Ирина Юкина

От дам-патронесс до женотделовок. История женского движения России

Гендерные исследования

Ирина Юкина

От дам-патронесс до женотделовок

История женского движения России

Новое литературное обозрение

Москва

2024

УДК 323.3-055.2(091)(47+57)«189/192»

ББК 63.3(2)53-445

Ю24

Редактор серии М. Нестеренко

Ирина Юкина

От дам-патронесс до женотделовок: История женского движения России / Ирина Юкина. – М.: Новое литературное обозрение, 2024. – (Серия «Гендерные исследования»).

Реформы 1860‐х годов, создавшие новые социальные лифты, привели к зарождению в России женского движения. На первых порах его участницы ратовали за улучшение жизни женщин в рамках современного им русского общества, не ставя перед собой цели его изменить. Однако на рубеже XIX–XX веков на базе женского движения сформировалось феминистское движение, выступавшее с последовательной критикой господствующих в обществе гендерных установок. Ирина Юкина в своей книге выделяет два этапа в истории женского движения и исследует отношения преемственности между ними, показывая, как в России формировалось единое идеологическое пространство борьбы женщин за свои права. Опираясь на теоретические подходы социологии общественных движений, инструментарий интеллектуальной истории и гендерных исследований, автор анализирует истоки российского женского движения, его задачи, идеологию и судьбы его ключевых участниц. Книга является вторым, дополненным и уточненным изданием. Ирина Юкина – историк и социолог, кандидат социологических наук.

На обложке: И. Л. ван дер Хейден. Портрет неизвестной женщины, 1893–1899 гг. Рейксмузеум, Амстердам / Rijksmuseum Amsterdam.

ISBN 978-5-4448-2393-4

© И. Юкина, 2024

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2024

© ООО «Новое литературное обозрение», 2024

Предисловие к новому изданию

Уважаемый читатель!

Перед вами второе дополненное и исправленное издание книги «Русский феминизм как вызов современности» (СПб.: Алетейя, 2007). Если в первом издании внимание автора было сосредоточено на феминистском этапе женского движения России, то для второго выбрано более взвешенное и точное название. Термин «женское движение» здесь используется в широком смысле – как общественное движение женщин, включающее в себя деятельность и традиционно женских и феминистских организаций. Тем самым подчеркнут континуум в развитии движения, его корни, этапы, включенность в процесс социальных изменений на протяжении почти 70 лет существования: от эпохи Великих реформ до официального запрета в первые годы Советской власти, возрождения в виде женотделов и окончательной ликвидации в 1930 году.

Эта книга возникла как результат исследовательского интереса к истории женского и феминистского движения России первой волны (середина XIX – первая треть ХX века), которое в целом было недостаточно изучено отечественной исторической наукой.

В советской историографии женское движение практически не исследовалось, особенно на монографическом уровне (в отличие от зарубежной историографии), и оно никогда не изучалось как самостоятельный субъект социальных изменений. Еще в большей степени все вышесказанное относится к феминистскому этапу движения. Можно с уверенностью сказать, что в советское время он не исследовался никем, никогда и никак.

Естественно возникает вопрос – почему? Почему тема женского движения была популярной в зарубежной исторической науке и непопулярна в советской и российской? Почему отечественные историки разрабатывали только некоторые направления и темы, имеющие отношение к женскому движению («женский вопрос», участие женщин в освободительной борьбе, борьба женщин за высшее образование) и не рассматривали движение в целом?

Поиски ответа на эти вопросы привели к пониманию, что проблема низкого интереса и слабой изученности женского движения и феминизма в отечественной историографии коренилась в отсутствии методологии исследования общественных движений.

Работы дореволюционного времени, то есть принадлежащие современникам событий, описывали движение без анализа его как социального феномена, и сегодня они являются, по сути, историческими источниками.

Советские ученые могли работать только в марксистской парадигме. Но марксистская методология накладывала серьезные ограничения на разработку темы социальных движений вообще и женского, феминистского движения в частности. В первую очередь потому, что марксизм определял основой конфликтного поведения классовый конфликт. В то время как в основе движений не всегда лежат классовые противоречия. Для женского движения классовый конфликт как раз не является основным. Но при отсутствии иной, кроме марксизма, теоретической базы изучения социальных процессов и при идеологическом контроле советские историки вынуждены были исследовать движение в марксистской парадигме. Поэтому разработка темы в советское время – это обреченная на неудачу попытка встроить женское и феминистское движение в рамки классовых отношений.

Зарубежные исследователи российского женского движения первой волны не были ограничены в использовании различных теорий и концепций для изучения движения. Это главная причина, по которой они стали первооткрывателями российского женского движения и феминизма. Другая причина их прихода в тему заключалась в том, что феминистское движение второй волны, начавшееся в конце 1960‐х годов, определило новые исследовательские приоритеты и темы в гуманитарных и социальных науках. Становление и развитие женского движения стало одной из центральных тем зарождающегося нового направления в исторической науке – Истории женщин. Движение женщин первой волны исследовалось учеными разных стран, было написано множество книг, статей, энциклопедий. В сферу исследовательского интереса зарубежных ученых попала и тема женского движения и феминизма в России. По различным аспектам движения изданы статьи и книги М. Бакли, Р. Гликман, Б. Клементс, Г. Лапидус, Н. Нунан, Р. Ратчилд, Р. Стайтса, Л. Эдмондсон, Б. А. Энгл и многих других.

В нашей стране рост интереса и новое обращение к теме отечественного женского движения и феминизма первой волны произошло только во время перестройки, когда стало возможным изучать движение на базе другой, отличной от марксизма методологической основе. Именно в эти годы появились работы С. Г. Айвазовой, Н. Б. Гафизовой, А. Дроздовой, Т. А. Кейфман, И. А. Правкиной, М. В. Рабжаевой, О. А. Хасбулатовой и И. И. Юкиной[1].

Замысел данной работы состоит в том, чтобы исследовать женское движение и феминизм первой волны как движение, завершившее цикл своего развития, с применением в качестве методологической основы теоретических подходов социологии общественных движений, интеллектуальной истории и гендерного подхода.

Этот междисциплинарный подход позволил исследовать российское женское движение как социальное движение, а отечественный феминизм – и как движение, и как оригинальное теоретическое осмысление проблем женщин, влияющее на дискурс власти, политику, науку.

В основе работы находится утверждение, что женское движение, являясь открытой системой, развивалось под непосредственным воздействием внешних факторов макроуровня, то есть глобальных политических, экономических, социальных и культурных изменений в стране. Реформы 1860‐х годов и открывшиеся в связи с ними возможности определили появление движения, его цели, направленность, типы организаций, лидерства и коллективных действий.

Изменения, происшедшие под влиянием таких событий, как введение избирательного права, начало Первой мировой войны, революции 1917 года, положены в основу периодизации движения, поскольку они являлись точками роста и ресурсами новых тенденций в движении.

Другим определяющим моментом в периодизации женского движения, основанием для подразделения его на «женский» и «феминистский» этапы, выступил фактор идеологии, который выделил эти два этапа движения.

На начальном этапе движение не продуцировало никаких идеологических установок. Оно ратовало за улучшение жизни женщин в рамках традиций и культуры русского общества и не ставило своей целью их изменение. Поэтому этот этап определен как женское движение.

Но, решая проблемы женщин, участницы движения очень скоро обнаружили «несправедливость самого мироустройства» по отношению к женщине. Выражаясь современным языком, они увидели гендерную асимметрию и поставили под сомнение гендерную систему общества. Это положило начало формированию идеологии движения, понимая под ней систему взглядов, которая объясняет существующую ситуацию с позиций определенной социальной группы.

Появление идеологии движения на рубеже XIX–ХX веков стало знаком его перехода на новый качественный уровень. Идеология теоретически обосновывала женские требования гражданских прав в полном объеме, и этот «идеологический» этап движения определен как феминистский.

Феминизм, таким образом, – логическое продолжение развития женского движения. Он возник на его базе. Организационную основу феминистского движения составили по большей части женские организации «старого», «доидеологического» женского движения. Социальная база движения также оставалась прежней – образованные женщины среднего класса.

В работе выделено два этапа движения женщин. Первый этап – женское движение (1858–1905). Второй этап – феминистское движение (1905–1918). В работе показано, что феминистское движение России является прямым продолжением и следствием женского движения, результатом его развития.

Таким образом, в начале ХX века усилиями и традиционных женских, и феминистских организаций было сформировано единое идеологическое пространство борьбы женщин за свои права. Идеология феминизма обосновала притязания женщин, а практика всех женских организаций делала женщин акторами (деятельницами) социальных действий и процесса социальных изменений. И с этих позиций мы можем употреблять термин «женское движение» широко, включая в него и деятельность феминистских организаций, осознанно работающих над изменением традиционной культуры русского общества, и деятельность женских организаций, реализующих возможности женщин в рамках традиционной культуры.

Такая же преемственность наблюдается и между дореволюционным феминистским движением (1905–1918) и советским феминизмом (1918–1930). Идеи феминизма в российской политической жизни пересеклись с марксистскими идеями уже в начале ХX века, в советское время они дополнились классовой риторикой. Организационной базой советского феминизма стали женсоветы. Они переняли от русского (дореволюционного) феминизма многие идеи и подходы к решению проблем женщин, репертуар коллективных действий, практику лоббирования интересов женщин, хотя после революции социальный состав движения и его масштаб изменились.

Несмотря на то что марксистский (советский) феминизм был плоть от плоти либерального (русского) феминистского движения, был продолжением тех же тенденций и направлен на реализацию тех же целей, он не прописан в книге как третий этап отечественного женского движения первой волны. Цель данного исследования – изучение русского (в смысле дореволюционного) женского движения и феминизма.

Таким образом, структура данной книги состоит из теоретической главы и двух глав, посвященных каждому из этапов женского движения в дореволюционной России – женского и феминистского. Советский феминизм как наследник русского феминизма описан в заключительной части книги – «Советский феминизм. Вместо заключения».

Термины «русское женское движение» и «русский феминизм» употребляются в соответствии с отечественной историографической традицией, в смысле «дореволюционный», «досоветский». К национальной принадлежности его участниц и локации женских организаций это отношения не имеет. Движение имело место во многих крупных городах современной Армении, Грузии, Азербайджана, Украины, а также Литвы, Латвии, Польши и Финляндии, и, судя по имеющимся фактам, тенденции просматриваются одни и те же. Это объясняется тем, что женское движение являлось городским движением образованных женщин среднего класса, у которых были сходные интересы, проблемы и способы их решения. Хотя нет сомнений, что будущие исследования национальных движений первой волны выявят их своеобразие и национальные особенности.

Использование термина «русский» продиктовано также самоидентификацией российских «равноправок» – женщин, выступавших за равноправие полов, которые, будучи по национальной принадлежности не только русскими, но и украинками, еврейками, польками, немками, грузинками, идентифицировали себя в рамках движения как «русские женщины».

Слова благодарности

Эта книга не смогла бы состояться без поддержки многих людей. Я приношу искреннюю благодарность сотрудникам Фонда Джона Д. и Кэтрин Т. МакАртуров, сотрудникам Российской Национальной библиотеки (Санкт-Петербург) и моим коллегам, которые взяли на себя труд прочитать рукопись и высказать свое мнение, – доктору исторических наук В. А. Веременко, доктору политических наук М. А. Кашиной, доктору психологических наук И. С. Клециной. Их комментарии и замечания были очень важными для меня и позволили мне уточнить и конкретизировать мысли и идеи данной работы.

Введение

Женское движение как объект анализа

1. Методологическое введение

В России изучение женского движения первой волны (середина XIX – первая треть ХX века) проводилось в рамках исторической науки и историческими методами[2]. Только в последние годы появились монографии, изучающие этот социальный феномен с применением политологических и гендерных концепций[3].

Современное российское женское движение (с 1985) сегодня также изучается в рамках политологии, гендерных исследований, социологии[4]. Уже одно перечисление научных дисциплин и теоретических подходов, в рамках и при помощи которых исследуется женское движение как общественное, дает основание говорить о многомерности, сложной структурированности и междисциплинарности объекта анализа.

Исследователи изучают разные аспекты и структурные элементы движения. Поэтому анализ женского движения (как и других социальных движений) возможен с позиций разных наук и в их различных комбинациях в зависимости от предмета научного интереса исследователя.

Данная работа выполнена на стыке истории и социологии, а точнее – интеллектуальной истории и социологии общественных движений.

Выбор такого сочетания научных дисциплин обусловлен тем, что женское движение и феминизм первой волны – «исторические» движения, которые уже завершили цикл своего развития. Поэтому история – то «естественное» поле, та научная сфера, в рамках которой и при помощи методов и принципов которой (сравнительный, хронологический методы, принцип историзма) проведено исследование.

Социология общественных движений разрабатывает методологию исследования социальных движений. Эта отрасль в отечественной социологии стала оформляться только в 1990‐х годах. Предметом ее выступает конфликтное взаимодействие между властью и представителями социальных групп, а также структуры и механизмы реализации этого взаимодействия. Базовые теории и теоретические подходы зарубежной социологии общественных движений разрабатывались на эмпирике «своих» движений. Тем самым историко-социологические исследования внесли значимый вклад в разработку теоретических моделей социологии общественных движений. Российские социологи идут по пути как осмысления теоретических разработок, традиции изучения западной социологии общественных движений, так и ее развития с учетом российского исторического, политического, культурного контекста[5]. Работы Е. А. Здравомысловой, А. В. Дуки, В. В. Костюшева, А. А. Темкиной, В. А. Ядова и других конституировали российскую социологию общественных движений и послужили наряду с работами зарубежных социологов теоретическим основанием для данной работы.

Теоретические подходы, методология, понятийный аппарат, принятые в социологии общественных движений, дают возможность отойти от традиционной классовой модели анализа движений, задают тот «концептуальный каркас» (по К. Попперу), при помощи которого можно иначе выстроить и осмыслить исторический материал. Применение теоретических подходов социологии общественных движений к конкретному историческому материалу, то есть сочетание идеально-типических и конкретно-исторических исследовательских процедур, представляется методом плодотворным, открывающим новые перспективы анализа, несмотря на «сложности притирки нового инструментария к историческим источникам»[6].

Интеллектуальная история – одно из подразделений исторической науки. Ее исходной предпосылкой является

осознание неразрывной связи между историей самих идей и идейных комплексов, с одной стороны, и условий и форм интеллектуальной деятельности – с другой <…> Таким образом, принципиальным становится учет взаимодействия, которое существует между движением идей и их исторической «средой обитания», теми социальными, политическими, религиозными, культурными контекстами, в которых идеи порождаются, распространяются, извращаются, модифицируются, развиваются[7].

Привлечение подходов и установок интеллектуальной истории обусловлено тем, что ее предмет – идеи и способы их функционирования в обществе – актуален для всех социальных движений, поскольку их деятельность всегда мотивировалась и освещалась с идеологических позиций. Поэтому законно утверждение, что социальные движения меняют не только общество, они меняют культуру. Женское и феминистское движения первой волны не составляют исключения.

Обращение к интеллектуальной истории позволяет рассмотреть и оценить появившиеся в ходе развития движения идеи, ценности, нормы, идеологии, новые темы в социальных и гуманитарных науках как результат женского и феминистского движений.

Историко-социологические исследования важны еще и потому, что развитие теоретической социологии и теоретических обоснований интеллектуальной истории возможно только на основе эмпирического материала. Отечественный исторический материал, осмысленный социологически, дает основу для теоретической разработки темы российских социальных движений. В то же время существующие зарубежные концептуальные социологические модели служат дорожными указателями для исторического исследования и создания отечественной традиции их изучения.

Нет сомнений, что изучение общественных движений, как «исторических», так и современных, как и развитие теоретического обеспечения этих исследований на отечественном материале, актуально для современной социальной и гуманитарной науки и современного российского общества.

Таким образом, специфика данной работы состоит в использовании методологии социологического анализа исторического материала для изучения российского женского и феминистского движений первой волны.

Рассмотрение причин возникновения женского движения середины XIX – начала ХX века, факторов его роста, динамики, стратегии и тактики, мотивов участия при помощи социологических теорий и социологического инструментария позволяет вскрыть закономерности развития общественных движений. В отечественной науке «исторические» движения (за исключением работ последнего десятилетия) рассматривались при использовании марксистской методологии, которая объясняет все конфликтные отношения между классами и социальными группами с классовой (в марксистском понимании) позиции.

Классовая модель анализа движений плохо работает при изучении классических общественных движений – либерального, женского, рабочего, не говоря уже о новых движениях постиндустриального общества (экологических, пацифистских, сексуальных меньшинств и так далее). Она огрубляет и упрощает даже рабочее движение, имеющее в своей основе классовый конфликт. Причина этого заключается в теоретической неразработанности темы социальных движений и принципов ее изучения.

Исследование социальных движений всегда означает исследование социального неравенства, по поводу которого и возникает разного рода конфликтное противостояние тех или иных социальных групп и классов. Стало быть, эти исследования неизбежно приносят в методологический арсенал исследователя стратификационные теории и модели.

Согласно марксистской теории, основу социальной структуры общества составляют классы, которые напрямую связываются с развитием отношений частной собственности и материально-экономическим неравенством людей. К. Маркс, а за ним и В. И. Ленин, разрабатывая теорию классов и классовой борьбы[8], определяли класс как главную силу в процессе социальных изменений. Принадлежность к классу они рассматривали сквозь концепцию производственных отношений как определяющую жизненную позицию индивида. Многие марксистские определения классов включали не только различия по месту и роли людей в системе производственных отношений и по образу их жизни (условиям жизни), но и по политическим, социальным, духовным отличиям, по особенностям их общественного сознания[9]. Таким образом, марксистское понимание отношений между классами исходит из противостояния социально-экономических групп, из их деления на экономически господствующих и зависимых, эксплуатируемых в капиталистическом обществе[10].

Все социальные протесты и конфликты объяснялись в марксизме сквозь призму этой теории классовым неравенством и интерпретировались в терминах классовой борьбы[11].

Согласно марксизму, в капиталистическом обществе (а именно в нем по большей части развивалось женское и феминистское движения первой волны) существовало два основных антагонистских класса: буржуазия и пролетариат. Главным актором социальных изменений определялся пролетариат. Поэтому другие социальные группы и классы не рассматривались как акторы позитивных социальных действий. Целью классовой борьбы пролетариата объявлялась смена социального строя. Так, классовый конфликт разрешался через классовую борьбу. В рамках марксистской теории классовой борьбы любой социальный конфликт, который не ставил своей целью уничтожение капитализма, рассматривался как ревизионизм, догматизм, оппортунизм. Понятно, что женскому движению, феминизму не было места в этой схеме. Поэтому исследователи женского движения испытывали огромные сложности методологического характера по «вписанию» его в эту жесткую конструкцию. Марксистская методология уводила их на поиск конфликта, который не являлся принципиальным для данного движения и, соответственно, не выступал причиной его зарождения.

В советское время под воздействием господствующей идеологии были исключены теоретические поиски в разработке темы общественных движений с неклассовых позиций. Попытка поставить вопрос в такой плоскости в лучшем случае была бы оценена как ревизионизм со всеми вытекающими для исследователя последствиями.

Поэтому в исторических, философских энциклопедиях и энциклопедических словарях советского времени понятие «общественное движение» отсутствует в принципе. При всей чувствительности отечественной науки к изучению неравенства с интенцией на его преодоление советские ученые не могли выйти за рамки марксистско-ленинской теории классов и классовой борьбы. Только в последних социологических энциклопедических справочниках и словарях дается определение общественных движений, в которых сделана попытка преодолеть пропасть между теорией классовой борьбы и теоретическим осмыслением социальных движений вне марксистской парадигмы. Но это теоретические наработки ученых других стран[12].

Отличительные черты марксистского подхода в изучении проблемы социального неравенства – поляризация классов, социальных групп и представляющих их интересы политических сил; продвижение общества по пути прогресса исключительно через кризисные пики социальных революций – нашли отражение в отечественной исторической науке.

Например, ситуация 1859–1861 годов рассматривается в советской историографии, основанной на трудах Ленина, как первая революционная ситуация, которая не перешла в революцию, но сделала возможными буржуазно-демократические реформы. Политические силы страны резко поляризуются и разделяются на контрреволюционный лагерь (правительство, крепостники и либералы) и лагерь революционной демократии, состав которого четко не определен[13]. Ценностные установки, взгляды представителей этих групп также противопоставляются: консерватизм и политический либерализм одних и революционный демократизм других. Одни защищают интересы дворянства и буржуазии, другие – трудящихся и широкие народные массы. Но не все можно объяснить с позиций марксистской методологии. Например, тот факт, что лидеры революционной демократии (а затем и рабочего движения) были в большинстве своем по происхождению дворянами. Почему они выступили против интересов своего класса? Как минимум это говорит о том, что такой поляризации по классовому признаку в российском обществе не было, особенно в отношении убеждений, морально-нравственных установок личности.

Проблема социального неравенства исследовалась не только в марксистской парадигме. Существует школа М. Вебера – Г. Зиммеля – П. Сорокина, в которой представления о стратификации не оппозиционные и полярные, а взаимозависимые и многоуровневые. И тогда на сцене появляется средний класс, который, с одной стороны, имеет двойственное положение в структуре общества, а с другой – всегда выступает основой социальной стабильности. Вместе с тем появляется возможность рассмотреть женское движение, которое являлось движением женщин среднего класса, под другим углом зрения. Отмести такие обвинения в его адрес, как «буржуазность» и нереволюционность, стремление к мирному сотрудничеству с правительственными структурами, и увидеть его прогрессивный демократический характер и устремления, направленные на развитие личности и строительство правового государства на новых демократических основах.

Через этот «стратификационный подход» уже можно объяснить, казалось бы, необъяснимый факт лидерства представителей среднего класса в рабочем движении.

Таким образом, в современном отечественном социально-гуманитарном знании сложилась ситуация некоего противостояния между историографией, которая опиралась на марксистскую методологию в исследовании социального неравенства и социальных движений, и социологией общественных движений, которая имеет в своей основе разнообразие стратификационных моделей.

Эта ситуация переходного периода – от использования марксизма в качестве единственной верной теории (теоретической парадигмы) к использованию разных теоретических подходов. Она, безусловно, временная.

Хочется еще раз подчеркнуть, что социологический подход, лишенный классовой, политической ангажированности, позволяет отойти от жесткой дихотомичности и увидеть исторический процесс в переплетении идей, действий, судеб, услышать общественный диалог, выйти за рамки классового анализа и обнаружить «новых» людей, которые примыкали и к тому, и к другому лагерю и способствовали продвижению общества самыми разными путями к обществу гражданскому и демократическому.

Цель данного исследования определена как анализ женского движения России первой волны на широкой источниковой базе с использованием теоретических подходов социологии общественных движений и интеллектуальной истории.

2. Теоретические подходы к изучению женского движения как общественного

В социологическом исследовании общественных движений существует три основных теоретических подхода, или концептуальные модели, или интеллектуальные традиции изучения феномена общественных движений. Эти подходы сосредоточиваются на его различных аспектах как приоритетных предметах изучения, по-разному интерпретируют сам феномен общественного движения[14].

Первый теоретический подход – традиционный (H. Blumer, T. Gurr, J. Gusfield, L. Killian, N. Smelser и др.) – акцентирует внимание на изучении причин возникновения движений, роли идеологии, значении внутренних норм. Движение рассматривается как стихийный и дестабилизирующий общество феномен.

Второй – коллективных действий, или мобилизации ресурсов (W. Gamson, D. McAdam, J. McCarthy, A. Obershall, Ch. Tilly, M. Zald и др.), в котором движение предстает исключительно рациональным субъектом. Внимание обращено на организации, коллективные действия, процессы мобилизации. Движения рассматриваются как норма социальной жизни общества, способствующие его прогрессу.

Третий – новых социальных движений, или идентичности (A. Melucci, C. Offe, A. Pizzorno, A. Touraine и др.), признавая движение рациональным субъектом, значимым фактором общественного развития, акцентирует внимание на поиске и обретении участниками движения новых идентичностей, ориентацию их на новые ценности.

Каждый теоретический подход не является единой теорией, скорее «это набор концепций, совпадающих между собой в общей перспективе анализа социального движения»[15]. Важно отметить, что в разных парадигмах движение определяется по-разному, хотя суть его, безусловно, сводится к одному: к противостоянию и конфликтному взаимодействию социальных групп, классов, с одной стороны, и власти – с другой.

Традиционный подход зародился в США в 1950‐е годы. В его основе лежат теории коллективного поведения, массового общества и относительной депривации. В рамках этого подхода общественные движения стали самостоятельным предметом социологии.

Политическая направленность данного подхода консервативна. Согласно этому подходу, общественное движение является одним из видов коллективного поведения, которое сильно отличается от обычного. Оно характеризуется спонтанностью, отсутствием четкой организационной структуры. Это антиинституциональное поведение групп людей, которые руководствуются нормами, отличными от общепринятых. Их поведение представляет собой реакцию на проблемную ситуацию в обществе, разрядку психологической напряженности. Участники движения – маргиналы. В подтверждение этого тезиса приверженцы этого направления утверждали, что организации появляются на поздних стадиях движения, предшествующих его институционализации.

Социальные движения в этой концептуальной модели не рассматривались как постоянно действующие силы общественной жизни. Их оценивали как признаки временной дисфункции социальной системы или как показатели структурной напряженности, которая находила реализацию в коллективном поведении. После краткосрочных взрывов протеста стабильность общества восстанавливалась.

В этом подходе общественные движения рассматривались через призму социального порядка, внимание исследователей акцентировалось на дестабилизирующем характере движений в демократическом обществе. Но те же исследователи зафиксировали тот факт, что движения несли в себе новые ценности, новые формы общественной жизни, т. е. имели созидательное начало.

Для традиционного подхода приоритетным оказалось изучение следующих сторон.

1. Причины возникновения и формирования движений. Возникновение любого общественного движения (либерального, женского, рабочего) с позиций этой парадигмы рассматривается как результат структурной напряженности в обществе, дисфункции социальной системы. Подчеркивалась роль массового недовольства в возникновении протеста. Теории коллективного поведения и относительной депривации[16], лежащие в основе данного подхода, давали объяснения не только причинам возникновения движения, но и причинам участия в нем.

2. Причины участия в движении. Участие рассматривали с позиций социальной психологии, изучались установки и ориентации личности, способствующие ее приходу в движение. В данном подходе преобладал взгляд, что главными причинами участия выступают неудовлетворенность, недовольство, вызванные как объективными условиями жизни (абсолютная депривация), так и субъективным восприятием условий жизни (относительная депривация).

3. Коллективный характер движений. Здесь изучались нормы, ценности идеологии движения как средства формирования коллективного характера движения.

4. Роль идеологии движения. Большое внимание уделялось роли идеологии движения, ее отличию от доминирующей в обществе идеологии и от доминирующих в обществе ценностей, на основе которых выстраивалась идеология движения. Идея «генерализированных верований», которые определяли проблемную ситуацию и представляли собой тип мягкой идеологии, оказалась очень продуктивной для исследования женского движения первого этапа[17]. Так же как и идея Н. Смелзера о том, что генерализированные убеждения создают общую культуру движения, в рамках которой возможна мобилизация, действия протеста и т. д.[18]

5. Нестабильный характер социальных движений. Нестабильность проявляется в слабой организованности, изменчивости целей движения, в позднем создании организационных структур.

Теоретический подход коллективного действия (или мобилизации ресурсов) пришел на смену традиционному подходу в американской социологии в 1970‐е годы. Он рассматривает движение как неотъемлемый элемент общественной жизни, как активный субъект социальных изменений. Базовыми теориями данного подхода выступают две взаимодополняющие друг друга теории – теория мобилизации ресурсов и теория политического процесса.

Теория мобилизации ресурсов (J. McCarthy, M. Zald, A. Obershall и др.) определяет главной задачей движения мобилизацию возможностей (они же ресурсы), находящихся в пределах досягаемости движения для решения своих задач. Внимание исследователя сосредоточивается на внешних и внутренних ресурсах движения. Согласно этой теории, протест возникает тогда, когда формируются политические, экономические, организационные возможности (то есть внешние ресурсы), которые способствуют мобилизации существующего недовольства. На 70-летнем цикле развития женского и феминистского движений в России хорошо видно, как внешние ресурсы (возможности) запускали процесс его формирования, корректировали цели, влияли на формы коллективных действий и методы работы.

В рамках данного направления исследуются прежде всего механизмы и пружины развития движения, каналы его влияния, методы рекрутирования, то есть идет поиск ответа на вопросы, как, каким способом движение функционирует. Организации движения рассматриваются как знак, маркирующий момент зарождения общественного движения, его организационное начало и в то же время как один из главных ресурсов движения.

Другой базовой теорией этого подхода является теория политического процесса (Ch. Tilly, W. Gamson, D. McAdam и др.). Конкретные историко-социологические исследования зарубежных социологов, на базе которых выстроена эта теория, внесли значительный вклад в развитие социологии общественных движений. Здесь внимание обращается прежде всего на исторические типы протеста, на репертуар коллективных действий. Движение определяется как специфический вид конфликтного взаимодействия между властью и представителями социальных групп, выступающих против этой власти в защиту своих интересов. Единицей социологического анализа становится именно это взаимодействие.

В целом данный теоретический подход строится на следующих представлениях об общественном движении.

1. Движение анализируется в понятиях рациональности. Рациональность движения проявляется в том, что его организации и участники действуют на основе анализа ситуации и собственных ресурсов.

2. Коллективные действия рассматриваются как организованная деятельность в поддержку конкретных групп населения, то есть деятельность по достижению целей движения.

3. Участники движения не являются маргиналами, они – представители образованных классов.

Рациональный характер движения утверждает идея преемственности между институциональными и внеинституциональными формами коллективных действий. Протестные акции рассматриваются как средство влияния определенных групп населения на официальную политику, которое применяется лишь в случае неэффективности институциональных форм влияния и давления, то есть они (протестные акции) признаются «нормальными». Тем более власть сама прибегает к внеинституциональным формам коллективных действий, особенно в период подъема протеста, и зачастую насильственные акции движения провоцируются непосредственно ею.

Известный американский историк и социолог Ч. Тилли, представитель историко-политического направления данной парадигмы, напрямую связывает общественное движение с исторически определенными типами коллективных действий. Он исходит из установки, что движение – это повторяющиеся, направленные на достижение определенных целей коллективные действия, мотивированные идеологически, с исторически ограниченным репертуаром коллективных действий, которые инициируются специфическими организациями. На основании этого Тилли делает вывод, что говорить об общественном движении ранее середины XIX века неправомерно и использовать термин «общественное движение» нецелесообразно[19].

В подходе новых общественных движений, или идентичности, который начал развиваться в Европе в 1970‐х годах, на первое место в интерпретации движения выходит появление новой коллективной идентичности, изменение коллективных представлений и лишь затем – организационные структуры и акции движения. Идентичность – это осознанное самоопределение социального субъекта, а коллективная идентичность – групповая самоидентификация, основанная на общих ценностях, мировоззрении, взаимодействии между участниками движения и на определенном отношении к социальному конфликту (по А. Touraine)[20]. Наиболее значимыми ценностями являются ценности личной автономии, стиля жизни, идентичности[21]. На основе этих новых ценностей, нового восприятия самих себя выстраиваются новые отношения с социальным окружением. И хотя значимость для социального движения новых ценностей и идентичностей выведены на материалах исследований движений постиндустриальных обществ, они, как показало данное исследование, были значимыми и для более ранних движений. В частности, для женского и феминистского движения рубежа XIX–XX веков.

Формы коллективных действий в данной парадигме рассматриваются как внешний способ проявления идентичности.

В этой парадигме движение анализируется также как норма социальной жизни, как инструмент разрешения социального кризиса, как конструктивное творчество социальных и культурных изменений. Другими словами, общественные движения – это движущая сила исторического процесса.

Развитие парадигмы идентичности идет в расширении числа элементов движения, подлежащих анализу, факторов влияния на движение и увеличение сфер его собственного влияния. Теперь социальное движение – это не только коллективные действия, организации, лидеры, идеология, но и новые стили жизни, коммуникативные сети, субкультуры. Влияние движения определяется не только его видимыми акциями, но и неформальными коммуникациями, выработкой новых культурных кодов, отличных от кодов господствующей культуры, новой интерпретацией реальности, то есть изменением культуры. Речь идет о латентном измерении общественного движения. Наряду с видимыми проявлениями движений (акции, организации) они составляют как бы разные стороны движения, каждая из которых важна для развития и успешности движений в целом.

А. Мелучи писал, что любое движение наряду с видимыми коллективными действиями имеет латентное измерение, в котором проистекает повседневная практика и формируется жизненный опыт его участников[22]. Поэтому события, происходящие в личных жизнях, не менее важны для развития движений, чем открытый вызов политическим институтам. Отсюда внимание к индивидуальным биографиям и к личному опыту участниц движения. Каждое движение рождается как латентное и лишь потом превращается в «классическое». И общество меняется не только под воздействием движенческой борьбы, но и через влияние движения на его культуру.

Эти идеи устанавливают связь с традиционным подходом, с идеями об «общем» и «специфическом» движении, при котором «общее движение», по сути, является процессом постепенных изменений ценностей общества, которые, в свою очередь, меняют культуру этих обществ[23].

Одной из новых сфер влияния движений определяется их влияние на развитие науки, производство поворота в социальных науках, который совершается под воздействием идей, привносимых движением[24]. Это показатель значимости и влиятельности движения. Успех движения ставится в зависимость от способности его интеллектуалов создавать и распространять новый интеллектуальный продукт – новые представления о социальной реальности. Этот подход позволил объяснить возникновение женских исследований первой волны и закономерность появления теоретического обоснования движения.

Таким образом, причинами зарождения движения выступают появление новых идентичностей и изменения в представлениях о социальном мире его потенциальных участников и активистов[25]. Участники движения перестают смотреть на существующий порядок как на незыблемый, считают, что его можно изменить согласно своим представлениям[26], и лишь затем они начинают действовать. Изменения идентичностей предшествуют движению и порождают его.

Роль идеологии как квинтэссенции интеллектуального продукта, произведенного интеллектуалами и лидерами движения, рассматривается как значимый фактор развития движения. Социальные движения предстают как функционирующие идеологии, которые порождают новые представления о социальной реальности, генерируют ее новые интерпретации, влияют на мышление участников движения, сочувствующих, оппонентов. По сути, движение отстаивает свое видение социального мира.

Поэтому данный подход обращает внимание на важность изучения не только идеологий, но и индивидуальных сознаний. Изучение индивидуальных сознаний позволяет объяснить, как движение превращает несогласованные действия, неполитические акции в политические, наращивает свой потенциал. В отношении женского движения это объясняет, почему были так эффективны неполитические методы работы: почему повседневная практика оказалась политически значимой, почему политические митинги и петиции вкупе с новым образом жизни, иным выстраиванием отношений в семье и публичной сфере оказались такими важными для достижения целей движения, почему женское движение получило свое продолжение в сфере социальных и гуманитарных наук.

Это проявление латентного измерения движения, которое реализуется через культурные сдвиги (изменение культуры) и изменение сознания участников движения, а вслед за тем – остальных членов общества. Так, в трудах социологов, работающих в данной парадигме, идет преодоление видения только политического значения движений.

Модель идентичности также позволяет обратиться к проблеме участия в движении. Объяснение с позиций теории относительной депривации[27] и рационального выбора[28] не является исчерпывающим объяснением. Однако идея идентичности, самоопределения участников движения хорошо объясняет причины прихода в движение.

В целом подход с точки зрения идентичности не позволяет изобразить социальное движение по упрощенной схеме. Но, по остроумному замечанию М. Соколова,

стало не совсем ясно, что должны изучать социологи общественных движений, если под понятие движений попадает почти все, что попадает под понятие общества в целом[29].

Это актуальная проблема. Учесть все составляющие движения вряд ли возможно в одной работе. Поэтому, принимая во внимание новые подходы в изучении феномена социального движения, данное исследование базируется на теоретическом подходе коллективных действий с использованием теорий традиционного подхода и идентичности.

Теории и понятия модели коллективного действия (мобилизации ресурсов) представлялись наиболее подходящими для анализа исторического материала. В первую очередь потому, что она была заявлена социологами, работавшими преимущественно с эмпирическими данными исторических исследований и уделявшими особое внимание историческим типам коллективных действий.

Использование элементов других теоретических подходов неизбежно. Так, А. Темкина зафиксировала, что последователи парадигмы новых социальных движений, определяя женское движение, делают акцент на новой коллективной идентичности женщин, а последователи мобилизации ресурсов – на их коллективной деятельности, которая направлена на социальные изменения и которая представляет протест против существующей структуры власти и преобладающих норм и ценностей[30]. Эти исследования конкретных движений показали возможность и перспективность синтеза научных парадигм, в том числе при изучении женского движения.

Работа над темой российского женского движения также привела к необходимости соединения теоретических установок разных парадигм, например в связи с вопросом возникновения движения. Согласно традиционному подходу причиной возникновения движения выступает структурная напряженность и дисфункция социальной системы, согласно парадигме коллективного действия – новые политические, экономические и организационные возможности, появившиеся в обществе, идущем по пути модернизации. Согласно парадигме идентичности – появление новых идентичностей. И та, и другая, и третья аргументация работает на историческом материале.

Таким образом, специфику данной работы составляет использование всех трех подходов. Этот путь представляется плодотворным и правомерным. Во-первых, как уже было сказано, ни один теоретический подход не представляет собой целостной теории. Это скорее совокупность теорий, развивающихся в одной интеллектуальной традиции и совпадающих в основополагающих принципах и постулатах. Во-вторых, совмещение подходов дает возможность реализовать

принцип взаимодополнительности различных научных парадигм, которые предлагают отличные друг от друга и даже противоположные способы описания одного и того же явления, дающие в итоговой комбинации более сложную и полноценную картину прошлого[31].

Нужно также сказать, что исследование национальных общественных движений и становления гражданского общества в странах Восточной Европы, в данном случае в России, неизбежно ведет к переосмыслению теоретических постулатов западной социологии общественных движений. Новые историко-культурные контексты устанавливают новые теоретические возможности. И это правомерно.

В качестве основного теоретического подхода в данном исследовании используется модель коллективного действия (мобилизации ресурсов) и, соответственно, следующее определение движения. Общественное движение – это повторяющийся ряд специфического конфликтного взаимодействия между властью и личностями – представителями социальных групп, которые выступают от имени своей группы, не имеющей институционального представительства[32].

Также данный теоретический подход позволил оформить материал в следующую аналитическую структуру.

Внешними факторами движения макроуровня определяются политические, социально-экономические, организационные возможности общества. Макроуровень включает общесоциальные и политические условия, определяющие возможности формирования общественных движений в контексте данной историко-политической ситуации. Поэтому описание культурно-политического контекста представлялось принципиально важным, и он прописан в каждой главе, посвященной одному из двух этапов движения. Согласно теоретическому подходу коллективных действий инициативные группы и организации движения появляются, их коллективные действия формируются и приобретают наступательный характер только во взаимодействии и параллельно с крупномасштабными социальными изменениями. В России общественные движения возникли с началом процесса модернизации страны, с изменением ее политической системы, когда появились принципиальные возможности для их развития.

К внешним факторам макроуровня (они же ресурсы) отнесены политические и социально-экономические условия, в которых развивалось движение, изменение сословно-классовой стратификации.

Развитие политической системы России в направлении становления гражданского общества оказывало всестороннее воздействие на общественную жизнь страны, в том числе послужило толчком к появлению женского движения, повлияло на его концептуализацию, проблематику, формы коллективных действий, организационные структуры. В свою очередь, женское движение России, развиваясь в русле либерального движения и контактируя с рабочим движением, оказало несомненное влияние на ход и темп изменений самой политической системы.

Наряду с внешними факторами движения макроуровня в работе выделены внешние факторы мезоуровня, которые сформировались под прямым воздействием внешних факторов макроуровня и опосредовали их влияние на генезис и динамику общественных движений через социальные институты[33], через взаимодействие на уровне социальных групп[34], что, в свою очередь, сформировало политические возможности женского активизма. Так называемый мезоуровень представляет собой мобилизационный контекст движения, зависящий от организационной структуры общества.

Политические возможности, разные для первого (конец 1850‐х – 1905 год) и второго (1905–1918 годы) этапов женского движения. Для первого этапа это институт прессы и литературы, которые воспроизводили и формировали генерализированные верования образованных классов о «женском вопросе»; институты семьи и образования, а также формы политической активности женщин.

Для второго этапа как актуальные были выявлены следующие институты: институт политических партий, законодательной (Государственная Дума), исполнительной (правительство, земства) и судебной властей, дискурс прессы, литературы, а также идеология движения, структура «старого» женского и «нового» феминистского движений.

Исходя из утверждения (модель идентичности), что одной из причин возникновения движения является появление людей, исповедующих новые ценности, отличные от доминирующих в обществе, в работе большое внимание уделено разного рода дискурсам, которые, собственно, и дают нам представление о постановке проблем женщин в исследуемое время. Официальный дискурс демонстрирует принятые, бытовавшие в обществе как доминирующие представления о женщинах, женственном, женском. Другие дискурсы (демократической, консервативной, женской прессы и беллетристики) показывают иные представления людей той эпохи и оформление протестных дискурсов.

Внутренние ресурсы движения, которые находились в его распоряжении, также описаны в работе. К ним отнесены лидеры, идеологии, социальная база движения, его организации и коллективные действия.

Временем зарождения женского движения определен конец 1850‐х годов. В отечественной историографии встречается мнение, что женское движение началось с 1812 года, когда в Санкт-Петербурге появилось «Императорское женское патриотическое общество»[35]. Однако этот исторический факт – возникновение первой женской организации – не является аргументом для подобного вывода с позиций теории коллективных действий. В процессе создания этой организации присутствовал принцип самодеятельности ее членов в определении и достижении своих целей, но отсутствовал принцип повторяемости – «повторяемости и настойчивости» по Ч. Тилли[36]. Аналогичных или каких-либо других женских объединений в России не было вплоть до конца 1850‐х годов. Это и не позволяет говорить о женской общественной деятельности начала XIX века в терминах движения в силу отсутствия добровольных, идеологически целостных, объединенных общей целью организаций, которые являлись проводниками и организаторами коллективных действий. Пока нет организаций, которые воплощают рациональный характер движения, нет, собственно, и движения.

Только в 1850–1860‐х годах, в предреформенный и пореформенный периоды, в России впервые сложились те политические, экономические и организационные условия, которые дали возможность организационно оформиться, институализироваться первым инициативным группам, то есть впервые появились условия для зарождения общественных движений как таковых. До этого времени появление самодеятельных групп и организаций в России сдерживалось политической системой, внутренней политикой российского правительства, принятой социальной практикой. Любая общественная инициатива в Российской империи носила разрешительный характер со стороны властных структур, а власть всегда репрессивно реагировала на любое проявление «общественности», в которой традиционно видела источник подрывной силы.

Таким образом, женское движение стартовало в конце 1850‐х годов, и деятельность первых групп и объединений носила наступательный характер в исторически корректном смысле.

Теоретический подход коллективных действий обосновывает значимость организационных структур для развития движения, подчеркивает закономерность их появления на его ранних этапах. Вот почему в работе уделено много внимания деятельности женских организаций, начиная с первых инициатив. Для нашей страны это особенно актуально. В России, в государстве с феодальной политической системой, всесильной бюрократией, в руках которой находились социальная инициатива, формирование гражданского общества с его идеями о ценности, автономии и неприкосновенности личности, частной сферы, приоритете закона, самодеятельные организации являлись только что не самым значимым ресурсом и фактором развития движения и гражданского общества.

В связи с этим в исследовании отрицается существование женского пролетарского движения до 1917 года. На мой взгляд, женское рабочее движение оформилось только в 1917 году, когда работницами обеих столиц были предприняты самостоятельные акции. Организации и структуры, создаваемые для них феминистками и большевиками, выступили структурной основой их деятельности. Женское пролетарское движение зародилось в результате осмысления работницами столиц и крупных промышленных центров собственных внутриклассовых женских проблем и интересов. Изменения в самоосознании политически активных работниц – точка отсчета пролетарского женского движения. Самоосознание работницами своей коллективной женской идентичности произошло на подходе к 1917 году под влиянием феминисток и благодаря целенаправленной работе женских и феминистских организаций. Этот период предшествовал становлению женского рабочего движения, являлся его нулевой фазой. Только в 1917 году начались самостоятельные действия женского пролетариата как отдельной социальной группы в столицах, которые продолжились в 1920‐е годы по всей стране на основе женсоветов как организационных структур.

В основе этой книги лежит утверждение, что женское движение первого этапа, 1858–1905 годов, носило «общий» или «ненаправленный» характер, а второго этапа, 1905–1918 годов, – «специфический» характер.

Под «общим» движением, соглашаясь с Г. Блумером, я понимаю движение, которое представляет собой некоординированные усилия многих людей, объединенных только общей направленностью. Такие движения по сути являются длительным процессом постепенного изменения ценностей общества и формирования новых систем ценностей. С одной стороны, эти движения отражают тенденцию общих социальных изменений, а с другой – сами влияют на эти изменения через постепенное и постоянное воздействие на культуру, формируя новые ценности, потребности и нормы общества.

Представления о существующих проблемах женщин и о перспективах их решения на первом этапе движения были смутны и интуитивны. Постановка проблем происходила в ходе деятельности: практика решения одной проблемы обнаруживала другие. Цели движения выкристаллизовывались постепенно. Так как представления о будущем не были определены, то и идеологически они не обосновывались. Именно такой «ползучей» формой развития движения объясняется отсутствие идеологии на этом этапе.

Поэтому если под идеологией движения понимать концептуально организованную систему представлений, ценностей, идей, которые описывают и интерпретируют социальную действительность с точки зрения определенной социальной группы, слоя, класса, описывают ожидаемое будущее, то ее не было, и говорить о формировании идеологии вплоть до 1890‐х годов нет оснований.

