леди Бетти, поворошила пальцами древние розовые лепестки, расчесала волосы серебряной щеткой короля Якова, попрыгала на кровати (ни одному королю в ней уже не спать, несмотря на новые простыни Луизы) и прижалась щекой к потертому серебряному покрывалу. Повсюду виднелись лавандовые саше от моли и отпечатанные таблички: «Руками не трогать», которые, хотя Орландо расставила их собственноручно, смотрели на нее с укором. Дом больше не принадлежит мне целиком, вздохнула она. Теперь дом принадлежит истории и неподвластен живым. Больше никто не прольет здесь пиво, думала она (Орландо вошла в спальню, где раньше гостил Ник Грин), не прожжет ковер. Больше никогда две сотни слуг не побегут по коридорам шумною гурьбой с грелками и поленьями для огромных каминов. Больше никогда в мастерских снаружи особняка не сварят эль, не отольют свечей, не изготовят седел, не обточат камень. Молоты и молотки умолкли навсегда. Кресла и кровати опустели, серебряные пивные кружки и золотые кубки заперты в стеклянных шкафчиках. Громадными крыльями бьет тишина, поселившаяся в пустом доме.

Так она и сидела в конце галереи в окружении собак, на жестком кресле королевы Елизаветы. Галерея простиралась столь далеко, что свет в конце почти мерк. Словно туннель, ведущий в глубокое прошлое. Вглядываясь в даль, Орландо видела, как смеются и разговаривают люди – великие люди, которых ей довелось узнать (Драйден, Свифт и Поуп), как ведут беседы государственные мужи, как любовники забавляются на подоконниках, как гости едят и пьют, сидя за длинными столами, а вокруг вьется дым от каминов, заставляя их чихать и кашлять. Еще дальше она увидела ряды великолепных танцоров, выстроившихся для кадрили. Заиграла мелодичная, хрупкая и все же величественная музыка. Грянул орган. В часовню вносили гроб. Из часовни выходила свадебная процессия. Воины в шлемах отбывали на войну, возвращались из Флодена и Пуатье со стягами, вешали их по стенам. Так длинная галерея наполнялась, и в глубине, в самом конце, за елизаветинцами и Тюдорами Орландо мерещилась гораздо более старая, далекая, темная, фигура в капюшоне, в монашеской рясе, которая брела с книгой в руках, бормоча…