Идеология создает общую культуру, в рамках которой формируется и развивается движение, и наряду с эмерджентными нормами, ценностями формирует коллективную идентичность участников движения, консолидирует недовольство, побуждает к действиям и тем самым является фактором существования движения[37]. Если общественное движение – социальный субъект, конструктивная сила социальных изменений и исторического развития, то его идеология – руководство к действию и инструмент социальных преобразований. Поэтому можно понять критиков женского движения, которые интерпретировали отсутствие идеологии на начальном этапе развития движения как признак его незрелости, слабости и «необоснованности». Тем более что развивалось оно на фоне и во взаимодействии с двумя массовыми освободительными общественными движениями России: либеральным и радикальным (революционно-демократическим, социал-демократическим), которые ориентировались на коренные изменения всей социальной системы страны и носили ярко выраженный идеологизированный характер.

Но, с другой стороны, говорить о полном отсутствии идеологической составляющей движения на первом этапе тоже было бы неверно. Исторический материал неуклонно демонстрирует факт присутствия и развития идей о «равноправности» женщин, а также то, что эти идеи реально являлись ресурсом движения, фактором его развития, условием и каналом рекрутирования новых участников и приверженцев. Здесь на помощь пришла идея теоретиков традиционного подхода (H. Blumer, N. Smelser) о том, что в основе идеологии движения лежат генерализированные верования эпохи, которые рассматриваются как тип «мягкой» идеологии.

Таким образом, деятельность первых женских организаций в России в 1859–1861 годах основывалась на генерализированных верованиях, формировавшихся идеях либерализма, которые в дальнейшем послужили базой для оформления идеологии собственно женского движения.

Женское движение первого этапа, 1858–1905 годов, изменило культуру общества: были пересмотрены нормы, предпочтения, допущения в отношении женщин, сформировалась новая система ценностей, то есть был создан тот культурный контекст и организационный ресурс (сеть женских организаций), которые позволили сформироваться специфическому женскому движению – феминизму.

Второй этап движения, 1905–1918 годов, – феминистский – являет собой специфическое движение. Под специфическим движением понимается движение, имеющее конкретную, четко сформулированную цель, для достижения которой создаются специальные организации со структурой ролей, норм и правил.

Ситуация в стране сильно изменилась. Если на первом этапе развития движения – до принятия избирательного закона 1905 года – женское движение было одинаково нелегитимным в ряду с другими социальными движениями, то после принятия избирательного закона оно автоматически стало аутсайдером на политической арене, осталось за пределами институциональной политики. Новая ситуация определила новые цели.

Таким образом, основным принципом периодизации движения определен принцип формирования новых структурных макроусловий генезиса движения, которые выступают внешними факторами, возможностями, ресурсами движения и которые повлекли за собой формирование идеологии и усиление ее роли.

Требования гражданских прав и свобод в отношении женщин как социальной группы не были поставлены либеральной общественностью в повестку дня и, соответственно, не были реализованы при ее первых победах. Активистки движения расстались с иллюзиями по поводу того, что «женское освобождение» произойдет автоматически в результате демократизации общества, без самостоятельной «сепаративной» женской активности. Поэтому с 1905 года женское движение начинает новый этап своего развития: оно пытается вписаться в политический процесс. Именно на этом этапе началась активная разработка идеологии движения, целенаправленное внедрение ее в массовое сознание. Движение приобретает специфический конкретный характер с четко сформулированными целями, для достижения которых были созданы новые организации (Союз равноправности женщин, Лига равноправия женщин, Женская прогрессивная партия, «Российское общество защиты женщин» и другие), а старые организации пересмотрели свои цели, изменили свою структуру (например, Русское женское взаимно-благотворительное общество).

Женские организации изменили свой репертуар коллективных действий. Он обогатился такими формами деятельности, как контакты с партиями, депутатскими фракциями Государственной Думы, предоставление законопроектов, экспертиза принимаемых законов, акции консолидации женских организаций и так далее. При этом поиск союзников шел по всему спектру, по всей партийной палитре: от левого фланга до центра, от радикальных партий до либеральных. Это было возможно потому, что базовые установки движения, декларируемые идеалы, цели и требования совпадали с реформаторскими идеологиями партий, с установками широкой российской общественности.

В обосновании использования терминов «женское движение», «феминистское движение» и в обосновании перехода от одного к другому встает вопрос о различиях между ними. В современной литературе они часто используются как синонимы, но в исторической ретроспективе – это разные вещи.

Определение датской исследовательницы Д. Дахлерап (D. Dahlerup), что женское движение – «коллективная деятельность женщин для улучшения положения женщин и изменения мужской доминации в обществе»[38], представляется исторически корректным. Анализ развития идеологии движения, корреляция ее с этапами движения позволяют сделать вывод, что в зависимости от того, осмысляется теоретически вопрос о существующей гендерной системе или нет, идеология служит главным определением движения как женского или феминистского[39]. Если движение ставит своей целью изменение гендерных отношений, имеет свою идеологию, основанную на феминистской теории, – это феминистское движение. Если движение действует, исходя из существующих гендерных ролей, то оно женское.

3. Российское женское движение в отечественной и зарубежной историографии

Отечественная историография

Исторический анализ женского движения России имеет свою отечественную историографию, которая представлена работами дореволюционного, советского и российского периодов.

Кроме того, в отечественной историографии существует огромный корпус работ по так называемому женскому вопросу. Сложность состоит в том, что понятие «женский вопрос» часто использовалось как синоним женского движения (несмотря на то, что «вопрос» сущностно отличен от «движения»), а сам термин «женский вопрос» к тому же на рубеже XIX–ХX веков был переосмыслен и имеет разные коннотации в разных политических доктринах (либеральной и марксистской).

Помимо двух вышеупомянутых терминов, отражающих процесс освобождения женщин, в исторической науке также активно используется термин «эмансипация женщин».

Основные термины

«Женский вопрос». Впервые общественное осмысление изменений в сознании и поведении женщин и социальных проблем, связанных с ними, появилось в России в 1830–1840 годах. Женская тема, «женский вопрос» насыщались разным содержанием: от требования «свободы женского сердца» в духе Жорж Санд, проблем женского воспитания и образования до осознания социальной значимости женщин для общества. Давление правительства на интеллигенцию, удушение интеллектуальных течений в конце 1840‐х годов приостановили развитие мысли в отношении женской проблематики. Вновь тема стала актуальной в общественной жизни Российской империи под воздействием модернизационных процессов в предреформенные годы и получила устойчивое название «женский вопрос». «Вопросом» она была названа по обычной в XIX веке манере обозначать так любую социально значимую проблему. 1860‐е годы были временем вопросов – крестьянского, квартирного, студенческого и так далее. «Женский вопрос» занял свое законное место в их ряду.

Первое осмысление «женского вопроса» происходило в узких кругах мужской интеллектуальной элиты и развивалось в русле идеи «бесправия женщин» и необходимости оказания «помощи женщинам». Представители литературных, научных кругов пытались определить место женщины в обществе и шире – в цивилизационном процессе.

Женщина в «женском вопросе» мыслилась как объект мужского воздействия:

Особенности женской природы требуют самого внимательного изучения, которые должно отделить от <…> исторически образовавшихся свойств и [выделить] черты женского характера, доступные изменению под влиянием правильного воспитания. Женский вопрос и состоит в разрешении этой задачи, потому что стремление достигнуть тождества <курсив Гольцева. – И. Ю.> в воспитании и правах женщины и мужчины есть нелепость, а современное положение женщины представляет много неудобств[40].

Поэтому вопрос о субъекте (акторе) действий в решении «женского вопроса» не ставился. По мысли современников, им мог быть только образованный и демократически настроенный мужчина, осмыслявший эту проблему и воздействующий на женщину. Таких мужчин затем окрестили «печальниками женской доли». Сами женщины не мыслились субъектами своего дела, да и не могли быть его зачинателями в силу ограниченного образования, отсутствия доступа к новым знаниям и книгам, недостатка социального опыта. Поэтому нет ничего удивительного в первом «мужском призыве» в «женский вопрос», который в отечественной историографии рассматривается как некая специфика российского женского движения и который дал повод исследователям сделать вывод, что у истоков женского движения в России стояли мужчины[41]. В Европе шел тот же процесс.

Пути решения вопроса были определены как воспитание и образование женщин, расширение их общественных интересов.

В начале XX века термин «женский вопрос» был переосмыслен в российском общественно-политическом и научном дискурсе. Марксисты подошли к «женскому вопросу» с классовых позиций. В марксистской мысли он стал рассматриваться как

результат противоречий, созданных капитализмом, противоречий между ростом числа женщин, втянутых в народное хозяйство, и отсутствием их равноправности в обществе, в браке, в государстве[42].

С марксистских позиций «женский вопрос» – вопрос вторичный, который не только не значим для процесса социальных изменений, но и вообще не существует отдельно от классовых отношений: «…отдельного, самостоятельного женского вопроса не существует; противоречие, которое при буржуазном строе угнетает женщину, является частью великой социальной проблемы борьбы труда и капитала», – писала А. М. Коллонтай[43].

Вопрос об акторе, то есть о том, кто будет решать «женский вопрос» в такой постановке «вопроса», также представлялся очевидным. Им определялся пролетариат как самый прогрессивный класс, каковым он был, согласно марксистской теории, в силу специфики своего положения в социальной структуре общества. Пути решения «женского вопроса» тоже не обсуждались. Считалось, что при установлении социалистического строя он решится автоматически, так как появятся такие «социально-бытовые условия, при которых женщина может совместить обязанности материнства с деятельным участием в общественной жизни и труде»[44].

Таким образом, в марксистской парадигме понятие «женский вопрос» насыщалось принципиально иным содержанием, чем это было на заре его возникновения. Оно понималось прежде всего как вовлечение женщин в революционную борьбу, трудовую деятельность и в дальнейшем разрабатывалось как «часть вопроса об условиях победы социалистической революции и построения коммунистического общества»[45].

Но что было общим с предыдущей трактовкой «женского вопроса», так это объективизация женщин. Женщины все так же рассматривались как объект воздействия. С марксистских позиций ведущей силой общества был пролетариат, руководимый пролетарской партией, и обе эти социальные институции – класс и партия – рассматривались вне гендерных категорий.

На рубеже XIX–XX веков категория «класс» для социально-политической мысли была очень значимой, чего нельзя сказать о категории «пол». Но если либералы признавали право женщин на организованные действия в защиту своих интересов, рассматривая женское движение как одну из составляющих общедемократического наступления на самодержавную власть, то социал-демократы постулировали в качестве единственного двигателя прогресса классовую борьбу пролетариата во главе со своей партией.

Активность женщин в рамках женского и феминистского движений, которые набирали силу в России вслед за Америкой и Европой, постановка в повестку дня общественности проблем женщин как дискриминируемой большой социальной группы демонстрировала появление на политической арене новой силы. Тем самым прогрессивная, преобразующая роль пролетариата, объясняемая его угнетенным состоянием и положением в структуре общества, переставала быть единственной и исключительной. Вот почему российские социал-демократы, особенно большевики, так отрицательно относились к женскому движению, и особенно к феминизму как идеологически оснащенному движению. В любой сепаративной женской активности им мерещился призрак феминизма, который «бродил» не только по Европе и Америке и теоретически обосновывал новый социальный конфликт, но забрел и в Россию. Именно поэтому российские социал-демократы декларировали равноправность женщин в рабочем движении. Это была попытка снять актуальность пресловутого «женского вопроса». Так, Н. К. Крупская писала по этому поводу:

В России и речи не может быть о выделении женщин в особые женские организации. Не таковы у нас традиции <…> Работница рассматривается как полноправный член и партийных, и профессиональных, и всяких других рабочих организаций[46].

На деле, конечно, это было не так.

В России, как и в любой другой стране, идущей по пути модернизации и демократизации, шел процесс переосмысления и переконструирования социальных отношений по признаку пола и появились причины, вызвавшие женское движение и феминизм.

Женское движение. Главное отличие «женского вопроса» от женского движения заключается в том, кто является актором социальных действий в решении проблем женщин. Вопрос об этом встал с момента зарождения первых женских организаций. Начиная с середины XIX века, все громче звучала мысль о принципиальной самостоятельности женщин в деле отстаивания своих прав, которая нашла отражение в работах многих активисток, участниц движения и просто профессионально работающих женщин.

Так, М. Вернадская написала в 1858 году:

Напрасно женщины стали бы ждать, чтобы мужчины устроили им положение в обществе. Этого никогда не может быть, потому что до тех пор, пока женщины не в состоянии будут сами о себе заботиться, они будут не более, как дети, а известное дело, дети должны повиноваться старшим, т. е. тем, кто поумнее да посильнее. Не пора ли же занять своим трудом то положение в обществе, которого они достойны?[47]

Для людей XIX века – участниц и свидетелей становления женского движения – оно мыслилось как решение усилиями женщин «женского вопроса», что соединяло эти понятия воедино. Так, одна из пионерок движения А. П. Философова в начале ХX века ставила в один ряд, исходя из логики решения «женского вопроса», не только понятия «женский вопрос» и «женское движение», но и «феминизм». Она писала:

Так называемое женское дело, женское движение, женский вопрос и феминизм встречают у нас до сих пор очень часто недоразумения <…> Но наряду с этим женский вопрос есть вопрос о сотрудничестве женщин с мужчинами в деле развития <…> культуры[48].

Так рассуждали и другие участницы движения[49].

Что есть женское движение – вопрос теоретического порядка, но он имел практическую значимость и потому осмысливался и разрабатывался участницами женского движения и учеными того времени.

В целом движение понималось как некие целенаправленные действия женщин, самостоятельно организовавшихся в разного рода общества, для решения «женского вопроса», то есть экономических, политических и культурных проблем женщин.

Смысловое ударение ставилось на самостоятельности, «самочинности», по выражению историка А. А. Корнилова[50], женских инициатив и организаций. Известная деятельница женского движения А. Н. Шабанова определяла женское движение как «инициативную деятельность женщин по самоорганизации в общества, союзы и клубы для борьбы за свои права»[51]. Другая деятельница российского движения, Е. Н. Щепкина, под движением понимала многообразие женских организаций, созданных женщинами для «расширения своих прав на образование, на труд, на большие заработки, на получение права голоса в местном самоуправлении и при выборе депутатов в палаты народных представителей»[52]. Известный социолог В. М. Хвостов писал, что целью самоорганизации женщин должна стать борьба против «всех тех стеснений, которыми в настоящее время опутана женская личность» и представлений о «природной неполноценности женщин»[53].

Как мы видим, в определении целей движения, путей их достижения допускались вариации, но под акторами движения всегда рассматривались сами женщины. К началу ХX века участницы движения сформулировали практически современные представления о женском движении как общественном.

Эмансипация женщин. Еще одним синонимом женского движения являлся термин «эмансипация женщин». Эмансипация (лат. emancipatio) у Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона трактуется как «правомерное освобождение лица от юридической зависимости, предоставление неполноправному лицу полной юридической правоспособности; освобождение группы населения от некоторых ограничений в правах, сравнительно с прочими гражданами»[54]. Или, выражаясь современным языком, это процесс освобождения какой-либо социальной группы или класса, находящихся в зависимом положении по отношению к другим социальным группам, классам.

В первой половине XIX века – до начала 1860‐х годов самым популярным и актуальным был термин «эмансипация крестьян». Термин «эмансипация женщин»

появился в середине XIX века и изначально обозначал движение женщин за освобождение от зависимости и/или угнетения, отмену ограничений по признаку пола, стремление к правовому равенству полов. <…> Эти процессы сопровождались оформлением женского движения как социального[55].

Важно различать внешнюю эмансипацию – создание правового обеспечения свободы волеизъявления и выбора личности – и внутреннюю эмансипацию – готовность личности принять эту свободу.

Особенности изучения женского движения в отечественной историографии

В советской историографии понятия «женский вопрос» и «женское движение» тоже часто выступали как синонимы. Но здесь это происходило в развитии марксистской интерпретации «женского вопроса» и отрицания женского движения как самостоятельного субъекта. Исторически это был результат политической борьбы в начале ХX века и господства марксизма в качестве «единственно верной теории» и единственной методологии в советской науке.

Методология изучения женского движения была заложена трудами А. М. Коллонтай, которая долгое время единственная из российских марксистов работала над этой темой. Тезис Коллонтай, что «женский мир, как и мир мужской, разделен на два лагеря <…> буржуазный и пролетарский»[56] показал путь применения марксистской теории к феномену женского движения и феминизма. «Родовыми пятнами» марксистского подхода выступают утверждения о политической несамостоятельности женского движения, опровержение его значимости (уже в силу только того, что оно носило либеральный характер), отрицание существования в России феминистского движения и утверждение в противовес тезиса о существовании женского пролетарского движения.

Подходы к изучению темы

Общая методологическая непроработанность темы социальных движений в отечественной науке определила ряд проблем в исследовании женского движения.

Тема общественных движений в советской науке на теоретическом уровне не разрабатывалась, и историки избегали давать определения женского движения в своих работах. Поэтому одной из особенностей и проблем историографии женского движения России в отечественной науке выступает «непрописанность», размытость базовых понятий темы, таких как «общественное движение», «женское движение», «женский вопрос», «феминизм», «суфражизм».

В качестве теоретического подхода в советской науке использован прием рассмотрения женского движения в широком и узком смыслах. В широком смысле под движением понималось любое политическое участие женщин, и прежде всего – участие в освободительном движении. В узком – деятельность женщин в самодеятельных женских организациях, вызванная особенностями их экономического и политического положения. Так, Большая Советская энциклопедия определяла женское движение как

борьбу женщин за уравнение прав с мужчинами в экономической, общественно-политической и культурной областях, а также их участие в общеполитической борьбе[57].

Часть исследователей, расширительно трактовавших женское движение, маркировали любую общественно-политическую деятельность женщин как участие в женском движении. И тогда становились возможным выводы, что «в 1870‐е годы не существовало какого-либо иного женского движения, кроме народнического»[58]. Все, чем занимались женщины в сфере политической – будь то работа в революционных и либеральных партиях, проведение специфических женских акций протеста, издание женских журналов, организация женских обществ и т. д., – все объявлялось женским движением. Тем самым стирался феномен женского общественного движения как женского. Широкое прочтение ключевого для темы термина при условии, что авторы не давали определения движению, вносило путаницу и делало работы по теме несопоставимыми и даже противоречащими друг другу.

Расширительное толкование феномена женского движения влекло за собой снижение его политической значимости и утверждение его политической несамостоятельности. Начиная с работ А. М. Коллонтай, либеральное женское движение определялось как движение, находящееся под идейным и организационным руководством кадетской партии, хотя на деле оно появилось на полвека раньше самой кадетской партии.

Кроме того, расширительное толкование женского движения использовалось в советское время в разного рода партийных, правительственных документах, было представлено в официальных изданиях. Большая Советская энциклопедия определила задачи женского движения после установления советской власти как

всемерное содействие строительству социализма, защиту социалистического отечества, вовлечение всех женщин в активную политическую и общественную деятельность[59].

Те исследователи, которые рассматривали движение в узком смысле, то есть изучали само женское движение, были поставлены в рамки классовой схемы анализа, выделявшего в нем два направления: буржуазное и пролетарское. Первые советские исследователи определяли участниц либерального женского движения и феминизма как представительниц буржуазии, что было заведомым и грубым упрощением. Затем, жонглируя тезисом о «буржуазности женского движения», они доказывали его незначимость для российского социума[60].

Исследователи позднесоветского времени отошли от подобной жесткой классовой интерпретации женского движения и избегали называть участниц движения буржуазками. В единичных монографиях, исследующих тему движения, они рассматривали его либо с позиций «женского вопроса»[61], либо вписывали составляющей частью в освободительное движение[62]. И та и другая постановка исследовательской проблемы правомерна, но не ставит объектом своего анализа собственно женское движение.

В советской науке была предпринята попытка рассмотреть женское движение как некий целостный социальный феномен через деятельность его организаций. З. В. Гришина – одна из немногих исследователей советского времени, которая в своем диссертационном исследовании «Женские организации в России. 1905 – февраль – март 1917-го»[63] сделала попытку теоретически обосновать значимость либерального женского движения для процесса социальных изменений. Она определила движение как «общественную деятельность женщин, вызванную особенностями их экономического, гражданского и политического положения. Наиболее полное отражение оно находит в деятельности организаций, созданных с целью борьбы за улучшение этого положения»[64]. К сожалению, диссертационное исследование Гришиной не было издано в виде монографии. В дальнейшей своей работе Гришина рассматривала женское движение именно как общественное движение, то есть как конфликтное взаимодействие женщин и власти[65].

В отношении изучения феминизма можно сказать только одно: ни как движенческая практика, ни как теория, ни как идеология движение в советское время не исследовалось совсем. В ранней советской историографии русский феминизм упоминался только в контексте борьбы партии большевиков за вовлечение работниц в революционное движение и рассматривался как буржуазное движение женщин, стремящихся к обособленной борьбе женщин за их равноправие с мужчинами при сохранении капиталистического строя[66]. Этот тезис – результат политической борьбы, не имеющий к науке никакого отношения.

В позднесоветское время русский феминизм также стал жертвой идеологических установок. Он определялся как антимужское движение, не характерное для России[67]. Симптоматично, что российское движение женщин рубежа XIX–XX веков в этих исследованиях определяли как «женское движение», а развивающееся параллельно и одновременно движение женщин в западных странах – как «феминистское». При этом движения были аналогичны по своим целями, типам организаций, социальному составу участниц, коллективным действиям и так далее. Это неудивительно: господствующая идеология определяла выводы.

В постсоветское время произошло переосмысление теоретических основ изучения женского движения. Появились работы монографического характера, написанные с применением разных теоретических подходов, в том числе гендерного, и теорий таких социальных наук, как политология, социология общественных движений. Ушел в прошлое идеологический диктат. В результате изменились не только подходы к исследованию движения, но и отношение к нему, оценка его результатов.

Первая монография постсоветского времени о женском движении России первой волны (середина XIX – начало ХX века) принадлежит О. А. Хасбулатовой[68] и написана с позиций историко-политологического анализа. Затем последовали книги С. Г. Айвазовой[69], О. А. Хасбулатовой и Н. Б. Гафизовой[70]. В этих исследованиях положение женщин в российском обществе описывается в терминах дискриминации, факт существования женского движения признается закономерным и важным для развития гражданского общества и становления демократического государства. Женское движение рассматривается как противостояние власти и женщин в лице женских организаций, а сами организации – как оргструктура движения.

В этих работах даются следующие определения женского движения:

совокупность многих женских организаций, групп и объединений с фиксированным и нефиксированным членством, которые активно действуют в обществе с целью удовлетворения какого-либо материального, социального, политического, духовного или иного интереса, корректировки государственной политики с целью достижения гендерного равенства – фактического равноправия женщин и мужчин в различных сферах общественной жизни[71];

особая форма политического и социального действия, направленного на принципиальные изменения в традиционных отношениях власти – на политическую модернизацию общества[72].

Ушло в прошлое отрицательное отношение к феминизму и отрицание его существования в России. В работах Айвазовой было положено начало изучению русского феминизма. Она рассматривает феминизм и как концептуальное обоснование женского движения, и как философию и идеологию

даже не столько собственно женского равноправия, сколько освобождения личности из-под репрессивной власти рода, отделения, автономизации индивида от родового начала[73].

Периодизация женского движения

Вопрос о периодизации женского движения России всегда был важен для историков при анализе движения. На эту тему размышляли авторы рубежа XIX–XX веков, советского времени, современные российские исследователи.

«Биографы» движения XIX и начала XX века брали за основу периодизации либо значимые события из истории движения, либо создание тех или иных женских организаций. Например, Союза равноправности женщин как нового типа политической организации женщин. Но так или иначе все они сходились во мнении, что движение стартовало в конце 1850‐х – начале 1860‐х годов.

В работах советского времени ряд авторов (Э. А. Павлюченко, С. Н. Сердитова, Г. А. Тишкин) определяет периоды движения, исходя из целей последнего: высшее образование, избирательное право, участие в революционной деятельности. Кроме того, в трудах А. М. Коллонтай, И. Ф. Арманд, С. Н. Сердитовой выделен этап становления рабочего женского движения[74].

З. В. Гришина в своем диссертационном исследовании связала этапы развития движения с событиями макроуровня и получила следующую картину: с 1850–1860‐х годов по 1905 год – начальный этап движения, постановка «женского вопроса»; 1905–1907 годы – становление политического характера движения; 1907–1914 годы – женское движение периода столыпинской реакции и начала нового революционного подъема; 1914–1917 годы – женское движение во время Первой мировой войны и Февральской буржуазно-демократической революции[75].

В диссертационной работе Е. П. Хмеляускене выделены два этапа женского движения: 1861–1905 годы – этап становления и 1905–1917 годы – этап политизации и расширения социальной базы движения[76].

О. А. Хасбулатова и Н. Б. Гафизова первым этапом – этапом становления женского движения – определили 1859–1894 годы, вторым этапом – этапом политизации и изменения инфраструктуры общества – 1895–1917 годы[77].

С. Г. Айвазова рассматривает российское женское движение более масштабно, выходя за рамки первой волны. Она выделяет три этапа отечественного женского движения, которые коррелируют с глобальными событиями в истории нашей страны.

Первый этап – 1861–1917 годы – развитие движения в условиях либерально-демократической модернизации; второй этап – 1917–1985 годы – движение в условиях социалистического строительства; третий этап – 1990‐е годы – движение времен перехода к рыночной экономике и демократическому правовому государству[78].

В предлагаемой работе в основу периодизации женского движения также положена идея о том, что генезис движения напрямую связан с изменениями структурных макроусловий. Другими словами, изменения социально-экономических, политических, организационных возможностей общества (внешних факторов макроуровня), которые являются одновременно и ресурсами движения, суть важнейшие факторы, позволяющие сформироваться общественному движению. Так, события 1860‐х годов определили одни цели, направленность, тип организаций, коллективных действий и лидерства в женском движении. Введение избирательного права, создание русского парламента в виде Государственной Думы потребовало других действий, лидеров, идеологии, обосновывающей претензии женщин на политические права.

Внешние ресурсы движения рассматриваются на двух уровнях: макроуровень (политические и общесоциальные условия, которые формируют принципиальные возможности появления общественного движения в конкретной исторической ситуации) и мезоуровень (социальные институты, отношения на уровне социальных групп).

Другая идея, положенная в основу периодизации: женское движение и феминизм – два неразрывно связанных между собой этапа одного движения. Феминизм вырос из женского движения, переосмыслив опыт женского движения и теоретически обосновав наличие интересов женщин как большой социальной группы и их дискриминации по признаку пола.

Поэтому первый этап движения женщин приходится на 1858–1905 годы. Он определен как этап женского движения. Его суть состояла в попытке улучшить положение женщин в традиционном российском обществе, найти возможности для развития личности женщины, ее самореализации. Гендерная система общества не ставилась под сомнение, проблемы женщин не осмыслялись с теоретических позиций, идеология движения отсутствовала – в ней еще не было нужды.

1858 год – год встречи основательниц российского женского движения, время первых разговоров, обсуждений проблем женского участия в делах общественности и инициирования первой самодеятельной женской организации. Заканчивается первый этап движения в 1905 году с принятием избирательного закона, который нарушил баланс гендерного бесправия российского населения и сделал женщин аутсайдерами институциональной политики. Макроусловия развития движения изменились, и это привело к принципиальным изменениям в движении.

Второй этап движения – феминистский. Он стартовал в 1905 году и завершился в 1918‐м. Начиная с 1905 года, цели движения были пересмотрены и поставлены узко и конкретно. Деятельность активисток женского движения по достижению целей заставила их усомниться в справедливости социальной организации общества. В конце XIX века в речах и статьях участниц движения зазвучали идеи, которые с полным правом можно назвать феминистскими: другими словами, начала формироваться феминистская теория и идеология. 1905 год дал новые аргументы к развитию теории и идеологии феминизма. В этот год появилась первая женская организация с политическими целями. Изменился репертуар коллективных действий. Эти изменения были вызваны к жизни процессами демократизации российского общества, появлением внешних ресурсов, которые выразились в открытии новых политических возможностей, таких как введение избирательного права, изменение масштаба политических отношений, появление новых политических структур. 1918 год – конец второго этапа. Политические условия опять изменились. Женские организации самораспустились или были закрыты властью. Это произошло повсеместно по стране – и в голодном и замерзающем Петрограде, и в Москве, и в провинции.

В новых политических и экономических условиях женское движение, используя идеи, традиции, опыт дореволюционного женского движения и феминизма, проявилось в виде советского феминизма. Несмотря на изменение социального состава участниц нового советского женского движения и советского феминизма, оно явилось продолжением (в других условиях функционирования) дореволюционного движения женщин первой волны.

В 1930 году первая волна советского женского и феминистского движений закончилась. Движение завершило цикл своего развития. Это произошло не потому, что движение решило поставленные задачи, исчерпало свой интеллектуальный, организационный, лидерский потенциал, а потому, что его цели и цели власти диаметрально разошлись и оно было принудительно ликвидировано «сверху».

Для отечественной историографии характерно исследование политической, социально-экономической, культурной ситуации в стране, или, говоря языком социологии, изучение внешних факторов макроуровня развития движения. Факторы среднего и индивидуального уровня не выстраивались или выстраивались фрагментарно, как дополнение. Поэтому упускались организационные возможности движения, его идеология и символика, мотивы, функции, роли участниц движения – параметры, важные для анализа движений с позиций социологии общественных движений. Таким образом, ряд тем и проблем движения, необходимых для понимания феномена общественного движения, не нашел освещения в отечественной историографии.

В работах последних лет этот пробел ликвидируется. С. Г. Айвазова изучает идеи русского феминизма, развитие в России темы прав женщин и их «освоения» в процессе модернизации страны[79]. О. А. Хасбулатова и Н. Б. Гафизова в своей работе обращают внимание на устойчивые представления, культурные нормы, бытовавшие в отношении женщин в российском социуме в XIX веке, и их значение для движения[80]. Н. Б. Гафизова разрабатывает тему взаимодействия россиянок с международными женскими организациями и установления контактов российского женского движения с международным. М. В. Рабжаева рассматривает процесс женской эмансипации сквозь призму гендерного конструирования и тем самым освещает латентный период женского движения[81].

В отечественной историографии зафиксирован факт существования женского пролетарского движения. Традиция ведет свое начало с трудов А. М. Коллонтай. Именно она реализовала в своих работах бытовавший среди социал-демократов в конце XIX – начале ХX века тезис о буржуазном и пролетарском женских движениях. Первое, по ее мнению, объединяло «буржуазок», под которыми понимались женщины всех непролетарских слоев общества. Второе объединяло работниц.

Возможно, в Германии и Финляндии существовало реальное пролетарское женское движение, на которое ссылалась А. М. Коллонтай. Но в России не было самостоятельных женских рабочих организаций и, соответственно, женского рабочего движения. Коллонтай определила своей политической задачей создание женского пролетарского движения. И хотя она положила немало сил и времени на осуществление этой идеи, сделать этого ей, разумеется, не удалось. Те работницы, которых она подготовила для участия в Первом Всероссийском женском съезде, или те, которые вошли в созданное ею Общество взаимопомощи работниц, не являлись представительницами и выразительницами интересов широких масс российских работниц как особой социальной группы. Любое движение предполагает формирование коллективной идентичности, определение интересов своей группы, самодеятельности в создании организаций (оргструктуры движения) и акций, выработку идеологии движения, взращивание своих лидеров. Один человек не в состоянии повлиять на самоопределение такой большой и инертной социальной группы, какой были женщины-работницы в начале ХX века в России, раскачать и организовать ее. Работа Коллонтай была лишь первым шагом российских марксистов навстречу работницам и первым шагом в осмыслении интересов пролетарок как специфической социальной группы.

Деятельность Коллонтай – политическая работа активистки социал-демократического движения. В 1905 году она обеспокоилась активизацией феминисток и установлением контактов между работницами и равноправками и попыталась отсечь работниц от конкурирующей политической силы в виде русского феминизма, мотивируя свои действия желанием не допустить «распыление рабочего класса по половому признаку»[82]. Коллонтай предложила социал-демократам создавать женские внутрипартийные группы, но была подвергнута критике за феминизм. Ее это не остановило, и в 1907 году она инициировала первую женскую рабочую организацию – Общество взаимопомощи работниц (Петербургский клуб работниц), – что позднее позволило историкам и политикам говорить о появлении в России женского пролетарского движения в начале ХX века. Впрочем, сама Коллонтай начинала его отсчет с участия женщин в первых рабочих забастовках в начале 1870‐х годов[83].

Таким образом, существующему либеральному женскому движению, феминизму, Коллонтай противопоставила пока еще не существующее женское рабочее движение. В подтверждение этого тезиса выступает факт отсутствия самостоятельных женских рабочих организаций, то есть оргструктуры движения. Деятельность равноправок Коллонтай оценивала, мягко говоря, с изрядной долей негативизма[84]. Р. Стайтс заметил (и с ним нельзя не согласиться), что Коллонтай намеренно искажала факты при описании деятельности русских феминисток[85].

Сложностей с интерпретацией рабочего женского движения в отечественной историографии было много. От партийной установки об отсутствии причин для возникновения движения до деклараций о его существовании. От рассмотрения его как «женской стороны» рабочего движения без собственной структуры с объяснением, что у работниц нет «специфических женских задач <…>, специфических интересов, отличающихся от интересов всего пролетариата» (Коллонтай)[86], до признания необходимости сепаратных женских пролетарских организаций как «дополнительных» к общим рабочим организациям и наделение их функциями «пропаганды и агитации» (Крупская)[87]. От определения их цели как борьбы в рядах пролетариата за всеобщее освобождение до постановки перед ними задач – совместной борьбы с мужчинами за свободу своего класса и «против угнетения женщин в обществе» (Коллонтай)[88].

Я придерживаюсь той точки зрения, что женское рабочее движение появилось в России только в 1917 году, когда произошло формирование коллективной идентичности работниц крупных городов, их самоидентификация как особой социальной группы; когда они выступили в защиту интересов собственной социальной группы, то есть предприняли первые самостоятельные акции. В качестве оргструктуры женского рабочего движения выступили организации, созданные для работниц феминистками и социалистами. В основу идеологии этого движения легли феминистские и марксистские тезисы. Предметное изучение женского рабочего движения еще ждет своего часа и своего исследователя. По моему мнению, его начало приходится на 1917 год, а окончание – на 1930‐й, когда были упразднены женсоветы, которые составляли оргструктуру движения.

Что касается вопроса о результативности движения, то советские исследования утверждали важность женского пролетарского движения в классовой борьбе пролетариата и оценивали вклад пролетарок очень высоко. Женское либеральное движение оценивалось либо как не сыгравшее значимой роли в развитии российского общества, либо как оказавшее усиливающееся воздействие на развитие революционного процесса в России. В работах последних лет этот вывод пересмотрен. Движение оценивается как субъект социального прогресса[89], как ресурс модернизации России[90].

Исходя из всего вышесказанного, можно сказать, что наличие довольно обширной историографии не означает изученности феномена женского движения первой волны в отечественной науке. Исторические исследования, посвященные «женскому вопросу», отдельным проблемам или периодам движения, не давали целостного представления о женском движении России на всем протяжении его существования. Эти исследования не анализировали проблемы, выдвигаемые движением, в терминах движения, то есть в плоскости специфического взаимодействия между властью и женщинами как представительницами особой социальной группы.

Это связано с традицией рассмотрения общественных движений с позиций марксистской парадигмы. Подобный подход не позволял осмыслить разнообразие форм развития общественных движений и приводил к описанию движений как явлений однозначных, определенных и заданных. В отношении женского движения ситуация складывается еще более драматично. Понятие класса плохо сочетается с категорией гендера: классовый подход отрицает обоснованность существования женского движения как такового и его влияние на процесс социальных изменений. Именно этим и объясняется невысокая степень изученности и обобщения российского женского движения первой волны в советской историографии, и особенно российского феминизма как составляющей его части.

В последние годы, как уже говорилось, появились работы обобщающего характера с опорой на методологию смежных социальных наук, которые отошли от марксистского анализа и представили женское движение в ином свете. Данная работа написана в продолжение этой традиции.

Зарубежная историография

Нужно признать, что более разнообразная и обширная историография женского движения России создана в западной науке. Зарубежные исследователи не были ограничены рамками «единственно верной» теории и методологии. Не связанные идеологическими установками, имеющие возможность использовать разное теоретическое обеспечение для изучения такого сложного социального объекта, как движение, они многое сделали для изучения темы.

Классической в этом отношении стала монография Р. Стайтса «Женское освободительное движение в России: феминизм, нигилизм и большевизм. 1860–1930» (1978)[91]. На русском языке книга издана в 2004 году.

Монография Стайтса написана на беспрецедентно большом и не вовлеченном в то время в научный оборот корпусе источников. Книга интересна по замыслу и по структуре, ее отличает высокое качество обобщения исторического материала. Результативность женского, феминистского движения оценивается автором высоко. Анализ движения в длительной временнóй перспективе позволил Стайтсу увидеть глубинные изменения российского общества в отношении женщин и роль женского движения в этих социальных изменениях.

Разные аспекты либерального женского движения освещены в работах Б. Петров-Эннкер[92], Р. (Голдберг) Ратчилд[93], Р. Стайтса[94], Б. А. Энгл[95], Н. Нунан[96], Ц. Уиттейкер[97]. Проблемам работниц и их прихода в общественные движения (рабочее и феминистское) посвящены исследования Р. Гликман[98]. Изучению практики большевиков в решении «женского вопроса», женского движения постреволюционных дней посвящены труды М. Бакли[99], А. Боброфф[100], Б. Е. Клементс[101], Г. Лапидус[102], Б. Б. Фарнсворт[103].

Именно зарубежным ученым мы обязаны первым обращением к теме русского феминизма. Помимо упомянутой монографии Р. Стайтса, Л. Эдмондсон сделала феминизм предметом отдельной монографии Feminism in Russia, 1900–1917[104]. Русский феминизм изучался также в трудах Б. Энгл, Р. Гликман, Р. Ратчилд, В. Брайсон[105].

В этих работах феминизм получил полную реабилитацию. Трактовался он широко, как деятельность женщин в интересах женщин. Стайтс отметил, что

из трех основных ответов на женский вопрос, возникших в правление Александра II (феминизм, нигилизм, радикализм), именно феминизм первый четко сформулировал свою философию и предпринял конкретные действия[106].

В трудах зарубежных исследователей освещена именно деятельная сторона феминистского движения. Идеология, философия его практически не исследовались этими авторами. Это ни в коем случае не упрек, а определение этапа в исследовании русского движения в зарубежной историографии. Работа ученых, изучавших архивные документы на чужом языке, вызывает только уважение и благодарность.

Итак, в данном исследовании базовые понятия темы понимаются следующим образом.

«Женский вопрос» – осмысление индивидуальных проблем женщин как социальных, возникших в связи с изменением их самоидентификации и требованием ими права на реализацию своих интересов и возможностей в публичной сфере. «Женский вопрос» связан с изменением положения женщин разных социальных слоев в силу изменения их социальных ролей в обществе под воздействием процесса модернизации.

Женское движение – общественное движение женщин, в основе которого лежит принцип рассмотрения любой социальной проблемы с точки зрения женщин. Движение порождает дискурсы и практики, которые критикуют социальные условия дискриминации, с которыми сталкиваются женщины, а также предлагает различные модели трансформации этих условий[107]. Женское движение является самоорганизующимся субъектом и представляет интересы женщин как специфической социальной группы.

Суфражизм – движение женщин за предоставление им одинаковых с мужчинами избирательных прав, которое часто определяется как направление феминизма[108]. Термин пришел из Великобритании, где суфражизм имел самую длительную историю в Европе и достиг своего максимального развития:

Движение за политическое равноправие женщин получило название суфражизма. Сам термин «суфражизм» в переводе с английского означает избирательное право вообще, но благодаря английским феминисткам, использовавшим это понятие в отношении прежде всего избирательных прав женщин, он вошел в историю как определение политического направления в феминизме[109].

На мой взгляд, такой подход справедлив, так как суфражизм был «по сути дела попыткой изменения всей устоявшейся, традиционной системы гендерных отношений»[110].

В отношении феминизма дело обстоит сложнее. Базовым является утверждение, что это теория равенства полов, которая лежит в основе социального движения женщин. Но нередко феминизм трактуют шире: как действия в защиту прав женщин, основанные на представлениях о правовом равенстве полов (в этом случае термин может употребляться как синоним женского движения)[111].

Феминизм как теория появился в XVIII веке. Согласно «Словарю гендерных терминов» (2002):

Феминизм возник из признания того, что есть нечто несправедливое в общественной оценке женщины. Он пытается проанализировать основания и уровни подавления женщин и достичь их освобождения. Последнее понимается далеко не однозначно[112].

Эту расплывчатость феминизма как социального движения отмечает и другая исследовательница, О. А. Воронина:

Если «рабочее женское движение» или суфражизм ставили перед собой весьма четкие и вполне достижимые цели (первые – работу для женщин, вторые – избирательные права), то те, кто еще в прошлом веке называли себя феминистками, выступая в защиту прав женщин, боролись за нечто эфемерное, считающееся несуществующим или, по крайней мере, несущественным для женщины в рамках традиционной западной культуры – за достоинство женщины, самоценность ее личности, независимость и индивидуальную свободу. Феминистки поддерживали борьбу за те или иные конкретные права женщин, но тем не менее всегда считали получение женщинами этого «джентльменского набора» (право на труд и равную его оплату, политические и гражданские права и т. д.) явно недостаточным для подлинной эмансипации женщины[113].

Первая волна феминизма пришлась на XIX – первую половину ХX века и основной его целью как движения являлось достижение юридического равноправия женщин. Поэтому зачастую феминизм и суфражизм также используются как синонимы. Вторая волна феминизма началась в середине XX века и представляет собой борьбу за фактическое равноправие женщин.

В научной литературе термин «феминизм» трактовался в раннее советское время как буржуазное движение за уравнение в правах женщин и мужчин, которое несло в себе печать «реакционности и ограниченности», в отличие от пролетарской борьбы за женское равноправие[114]. В позднесоветское время (1980‐е годы) в энциклопедических изданиях этот термин просто пропускали. В постперестроечных философских словарях феминизм рассматривался в трех плоскостях: «социальное движение <…>, жизненные принципы, целостная система взглядов, при которой человек не имеет предубеждений по поводу пола <…> и философско-культурологическая концепция анализа понятия пола <…>»[115]. В применении к движению феминизм сегодня рассматривается как идеология равноправия женщин[116], то есть как идеология феминистского движения.

Все феминистские теории базируются на следующих постулатах: женщины как социальная группа занимают подчиненное положение в обществе, это положение несправедливо, оно поддерживается доминированием мужских ценностей и контролируемыми мужчинами институтами социальной, политической, культурной и семейной власти[117]. По своему характеру это революционная идеология, поскольку она нацелена на упразднение патриархата – системы политических отношений между полами, характеризующейся доминированием мужского и подчиненностью женского в обществе[118].

Феминизм подразумевает разные формы сопротивления женщин как социальной группы, но прежде всего это теоретические аргументы в защиту равноправия полов[119]. И, добавим, вытекающая из них движенческая практика.

Наиболее кратким и емким мне представляется определение Карен Оффен, которое и взято за основу в данном исследовании. Феминизм – система идей и общественное движение за социально-политические изменения, основанные на критическом анализе привилегированного положения мужчин и подчиненного положения женщин в данном обществе[120].

Часть I. Первый этап женского движения России: 1858–1905

Глава 1

Внешние факторы генезиса женского движения

Кризис традиционного общества. Политический и социально-экономический контекст возникновения движения

Согласно теории мобилизации ресурсов, общественные движения формируются в том случае, если фундаментальные социально-экономические и политические изменения в обществе создают возможность для их возникновения. Эти изменения рассматриваются как внешние, макроуровневые ресурсы движений, потому что они меняют организационную структуру общества и положение в нем различных социальных групп. Эти социально-экономические и политические изменения произошли в российском обществе в середине XIX века, и они хорошо описаны в отечественной историографии.

Социально-экономическая ситуация в стране в 1850‐е годы была сложной – в России накопилось социальное, техническое и кадровое отставание. Существующее крепостное право сдерживало развитие промышленности и сельского хозяйства. Кризисные явления проявлялись в низкой производительности труда подневольных крестьян. Барщинное хозяйство тормозило развитие товарно-денежных отношений. Это вело к разорению помещичьих хозяйств, залогу и перезалогу поместий в кредитных учреждениях. «Никогда не было столько имений, описанных и назначенных к продаже, как ныне, никогда дворянство не было более, чем ныне, обременено долгами», – свидетельствовал известный общественный деятель, славянофил и либерал А. И. Кошелев[121].

Попытки наиболее предприимчивой части поместного дворянства поднять производительность труда, увеличить доходность своих хозяйств были малорезультативны. Внедрение сельскохозяйственных машин, новых культур, улучшение агротехники и т. д. не давало результата – феодальное жизнеустройство отторгало подобные инновации. К середине XIX века более 12% дворян-помещиков продали свои имения, в 1859 году были заложены имения с 7 млн крепостных крестьян, то есть 2/3 крепостного населения[122]. Промышленный переворот, начавшийся было с конца 1830‐х годов, стопорился отсутствием вольнонаемного труда.

Внутренняя политика Николая I характеризовалась консервацией феодальных институтов, опорой на дворянство, подавлением личности и проявлений индивидуализма, поддержанием традиционной патриархальной коллективной идентичности, ценностей и институтов феодальной корпоративности.

Поражение в Крымской войне (1853–1855) и вызванное им потрясение сыграло роль спускового крючка и выступило внешним фактором политического характера, вызвавшего социально-экономические и политические изменения в российском обществе.

Поражение обнажило социальные, экономические и политические проблемы, давно имевшие место в стране. Историк С. М. Соловьев писал, что это была расплата за тридцатилетнюю ложь, тридцатилетнее давление всего живого, духовного, подавление народных сил, превращение русских людей в полки, за полную остановку именно того, что нужно было более всего поощрять, чего, к несчастью, так мало приготовила отечественная история – самостоятельности и общего действия. Страна всколыхнулась. Начался кризис дворянского государства, приведший к его краху. «Севастопольским разгромом кончился дворянский период русской культуры. Буря всколыхнула русское море до дна, во всех слоях его. Непочатые глубины поплыли наверх. Крепостное право зашаталось и рухнуло. Россия не могла и не хотела оставаться государством ни военным, ни дворянским. Клич всесословности пронесся над страною» – так описал ситуацию известный публицист А. Амфитеатров[123].

Совпавшая с поражением в войне смерть «деспота» Николая I была эмоционально воспринята во всех слоях общества как конец произвола, как возможность открытого обсуждения жизненно важных для страны вопросов. Новый император Александр II слыл либералом. Строгости режима действительно уменьшились.

Таким образом, к середине 1850‐х годов в стране изменилась структура политических возможностей, появились условия для формирования социальных движений.

Понятие «структуры политических возможностей» используется в социологии общественных движений для анализа влияния политической ситуации (контекста) на формирование социальных движений. Это понятие помогает объяснить, почему сходные по целям общественные движения вырабатывают разные стратегии, имеют различную организационную структуру и достигают разных результатов в различных обществах. Американский социолог С. Тэрроу[124] включает в структуру политических возможностей лишь те показатели и характеристики политического режима, которые могут выступать ресурсами движения, то есть могут использоваться социальными движениями для достижения своих целей. Он выделяет следующие показатели: степень открытости политической системы, степень стабильности расстановки политических сил, наличие у движения союзников в рамках политической системы.

Рост оппозиционных настроений привел к открытой критике рабства, социально-экономической отсталости страны, патриархальных устоев общества. Крестьянский вопрос открыто встал на повестку дня, зазвучали требования судебной и образовательной реформ.

Началась работа нации над переходом от идеи служилого государства и «старых московских понятий» к идее, что все социальные элементы России должны быть призваны к общественному служению на благо страны. Возникла «обличительная» литература (1856–1859) как подцензурная, так и «списочная». «Писаные тетради наводняют нас», – жаловался сенатор К. Н. Лебедев[125]. По свидетельствам современников, ряд новых поднятых вопросов вызвал появление переводной литературы по разным отраслям знания. Эти вопросы обсуждались в журналах того времени, особенно в «Современнике», где тогда писал Н. Г. Чернышевский[126].

На повестку дня встала проблема свободной личности. Обрели популярность идеи Н. И. Пирогова и Д. И. Ушинского о воспитании свободных, сознательных не подданных, но граждан.

«Умственные течения» – процесс переоценки старых ценностей и их смены —происходили во всех слоях общества. Вопросы ставились о счастье общественном и личном, о благе государства и индивида. Офицеры, по свидетельству «шестидесятника» Н. В. Шелгунова[127], выходили в отставку, чтобы завести лавочку или магазин белья, чтобы открыть книжную торговлю, заняться издательством или основать журнал.

На повестку дня встал семейный вопрос: проблемы отцов и детей, отношения жен и мужей. По мнению многих современников, семейные отношения с 1860‐х годов испытали полную революцию. Патриархальный семейный уклад рассматривался как пережиток крепостничества и также подлежал уничтожению. Поэтому «женский вопрос», включавший в себя проблемы личной свободы женщин, семьи, быта, образования и труда женщин, был внесен интеллигенцией в программу демократических реформ.

Легальная возможность реализовать глубинные настроения общественности, возможность «делать дело» появилась только в конце 1850‐х годов. Представители образованных и привилегированных слоев общества использовали открывшиеся возможности для создания разного рода салонов, кружков, ассоциаций, обществ, отражающих интересы различных профессиональных, политических и социальных групп. Именно в них шло обсуждение российских проблем, формировалось самосознание представителей образованных социальных групп и классов, прежде всего поместного дворянства, из которого вышли многие видные деятели русского либерализма.

Эти люди ратовали за либерализацию общественной и экономической жизни. Они начали работать на благо будущих реформ, либо становясь частью российского чиновничества, либо поддерживая начинания прогрессивных его представителей, и стали реальными общественными деятелями. Именно они позднее оказали существенное давление на ход подготовки и темп прохождения реформ. Поколение «лишних людей» – реальных прототипов Онегиных и Печориных с их оторванностью и житейской неприспособленностью – уходило в прошлое. В это же время формировались такие субъекты политических отношений, как организованный труд и капитал.

Этот освободительный порыв всей нации хорошо отражен в воспоминаниях современников. Так, Н. Белозерская писала:

Живое время, полное надежд! Люди, искренне веровавшие в лучшее будущее России, посвятили все свои силы проведению реформ, служили делу до конца, несмотря на все препятствия. <…> Сила общества шестидесятых годов заключалась в его солидарности, которая сказывалась на частых и многолюдных сборищах того времени, где сходились люди всех слоев общества, всякого возраста: средних лет, старики, молодежь[128].

В 1857‐м – первой половине 1858 года в стране начало оформляться либеральное движение, в рамках которого зародилось женское движение. В это время формулировались идеи русского либерализма, выделялись его центры, появлялись лидеры. Главными идеями либерализма были освобождение крестьян; введение законов, гарантирующих гражданские права; установление равенства всех классов перед законом; введение независимого суда, представительного правления, местного самоуправления. Цель либералов – мирный переход России на путь постепенной модернизации.

Распространение либеральных настроений происходило в самой широкой дворянской среде, чему способствовала удушающая атмосфера, сложившаяся в стране в тридцатилетнее царствование Николая I (1825–1855). Стагнация общества, недовольство существующими порядками толкали представителей привилегированных классов, русскую интеллигенцию в самом широком смысле слова на путь включения в политические отношения, на поиск и определение своей социально-политической ниши.

К. Д. Кавелин и Б. Н. Чичерин – одни из основателей русского либерализма – писали в совместном письме:

Задыхаясь под мучительным гнетом, русская мысль ищет себе хоть какого-нибудь исхода. Поставленная между бессмысленной, <…> преступной бюрократией и невежественной массой, она не имеет сама по себе никакого политического значения[129].

Вывод, что в России интеллигенция слишком долго оставалась невостребованной, что радикализировало ее[130], подтверждается тем же Кавелиным: «Эта невозможность делать, писать и говорить меня ожесточили наконец»[131].

При объяснении понятия «русская интеллигенция» исследователи обращают внимание не только на образованность этой социальной группы, на производство ею новых идей, мыслей, языка, но и на такие ее черты, как социальное мессианство, верность общественному долгу, антибуржуазность, презрение к обывателю и к Западу как воплощенному мещанству. В описываемый период было популярным определение интеллигенции как «умственного пролетариата». Во всех определениях русской интеллигенции явно присутствует ощущение некоторой специфичности этой группы. В данной работе используется определение М. Могильнер, которое выявляет эту специфичность и потому представляется точным и исторически корректным:

Интеллигент – это интеллектуал в модернизирующемся обществе и именно поэтому выполняющий ряд несвойственных интеллектуалу функций по реорганизации общества в поисках установления собственной комплексной (интеллектуальной, социальной и политической) идентификации[132].

Русская интеллигенция, «люди живой общественной деятельности», по выражению XIX века, или просто общественность[133], напрягали все силы, чтобы взять социальную инициативу на себя, создать свое новое, независимое положение. Делалось это за счет культурной работы, нацеленной на сглаживание социально-культурных и национальных антагонизмов, утверждение идеалов справедливости, прогресса и терпимости, принятие и адаптацию достижений западной цивилизации к национально-историческим условиям, расширение народного просвещения и правового порядка, межнационального взаимопонимания[134]. Именно интеллигенция была движущей силой процесса мобилизации в социальных движениях. Здесь термин «мобилизация» означает готовность к действиям или само действие. В нем отражается рациональное начало движения.

Власть в лице императора сделала вывод, что «лучше отменить крепостное право сверху, нежели дождаться того времени, когда оно само собой начнет отменяться снизу»[135]. В 1857 году был учрежден Секретный комитет по крестьянскому делу «для рассмотрения постановлений и предположений о крепостном состоянии», созданы губернские комитеты для обсуждения «местных особенностей и дворянских пожеланий».

В первые годы царствования Александра II был проведен целый блок либеральных, «уравнительных» реформ: крестьянская (1861), финансовая (1860‐е), университетская (1863), земская (1864), судебная (1864), печати и цензуры (1865), городская (1870), военная (1860–1870‐е).

Основная реформа – освобождение крестьян – внесла коренную перемену в «русский общественный порядок» (С. Ф. Платонов). Если до этого времени землевладельческое дворянство заправляло всеми делами в уездах, все правительственные должности занимали дворяне, а другие классы не принимали участия в государственной жизни, то теперь в уездах рядом с дворянским обществом возникли крестьянские сельские общества, появились землевладельцы из горожан. Все землевладельцы, обладавшие недвижимостью определенной ценности, а также сельские общества получили право избирать из своей среды гласных в уездные собрания, которые руководили хозяйственными делами в уезде.

Произошли изменения в экономике, оживилась торговая и промышленная деятельность. Правительство продавало в частные руки казенные фабрики и заводы, поддерживало акционерные общества, учреждались частные банки и т. д. Всепоглощающая государственность в экономике исчезла. Между городами и уездами установились новые связи, уничтожавшие прежнюю сословную разобщенность. Жизнь стала носить характер более демократический.

Утратив из‐за реформы свое привилегированное положение, дворянство очутилось в тяжелом материальном положении. В большинстве своем оно не смогло перейти от старых форм хозяйствования к новым, разорялось, теряло земли, которые перешли в крестьянские и купеческие руки, —

писал С. Ф. Платонов в «Полном курсе лекций по русской истории»[136]. Упадок дворянства и демократизация общества было первым, по мнению Платонова, следствием реформ.

Вторым следствием, по Платонову, была либерализация духовной жизни, или «умственное брожение радикального политического характера».

Осознание правительством катастрофического положения страны, поиски путей выхода из кризиса, проведение реформ способствовали повышению открытости политического режима. Открытая политическая система характеризуется высокой степенью «отзывчивости» власти к требованиям, выдвигаемым снизу, в отличие от закрытой, характеризующейся репрессивными мерами по отношению к любым инициативам и коллективным действиям и требованиям снизу. Этот показатель некоторые исследователи[137] считают важнейшим фактором возникновения движения.

Именно это продемонстрировала российская политическая система. Свидетельством изменения ее стали не только сами реформы, но и сопутствующие им общественные настроения, новые «умственные течения в области вековых традиций» (Р. В. Иванов-Разумник), новые либеральные формы жизни, способствующие личностной свободе. Это дает нам право охарактеризовать предреформенный период как время повышения открытости политического режима.

Деятельность журналов самых разных направлений – радикального «Современника», «Русского слова», западнического «Русского вестника», славянофильской «Русской беседы», а также «Вестника Европы», «Дня», «Отечественных записок», «Дела», появление в 1856 году новых педагогических журналов и знаковой, идейной статьи Н. И. Пирогова «Вопросы жизни»[138] – была составляющей этого процесса.

Высочайшее повеление от 17 января 1857 года о праве на заведение в столицах частных пансионов и школ и признание монополии государства в вопросе среднего образования вредной, открытие в 1858 году женских всесословных училищ (гимназий), в 1860‐х годах – воскресных школ, открытый доступ в университеты и появление в университетских аудиториях посторонней публики – и мужской, и женской молодежи, оживление университетской жизни – все это свидетельствовало о некоем диалоге общественности и власти, о молчаливом согласии власти решать некоторые социальные проблемы в союзе с общественностью. Одним из новшеств общественной жизни стало солидарное участие женщин в делах мужской интеллигенции. Восторженные женские отзывы о той поре зафиксировали чувство сопричастности женщин к большому делу, ощущения востребованности своих сил, знаний, умений и обнаружение легитимного выхода «во всеобщее» – в публичную сферу жизни. Женщины продемонстрировали новые женские практики общественного служения, работая в воскресных школах или создавая свои частные учебные заведения после закрытия воскресных школ, которое последовало уже в 1862 году. Например, школа для девочек и девушек, открытая А. К. Европеус (супруги П. И. Европеуса) в своей квартире в феврале 1865 года, в которой она бесплатно преподавала иностранные языки. Или бесплатная языковая школа ее свояченицы Э. В. Европеус. Или семинарий для сельских учительниц А. Солодовниковой. Начала формироваться когорта культурниц и женщин-педагогов, усвоивших передовые научные взгляды, таких как, например, Х. Д. Алчевская. При активном участии женщин появился новый тип светской начальной школы, перешедшей на попечение земств.

В 1859 году состоялся первый женский поход в университет, в 1862 году – в Медико-хирургическую академию. Претензии женщин на высшее образование обрели характер политического требования. Правительство ответило на это работой комиссий по вопросам высшего женского образования в 1861, 1868, 1873–1876 годах.

Идеи изменения не только форм общественной жизни, но и семейного уклада на такие, которые обеспечили бы полное равенство людей и безусловную свободу каждой отдельной личности, все более набирали силу. Ответом стала работа комиссии по брачному законодательству в 1861–1864 годах, в 1881 году.

Р. В. Иванов-Разумник счел возможным назвать период с 1856 по 1861 год эпохой «общественного доверия к начинаниям правительства», а 1861 год – «гребнем волны, высшей точкой, достигнутой интеллигенцией и бюрократией»[139]. В отечественной историографии этот период определен как общий кризис дворянского государства. С позиций социологии общественных движений его можно обозначить как период изменения степени открытости политической системы и формирования структуры новых политических возможностей.

Но за созданием учреждений на выборных началах – судебных и земских – не последовала политическая реформа, которая привлекла бы представителей различных классов к высшему управлению государством. Между тем русское общество, развивая идеи нового демократического государства и свой деятельный потенциал, не могло, да и не хотело остановиться в своем поступательном движении и стремилось к дальнейшим достижениям в социальной жизни – к представительному правлению.

Законоположение 19 февраля 1861 года, по сути дела, никого не устроило. Накопившиеся социальные и культурные противоречия раскалывали российское общество. Дворянско-демократические, либеральные силы переживали одновременно подъем и недовольство, которое было выражено на губернских съездах в 1862 году.

Далеко не вся интеллигенция ориентировалась на либерально-реформаторскую деятельность. Недовольная ходом реформ, часть русской общественности обратилась к революционным идеям и идеалам. Разночинно-демократическая, радикальная интеллигенция развивала социальный критицизм, пересматривала традиционные ценности и нормы, осуждала индивидуализм, интересы отдельной личности подчиняла коллективным интересам, так называемому народному делу, клеймила участников культурной работы как «приспособленцев» и «соглашателей», осуждала тактику умеренности и постепенности, высмеивала ее под видом теории малых дел, требовала радикальных действий и взяла курс на уничтожение существующего строя.

Социалистическая проповедь Н. Г. Чернышевского, оппозиция А. И. Герцена, разрушительный критицизм Д. И. Писарева также были чертами 1860‐х годов.

Революционная пропаганда влияла и на либеральную интеллигенцию. Идеи «Великорусса» о несостоятельности «настоящего образца правления» в России и необходимости замены его на конституционный строй находили разумными в среде либеральной интеллигенции. В. И. Ульянов-Ленин так охарактеризовал это время:

Классовые антагонизмы буржуазного общества были совершенно еще не развиты, подавленные крепостничеством, когда это последнее порождало солидарный протест и борьбу всей интеллигенции, создавая иллюзию об особом демократизме нашей интеллигенции, об отсутствии глубокой розни между идеями либералов и социалистов. Правительство металось между желанием завершить реформы и страхом перед обнаружившейся оппозицией, перед революционной пропагандой, инициативами «передовой общественности»[140].

Отсюда происходила его противоречивая и половинчатая политика. Если 1860 год, по мнению Н. В. Шелгунова[141], был началом нового периода в жизни и истории России, то 1861 год – гребнем демократической волны, пиком открытости политической системы и началом конца периода доверия. В 1861 году появилась прокламация «Великорусса», подвигающая общество на борьбу. Летом того же года – прокламация «К молодому поколению», за которую «творец женского вопроса» в России М. Л. Михайлов получил шесть лет каторги, а правительство – свой первый политический процесс нового царствования.

1861–1866 годы – время проведения реформ и одновременно расхождения правительства и общественности в своих ожиданиях и путях реализации своих представлений.

Эмансипационные идеи и процессы развивались по трем направлениям: эмансипация крестьян от помещиков, женщин – от семейных традиций, граждан – от государства.

На политической сцене заявили о себе три политические силы, сформировались три политических игрока: правительственный лагерь, либеральный и радикальный.

Лидеры русского либерализма осмысливали две основные проблемы: освобождение личности и введение «государственного властвования» в рамки правомерности и в соответствии с потребностями и желаниями населения. П. Б. Струве писал:

Суть либерализма, как идейного мотива, состоит в сознательном утверждении свободы лица. <…> И либерализм, и консерватизм суть не только идеи, но и настроения, точнее – сочетание сознанной идеи с органическим, глубинным настроением[142].

Народническая идея оформилась в доктрину радикальных сил, привела к принятию мысли о насилии и терроре как эффективных средствах переустройства общества. Позднее для радикальной интеллигенции основной теорией, объясняющей социальные процессы и определяющей программу радикального социального переустройства общества, стал марксизм.

Шла мобилизация общественных сил и их натиск на правительство.

В 1862 году в Петербурге заполыхали пожары и под этим предлогом были закрыты воскресные школы. В тот же год был закрыт Вольный университет в здании городской Думы, временно закрыты «Современник» и «Русское слово», арестованы Н. Г. Чернышевский, А. А. Серно-Соловьевич, Д. И. Писарев. В 1863 году на университетскую свободу наложено вето: посторонние больше не допускались на лекции, и новый университетский устав объявил принципиальную невозможность учиться в университетах женщинам. На просветительскую энергию интеллигенции был тоже наложен запрет.

Манифест 19 февраля 1861 года – юридический шаг из феодализма в капитализм. Он перевел стрелку на пути развития России. Страна пошла по пути модернизации. В результате модернизации, связанных с ней процессов индустриализации, переструктуризации экономики, освоения новых форм экономических отношений, урбанизации изменилась политическая система и организационная структура общества, положение в ней различных социальных групп. Другими словами, реформы 1860‐х годов позволили оформиться социальным движениям как протестному поведению образованных социальных групп.

Мучительное продвижение России по пути модернизации с прорывами и отступлениями на старые позиции, с колебаниями и непродуманными, эмоциональными шагами правительства, с появлением трех ветвей власти, с проведением политических, экономических и социальных, культурных, образовательных реформ и т. д. создавали в разное время различные политические комбинации, определяющие мобилизационные ресурсы движения, диктующие, в свою очередь, репертуар коллективных действий: от охранительных к наступательным, и наоборот. Этот процесс коррелировал с процессами возникновения новых структур политической власти, с экономической ситуацией.

Эти макросоциальные процессы привели к формированию новых социальных классов – рабочего класса и буржуазии, а также к поиску самовыражения, новых форм своей коллективной идентичности такой специфической внесословной социальной группы, как разночинцы. На авансцене российской истории появились новые политические игроки.

Формирование новых социальных групп

Для первой четверти XIX века агентом социальных изменений, или «новым человеком» (в терминах того века), то есть человеком, готовым к реформаторству и социальным изменениям, был дворянин, декабрист. Дворянство было главным носителем культуры, просвещения, исторической традиции и было незаменимо при слабости русской буржуазии и темноте крестьянства. По сути дела, часть дворян взяла на себя роль третьего сословия и выступила против собственных привилегий[143]. Кризис 1859–1861 годов подвел черту под ведущей ролью дворянского сословия в процессах социальных изменений. Начался процесс отхода дворянства с ведущих политических и экономических позиций и ролей в обществе, отстранения их от ресурсов. Прежде всего от земли.

«Дворянский политический крах заставил искать других общественных слоев, куда бы переместить надежды России»[144], – констатировал ситуацию А. Амфитеатров. Разночинцы заявили о себе как социальная группа, претендующая на реализацию надежд России.

Их появление отмечено многими политическими и общественными деятелями. Н. А. Бердяев в своих заметках так зафиксировал их появление:

В 60‐е годы в интеллигенцию вошли новые социальные слои, прежде всего семинаристы; дворяне перестали господствовать, и появился более жесткий и более аскетичный душевный тип, более реалистический и активный. Эпигоны идеалистов 40‐х годов, «лишние люди», представляются людьми отошедшего века[145].

В. И. Ульянов-Ленин сделал акцент на другом: «Падение крепостного права вызвало появление разночинца как главного, массового деятеля и освободительного движения вообще, и демократической бесцензурной печати в частности»[146]. Но кто бы ни писал о разночинцах, все сходились на определении ведущей роли новой социальной группы в духовном и социальном развитии российского общества.

Понятие «разночинцы» довольно размыто. В литературе и публицистике XIX века они рассматривались как восходящие по социальной лестнице простолюдины с определенным набором личных черт и моральных качеств[147]. Под ними понимали и просто образованных людей недворянского сословия и определяли как некую единую социальную группу – «юридически неоформленную категорию населения России XIX века: выходцев из разных сословий, получивших образование»[148].

Таким образом, агентом социальных изменений, актором общественной жизни середины XIX века стал разночинец, демократ по убеждениям, человек, вступивший в мир в менее благоприятных условиях, чем дворянин, и имевший другой социальный опыт, вышедший зачастую из низов и хорошо знавший народную жизнь. Определяющими характеристиками этой группы были быстрая социальная мобильность, наличие образования или стремление к нему, потеря связи со своей средой, избавление от родительской опеки, ига патриархальной семьи (разрыв – уход – побег из дома), занятие полезной общественной деятельностью (работа в школах, больницах, в науке, литературе и т. д.).

Позднее на первое место в определении разночинца выступало не его социальное происхождение, а взгляды, политическая позиция, поведение, и тогда в эту категорию зачислялись лица дворянского происхождения – разночинцы по убеждениям. Во второй четверти XIX века развитие самосознания оппозиционных образованных групп породило позитивные образы, которые подразумевали определенный набор ценностей и личных качеств. Разночинец стал символом «правильных воззрений»[149]. Критическое отношение практически ко всем сторонам российской действительности, непримиримость к социальной несправедливости, представление о долге перед народом, стремление служить ему, ожидание перемен – характерные для разночинной среды умонастроения.

Таким образом, разночинцы – не класс, не сословие, а маргинализированная группа, состоящая из выходцев из различных социальных классов, сословий, социальных групп: дворян, мещан, купечества, духовенства, крестьян. Эти люди, утратившие связь со своей средой, а часто и средства к существованию, аккумулировали недовольство общества, переводя его на язык критики. Критика и ревизия осуществлялись разночинцами в отношении практически всех традиционных ценностей, идеалов, норм и предпочтений всех классов и слоев общества. Возможности этой группы лиц оказались широкими не столько в силу их численности, сколько в силу изменения

ситуативного и окружающего пространств, которые разночинцы занимали и через которые эта категория соприкасалась, в сущности, с любым элементом русского общества[150].

Претензии этой группы на влияние оказались реализованными. Под ее влиянием и контролем шел поиск новых идеалов и выработка новой ценностно-нормативной базы. Были пересмотрены морально-нравственные установки, идеалы, ценности общества, модели поведения мужчин и женщин. Определялось новое видение мира. «Все пошло в переборку», – говорили в то время, имея в виду, что все подвергалось критическому переосмыслению, начиная с основ российской государственности, религиозных воззрений, моральных норм и до внешнего облика.

Гендерное измерение сословно-классовой стратификации

Изменения сословно-классовой структуры общества, безусловно, имели и гендерный аспект. Пол выступил дополнительной характеристикой стратификационного процесса. Женщины привилегированных и полупривилегированных сословий, но особенно дворянки, в большинстве своем оказались в более сложном положении, чем мужчины того же сословия, в силу более жестких установок традиционного общества в отношении женщин. Проявление инновационного поведения, востребованного в новых условиях модернизирующегося общества, допускалось и поощрялось лишь со стороны мужчин, но отнюдь не женщин.

Помимо представлений о «правильном» женском поведении, накладывающих запрет на женскую активность в публичной сфере, существовали еще и законодательные ограничения. В середине XIX века они состояли в следующем[151]:

– женщина до 21 года не имела права на отдельный вид на жительство без разрешения отца или мужа, что существенно ограничивало ее мобильность. При этом муж имел право иска на принудительное возвращение ушедшей от него жены;

– брачное право регулировалось исключительно церковными законами, и потому развод был процедурой сложной и трудоемкой. Причин для законного расторжения брака было мало, а процедура их доказательства была унизительной. Для добровольного развода или разъезда супругов законных оснований не существовало. Хотя в России всегда существовала практика «самовольных» разъездов супругов (без развода) вне зависимости от законодательных разрешений или запретов;

– наследственные права женщин были меньше, чем у мужчин;

– для найма на работу или поступления на учебу женщине требовалось письменное разрешение отца, опекунов или мужа;

– достижение совершеннолетия (в 21 год) не влияло на изменение статуса незамужней женщины – она не могла получить свою долю семейной собственности. Только замужество повышало ее статус и позволяло ей получить свою часть собственности, стать более самостоятельной.

Разорение дворянских гнезд поставило перед женщиной-дворянкой проблему дальнейшего существования и даже выживания. Традиционная стратегия жизни – замужество и переход из дома отца в дом мужа – стала проблематичной. В первую очередь – по причине сохранившихся представлений об идеальном женихе – помещике-латифундисте и отсутствии таковых в реальной жизни. Мужская дворянская молодежь, решая проблемы собственной адаптации в новом пореформенном обществе, в массе своей не спешила обзаводиться семьями. Замужество и выполнение функций и ролей жены – матери – хозяйки в другой, чуждой социальной среде, скажем купеческой или мещанской, также влекло за собой ряд психологических проблем и оценивалось в общественном мнении как мезальянс.

По мнению Е. Некрасовой – женщины-врача первого выпуска Женских медицинских курсов в Санкт-Петербурге, прошедшей непростой путь адаптации в новой экономической и политической ситуации, – именно экономические причины подвигли русских женщин на деятельное отношение к своей судьбе. Она писала:

Экономические условия русской жизни и общественный переворот, совершившийся 19 февраля 1861 года, вызвали и женщину на борьбу за существование, потребовали и от нее непременного участия в труде. Вынужденная силой необходимости, а не модой – как казалось тогда многим, – она заявила свою готовность к приобретению одинаковых с мужчиною прав на знание и труд, заявила потребность высшего образования[152].

Важность проблем материального порядка для женщин дворянского круга подчеркивала активистка женского движения второго призыва Ольга Шапир:

Я работала всегда искренне <…> стараясь облегчить работу будущим женским поколениям в их стремлении не только к свету, к равноправности и просвещению, а также к экономической независимости, которая играет почти главную роль в жизни людей[153].

Население Российской империи различных социальных слоев и групп по большей части сходилось в своих представлениях о «женском вопросе» как о некой моде и потому видело в нем проблему падения женской нравственности. Именно эта установка определяла появление таких документов, как записка начальника III отделения графа П. А. Шувалова на высочайшее имя «О недопущении женщин на службу в общественные и правительственные учреждения» от 15 декабря 1870 года. Шувалов аргументировал свой отказ женщинам в праве на работу тем, что работа вне дома «имеет самое растлевающее действие на нравственность и самые губительные влияния на состояние семьи»[154]. Других проблем власть в отношении женщин не видела.

Эти социально-экономические изменения послужили основой процессов консолидации женщин, объединенных общими проблемами, потребностями, интересами.

Другой причиной, двигавшей женщинами в деле организации женского движения, была их вовлеченность в общий подъем, желание играть значимую роль в общественной жизни, реализовать собственное «я» на пользу обществу. Женщины, принадлежащие к образованным классам, так же как и мужчины этой группы, переживали ощущение свободы и общественных перемен, готовили себя к труду на пользу общества. Е. Юнге по этому поводу писала:

Бывают счастливые периоды в жизни <…> целых народов, когда дурные семена <…> как будто глохнут, а добрые всходят и пышно расцветают. Таким периодом было время так называемых «шестидесятых годов». <…> то незабвенное время, одно воспоминание о котором заставляет радостно биться сердца, <…> время подъема духа, бодрости, энтузиазма, <…> и та поражающая быстрота, с которой совершалось это движение. <…> благие перемены в понятиях <…> вступили в сознание большинства людей вдруг. Жившие в то время помнят, как, например, до 1859 года лучшие матери не кормили сами своих детей, лучшие люди признавали деятельность женщины только в своем доме и хозяйстве, и как внезапно взгляд на подобные вещи переменился[155].

Будущие лидеры женского движения заявили о себе тем, что быстро перешли от рассуждений и обсуждений к практическим делам и увлекли за собой женщин своего круга – «современных женщин наших средних интеллигентных классов» (по П. Ткачеву). Та же Е. Некрасова вспоминала:

Трубниковой и Стасовой я обязана многим. Они отвлекли меня от беспочвенного горячего увлечения широкими общественными задачами и идеалами и убедили приняться за общественную деятельность. Благодаря им я приняла участие в возникшем обществе переводчиц, а затем в учреждении высших женских курсов, присутствовала на всех общих и частных собраниях, дежурила на лекциях и прочее[156].

Другая представительница женской дворянской молодежи так вспоминала о своем вхождении в общественную работу и осознании своей новой идентичности:

С этого времени началась лучшая пора моей жизни. Еженедельные заседания Комитета были для меня праздничными днями, каждую «нашу пятницу» я ждала с радостным волнением и покидала заседание с убеждением, что я принята в среду исключительно выдающихся людей, творящих большое историческое дело, к которому и я теперь приобщена[157].

Именно эта категория женщин – дворянки, поставленные, с одной стороны, перед проблемой выживания, а с другой – разделявшие либеральные идеи и включившиеся в деятельность интеллигентских кружков 1860‐х годов, – начали поиск приемлемых для женщин своего круга путей выхода из создавшегося положения и составили в дальнейшем социальную базу женского движения. Право на труд было для них важнейшей задачей как по причинам экономического порядка, так и по моральным соображениям. Среди этих пионерок, прокладывавших пути к профессиональному женскому труду и одновременно отстаивавших интересы своей социальной группы, были Н. А. Белозерская, М. А. Богданова, А. П. Блюммер, В. И. Глушановская, А. М. Евреинова, М. Н. Коркунова, Н. И. Корсини, Е. И. Конради, Е. И. Лихачева, сестры Е. Н. и П. Н. Пыпины, Н. П. Суслова, М. К. Цебрикова, А. Н. Энгельгардт и другие.

Эти женщины представляли собой новую социальную группу женщин, оформившуюся в 1860‐х годах и получившую название «новых женщин». Наличие у них образования, свободного времени, а у некоторых – и средств позволило им выступить в качестве организаторов движения.

Мобилизационный контекст движения

Очевидно, что факторы макроуровня влияют на генезис общественных движений опосредованно, через функционирующие в обществе социальные институты и через взаимодействие на уровне социальных групп. Значимыми для генезиса женского движения первого этапа представляются институты прессы, литературы, семьи и образования, которые формировали политические возможности женского активизма, служили его мобилизационным контекстом.

Первая постановка вопроса. Генерализированные убеждения образованных классов и групп о «женском вопросе»

Либеральные идеи о равенстве всех перед законом, о соблюдении законности, о гласности в суде, о долге перед народом, о необходимости действовать во имя «общего дела» и т. д. были весьма привлекательны для российской интеллигенции, представителей образованных слоев общества. Ими вырабатывался идеал свободной личности, уважительное отношение к самовыражению индивида. Этими людьми усваивались и формировались такие базовые понятия либерализма, как частная жизнь и частная собственность. Все эти идеи и понятия, их составляющие, предстают как генерализированные верования эпохи 1860‐х годов. В социологии общественных движений генерализированные верования рассматриваются как тип «мягкой» идеологии, которая определяет проблемную ситуацию, осмысляет ее и убеждает участников событий в необходимости неких действий, которые бы стабилизировали ситуацию и разряжали социальную напряженность. Именно генерализированные верования определяют тип и направленность конкретных действий[158].

Эти идеи, вырабатываемые в либеральных интеллигентских кругах российского общества, подрывали базовые ценности и нормы традиционного общества. Распространение идеала свободной личности на женщин, определение для них новых норм, переосмысление концепции женственности вылились в общенациональную дискуссию по так называемому женскому вопросу. Проходила она очень болезненно. Инновационное поведение части российских женщин, их претензии на «другую жизнь» поддерживали высокий градус дискуссии. Практически все современники отмечали ее массовый и ожесточенный характер. М. К. Цебрикова, в частности, писала:

Ни один вопрос не бывал встречен таким бессмысленным глумлением и ожесточенной враждой, не бывал так извращен непониманием, тупоумием или злонамеренной клеветой, как женский вопрос[159].

Чуть дело дойдет до вопроса о правах женщин, то люди самых противоположных взглядов высказывают одинаковую непоследовательность и изумительное согласие в гонении идеи свободы и равноправности женщины[160].

Как уже говорилось, обсуждение «женского вопроса» начали представители мужской интеллигенции. Д. И. Писарев точной датой начала «женского вопроса» называл 1857 год[161], публицист А. Пальховский – 1858 год[162]. Другой известный публицист Н. Котляревский в своей довольно поздней статье отнес начало «женского вопроса» к 1851 году – времени первого знакомства россиян с идеями Дж. С. Милля, отказа от «фантазий» в отношении женщин и начала теоретического осмысления положения женщин в обществе[163].

Причины появления «женского вопроса» в России прогрессисты, то есть демократически настроенные интеллигенты, определяли как внутренние. Популярный публицист, критик и издатель А. С. Гиероглифов (1825–1900) писал:

Исключительно вследствие умственного и нравственного развития общества, в общественной жизни которого женщины начинают приобретать влияние и значение[164].

Лагерь противников «женского вопроса» настаивал на «привозном», то есть заимствованном его характере.

В начале 1860‐х годов деятели науки и литературы с разной степенью вдохновения и красноречия описывали положение женщины как рабы в семье и как несовершеннолетнего ребенка в гражданской жизни. В целом ситуация с женщиной оценивалась как «ненормальность» и «несправедливость».

Эта тенденция рассмотрения «женского вопроса» как вопроса о справедливости в отношении женщин сформировалась еще в 1840‐е годы. Идея «восстановления справедливости» была стержневой на всем протяжении существования вопроса. Позднее, уже в XX веке, поиск справедливости в отношении женщин был перенесен женщинами – участницами женского и феминистского движений – в политическую сферу и вылился в требования равных гражданских прав:

Женский вопрос – это искажение справедливости. Мы требуем только признание за нами равных прав с мужчиной на труд во всех областях и требуем, чтобы общество и государство расплатилось бы с нами за него той же монетой – признанием за нами тех же политических и гражданских прав, что и за мужчиной. <…> Когда женщина достигнет этого – исчезнет и женский вопрос: он сольется с общечеловеческим[165].

Другие аргументы, используемые в 1860‐х годах в деле «освобождения женщины», также появились в 1840‐х годах. Прежде всего это относится к представлениям о женщине как о матери, которая, воспитывая подрастающее поколение, является «создательницей и охранительницей всей расы» и которая не может воспитать свободных граждан, будучи «рабой». В либеральной печати много писалось о том, что свободная женщина спасет нацию, а существующий порядок вещей ведет к «культурному одичанию» нации.

Другой аргумент о необходимости «вырывания женщин из плена духовного и телесного» заключался в использовании их нравственного и умственного потенциала в интересах общества.

Достижением 1860‐х годов стало то, что женщин уже рассматривали как субъектов социальных действий. Говоря языком XIX века, их включили в состав «великой армии прогресса». Страна стояла на пороге перемен, и оппозиционно настроенная интеллигенция сплачивала свои силы. По мысли шестидесятников, женщины могли и должны были работать на благо будущей России не только в роли матери – наставницы – воспитательницы в домашней сфере. Их призывали к деятельности в публичной сфере и возлагали на них определенные надежды. Доводы к этому были следующие.

Во-первых, женщины не участвовали в создании того общественного порядка, «пагубность» которого обнаружилась в 1850‐е годы. Поэтому все, что происходило в России, определялось сферой ответственности исключительно мужчин.

Во-вторых, угнетенное положение женщин, по мысли «прогрессистов», развило в них сострадательность, гуманизм, доброту и делало их потенциальными сторонницами изменений общественного порядка.

Таким образом, прогрессисты 1860‐х годов мыслили «женский вопрос» как подготовку женщин к общественной деятельности, использование их сил и имманентно им присущих «качеств» в построении новой России. Это, наряду с идеей справедливости, составило содержание генерализированных верований интеллигенции в «женском вопросе».

Следующим на очереди был вопрос: «Как эту мечту согласить с жизнью?»[166], то есть как привлечь женщин в ряды общественности. Необходимыми первоочередными шагами было признано так называемое «развитие женщин», «вооружение их знаниями». Для этой цели предлагалось устройство мастерских, в которых некие добровольцы-«развиватели» будут заниматься нравственным воспитанием женщин и приучением их к труду. Также планировалось обсуждение «женского вопроса» на страницах специального журнала.

Эти представления определили деятельность «печальников женского вопроса». Так, еще одной характерной чертой «женского вопроса», сохранившейся на всем протяжении его существования, стала тема образования женщин. Историк Б. Б. Глинский в своих «Очерках русского прогресса» подытожил мнение многих своих современников:

Центр тяжести женского вопроса <…> лежит в очень немногом, и прежде всего и главнее всего – в праве женщин на образование. Невежество женщин, может быть, представляет еще худшее зло для общества, чем невежество мужское, потому что все интимные и наиболее важные стороны нашей жизни находятся в руках женщин[167].

Эти мысли находили отклик в среде молодых дворянок. Идеи, вырабатываемые в столицах, давали им представление, в каком направлении нужно двигаться. В. Засулич вспоминала:

Начало 60‐х годов облекло столицы, а в особенности Петербург, в самый яркий ореол. Издали, из провинции, он представлялся лабораторией идей, центром жизни, движения, деятельности <…> за выяснением, что это за «дело», женщины <…> начинали рваться в Петербург. Но в Петербурге натыкались на ту же шаткость и неопределенность понятий, на «ерунду», от которой они бежали из провинции[168].

Осмысление «женского вопроса» самими женщинами состоялось позднее. Изменение своего положения рассматривалось женщинами-дворянками, женщинами из разночинной среды, тех, кто в данной работе определены как женщины среднего класса, как результат развития общества. Эти женщины выступали против понимания «женского вопроса» как явления привозного и модного, придуманного «петербургскими сочинителями». Они выступали против восприятия своих стремлений к участию в делах общественности, к знаниям, науке и труду как «наваждение лукавого духа властолюбивого Запада, утратившего нравственный идеал женщины, который может дать только русская натура»[169].

Одна из этих «новых женщин», М. К. Цебрикова, видела в женщине актора социальных процессов, утверждая, что женщина делом может доказать, «что для нее прошло время быть одалиской и бесправной рабой»[170]. На пути «новых женщин» к собственной социальной субъективности она видела такие препятствия, как религию, законы и строй жизни, и определила их «внешними препятствиями». В то же время она едва ли не первая обнаружила специфические женские проблемы на пути к свободной личности – «носить в себе самом врага», по ее выражению[171]. Это были проблемы психологического и духовного свойства. Для того чтобы идти по новому пути, женщинам требовалось переосмыслить отношение «старого общества к женскому вопросу» и противостоять устаревшим взглядам. Эти препятствия Цебрикова определяла как препятствия «внутренние»[172]. Главным источником их преодоления она объявила «веру в себя».

В определении значимости «женского вопроса» М. К. Цебрикова ссылалась на О. Конта, который видел в нем «один из основных социологических вопросов, вопросов о главном, элементарном основании всякой общественной иерархии»[173]. Она видела в решении «женского вопроса» необходимый шаг на пути прогрессивного развития общества:

Так называемый женский вопрос есть вопрос о правоспособности и освобождении целой половины человечества и, следовательно, вопрос о разумном устройстве жизни всего человечества[174].

«Внутренние» женские проблемы Цебрикова рассматривала как проблемы социально значимые.

В начале ХX века «женский вопрос» наполнился политическим содержанием. Русские феминистки активно использовали этот термин для обоснования своих притязаний. Неизвестная авторша на страницах Первого женского календаря написала по поводу «женского вопроса», что его характеризует «положение полного бесправия и экономического рабства» женщин, которые обладают меньшими способами и путями для борьбы за существование, работа которых оценивается дешевле, существующие паспортные законы и положение в семье унижают ее, а в плане политическом она приравнена к слабоумным и преступникам[175].

Таким образом, в 1860‐е годы начало складываться представление, что решение проблем женщин является важным шагом для демократического переустройства общества. «Чем развитее цивилизация, тем сглаживается более видимое неравенство между мужчинами и женщинами, хотя суть этих отношений во многом удерживается», – писал А. С. Гиероглифов[176]. В дальнейшем эта тенденция только набирала силу. Критик, публицист, либерал по убеждениям и кадет по партийной принадлежности В. А. Гольцев (1850–1906)[177] утверждал:

В действительности нет изолированного женского вопроса, потому что он составляет одно из звеньев неразрывной цепи жизненных вопросов нашего времени.

Генерализированные убеждения женщин и мужчин 1860‐х годов напрямую корреспондировали определенным типам коллективных действий. Основным каналом их распространения, в том числе и в женской среде, было подцензурное печатное слово.

Формирование дискурса движения

Для понимания специфичности российского женского движения представляется важным определение и описание дискурса движения, с тем чтобы воссоздать «профиль эпохи» (по М. Фуко), то есть реконструировать основные смысловые категории, в которых «работало» движение. Дискурс не является некой текстовой или диалогичной структурой. Это сложное коммуникативное явление, которое включает в себя социальный контекст, дающий представление об участниках коммуникации, о процессах производства и восприятия текста. Дискурс движения выступает одновременно как фактор его развития, как внешний ресурс движения и как канал мобилизации его участников.

Понятие «дискурс» имеет множество интерпретаций и пониманий. По Ю. Хабермасу, дискурс – вид речевой коммуникации, ориентированной на обсуждение и обоснование любых значимых аспектов действий, мнений и высказываний их участников. По Ю. Кристевой – элемент практики, включающей в себя ансамбль бессознательных, субъективных, социальных отношений, находящихся в состоянии борьбы, присвоения, разрушения и созидания, что и есть «литература» или текст. По М. Фуко – определенные интеллектуальные практики и стратегии[178]. Принимая во внимание все приведенные выше трактовки, в данной работе в качестве рабочего инструмента используется определение дискурса Т. А. Дейка как «единства языковой формы, значения и действия»[179]. Это значит, что дискурс – это есть и специфический язык с его понятиями, терминами, определениями, и идеологические построения, и коммуникативное действие одновременно, воздействующие на реальность и конструирующие ее. Это «социальный диалог, происходящий посредством и через общественные институты между индивидами, и организациями, а также и между самими социальными институтами, задействованными в диалоге»[180], включенными в этот диалог социальными институтами, организациями движения, партиями, политическими группами, индивидами.

Дискурс – одна из характеристик исторического контекста, на фоне которого развивалось общественное движение, и в то же самое время составляющая движения, его внешний ресурс.

Основная категория политического дискурса женского движения – концепция женщины, то есть основная идея для описания феномена. Концепция женщины менялась на протяжении всего существования движения: от зарождения до его ликвидации.

На первом этапе движения (1850–1905 годы) продуцировалась концепция женщины, стремящейся найти свое место в «общем деле», в едином строю с мужчиной, то есть общедемократические установки были приоритетными. Для второго этапа движения (1905–1918) характерны гендерные приоритеты: концепция женщины, обнаружившей дискриминацию по признаку пола в самих демократических движениях и в ходе демократических преобразований с дальнейшим определением гендерного неравенства как основы социальных конфликтов. На первом этапе движение не носило протестного характера, это пришло позже с появлением оппозиционного сознания, выработкой протестной идеологии.

Интерпретация концепции женщины, моделей женственности в различных дискурсах – официальном, либеральном, радикальном – была различна. Согласно А. Дуке:

в ситуации сохранения понимания при сложностях взаимодействия, а то и при отсутствии прямой коммуникации между субъектами социального процесса, говорит именно о различии дискурсов взаимодействующих субъектов[181].

И о противостоянии их друг другу, добавим от себя. Таким образом происходит языковая демаркация, свойственная любому общественному движению и являющаяся качественной характеристикой протестного движения.

Если женское движение в начале своего становления использовало политический дискурс зарождающихся либерально-демократического и радикально-демократического движений, которые в то время разнились мало, и он вполне удовлетворял потребности в описании и объяснении, мобилизации, то, начиная с 1890‐х годов, движение начинает продуцировать собственный дискурс. Это повлекло за собой изменение в постановке проблемы, в ее описании и в дальнейшем конструировании, привело к изменению мобилизационного потенциала движения – новшества отпугнули одних и привлекли других. А. В. Амфитеатров зафиксировал этот процесс в своей блестящей полемической статье «Женщина в общественных движениях России»[182], в которой он ядовито констатировал тот факт, что русские писатели – «жорж-зандисты 40‐х годов», поддерживавшие женщин в их стремлении к эмансипации, – «сплоховали» и отступились, когда русская женщина всерьез взялась добиваться своих прав, не дождавшись ответов от Рудневых и Лаврецких. К этому же выводу пришла М. К. Цебрикова, анализируя творчество А. Ф. Писемского – одного из первых разработчиков «женской» темы в русской литературе (1840‐е годы), которого она обвинила в отречении от своего детища – темы эмансипации женщин[183].