Громовым раскатом грянули часы, пробив четыре раза. Никогда еще ни одно землетрясение не сокрушало столь стремительно целый город. Галерея со всеми ее обитателями рассыпались в прах. Лицо Орландо, темное и суровое, когда она смотрела, озарилось словно от порохового взрыва. В этом свете все вокруг проступило с предельной четкостью. Она увидела двух кружащихся мух, блеснувших синим, увидела след сучка на древесине под ногами и заметила, как дергается ухо собаки. В то же самое время услышала, как в саду скрипит ветка, как в парке кашляет овца, как мимо окна с криком пронесся стриж. Ее била дрожь, все тело жгло, словно вышла голой на мороз. И все же она сохраняла, что ей не удалось сделать в Лондоне, когда часы пробили десять, полное самообладание (теперь она стала единой и цельной и, пожалуй, поверхность для ударов времени увеличилась). Она поднялась без лишней спешки, окликнула собак и решительно, но осторожно спустилась по лестнице и вышла в сад. Тени растений обрели поразительно четкие контуры. Она замечала отдельные крупицы земли на клумбах, словно к глазу приставлен микроскоп. Видела переплетение ветвей каждого дерева, различала каждую травинку, все прожилки и лепестки на цветах. По дорожке шел Стабс, садовник, и Орландо видела каждую пуговку на его гетрах, видела Бетти с Принцем, ломовых лошадей, и звездочка на лбу Бетти белела ярко, как никогда, а у Принца три волоса в хвосте свисали ниже остальных. Старые серые стены дома в четырехугольном внутреннем дворе выглядели, словно на новенькой фотографии, из репродуктора на террасе лилась танцевальная мелодия, которую слушали люди в Венской опере, сидя в красных бархатных креслах. Связанная настоящим моментом Орландо почему-то опасалась, что всякий раз, когда пропасть времени расступается и поглощает секунду, там может таиться неизвестная угроза. Столь острое напряжение казалось почти невыносимым. Она миновала сад и вышла в парк быстрее, чем хотела, словно ноги двигались сами. Возле столярной мастерской Орландо с огромным усилием заставила себя остановиться и посмотреть, как Джо Стабс мастерит колесо для телеги. Она стояла, не шелохнувшись, не отрывая глаз от его руки, и вдруг пробило четверть. Бой часов пронзил ее, словно метеор – такой горячий, что в пальцах не удержишь. Она с отвращением увидела, что у Джо не хватает ногтя на большом пальце правой руки – вместо него розовела голая плоть. Зрелище показалось ей настолько омерзительным, что она едва не лишилась чувств, зато в момент помрачения сознания, когда веки мигнули, наконец избавилась от бремени настоящего. Что-то странное есть в тени, которая возникает, стоит глазам моргнуть, что-то (в чем может убедиться любой, посмотрев в небо), вечно бегущее от настоящего момента – ужасное, неописуемое – и мы страшимся пригвоздить его к телу и назвать красотой, ибо у него нет тела, лишь тень без всякого содержимого, тем не менее обладающая силой видоизменять все, к чему прикоснется. И эта тень, пока Орландо в полуобморочном состоянии смеживала веки, стоя возле столярной мастерской, выбралась наружу и, соединившись с бесчисленными образами ее зрительного восприятия, составила из них нечто приемлемое, постижимое. Разум начал покачиваться, словно на волнах.

– Да, – подумала Орландо, вздохнув с глубоким облегчением и направляясь в сторону холма, – я начинаю жить заново. Я возле моего Серпентина, – подумала она, – игрушечный кораблик, пробирается сквозь пенистую арку тысячи смертей. Я вот-вот пойму…

Эти слова она произнесла вполне отчетливо, но мы не вправе умолчать о том, что теперь она стала весьма равнодушным свидетелем и легко могла перепутать овцу с коровой или старика Смита с Джонсом, хотя те даже не родственники. Ибо обморочная тень, которую палец без ногтя вызвал к жизни, сгустилась в затылочной доле ее мозга (самой далекой от органов зрения) в омут, где во тьме плавает такое, о чем мы даже не догадываемся. Орландо смотрела на этот омут или море, в котором отражается все – иные действительно считают, что наши самые неистовые страсти, искусство и религия, – лишь отражения того, что мы видим в темной впадине на затылке, когда зримый мир на время отступает. Она смотрела долго, пристально, проникновенно, и тропинка среди папоротников, ведущая на вершину холма, стала не совсем тропинкой, а отчасти Серпентином; кусты боярышника частично обратились в леди и джентльменов, сидящих с визитницами и тростями с золотыми набалдашниками; овцы – в высокие дома в Мэйфере; все стало отчасти чем-то другим, словно ее разум – лес с ветвящимися прогалинами; предметы то приближались, то удалялись, то собирались вместе, то расходились, объединяясь в самые причудливые сочетания и союзы в непрерывной игре света и тени. Внезапно Кнуд, элкхунд, погнался за кроликом, и напомнил ей, что сейчас, вероятно, около половины четвертого – на самом деле было без двадцати трех минут шесть, – Орландо совершенно позабыла про время.