Происходило это потому, что «печальники женского вопроса» проблематизировали и конструировали ситуацию в рамках господствующего патриархатного дискурса, «работая» в рамках существующих концепций и стереотипов женственности, и при всем своем искреннем желании помочь женщинам они не могли предложить им какого-либо реального пути. Потому что реальный путь женского освобождения пролегал через ломку этих самых концепций, стереотипов и моделей женственности.

Концепция женщины, создаваемой и поднимаемой мужчиной до своего уровня (изваянной Галатеи), и концепция мужчины (ваятеля Пигмалиона) соответствовали уровню понимания проблемы и определили пути ее решения российской общественностью в 1830–1860‐е годы.

Процесс осмысления женских проблем был двусторонним и взаимообусловленным. Не только представители мужской интеллигенции видели специфичность и «недостаточность» положения женщины в обществе, ущемленность ее прав и думали о необходимости изменения такого положения, что зафиксировано отечественной исторической наукой, но и образованные русские женщины, переживая кризис идентичности, также размышляли на эту тему и развивали ее – то, что российская наука еще практически не исследовала.

Провинциальная писательница Е. А. Ган в 1837 году написала:

кажется, будто мир Божий создан для одних мужчин; <…> для них свобода и все таинства жизни <…> <а если надежды женщины. – И. Ю.> на семейное счастье не сбудутся, что остается ей вне себя? Ее бедное ограниченное воспитание не позволяет ей даже посвятить себя важным занятиям, и она поневоле должна <…> до могилы влачить жалкое бесцветное существование[184].

Только современные исследования, проведенные с позиций гендерной методологии, позволяют обнаружить «женскую» составляющую социальных процессов. Образованные женщины-дворянки переосмысливали в 1840‐е годы модели женственности, предлагаемые им обществом. Они искали новой идентичности и отходили от прежних моделей женственности[185].

Официальный дискурс: 1830–1840‐е годы

У прогресса с старым веком спор великий рос.

«Уходи, старик, без злости», – говорил прогресс:

Мы твои положим кости под тяжелый пресс.

Мы в способность женщин верим, в их гражданский путь,

Не запрем их в душный терем, им дадим вздохнуть.

Обличительный поэт

Тема «русской женщины в российском обществе» впервые была поднята в 1830–1840‐е годы в среде «мыслящих людей», стремившихся к умственному и нравственному развитию[186], то есть российской интеллигенции в самом широком смысле слова. Позднее, в 1860‐е годы, она стала предметом национальной дискуссии.

В целом 1830–1840‐е годы отмечены подъемом интеллектуальной и духовной жизни русского общества. Деятельность студенческих кружков с начала 1830‐х годов, в том числе кружков Н. В. Станкевича и А. И. Герцена, развивалась в обсуждении разного рода этических, философских, социальных и политических проблем. Например, проблемы «нравственного государства» – не подавляющего, а охраняющего личную свободу, что общеизвестно. Или «проблему женщины» – ее роли, предназначения, моделей женственности, что не очень известно. П. Н. Милюков писал:

Женщина играла в этих спорах очень важную роль; теоретически ей предоставлялась роль высшего существа, предназначением которой было пересоздать мужчину. Среди табачного дыма и за стаканами вина решались вопросы, как женщина должна любить: то от нее ждали любви по Шиллеру, то она должна была чувствовать по Гегелю, то ей рекомендовалось проникнуться настроениями Жорж Занд. И все это предъявлялось одному и тому же женскому поколению на очень коротком промежутке времени в одинаково безусловной догматической форме[187].

Женщины 1840‐х годов не могли участвовать в этих спорах. Правила приличия не допускали их в круг молодых людей. Кроме того, они не имели достаточной интеллектуальной подготовки для подобного рода дискуссий. А между тем перед ними встала проблема соответствия предписываемым моделям чувствования, поведения, женственности. И с той же неизбежностью встала проблема собственного осознания, обнаружения собственной идентичности, поиска ответа на вопросы: «Кто я?» и «Как мне остаться самой собой?»

Активизировавшаяся в эти годы издательская деятельность, появившиеся новые печатные издания – «Московский телеграф» (основан Н. А. Полевым в 1825 году), «Московский вестник» (основан М. П. Погодиным и С. П. Шевыревым в 1826 году), «Телескоп» (основан Н. И. Надеждиным в 1831 году) – доводили до читателей новые идеи.

Дискурс основных печатных изданий – газет, толстых журналов и беллетристики – составил культурный ресурс, который во многом определил дискурс женского движения и его мобилизационный потенциал.

Представляется, что художественная литература занимает в этом ряду законное место, так как была «единственной трибуной подцензурного печатного слова» (А. Герцен) и имела широкое распространение в различных слоях общества. Эта функциональная особенность русской литературы осмыслялась русской интеллигенцией. В числе многих об этом писал П. А. Кропоткин:

Ни в какой иной стране литература не занимает такого влиятельного положения, как в России. <…> Причина такого влияния литературы в России вполне понятна. За исключением немногих лет перед и вслед за освобождением крестьян, у нас не было политической <курсив мой. – И. Ю.> жизни и русский народ был лишен возможности принимать какое-либо активное участие в деле создания институций родной страны[188].

Таким образом, художественная литература в России вошла в сферу политики и выполняла несвойственные ей мобилизационные функции. Читатель той эпохи искал в художественных произведениях ответы на актуальные вопросы жизни; ценил нравственный, воспитательный, обучающий аспект художественного произведения; относился к писателю как к учителю жизни. Писатели, в свою очередь, оперативно реагировали на новшества, на инновации российской жизни, отражая и осмысляя идеи эпохи в своих произведениях. Писатель эпохи русского реализма осознавал гражданскую ответственность за отображение действительности. Он находился в состоянии непрерывного диалога с читателем, в значительной степени определял смыслы, установки, интерпретативные схемы (фреймы), в рамках которых шло формирование общественного мнения.

Критика того времени также оценивала художественные произведения, оперируя категорией «пользы», прежде всего с позиции «общественных интересов». В. Г. Белинский приветствовал и поддерживал «общественное направление» в литературе.

Писатели – духовные отцы нации 1830–1840‐х годов – никак не могли пройти мимо женской темы. Причин тому было несколько.

Первая из них – осознание российской реальности: позора рабовладения и патриархатной зависимости всех классов и слоев общества от абсолютной власти одного человека, переосмысление идей Просвещения о ценности и суверенности личности, о правах человека и гражданина, об инициативе личности, о принципиальном равенстве людей – все это входило в «умственные интересы» русского образованного общества. Идеи европейских революций о суверенитете каждого гражданина были восприняты в этой среде и имели своим результатом вывод о необходимости эмансипации русского общества. Эмансипация рассматривалась как освобождение от феодально-абсолютистского уложения жизни и становление общественного равноправия и свободы, как процесс становления личности и возможностей ее реализации, а также появление новой личности. В России шел процесс индивидуализации сознания, в котором мужская личность уже воспринимала себя субъектом и ценностью общества. Права человека осмыслялись как высшее достижение гуманизма. Практика ограничения женщин исключительно делами семейными рассматривалась, соответственно, как нарушение ее человеческих прав. Декларации об уважении к естественным правам человека вплотную подвели русскую интеллектуальную элиту к проблеме женской личности и прав женщины. Эти идеи поставили женщину в центр интеллектуальных дискуссий.

Одновременно с этим «женская тема» нашла отражение в общих тенденциях русской культуры. Это было время, когда в русле романтической традиции шло конструирование мужской идентичности, а выстраивание романтических образов «героев» и «избранников» требовало, соответственно, конструирования и женской романтической идентичности. Об этом писала Л. Я. Гинзбург:

Романтическая культура непременно предполагала и требовала присутствия женщины в качестве прекрасной дамы, носительницы вечно-женственного начала и проч. Это побуждало женщин романтического круга[189] играть определенную роль, независимо от своих личных данных и дарований[190].

Другими словами, романтическая культура определяла роли, манеру поведения женщин, а вторичное положение женщин в патриархатной культуре общества принуждало их «встраиваться», соответствовать предписываемым и навязываемым моделям женственности и образцам поведения. Однако не ставился вопрос о том, насколько соответствовал образ «шиллеровской девы» внутренним устремлениям, самовосприятию и самоосознанию реальных женщин, насколько удовлетворяли их предлагаемые модели женственности – «ребенка», «святой чистой девы» при муже «отце и учителе». Но в любом случае переосмысление концепции женщины и выработки новых моделей женственности шло не только в среде мужской интеллектуальной элиты, но и в среде реальных женщин.

Исследования И. Л. Савкиной показали, что идеализация мужской интеллектуальной элитой «женского элемента» – женщин, женского, женственного – по сути была одним из способов умаления женщины, всего женского и отражала фактическое положение женщины в патриархатной культуре[191]:

агрессивно-идеологическая, патриархатная позиция «подлинных идеологов», которые третировали все неидеологическое, а точнее и все другое (и женское как самое привычное другое, другое, которое всегда под рукой), как несущественное и незначимое, разрешала им <мужчинам. – И. Ю.> поглощать и использовать в своих целях реальных женщин[192].

С позиции изучения движения важно, что это отношение вызывало определенную реакцию женщин – самоопределение себя, поиски собственной идентичности и понимание того факта, что общий строй патриархатной культуры не позволит им реализовывать себя.

С другой стороны, на актуальность женской темы в кругах русских интеллектуалов повлияло обращение к этой теме западной социальной мысли. Женская тема стала предметом интереса и рассмотрения во французской интеллектуальной мысли, в диалоге с которой в значительной степени развивалась русская интеллектуальная мысль.

Идеи Жорж Санд обозначили «общественный», «политический», «идеологический» поворот в теме женщин.

Имя Жорж Санд (1802–1876) стало популярным в России в контексте идей новых моделей женственности. Тем самым она заняла особое место в подготовке общественного мнения России к восприятию проблем женской личности. Проникновение в Россию в начале 1830‐х годов ее романов, представлявших «живой протест против рутинных, вековых предрассудков, порабощавших женщину»[193], усилило в России интерес к «женской» теме. Встречены они были недружественно.

Жорж Санд разрабатывала темы, составляющие женский мир XIX века, – мир любви, брака, семьи, детей. Правда, в иной постановке. Она рассматривала проблемы властных отношений, зависимости и угнетения женщины в браке, в семье; писала о безнравственности брака без любви, о влиянии сословных предрассудков и социального неравенства на отношения мужчины и женщины; требовала равенства чувств и фактического равенства в семье. Она «прописала» путь женщины к своей независимости, хотя и не декларировала его: это была деятельность женщины вне семейной сферы, право женщины на самостоятельное решение собственной судьбы.

Идеал женщины по Жорж Санд вобрал в себя опыт общественной деятельности женщин-республиканок, участниц французских революций 1830 и 1848 годов, свидетельницей которых она была. И этот идеал сильно отличался от романтического женского идеала «чистой девы» при муже-учителе.

Феномен самой Жорж Санд, своим интеллектуальным трудом, практикой своей жизни отрицавшей традиционные нормы поведения для женщины и взявшей на себя новую для женщины роль писательницы, общественной деятельницы, идеолога, – свидетельство кризиса традиционной женской идентичности в Европе – воспринимался россиянами как образец «новой женщины», способной обновить мир.

По свидетельствам современников, влияние Жорж Санд на русское общество 1830–1840‐х годов было огромным. Франция с 1789 по 1848 год пережила три революции, и из крепостной России на нее глядели как на школу гражданской зрелости, а на романы Жорж Санд – как на популярное изложение новых идей и интеллектуальных течений.

Трудно сказать, сколько романов Ж. Санд было переведено и опубликовано в 1830–1850‐е годы. Они переводились и печатались многими толстыми журналами, но несомненно одно: и в оригинале, и в переводах романы были очень популярны. Период между 1830‐ми и 1850‐ми годами называли 20-летием «жоржзандизма».

Для официальной идеологии взгляды Жорж Санд были абсолютно неприемлемы. Консервативная критика увидела в ее романах, в которых протест против семейной тирании сочетался с идеями утопического социализма, угрозу женской нравственности, идущую из революционной Европы. Такие издания, как «Сын Отечества» Греча, «Северная пчела» Булгарина и «Библиотека для чтения» Сенковского[194], характеризовали ее романы в терминах «неженской смелости», «бесстыдства», «цинизма» и «безнравственности» и «относились с глумлением к только что тогда провозглашенной во Франции сен-симонистами идее женской эмансипации»[195]. Ф. В. Булгарин «с яростью нападал на Жорж-Занд, обзывая ее „чудовищем“ и „нравственным уродом“»[196].

В полемике с ней определились взгляды многих представителей российского духовного олимпа.

Социолог, критик, философ и лидер славянофилов А. С. Хомяков был принципиальным противником Жорж Санд. Он находил ее идеи «одинаково безрассудными и одинаково отвратительными»[197]. Разделенность и неравность полов он рассматривал как Божий промысел, а женская эмансипация была для него не чем иным, как правом женщины на разврат наравне с мужчиной, дорогой к «войне полов», к полной женской зависимости и к деградации общества. Место женщины, по его мнению, было только в семье, которая являлась единственной оградой женщины от «буйной энергии мужского превосходства», и с исчезновением этой ограды эмансипированная женщина должна была превратиться в рабу мужчины[198]. При этом «старый бретер диалектики» не сомневался, что «протест целой школы, проповедующей эмансипацию, не пройдет без следа и что обществу предстоит впереди неизбежный выбор: или расширение пределов дозволенного разврата на женщину, или подчинение мужчины строгости нравственного закона»[199].

Его высокая оценка «сердца женщины», облагораживающей «ум мужчины» (образец все того же умаления женского), вполне соответствовала концепции женщины и идеальным образцам женственности, которые подтачивала Жорж Санд и которые хорошо отражены в известных строчках М. А. Дмитриева-Мамонова:

Пленяйте, красоты, любовью нас своею!

Вы наши суть звезды, блистайте так собой

И зверский нрав людей мягчите красотой.

Красавица моя красавица есть станом;

Красавица лицом,

Красавица умом;

А более всего, красавица и нравом [200].

Н. В. Гоголь оценил Жорж Санд как писательницу, которая «в немного лет произвела сильное изменение в нравах, чем все писатели, заботящиеся о развращении людей»[201].

Демократическая критика поначалу приняла Жорж Санд очень сдержанно, но быстро продвинулась в сторону поддержки ее идей, а затем и восторженной оценки ее творчества, видя в ней выдающуюся писательницу, сумевшую раскрыть миру истинное, зависимое и трагическое положение женщины. Тот факт, что Жорж Санд совместно с П. Леру издавала журнал Revue indépendante, серьезно поднимал ее авторитет и придавал «идеологичность» и значимость ее идеям о женщинах в среде русской интеллигенции. Журнал рассматривал и развивал идеи равенства, общинного самоуправления, коллективной собственности, обязательности труда и был источником сведений для русских интеллектуалов о западной социальной мысли.

Д. И. Писарев назвал Жорж Санд «полезным работником нашего века»[202]. К. Д. Кавелин называл ее книги «нашим Евангелием»[203].

Изменил свое первоначально отрицательное отношение к Жорж Санд «гладиатор русской критики» Белинский. Как сложившийся к тому времени «европеец», он ратовал за европейский путь развития страны, и идеи Ж. Санд были полностью восприняты им. Она предстала ему «гениальной женщиной», «первой поэтической славой мира», «Иоанной Д’Арк» и «энергическим адвокатом прав женщин», взгляды которой он называл «откровением», а ее творчество осмыслялось им как призыв к освобождению человека, как отказ от лжи в человеческих отношениях[204].

П. Н. Ткачев и Л. Н. Толстой отзывались о ней дурно[205].

Герцен услышал в романах Жорж Санд «голос женщины». «Разве голос G. Sand не заявил мнение женщины?» – вопрошал он[206].

Хотя, по мнению исследователей, русских интеллектуалов в романах Ж. Санд куда больше привлекали социальные идеи, нежели проблемы женщин[207].

Отношение к Ж. Санд было мерилом прогрессивности. По свидетельству современников, в 1830–1850‐е годы не только литераторы, но и рядовые читатели должны были определить свое отношение к ней. «Пора нам бросить эту Жорж Санд, которая всем надоела со своей бабьей эмансипацией», – писал переводчик И. И. Введенский А. П. Милюкову в 1843 году[208]. Но и в 1847 году «Санкт-Петербургские ведомости» еще писали: «Если вы не стоите на коленях перед Жорж Занд, то вы несовременный человек»[209].

Другим основанием обращения к теме «положения женщин в российском обществе» было то, что проблема эта становилась частью освободительной доктрины и рассматривалась как составляющая задача освободительного движения. Деятели демократического направления – А. И. Герцен, Н. П. Огарев, В. Г. Белинский, М. В. Буташевич-Петрашевский, Ф. М. Достоевский, М. Е. Салтыков-Щедрин, В. П. Боткин, М. А. Бакунин, Т. Н. Грановский – в той или иной степени признавали, что частью общей эмансипации российского общества должна стать эмансипация женщины. Другой вопрос, оказавшийся позднее очень значимым, – что понимать под эмансипацией женщины?

Помимо этих внешних факторов, повлиявших на легитимацию проблем женщин в русской интеллектуальной среде и общественной мысли в 1830–1840‐е годы, существовали еще и внутренние причины, способствовавшие этому процессу. А именно – личный опыт «духовных отцов нации».

Исследование И. Л. Савкиной[210] демонстрирует нам на примере А. И. Герцена, жизнь которого подробно описана в дневниках и мемуарах, как драматично проходило переживание кризисов идентичности, переосмысление концепций и моделей женственности четой Герценов.

Драматизм судьбы Н. А. Герцен – супруги А. И. Герцена – оставлял, по мнению исследовательницы, ощущение «избыточности задатков ее женской натуры» и невозможности их реализации. С высокой степенью достоверности можно предположить, что в эти годы не одна только г-жа Герцен переживала подобное состояние, что оно было знакомо многим женщинам ее круга. Об этом пишет другая исследовательница – И. М. Рудая:

Именно в 1830–1840‐е годы в русском обществе все глубже и трагичнее осознавалась невозможность проявить то душевное богатство, которым была наделена женщина и которое силой социальных обстоятельств было замкнуто для нее узким кругом домашних забот и обязанностей. Неудовлетворенность жизнью, проникавшая все глубже в сознание женщины, составляла своего рода знамение времени и вскоре нашла яркое воплощение в литературе[211].

Таким образом, 1830–1840‐е годы можно определить как начало формирования новой идентичности женщин образованных групп, канун кануна формирования коллективной идентичности, самосознания женщин привилегированных сословий.

Г. Зиммель писал, что изменение исторической жизни происходит тогда, когда средний класс осваивает ту или иную идею и интенсифицирует процесс: «Социальное и культурное движение стало идти в совсем ином темпе с той поры, как его возглавило tiers état (третье сословие)»[212]. Но постановка самой проблемы часто в истории была приоритетом высших классов.

Рассмотрение проблем женщин в общественных дискуссиях шло в двух направлениях: проблемы женщин в приватном пространстве и в публичном. В первом развивались сюжеты роли и бесправия женщины в семье, неравенства в браке. Во втором – роль и назначение женщины в обществе, рассматривалась принципиальная возможность деятельности женщины вне семьи, формы этой деятельности, а также ложность и односторонность женского воспитания как причины, формирующей ситуацию. Отдельно ставился вопрос о праве женщин быть писательницами, то есть о праве женщин влиять на духовную жизнь общества, об отношении к романам Жорж Санд и идеям Сен-Симона.

Между тем широкая российская читающая публика восторженно приняла произведения писательницы, увидев в них освещение давно назревших проблем. Отрицательное отношение официальной прессы, попытки дискредитировать личность писательницы, ирония над читателем, зачитывающимся ее романами[213], только подогревали интерес к личности Жорж Санд, ее романам и спровоцировали «моду на Жорж Занд». Мода популяризировала «апологию свободы чувств» в среде социально пестрой, в том числе эти идеи проникли и в оплот девичьей аристократии – Смольный институт[214]. Идеи «жорж-зандизма» разнеслись по просторам Российской империи, где они попали в благоприятную почву и получили дальнейшее развитие.

Отношение к женской проблематике духовных отцов нации было неоднозначным. С одной стороны, русские «жоржсандисты 40‐х годов» – и Герцен и Белинский в их числе – в качестве безусловных идей Жорж Санд приняли идею женской свободы, права женщины на выбор и выход ее в сферу «общих интересов», то есть в публичную сферу. С другой стороны, их беспокоило, как бы эмансипация не разрушила женственность, «ее главные патриархатные тотемы – грацию, прелесть, кроткость и любовь»[215]. Об этом же беспокоился Н. И. Пирогов:

Женщина с мужским образованием и даже в мужском платье всегда должна оставаться женственной, – утверждал он, – и никогда не пренебрегать развитием лучших дарований своей женской природы[216].

Этот страх перед неженственной женщиной, то есть перед женщиной, разрушившей традиционные модели женственности, хорошо слышен в рассуждениях критика этого времени Н. Н. Веревкина (псевдоним Рахманный):

Женщине надобно быть женщиной. Когда она <…> вооруженная пером, <…> пускается в умствования, все женское в ней исчезает. Мы <…> причисляем ее к разряду чудовищ, которых настоящее место не в будуаре, благоухающем резедой и амброй, а в кабинете естественной истории[217].

Именно эти умонастроения позднее позволили А. В. Амфитеатрову определить первых «печальников женского вопроса» «сплоховавшими жоржсандистами 40‐х годов»[218].

Но искреннее стремление осмыслить проблему присутствовало, и начало разработки темы было положено. Так, Герцен много размышлял в своих дневниках о проблемах семьи, брака, положения женщины в обществе. Одной из причин, сделавшей эту тему актуальной для него, как уже было сказано, был семейный кризис и попытка выстроить отношения с супругой. Герцен объяснял личностные проблемы своей жены и ситуацию их семейного кризиса ее «воспитанием» и «илотским», то есть рабским, положением женщины в обществе, женской замкнутостью в тесной сфере домашних интересов[219]. Он сделал вывод, что спасение для женщины – это эмансипация и выход во «всеобщее».

Что же понимать под эмансипацией женщин? Каким «подлинные идеологи» общества видели путь выхода женщины «во всеобщее»? Что могли они ей предложить в качестве ее общественного участия? Увы, немногое. Большинство общественных деятелей, сочувствующих женской эмансипации, предлагали женщине самореализацию опять-таки в круге традиционных «женских призваний»: ответственное материнство (роль матери-воспитательницы), обязанности в отношении мужа (роль подруги-соратницы), а также некую деятельность в сфере религии и искусства.

Как относились сами женщины к «женскому вопросу», идеям Жорж Санд, столь активно обсуждаемому мужчинами?

Реакция женщин на романы Ж. Санд, судя по мемуарной литературе, была восторженной. Ее творчество и политическая деятельность способствовали формированию нового образа женщины, нового женского идеала – свободной, сильной женщины, выбирающей самостоятельно свою судьбу, идущей рядом с мужчиной, но отдельно от него. Так, 13 ноября 1846 года Н. А. Герцен записала в своем дневнике:

О, великая Санд, так глубоко проникнуть в человеческую натуру, так смело провести живую душу сквозь падения и разврат и вывести ее невредимую из этого всепожирающего пламени. Еще четыре года назад Боткин смешно выразился о ней, что она Христос женского рода, но ведь в этом много правды[220].

В отличие от мужчин-идеологов, женщин в романах Ж. Санд (на примере Н. А. Герцен) привлекали не идеи социального переустройства общества, а конструкция новой женственности, представление о женщине как о свободной самостоятельной личности, имеющей право на собственный, не продиктованный мужчиной и не определенный обычаями и предрассудками выбор, на собственные желания[221]. Н. А. Герцен пережила смену модели женственности (самости) как глубокий кризис идентичности. Она отказалась от образа «святой чистой девы» при муже – «отце и учителе» и приняла как приемлемую для себя «жоржсандовскую» модель женственности[222]. Вот почему критик В. Ф. Боцяновский с высоты конца XIX века увидел связь Жорж Санд с изменениями в русской женщине – смене идеала и концепции женщины, моделей женственности – и написал: «Положение, которого добилась современная русская женщина, является одним из наиболее видных листков в лавровом венке Жорж Санд»[223].

Опасения консервативной прессы оправдались: влияние Ж. Санд сказалось на русских женщинах в первую очередь в сфере сексуальной свободы. Новое понимание любви между мужчиной и женщиной стало на какое-то время основой понимания равноправия. Перенесение в реальную жизнь российской женщины моделей поведения литературных героинь Жорж Санд вызывало шок в обществе и гневные филиппики в прессе. Но мысль о безусловном праве распоряжаться своей судьбой и своим телом привлекала в романах Ж. Санд многих женщин. Свидетельством выступает женская литература, как проявленная женская рефлексия. Так, созвучие с «преступными волнениями героинь Жорж Санд» испытывала героиня популярного романа Ольги Шапир с многозначительным названием «Одна из многих».

Герцен увидел в «аристократическом камелизме», то есть уходе жены от мужа ради другой любви, женский протест:

ее <женщины. – И. Ю.> протест был дик, но и положение ее было дико <…> Это <был> своего рода полусознанный протест против старинной, давящей как свинец семьи, против безобразного разврата мужчин[224].

Он считал, что это явление, которое проявилось в российском обществе под лозунгом «свободы сердца» по Жорж Санд, длилось «не далее самого начала 1840‐х годов» и было закономерным:

Травиаты наши в истории нашего развития <…> имеют свой смысл и значение и представляют удалую и разгульную шеренгу авангардных охотников и песельников, которые <…> идут в первый огонь, покрывая собой более серьезную фалангу, у которой нет недостатка ни в мысли, ни в отваге, ни в оружии[225].

В этом он оказался пророком.

Новый женский идеал был связан с концепциями женственности, развиваемыми Жорж Санд. Именно поэтому А. В. Амфитеатров, исследуя роль женщин в общественных движениях, также высоко оценил влияние Ж. Санд на женщин и на формирование условий для женского участия в политическом процессе. Он писал: «Нигде знамя женской свободы, поднятое вдохновенной Жорж Санд, не было встречено с такой радостью, как в России»[226].

Тема «положения женщины в российском обществе» стала популярной на страницах печати.

Одним из первых журналов, затронувших этот вопрос еще в 1833 году, был «Московский телеграф» Н. А. Полевого. Он открыл эту тему переводной статьей Сальванди «Об участии женщин нашего времени в просвещении»[227]. Главная мысль статьи заключалась в том, что наличие в обществе одаренных женщин определяется степенью свободы, предоставленной им. Женщину нужно освободить от ига предрассудков, сковывающих ее развитие. В качестве примера приводилась госпожа де Сталь. Сальванди приветствовал участие женщин в литературной деятельности и искусствах, но считал, что этим общественная деятельность женщин и должна ограничиться, – политика женщинам ни к чему. Идеи Сен-Симона Сальванди осуждал, скорбел о заблуждениях Жорж Санд.

«Московский телеграф», открыв столь прогрессивной по меркам своего времени статьей обозначенную тему, выработал свою достаточно последовательную позицию: журнал сочувственно отзывался о творчестве женщин-писательниц[228], пропагандировал идеи уважения к женской личности, уму и дарованиям, привлекал женщин к сотрудничеству, не одобрял существующего женского образования. В 1834 году журнал был закрыт, но в спор по поводу женской эмансипации включились новые издания.

«Телескоп» и «Молва» Н. И. Надеждина поместили исторические обзоры деятельности женщин различных стран и эпох[229]. В основном это были переводы из английских и французских журналов. Позиция журналов была непоследовательной и до прихода В. Г. Белинского в 1835 году более консервативной. В качестве главной сферы жизни и деятельности женщин журналы определяли семью и, соответственно, роли жены и матери. Отрицали идеи Сен-Симона. Так, в статье «Впечатление от Парижа»[230] автор внушал читателям, что идея женской эмансипации вызвана исключительно сумасбродством Сен-Симона. Но затем темы неравенства женщины в браке, бесправия в семье и обществе получили постоянную прописку на страницах журнала. Эти мысли нашли отражение в беллетристике П. Н. Кудрявцева, И. И. Панаева, статьях Андросова, В. Г. Белинского[231].

«Московский наблюдатель» явился выразителем двух диаметрально противоположных взглядов. До 1838 года это был журнал охранительного толка. В статье «Об участии и нравах женщин между нынешними народами Европы»[232] основной целью воспитания и образования женщины определялась подготовка ее к семейной жизни, умение быть «центром семьи своей», и выходить за эти пределы женщине не надлежало, ибо «ученая женщина есть уже нарушение естественного определения природы». Эмансипационная идея оценивалась резко отрицательно, сен-симонисты обвинялись в безнравственности и разврате. В 1838 году журнал перешел в руки членов кружка Станкевича и его фактическим, хотя и не объявленным, редактором стал Белинский. Позиция журнала резко изменилась. Теперь «Московский наблюдатель» сочувственно относился к стремлению женщин включиться в духовную жизнь современного общества, признавал творчество женщин-писательниц без какой-либо ограничительной программы, осуждал насильственные браки, подчиненное положение женщины в семье, защищал ее человеческое достоинство. В конце 1830‐х годов это был единственный журнал, который занял четкую позицию в поддержку женщин во все разрастающихся спорах по вопросам женской эмансипации.

В целом позиция русской интеллигенции в «женском вопросе» была противоречивой. Женщина почиталась, но в то же время принижалась общим строем русской жизни. С одной стороны, было очевидно несправедливое положение женщины в обществе, и с позиций общечеловеческой гуманности прогрессисту должно было делать все, чтобы справедливость восторжествовала. С другой стороны, законодательно, в официальном и юридическом дискурсе женщина рассматривалась только что не как собственность мужа (паспортные ограничения, ограничения передвижения, ограничения на учебу, работу), и эти представления о женщине были распространены в культуре, составляли ее суть.

Фронт противников женской эмансипации оформился силами «Сына Отечества», «Современника» (П. А. Плетнева), «Москвитянина», «Патриота», «Улья», которые отстаивали идею, что положение женщины вполне соответствует ее «природным» функциям и предназначению.

Таким образом, на страницах прессы происходила ревизия прошлого и настоящего русской женщины, шел процесс переосмысления и переконструирования концепции женщины, моделей женственности и всех политических смыслов, с этим связанных. Шел непрекращающийся процесс обсуждения проблем женщин и расширения интерпретативных схем (фреймов), то есть способов понимания этих проблем, которые, собственно, являлись мобилизационным ресурсом и определяли политические возможности зарождавшегося общественного движения.

«Женская» проблематика через художественные образы осмыслялась в литературе, которая все более становилась ареной политической дискуссии. Романы на «женскую» тему имели успех у публики: «Катенька Пылаева» (1836), «Флейта» (1839) П. Н. Кудрявцева; «Кто виноват?» (1845), «Сорока-воровка» (1848) А. И. Герцена; «Полинька Сакс» (1847) А. В. Дружинина.

Женщины-писательницы также поднимали темы женского предназначения и целей женской жизни, описывали реалии жизни русской женщины в своих произведениях. Читателю на эту тему были предложены романы Зенеиды Р-вой (Елена Ган) «Напрасный дар» (1842), «Теофания Аббиаджио» (1841); Марии Жуковой «Провинциалка», «Медальон» (1837), «Две сестры» (1843), «Эпизод из жизни деревенской дамы» (1847); Евгении Тур (графиня Е. В. Салиас де Турнемир) «Ошибка» (1849); романы Юлии Жадовской, Надежды Хвощинской и других.

Женщины-писательницы изменили проблематику и тональность повествования. В первую очередь в своем творчестве они исследовали семейную тиранию. Описывая ситуации женской жизни, навязываемые модели женственности, они так или иначе формулировали проблемы женщин (бесправие, требования покорности и беспрекословности, замкнутость жизненного пространства, погруженность в сферу чувств, отсутствие образования) и поставили вопрос о справедливости устройства российской жизни в отношении женщин.

В женских текстах вместо привычного мужчины-повествователя появилась женщина-повествовательница. Это обнаруживало женщину как субъекта социального действия. Представление о женских проблемах, озвученное писательницами, также наполняло содержанием понятие «женский вопрос», формировало встречный патриархатному дискурсу дискурс женской беллетристики.

Литературную полемику и интеллектуальные поиски 1830–1840‐х годов оборвала французская революция 1848 года. Планы реформ были оставлены, терпимость по отношению к литературе, вольной публицистике сменилась ее удушением. Заработали 17 цензур с «негласным комитетом» во главе, на университеты очередной раз был оказан нажим, и как пример устрашающей кары для вольнолюбцев был организован показательный политический процесс – дело петрашевцев.

Страх парализовал идейное брожение 1830–1840‐х годов. В отзывах современников зазвучала тоска – «безвременье», «отчаянная скука» (Н. А. Добролюбов), «жестокие удары по литературе и науке» и невозможность работать «как следует» (М. Н. Лонгинов). Семь лет (до 1855 года) Россия пребывала в состоянии покоя кладбища, шума войны и шовинизма. Духовная жизнь, придавленная жесткой цензурой, ушла внутрь. На тему женской эмансипации также было наложено вето.

1850–1860‐е годы

Старые идеалы добра и красоты сороковых годов, казалось, уже поблекли, и когда на смену им шла новая жизнь с другими требованиями и запросами, когда вместе с уничтожением крепостного права стало некогда и не на что восхищаться красотой, а надо было делать будничное, но нужное дело, когда слово «польза» стало на первом плане и, конечно, не для себя, а для народа.

Н. Г. Степанова-Бородина

В третий входит он дом, и объял его страх;

Видит, в длинной палате вонючей,

Все острижены в круг, в сюртуках и очках,

Собралися красавицы кучей.

Про какие-то женские споря права,

Совершают они, засучив рукава,

Пресловутое общее дело:

Потрошат чье-то мертвое тело.

А. Толстой. Поток-богатырь

Вновь «женская» тема появилась в прессе в середине 1850‐х, а в 1860‐х годах переросла в национальную дискуссию. Современник свидетельствовал:

Вопрос о правах женщины, об ее значении в семье и обществе составляет в настоящее время чуть ли не самый модный и интересный предмет <курсив мой. – И. Ю.> книжных рассуждений. Кто из молодых, мало-мальски развитых людей не кричал смело и громко о женской эмансипации <курсив А. Пятковского. – И. Ю.> <…> кто из хранителей предания <…> не кусал себе губы при одном этом слове, в котором звучит для него такая враждебная и зловещая нота?[233]

Дискурс демократической прессы: 1850–1860

И меж тем, как идут к женам

Все беды судьбы —

Им твердят спокойным тоном:

Вы ведь не рабы,

И ведут во всех журналах —

Петербург, Москва, —

О гражданских идеалах:

Лишь слова, слова…

Обличительный поэт

В 1856 году известный врач, педагог и общественный деятель Н. И. Пирогов поместил в июльской книжке «Морского сборника» статью «Вопросы жизни». Вопросы жизни – вопросы назначения человека и смысла человеческой жизни. Пирогов искал ответы на вопросы, какой же должна быть подготовка юношества к выполнению своего человеческого долга, каковы должны быть воспитательные и образовательные системы. По Пирогову, целью воспитания должна быть подготовка детей к неизбежной жизненной борьбе и научение их «быть людьми», полезными гражданами общества. Пирогов считал, что «он или она» должны сознавать, что они принадлежат к людям, «имеющим притязания».

Вопросам воспитания и образования женщин автор уделил совсем немного внимания, но тем не менее эта статья вызвала дискуссию и стала программной для развития «женского вопроса».

Пирогов признал необходимость развития мышления и воли у девочек по той причине, что эти качества женщинам «столь же нужны в жизни, сколь и мужчинам». Поэтому девочки должны развиваться свободно и всесторонне и готовиться к жизненной борьбе. Существующие принципы женского воспитания он осудил, так как они «делали из женщины куклу». Но «быть людьми», «иметь притязания» для женщин интерпретировалось Пироговым как быть в состоянии «усладить сочувствием жизнь человека» (то есть мужчины), «быть спутницей в борьбе», «иметь ясную и светлую идею о цели воспитания детей»[234].

Поднимая проблему женского воспитания на уровень общенациональной задачи, Пирогов исходил прежде всего из обеспечения интересов мужчины как субъекта социальных действий. Значимость в жизни мужчины и его общественной деятельности поддержки образованной женщины – матери, жены, дочери, сестры – у него не вызывала сомнений. Женщины были для него серьезным социальным резервом, который надо было подключить к процессу преобразований, определенным образом воспитав их. Пирогов акцентировал внимание именно на воспитании, а не на образовании. Воспитание женщин (надо полагать, с элементами образования) должно было быть достаточным не только для того, чтобы они могли поддерживать разговор с мужем и участвовать в воспитании детей, – это была самая распространенная точка зрения на цели воспитания женщины. Но и для того, чтобы разделить идеи мужа и поддерживать его в его деле. Или, как очень определенно выразился Пирогов, чтобы не взирали они (жены) «с бессмысленной улыбкой идиота на вашу заветную борьбу»[235]. Опасение Пирогова, что если не взяться за воспитание женщины, то она сама распорядится собой, и его вывод, что «не положение женщины в обществе, но воспитание ее <…> – вот что требует перемен»[236], продемонстрировали актуальность эмансипационных настроений в женских рядах и желание самим взять под контроль процесс эмансипации в смысловом и организационном плане.

Влияние и роль женщины в обществе, по мнению Пирогова, могли проявиться только в супружестве и материнстве. Взгляд Пирогова на женщину был утилитарно-инструментальный, обоснованный натуралистическими биологическими теориями о «естественном предназначении полов». Но при этом Пирогов предлагал женщине самостоятельность, инициативность в отведенной ей сфере. Деятельность женщины в сфере частной жизни, по воспроизводству и поддержанию ее, объявлялась им социально значимой. Этот общественный идеал поэт Николай Щербина выразил так:

Твое святое назначенье –

Наш <выделено мной. – И. Ю.> гений из пелен принять,

Направить душу поколенья,

Отчизне граждан воспитать [237].

Статья определила направление дебатов и вектор будущей деятельности мужской российской интеллигенции в 1860‐х годах, которые, так же как и мужчины-интеллектуалы западного мира середины XIX века, поставили на повестку дня вопрос о женской эмансипации.

Предлагаемый идеал, эталонный образ женщины – активная и сознательная спутница жизни мужчины, разделяющая его идеи и обеспечивающая его жизнь в сфере частного. Другими словами, Пирогов ориентировал женщину на выполнение все тех же традиционных ролей, но в более качественном и идеологически осмысленном виде, определяя это единственно возможной формой эмансипации – «воспитать себя <…> для неизбежной борьбы и жертвований» – вот «где она должна искать эмансипации»[238]. Таким образом, Пирогов одним из первых операционализировал понятие «эмансипации» в отношении женщин, дал ему смысловое наполнение. Мотив «правильного использования» эмансипации женщин на пользу мужчин и общества проходит красной нитью через всю его статью.

Никакой другой трактовки эмансипации Пирогов не допускал, хотя, если судить по тексту статьи, она существовала и исходила непосредственно от женщин:

<…> если женские педанты <курсив мой. – И. Ю.>, толкуя об эмансипации, разумеют одно – воспитание женщины, – они правы. Если разумеют эмансипацию общественных прав женщины, то они не знают чего хотят[239].

Кто были эти женские педанты, неизвестно. Возможно, образованные женщины вроде писательницы Т. А. Астраковой, о которой воспоминания некой неизвестной современницы 1850‐х годов донесли до нас такие сведения:

<Астракова> курила трубку с очень длинным чубуком и любила говорить о правах женщин, требуя для них доступа к науке и другой деятельности и равноправия с мужчинами, и идеи которой в то время казались очень новы и оригинальны, хотя и не всеми признавались справедливыми[240].

Или Е. Фаддеева, урожденная княгиня Долгорукая, мать писательницы Елены Ган, – одна из самых образованных женщин начала XIX века, знавшая пять языков и привившая своей дочери потребность к интеллектуальным занятиям. Или госпожа Михаэлис – мать Людмилы Шелгуновой, – которая сама зарабатывала на жизнь, сотрудничая с газетами и обучая детей музыке. В таком же духе опоры на собственные силы она воспитала свою дочь.

Однако, по мнению Пирогова, женское образование должно быть ограниченным: «Пусть многое ей останется неизвестным. Она должна гордиться тем, что многого не знает»[241].

Статья имела «полный и блестящий успех»[242], ходила в списках вместе с неопубликованной работой Пирогова «Идеал женщины», написанной еще в 1840‐х годах[243], была воспринята как веха в разработке «женского вопроса» и вызвала к жизни публичную женскую реакцию – восторженную благодарность за признание социальной значимости женщины, озвученную на страницах прессы.

Деятельность Пирогова по подготовке сестер милосердия и организации их участия в Крымской войне – результат его прикладных взглядов на женщину и применение на практике «естественно-научных теорий» о природных качествах женщины. Под этим лозунгом использования «природных качеств женщин на пользу обществу» произошел переход женщин в сферу публичную. Война выявила у женщин неизвестные качества. Мужество, стойкость сестер Крестовоздвиженской общины произвели на российское общество сильное впечатление. Женщины оказались способными к нетрадиционным по представлениям того времени действиям – к выполнению гражданского и профессионального долга. Описывать их профессиональную деятельность в условиях реальной войны в терминах «частного» было невозможно. Многие из сестер были награждены орденами и медалями и с триумфом возвратились домой. Несколько сестер милосердия погибло.

После блестящих результатов этого эксперимента взгляды Пирогова эволюционировали, он многое переосмыслил. Он уже не утверждал, что деятельность женщин возможна только в кругу семьи, к тому же, как истинный утилитарист, он не мог допустить, чтобы общество рачительно не использовало женский ресурс на свою пользу. Чувствуя противоречивость своей позиции, Пирогов изобрел термин «благоразумная эмансипация». Именно с позиций «благоразумной эмансипации» он интерпретировал деятельность сестер Крестовоздвиженской общины. В 1876 году он писал:

Результаты эти <…> доказывают, что до сей поры мы совершенно игнорировали чудесные дарования наших женщин. Эти дарования ясно доказывают, что современный женский вопрос и тогда уже был в полном праве требовать своего raison d’être[244].

Из текста статьи следует, что такие качества женщин, как милосердие, нравственность, которая по определению была выше мужской, рассматривались им как имманентно присущие женщинам характеристики. Это обычное для того времени направление социальной мысли – находить в «биологическом» корни социальных явлений и осмыслять социальные процессы по аналогии с физиологическими. Биологизаторские аргументы использовались с равным успехом и сторонниками, и противниками эмансипации.

В письме к баронессе Раден Пирогов восхвалял деятельность сестер милосердия в Крымской кампании, их «нравственный присмотр и контроль административного попечения над руководителями госпитальных порядков»[245]. Другими словами, Пирогов делегировал женщинам функции нравственного контроля.

После успеха сестринской общины Пирогов всячески поддерживал и отстаивал право женщин на инициативу в публичной сфере, в той ее части, которую с долей условности можно назвать сферой «социального материнства», то есть он отдавал женщинам те виды социальной активности, для выполнения которых они могли использовать свой женский опыт, полученный ими при выполнении традиционных женских ролей. В первую очередь материнских.

Противодействие деятельности сестер Крестовоздвиженской общины он объяснял недальновидностью и корпоративным сопротивлением не очень нравственных чиновников. Описывая деятельность сестры милосердия Е. М. Бакуниной, требовавшей от госпитальной администрации выполнения всех норм по питанию и содержанию раненых, он писал:

Не удивительно, что подобное вмешательство и такая <выделено Пироговым. – И. Ю.> деятельность женщин не могли быть приятны господам командирам и официальным инспекторам[246].

По его мнению, «сестры ступили первый шаг к практической резолюции женского вопроса»[247].

В этой своей противоречивой и половинчатой позиции Пирогов, учитывая его огромный профессиональный и общественный авторитет, немало способствовал поддержке женских инициатив, а в перспективе и становлению женского движения. С высоты авторитета медика, хирурга, ученого мужа он опроверг популярный в то время псевдонаучный тезис о физиологической неполноценности женщин:

То, что противники благоразумной эмансипации женщин еще до сего дня утверждают, будто бы великая разница в организации полов, – например, меньший вес мозга и проч., – этого нечего брать во внимание, и это никогда не выдержит серьезной критики. Женщина, если она получит надлежащее образование и воспитание, может так же хорошо усвоить себе научную, художественную и общественную культурность, как и мужчина[248].

И хотя он не смог поступиться главным патриархатным тотемом – женственностью, он закончил свою мысль весьма оптимистично:

При этом главное условие только то, чтобы женщина всегда сохраняла в себе физиологическую и нравственную женственность и выучилась бы не расставаться с ней. Это, конечно, нелегко, но, однако, возможно <…> И я решительно не вижу, почему одинаковое общественное положение женщины с мужчиной может помешать такому развитию[249].

Мнение, что женщину нельзя ограничивать семейной сферой, появившееся с момента постановки «женского вопроса», все более находило поддержку в обществе.

Оперативно откликнулись на женскую тему в 1860‐е годы представители радикальных демократических кругов. Их рупор, журнал «Современник», одним из первых обратился к ней[250]. Это был один из самых передовых, популярных и читаемых журналов той поры. Разумеется, проблему подняли мужчины, сотрудники журнала, «запевалы общественных настроений», – Д. И. Писарев, Н. А. Добролюбов, Н. Г. Чернышевский, М. Л. Михайлов. Но при обсуждении женских проблем на страницах «Современника» впервые нашлось место для женского мнения. Это был прорыв. Если до этого дискурс толстых журналов, да и других печатных изданий, строился по принципу «мужчина – мужчине», в первых изданиях для женщин, инициированных мужчинами, по принципу «мужчина – женщине», то на страницах «Современника» впервые появилась возможность и первые опыты конструирования дискурса по принципу «женщина – мужчине». Конечно, это была первая попытка подобного рода, и голоса женщин, по словам Р. Стайтса, были «слабыми, зависимыми и нерешительными»[251]. Но женщины разделили суть и пафос дискуссии, расширили ее собственной аргументацией. Е. О. Лихачева отметила в своем монографическом труде[252] в начале ХX века, что это был первый голос пробуждающегося женского самосознания, публично обращавшийся к мужчинам.

В 1857 году «Современник» впервые опубликовал письмо женщины (анонимное), которому редакция дала заголовок «Жалоба женщины». Неизвестная женщина описывала тяготы женского существования: бесцельность и искусственность женской жизни; женское воспитание, убивающее личность, культивирующее слабость и неподготовленность к жизни; запреты и условности, сковывающие женскую жизнь. Она демонстрировала кризис традиционной женской идентичности – «защищать себя не пристало – иначе не женщина, а какой-то гусар». Заканчивалось письмо призывом помочь женщине стать независимой и тем самым решить один из жгучих «вопросов жизни»[253].

«Журнал для воспитания» опубликовал «Письма к русским женщинам» А. Х-вой[254], в которых всему нашлось место: и критике женского воспитания, и упреков в адрес женщин за их неразвитость, и предостережений против излишней учености. Назначением женщин определялась семья и воспитание детей, в целях чего признавалась необходимость их осведомленности в науках и искусствах. Женщинам предлагалось принять участие в общественных делах, но «конечно, не непосредственно», а ограничиться правом «нравственной оценки». Влияние женщины на общество предлагалось осуществлять через семейные отношения:

нравственное и физическое единство супругов, единомыслие в чувствах, желаниях, действиях <…> суть первые условия для достижения общественного благоустройства при помощи благоустройства семейного[255].

«Русская беседа» откликнулась статьей Надежды Дестунис «Чему мы, женщины, учились?»[256] с критикой женского образования.

Ей ответила Екатерина Бурнашева[257], которая увидела причину низкого уровня женской образованности в отсутствии необходимости образования в жизни женщин и в воспитании девочек не самостоятельной личностью, а приложением к мужчине, с главной жизненной целью – замужеством. Женщины не учатся самостоятельно – и в этом их вина.

«Женщина ни в чем не виновата», – парировал Д. Писарев[258].

Прозвучало мнение и «профессионально активных» женщин. М. Н. Вернадская[259] – первая в России женщина-экономист – полемизировала с официальной концепцией женщины: «Нельзя из каждой женщины сделать хозяйку и воспитательницу»[260].

Писательница, а позднее «инициаторша» женского образования в Перми Е. А. Словцова-Камская в своей речи в 1860 году признала «противосемейные системы» французских социальных философов понятными и вызывающими сочувствие в российском обществе, учитывая тот печальный разлад, произвол и угнетение женщины, который существовал в российских семьях[261]. Евгения Тур откликнулась на книгу французского философа Ж. Мишле, уличив его в нелогичности, подражании П.‐Ж. Прудону и в презрительном отношении к женщинам[262].

Перед участниками дискуссии встала задача нахождения путей решения поставленных проблем. Вернадская и Словцова-Камская предлагали прямое вхождение женщин в публичную сферу через труд в общественном производстве (по Вернадской), через получение образования (по Словцовой-Камской). Последняя оценивала изменение воспитания и образования женщин, как «первые двигатели всех реформ общественной жизни»[263]. Им вторили прогрессисты: «Участие в труде и промышленности, в науке и искусстве вообще должно быть доступно каждому совершеннолетнему члену общества <…> Надо учиться, учиться в той же мере, в какой учится мужчина»[264], – утверждал Михайлов. «Вы сделаетесь умными, мыслящими и полезными людьми»[265], – продолжал мысль Писарев.

Эти новаторские суждения тонули в другого рода аргументации демократической прессы в защиту женщин, которые, по сути дела, были производными от идей Пирогова. Основным сюжетом либерально-демократической прессы было рассмотрение женщины как «матери и воспитательницы человечества»: «Всякую женщину, прежде всего, необходимо предположить матерью <…> Для женщины вообще бездетность ненормальна»[266].

Эмансипация трактовалась, как правило, в очень общих выражениях. Умеренный либерал А. С. Гиероглифов сформулировал это так: «Дать женщине независимое социальное положение и вообще уравнять с мужчиной»[267]. При определении женской эмансипации и путей ее достижения возникало много противоречий, обойти которые авторам было очень непросто. Идейный пафос защиты женщин наталкивался на собственные представления о женщинах, на отсутствие образцов деятельности женщин в общественной сфере. Тот же Гиероглифов, ратуя за эмансипацию женщин, утверждал, что «многие отрасли человеческой деятельности не могут быть согласованы с природой женщины и ее обязанностями»[268]. Таким образом, предполагалось, что женщина должна создавать «нравственный характер общественной атмосферы», но вставал вопрос – как? В который раз выход был найден через нравственно-общественно-идейную деятельность женщины как «матери и воспитательницы человечества» «в самой ячейке общества – в семействе, откуда она распространится уже в другие более обширные общественные центры – в клубы, собрания и т. д.»[269]. В руках женщины, по мысли Гиероглифова, должна находиться «нравственная инициатива общественного мнения», а ее интересы должны составлять политика, литература, наука, культура, все движения политической и общественной жизни.

Эта идея, в равной степени как компромиссная, так и иллюзорная, была, конечно, не нова и популярна в разных политических кругах. Ее модификации озвучивались деятелями либерально-демократического, и радикально-демократического лагеря, и консервативного. На страницах «Русского инвалида»[270] эта идея прозвучала в следующей интерпретации. Женщина как «практик жизни», живущая «помышлениями о семье», действует снизу (то есть из приватной, частной сферы жизни), идет к пониманию «общей идеи» от жизненных мелочей, а мужчина, руководимый идеями гуманизма, права и справедливости, «идет сверху» (надо понимать, из сферы общественной). Женщина преобразует семью, а мужчина – общество в целом[271]. «Влияние женщины на общество всего действительнее и благотворнее может свершаться через посредство семейства. <…> Это естественная сфера ее», – писал другой автор[272]. Деятельность женщины по нравственной гармонизации своей «женской части человеческой жизни» оценивалась как крайне важная для общества. Журналы 1860‐х годов буквально пестрят такого рода размышлениями.

Еще один сюжет, тоже популярный в либеральной среде, – взаимодополняемость полов, важность качественного исполнения своих обязанностей каждой половиной человечества для его поступательного цивилизационного развития. В изложении одного из современников эта идея звучала так: человечество до сих пор жило своей одной половиной, другая слишком мало могла проявить себя. Поэтому для человечества наступит истинно нравственное и полное развитие, когда оно станет жить не только умом и силою мужчин, но и любовью и сердцем женщин[273]. Основанием этой идеи выступала мысль о разделении сфер женского и мужского как определенного самой природой, что позволяло использовать эту идею и противникам эмансипации.

Либерально-демократическая печать фиксировала как отрадный факт «проникновение новых идей в душу современной женщины» и поддерживала любые проявления общественной деятельности с ее стороны. Это и участие в организации воскресных школ, и появление женщин в университетах в качестве вольнослушательниц, и создание первых женских организаций (как, например, основание в 1861 году Московского женского общества по распространению полезных книг – председательница А. Н. Стрекалова), и даже бойкот товаров из тех стран, которые осудили Россию за «польский вопрос». Все это рассматривалось как шаги женщин к гражданственности в их «стесненных обстоятельствах». Критика женских инициатив строго порицалась. Некий г-н Иванов обрушивался на «СПб. ведомости» и «Голос» за их глумление над идеей бойкота, клеймя эти издания ни много ни мало как последователей попа Сильвестра – автора «Домостроя». Досталось от него и литературе, которая «немного сделала для женского вопроса»[274].

Радикально-демократические круги разрабатывали свою версию «женского вопроса». Писарев полностью разделял мнение Вернадской, что существующее направление в воспитании женщин прививает им «мелкость понятий и узость симпатий»[275], искусственно их ограничивает и ведет к «горестным последствиям». Поэтому он выступал за всемерное развитие физических, умственных и нравственных способностей женщин, утверждая, что «в природе женщины нет ничего такого, что отстраняло бы женщину от деятельного участия в решении насущных задач нашего времени»[276]. Он призвал женщин в ряды «мыслящих реалистов» – главных деятелей по переустройству мира.

Писарев возлагал на мужчин ответственность за все существующие женские проблемы. Женщина у него – элемент страдательный, задавленный обстоятельствами жизни и не несущий никакой ответственности ни за какие свои действия: «Я во всех случаях безусловно оправдываю женщину»[277]. Его взгляды поражали современников своим радикализмом, но наиболее проницательные из них понимали, что это другая сторона все той же позиции умаления и объективизации женщины.

Все тот же г-н Иванов справедливо заметил в отношении позиции Писарева, что женщина «не нуждается в той снисходительности, с какою автор относится к ней, положим, очень гуманно, но вместе с тем и очень поверхностно»[278]. Возникшая практически одновременно с самим «женским вопросом» традиция осмысления женских проблем не только как ответственности, но и как вины мужчин была заложена Писаревым. Он писал, обращаясь к мужскому сообществу:

Оглянемся на самих себя, посмотрим, каковы мы сами; посмотрим, что мы, люди дела, люди мысли, дали и даем нашим женщинам? Посмотрим – и покраснеем от стыда![279]

В 1860 году «Современник» опубликовал «веховую» статью М. Л. Михайлова «Женщины, их воспитание и значение в семье и обществе»[280], произведшую «землетрясение в умах» и принесшую автору славу «творца женского вопроса». Постановка проблемы была обновлена. Михайлов объявил женскую эмансипацию самой главной характеристикой эпохи – «одной из самых высших, самых характеристических явлений нашего века»[281]. Он критиковал Ж. Мишле и П.‐Ж. Прудона за их «гигиенический взгляд» на женщину, а Библию и «Домострой» – за их антиженские нравственные нормы. Он внятно обосновал различия не только в воспитании мальчиков и девочек, а в том, что мы сегодня называем социализацией, и определил ее первопричиной существующих половых (гендерных) различий и основой только что не всех социальных проблем. В качестве меры по преодолению кризисных явлений в обществе Михайлов предлагал новую концепцию женского воспитания и образования, которая заключалась в совместном обучении детей обоего пола и в воспитании у женщин мужских качеств. Эти странные, на взгляд современников, меры означали только одно – создание одинаковых условий социализации для девочек и для мальчиков. Другими словами, Михайловым оспаривался старый просветительский тезис об особой природе женщины. Он утверждал зависимость развития женского интеллекта от социальных условий и доказывал, что создание иных условий социализации девочек приведет к развитию у них ума и рационального начала. В то время как существующее женское воспитание и образование развивало у них только чувственность. Михайлов уже не смотрел на женщин исключительно сквозь призму материнства. Их жизнь, по его мысли, не должна больше подчиняться краткому времени деторождения.

В какой-то степени статья Михайлова была ответом Мишле и Прудону, чьи установки на «биологический фатализм» женщины были хорошо известны российской интеллигенции. Французские мыслители в своих трудах описывали умственную ограниченность, истеричность женщин, склонность их к фанатизму. Они обосновывали «природу женщины» ее физиологией. Единственную возможность развития и эмансипации женщины Мишле и Прудон видели в супружестве: «женщина рождается в браке», то есть под контролем мужчины[282]. У Михайлова брак предполагался как «разумное сожительство» двух полноправных лиц. Женщина, по Михайлову, не являлась объектом приложения мужского просвещенного воздействия через процесс воспитания. Мужчине отводилась роль просвещенного наставника.

Таким образом, Михайлов сумел проанализировать, логически выстроить, объединить и внятно прописать все доводы сторонников эмансипации женщин. Все это было ново, убедительно и произвело огромное впечатление.

Михайлов вошел в специфическое европейское сообщество мыслителей-феминистов. Он был знаком с известной французской феминисткой Эжен д’Эрикур, считавшей проблему женской эмансипации проблемой социетальной:

Если мы хотим освободить мужчин и вообще человечество, необходимо, чтобы женщины стали свободны, образованны, начитанны и могли бы расцвести в соответствии с собственным духом[283].

Михайлов солидаризировался с ней в постановке проблемы:

Пока мы будем считать женщину существом больным <…>, самкой <…>, рабой <…>, куклой <…> невозможны успехи общества[284].

По мнению известного историка Б. П. Козьмина, Михайлов видел в «женском вопросе» «чуть ли не необходимое условие правильного решения всей социальной проблемы», что не встретило понимания в революционно-демократических кругах[285]. По моему мнению, Михайлов действительно считал решение «женского вопроса» непременным условием «прогрессивного» развития общества.

Сюжет эмансипации женщины в интересах общества был довольно популярным в европейской политической философской мысли. Ее развивал Дж. Ст. Милль: «Равноправность обоих полов в отношении умственного развития важна не только для женщин <…>, но еще более для всемирной цивилизации <курсив мой. – И. Ю.>»[286]. В России эта идея получила свое дальнейшее развитие. Она стала значимой для российской концепции «женского вопроса», а в будущем – для русского феминизма.

Дискурс освободительного движения в самом широком понимании обогатился сюжетом о необходимости решения «женского вопроса», повышения потенциальной «субъектности» женщин как условия прорыва страны на новые цивилизационные рубежи.

Но далеко не все прогрессисты так считали. Властитель дум 1860‐х годов Н. Г. Чернышевский, по свидетельству современников, ставил «женский вопрос» в разряд второстепенных, считая, что он «хорош тогда, когда нет других вопросов»[287]. Чернышевский проблематизировал тему положения женщин через критику крепостничества. Так, комментируя на страницах «Современника» статью А. С. Зеленого «О жестоком обращении крестьян со своими женами»[288], он обращал внимание читателей на обычаи и нравы в отношении женщин, привитые крестьянству крепостничеством. Уравнение мужчин и женщин в гражданских правах он относил ко времени, когда произойдет коренная социальная реорганизация общества, то есть уничтожение самодержавия[289]. Но Чернышевский имел и свои достижения в «женском вопросе». Он считал, что эмансипация женщины невозможна без изменения семейного уклада. Именно эти его идеи о новых отношениях в супружестве, изложенные в романе «Что делать?», оказали огромное влияние на русское общество.

Также радикальная интеллигенция положила начало традиции рассмотрения неравноправности женщин как экономического феномена. Наплыв в столицы в поисках работы женщин-дворянок позволил определить их как «женский пролетариат» (по А. П. Корелину) и вызвал к жизни в этих кругах размышления о женщинах как новых жертвах капитализма, о росте женского бесправия вместе с развитием капитализма. П. Н. Ткачев видел единственный путь решения женских проблем в уничтожении капитализма[290].

Духовный отец народничества Н. К. Михайловский во вступительной статье к книге Милля «Подчиненность женщины» написал, что «усугублять существующие отношения между трудом и капиталом вовсе не дело женщин», и предложил женщинам, «имеющим фактическую возможность такого усугубления», уйти на широкое поприще науки, где конкуренция не страшна[291].

Позднее экономический подход был развит в марксизме. Но с такой упрощенной постановкой вопроса русские феминистки не соглашались уже в начале ХX века, так как при такой постановке вопроса «выпадала» проблема самореализации женской личности как свободной и независимой «единицы общества».

Журналы «Дело», «Отечественные записки» поднимали вопросы о праве женщин на свободный выбор профессии, критиковали дискриминацию женского труда в пореформенной России, экономическое положение женщин низших социальных классов.

Проблема была определена, встал вопрос о путях вывода женщин из зависимого состояния и вовлечения их в ряды общественности.

Писарев дал ответ на вопрос «Кто виноват?», ответ на вопрос «Что делать?» предложил Чернышевский.

Он пытался направить активность женщин в русло помощи бедным. Под видом отчета Одесского женского благотворительного общества он опубликовал свои размышления о конструктивной благотворительности женщин в деле доставления жилья беднейшим слоям населения[292]. Он еще не раз призывал женщин к общественной инициативе в виде благотворительности, и не исключено, что его услышали[293]. Возможно, что созданное в мае 1859 года (регистрация в феврале 1861 года) «Общество дешевых квартир и других пособий нуждающимся жителям СПб.» возникло как отклик на его идею.

Самую радикальную позицию озвучила М. Н. Вернадская. Путь женского освобождения она прокладывала через участие женщин в общественном производстве. В статье «Женский труд»[294] М. Н. Вернадская утверждала, что независимой женщина может стать, лишь став экономически самостоятельной. Она обращалась напрямую к женщинам, положив тем самым начало традиции формирования дискурса «женщина – женщине»:

Mesdames, перестаньте быть детьми, попробуйте стать на свои собственные ноги, жить своим умом, работать своими руками, учитесь, думайте, трудитесь, как мужчины, – и вы будете так же независимы или, по крайней мере, в меньшей зависимости <…> а главное – перестаньте стыдиться и презирать работу <…> только в одном труде – истинная свобода женщины![295]

В ряде своих статей – «Свобода выбора труда», «Назначение женщины», «Аристократический труд», «Еще о женском труде»[296] – она развивала идею социальной значимости любого добросовестного труда. Призывала малообеспеченных женщин из привилегированных сословий, не связанных семьей и без образования, становиться цветочницами, портнихами и т. д. Она определила сферы, в которых женщины могли бы работать: торговля, сельское хозяйство, литература, журналистика, педагогика. Призывала женщин ломать стереотипы презрительного отношения к труду, к бедности и т. д. Но в России, с ее феодально-сословным устройством, с барским пренебрежением к труду со стороны привилегированных сословий, все эти призывы выглядели утопично.

Вернадская ратовала за возможность выбора женщиной собственной жизненной стратегии. Выражала уверенность, что традиционная жизненная программа женщины обедняет ее жизнь. Корень проблем видела в традиционной социализации девочек, в том, что «с самого начала девочке внушают совсем другие понятия, чем мальчику»[297].

Ее статьи вызвали некий отклик в прессе[298], но в целом интеллектуальный прорыв Вернадской современники не оценили. Она рано умерла – в 29 лет, – не успев в полной мере раскрыться как исследовательница и общественная деятельница. Ее работы – начало теоретической разработки женщинами концепции женского освобождения.

Темы труда женщин, допустимых рамок свободы (имелась в виду принципиальная возможность самореализации женщин во внесемейной сфере), а также проблема женского воспитания и образования стали доминирующими темами дискуссии 1860‐х годов.

Но мнение Писарева, что в сложившейся ситуации «виноваты одни мужчины как единственные деятельные члены этого общества <…> потому, что мужчины дирижируют оркестром общественных убеждений и являются запевалами»[299], получило распространение. Этот тезис он сформулировал на страницах «Русского слова» Д. Благовестова еще в декабре 1861 года. Тема ответственности мужчин, их долженствования плавно переходила в тему мужской вины, неспособности мужчин что-либо изменить, их покаяния и призыва женщин к активности.

Да укрепятся ваши силы

В борьбе об участи своей!

Мы стали пошлы, слабы, хилы

И ждем от вас мы лучших дней.

Н. Гейнце

Таким образом, дискурсные сюжеты, охватывающие женскую проблематику на страницах прессы в 1860‐х годах, были следующие.

1. Концепция женщины. Кто она? Мать, жена, воспитательница человечества?

2. Проблемы общества, связанные с женщиной. Каково значение женщины для общества? Какие существуют каналы женского влияния и ограничения воздействия женщин и женского мнения на общество?

3. Проблемы самой женщины, имеющие общественное значение: проблема бесправия и неравенства (в интерпретации мужчин).

4. Каковы перспективы женщины? Будет ли это путь «жорж-зандизма», «сен-симонизма» или традиционный путь «доброй жены»?

5. Можно и нужно ли модифицировать традиционные модели женственности, идеал русской женщины с характерным для него послушанием, терпением, жертвенностью, смирением, верностью, трудолюбием, молчанием и социальной пассивностью?

6. Каково должно быть отношение мужчины как субъекта социального действия к женщине и ее проблемам? Как воспитывать женщину?

7. Какой должна быть система женского воспитания и как можно использовать «природные» качества и возможности женщины на «пользу общества»?

Интерпретативные схемы (или фреймы), то есть элементы дискурса, определяющие смысл и позволяющие «локализовать, воспринимать, идентифицировать и обозначать события, в которых прямо или косвенно участвуют социально-политические субъекты»[300], были следующими:

– фрейм несправедливости. Положение женщины было признано однозначно несправедливым как «вопиющее по своей несправедливости»[301] (И. А. Гончаров);

– фрейм ожидания и долженствования. Женщины ждали помощи от мужчин, а мужчины в качестве «каждого честного и порядочного человека» обязаны были ее оказать;

– фрейм «объектности» женщины по отношению к мужчине. Женщина не являлась самостоятельным субъектом изменений, ее должно было развивать, образовывать, выводить из зависимого положения, поднимать до своего уровня, повышать ее значение в обществе.

Эти подходы (фреймы) определили специфическую интерпретацию «женского вопроса», имели долговременное воздействие и определили практику. Так, фрейм несправедливости разрабатывался представителями диаметрально противоположных направлений в русской общественно-политической и философской мысли. На эту тему размышлял славянофил А. С. Хомяков и мыслитель просоциалистического направления Чернышевский. Л. Н. Толстой – защитник патриархатного уклада – считал, что несправедливое и неравноправное положение женщины привело к искажению ее естества. Для Ф. М. Достоевского мысль о несправедливости женской участи была очевидной. Пути решения предлагались взаимоисключающие.

Фрейм женского ожидания и мужского долженствования, когда «каждый порядочный человек <…> обязан ставить свою жену выше себя»[302] и его производная – фрейм «объектности» женщины определили реальную практику российской мужской интеллигенции в поддержку женских инициатив. Примеров более чем достаточно. Это и профессор К. Н. Бестужев-Рюмин, взявший на себя ответственность и предоставивший свое имя и свою репутацию Высшим женским курсам (ВЖК) в Петербурге; и профессура ВЖК, в первый год существования курсов отказавшаяся от оплаты за свой труд. Это и многие другие представители мужской научной интеллигенции. Так, по воспоминаниям А. Б. Лесневской – первой женщины-фармацевта[303], несколько преподавателей Медико-хирургической академии провели для нее и ее подруги лабораторный курс по химии и физике, который был им необходим для сдачи экзамена на степень магистра. Широкое распространение фиктивных браков с их благородной целью освобождения женщин из-под ига патриархатной семьи также подтверждают этот тезис.

Но практически с начала появления «женского вопроса» фрейму ожидания мужской помощи со стороны женщин противопоставлялась установка «женщина сама». От риторических вопросов начала 1860‐х годов, как мы это видим в статье Е. Ценской, вопрошавшей: «Может ли женщина идти независимым путем без отеческого покровительства мужчины? Как она найдет этот путь? Кто его ей укажет? Кто на нем поддержит?»[304], – до серьезного разговора о новых социальных ролях женщин на страницах преимущественно женских журналов (но не только) в 1880–1890‐х годах.

В результате женская тема вышла на другие уровни. В прессе были подняты вопросы о положении гувернанток[305], о правах прислуги. Выкристаллизовалась проблема труда женщин в общественном производстве. Дискутировались темы телесных наказаний для женщин[306], положение незаконнорожденных детей[307], был поставлен вопрос о «падших женщинах» и возвращении их к нормальной жизни[308]. Причины и рост проституции связывали с «неудовлетворительным состоянием вопроса о женском труде»[309]. В либеральных кругах вызревала идея о необходимости социального призрения определенных категорий женщин, в том числе проституток.

В среде юристов шло обсуждение правового статуса женщин. Постановка проблемы вызвала к жизни обширную литературу профессионального и популярного характера[310]. Совершенно очевидно, что юридический статус русской женщины в отношении прав собственности и наследования был чрезвычайно высок по европейским меркам, – довод, который консервативные авторы использовали в дискуссии, утверждая неактуальность «женского вопроса» для России[311]. Политические права не обсуждались – их не имели и мужчины. Обсуждались темы гражданского брака, специфических женских преступлений, проблема наследования. В среде юристов (Кавелин, Любавский, Беляев, Мотовилов и др.) родилась идея об изменении закона о наследовании в сторону уравнения наследственных прав женщин как одного из путей решения экономических проблем женщин.

Взгляды либералов развивались в борьбе с охранительной идеологией.

Дискурс консервативной прессы: 1850–1860

Женский труд и женское образование достойны не восхваления, а проклятий, ибо не идут дальше уничтожения женского достоинства.

М. Де-Пуле

Терруань-де-Мерикуры

Школы женские открыли,

Чтоб оттуда наши дуры

В нигилистки выходили.

Н. Щербина (1863)

Известный публицист и историк С. С. Шашков писал, что «по общему закону исторической жизни <…> стремления женщин должны были вызвать сильную реакцию против их дела и вызвали ее»[312]. Эта реакция явилась в форме религии, науки, полиции и общественного мнения. Авангард противников составляло духовенство, вторую колонну – тяжелая артиллерия статутов, уложений, сводов и кодексов. За ними следовала старая и молодая гвардия европейской науки – юристы, естественники, политэкономы, историки, а далее волновалась пестрая толпа обывателей всех стран и народов.

Шашков считал, что в любезном отечестве эта армия действует «страхом и сплетней»[313]. И в первую очередь он адресовал свои упреки деятелям литературы и науки. К пересудам той части публики, которая в своем развитии недалеко ушла от гоголевского Петрушки, он относился снисходительно. А вот «литературно-научная борьба» «надзирателей литературного благоустройства» против женщин с опорой не на науку, а на сплетню и вымысел вызывала его протест и солидарную поддержку женщин.

В формировании консервативного дискурса действительно приняли участие видные писатели, профессора, земские деятели. От недоумения историка, редактора и издателя газеты «Русский» М. П. Погодина по поводу женских притязаний – «Кто же будет детей рожать, если женщины будут иметь право на общественную деятельность?»[314] – до более детализированных обоснований и аргументаций.

На страницах охранительной прессы был ярко выписан идеал русской женщины и предпочтительные модели женственности, которые стали визитной карточкой охранительного дискурса. Женщина представлена в нем как

ангел-хранитель мужчины, источник силы, жрица любви и самоотвержения, гибкая лоза, обвивающая гордый дуб, утешительница, радость и гордость мужчины, весталка огня кротких и возвышенных страстей[315].

Мужчина, в свою очередь, представал как олицетворение гордости и отваги.

Ранним образцом охранительной критики, формирующегося консервативного дискурса может служить статья А. Пальховского «Еще о женском труде. По поводу журнальных толков об этом вопросе»[316]. Это был ответ М. Н. Вернадской. Пальховский отмел все ее доводы в пользу женского труда одним-единственным тезисом о «естественном и природном разделении труда». Поэтому женщины не должны и не в силах трудиться в общественной сфере (у автора именно в такой последовательности), если они хотят остаться верными своему высокому назначению и если не хотят «нарушать законы природы, правящие их нравственно-физическим организмом» (курсив мой. – И. Ю.)[317]. Женщина призвана быть матерью, воспитательницей, распорядительницей дома и содействовать прогрессивному развитию человечества через детей. В то время как женщина-деятель представляет собой «аномалию, противоречащую естественному закону, лежащему в основании женского организма»[318]. Статья никак не соответствовала уровню проработки вопроса М. Н. Вернадской. Автор исходил из самоочевидности решения женской проблемы и воспроизводил биодетерминистские идеи о природном предназначении полов, которые еще считались научными и критическое осмысление которых только началось.

Но не только мужчины протестовали против нового явления российской жизни. «Домашняя беседа» опубликовала письмо некой почтенной дамы, которая дала характеристику вольнослушательницам Петербургского университета как «немецким burschen»[319]:

Я увидела каких-то не то дам, не то девиц с подстриженными в кружок волосами, в ямщицких шляпах, в чем-то вроде казакинов и в коротких платьях. <…> Они фамильярно здоровались с молодыми людьми <…> вели себя как немецкие burschen[320].

Во время лекции «ни одна из них не сидела спокойно; каждая рисовалась как можно оригинальнее и обращала на себя взоры молодых людей»[321]. Вывод следовал тот, что с приобретением независимости женщины теряют свою женственность и в этом состоит пагубное влияние женского образования на нравственные начала общества.

Другая, вполне реальная женщина – Наталья Петровна Грот, писавшая под псевдонимом «Русская женщина», со страниц газеты «Наше время» призвала женщин к «темным жертвам, скромным подвигам, вообще роли пассивной и страдательной»[322]. Жертвенность, по ее мнению, была непременной чертой истинно русской женщины. Ей ответила другая писательница – Евгения Тур, которая доказывала, что женская жертвенность и пассивность вредны для общества и даже безнравственны:

Кодекс неумолимой, условной морали, которой вооружена Русская женщина, заявляет здесь свой окончательный разлад с нравственностью[323].

Формируясь, охранительный дискурс выработал свой язык, свою аргументацию, свои подходы и любимые темы. Женская эмансипация трактовалось как право женщины на разврат и падение. Тон статей был назидательным и даже развязно-назидательным. Например, в обращении А. Пальховского к читательницам: «К чему позволения! Я буду говорить с вами и без вашего согласия, и вы должны меня слушать»[324].

Поскольку женщина рассматривалась как объект социальных действий, то основная критика была направлена не столько против самих женщин, сколько против «неразумных эмансипаторов».

Статья «Женщинам» врача и литературного критика Н. И. Соловьева (1831–1874)[325] развивала эту традицию охранительного дискурса. В качестве обоснования и оправдания гендерного неравенства и гендерной асимметрии общества выступала идея недостаточности «нравственно-физической» природы организма женщины, утверждение принципиальной объектности и ведóмости женщин. Статья была обращена не к женщинам, как это можно было бы понять из ее названия. Нет, женщины, «затронутые литературой и чреватые современными идеями», выступили в ней только как предмет разговора и критики, в первую очередь, за претензии на образование и оплачиваемый труд как не соответствующие их природе. Стрелы критики были выпущены в эмансипаторов, которых автор клеймит «гулящими повествователями» и «полувлюбленными публицистами». Причина их интереса к женской теме одна – сильное половое влечение, которое подогревало их участие в женских судьбах. По мысли Соловьева, именно мужчины ответственны за низведение женщины с ее высокого пьедестала. Роман «Что делать?» наглядно продемонстрировал, как происходит «развращение благородной женской натуры хитрыми теоретическими умствованиями»[326]. Не утруждая себя никакой аргументацией и в общем-то в духе общеевропейской философской традиции (Ж. Мишле, П.‐Ж. Прудон), автор утверждал, что женщины ниже мужчин умственно, но требовал от них высокой нравственности. Женщины «должны быть <курсив Соловьева. – И. Ю.> выше <мужчин> нравственно»[327], «женщина должна быть непременно хороша, если не физически, то нравственно»[328] .

Соловьев утверждал, что университетские лекции совершенно бесполезны для женщин. Кроме того, женщины – помеха серьезным занятиям мужчин, так как возбуждают их половое чувство.

Пристрастному разбору в статье подвергалась «женская натура». Опираясь на традицию «биологизации» женщины, рассмотрение ее как части природы и физического мира, которую в это время в Европе активно разрабатывали Мишле и Прудон, Соловьев критикует «податливость» женской натуры и самих «новых женщин» за их падкость на льстивые речи эмансипаторов, за преувеличение своих возможностей, за амбиции и, что самое интересное, за претензии «быть не только украшением, но и членом общества»[329].

Но надо признать, что такой жесткой «привязки» женщины к ее физиологии, как это было в трудах западных ученых, к матке как основе ее организма и главной причины «раздражительного характера», низких интеллектуальных качеств, греховности, физической «недостаточности» и постоянной болезненности, материнских и домашних склонностей и проч. российские противники женской эмансипации не делали. Но женщины, «выпадавшие» из домашней сферы, представлялись как девиантные и опасные. В первую очередь это касалось профессионально активных женщин и разного рода участниц и активисток социальных движений. Поэтому охранительный дискурс идеализировал женщину в роли домашнего ангела-хранителя, культивировал женскую самоотверженность в интересах семьи и материнства. Независимая и самостоятельная женщина, действующая вне рамок традиционных женских ролей, вызывала резкую критику.

Но главным поводом для консолидации охранительных сил послужило появление в 1869 году на русском языке книги Дж. Ст. Милля (1806–1873) «Подчиненность женщины». О влиянии этой книги на русских сторонников эмансипации женщин и ее роли в разработке «женского вопроса» в России написано много. О популярности книги говорит тот факт, что она была издана в 1869 году в Петербурге двумя издательствами: издательством С. В. Звонарева с предисловием Н. Михайловского и издательством Е. А. Благосветовой с предисловием Г. Е. Благосветова и приложением писем к Миллю О. Конта. На следующий год (1870) издательство Звонарева вновь издало книгу, теперь уже с предисловием М. К. Цебриковой, письмами Конта, текстом речи Я. Брайта, произнесенной в Эдинбурге 16 февраля 1870 года, о даровании избирательных прав женщинам. Благосветова также выпустила второе издание книжки Дж. Ст. Милля в 1871 году, а затем – в 1882 году – и третье. Позднее книга еще не раз переиздавалась другими издательствами. Надо полагать, издатели в убытке не остались.

Суть книги – аргументация в пользу предоставления женщинам гражданских прав, включая избирательное право, рассмотрение феномена подчиненности женщины и самой женщины как «искусственного продукта» мужских потребностей, объявление подчиненного положения женщины как главного препятствия на пути прогресса. Милль сделал вывод, что в интересах всего человечества необходимо установить принцип полного равенства между обоими полами, не допуская преимуществ и власти с той или другой стороны. Свободу Милль объявлял «первой и сильнейшей необходимостью» любой человеческой личности, а личную независимость рассматривал как элемент счастья и мужчины, и женщины. Эти мысли особенно были близки русскому человеку в период антикрепостнических реформ и формирования идеала свободной человеческой личности. Утверждение Милля, что «возможность зарабатывать деньги – необходимое условие достоинства женщины»[330], соответствовало ситуации и устремлениям женщин среднего класса. Как и та позиция Милля, что «нравственное возрождение человечества только тогда действительно начнется, когда наиболее основные из всех общественных отношений будут поставлены под охрану равенства и справедливости», что будет служить «приращением личного счастья целой половины человечества»[331].

На книгу Милля откликнулся известный мыслитель и публицист Н. Н. Страхов статьей «Женский вопрос» (1870)[332], изданной затем отдельной книгой «Женский вопрос. Разбор сочинения Джона Стюарта Милля „О подчинении женщины“» (СПб., 1871). Также он посвятил целую главу критике взглядов Милля в своей монографии «Борьба с Западом в нашей литературе» (Кн. 1. СПб., 1882).

Критика тезисов Дж. С. Милля строилась в русле отрицания единого пути развития Европы и России. Поэтому аргументация Милля есть «бессодержательные напыщенные декларации» «совершенного англичанина», для которого юридическая сторона жизни имеет «преувеличенное значение». Далее следовал вывод:

<…> в этом вопросе нет ни единой нашей самобытной черты <…> мы не слышим выражения какой-нибудь потребности русских женщин[333];

<…> женский вопрос у нас в России <…> никак не составляет потребностей русской жизни. Это явление отчасти привозное, отчасти сочиненное. Завезли его к нам иностранные книжки, а подсочинили его петербургские сочинители[334].

Самую главную опасность Страхов увидел в отрицании Миллем идеала женского самоотречения, практики женской жизни «для других», стремлении к личному счастью. В предложении юридического равноправия женщин он увидел путь по преодолению влияния этого идеала. Страхов писал, что отсутствие идеала жены и матери провоцирует женщин на забвение своих «женских» целей, а это опасная сторона «женского вопроса», откуда произойдут величайшие затруднения и трагические последствия для всего человечества. Страхов повторяет популярную мысль, что постановка проблемы о женских политических правах – это хлопоты «о старых девах и пятидесятилетних старухах в парламенте». Отсюда он делает вывод, что для общественных дел требуется женщина бесполая, которая не имеет «пола» либо от рождения, либо которая уже перешла «за пределы полового возраста». Поэтому развитие женского вопроса, по Страхову, – это опасная тенденция распространения «бесполости женщин». Если даже несколько женщин и смогут стать «недурными членами парламента», писал он, то общество и все человечество все равно проиграют, так как природа женщин будет извращена.

Страхов, так же как и его соратники по охранительному лагерю, не верил в инновационность и самостоятельность женского мышления. Он считал, что «женский вопрос» выдуман мужчинами, а женщины привычно идут в фарватере мужского мнения исключительно по причине угодить мужчинам.

Отрицая женскую политическую правоспособность, Страхов неоднократно повторял, что не имеет ничего против развития законодательства в направлении уравнения полов, если только женщины сами увидят в этом потребность. Такое женское требование примирило бы его со всеми крайностями «женского вопроса». Думаю, что эта его позиция была данью времени, так как отношение к «женскому вопросу» стало мерилом прогрессивности и Страхов не мог рисковать своей репутацией.

Как бы в ответ на сентенции Страхова известный ученый и анархист П. А. Кропоткин (1842–1921) написал о женских инициативах того времени:

В женских кругах пульс жизни бился сильно и часто представлял резкую противоположность тому, что я видел в других сферах[335] <…> Без сомнения, то было великое движение, изумительное по своим результатам и крайне поучительное вообще. <…> Они <женщины. – И. Ю.> в буквальном смысле слова завоевали свои права[336].

За эту уступку общественному мнению Страхов был осужден Л. Н. Толстым, который в своем письме писал:

Милостивый государь! Я с большим удовольствием прочел вашу статью о женщинах и обеими руками подписываюсь под ее выводы; но одна уступка, которую вы делаете о женщинах бесполых, мне кажется, портит все дело[337].

Далее Толстой аргументировал свою позицию по этому поводу, попутно излагая свои взгляды на «женский вопрос»:

Отрожавшая женщина и не нашедшая мужа женщина все-таки женщина <…> никакой надобности нет придумывать исход для отрожавших и не нашедших мужа женщин: на этих женщин без контор, кафедр и телеграфов всегда есть и было требование, превышающее предложение. Повивальные бабки, няньки, экономки, распутные женщины[338].

В этой полемике Толстой озвучил взгляд, широко распространенный в обывательском сознании того времени: уравнение женщин, работающих в общественной, публичной сфере, с женщинами проституциирующими: «Всякая несемейная женщина, не хотящая распутничать телом и душою <курсив мой. – И. Ю.>, не будет искать кафедры, а пойдет насколько умеет помогать родительницам», «женщина, не хотящая распутничать душой и телом, вместо телеграфной конторы всегда выберет это призвание[339].

Его взгляд на проституток и роль проституции в обществе демонстрировал его пренебрежительное и утилитарное отношение к женщине:

Вы, может быть, удивитесь, что в число этих почетных званий я включаю и несчастных б… Эти несчастные всегда были и есть, и, по-моему, было бы безбожием и бессмыслием допускать, что бог ошибся, устроив это так, и еще больше ошибся Христос, объявив прощение одной из них. <…> То, что этот род женщин нужен нам, доказывает то, что мы выписали их из Европы; то же, для чего они необходимы, нетрудно понять <…> Что сталось бы с семьями? Много ли бы удержалось жен, дочерей чистыми? Что сталось бы с законами нравственности, которые так любят блюсти люди? Мне кажется, что этот класс женщин необходим <выделено Толстым. – И. Ю.> для семьи при теперешних усложненных формах жизни. Так что, если мы только не будем думать, что общественное устройство произошло по воле каких-то дураков и злых людей, как это думают Милли, а по воле непостижимой нам, то нам будет ясно место, занимаемое в нем несемейной женщиной[340].

В заключение письма Толстой формулирует свои взгляды на роль женщин в обществе:

Призвание женщины все-таки главное – рождение, воспитание, кормление детей. Мишле прекрасно говорит, что есть только женщина, а что есть мужчина[341].

Другой отклик на работу Милля последовал со стороны Н. И. Соловьева, издавшего книгу «Милль, Конт и Бокль о женском вопросе» (М., 1870). Идеи Соловьева во многом перекликались с идеями Страхова. Трудно сказать, кто из них на кого повлиял, так как они опубликовали свои статьи практически одновременно. Сам этот факт дает возможность доказательно говорить о выработке общей контраргументации женским требованиям в формирующемся охранительном дискурсе.

Так же, как и Страхов, Соловьев признает факт существования «женского вопроса»: «…женский вопрос все еще не перестал волновать умы современного общества», хотя «остается по-прежнему далеким от своего разрешения»[342]. Более того, он утверждает, что отношение к «женскому вопросу» в российском обществе стало «мерилом прогрессивности писателя»[343], что, возможно, смягчило резкость некоторых его формулировок.

Так же, как и Страхов, Соловьев строит свою аргументацию на основании тезиса о нерусском происхождении идей о женской эмансипации. Так, Соловьев писал, что особого значения для русского общества брошюра Милля иметь не может, так как она не сообразуется «с историей русской женщины».

С одной стороны, Соловьев, безусловно, прав, напоминая читателям о другом историко-культурном контексте проблемы. Он приводил в пример деятельность в России многочисленных правительниц, начиная с княгини Ольги, напоминал о таких «политических» женщинах, как княгиня Е. Р. Дашкова (президент Российской Академии наук и Санкт-Петербургской Академии наук и художеств), императрица Мария Федоровна (основательница собственного Ведомства императрицы Марии), о своей современнице великой княгине Марии Николаевне (президент Академии художеств). Он напомнил читателям об имущественных правах русских женщин, о правах купчих в управлении общинными делами, о праве женщин на выборах дворянства, о праве женщин участвовать в земских выборах[344].

С другой стороны, описывая такие возможности современниц, как право на труд в телеграфном ведомстве, доступ к учительским местам, к должностям бухгалтерш и «процветание Высших женских курсов», он не осознавал их как результат деятельности женского движения и личной эмансипации женщин. Тот факт, что новая реальность – это следствие обсуждения проблем женщин в национальном масштабе и их собственной активности, ускользал от него.

Другой привычный прием охранительного дискурса, которым активно пользовался Соловьев, – «объективация» женщин, представление их как объекта мужских манипуляций:

Что же касается до самих женщин, то они большею частью повторяли, что им нашептывали мужчины, сами же от себя редко что говорили <…>[345].

Отказывая женщинам в деятельном начале, Соловьев не интерпретирует их работу по изменению своего положения как коллективные действия. Отсюда его негодование по поводу предположения «западных эмансипаторов» типа Дж. Ст. Милля о возможных женских коллективных акциях, которых «конечно, нет и быть не может»[346].

Неоригинальны и его попытки принизить общественное звучание тех женщин, которые реально повлияли на социальную жизнь. В первую очередь достается от него Жорж Санд. Авторитет Жорж Санд, утверждал Соловьев, выстроен на идеях, ей не принадлежавших, в которых нет ничего «собственно женского», а все ее романы – только «поэтический перифраз коммунистической теории любви, гораздо ранее ее выдуманный мужчинами»[347].

В русле другой традиции охранительного дискурса – «биологизации» женщины – он, так же как Страхов и Толстой, рассматривает жизнь и деятельность женщины исключительно в рамках ее репродуктивной функции. Из чего он делает вывод, что «женский вопрос» есть «бездетный вопрос». От имени людей «поживших», с жизненным опытом, он оценивает «зарождающуюся деятельность женщины, как пустую претензию»[348]. Тем самым маркирует свой охранительный лагерь как сообщество людей немолодых, противопоставляя его молодежи, «для которых роман жизни еще не начался» и которые «у нас более всего и занимаются женским вопросом»[349].

Свою задачу Н. И. Соловьев видит в необходимости объяснить читателям книгу Милля, с тем чтобы общество «правильно переварило ее» и чтобы эта книга не получила того «незавидного, наркотического успеха», который в свое время снискал роман Чернышевского. Опасения Соловьева были не напрасны. По словам публициста И. Вертинского, книга Дж. Ст. Милля стала «одним из боевых знамен женской самостоятельности»[350].

Наиболее одиозной фигурой консервативной фронды стал профессор юстиции Новороссийского университета П. П. Цитович (1843–1913), который откликнулся на серию статей Н. К. Михайловского «Письма ученым людям» брошюрой «Ответ на письма к ученым людям» (Одесса, 1878). В том же 1878 году он издал «Хрестоматию „нового слова“» (Одесса, 1879), первую часть которой составила еще одна его брошюра, посвященная теме «женского вопроса»: «Что делали в романе „Что делать?“»

Позиция Цитовича в отношении «женского вопроса» сводилась к огульному поношению русской журналистики, русской беллетристики и всей российской молодежи как сил, поддерживающих этот вопрос.

Цитович вполне осознавал, что «женский вопрос» возник как результат модернизирующегося общества и что касается он преимущественно женщин привилегированных сословий. Он писал:

Эти требования новой обстановки возникли по отношению к женщинам лишь благородного сословия, то есть к дочерям чиновников и бывших мелких помещиков[351].

Он понимал, что «женский вопрос» – это

вопрос образования и воспитания и вместе вопрос профессиональной подготовки для тех из женщин, которым придется существовать своим трудом в виде профессии[352].

Но его личное отношение к «женскому вопросу» никак не согласовывалось с пониманием «требований новой обстановки». Отход от социальных аспектов и перевод проблемы в сферу сексуальных отношений, возможно, уж не такое и новшество для охранительного дискурса, но у Цитовича этот ход получил блестящее развитие. По сдержанному замечанию одного из его критиков, тема разрабатывалась им «в смысле promiscuitas», а «половой подбор» толковался в смысле «ничем не стесненного в удовлетворении полового инстинкта»[353].

В лучших традициях охранительного дискурса Цитович обвинял «ученых людей» в инициировании процесса эмансипации, приведшего к пагубным изменениям в русской женщине. Писал он ярко и вызывающе провокационно:

Вы <…> развратили ее ум и растлили ее сердце <…> вы надолго искалечили не только нравственный облик, но даже наружный образ русской женщины. <…> В этом уме была игривость, – из нее вы сделали блудливость, в этом сердце было увлечение – его превратили в похоть. Она была способна на жертву, – из нее вы сделали искательницу приключений <…>[354] Полюбуйтесь на нее – мужской плащ, мужская шапка, грязные юбки, оборванное платье <…> По наружному виду какой-то гермафродит, по нутру – подлинная дочь Каина[355].