Тропинка среди папоротников петляла все выше и выше, ведя к дубу на вершине холма. С тех пор как Орландо побывала там впервые, примерно в тысяча пятьсот восемьдесят восьмом году, дерево стало выше, крепче, кряжистее, но все еще находилось в расцвете сил. На ветвях все еще трепетала густая резная листва. Бросившись на землю у подножия дерева, она почувствовала, как корни расходятся в разные стороны, словно могучие ребра. Ей нравилось думать, что она едет верхом на вершине мира, нравилось прислониться к чему-нибудь твердому. Когда она распростерлась на земле, из-за пазухи выпала книжечка в красном матерчатом переплете – поэма «Дуб». «Зря не захватила лопатку», – подумала Орландо. Почва едва прикрывала корни – вряд ли здесь получится закопать книгу. Кроме того, ее могут вырыть собаки. Она поняла, что символическим церемониям редко сопутствует удача. Пожалуй, можно обойтись и без этого. На языке вертелась маленькая речь, которую Орландо приготовила заранее, собираясь зарыть книгу. (Первое издание, подписанное автором и художником.) «Я погребаю книгу в знак уважения, – хотела она сказать, – возвращаю земле ее дар», но боже мой! Произносишь вслух, и выходит такая глупость! Это напомнило ей, как на днях старина Грин взобрался на помост и сравнил ее с Мильтоном (не считая слепоты последнего) и вручил ей чек на две сотни гиней. И тогда Орландо вспомнился дуб на вершине холма – какое он вообще имеет отношение к происходящему? Какое отношение к поэзии имеют слава и похвалы? Разве имеют отношение к ее ценности семь переизданий (книга уже выдержала не меньше семи)? Разве написание стихов не подобно тайным переговорам, перекличке двух голосов? Так что вся эта болтовня, похвала и осуждение, встречи с людьми, которые тобой восхищаются, и с теми, кто тобой не восхищается, не имеют абсолютно никакого отношения к самой сути – один голос отвечает другому. Разве есть что-нибудь более тайное, думала Орландо, неспешное и похожее на любовную близость, чем сбивчивый отклик, который все эти годы она давала в ответ на старую добрую мелодию леса, ферм и гнедых лошадей у ворот, стоящих бок о бок, и кузницы, и кухни, и полей, столь трудолюбиво родящих злаки и репу, и сада с цветущими ирисами и рябчиками?

И Орландо оставила книгу непогребенной и растрепанной лежать на земле, любуясь бескрайним простором, изменчивым, как дно океана вечером, когда солнце его освещает, а тени омрачают. Среди вязов виднелась деревушка с церковью, в парке – особняк с серым куполом, на оранжерее сверкнул закатный отблеск, на ферме желтели стога колосьев. В полях чернели купы деревьев, за полями тянулись перелески, мерцала река, простирались холмы. Далеко-далеко среди облаков белели отроги Сноудона. Орландо видела горы Шотландии и бурные приливы, бушующие у Гебридских островов. Слышала, как в море палят пушки. Нет, просто ветер. Сегодня никакой войны не было. Дрейка больше нет, Нельсона больше нет. «А вон там, – подумала она, переводя бродивший по бескрайним далям взгляд на землю перед собой, – когда-то лежали мои владения: замок между холмами был моим, и все вересковые пустоши почти до моря тоже были мои». И тут весь пейзаж (вероятно, по прихоти гаснущего света дня) дрогнул и осыпался, стряхнув с себя нагромождения домов, замков и лесов. Перед Орландо возникли голые скалы Турции. Она смотрела прямо на выжженный склон. У ног ее щипали траву козы. Над ней парил орел. В ушах звучал хриплый голос цыгана Рустума: «Чего стоят твоя старина, твой род и твои пожитки по сравнению с этим? Зачем тебе четыре сотни спален, серебряные крышки для каждого блюда и все твои горничные?»