Отталкиваясь от идеи равноправности мужчин и женщин в смысле их одинаковости, характерной для того времени, он переворачивает этот тезис для разнузданного доказательства неодинаковости женщин и мужчин. И тут для его целей предоставляются огромные возможности. Он утверждает, что развитие женщин со стороны мужчин сводится к их растлению, а проповедь женской эмансипации заключается в том, что женщина должна отдаваться даром[356].

Современные произведения русских беллетристов в его оценке предстают не как романы, а как «трактаты по физиологии половой системы, это не столько повести, сколько этюды по акушерству»[357]. Досталось от него и самим женщинам. Курсисток он уличал в их истинной цели, к которой они стремились под предлогом образования: к «срыванию созревшего плода» на занятиях, в коммунах.

Его брошюры подняли волну негодования, протестные письма оскорбленных курсисток и в целом были оценены в среде интеллигенции как ненаучные, необъективные работы, написанные под «влиянием оскорбленного самолюбия»[358], как комок грязи в современную молодежь, учащихся женщин и деятелей литературы[359].

Но нельзя пройти и мимо того факта, что брошюра «Ответ на письма ученым людям» за два года выдержала восемь изданий, что говорит о востребованности такого рода аргументации и такого рода литературы.

Шум, поднятый прессой вокруг П. Цитовича, сделал его своего рода героем антиженской фронды и, кстати сказать, заметно способствовал его карьере. Практически сразу он издал брошюрой свой ответ критику «Вестника Европы» – «Объяснение по поводу Внутреннего обозрения»[360], в которой несколько смягчил выражения, отклонил обвинения о несправедливых и необоснованных нападках на молодежь – «я этого не делал»[361], – но остался верен своей позиции.

В целом охранительная тенденция развивалась в отходе от высокой риторики о «природном и Божественном промысле» и обращалась к делам земным и практическим. В частности, к проблеме конкуренции, которую составили образованные женщины мужчинам на рынке интеллектуального труда, хотя и в очень незначительной степени. Как выразился А. В. Амфитеатров, когда оборонительные статьи мужчин-врачей или адвокатов всплывали на страницах журналов, то становилось жутко и «за человека страшно»[362].

Охранительные настроения развивал П. А. Бакунин (1820–1900) – земский либерал, пионер земского дела и брат известного анархиста, опубликовавший в 1881 году книгу «Запоздалый голос 40‐х годов. По поводу женского вопроса».

В предисловии автор объясняет причины своего позднего вступления в дискуссию. Изначально его работа была журнальной статьей, но в конце 1860‐х годов не нашлось журнала, который мог бы принять ответственность за содержание критической «к излюбленным тезисам женского вопроса» статьи. Факт сам по себе примечательный, как и то, что в 1880‐е годы – годы отхода от реформ – нашлись и издание, выпустившее книгу, и деньги на ее издание.

Как и Цитович, Бакунин вполне внятно воспроизводит общепринятую интеллигентскую установку в отношении «женского вопроса»:

В смысле нужды женский вопрос выражается как настоятельное требование дать женщинам право и средство к самобытному существованию. Поставить их в полную независимость от внешних случайностей, от родственников, от мужа, от детей <…> для этого является необходимость вооружить их такими правами и способами, и подготовить их к жизни так, чтобы они могли жить, ни от кого не завися, собственным трудом своим[363].

Бакунин даже солидаризируется с подобным подходом к проблеме, но при этом в его довольно объемной книге нашлось место всем старым сюжетам охранительного дискурса и апробации новых. Это идеи о нарушении «естественной природы женщины» «новыми людьми», о женской ведóмости, объектности и наивности. Но главная его тема – «неоправданность» женской конкуренции на рынке труда.

Эмансипационный процесс в представлении Бакунина выглядит следующим образом. Женщины под жестким давлением мужчин-эмансипаторов отказываются от своих «природных женских качеств»:

<…> нравиться, наряжаться, краситься, красоваться, кушать конфетки, выслушивать и говорить речи сомнительного достоинства, кокетничать, забавляться, сводить с ума, кружить головы, властвовать, иметь весь мир у ног своих, проводить всю жизнь в праздности, в сплетнях, в клевете, в притворстве, во лжи, в злости, в нервах[364].

Коварные эмансипаторы,

увидев женщину в обществе, <…> нашли ее вовсе не такой, какой они ожидали <…> Нет, – сказали „новые люди“ – это совсем не то, <…> ее следует исправить[365].

И «новые люди», суровее всяких менторов, не признавая права за «естественными позывами», запретили женщинам вести привычный для них образ жизни:

<…> не легкомысленничай, не кокетничай, не забавляйся, а ступай на курсы учиться и лекции слушать, ступай жить своим трудом, ступай дело делать! А они бедняжки вовсе не желают лекции слушать, не имеют никакого позыва трудиться, не чувствуют особой потребности дело делать. Это ничего! Так надо. В этом есть общая потребность[366].

Мужчины вновь оказались коварными; и женщины, несмотря на научность, явились такими же легкомысленными, как и прежде. Они с прежнею готовностью и прежним увлечением поддались новому <…> обману[367].

Женщины доверились мужчинам и, повинуясь требованиям нового учения жить самостоятельно, в самом деле отказались от праздности, от роскоши, от привычек элегантности и принялись за реальный труд[368].

Бакунин доказывал полную несамостоятельность и неспособность женщин принимать решения и отвечать за самих себя. Одновременно с тем существование в российском обществе женщин, живущих «независимо и, по-видимому, без всякого содействия мужчин» оценивалось им как нарушение не только естественных женских качеств, но и посягательство на идеальный образ русской женщины, который «стоит недосягаемо высоко над развитыми Верочками».

Вслед за своими соратниками по охранительному лагерю Бакунин воспевает традиционный женский идеал, сильный «античным мотивом» женского самоотречения и самоотверженности (декабристки, Татьяна Ларина, Лиза из «Дворянского гнезда»). «Идеал придуман ловко», – писала о таких сюжетах М. К. Цебрикова[369]. В основе его лежит «идея добровольной рабы», и «наши благонамеренные писатели волнуются о гибельных последствиях его искажения»[370].

Новые женские практики самостоятельности и достижения личного преуспевания Бакунин рассматривал как практику разрушения идеала русской женщины, с которыми связаны определенные мужские ожидания:

Женский образ – наше живое ручательство, что мечты, навеянные с детства, и все пророчества нашей юности сбудутся[371].

Виноваты в этом опять-таки «новые люди», которые пытаются:

преобразовать этот самый образ <…> по своему лекалу! Они полагают, что ему не достает придатков и подвесков научности и учености, и выставляют <…> всем известный образ современно развитой барышни, которая уже не киснет в своих идеалах, а бодро и развязно прохаживается по всяким ученостям, и идет индуктивным путем к преуспеванию[372].

В итоге Бакунин формулирует свое видение «женского вопроса»:

<…> женский вопрос является совершенно праздным. Совершенно ненужным вопросом, пустым измышлением людей, далеких от всякой нужды[373].

<…> женский вопрос со всеми его мотивами <…> не исходит ни от неволи, под давлением нужды; ни от свободы, возникающей от сознания долга. В нем нет ничего необходимого; он есть продукт вольного измышления[374].

Позднее феминистская мысль сформулировала ответ на этот вопрос. Идеолог движения, писательница Ольга Шапир неоднократно писала, что долг русской женщины заключается в осознании долга перед самой собой.

Больше всего Бакунина волновала тема претензий женщин на право на труд, и, в первую очередь, на высокооплачиваемый, престижный, профессиональный труд. Он признал право на труд за фабричными работницами. Но поскольку «женский вопрос имеет в виду не столько женский труд и работящих женщин, имеющих в обществе свое полное признание, сколько независимый женский труд и независимых женщин»[375], то здесь он находит новые для охранительного дискурса аргументы:

Конкуренция женщин с мужчинами на том же поприще труда, в случае успеха некоторого числа женщин, по необходимости вытесняет с него такое же количество мужчин, а если не вытесняет, то неминуемо сбавляет плату за труд, не к выгоде предлагающих, а только покупающих оный <…> успех и удача некоторых женщин <…> окупаются соответственным неуспехом и неудачей некоторых мужчин <…> А между тем на попечении тех вытесненных мужчин жили и существовали и женщины, и дети[376].

Обычное для русского интеллигента позитивное отношение к образованным женщинам сменяется раздражением и упреками:

<…> женский труд, вступая на общий рынок, количество требуемого и оплачиваемого труда не увеличивает, а только производит некоторую перетасовку <…> через то, если одним становиться жить легче, то зато другим приходится жить настолько же труднее[377].

Текст наглядно демонстрирует метания Бакунина между общепризнанными интеллигентскими верованиями о правах женщин на профессиональный труд и его собственными опасениями.

Общественное признание женских достижений в науке, их профессиональной деятельности не давали Бакунину возможности просто перечеркнуть эту новую женскую жизненную стратегию. Он был вынужден признать, что:

<…> по общему свидетельству они <профессиональные женщины. – И. Ю.>, занимаясь с усердием, успешно преодолевают всякого рода трудности и удостаиваются по заслугам аттестатов, ученых свидетельств, дипломов; с такими дипломами перед ними открываются многие пути и многие средства существования, прежде для них совершенно недоступные; и как сообщают, очень многие из них и в самом деле, достигая цели своих стремлений, живут трудом своим безо всякого содействия мужчин[378].

Поэтому Бакунин доказывал незначительность женских достижений в масштабах общества. Он писал:

Соображая, как и чем бы они существовали, если бы они не добыли себе таких средств, таких прав и такой привилегии на труд, нельзя не порадоваться <…>, но только в стране бедной, которая еще не в состоянии оплатить и то, что ей необходимо <…> дополнительная деятельность нескольких сведущих или практикующих женщин, разумеется, ничего собою пополнить не может <…> и женский вопрос <…> являясь напрасною тратою сил, никоим образом <…> не может не то что отвратить, но даже сколько-нибудь убавить насущную нужду его и все беды, из него истекающие[379].

В качестве альтернативы профессиональному труду женщин как средству заработка Бакунин видел только проституцию. В его глазах судьбы нескольких тысяч успешных женщин не оправдывали ситуацию с женской конкуренцией, как и само существование «женского вопроса».

Он утверждал, что «мужская сила несравненно имеет более прав на внимание, чем все права женщин» и потому:

всякие женские вопросы должны, конечно, посторониться, чтобы дать место не женскому, а чисто мужскому делу. Пусть женщины позволят сперва устроиться мужчинам, и тогда, после, ужо, можно будет на досуге потолковать с ними и об их делах, и об их сокрушениях, а до тех пор и их действительный ум, и им врожденная скромность требовали б, чтоб они не только не мешали, не шумели и не путались в дело, которое есть не их рук дело[380].

Другими словами, прекраснодушные интеллигентские идеи о потребности общества в образованных женщинах, их облагораживающем влиянии на это общество лопались как мыльный пузырь, лишь только вопрос вставал о собственных интересах мужчин.

Вслед за Чернышевским Бакунин также дал ответ на вопрос «Что делать?»: «Им, этим вопрошающим – мужчинам и женщинам, – следует ответить: не делайте ничего; это лучшее, что вы можете сделать»[381].

Этот земский деятель не заметил тех преобразующих действий, которые к 1880‐м годам произвели россиянки. Его мысль, что «никакая действительная сила <…> не станет ждать <…> чтоб им предоставили право, они <…> сами берут себе все, что им требуется», а те «кто ожидает <…> свидетельствуют, что они лишены силы <…> и имеют только пустое притязание»[382], была им высказана с опозданием.

Мысль, что «никто ничего не даст» и ничего не изменится, если не взять дело в собственные руки, к 1880‐м годам уже была усвоена российскими равноправками и стала путеводной звездой активисток женского движения. Этот бакунинский тезис также был развит Ольгой Шапир, которая в 1908 году, обращаясь к участницам женского съезда, сказала:

Ребячество требовать, чтобы другой с таким же жаром стремился к уменьшению собственных монополий, с каким нам естественно стремиться к получению наших прав[383].

Критика книги Бакунина была вялой, его голос, несмотря на то что он аккумулировал все претензии к «женскому вопросу», «новым женщинам» и «новым людям» в целом, был голосом «по уже решенному вопросу» и не мог никак повлиять на развитие темы – «недаром он сам себя зовет запоздалым», – констатировал критик В. А. Гольцев[384].

Женские журналы в вопросе труда женщин развивали свою аргументацию и создавали другой, встречный дискурс. Так, в журнале «Друг женщин» некто Z. в обширном обзоре российской прессы по поводу труда женщин констатировал тот факт, что

вопрос о правах женщины на высшее образование и расширении круга ее деятельности не замедлил вызвать и работу теоретической научной мысли о женщине, особенностях ее природы[385].

Автор статьи оппонировал известному физиологу и анатому профессору Г. фон Бишофу, писавшему о «естественном» разделении труда по признаку пола и утверждавшему, что «каждый пол имеет свои особые занятия, женщины не могут исполнять того, что исполняют мужчины, и наоборот»[386].

В подтверждение своего мнения Z. цитировал немецкую писательницу Эдвигу Дом, которая писала, что «нет ни одной формы труда, которая ограничивалась бы одними женщинами. Мужчины шьют, варят, стирают, гладят <…> В знатных домах вместо кухарки и экономки находятся повар и эконом». Но, замечала немецкая писательница, и автор обзора полностью солидаризировался с ней:

Боязнь конкуренции играет большую роль при ограничении прав женщин на труд <…> нигде и никогда женщину не устраняли от труднейших и неприятнейших занятий, разве там, где речь идет о высших и прибыльнейших отраслях труда, там никогда не забывали поставить пограничные столбы, сообразуясь будто бы с нежной комплекцией и стыдливостью[387].

<…> при распределении труда между мужчиной и женщиной ясно и рельефно выступают два принципа – умственный и выгодный труд для мужчин, механический и дурно оплачиваемый – для женщин. В отношении низших классов имеет силу следующее правило: чем тяжелее работа, тем лучше для женщины[388].

Автор обзора считал, что женщины должны иметь право на получение высшего образования, потому что каждый человек имеет право на индивидуальную свободу и право заниматься тем делом, которое соответствует его склонностям[389]. Эта мысль была популярной в женской прессе и являлась важной составляющей ее дискурса.

Таким образом, экономические вопросы стали важной составляющей консервативного дискурса. Развиваясь в парадигме общелиберальной идеи справедливости, консервативный дискурс апеллировал к «природным» возможностям женщин. Внимание уводилось от темы низкой оплаты женского труда, недоступности для женщин высокопрофессионального труда. Стрелка переводилась на тему «оскорбления» природы женщин «низкой» темой денег.

Отдельную группу противников эмансипации, понимаемой в те годы как реализация женщинами права на образование и труд, составляли врачи. Врачей – противников женской эмансипации – беспокоил вопрос конкуренции. Отсюда проистекал их протест против высшего женского медицинского образования. Медицинский инспектор Министерства внутренних дел г-н Мамонов выпустил в начале 1880‐х годов брошюру против женского медицинского образования как ответ профессору П. П. Сущинскому[390] – стороннику последнего. Доктор К. К. Толстой в 1889 году в «Вестнике общественной гигиены, судебной и практической медицины» протестовал против женского профессионального вторжения в медицину[391].

Появлялись популярные издания под громкими и шокирующими названиями. Например, «Опасные стороны полной женской эмансипации. Очерк по женскому вопросу» (М., 1893), составленный Аделью Крепанец, в котором претензии женщин на медицинское образование также осуждались, а университетское начальство предостерегалось от «рискованного шага», вздумай они открыть «женщинам доступ к медицинскому образованию». От имени женщины автор призывала женщин не сворачивать с истинного пути и следовать традиционной жизненной стратегии: «Мы, женщины, должны стремиться к прекраснейшему и возвышеннейшему призванию супруги и матери и стараться других побуждать к этому стремлению». И тем самым решить «женский вопрос»[392].

Приверженцы идеи удержания женщин в «семейном начале» пополнялись и за счет писателей – Н. С. Лескова, В. П. Клюшникова, Вс. Крестовского, Болеслава Марковича, В. П. Авенариуса, публицистов – П. П. Цитовича, А. А. Дьякова (Незлобина), В. П. Мещерского, В. П. Буренина. Двадцатипятилетней литературно-государственной борьбой с женским умом назвал это противостояние А. В. Амфитеатров.

Общество должно «свято хранить женский идеал» – вот суть охранительной позиции и консервативного дискурса. Женский идеал, модели женственности таким образом стали квинтэссенцией «женского вопроса», предметом и ареной противоборства. Л. Н. Толстой писал:

Идеальная женщина, по мне, будет та, которая, усвоив высшее миросозерцание того времени, в котором она живет, отдается своему женскому, непреодолимо вложенному в нее призванию – родит, выкормит и воспитает наибольшее количество детей, способных работать для людей по усвоенному ею миросозерцанию. Для того чтобы усвоить себе высшее миросозерцание, мне кажется, нет надобности посещать курсы[393].

Роль литературы как признанной базы самоидентификации личности в дискуссии по «женскому вопросу» возрастала.

Общими чертами консервативного дискурса были непризнание инокультурного влияния, насаждение антииндивидуализма женщины, патриархатной идентичности (включающей в себя позицию слабости, подчиненности, жертвенности), защита иерархичности и авторитарности российского общества, поддержание приоритета обычая над законом и в целом защита существующего социального порядка, которому явно и неоднозначно угрожала активность женщин в публичной сфере и последующие затем изменения традиционной полоролевой структуры.

Мнение С. С. Шашкова, писавшего в 1871 году, что «мало приготовлены мужчины к неминуемому освобождению женщин, если уж гениальнейший и честнейший из современных мыслителей Прудон и даровитейший из этнографов Риль братски лобзаются с Тит Титычем Брусковым, пропагандируя идеи „Домостроя“»[394], оказалось верным.

Женская оценка консервативных сил, озвученная позднее на страницах Первого женского календаря, представляется лаконичной и четкой: «Оппозиция находит себе поддержку только в традициях прошлых веков и собственном эгоизме»[395].

Усилия женщин, направленные на получение общественного признания как юридически полноправной, профессионально состоявшейся, экономически независимой личности и субъекта социальных изменений, вступали в конфликт с политикой мужчин за сохранение своих доминирующих позиций в экономике и культуре, в различных социальных институтах. Это было начало процесса серьезных изменений в отношениях между полами. Женщины вынуждены были деконструировать свой образ и переконструировать его, с тем чтобы из объекта социальных изменений превратиться в субъект этих изменений. Под влиянием этого процесса мужчины вынуждены были пересмотреть свои взгляды на женщин и самих себя, как и женщины пересмотрели свои взгляды в отношении мужчин и себя самих.

Таким образом, в первые пореформенные годы «женская» тема стала злободневной общественной проблемой.

О «женском вопросе» читали лекции, издавали книги, историки осмысляли исторический путь русской женщины (труды Ф. И. Буслаева, Н. С. Тихонравова, Д. И. Иловайского и др.). Ученые, беллетристы, журналисты, публицисты, общественные деятели приняли участие в дискуссии, разросшейся до масштаба общенациональной, которая не затихала вплоть до 1880‐х годов, чему свидетель П. А. Бакунин: «<…> за последнее время над нами пронесся, прошумел, назойливо еще продолжает шуметь так называемый женский вопрос»[396].

Основные дебатируемые темы звучали следующим образом:

1. Каким должно быть воспитание и образование женщин и в чем оно должно отличаться от воспитания и образования мужчин?

2. Имеют ли женщины право на высшее образование?

3. Имеют ли женщины право на мужской труд в общественном производстве?

4. Какие сферы мужской деятельности доступны женщине?

5. Какова социальная роль женщины в обществе?

Дискуссия помогла женщинам определиться в своих предпочтениях и «вооружиться готовыми лозунгами для дальнейшей целеустремленной деятельности»[397]. В конце 1870‐х годов дискуссия пошла на спад. Но по-прежнему женская проблематика на страницах печати оставалась популярной и ответы на поднятые вопросы оформлялись в одну из трех политических позиций в «женском вопросе» – радикальную, либеральную или консервативную.

Самоидентификация и обретение субъектности обоих полов проходило в значительной степени под воздействием и контролем литературы.

Дискурс беллетристики: 1850–1860‐е годы

Тайно был прогресс ответом роковым смущен <…>

И томим печалью края и неволей дам,

Стал врагов считать, вздыхая: нет числа врагам.

В взгляде вспыхнул гневный пламень, он умолк с тоской,

Перечел «Подводный камень» и – махнул рукой.

Обличительный поэт

Под формой романа <…> предложено полное руководство к переделке всех общественных отношений, но главным образом – к переделке отношений между мужчинами и женщинами. <…> За 16 лет преподавания в университете мне не удалось встретить студента, который бы не прочел знаменитого романа еще в гимназии, а гимназистка 5–6‐го класса считалась бы дурой, если бы не ознакомилась с похождениями Веры Павловны.

П. Цитович

«Вопрос о свободе и правах женщины <…> создал целую отрасль в литературе», – констатировала М. К. Цебрикова[398]. Влияние литературы на общественную жизнь в России всегда было сильным, так как литература была практически единственным подцензурным каналом распространения новых идей. В ситуации тотальной цензуры роль писателей выросла только что не до роли духовных отцов нации. Они в значительной степени формировали общественное мнение, влияли на развитие языка. Поэтому нет ничего удивительного в том, что противники «женского вопроса» связывали его становление с неправильной «литературой, которая разнит полы»[399], которая твердит женщине о гнете и о рабстве и настраивает ее на враждебный тон.

Начиная с 1840‐х годов положительный образ женщины в литературе был представлен в исполнении героиней традиционных женских ролей, но облагороженных уважением к ее чувствам.

Произведения, в которых тема эмансипации женского сердца разрабатывалась «по Жорж Санд», пользовались у публики неизменным успехом[400]. «Громовой успех» выпал на долю «Полиньки Сакс» А. В. Дружинина (1847) и «Подводного камня» П. Н. Кудрявцева (1860).

Центральная проблема, решаемая на страницах литературы этого направления, – определение границ сексуальной свободы женщины, соотношение ее долга и ее права на счастье. Представления о женской сексуальности и нормы сексуального поведения женщин пересматривались. Пушкинская Татьяна – национальный идеал русской женщины – была подвергнута критике «за подчинение»[401]. В. П. Боткин укорял Татьяну за то, что она «добровольно осудила себя на проституцию со своим старым генералом»[402]. «Не могу я примириться с положением Татьяны», – писал он Белинскому. Последний отвечал: «О Татьяне тоже согласен. С тех пор, как она хочет век быть верною своему генералу, ее прекрасный облик затемняется»[403]. Хотя, по свидетельству критики, в свое время именно слова Татьяны, обозначавшие границы ее сексуальной свободы, – «Но я другому отдана. Я буду век ему верна» – получили большой общественный резонанс.

«Пушкинский идеал давно побледнел и увял»[404], – подвела итог в 1870‐х годах М. Цебрикова. «Пушкинский идеал – это верность китайскому закону», который гласит: «Если женщина имеет мужа по сердцу, она имеет его на всю жизнь; если она имеет его не по сердцу – она имеет его на всю жизнь»[405].

Новая общественная тенденция признавала за женщиной право рвать те брачные узы, которые приносили ей страдание и в целом ее не устраивали. Поначалу Цебрикова также с пониманием относилась к любви женщины вне брака, объясняя ее «естественной потребностью в счастье»[406], что подразумевало право на выбор сексуального партнера и право распоряжаться своим телом.

Вопрос о пределах женской свободы – как социальной, так и сексуальной – стал социально значимым. Зачастую требование женщинами прав социальных интерпретировалось как требование ими сексуальных прав, или «права на разврат», как говорили тогда. Это очень тревожило М. К. Цебрикову, которая считала первейшей необходимостью общественности сформировать положительный образ «новой женщины» в литературе[407]. В закрытом российском обществе литература была только что не единственной базой для идентификации личности, и ее воздействие на обыденное сознание читателей было очень значимым. Утверждение Н. Н. Соловьева[408], что семейные истории в России происходили по причинам литературным, по прочтении какой-нибудь книги или статьи, похоже, не было сильным преувеличением. В итоге Цебрикова довольно быстро изменила свои взгляды на проблему сексуальной свободы женщины и трактовала ее счастье как участие в «общем деле», с табуированием тела, сексуальности и проявлением их только в интересах рода[409]. Ее окрестили полицмейстером от нравственности.

Тема женской жизни была популярной в беллетристике 1850–1860‐х годов. Писатели активно изучали жизнь женщин разных социальных слоев, социальных групп и классов. Купечество исследовал А. Н. Островский (в «Грозе», 1859 и других пьесах). Крестьянство описывал А. Ф. Писемский («Горькая судьбина», 1859), Н. А. Некрасов («Саша», 1855). Мещанскую, чиновничью среду изучали Н. Помяловский («Молотов», 1861; «Мещанское счастье», 1861); А. Ф. Писемский («Тысяча душ», 1858; «Виновата ли она?», 1855; «Богатый жених», 1851; «Тюфяк», 1850). Дворянскую среду воспел «Гомер дворянского сословия» И. С. Тургенев («Рудин», 1856; «Накануне», 1860; «Новь», 1878; «Клара Милич», 1882) и И. А. Гончаров («Обломов», 1857–1858; «Обрыв», 1860).

Оказалось, что женщины всех сословий были не удовлетворены своей жизнью. Они протестовали против тирании семьи, томились от бездеятельности, стремились к независимости, самостоятельности, служению «общему делу».

Писатели сочувствовали женщинам и чувствовали грядущие перемены: «Ему грезилась мать – создательница и участница нравственной и общественной жизни целого счастливого поколения»[410], но никакого конкретного дела в общественной жизни они им не могли предложить. Единственная сфера, куда обращались их взоры, была семья, в которой женщина нашла бы «полный простор своим силам, осмысленную деятельность»[411]. Это было продолжением известных идей Н. И. Пирогова.

В русской литературе появилась череда образов сильных духом женщин, жаждущих действия, но скованных общественными установками, отсутствием знаний и жизненного опыта, которые с надеждой смотрели на образованных мужчин как на своих учителей. Мужчины описывались с долей «ядовитого презрения», которое проявилось в русской литературе с начала XIX века. Например, в парах Обломов и Ольга Ильинская (И. А. Гончаров, «Обломов»), Агарин и Саша (Н. А. Некрасов, «Саша») мужчины «недотягивали» по волевым и моральным качествам до женщин. Выходом из положения, как едко заметил А. В. Амфитеатров[412], оказался писательский прием соединения русских женщин узами брака с иностранцами. Елена Стахова (И. С. Тургенев, «Накануне») уезжает с болгарином Инсаровым служить его отчизне, Аглая (Ф. М. Достоевский, «Идиот») активно участвует в политических делах своего польского мужа. Ольга Ильинская (И. А. Гончаров, «Обломов») в браке с русским немцем Штольцем открывает в себе деятельную личность:

Ее <Ольги. – И. Ю.> замечание, совет, одобрение или неодобрение стали для него неизбежною поверкою: он увидел, что она понимает точно так же, как он, соображает, рассуждает не хуже его <…> Захар обижался такой способностью в своей жене, и многие обижаются, – а Штольц был счастлив![413]

Русские мужчины были окончательно дискредитированы.

Писатели фиксировали новые явления, пытались объяснить новый социальный феномен – женское протестное поведение. Они противоречили сами себе, меняли взгляды. Тургенев высмеял нигилисток в образе Евдоксии Кукшиной («Отцы и дети», 1862) и Суханчиковой («Дым», 1868), а затем с пафосом воспел преданную «делу» женщину («Порог», 1871) и сделал главной положительной героиней романа нигилистку Марианну («Новь», 1876). Писемский во «Взбаламученном море» (1863) осудил нигилизм Ю. Захаровской, и этот его роман положил начало серии антинигилистских романов. А в «Людях сороковых годов» (1869) главным положительным героем он сделал «жоржзандиста» П. Вихрова и через него утверждал, что «Жорж Занд дала миру новое Евангелие»:

<…> она представительница и проводница в художественных образах известного учения об эмансипации женщин, которое стоит рядом с учением об ассоциации, о коммунизме и по которому, уж конечно, миру предстоит со временем преобразоваться[414].

Таким образом, на страницах литературы шел поиск нового женского идеала и вырабатывались новые социально приемлемые нормы поведения женщин.

Защитники старого уклада предлагали в качестве женского идеала образ самоотверженной матери и жены. У Л. Н. Толстого, который много написал на тему женской эмансипации[415], это – Н. Ростова, княгиня М. Болконская («Война и мир», 1863), Долли Облонская («Анна Каренина», 1877). Толстой рассмотрел актуальную для 1860‐х годов тему нигилисток и эмансипированных женщин и высмеял их в комедии «Зараженное семейство» (1863–1864). Его позиция в отношении женщин сводилась к тому, что «женщина тем лучше, чем больше она отбросила личных стремлений для положения себя в материнском призвании»[416]. Идеалом женщины для него была «Душечка» А. П. Чехова, как воплощение «того высшего и лучшего, что делали, делают и будут делать хорошие женщины»[417].

Ф. М. Достоевский пародировал эмансипированных женщин, фиктивный брак («Бесы») и как идеал создал образ Сонечки Мармеладовой («Преступление и наказание»), сильной традиционными женскими качествами – долготерпением, состраданием и мученичеством.

Писатели видели изменения в женщине, выявляли причины этих изменений, но зачастую не могли их принять. Но поскольку мужчина как «деятельная единица» был давно дискредитирован в русской литературе и с ярлыком «лишнего человека» вычеркнут из общественной жизни, то их надежды устремлялись к женщинам. Мимо темы «русской женщины» не прошел ни один маститый писатель, но, как засвидетельствовал А. В. Амфитеатров, «против новых женщин» были все «крупные беллетристы эпохи»[418].

Лагерь прогрессистов представил свой бестселлер – роман Н. Г. Чернышевского «Что делать?» (1863). В читательской традиции он был воспринят как учебник жизни, как идеологическая установка к действию. По утверждению Д. Н. Овсянико-Куликовского, это был публицистический трактат, изложенный в беллетристической форме, который демонстрировал мировоззрение интеллигенции[419].

Вера Павловна «представляла женское движение 60‐х годов – в ее стремлениях и предприятиях отразилась тогдашняя постановка вопроса эмансипации женщины»[420].

Лопухов и Кирсанов выражали «умственные и общественные интересы разночинной интеллигенции и ту форму протеста, которая в 60‐х годах была наиболее распространена». А именно —

протест <…> бытовой и моральный <…> против устарелых форм быта, семейного и общественного, против традиционной морали, противопоставляя ей новые нравственные понятия[421].

Роман Чернышевского «сорвал» бешеный успех, имел длительное влияние на современников. Вопросы положения женщины, образ «новой женщины», вопрос о фиктивном браке, как одном из путей выхода женщины из-под родительской опеки, о новой семье, о новых взаимоотношениях между супругами, о труде женщин и его значении в жизни женщины, о женских трудовых ассоциациях-артелях, основанных на новых, безэксплуатационных началах, – вот круг проблем, которые освещал роман. В критике встречается мнение, что именно с этого романа началась «эпидемия литературных побегов», когда «такая-то оставила или ушла из семьи, прочтя такую-то и такую-то книгу»[422].

Н. Г. Чернышевский развил традицию, идущую от Д. И. Писарева, описывая «женский вопрос» в интерпретативной схеме несправедливости и «страдательности» положения женщин, принятия мужчинами на себя ответственности и вины:

женщина играла до сих пор такую ничтожную роль в умственной жизни потому, что господство насилия отнимало у нее и средства к развитию, и мотивы стремиться к развитию[423].

До появления романа «Что делать?» конкретного, «своего» дела женщинам не предлагалось. Статьи М. Н. Вернадской были слишком теоретичны и утопичны, они опередили свое время и не были оценены современниками. Но героиня Чернышевского знала выход – это было занятие «неотступным делом». Через это она стала самодостаточной личностью, главным действующим лицом в своей собственной жизни. Пример был предложен вдохновляющий. Что же это было за дело?

Чернышевский рекомендовал через свою героиню всем читающим женщинам заняться практическим образованием, создавать рабочие места для женщин – артели, трудиться в них на благо женщин с более низким социальным статусом, выполнять в их среде роль наставниц. Совершенно достоверно известно, что Н. Г. Чернышевский знал о существовании женских артелей[424]: он увидел новые формы социальной организации в реальной жизни и описал их, сильно идеализируя.

Вера Павловна стала идеалом для образованных женщин не одного поколения. По мнению современников, роман оказал серьезное влияние на развитие семейно-брачных отношений. Чернышевский предложил вариант решения вопросов семьи, брака и любви. Моральное оправдание фиктивного брака, «равноправность» в отношениях супругов, право женщин на сексуальность, тело, женскую субъективность. В романе утверждались новые нравственные нормы, которые демонстрировали Лопуховы и Кирсановы, то есть русская интеллигенция, и за которые цензор О. А. Пржецлавский квалифицировал роман как «аморальный, отрицающий христианскую идею брака» и проповедующий вместо нее «чистый разврат»[425].

Женщины-писательницы также не остались в стороне от животрепещущих дискуссий на женскую тему. Произведения популярной Н. Хвощинской (псевдоним В. Крестовский), Ю. Жадовской и других разрабатывали образ бедной, некрасивой, но внутренне свободной женщины, которая хочет жить своим трудом. Часто это была старая дева, образ которой переосмыслялся усилиями женщин-писательниц. Не определяя себя политически, не поддерживая зачастую идеи женской эмансипации, писательницы в своем творчестве точно отображали русский провинциальный быт с его патриархатными установками в отношении женщин. П. А. Кропоткин писал о творчестве Н. Хвощинской:

Каждая повесть заключает в себе драму девушки, лучшие стороны которой беспощадно душатся окружающими ее, или рассказывает еще более тяжелую драму старой девушки, принужденной жить под гнетом тирании, мелких преследований и булавочных уколов со стороны родных[426].

В лице Марии Цебриковой и Анны Энгельгардт оформлялась русская женская критика. Эти авторки уделяли пристальное внимание «женскому элементу» – женским литературным образам и в целом женскому творчеству. Их эмоциональные, жестко аргументированные статьи (особенно у Цебриковой) разрушали патриархатные клише, влияли на дискурс литературной критики в отношении женщин, способствовали развитию русской женской прозы.

По мнению Р. Барта, неизбежной задачей реалистического романа становится воссоздание социального разноязычия[427]. Это справедливо и в отношении литературы русского реализма. Русская беллетристика также воспроизводила социальные языки, существовавшие в толще национального языка; производила социопрофессиональные термины, основные категории и понятия освободительного движения. В первую очередь, это были термины, обозначающие субъектов (акторов) политического процесса: «новые люди», «новая женщина», «нигилист», «нигилистка», «кисейная барышня». Производство языка делалось одними, а отражение – другими. Е. А. Штакеншнейдер писала:

Тургенев создал слово «нигилист» <…> Помяловский создал выражение «кисейная барышня», хотя и не пользующееся, подобно слову «нигилист», всесветской известностью, но всероссийской несомненно. Получить в 60‐х гг. прозвание «нигилист», «нигилистки» было почетно, «кисейная барышня» – позорно[428].

Эти понятия практически сразу перешли в официальный дискурс, не вызвав отторжения своей инаковостью, стали частью политического языка, политического дискурса.

Слово «нигилист» существовало и до И. С. Тургенева, но стало термином, обозначающим новый тип человека, только после появления в романе «Отцы и дети» (1862), в котором Тургенев на примере Базарова описал типические черты нигилиста.

Движение нигилистов вызвало к жизни особую «антинигилистическую» литературу. Это романы Н. С. Лескова «Некуда» (1864), «На ножах» (1870–1871); В. П. Клюшникова «Марево» (1869), Вс. В. Крестовского «Панургово стадо» (1869), «Кровавый пуф» (1875), которые обличали нигилизм, нигилистов и их идеи. Особенно в невыгодном свете были решены образы женщин, ищущих свой путь в жизни. Осуждалось их участие в «общем деле». Положительные героини этих романов выглядели очень условными и схематичными на фоне с блеском описанных барышень и барынь, впадающих в грех самостоятельности и общественной деятельности.

Проблема положительного образа, идеала русской женщины приобрела в начале 1860‐х годов политический характер.

Дискурс женской прессы: 1850–1860‐е годы

Самый первый женский журнал – точнее, журнал для женщин, – появился в России еще в конце XVIII века[429]. В начале XIX века таких журналов стало больше, и своим появлением они обозначили значимые изменения в обществе: отход от практики конструирования дискурса периодических изданий по схеме «мужчина – мужчине» и развитие дискурса прессы «женщина – женщине».

Первые журналы издавались мужчинами. Например, «Журнал для милых» (1804), «Московский Меркурий» (1803), «Кабинет Аспазии» (1815), «Аглая» (1808–1810, 1812), «Дамский журнал» (1806, 1823–1833), «Ваза» (1831–1884), «Лучи» (1850–1860), «Ласточка» (1859–1860). Свои задачи издатели видели в формировании интересов и запросов женщин. Женские журналы были изданиями универсального характера, в них публиковалось все – от новинок литературы до советов по домоводству и парижских модных картинок. Печатались стихи, проза, рекомендации по воспитанию детей, созданию радушной атмосферы дома, этике отношений в семейной жизни, эстетике быта. Все эти материалы четко обрисовывали сферу женского бытия – дом, семья, дети, рукоделие, мода. Эти издания воспроизводили официальную концепцию женщины, главным достижением которой и основой ее социального успеха и социального статуса было удачное замужество. Журналы формировали идеал беспроблемной женщины – жены, матери, хозяйки.

Число изданий, ориентирующихся на новую читательскую аудиторию, модную женскую тему, неуклонно росло, спрос был велик, и некоторые из этих изданий были вполне успешным коммерческим предприятием.

Временные правила о печати 1865 года только оживили этот процесс. Появление во второй половине XIX века женщин – редакторов женских журналов – никак не отразилось на их содержании: «Модный магазин» (1862–1884, София Мей), «Новый русский базар» (1867–1898, О. Благовещенская), «Детский сад» (1866–1876, Е. Н. Бороздина), «Модный свет» (1868–1883, Ю. Померанцева), «Крошка» (1870, Л. Гвоздикова).

Первым среди изданий «идейного» характера был журнал наук, искусств, литературы для взрослых девиц «Рассвет», который основал артиллерийский офицер В. А. Кремпин в 1859–1862 годы. В редакционной статье первого номера декларировалось, что «женщина должна вникнуть в современные идеи, сочувствовать им и, по возможности, принимать участие в общем движении вперед»[430]. В журнале публиковались известные «печальники женского вопроса» Д. И. Писарев и М. Л. Михайлов. Цель и риторика журнала – образовательно-просветительская. Женщина выступала объектом просвещенного мужского влияния.

Дело продолжил «Женский вестник», издаваемый в Санкт-Петербурге в 1866–1868 годы (издательница А. Мессарош, редактор Н. Мессарош), которые объявили своей целью разработку «женского вопроса»[431]. Под этим подразумевалось:

<Обсуждение. – И. Ю.> с разных сторон положения русской женщины, изыскание средств к улучшению этого положения на всех путях ее разумной и полезной деятельности, по возможности расширение круга для этой деятельности, помощь в развитии умственных и нравственных сил женщины, <…> указание тех отраслей труда, где женщина, самостоятельно улучшая свой экономический быт, могла быть более полезна семье и обществу[432].

Эти вопросы объявлялись значимыми для всего общества, поскольку

в основе женского дела положены идеи, от которых человечество вправе ожидать самых плодотворных результатов, что задача этого дела, несмотря на свой специальный характер, клонится к пользе всех людей вообще, без различия пола, и имеет в виду установить между ними лучшие отношения[433].

Среди авторов журнала также были известные писатели и публицисты – В. А. Слепцов, П. А. Ткачев, Г. И. Успенский, Н. Аров, А. Михайлов, П. Л. Миртов (Лавров). Журнал привлекал интеллектуальные женские силы: так, Е. И. Конради писала о женских инициативах в других странах. Появились статьи другой тональности: не только назидательные, обращенные к женщинам, но и обличительные в отношении «векового эгоизма мужчин»[434].

Но дальше этого дело не пошло, программа осталась на бумаге, журнал представлял собой литературно-публицистическое издание средней руки. Ожидания публики оказались обманутыми. Судя по встречавшимся в прессе упрекам в несоответствии журнала заявленной программе, можно предположить, что потребность в обсуждении проблем женщин существовала. Так, «Отечественные записки» рекомендовали «Женскому вестнику» хотя бы перепечатывать «судебные процессы и газетные известия, в которых затрагивается его специальность. Для этого ведь не требуется ровно никакого труда и таланта»[435]. А между тем «мы лучше узнали бы тогда общественное и семейное положение женщины, ее права и обязанности <…> узнали бы, как она в разных слоях общества воспитывается, выходит замуж, живет вдовой <…> что думает, чувствует, к чему стремится»[436]. Подобную информацию, считал обозреватель «Отечественных записок», «можно бы узнать обстоятельно» из «массы женских процессов <…> Последуйте-ка моему совету! А покуда „Женский вестник“ даже и процессов не перепечатывает, я укажу на некоторые из них <…> – Одна деревенская баба вышла от живого мужа за другого – Ого!»[437].

Журналы «Женские работы» (1872–1874, Е. Ф. Сафонов), «Женское образование» (1876–1891, В. Сиповский), «Женский труд» (1880–1883 гг., Ф. Гетце) продолжали формирование женской прессы.

Появление женских журналов как журналов, «издаваемых женщиной для женщин», то есть инициируемых, редактируемых и написанных женщинами о женских проблемах с позиции «изнутри», произошло в конце XIX века. К первым таким изданиям следует отнести литературный и научный журнал «Друг женщин» (1882–1884, редактор-издательница М. М. Богуславская, с конца 1882 года – А. И. Волкова), литературный журнал «Женское дело», редактор-издательница А. Н. Пешкова-Толиверова (1899–1900, СПб.) и «Первый женский календарь» (ежегодник) П. Н. Ариан (1899–1915, СПб.).

Особенность этих изданий – опыт озвучивания женских проблем в интерпретации самих женщин. На страницах этих изданий шел поиск и разработка новой концепции женского журнала, отличной от уже утвердившейся, формирование женской журналистики в смысле выхода из традиционной парадигмы письма о женщине, из круга привычно освещаемых тем и обнаружения новых проблем женщин.

Определение этих изданий как ранних феминистских правомерно. Эти журналы формировали новую концепцию женщины, развивали язык, выводя его за рамки мужских определений, то есть создавали новый дискурс и тем самым другую культуру – «общую» – и в то же время отстоящую от нее. Эти ранние феминистские издания принципиально отличались от либерально-демократической и консервативной прессы, о которой наблюдательный критик писал:

противники женского вопроса в существе дела согласны с его адептами, что они желают того же в образовании и характере женщины, чего ищут и эмансипаторы[438].

Этот, по сути дела, прогноз будущего раскола российских равноправок с либеральной интеллигенцией блестяще со временем подтвердился.

Только дискурс «идейной» женской прессы оказался по сути своей протестным и противостоял встречным дискурсам – либеральному, радикальному и консервативному, – когда речь заходила о проблемах, не лежащих на поверхности, а глобальных и глубинных.

Так, «Друг женщин» – это журнал, который «издает одна женщина, предоставляя в то же время свое издание всем женщинам»[439]. Главная задача журнала – создание возможности для женщин высказывать свое мнение «обо всем, что их касается, о своих нуждах и потребностях»[440]. Программа журнала акцентировала внимание на повышении самосознания женщины. Постоянными рубриками журнала были «Жизнеописания знаменитых женщин»; «Сообщения о деятельности женщин на различных поприщах»; «Дневник женщины» (женская публицистика); «По учебному делу».

В рубрике знаменитых женщин соседствовали святая Анастасия Утешительница – воплощение христианского идеала женщины, – и ее антипод Жорж Санд.

Статьи в разделе «Дневник женщины» отличались полемичным задором и наступательным характером. В частности, поднимались вопросы социального обеспечения работающих женщин:

Почему ей <женщине-телеграфистке. – И. Ю.> не полагается ни ученического жалованья, ни казенной квартиры, никакого повышения? На эти вопросы ответов нет. Надо вычеркнуть самою возможность их. А это и не трудно и необходимо[441].

Раздел «По учебному делу» освещал борьбу за высшее женское образование, публикуя мнения значимых лиц в его поддержку, например письмо И. С. Тургенева слушательницам Женских врачебных курсов: «Поверьте, за вас в этом вопросе все честное на Руси»[442] – или же комплиментарное письмо Дж. Ст. Милля к устроительницам Высших женских курсов.

Позднее в журнале появились рубрики «Библиография публикаций женщин-писательниц» и «Судебный отдел», посвященный обсуждению гражданских прав женщин и освещению судебных процессов над женщинами. Для формирования феминистского дискурса первый раздел был не менее важен, чем второй. Он презентовал женщин-писательниц как популяризаторов женского взгляда, женского мнения, женского опыта, которые уже давно получили трибуну, овладели языком и проблематикой и оказывали влияние на общество. Женщины-писательницы выступали субъектами социальной жизни.

Журнал активно вторгался в жизнь не только опосредованно, через популяризацию новых идей и новых представлений о женщинах, но и самым прямым образом. Например, пожертвования для Высших женских врачебных курсов в Петербурге принимались прямо в редакции журнала[443].

Концепцию женщины – жены и матери потеснила концепция женщины-гражданки, стремящейся к индивидуальной свободе, к образованию, самореализации в профессиональном и интеллектуальном труде на пользу общества и много претерпевшей на этом пути.

Безыскусные вирши приверженцев «женского вопроса» иллюстрировали его основные темы:

Была невзгодная пора

Для русских женщин: слишком мало

Счастливиц избранных вкушало

Плоды духовного добра;

От всех рассадников науки

Стояли массы в стороне

И к свету знания оне

Вотще протягивали руки [444].

(г-н Вейнберг,

инспектор Коломенского женского училища)

Кризис патриархатной семьи

Происходила ломка всех домашних и семейных отношений, воспитания детей, даже формы прически и одежды.

О. К. Буланова-Трубникова

Выпьем мы за того,

Кто «Что делать?» писал,

За героев его,

За его идеал.

Из студенческой песни

Здесь рассматривается семья образованных классов, преимущественно дворянская, наиболее чувствительная к социальным изменениям.

Хорошо известно, что преобладающая в обществе форма семьи служит точным индикатором уровня модернизации общества. Одновременно с процессами урбанизации и индустриализации, развития индивидуализма и грамотности в обществах начинают преобладать нуклеарные семьи, состоящие из родителей и несовершеннолетних или неженатых детей.

Российское поместное дворянство традиционно проживало расширенной семьей. Расширенная семья включала в себя не только супружескую пару с детьми, но и родственников, не находящихся между собой в брачных отношениях, и даже не родственников. Не родственники не имели, как правило, своей семьи, хозяйства, источников существования и проживали в чужих семьях в силу патриархальных семейных традиций дворянства.

Внутрисемейные отношения в дворянских семьях также строились на патриархатных принципах, как и семьи других сословий России. Это выражалось:

– во всевластии главы семьи;

– в иерархичности внутрисемейных отношений;

– в строгой дифференциации ролей, функций и статусов в семье по полу и возрасту;

– в приоритете социальной роли члена семьи над его личностью[445].

Автономия семьи от общества была слабой, что делало внутрисемейные проблемы публичными. Проступки и нарушения, такие как неуважение к родителям, адюльтер, аборт, превышение родительской власти и т. д., рассматривались «как уголовные преступления, то есть как преступления против общества и общественного порядка, а не как частные дела»[446].

Семья стала той сферой жизнедеятельности общества, в которой противостояние новых и старых идеалов, идей, норм проявлялось особенно ярко, и, что очень важно, это касалось каждого члена общества.

Поиски нового социального идеала семейных и супружеских отношений развивались в контексте идей отмены рабства. Иерархические, патриархатные отношения в семье как бы увековечивали ненавистную абсолютную власть. Старая модель семьи – «старозаветная», патриархальная – одновременно угнетала и мужскую, и женскую личность и вызвала к жизни мощный протест со стороны молодого поколения.

Особенно угнетенное положение в семье занимала женщина, зависимая экономически, социально и психологически. Подчиненное положение женщины отражало ситуацию с гражданскими правами и свободами самих мужчин. Изменение положения женщины в семье осмыслялось российской интеллигенцией как необходимый шаг на пути реформ.

Молодое поколение пересматривало морально-этические нормы, зафиксированные в «Домострое»[447] и перешедшие в официальную идеологию и частично в Свод законов Российской империи. И хотя на протяжении всего XVIII века и в начале XIX века власть главы семьи постоянно и неуклонно ограничивалась частными законодательными актами, но сила обычая поддерживала ее вплоть до рассматриваемого времени – конца 1850‐х годов.

В предреформенные и пореформенные годы шел процесс ломки традиционных внутрисемейных отношений, изживания архаических форм семейной организации, шел поиск нового социального идеала семьи: «почти в каждой из старых дворянских семей новая жизнь боролась за свои права среди развалин старой»[448]. В первые пореформенные годы это вылилось в критику семьи, разрыв молодого поколения со старым. Проблема «отцов и детей» стала характерной чертой 1860‐х годов. Семья воспринималась молодежью обоего пола как препятствие к личной свободе. «Мне то и дело приходилось быть свидетельницей, как молодежь обоего пола уходила из-под родительского крова»[449], – вспоминала шестидесятница Е. Н. Водовозова.

Об этом писала С. В. Ковалевская:

Можно сказать, что в этот промежуток времени, от начала 60‐х до начала 70‐х годов, все интеллигентные слои русского общества были заняты только одним вопросом: семейным разладом между старыми и молодыми. О какой дворянской семье ни спросишь в то время, о всякой услышишь одно и то же: родители поссорились с детьми. И не из‐за каких-нибудь вещественных, материальных причин возникали ссоры, а единственно из‐за вопросов чисто теоретических, абстрактного характера. «Не сошлись убеждениями!» – вот только и всего, но этого «только» вполне достаточно, чтобы заставить детей побросать родителей, а родителей – отречься от детей. Детьми, особенно девушками, овладела в то время словно эпидемия какая-то – убегать из родительского дома. В нашем непосредственном соседстве пока еще, бог миловал, все обстояло благополучно; но из других мест уже приходили слухи: то у того, то у другого помещика убежала дочь, которая за границу – учиться, которая в Петербург – к «нигилисткам»[450].

Следует напомнить, что то же самое сделала и сама С. В. Ковалевская, хотя и под прикрытием фиктивного брака, как и ее родная сестра А. В. Корвин-Круковская.

Толкали девушек на уход из дома не только причины социально-экономического порядка, но и осознание ценности своей личности, «требование жизни для себя», ощущение деспотизма патриархатной семьи, протест против рутинной жизни в семье с регламентацией, неизбежным подчинением и принуждением как определяющими моментами женской жизни.

Кризис семьи вылился в пренебрежение к единственно признаваемому законом церковному браку. Широкое распространение среди молодежи получил фиктивный брак. Это тоже была форма протестного поведения.

То, что фиктивный брак стал только что не разновидностью обычного брака в среде русской интеллигенции, свидетельствовал А. М. Скабичевский:

Фиктивные браки с целью освобождения генеральских и купеческих дочек из-под ига семейного деспотизма <…> сделались обыденным явлением жизни[451].

Примеров множество: князь А. С. Голицын – выпускник училища правоведения – заключил фиктивный брак с А. Зайцевой, чтобы дать ей возможность получить заграничный паспорт и выехать из-под полицейского надзора. В. О. Ковалевский вступил в фиктивный брак с С. В. Корвин-Круковской, С. С. Синегуб – с Л. В. Чемодановой, Д. Рогачев – с В. Карповой и т. д. На политических процессах 1870‐х годов выявились десятки фиктивных браков[452].

Появился даже соответствующий сленг: «доктор» – фиктивный жених, «брат» – фиктивный муж, «консервы» – фиктивная семья. В среде разночинцев, прогрессистов утвердились собственные, внутригрупповые нормы поведения и морали. Так, например, считалось, что «порядочный человек» не может отказать девушке в фиктивном браке. По словам Н. В. Шелгунова,

фиктивный брак был, конечно, мерой отчаянной <…> Он являлся последним средством для выхода, когда не оставалось никаких других средств. Конечно, он был явлением ненормальным, но ведь и порядок, вызвавший его, был тоже ненормальным[453].

Поиски нового идеала супружеских отношений, новых форм брака шли в среде образованных классов – дворянской и разночинной. Большинство соглашалось со мнением, что старая семья с ее писаными и неписаными законами, нормами поведения, духом подчинения себя изжила, что нужна семья новая, построенная на более разумных началах.

Традиционный, иерархический брак перестал соответствовать представлениям и ожиданиям части «новых женщин». Такие известные женщины, как М. В. Трубникова, Е. И. Конради, В. Н. Фигнер, княгиня-нигилистка З. С. Оболенская, писательница Е. В. Салиас де Турнемир (Евгения Тур), О. Р. Скарятина[454], были инициаторами разрыва с мужьями, зачастую по «несогласию во взглядах». Уход женщины от мужа в образованных имущих классах стал явлением возможным, только что не обыденным. В какой-то степени этому способствовало российское законодательство, по которому женщина сохраняла контроль над собственностью как полученной в наследство, так и приобретенной на ее имя во время замужества.

Отношение со стороны современников к этому явлению было сдержанно-негативным. Но общественное мнение уже не было единодушно, его контроль и диктат ослаб.

«Новые женщины», или «женщины с претензиями», по терминологии XIX века, внедряли практику неоднократного замужества. Примерами могут служить Л. П. Шелгунова (1832–1901) – трижды или четырежды вступившая в брак, дважды состояла в браке Е. И. Ценина-Жуковская. Один брак был, как правило, официальным (церковным), все остальные – гражданскими. Сочетание эмоционально-чувственной стороны брака с общими взглядами и идейными убеждениями супругов виделось идеалом брака.

Деятельность женщины в публичной сфере, ее самоопределение и самоутверждение – один из компонентов этого идеала. Поддержка устремлений женщины мужем – другой. Жизнь демонстрировала такие образцы. Та же Л. П. Шелгунова на протяжении всей своей жизни активно работала и в революционно-демократическом движении, и на литературном поприще[455] и всегда находила поддержку у всех своих мужей. Она называла себя рабочей единицей. Е. И. Ценина продолжала свою писательскую и общественную деятельность и после своего второго брака – с Ю. Г. Жуковским. М. А. Бокова-Сеченова стала известным врачом и всегда получала поддержку своих мужей Петра Бокова и Ивана Сеченова.

Какая-то часть «новых женщин» отказалась от замужества. Примером могут служить известные общественные деятельницы Н. В. Стасова, М. К. Цебрикова, М. И. Покровская, А. Н. Шабанова.

В демократических рядах реорганизация семейно-брачных отношений рассматривалась как необходимое условие социальных изменений «снизу». Разработка проблемы была начата Чернышевским. По Чернышевскому, чтобы добиться свободы и равенства в будущем обществе, нужно бороться с проявлениями рабства, начиная с себя – со своей личной жизни, со своей семьи, с положения в ней женщины. В своем дневнике Чернышевский записал:

По моим понятиям, женщина занимает недостойное место в семействе. Меня возмущает, кроме того, неравенство. Женщина должна быть равна мужчине. Но когда палка была искривлена в одну сторону, то чтобы выпрямить ее, должно много перегнуть в другую сторону. Так и теперь: женщины ниже мужчин. Каждый порядочный человек обязан, по моим понятиям, ставить свою жену выше себя – этот временный перевес необходим для будущего равенства[456].

Другими словами, Чернышевский предлагает «позитивную дискриминацию» женщин, необходимую для их самоутверждения, психологической адаптации в новых социальных ролях.

Равноправность женщины в браке, право распоряжаться своим телом – основополагающие принципы нового идеала брака. Полная, безграничная свобода женщины в отношении себя самой, или, по элегантному выражению Чернышевского, «о праве сердца быть всегда свободным», рассматривалась как безусловная составляющая свободы женщины. Речь идет о свободе выбора женщины в сексуальной сфере, которая особенно сильно была табуирована в общественном мнении.

Чернышевский развил этот принцип в своем «учебнике жизни» для прогрессистов – романе «Что делать?». Муж не только должен признавать право жены на другую любовь, но и с уважением относиться к объекту ее любви, добровольно отойти в сторону, чтобы не мешать счастью, и оставаться с бывшей супругой и ее новым мужем в дружеских отношениях. Эта идея не вымысел писателя, Чернышевский увидел это явление в реальной жизни.

Подобные отношения существовали между супружеской четой Шелгуновых и М. Л. Михайловым – с конца 1850‐х годов Л. П. Шелгунова стала гражданской женой М. Л. Михайлова. Какое-то время они все жили в одной квартире. Дружеские отношения между участниками «треугольника» сохранялись. Практически такая же ситуация сложилась в семье петербургского врача П. И. Бокова. Его жена М. А. Бокова выбрала себе в гражданские супруги И. М. Сеченова. Все трое также одно время проживали общим домом, вместе принимали гостей, в частности «по случаю окончания экзамена Марии Александровны»[457]. В семье Панаевых – А. Я. Панаева с 1846 года на протяжении 15 лет была гражданской женой Н. А. Некрасова. Да и в жизни самого Чернышевского случилась подобная ситуация[458]. Поддерживать «интеллигентные» отношения друг с другом при фактическом разводе – новая нормативная установка в разночинной среде. Конечно, эти практики были вызовом существующим нормам морали, декларируемым российским законодательством и традицией. Брак в демократических рядах все более становился делом идейным с акцентом на общности интересов супругов и даже с некоторой долей отрицании чувственности[459].

Крайняя точка зрения в спектре революционно-демократических воззрений на семейно-брачные отношения – принципиальное их отрицание. Эта позиция нашла выражение во взглядах С. Г. Нечаева, в его «Катехизисе революционера» (1869), и у П. Г. Заичневского в прокламации «Молодая Россия» (1862), в которой брак оценивался «как явление в высшей степени безнравственное и немыслимое при полном равенстве полов, а следовательно, и уничтожение семьи, препятствующей развитию человека, и без которого немыслимо уничтожение наследства»[460].

Злободневной темой стал вопрос о форме брака. Церковный брак, в котором зависимость женщины была зафиксирована юридически и идейно, отрицался именно по этой причине. Предлагаемые альтернативные варианты брака: гражданский брак, к которому «общество относилось <…> с неизбежною полною снисходительностью <…> И рядом с законным браком распространилось теперь сожительство гражданское»; идеи о браке троих (Г. Гервег), четверых взрослых людей (Н. В. Шелгунов, 1865 г.)[461] расширяли вариативность брака.

Распространено это явление было преимущественно в столицах. «Велико или не велико теперь число людей, признающих петербургский гражданский брак, но все-таки эти люди вредны и жертв их учения в наше время не мало…»[462] – писал Лесков.

Кризис патриархатной семьи свидетельствовал о процессах эмансипации личности, развития индивидуализма, что самым непосредственным образом влияло на генезис общественных движений, и служил мобилизационным контекстом женского движения в частности.

Политическая активность женщин: три русла протеста

Не то удивительно, что в России появились сильные женские характеры, а в той головокружительной быстроте, с которой они развивались.

Н. Котляревский

Для женщин дворянского происхождения, составляющих в большинстве своем социальную базу женского движения, все перечисленные события национально-государственного масштаба служили причиной и фоном их относительной и даже абсолютной депривации.

Разрушение старого уклада означало невозможность выдержать жизненные стандарты женщин предшествующих поколений своего круга, повторить их социальный опыт. Возможности осуществления традиционной жизненной женской стратегии и выполнение функций и ролей жены – матери – хозяйки сократились.

В то же время многие образованные девушки, по большей части дворянского происхождения (но не только), мыслили себя уже в категориях созидательной личности и по идейным мотивам стремились к изменению собственной жизни. Между тем возможности реализации себя в светской, публичной сфере для женщин практически не существовало.

Снижение уровня жизни, разрушение старых ценностей, разрыв между социальным статусом предшествующих поколений и собственным, очевидность успехов и востребованность товарищей по сословию – мужчин (как референтной группы), отсутствие собственной жизненной стратегии – вот тот набор факторов, которые создавали ситуацию относительной депривации.

Один из путей выхода из создавшейся ситуации эти молодые женщины видели во вхождении в «общественность», что воспринималось окружающими как протестное поведение. Другой – обретение экономической независимости, тем более что для части женщин-дворянок разорение семьи и потеря источников существования обернулись проблемой выживания. Тому множество исторических примеров. Так, потомственная дворянка Анна Шабанова (род. 1848), в будущем одна из лидеров женского и феминистского движений, была вынуждена ввиду разорения семьи начать свою трудовую деятельность в 15 лет в качестве домашней учительницы.

Представляется, что субъективная оценка своего положения как неудовлетворительного (относительная депривация), как и потеря источников существования и реальное обнищание (абсолютная депривация), были значимыми факторами генезиса женского движения России.

Нигилистки

Пришли люди, подобрали наши яркие и краткие формулы и пустили их в оборот.

Н. К. Михайловский

Желание ни в чем не походить на презренных филистеров простиралось на самую внешность <…> Палки и сучковатые дубинки, стриженые волосы и космы сзади до плеч, синие очки, фрадьявольские шляпы и конфедератки – Боже, в каком поэтическом ореоле рисовалось все это в те времена и как заставляло биться молодые сердца.

А. М. Скабичевский

Женские поиски своего нового самовыражения, «своего пути» были поддержаны радикально-демократической интеллигенцией, интеллектуальной элитой преимущественно разночинного происхождения. «Женский вопрос» как вопрос социальной справедливости вошел в этос широких кругов интеллигенции.

Разночинцы – новая социальная группа, задававшая тон в интеллектуальной жизни российского пореформенного общества, – обновляли и развивали идеи 1830–1840‐х годов. Они отличались особым видением мира. Их мироощущение и умонастроения были критическими по отношению к российской действительности, к социальной несправедливости, политическому и духовному гнету. Разночинцы осознанно разрушали установки и нормы традиционной российской жизни. Также для них было характерно ожидание перемен. Концентрировались эти «новые люди» в обеих столицах, но преимущественно – в Петербурге.

По мнению многих разночинцев, изменение отношений между полами, свобода женщин – обязательное условие радикальных социальных реформ. Ярким подтверждением этих слов выступают идеи Д. И. Писарева, М. Л. Михайлова, Н. Г. Чернышевского. Процесс «переписывания гендерного договора» на условиях партнерства между полами рассматривался ими как процесс двусторонний и необходимый обеим сторонам.

Критические умонастроения какой-то части разночинцев оформились в интеллектуальное течение, а затем – в идеологию специфического протестного движения – нигилизма, стартовавшего в конце 1850‐х – начале 1860‐х годов и «спевшего свою песню» к 1870‐м годам. Отцами нигилизма считали Н. А. Добролюбова, Н. Г. Чернышевского, Д. И. Писарева. Главными «притонами» нигилизма, по выражению консервативной прессы, были журналы «Современник» и «Русское слово»[463].

Нигилизм был, прежде всего, доктриной личной эмансипации. Высокой целью учения и движения нигилизма провозглашалось создание нового человека через выработку и утверждение новой нравственности. Поэтому категорическое отрицание «омертвелых ценностей отцов» – господствующих идеологии, морали, норм поведения – было сутью движения. Движение возводило отрицание в собственно цель и вербовало сторонников по принципу неприятия существующей действительности. Название «нигилизм» оно получило от латинского nihil – «ничто», что этимологически восходит к понятию nihilum и означает «ни единой малости», «ни волоска». А бурный эмоциональный протест, разоблачение лицемерия «отцов» и несправедливости их общественного порядка были «расчисткой места» для новых ценностей нового человека.

Вовлечение женской молодежи в нигилизм рассматривалось как важнейший момент в осуществлении поставленной движением задачи. Это было первое общественное движение, востребовавшее женщин в свои ряды.

Нигилисты отвергали идеалистическую философию, религию, деспотизм во всех его проявлениях и либеральное обличительство. Они выступали против традиционной семьи, за свободу личности, за равноправие женщин, проповедовали «разумный эгоизм», утилитаризм, а также придавали большое значение естественным наукам и «опытному», то есть эмпирическому знанию.

Принцип «разумного эгоизма» признавался основой жизни индивидуума и рассматривался как средство отстаивания его личных границ.

Нигилисты поставили проблему соотношения личных и общественных интересов и решили ее в пользу личности. Эгоизм, по Д. И. Писареву, означал полную свободу личности. Новым человеком должны управлять только новые взгляды и новые расчеты[464].

По сути дела, это был процесс высвобождения индивидуального сознания и становления индивидуализма.

Нигилизм выражался не только в определенном умонастроении и критическом отношении к обществу. Он проявлялся также в образе жизни, в манере вести себя, одеваться.

Нигилисты декларировали свои взгляды через свой внешний вид. По остроумному выражению Р. Стайтса, формировался «портняжный» этос[465]. Коллективные протестные действия нигилистов обоих полов проявлялись в демонстрации альтернативного образа жизни. Например, совместное проживание женщин и мужчин в коммуне на Знаменской улице, созданной писателем и социальным экспериментатором В. А. Слепцовым (1836–1878) в 1863 году. Образ жизни участников коммуны, их личности[466], деятельность – все вызывало как любопытство петербуржцев, так и пристальное внимание властей и полицейский надзор.

Не все, кого называли нигилистами, стояли на позиции тотального отрицания. Как и всякое значимое социальное явление, нигилизм не был однороден. Для одних он был высокой миссией высвобождения сознания от иллюзий, формированием трезвого взгляда на мир, утверждением новых идеалов, для других – отрицанием как таковым. Нигилисты делились на более либерально настроенных «аристократов» и более демократических «бурых».

Современники мучительно пытались определить суть и границы этого явления. «Нигилизм у всех на языке, все о нем толкуют, как о предмете, известном и определенном, хотя никому не приходит в голову объяснить смысл этого слова и характер тех явлений, которые хотят им обозначить», – писал публицист и литературный критик М. А. Антонович (1835–1918) на страницах «Современника» в 1863 году[467]. Неуловимость, многозначность и расплывчатость явления происходили из‐за того, что это был прежде всего внутренний бунт, путь решения проблем собственной идентификации, личный выбор в вопросах нравственности, рост индивидуализма, отстаивание собственных прав на свою личность и свою жизнь. «Нигилизм был страстной и здоровой реакцией против деспотизма не политического, а нравственного, угнетающего личность в ее частной, интимной жизни», – вспоминал известный народник, публицист и беллетрист С. М. Степняк-Кравчинский (1851–1895)[468].

Нигилисты не создавали никаких организационных форм своего движения. Акцент делался на индивидуальных действиях – чтении книг, дискуссии в кругу единомышленников, участии в домашних лекциях, проживании в коммунах. Но их «личное» оказывалось «социальным». Так, нигилисты столкнулись с правительством в вопросе отношения к опытному, естественно-научному знанию. Отрицание религиозно-схоластических воззрений на мир и формирование материалистического миропонимания было стержнем нигилизма. Отсюда – изучение последних достижений естествознания как часть этоса нигилиста. Именно об ознакомлении широких кругов интеллигенции и учащейся молодежи с новинками естествознания хлопотал Д. И. Писарев и другие публицисты «Русского слова». Правительство, в свою очередь, боролось с распространением знаний по естественным наукам и подготовило реформу образования, направленную на ограничение возможностей для «разных умствований». Деятельность министра народного просвещения графа Д. А. Толстого, идеологически поддержанного известными публицистами, редакторами-издателями М. И. Катковым («Русский вестник») и П. М. Леонтьевым («Московские ведомости»), нашла отражение в реформе среднего образования 1871 года с его упором на древние языки, математику, сокращение часов на русскую словесность и практически отсутствием естественных наук.

Нигилизм напрямую связывался современниками с аморализмом, атеизмом, антиправительственной деятельностью[469] и вызывал резкое осуждение.

Если инновационное поведение мужчин раздражало современников, то в отношении женского нигилизма критика была более категоричной. Новые повседневные практики женщин, расширение социальных ролей женщин – все это вызывало решительный протест. Женский нигилизм воспринимался как нарушение женщинами принятых в обществе правил приличия, которые не подлежали ни обсуждению, ни изменению[470].

Основной характеристикой нигилисток, судя по откликам современников, была безнравственность, которая проявлялась:

– в ношении одежды с элементами мужского костюма и в подражании мужской манере поведения;

– в критике своих родителей и в разрыве с семьей (то есть явное выражение сомнения в святости родительской власти, в пренебрежении традиционными женскими ролями);

– в посещении в силу неизвестных, но, несомненно, низменных причин и порочных побуждений лекций по естественным наукам, а также в чтении естественно-научной литературы;

– во внебрачной сексуальной жизни (гражданские браки).

Что приводило женщин в это движение? Без сомнения, его эгалитарный и освободительный порыв, декларация идеи равенства всех людей без различий. Теоретической основы освобождения женщин нигилизм не выработал, но посеял идеи, которые взошли дружными всходами в русском феминизме и в радикальном освободительном движении.

Женский нигилизм, как и мужской, проявлялся, прежде всего, в эпатажном внешнем виде и образе жизни. Но, возможно, нигилистки в большей степени акцентировали внимание на своей внешности, выражая через антиженственный, антиэстетический вид свой радикализм, свою версию жизни.

Женский нигилизм можно определить как эстетический. Своим внешним видом, своим поведением нигилистки атаковали принятые социальные конвенции, демонстрировали свою отчужденность от традиционной женской жизни, выражали свой протест против отсутствия выбора в собственной судьбе, против заданной им обществом жизненной программы, против «науки нравиться», против обозначения себя как привлекательного сексуального объекта.

Идеал женской красоты – тонкая талия, субтильность, нежные руки, бледный цвет лица, отражавший предпочтительные социальные женские роли девушки на выданье (невесты) или светской дамы (жены, матери семейства), – подвергся пересмотру. Составляющие женского костюма XIX века, препятствовавшие активной деятельности, – кринолин, корсет, легкие, светлые, шелковые ткани, а также длинные волосы, требующие соответствующего ухода – безжалостно искоренялись. Нигилистки стригли волосы, курили, носили, по одним источникам, круглые синие очки, по другим – «очки-консервы», бесформенную, небрежную и зачастую грязную одежду, предпочитали одежду мужского кроя и предметы мужского гардероба (мужские шляпы, косоворотки, плисовые поддевки), – все это шокировало рядового российского обывателя. «Да и на что все эти манифестации мужественности? В мужских сапогах и в мужском тулупе…»[471] – вопрошал известный своими антинигилистскими взглядами профессор П. Цитович. Но новое самосознание, самоощущение женщины, претензии на новые социальные роли в общественной жизни кодировались через новый «мужественный» образ.

Помимо выражения своих убеждений и претензий через внешний вид, это была также демонстрация пренебрежения общественным мнением. Дочери обедневших дворян, чиновников, мещан одевались подобным образом, и мысли о женской хрупкости, покорности, инфантилизме и несостоятельности отступали. В итоге была подорвана жесткая концепция «нормальности», «приличности» женского облика и поведения. Был подорван диктат нормы и установлены новые предпочтения. И тогда пассивная демонстрация самоё себя предстает как активное действие. Через изменение внешнего вида и шире – гендерного дисплея – шло изменение представлений о женщине, изменение ее самой.

Выбранная нигилистками жизненная стратегия личной автономии и культ собственного «я» требовали не только другого внешнего облика, но и другого поведения. Отсюда неприятие галантности как нормы мужского поведения, пренебрежение условностями в отношениях между полами. Эта манера поведения получила название «опрощение».

Если реконструировать ситуацию по текстам неутомимого П. Цитовича, то ожидания рядового россиянина при виде нигилистки были следующие: она

проводит вечер в коммуне за набором какой-нибудь прокламации; когда придумывают, как бы почудовищнее изувечить свою фигуру, чтобы лаяли собаки и пугались дети[472].

Если нигилист предстает как человек, не склонный принимать на веру никакие авторитеты, утверждения и идеи, каким бы уважением они ни пользовались в обществе, то в этом пункте соответствия нигилистскому идеалу у женщин были свои проблемы. Отсутствие систематического образования, традиции и привычки самостоятельно мыслить ставило перед ними проблему саморазвития, внутренней работы, взращивания своей новой индивидуальности, что позднее оформилось в прагматичную постановку проблемы женского образования. Речь нигилисток, по воспоминаниям современников, казалась неестественной, а фразы заученными. Это происходило по причине освоения новых для них тем общения, нового языка и манеры говорения. Может быть, поэтому статьи М. Н. Вернадской «Женский труд» (1858), «Аристократический труд» (1858), «Свобода выбора труда» (1858), «Еще о женском труде» (1858), «Назначение женщины» (1859), направленные против однозначности женской жизненной стратегии, против экономической зависимости женщин, не были восприняты нигилистками. Они были сложны для понимания.

Отсутствие образования заставляло нигилисток искать опору в товарищах по движению – мужчинах. По мысли Д. И. Писарева, мужчины-нигилисты должны были взять на себя функции «развивателей». Деятельность «развивателей», иронично описанная в мемуарах и художественной литературе, позволила ряду публицистов сделать вывод об ученичестве женщин в движении нигилистов, их несамостоятельности и зависимости. Что было, безусловно, правдой.

Правила и нормы сексуальных отношений, как одной из сторон свободы полноценной личности, также были подвергнуты пересмотру в учении нигилизма. Идеологами-разработчиками новой теории любви, новой нравственности считались Н. Г. Чернышевский, Н. В. Шелгунов, Н. В. Соколов, В. Зайцев. Нормы новой сексуальной морали колебались от идеи свободной любви с ее нравственным обоснованием (Чернышевский) до отрицания брака как такового в силу его безнравственности, отсутствия чувств и свободы выбора (Зайцев). По мысли нигилистов, женщина должна быть независимой в любви, прийти к полному самовыражению, самоосвобождению в сексуальной сфере, несмотря на традиции, общественное мнение, формальный закон. Одна из участниц нигилистского движения А. А. Комарова описывала отношение в ее среде к гражданскому браку и утверждала, что нигилисты давали друг другу клятву жить гражданским браком[473].

Защитники старых устоев считали, что русская семья, русская женщина осуждались нигилистами на безусловную погибель[474], что принятие женщинами новых теорий любви разрушит семью, основанную на целомудренности, женственности, святости семейных уз, иными словами, эмансипация женщины означает полный разврат и ее падение[475].

Женский нигилизм был попыткой достичь равенства с мужчиной, отказавшись от себя, женщины. Попыткой отторгнуть свой пол, преодолеть его символику. Это была невыполнимая задача без шансов на успех, так как одновременное участие в двух разных жизненных стратегиях вело к дезинтеграции личности. Реакция общества на нигилисток была однозначно отрицательной, а судьбы большинства – трагическими. История сохранила имена некоторых из них. Это участницы Слепцовской коммуны и Женской издательской артели: известная петербургская нигилистка княжна Е. А. Макулова (1840–1896), переводчица и детская писательница А. Г. Каррик (урожд. Маркелова (1832–1916), переводчица, мемуаристка Е. И. Жуковская (урожд. Ильина, в первом браке Ценина, 1841–1913), княгиня-нигилистка З. С. Оболенская, писательница А. А. Комарова.

Участие женщин в нигилистском движении напугало идеологов «женского вопроса» 1840‐х годов, вчерашних попутчиков женщин в вопросе изменения женской судьбы. Например, Ф. М. Достоевского, Н. И. Пирогова.

Осмысляя позднее этапы пути к освобождению женщины, активистки женского движения рассматривали явление женского нигилизма как крайность «эмансипационного движения, которая быстро прошла»[476]. Российские женщины, по их мнению, быстро преодолели положение учениц в общественной жизни, отбросили чужие идеи и мысли, определили собственные предпочтения.

Оценка женского нигилизма как крайности справедлива лишь отчасти. Нужно заметить, что нигилизм был предтечей, первым шагом к «новой женщине», формой пробуждения нового женского самосознания. Это тоже был способ реализации идеи женской эмансипации. По сути дела, цель этих двух тенденций – либеральной и нигилистской – одинаково состояла в формировании сознательной, деятельной и свободной женской личности. Но методы были разными. Если одни – «новые женщины» (позднее – «феминистки», «равноправки») – создавали внешние условия для новой женской личности в России, меняя систему высшего образования и законодательство в отношении женщин, то другие – нигилистки – создавали внутреннюю раскрепощенность, переводя свой внутренний бунт в бунт открытый, подрывая устои семьи, эпатируя обывателей своим внешним видом и поведением. Одни предпочитали политический протест, другие – личностный. Если феминистки, «новые женщины», работали во имя будущего и принимали на себя ответственность за других, то нигилистки достигали изменений через изменение себя и отвечали только за себя. Но очевидно одно: вместе они поставили «женский вопрос» на повестку дня российского общества.

Женский нигилизм проторил дорогу новой женской идентичности, новому типу женщины – так называемым новым женщинам, шестидесятницам, претендующим на новые роли в обществе. Позднее, после заката нигилизма как движения, термин «нигилистка» употреблялся довольно широко и вольно, обозначая и стриженых курсисток, и участниц радикального движения, и просто образованных женщин, демонстрирующих новую женскую идентичность.

«Новые женщины»

У солидного папаши

Либералка вышла дочь:

Говорят, журналы наши

Все читает день и ночь.

Н. А. Некрасов

Куда идти, к чему стремиться?

Где силы новые пытать?

Н. А. Некрасов

Действительно ли особенности физиологических функций женщины составляют нечто непреодолимое, роковое, во имя чего ей отводят противники женской эмансипации только район домашнего очага для проявления ее сил?

Е. Михайлова (1883)

«Новые женщины», они же «шестидесятницы», в отличие от нигилисток, сместили акценты в своей деятельности и вместо демонстрации пренебрежения принятыми социальными конвенциями обратились к решению социальных проблем. Мыслящие реалистки, они сделали упор на самообразовании, на выработке привычки к самостоятельному мышлению, на осмыслении проблем своего пола, их формулировании и предъявлении обществу. Именно эти женщины составили социальную базу женского движения, либерального по своим идеологическим установкам и целям. В их лице правительство встретило убежденных и стойких общественных деятельниц, ставивших сугубо практические и конкретные задачи.

Герцен писал в 1867 году:

Тут настоящий, сознательный протест, протест и перелом. Ce n’est pas une émeute, c’est une révolution[477]. Афродита со своим голым оруженосцем надулась и ушла; на ее место Паллада с копьем и совой[478].

Многие исследователи женского движения России называют эту категорию женщин феминистками. Так, Ричард Стайтс считает, что использование этого термина правомерно[479]. Этот термин наиболее точно и по сути характеризует данную категорию женщин. Ранний феминизм и современный отличаются друг от друга, пишет Стайтс в своей книге, но сходятся в главном – в том, что тот и другой означают деятельность женщин в интересах женщин. Отличия раннего и современного феминизма Стайтс видит в следующем: современные феминистки отрицают «присвоение» мужских доминирующих иерархий и рассматривают сексуальный аспект проблемы как центральный. Также Стайтс использует термин «феминистка» на том основании, что другие термины еще в меньшей степени соответствуют обозначаемому явлению. «Либералка» несет в себе политический подтекст (чего не было в женском движении до 1905 года), а термин «прогрессивная женщина» использовался очень широко и применялся ко всем без разбора.

Первые участницы женского движения действительно заложили основы феминистской практики взаимопомощи женщин и обосновали ее. Но более детальное рассмотрение их взглядов показывает, что по мере теоретического обоснования своей деятельности, по мере развития теории женского освобождения и идеологии своего движения они разошлись между собой именно по указанным Р. Стайтсом вопросам: в отношении к доминирующим в обществе «мужским иерархиям», в отношении вопроса о сексуальной свободе женщины, а также в вопросе главенства, «первостатейности» «полового неравенства» (то есть гендерного) как основы глобального социального конфликта. И произошло это довольно быстро.

Представляется, что для удобства и с долей условности первых участниц женского движения можно называть феминистками. Но в данной работе они названы «новыми женщинами» – термин, который они использовали сами. Хотя это очень общее и собирательное понятие. Под «новой женщиной» еще в идеализациях 1840‐х годов понималась женщина, разделявшая передовые идеи своего времени, отбросившая обветшалые предрассудки, отстаивавшая свое человеческое достоинство и самостоятельно устраивавшая свою личную жизнь[480]. Из «новых женщин» рекрутировались участницы радикального и либерального движений, в том числе и женского, а затем – феминистского движения. Сами основательницы движения называли себя «дамами-организаторшами» и «распорядительницами» разного рода женских инициатив[481].

Также в данной работе «новые женщины» выступают под более исторически корректным, на мой взгляд, названием: «участницы женского движения». И только последующие поколенческие призывы в движение молодых женщин, разделяющих феминистские воззрения и развивающих феминистские идеи, определены как «феминистки».

Участницы женского движения с момента его возникновения, с момента создания первых женских организаций взаимопомощи обнаруживали несправедливость в отношении женщин в различных сферах жизни общества и через анализ женских проблем и причин, их породивших, вырабатывали идеологию своего движения. Но говорить об идеологии, то есть о сложившейся системе взглядов в отношении проблем женщин и путей их решения, в середине XIX века и первого призыва в движение мы еще не можем. Это было только начало целенаправленного мыслительного процесса по осмыслению всего связанного с женщиной. И по мере развития движения и его идеологии пути тех, кто инициировал его, расходились. Например, М. К. Цебрикова – «новая женщина», «шестидесятница», одна из зачинательниц русского женского движения, – определенно не была феминисткой, так как основой ее взглядов были народнические установки. Эмансипацию женщины она считала необходимой для высвобождения сил и воли женщин с целью их работы по радикальной реконструкции общества в интересах низших, задавленных нуждой слоев населения. Идея самоопределения и свободы женщины безотносительно ее общественного долга, отказ от самопожертвования во имя «долга», идея сексуальной свободы напугали Цебрикову. Она пересмотрела свои взгляды и встала на позицию отказа женщины от «плотской» жизни в интересах «дела». Скорее Цебрикова являлась одной из основательниц этики революционного женского аскетизма. Также Мария Константиновна никогда не считала «женский вопрос» базовой проблемой социального неравенства и утверждала, что «дельный человек» никогда не посвятит себя ему целиком.

«Новые женщины» 1860‐х годов, не впадая в крайность нигилисток, тоже пересмотрели нормы красоты и изменили свой внешний облик. Они отказались от кринолинов, дорогих тканей; платье стало проще, практичнее, дешевле. На какое-то время простота вошла в моду. На волне этой моды в Одессе появилось даже «Общество ситцевых платьев», участницы которого носили платья исключительно из «простых» тканей.

На несколько десятилетий образованные женщины с претензией на «другую» жизнь, или «женщины с тенденциями», как тогда говорили, оделись в своеобразную униформу: черное шерстяное платье (в противовес светлому шелку аристократок) без всяких украшений, иногда с белым воротничком и манжетами. Зачастую они, так же как нигилистки, стригли волосы. В качестве примера можно привести описание А. Н. Энгельгардт, данное ее сыном в момент ареста матери:

Перед ним стояла молодая, изящная женщина в простом черном платье, лишь отороченном узкими ободками белоснежных воротничков, с единственной золотой цепочкой часиков на груди. Офицер отступил и низко поклонился Анне Николаевне[482].

Таким внешним обликом кодировалось и материальное положение, и жизненные установки «новых женщин»: стыдно тратить деньги на «женские прихоти», «женские пустяки», не на «дело», не на нужды народа.

Впрочем, некоторые участницы движения 1860‐х годов одевались изысканно, как, например, А. П. Философова. Возможно, кто-то из этих женщин исходил из вполне практических соображений, особенно те, кто принадлежал к высшим слоям общества. По предположению П. А. Кропоткина, это могло звучать так:

Мы будем носить наши бархатные платья и шиньоны, потому что нам приходится иметь дело с глупцами, видящими в наряде признак политической благонадежности[483].

Но для кого-то вопрос звучал иначе, кто-то озвучивал другую идеологическую позицию – позицию принципиальной инаковости женщин. И когда кавалер, спровоцированный шикарным нарядом, осмеливался патронировать даму – он получал серьезный идеологический урок. Привлекательная традиционная женская внешность также оказывалась вызовом.

Радикалки

Мюнхенские мечтательницы и идеалистки в жгучей атмосфере родины в несколько месяцев превращаются в выдержанных, стойких, искусных заговорщиц.

П. Лавров

Но после яркого, насильственно задавленного движения начала 60‐х годов чувствовалась просто потребность в каком-нибудь проявлении движения.

В. Засулич

Она стремилась отдать свою жизнь в серьезном, значительном деле, с сознанием, что она не напрасно прожита. К повседневному тихому существованию она не чувствовала себя способной.

П. С. Ивановская

Еще одним руслом реализации женского протеста было радикальное, или революционно-освободительное, движение. Увлечение идеями радикализма, отток женских сил в его ряды – знак 1870–1880‐х годов и с тех пор постоянный фактор русской общественной жизни. «Солдатами великой армии прогресса» назвал этих женщин А. В. Амфитеатров. Они отражали политический энтузиазм эпохи и, по мнению того же Амфитеатрова, «русская прогрессивная сила 70–80‐х гг. слишком изобиловала женщинами твердых убеждений и решительной идейной стойкости»[484].

Нигилистки и «новые женщины» так или иначе обозначили место женщины в публичной сфере, в духовной жизни российского общества. Появившиеся усилиями «новых женщин» легальные женские организации, учебные заведения – то есть «женские анклавы» в русской жизни, – практика взаимопомощи, дух корпоративности – все это создавало условия для женской самореализации, для появления новой женской идентичности.

Молодые женщины, по разным причинам недовольные перспективами своей жизни, получили шанс на иную, нетрадиционную женскую самореализацию. Их выбор лежал между собственным профессиональным ростом, работой на пользу своей социальной группы и участием в радикальном освободительном движении, то есть между «компромиссным и непримиримым течениями», или, как написала А. В. Тыркова, «здесь уже проводилась первая борозда <…> между русским либерализмом и русским революционизмом»[485]. Первая стратегия подразумевала постепенное и легальное реформирование российского общества, вторая – коренную его ломку.

Молодые женщины в 1870‐х годах уже имели другие стартовые возможности в начале своего жизненного пути. Представляется, что в силу общей нерешенности женских проблем, сложности организации самостоятельной жизни и заработка переживаемая фрустрация и стремление обрести фактическое равноправие толкали молодых женщин в революционную среду, которая принимала их. Поддержание образа жизни своего класса в сочетании с общественной деятельностью для этих женщин по разным причинам было невозможным.

Идейной составляющей женского радикализма выступил «пискаревский нигилизм с его культом естественных наук и женского вопроса»[486], организационной – новые структуры: образовательные курсы, общества взаимопомощи, создаваемые в рамках женского движения для общения, выработки своего мировоззрения. Женщины имели возможность выбора – работать на грядущие социальные потрясения и коренную реорганизацию общества или способствовать институализации женской составляющей в российской жизни. В качестве примера можно привести общеизвестный факт, что радикальный кружок Н. Чайковского возник из слияния группы петербургских студентов с группой женщин с Аларчинских курсов.

Женщин в радикальных кругах было много, по одним оценкам – не менее четверти участников[487]: «нечаевки», «долгушенки», «чайковки». Другие исследователи называют цифру примерно в шестьсот женщин, принимавших участие в тех или иных группах революционного движения в 1870‐е годы, что сильно отличалось от ситуации в европейских странах[488]. По своему социальному происхождению это были преимущественно дворянки: так, Р. Стайтс считает, что 67% женщин – участниц революционного движения – были дворянками[489]. Среди них были дочери высокопоставленных отцов – действительных статских советников, как, например, Наталья Армфельд, Варвара Батюшкова, Софья Перовская или дочь генерал-майора Софья Лешерн фон Герцфельд.

Что привлекало женщин в ряды революционеров? Идеи справедливости? Благородное желание помочь угнетенным? Но те же идеи вели и «новых женщин» в их работе в воскресных, земских школах, на фельдшерских участках в российской провинции, в работе с проститутками в больших городах. Внутреннее сходство радикалок и «новых женщин» не ускользнуло от вдумчивого наблюдателя уже в то время. Почему представительницы одной страты – образованные женщины дворянского происхождения – выбирали такие разные пути? Людей образованных и умеющих работать в те годы было мало, а желание проявиться и действовать кипело в молодом, неустоявшемся обществе. По мнению А. В. Тырковой, правительство, не давая исхода этому здоровому и законному стремлению,

правительственная политика многих раздражала и толкала на крайности, многих втягивала в ожесточенную борьбу между прогрессивными элементами и правительством, слишком скоро сменившую идеалистические мечты[490].

Представляется, что женщин, выбравших радикальный путь служения обществу, привлекала идея не постепенного и умеренного реформирования, но быстрого и коренного; не рутинная, легальная и малозаметная работа, а опасная и героическая, то есть «не женская».

Причины участия евреек в террористических организациях, выдвинутые американской исследовательницей Эми Найт и переосмысленные О. В. Будницким[491], в известной степени могут быть применимы ко всем женщинам-радикалкам. Жизнь женщин в семьях с жесткой регламентацией гендерных ролей, дискриминацией по признаку пола (что было типичным не только для еврейских семей) провоцировала этих женщин на полный разрыв с семейными и религиозными традициями, который происходил на более глубинном уровне, чем у мужчин. Поэтому, сойдя со стези традиционной женской жизни, они как бы отрекались от жизни вообще и потому часто выбирали самые крайние формы этой жизни и более радикальные формы самореализации. Об этом писал и А. В. Амфитеатров: уходя в революцию, женщина твердо знала, что обрекает себя на смерть, что «революционная работа есть самый быстрый и верный способ украсть у себя жизнь»[492]. Революционная среда была единственной, которая встретила женщин как равных, предоставив им возможность самореализации в рамках поставленных задач.

Проблема личной независимости, личного равноправия решалась в революционных кругах также одномоментно – здесь все были равны. По крайней мере, это так декларировалось. Это было равенство сродни равенству нигилисток – достижение мужской планки как человеческой нормы. Может быть, поэтому, как отмечают все без исключения современники и исследователи революционного движения, женщины в этих рядах демонстрировали стойкость и преданность делу сродни фанатизму, а также высокий уровень требований к себе и другим, как бы в доказательство своего соответствия мужскому стандарту. В подтверждение этого тезиса можно привести рассказ того же Амфитеатрова[493] о некой группе революционеров, которые в 1878 году ожидали обыска и постановили взорвать себя вместе с жандармами. Вопрос о том, кому производить самоубийственный взрыв, не стоял – Софье Перовской. Ее рука не дрогнет.

В практике народников отступление от принципов полного равенства не допускалось ни под каким видом, хотя женщины испытывали реальные и вполне объективные трудности. Так, по воспоминаниям участника «великого похода в народ»:

пропагандистская деятельность в народе женщины, особенно молодой, представляла такие затруднения, которых не знал мужчина <…> на сходках <молодежи. – И. Ю.> нередко поднимался этот вопрос, но <…> большинство же, – в том числе и сами женщины, склонялись к тому мнению, что в данном случае не следует нарушать равноправия <курсив мой. – И. Ю.>, – пусть те из женщин, кто может, идут в народ, как и мужчины в крестьянской одежде, и сами как знают избегают неприятностей <…>[494].