В этот миг в долине пробили часы на церкви. Ландшафт смялся и опал, словно палатка. Настоящее обрушилось ей на голову вновь, но в гаснущем свете дня это воспринималось гораздо мягче – никаких лишних подробностей, лишь туманные луга, домишки с горящими лампами, дремлющая громада леса и расходящийся веером свет фонаря, разгоняющий темноту на какой-то улочке. Орландо не могла сказать, пробило девять, десять или одиннадцать часов. Наступила ночь – ее самое любимое время, ведь ночью отражения в темном омуте сознания сияют ярче, чем днем. Теперь не нужно доводить себя до обморока, чтобы заглянуть во тьму, где образы обретают форму, и увидеть Шекспира, девушку в русских шароварах, игрушечный кораблик в Серпентине, а затем и Атлантику, которая штормовыми волнами обрушивается на мыс Горн. Орландо вгляделась во тьму. Вот бриг ее мужа поднимается на гребень волны! Вверх, все выше и выше. Перед ним возносится белая арка тысячи смертей. О безрассудный глупец, вечно лезущий на рожон, вечно огибающий мыс Горн в тисках бури! Бриг вошел в арку и вынырнул с другой стороны – все же уцелел!

– Экстаз! – воскликнула она. – Экстаз!

Ветер стих, воды успокоились, и Орландо увидела, как волны мерно вздымаются в лунном свете.

– Мармадьюк Бонтроп Шелмердин! – вскричала она, стоя у дуба.

Красивое, сверкающее имя упало с неба, словно сине-стальное перо. Она смотрела, как оно падает, переворачивается и крутится словно стрела на излете, рассекающая густой воздух. Он возвращается, он всегда возвращается во время мертвого штиля; когда набегает волна и пятнистые листья медленно падают под ноги в осеннем лесу, когда леопард замирает, луна лежит на воде и ничто не шелохнется между небом и морем. Тогда он возвращается.

Все стихло. Было около полуночи. Луна медленно поднималась над пустошью. Свет ее воздвиг на земле призрачный замок. Окна огромного особняка сверкали серебром. В нем не было ни стен, ни содержимого. Дом-призрак. Стояла тишина. В ожидании мертвой королевы горели все огни. Оглядевшись, Орландо заметила во дворе темные плюмажи, мерцающие факелы и преклонившие колена тени. Королева вновь выходила из своей кареты.

– Дом в вашем распоряжении, мэм! – вскричала она, присев в глубоком реверансе. – Все по-прежнему! Вас проводит мертвый лорд, мой отец.

И тут ее прервал первый удар – начало бить полночь. Холодный ветерок настоящего овеял лицо Орландо легким дуновением страха. Она с тревогой вгляделась в небо, потемневшее от густых туч. В ушах ее взревел ветер. Но за ревом ветра послышался гул приближающегося аэроплана.

– Сюда, Шел, сюда! – вскричала она, распахивая куртку на груди, чтобы в лунном свете (теперь таком ярком) стали видны жемчуга, мерцающие словно яйца огромного лунного паука. Аэроплан вырвался из туч и замер у нее над головой. Аэроплан парил в небе. Жемчуга светились в темноте.

И едва Шелмердин, теперь настоящий морской капитан, возмужавший, пышущий здоровьем и собранный, проворно спрыгнул на землю, как над его головой взметнулась дикая птица.

– Гусыня! – воскликнула Орландо. – Дикая гусыня…

И прозвучал двенадцатый удар – двенадцатый удар полуночи в четверг, одиннадцатого октября тысяча девятьсот двадцать восьмого года.

Примечания

1

Кажется, прошлым летом я познакомилась в Польше с одним джентльменом, с которым вы состоите в родстве (фр.). (Здесь и далее, если не указано иначе – прим. перев.)

2

Красота английских придворных дам приводит меня в восторг. Нет никого изящней вашей королевы, нет прически красивее, чем у нее (фр.).

3

Долговязая, безвкусно одетая дама (фр.).

4

Шекспир. «Отелло». Акт V, сцена II.

5

День моей (новой) жизни! ё

6

Укрытия для священника в домах католиков в Англии, Уэльсе и Ирландии в период гонений на католицизм, которые устраивали массово с 1550 по 1605 год.

7

Слава (фр.). Произносится «глуар», поэтому Орландо не сразу понял, о чем идет речь.

8

Нелл Гвин (1650–1687) – всенародно любимая «апельсиновая девушка», английская актриса, фаворитка Карла II.

9

Орден Бани был основан в 1725 году, название получил от ритуальных омовений, составлявших часть средневековой традиции посвящения в рыцари.

10

Живые картины (фр.) – вид пантомимы, когда актеры позируют в подражание известным или воображаемым шедеврам живописи или скульптуры.

11

Средневековое телесное наказание палками или плоскими дощечками по спине, ягодицам или подошвам ног.

12

Пудесуа (от франц. peau de soie – «кожа из шелка») – роскошная шелковая ткань атласного переплетения с блестящей поверхностью «в рубчик», может быть одноцветной или с рисунком.

13

Похоже, капитан ошибся, в чем можно убедиться, открыв любой учебник по литературе, но ошибся по доброте душевной, поэтому оставим все как есть (прим. автора).

14

Улица в Лондоне, на которой расположено здание главного уголовного полицейского суда.

15

В данное издание не включены ни фотографии, ни иллюстрации оригинального издания, которые находятся на странице 111.

16

Мари де Виши-Шамрон дю Дефан (1696–1780) – маркиза, хозяйка блестящего парижского салона, корреспондентка Вольтера.

17

«Слово о Святом Дионисии» (фр.) – знаменитая острота мадам дю Дефан в разговоре с кардиналом де Полиньяком о мученичестве Святого Дионисия, который пронес свою отрубленную голову два лье до будущего собора Сен-Дени. На что мадам дю Дефан заметила: «Monseigneur, il n’y a que le premier pas qui coûte» (Монсеньор, труден лишь первый шаг).

18

Эти высказывания известны слишком хорошо, поэтому мы не станем повторяться; к тому же их можно найти в его опубликованных трудах (прим. автора).

19

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) – литературный критик, лексикограф и поэт эпохи Просвещения, по влиянию на умы англичан его можно сравнить с Вольтером; Джеймс Босвелл (1740–1795) – шотландский писатель и мемуарист, главным образом известный благодаря написанной им двухтомной биографии Джонсона; Анна Уильямс (1706–1783) – валлийская поэтесса, получившая блестящее образование в гуманитарных и естественных науках, переводчица, владевшая итальянским и французским языком, с 1748 года – компаньонка Джонсона, потерявшая зрение после неудачного удаления катаракты.

20

Уильям Сесил, первый барон Берли (1520–1598) – английский политик, вельможа, лорд-казначей Англии с 1572 года. На самом деле приведенная цитата прозвучала гораздо позже (на смертном одре Елизаветы, в 1603 году) и обращена была к его младшему сыну, ее тогдашнему министру и казначею, который был хром и горбат, и целиком звучит так: «Должна! Разве можно говорить «должна» королевской особе? Твой отец, будь он жив, не посмел бы использовать это слово».

21

Вирджиния Вулф позаимствовала «сочиненный» Орландо стих, взяв две строфы из стихотворения «Строки жизни» (1829) известной поэтессы Летиции Элизабет Лэндон (1802–1838), которую терпеть не могла за безвкусицу и сентиментальность.

22

Эти строки также позаимствованы автором у Летиции Лэндон, фрагмент называется «Is not this grove» (1821).

23

Легкая закуска перед основным блюдом (фр.).

24

Палтус, жаренный в сухарях или в тертом сыре (фр.).

25

По аналогии с Glubbdubdrib и Glumdalclitch в «Приключениях Гулливера» Джонатана Свифта. Глюмдальклич – дочь фермера-великана, «нянюшка» Гулливера; Глаббдобдриб – остров, на котором живут чародеи, способные вызывать тени умерших.

Content

Вирджиния Вулф
Орландо

Вступительное слово

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Примечания