Революционная этика способствовала признанию в этих кругах женского лидерства. Из докладной записки министра юстиции графа Палена следует, что

Из 23 пунктов пропаганды, поименованных Паленом, 6 находились под руководством женщин: Лешерн фон Герцфельд, Субботиной, Цветковой, Андреевой, Колесниковой, Брешковской, Охрименко[495].

«Женский вопрос» не стоял в повестке радикального движения, а гендерная система общества не была объектом ревизии и не ставилась под сомнение. «Женские» проблемы, кроме проблемы равенства «в деле», не озвучивались, хотя, бесспорно, существовали. Актуализированные активистками женского движения проблемы обретения и признания женской субъективности, насильственное подчинение женской личности роду в этой среде не только не анализировались, но даже отторгались.

Теоретического обоснования освобождения женщин радикалы, так же как и нигилисты, не выдвинули. Основополагающими идеями выступали нигилистские воззрения о безусловной равности женщин. Отсюда следовал вывод и о равности женщин в деле освобождения народа. Вслед за «новыми женщинами» личная независимость и работа в общественной сфере объявлялись непременными шагами эмансипации. Наступление настоящей эмансипации и истинного равенства соотносилось с проведением социальной революции и изменением социального порядка. «Женский вопрос» был включен в общий перечень проблем, подлежащих решению в будущем. Так на свет появился постулат о несвоевременности и тактической близорукости тратить на него силы и время в данный момент и вплоть до свершения социальной революции.

Проблемы семьи, детей, личной жизни признавались в этой среде несущественными, несвоевременными и вытеснялись из круга обсуждаемых проблем. Известная американская исследовательница Барбара А. Энгл в этике первых революционерок увидела начало традиции и политики пренебрежения к частной, приватной жизни, что позднее стало характерной чертой большевиков и политики советского государства[496].

Б. А. Энгл – одна из немногих историков, кто посмотрел на российское революционное движение с гендерных позиций. В рамках своего исследования она проанализировала практику личной жизни российских революционерок. По ее мнению, первые радикалки (народницы) наложили табу на свою женскую жизнь и таким образом радикально решили свои «женские» проблемы. Многие из них, если не большинство, отказывались от замужества и материнства. Интимные отношения, возможная беременность, дети – все это плохо сочеталось с жизнью в подполье. Женщины не хотели становиться матерями. В результате своих изысканий Б. А. Энгл выяснила, что из десяти революционерок, родивших детей в период революционного подъема, то есть во время активной деятельности, большая часть отказалась от них, чтобы продолжить борьбу. Так, Екатерина Брешко-Брешковская, уходя «в народ», отдала своего ребенка сестре. Ольга Шлейсснер оставила родителям двух своих детей, которые вскоре умерли. Подобные трагедии влияли на мировоззрение и политические действия женщин.

Аскетические ценности радикалок 1870‐х годов стали важным аспектом русской культуры и культуры всего революционного движения. Вера Фигнер и Софья Перовская стали идеалами для многих молодых женщин. Этос аскезы революционерок повлиял и на развитие моделей семьи, быта, модели женственности, идеальных образов женщин и после октября 1917 года.

Б. А. Энгл принадлежит другое тонкое наблюдение и неожиданный для отечественной историографии вывод о причинах неуспешности женской революционной пропаганды среди женщин. Причина провала, по мнению исследовательницы, крылась в революционной сублимации, в отрицании радикалками своего женского «я» и отказе от «женской» жизни. Может, поэтому участницы женского движения, а позднее и феминистки, были более успешны в работе с женщинами низших социальных слоев. Они говорили с ними, веря в существование общего женского опыта, наличие которого народники не замечали по вышеуказанным причинам, а большевики яростно отрицали.

Это отречение от реальной, живой жизни, по мысли Энгл, явилось камнем преткновения в отношениях революционерок и работниц.

Радикалки плохо понимали реалии жизни трудящихся женщин. Между тем жизнь работниц была намного труднее жизни мужчин-рабочих. Заработная плата женщин составляла примерно две трети от мужской, питание их было много хуже. После 14-часового рабочего дня работницы должны были выполнять еще и хозяйственные работы в услужении у мастеров, а дома их ждала семья и семейные обязанности. Радикалки практически никогда не поднимали насущные для работниц проблемы яслей, отпуска по родам, доступности противозачаточных средств и т. д.

Так же плохо народницы понимали и крестьянок. Они не понимали, почему работницы и крестьянки так стремятся замуж. Между тем заработки мужчин облегчали ужасную бедность трудящихся женщин, а для крестьянки семья была просто условием выживания, в то время как свобода от семьи и общины была угрозой существованию. Крестьянка играла важнейшую роль в жизни крестьянской семьи и общины. Женский труд был необходим в не меньшей степени, чем мужской. Своим домоправлением и материнством крестьянки устанавливали свою фактическую, неформальную власть. И когда они оказывали сопротивление властям и выходили с вилами против солдат, они действовали именно в качестве жен и матерей в защиту своих семей, а не своих убеждений.

Для радикалок отречение от семьи было ценой, которую они платили за свободу и право действовать в соответствии со своими представлениями и политическими интересами. Представительницы привилегированных слоев не придавали особого значения бытовым условиям, которые были крайне важны для женщин-тружениц. По мнению Энгл, по всем вышеназванным причинам радикалки оказались не готовы откликнуться на чаяния и нужды женской части того самого народа, ради которого они шли на жертвы. Они не смогли преодолеть глубинного расхождения во взглядах, которое отличало их от женщин социальных низов, у них не было общего с ними женского опыта. Становясь революционерками, они отрекались от тех самых аспектов женственности, которые могли бы помочь им понять женщин из народа и солидаризироваться с ними[497].

Эти взаимоисключающие взгляды, идеалы и ценности революционерок и женщин низших классов приводили к тому, что последние не обращали внимания на агитаторш. Отсутствие понимания между этими группами женщин приводило к недоразумениям, провалу революционных акций. Народницы довольно быстро сделали вывод о недоступности женщин из рабочей среды для революционной пропаганды.

Негативный опыт работы в этой среде был, например, у Бетти Каминской и Софьи Бардиной. По выражению последней, «„бабы“ оказались глухи ко всякой пропаганде, которая отскакивала от них как горох от стены»[498]. Каминская и Бардина переключились на агитацию среди рабочих-мужчин и нашли в них благодарных слушателей.

Большевики ожидали от женщин-революционерок того же самоотречения, самопожертвования, которое проявили народницы. И их ожидания оправдались. Определение женской эмансипации как женского самоотречения и жертвования во имя светлой идеи социальной революции получило дальнейшее развитие. Конечно, были исключения: так, Александра Коллонтай поднимала тему важности любви и сексуальных отношений в жизни женщины.

С приходом к власти в 1917 году большевики реализовали политику приоритета общественной жизни над частной. Проведение эмансипации женщин планировалось через «обобществление» домашней работы, но это оказалось только декларацией.

Таким образом, народницы заложили основы советской политической культуры, в которой ярко проявлялось отрицательное отношение и презрение ко многим аспектам женской жизни. Народницы положили начало и другой традиции – традиции женского самоотречения во имя не семьи и рода, но «дела». Именно в этой народнической и радикальной среде сформировалась концепция женской жертвенности во имя социальных идеалов, воспринятых общественным сознанием. Другими словами, социально одобренные установки самоотверженного женского поведения в частной сфере традиционного общества воспроизводились в сфере публичной. Проблема автономии, самоопределения женской личности, ее индивидуализма и ценности, вынашиваемые уже в среде первых феминисток, уступили здесь место идее общинности и нивелирования личности, приоритета функции над человеком. Это хорошо поняли участницы женского движения, феминистки, осмыслявшие эти проблемы и иронично окрестившие своих революционных сестер дромадерками, то есть верблюдами, покорно несущими свою ношу.

Как это ни странно, но женское движение объективно способствовало участию женщин в радикальном движении, развивая идею равенства полов, демонстрируя интеллектуальные, организационные возможности женщин, создавая тем самым благоприятный психологический фон для формирования новой женской идентичности – свободной в своем выборе женщины.

В ответ феминистки получили антифеминистский отклик, выразившийся в идее о первоочередности «общего дела», в незначимости «женского вопроса» и личности женщины в деле достижения целей революции.

Эти потоки женского протеста, общественной деятельности женщин – участие в радикальном движении и специфическом женском – шли параллельно без жесткого разделения между ними. По-моему, нельзя согласиться с мнением П. А. Кропоткина[499], активно цитируемого в отечественной историографии, что за основательницами женского движения, либералками по убеждениям, шли их младшие сестры – революционерки.

Такой «смены караула» не было. Потоки взаимодействовали и пересекались. Участие в двух общественных движениях – в гендерно ориентированном женском и классово ориентированном радикальном – было явлением достаточно распространенным. Как позднее было обычным делом участие в феминистском движении и в партийной работе. Этому способствовало то, что все участницы женского движения в той или иной степени находились в оппозиции правительству, как и подавляющее большинство российской интеллигенции. В 1860‐х годах будущие участницы общественных движений пережили эмоциональный подъем, моду на нигилизм и прогрессизм, посещали естественно-научные лекции на квартирах и, возможно, пели гимн студентов того времени – «Вперед без страха и сомнений» (на слова А. Плещеева). В целом женское движение в отношении радикального движения, его партий и организаций придерживалось лозунга «Слева опасности нет!».

Либеральное женское движение имело свою молодежь, свой круг поддержки и успешно проводило рекрутирование своих сторонников различных возрастов и социальных групп, преимущественно, конечно, своей социальной группы – «современных женщин наших средних интеллигентных классов».

Сохранившаяся статистика Женских врачебных курсов за 1877 год позволяет с долей условности экстраполировать данные по медичкам – наиболее активной профессиональной группе участниц движения – на все женское движение в целом. В 1877 году вокруг медицинских курсов – одного из узлов в сети женских организаций – группировались женщины в возрасте 20–21 года – 72%, 22–29 лет – 25%, старше 30 лет – 3%. Преимущественно это были представительницы привилегированных сословий – 83,5%, податных сословий, соответственно, – 16,5%. Матримониальный статус этих женщин был следующий: незамужние – 89,4%, замужем – 9%, остальные – вдовы[500].

Таким образом, коллективный рекрутский портрет участницы женского движения конца 1870‐х годов выглядит так: курсистка, дворянка, двадцати с небольшим лет, не замужем.

Либеральное женское движение вполне успешно реализовывало свои проекты. Наиболее значимыми из них в конце 1860‐х – 1880‐х годах были:

1869 год – открытие в Москве Лубянских женских курсов с гимназической программой;

1870 год – открытие Владимирских курсов в Санкт-Петербурге для подготовки женщин к высшему университетскому образованию;

1871 год – открытие в Санкт-Петербурге при Медико-хирургической академии акушерских (врачебных) женских курсов;

1872 год – открытие двухгодичных Женских курсов В. И. Герье в Москве;

1878 год – открытие Высших женских курсов в Киеве и Санкт-Петербурге; первый выпуск женщин-врачей в Петербурге;

начало 1880‐х годов – появление первых женских журналов, созданных женщинами и поднимающих проблемы женщин в интерпретации самих женщин.

В радикальных кругах в эти же годы проводились следующие акции:

1872–1874 годы – подготовка к походу в народ;

1874 год – «великий поход» в народ;

1875–1878 годы – хождение в народ. Среди участниц движения были Екатерина Брешковская, Мария Коленкина, Вера Рогачева, Лидия и Вера Фигнер, Варвара Александрова, Софья Бардина, Софья Перовская, Ольга и Вера Любатович, Александра Хоржевская и многие другие.

В конце 1870‐х – начале 1880‐х годов произошла трагическая развязка женского участия в радикальном движении: в 1877 году отравилась Б. Каминская, М. Субботина умерла в ссылке в 1878 году, в 1881 году была казнена С. Перовская, а в 1883 году в радикальных кругах прокатилась волна женских самоубийств. В Женеве в этот год застрелилась героиня процесса «50-ти» С. Бардина, в Берне отравилась Е. Завадская, в Енисейске – Колотилова. Там же – Л. Клейн умерла от чахотки, Н. Осинская повесилась в Доме предварительного заключения, в том же году в Якутской области была задушена Е. Южакова.

Очевидно, О. Шапир (пришла в женское движение в это время – в начале 1880‐х годов) имела в виду именно этот печальный результат, когда говорила о хищническом отношении, «расточении новой социальной силы – женщин».

Политические процессы 1877–1878‐х годов, продемонстрировавшие массовое участие женщин в радикальном движении, вызвали общественное смущение. Самоотверженность, самопожертвование, граничащее с фанатизмом, суровость приговоров подняли авторитет женщин в среде русской общественности. Тургенев целовал фотографии «святых», посвятил им стихи, ходившие в списках по стране, наряду со стихами Я. П. Полонского и Н. А. Некрасова.

На личностном уровне участницы женского движения и радикалки не всегда испытывали друг к другу дружеские чувства. Но вырабатываемая и поддерживаемая в женских либеральных кругах идея женской солидарности не позволяла либералкам отказываться от поддержки женщин радикального движения.

Об этом свидетельствует тот факт, что лидер феминистской организации «Союз равноправия женщин» М. А. Чехова (род. 1866), категорически не приемлющая террор, возглавила кампанию по преданию гласности дела М. Спиридоновой. Спиридонова совершила террористический акт, после чего была избита и изнасилована в полицейском участке.

«Союз равноправности» под руководством Чеховой поднял волну в прессе, провел собственное расследование и издал под шапкой своей организации книгу журналиста В. Владимирова[501], выдержанную в тоне героизации Спиридоновой. Стихи М. Волошина, посвященные М. Спиридоновой, открывают хорошо изданную и иллюстрированную книгу.

На чистом теле след нагайки,

И кровь на мраморном челе…

И крылья вольной белой чайки

Едва влачатся по земле…

М. Волошин [502]

О солидарности «новых женщин» в отношении радикалок писал Кропоткин в своих мемуарах в 1898 году:

От этой молодежи <типичных нигилисток. – И. Ю.> вожаки движения держались немного в стороне; иногда даже их отношения обострялись; но они никогда не отрекались от своих младших сестер – великое дело, скажу я, – во время тогдашних безумных преследований[503]

<…> эти вожаки женского движения были олицетворением корректности <…> они не порывали с молодыми студентками, типичными нигилистками по внешности: стрижеными, без кринолинов, щеголявшими демократическими замашками[504].

Солидарность создавалась самим корпоративным духом движения, его идеями о поддержании отношений товарищества, кооперации и взаимопомощи между женщинами вместо доминирующих в обществе представлений о женском соперничестве и конкуренции. Таким образом, движение вырабатывало свою систему норм, отношений, правил интеграции, создавались новые нормы (этос) нового коллективного субъекта, что, в свою очередь, способствовало стабильности движения и усиливало его мобилизационный потенциал.

Следует добавить, что «студентками» эта женская молодежь стала только благодаря огромной работе, проводимой этими «вожаками», так как все высшее женское образование в России было исключительно общественной инициативой и содержалось на средства, собираемые активистками женского движения. Именно либеральное женское движение, осознанно ставя эту цель перед собой, создавало образовательные структуры, способствующие развитию женской личности, женской корпоративности, женского самосознания и коллективной женской идентичности.

Практически все активистки освободительного движения, и либерального, и радикального направлений, получили образование на женских курсах. Софья Перовская (род. 1853) училась на Аларчинских курсах, Ольга Шапир (род. 1850) – на Владимирских, Ариадна Тыркова (род. 1869), Надежда Крупская (род. 1869) – на Бестужевских и т. д.

Другой стороной рассматриваемой проблемы является то, что женщины этих кругов, участницы этих социальных движений – и нигилистки, и либералки, и радикалки, – представляли собой зарождающуюся новую социальную группу: женскую интеллигенцию, которая, как уже говорилось, выполняла несвойственные интеллектуалам функции по реорганизации общества.

Именно участницы этих общественных движений расширили поле своей деятельности, зачастую принося в жертву семью. Именно они приняли участие «в общественности», то есть в социальных движениях и в профессиональной деятельности в качестве врачей, учительниц, писательниц, редактрис, корректорш и т. д., а также лидеров, активисток, рядовых участниц движений, сочувствующих. В результате они сформировали профессиональную женскую элиту. Так, М. В. Трубникова без труда сделала шаг от блестящей хозяйки столичного либерально-интеллигентского салона к основательнице социального движения.

Эта женская интеллигенция – читающая, мыслящая, пишущая, вовлеченная в дискуссии по актуальным общественным проблемам – не вписывалась ни в какие структуры традиционного общества и не была востребована им. Эти женщины были вынуждены создавать свою социальную и политическую нишу, формировать свою среду.

Глава 2

Внутренние ресурсы движения

Пионерки и лидеры движения. Мотивы, роли, функции

Они вышли рано, до звезды, когда еще кругом царила ночь рабства и политического, и крепостного, и семейного, когда самое слово «эмансипация» было страшилищем для одних и лозунгом для других.

А. Тыркова

Лидерство – один из основных внутренних ресурсов движения. Именно лидеры формулировали лозунги движения, агитировали и воодушевляли участников и сочувствующих, вырабатывали стратегию и тактику, разрабатывали идеологию.

Роль идеологии или генерализированных верований как ресурса движения, создающего общие рамки, культуру движения, как фактора вовлечения в движение трудно переоценить. Женское движение на первом этапе не имело собственной идеологии. Ее заменяли общие генерализированные верования своего времени и своей страты, которые определяли и объясняли ситуацию. Понятие генерализированных убеждений, представлений, верований близко подходит к понятию идеологии, но только в менее оформленном и разработанном виде. Это некий набор идей, суждений, представлений, широко распространенных в обществе и разделяемых в той или иной степени большинством определенного социального слоя.

Генерализированные убеждения об уважении к личности, о принципиальном равенстве людей, о долге образованных классов перед народом были широко распространены среди представителей образованных групп. То был знак передового мышления. Н. А. Серно-Соловьевич выразил это тезисом: «Помочь народу <…> в эти тяжелые минуты <…> обязанность общества»[505]. Эти убеждения и генерализированные представления определяли и соответствующие формы коллективных действий, такие как

устройство кружков для взаимной помощи <…> в складчинах для устройства библиотек, частных школ, курсов, чтений <…> в распространении образования и в низших классах… в устройстве всякого рода ремесленных заведений на общие средства <…> на началах ассоциации[506].

Инновации российской жизни не обошли женщин. Образованные женщины привилегированных сословий также разделяли эти общие представления и считали своим долгом включиться в общественную работу по просвещению и освобождению, или, как тогда говорили, в «общее дело».

В теориях массового общества, коллективного поведения, относительной депривации выделяются следующие мотивы участия в протесте: поиск идентичности, приверженность ценностям/целям движения, относительная депривация. Все они в той или иной степени работают при рассмотрении вопроса о лидерстве. Пионерки движения принадлежали к успешным и состоятельным слоям дворянства и, казалось, не должны были испытывать влияния факторов относительной или абсолютной депривации, как и отчуждения и социальной изоляции, что могло бы быть причиной поиска новых форм коллективности. Но, судя по мемуарам, испытывали.

Приверженность личным ценностям и целям движения является, пожалуй, основным мотивом участия.

Другим мотивом участия в движении выступает мотив личностной самореализации в публичной сфере. Пионерки движения – личности с сильной мотивацией к самореализации, имеющие для этого максимальные возможности в российском обществе середины XIX века. Они обладали определенными «внутренними» личными ресурсами: принадлежали к состоятельной части привилегированного сословия, проживали в столице и участвовали в деятельности либеральных кружков, обсуждавших актуальные проблемы времени; они имели образование, позволяющее ориентироваться в сути обсуждаемых проблем, высокий уровень личных связей в правительственных структурах, а также свободное время и собственные деньги.

Базовая идея либерализма – утверждение прав и свобод личности, в том числе предприимчивость и самодеятельность, – была применена ими к себе, к своей жизни и перенесена на представительниц собственной социальной группы – образованных женщин. Идеи единства прав и обязанностей, самодеятельности как основы гражданственности привели их к общественной деятельности, участию в ассоциациях и обществах.

Вопросы возникновения движения и вопросы формирования лидерства совпадают, поскольку возникновение движения произошло, собственно, благодаря деятельности его лидеров. Другими словами, вступление пионерок движения в движение является одной из причин его возникновения, так как именно они осознали проблемы своей социальной группы, увидели и реализовали открывшиеся политические, организационные, экономические возможности в интересах «своей» группы. Как уже было сказано, идеи женского равноправия осмыслялись образованными женщинами еще в 1830–1840‐х годах и тогда же предпринимались первые попытки личного освобождения. Но возможностей для оформления движения в то время не было. Политические факторы в первую очередь обусловливают динамику развития движения, определяют цену протеста, то есть цену участия в нем. Поэтому в 1830–1840‐х годах имели место только единичные индивидуальные выступления, которые готовили почву для будущих массовых всходов.

Причинами участия в движении, таким образом, выступают:

1. Выработка личных ценностных установок, ориентаций и совпадение их с ценностями и целями движения.

2. Восприятие общих генерализированных верований своего времени и своей страты, которые играли роль идеологии, мобилизующей людей на действие. В мемуарной литературе можно найти тому много подтверждений:

В конце 50‐х годов отовсюду неслись новые веяния, общественная и народная жизнь вступала в новую эру; был необычайный подъем духа во всех интеллигентных слоях, и в нас, женщинах, громко заговорило сознание, что одной семейной стороной жизни удовлетвориться нельзя, что надо что-то делать для общества и для народного блага [Поликсена Стасова][507].

Я начала сознавать, что если живешь, то надо действовать и бесчестно предаваться только мысли о своем разбитом счастье [Надежда Стасова][508].

Причины обращения к «женскому вопросу» предстают, по воспоминаниям участниц, как усвоение и реализация популярных генерализированных верований: «Это было в воздухе. Эмансипация женщин была на языке у всех передовых людей»[509]. «Жизнь учила, и носилось в воздухе», – ответили участницы первого призыва женского движения[510] на вопрос М. К. Цебриковой о «путях их прихода в женский вопрос»[511].

3. Поиск женской социальной идентичности в границах декларируемого идеала принципиального равенства людей (идеи Просвещения) и реального неравенства женщин в публичной и приватной сферах. Участие рассматривается как поиск личностью своей идентичности в ситуации отчуждения и социальной изоляции, происшедшей в результате процесса разрушения традиционных общностей и механизмов социализации. Одиночество, потеря идентичности – трудность в ответе на вопрос: «Кто я?» заставляла людей искать новые формы коллективности.

4. Сильная личностная мотивация к самореализации, к самоутверждению вне рамок обычной женской жизни. Их работа над собой, самообразование, поиски сферы приложения своих сил зачастую воспринималось современниками как девиантное или протестное женское поведение.

Подобная оценка, в свою очередь, вела к отчуждению в собственном социальном окружении, противопоставлению себя другим:

Пройдя в голове все, что я пережила, вижу хорошо, как в молодости не хватает деятельности, как всеми силами к ней стремишься и какие ужасные препятствия для самостоятельной деятельности – предрассудки общества и деспотизм семьи в то время, как я начинала жить! Сколько насмешек, если скажешь, что читала ту или иную книгу! На нас указывали пальцем, но зато мы никому не говорили о прочитанном[512].

Я проводила все ночи за чтением, глотая все серьезные книги, и тут я увидела, что жить для себя одной нельзя [Н. В. Стасова][513].

Мотив самореализации переплетается с влиянием такого фактора относительной депривации, как неудовлетворенные ожидания личности. Особенно в ситуации, когда перед глазами реализовываются возможности представителей некой референтной группы. Относительная депривация подразумевает наличие определенного эталона в формировании ожиданий личности. Согласно этой модели, люди становятся участниками движения, когда разрыв между желаемым и действительным достигает порогового значения. Из воспоминаний об одной из основательниц женского движения России М. В. Трубниковой:

Сознание того, что менее способные, менее преданные идеям мужчины могут найти применение для своих сил, а она как женщина осуждена на общественное бездействие, не может принести всей пользы, о которой мечтает, – придавало особую страстность ее феминизму[514].

Таким образом, самоутверждение участниц женского движения шло через реализацию личных установок нравственного, идеологического и, может быть, даже политического характера, путем мобилизации собственных ресурсов и ресурсов своего окружения.

5. Наличие внутренних ресурсов и доступ к внешним. Помимо вышеназванных – принадлежности к привилегированным слоям общества, наличия денежных средств, свободного времени и т. д., – хотелось бы подчеркнуть значимость таких ресурсов, как образование и солидарность. Именно образование позволяло выработать свои убеждения, воспринять и интерпретировать генерализированные верования своего времени. В русском либерализме роль просвещения как способа реформирования общества оценивалась очень высоко. В этом смысле первые активистки женского движения, безусловно, развивались в рамках либеральной традиции, поставив себе целью добиться доступа для женщин ко всем видам образования. Так, в письме М. Трубниковой Ж. Батлер писала: «Мы желали бы, чтобы всякий человек имел право выбирать себе дорогу без всякой помехи или загородки»[515].

Это хорошо иллюстрируют и воспоминания князя В. А. Оболенского о своей матери:

В это время <в 1868 году. – И. Ю.> горячо обсуждался вопрос об эмансипации женщин. Образовался кружок интеллигентных женщин, предполагавших основать высшую женскую школу. В него входили А. П. Философова, М. А. Быкова, Е. О. Лихачева, Трубникова и др. Вошла в него и моя мать. В то время как в кружке разрабатывался вопрос о высших женских курсах, моя мать, ознакомившись с постановкой среднего женского образования в России, пришла к выводу, что оно недостаточно для подготовки к университетскому курсу, а так как была женщиной энергичной и ощущала потребность свои мысли завершать делом, то решила открыть частную женскую гимназию. В родне моего отца это решение вызвало бурю негодования. Занятие педагогической деятельностью считалось в этих кругах делом низменным, как и вообще всякое дело, кроме сельского хозяйства и государственной службы, связанное с заработком. Княгиня Оболенская, и вдруг – начальница гимназии! Позор для всей семьи… Мать мне рассказывала, как к ней приезжал генерал Потапов (впоследствии шеф жандармов) убеждать ее отказаться от ее затеи. «Почему бы вам, Alexandrine, не открыть прачечного заведения?» – язвительно говорил он ей. Гимназия была открыта в 1870 году. <…> За полгода до нее открылась в Петербурге еще одна частная женская гимназия г-жи Спешневой. Это были две первые в России женские гимназии с программами, соответствующими примерно программам мужских реальных училищ[516].

Вероятно, собственный опыт социализации позволил этим женщинам быстро сформировать в себе солидарность и корпоративное чувство долга в отношении друг друга, а также в отношении «новых маргиналок»[517], как и просто «обездоленных» групп населения. Одна из современниц (В. Ваховская, род. 1855) так передавала свои чувства:

Мне стало совестно, что у меня есть средства к жизни, что я не принуждена зарабатывать на свое пропитание. Мне хотелось бедности, труда, борьбы[518].

Формирование солидарности понимается как процесс осознания общности интересов и ценностей своей группы и сплочение вокруг них. Та же М. К. Цебрикова писала, что в 1860‐х годах происходило «сплочение сил» молодых женщин, что

девушки слышали друг о друге, вступали в переписку, разъясняли, что было темного в прочитанной книге или статье, поддерживали друг друга нравственно[519].

Лидеры движения осмысляли женскую депривацию как общественную проблему. Мотив невозможности реализовать женский потенциал, применить женские силы в интересах общества, постоянно присутствовал в рассуждениях поколения пионерок и их последовательниц:

главная задача <…> выяснение того, каким тормозом служит их <женщин. – И. Ю.> неравноправность для их стремления бороться с окружающим злом[520].

Лидерам движения были понятны причины индивидуального протеста нигилисток, но формы этого протеста по разным причинам были для них неприемлемы.

Пионерки, лидеры, они же основательницы женского движения, добровольно взяли на себя роль «патронесс», что было характерно для того времени[521]. Они сумели сплотить вокруг себя «рабочую» или «руководящую» группу (термин L. Killian, N. Smelser)[522], которая не сразу определила сферой своей деятельности проблемы женщин. Они действовали в соответствии с распространенными генерализированными представлениями о долге перед народом, и поэтому первыми организациями, инициированными этими женщинами, были организации по оказанию помощи представителям низших классов без различия пола. В Петербурге первой женской инициативой было создание «Общества доставления средств для беднейших жителей Петербурга», в Москве – «Общества распространения полезных книг». Эта была благотворительная деятельность.

К женской проблематике пионерки движения пришли в ходе своей практической деятельности, которая затем послужила эмпирической базой их убеждений. Одновременно эти женщины решали проблемы собственной социальной группы, такие как самореализация женщины в публичной сфере, формирование нового женского идеала эпохи – женщины-гражданки. Перед ними стояли задачи нахождения «женской» ниши, идеологического и организационного оформления женского участия в созидательной работе «передовых» людей. В итоге они сыграли решающую роль в становлении женского движения.

Безусловным «внешним» ресурсом женского движения являлось российское законодательство. В России, за исключением Царства Польского и нескольких западных губерний, в отношении женщин не действовала правовая доктрина femme couverte[523]. В основе этой доктрины лежал «Гражданский кодекс Наполеона» 1804 года, который повлиял на законодательства всех европейских стран. По кодексу Наполеона замужняя женщина была экономически недееспособна. Россиянка, однако, имела экономические права. Она могла производить все операции с движимым и недвижимым имуществом за единственным исключением: женщины, не ведущие торгового дела от своего имени, не имели права выдавать векселей. По международным меркам XIX века российская женщина обладала также значительными гражданскими правами. Она могла наравне с мужчиной принимать на себя звание опекунши и попечительницы не только над собственными детьми, но и над лицами, ей посторонними; могла свидетельствовать в суде, допускалась в качестве эксперта и третейского судьи[524].

Все эти ресурсы патронессы-основательницы использовали для реализации своих проектов, результатом которых явилось создание сети обществ и организаций в помощь образованным женщинам, вышедшим из привилегированных и полупривилегированных сословий (духовенство, дворянство, мещанство, купечество) и ставшим «новыми маргиналками» в российском обществе. Патронессы использовали в своих целях возможности существующей социальной структуры общества, свое положение в ней – свои сословно-корпоративные связи с вертикальными узами родства и патроната. По этой схеме изначально строились и сами организации движения.

Патронессы стали лидерами движения, его «руководящей группой». Они созидали солидарность, инициировали действия и основывали организации, а затем не без успеха вписали их в институциональные структуры. Патронессы олицетворяли женское движение России на протяжении всего XIX века. В историю они вошли под названием «триумвират». Это были М. В. Трубникова (род. 1835), Н. В. Стасова (род. 1822), А. П. Философова (род. 1837).

Инициатором объединения, женщиной, вокруг которой оно произошло, была Мария Васильевна Трубникова.

Мария Васильевна Трубникова (Ивашева) (1835–1897)

Дочь декабриста В. Ивашева и француженки Камиллы Ледантю, Мария родилась в Петровском Заводе 6 января 1835 года и, рано осиротев, воспитывалась в доме тетки – княгини Е. П. Хованской – на Волге, недалеко от Симбирска. Девочка получила прекрасное «мужское» образование. Все многочисленные братья и сестры в этой семье[525] обучались вместе. В отличие от традиционного женского образования, то есть языков, музыки и словесности, Марию Ивашеву обучали точным наукам, истории и философии. Она имела свободный доступ к богатой библиотеке Хованских и с детства приобрела привычку к систематичному чтению. На протяжении всей жизни Мария Васильевна продолжала заниматься самообразованием, читая литературу на основных европейских языках. Социология и «женский вопрос» интересовали ее особенно.

После замужества и переезда в 1855 году в Петербург М. В. Трубникова создала собственный салон, в котором собирались известные общественные деятели либерального направления: Ф. С. Унковский, братья Н. А. и А. А. Серно-Соловьевичи, А. А. Рихтер, И. И. Шамшин, П. И. Ламанский, Алейников, А. А. Сабуров, профессора Петербургского университета К. Д. Кавелин, Д. В. Стасов, А. Н. Пыпин. Муж Марии Васильевны – К. В. Трубников – издавал «Журнал для акционеров», что также привлекало в их дом реформистски настроенных людей.

Трубникова занималась литературным трудом, печаталась в периодических изданиях, входила в круг европейских авторов, разрабатывавших тему женской эмансипации. Она встречалась и поддерживала отношения с Эжен Д’Эрикур, Жозефиной Батлер, Андре Лео, состояла в переписке с Дж. Ст. Миллем.

«При всей широте и разнообразии интересов и симпатий Марии Васильевны Трубниковой женский вопрос очень рано стал для нее центральным вопросом жизни»[526], – писала ее дочь О. К. Буланова-Трубникова. Дела М. Трубникова делала быстро, не откладывая. С людьми сходилась легко. Едва познакомившись с Н. В. Стасовой, Трубникова пригласила ее к себе «на завтра», где та застала А. П. Философову, Н. А. Белозерскую, В. В. Ивашеву и др. Так сложился женский кружок М. В. Трубниковой. По воспоминаниям дочери, Мария Васильевна была его нервным центром, который приводил всех в движение и сплачивал самые разнородные элементы:

Кружок Марии Васильевны, начав с единственно возможной тогда формы общественной деятельности – филантропии, в которую <…> с самого начала была влита некоторая новая струя – нечто от идеи равенства и братства, в самом процессе общения и совместной работы усваивал себе навыки общественности и эволюционировал, отражая влияние других, часто более радикальных кругов, например кружка Чернышевского, с которым М. В. была непосредственно связана <…> и к которым ее влекли собственные демократические и антимонархические тенденции[527].

В браке Мария Васильевна счастлива не была. Супруг, которому она доверила не только свои капиталы, но и капиталы брата и сестры, разорил семью в биржевых операциях. Трубникова оставила его, взяв на себя заботу по содержанию их четырех дочерей, зарабатывая на жизнь переводами и литературной работой. Напряжение сил подорвало ее и без того слабое здоровье, проявилось психическое заболевание, перешедшее по наследству от отца. По этой причине Мария Васильевна рано, уже в 1881 году, отошла от общественной деятельности и безвыездно жила в деревне, в имении одной из замужних дочерей. Но она продолжала поддерживать единомышленниц в переписке. Умерла 28 апреля 1897 года.

Надежда Васильевна Стасова (1822–1895)

Самая старшая из этого содружества. Происходила из известной своими заслугами в области искусства и просвещения семьи Стасовых. Отец Надежды Васильевны В. В. Стасов был придворным архитектором, ее брат Владимир впоследствии стал известным музыкальным критиком, второй брат Дмитрий – профессором права и либеральным деятелем. Родилась Надежда Стасова в Царском Селе 12 июня 1822 года, ее крестным отцом был император Александр I. Надежда Васильевна получила традиционное женское образование. Обучение братьев и сестер в многочисленном семействе Стасовых было раздельным. По воспоминаниям брата Владимира,

<сестры Стасовы. – И. Ю.> считали горькой обидой для себя и кровной несправедливостью, что братьев воспитывают и учат совсем иначе, чем их, и думали, что они тоже могли бы всему учиться, чему учатся братья, узнать все то, что они знают[528].

Своей семьи Н. В. Стасова не имела. Пережив в юности любовную драму, она всю свою жизнь посвятила общественной работе, служению одной идее – делу помощи женщинам различных классов и состояний.

Стасову волновали не только проблемы женщин образованных классов, в сферу ее деятельности попадали и женщины низших социальных слоев. Она была одной из организаторов воскресных школ для женщин и часто дежурила в воскресных школах на петербургских окраинах, работала в Калинкинской больнице, специализировавшейся на лечении проституток. Она была основательницей «Общества дешевых квартир», детских учреждений для детей работниц «Детская помощь» и «Ясли». Но главное дело ее жизни – организация высшего женского образования. Стасова принимала активное участие в открытии общедоступных Владимирских курсов (1869), Высших женских Бестужевских курсов (1878). Она вошла в комитет «Общества для доставления средств Высшим женским курсам», ее усилиями в 1893 году было зарегистрировано «Общество вспоможения окончившим курс в С.-Петербургских высших женских курсах», а саму Стасову избрали председательницей. На протяжении многих лет она безвозмездно несла обязанности распорядительницы Бестужевских курсов. В 1889 году в связи с нажимом правительства на женские курсы и введением нового положения о курсах Стасова вынуждена была оставить свой пост. Несмотря на преклонный возраст, она продолжала активную общественную деятельность, работая в старых и новых женских организациях. В 1895 году совместно с А. П. Философовой она участвовала в создании еще одной женской организации – «Русского женского взаимно-благотворительного общества», которое было задумано как женский клуб.

Стасова обладала несомненным организаторским талантом. Через эти малые, часто невидимые сторонним наблюдателям шаги в России была создана структура высшего женского образования.

Умерла Надежда Васильевна 27 сентября 1895 года, по определению современников, «на посту» – в подъезде дома Е. Я. Корсаковой, куда приехала по общественным делам в поиске помещения для Высших женских курсов. Ее деятельность была высоко оценена современниками. 4 октября 1895 года гласные Петербургской городской думы почтили вставанием память женщины – общественной деятельницы, «одной из энергичнейших радетельниц и неутомимых деятельниц по распространению высшего женского образования»[529].

Анна Павловна Философова (Дягилева) (1837–1912)

Происходила из знаменитой семьи Дягилевых, родилась 5 апреля 1837 года. Анна Павловна получила традиционное женское образование. Судя по обстоятельной работе А. В. Тырковой[530], Философова испытывала сложности в родительской семье из‐за своего вольнолюбивого, жизнерадостного и непокорного характера. Она рано вышла замуж за В. Д. Философова, сына латифундиста, позднее крупного чиновника, активного участника правительственных реформ 1860–1870‐х годов. Супруг поддерживал ее во всех начинаниях. Это была пара единомышленников, работавших на демократические изменения в стране. Со стороны матери Философовой такие супружеские отношения вызывали недовольство.

Философова была одной из первых красавиц Петербурга, принадлежала высшему петербургскому обществу. Но, по ее собственным словам, «жизнь бабочки меня не удовлетворяла»[531]. Встреча с М. В. Трубниковой решила дело. Философова поддержала идеи Трубниковой и Стасовой. Так сложился «триумвират», в котором Мария Васильевна играла роль идеолога, Надежда Васильевна – организатора-исполнителя, а Анна Павловна – инновационного организатора.

Обширные знакомства и связи Философовой при дворе и в высших правительственных кругах, высокое положение мужа, личное обаяние, красота, молодость помогали преодолеть любые препятствия, которые всегда встают на пути нового дела. Получить разрешение на проведение вечера, благотворительного базара, концерта, лотереи, средства от которых шли на «женское дело», и организовать все это – никто не мог сделать лучше Анны Павловны. Она активно пользовалась своими сословными связями. Если в молодости она использовала ресурс своей красоты и молодости, обращалась к министру народного просвещения графу Д. А. Толстому по вопросу утверждения устава Высших женских курсов на балу[532], в вихре вальса, то с годами она стала использовать ресурс своего возраста. Так, в 1905 году она писала градоначальнику Д. Ф. Трепову:

Сегодня <…> я должна была читать для членов нашего Р. ж. вз.-бл. <Русское женское взаимно-благотворительное общество> маленький доклад, но дня три тому назад приходил к нам в Общество пристав и через нашу председательницу А. Н. Шабанову приказал мне сказать, что Вы запрещаете мне читать и запрещаете устраивать нашу вечеринку! Мне что-то не верится, Дмитрий Федорович, чтобы Вы сознательно могли нанести такое оскорбление 70-летней старухе, которую Ваш отец уважал. Вот почему я решилась написать Вам эти строки, прося Вас убедительно разъяснить нам всю эту историю. Мы с А. Н. Шабановой действовали всегда во всем легально, и потому нас очень поражает Ваше недоверие и неуважение к нам, которое мы, конечно, не заслужили[533].

Увлекшись идеей помощи женщинам и практическим решением «женского вопроса», Анна Павловна на всех своих многочисленных общественных постах всегда демонстрировала деловую хватку. Она – член комитета, заведующая четвертым этажом, а затем председательница «Общества дешевых квартир»; член «Общества грамотности», организованного в 1861 году при ее участии; председательница оргкомитета в пользу высшего женского образования; распорядительница Владимирских курсов; член комитета Высших женских курсов, член ревизионной комиссии курсов; первая председательница «Общества доставления средств Высшим женским курсам», вице-председательница Международного женского совета, организатор Первого Всероссийского женского съезда и т. д.

Брак Анны Павловны был на редкость счастливым. Философова была многодетной матерью, имела девятерых детей. В. Д. Философов поддерживал супругу в ее общественных начинаниях, хотя часто его служебные обязанности главного военного прокурора находились в противоречии с ее деятельностью.

Александр II сначала весьма благосклонно относился к блестящей молодой женщине, но вскоре изменил свое мнение. Император был недоволен активностью Философовой (1870‐е годы были пиком ее активности) и терпел ее лишь благодаря заслугам мужа. Но в 1879 году Философова все-таки была вынуждена покинуть страну. Император сказал ее мужу: «Ради тебя она выслана за границу, а не в Вятку»[534]. Два года Анна Павловна прожила в Висбадене, в Россию она смогла вернуться только в 1881 году после покаянного письма императору.

С 1890 года Философова активно продвигала идею единения движения россиянок через создание всероссийской женской организации и присоединения к Международному женскому совету (МЖС), который был основан в 1888 году американскими феминистками. К концу XIX века Совет уже объединял национальные женские организации более чем 30 стран. Раз в пять лет МЖС проводил конгресс по проблемам женщин. Страны, не имевшие национальных организаций, не могли присоединиться к этой международной женской организации, реализовывавшей женское политическое участие на международном уровне. Они могли иметь только своего наблюдателя с совещательным голосом в статусе вице-председательницы. Первой вице-председательницей от России и стала Философова.

За годы своей работы Анна Павловна приобрела поистине всероссийскую известность. По свидетельству А. В. Тырковой, ее имя было известно в России так же, как имя Льва Толстого. Вместе с Н. В. Стасовой она передала женщинам 1890‐х годов идеи и опыт, наработанные в 1860‐х годах. В последние годы жизни вокруг А. П. Философовой уже не было участниц движения ее поколения. Она единственная из «триумвирата» перешла рубеж ХX века, стала символом движения, до конца своих дней участвуя в его акциях.

Это подтверждает идею, выдвинутую К. Мангеймом[535], что социальные изменения в основном продвигаются усилиями поколенческих общностей – групп сверстников, вместе дающих ответ на вызов времени, с юности монополизирующих несуществующие или несущественные для предшествующих поколений политические идеи, стиль жизни, эстетические направления.

Скончалась Анна Павловна 17 марта 1912 года.

Организационно-волевые усилия лидеров позволили реализовать тот потенциал, который имели образованные женщины их страты, реализовать существующее напряжение. Конкретно лидерская роль и заслуга «триумвирата» на начальном этапе движения выразилась:

– в артикуляции проблемы участия образованных женщин «в общем деле», в общественных инициативах, то есть вхождении их в публичную сферу; формировании образа женщины-гражданки;

– в выводе этой проблемы на политический уровень;

– в нахождении единомышленниц и создании своего солидарного круга, группы поддержки своих инициатив.

Четкого распределения обязанностей внутри «триумвирата» не было. Роль интеллектуального лидера, интерпретирующего популярные идеи эпохи в отношении определенной социальной группы, преимущественно играла М. В. Трубникова. Но в той или иной степени все трое решали эту задачу. Стасова в большей степени работала над развитием и сохранением организационных структур. Она стала только что не «государственным деятелем» в сфере женского высшего образования, выполняя на протяжении многих лет функции распорядительницы Высших женских Бестужевских курсов (К. Н. Бестужев-Рюмин как директор прежде всего нес юридическую ответственность), возглавляя «Общество вспоможения окончившим курс наук на СПб. Высших женских курсах»[536]. Она была лидером-организатором, стабилизирующим ситуацию.

А. П. Философова также продемонстрировала организационные таланты на всех своих многочисленных общественных постах. Философова была харизматическим лидером движения. Она олицетворяла собой российское женское движение начального этапа внутри страны и на международной арене. Она была первой представительницей России в Международном женском совете, осуществляла связь поколений российских «деятельниц по благотворению и просвещению» и российских равноправок. Именно она – символ непрерывающейся традиции женского движения России, «маститая пионерка», «старостиха» движения, по выражению прессы, была встречена бурей аплодисментов на открытии Первого Всероссийского съезда женщин в 1908 году.

Эти три женщины успешно выполнили функцию мобилизации, то есть использовали имеющиеся в их распоряжении ресурсы и приобрели новые. Они реализовали существующие возможности, что позволило им инициировать появление ряда женских организаций и тем самым сплотить неорганизованных одиночек, создать круг единомышленниц. И не менее успешно, благодаря своему высокому социальному статусу, постоянной работе с правительственными структурами, лидеры движения способствовали его институализации. Их деятельность по организации высшего женского образования, создания инфраструктуры жизни образованной женщины была настолько успешной, что женское движение России первого этапа институализировалось как специфическая благотворительно-просветительская деятельность женщин в интересах женщин. Собственно, никак иначе оно и не могло институализироваться, так как историческая эпоха всегда накладывает свои ограничения. Может быть, поэтому в советской историографии встречается мнение, что женское движение России, в отличие от западного феминизма, было образовательным. Р. Стайтс косвенно согласился с этим выводом, утверждая, что «настоящего женского движения» в России не существовало до 1905 года[537].

Движение часто олицетворяет один лидер. В данном случае их было трое. По мнению ряда социологов, более точный анализ всегда выявляет группу лидеров[538], составляющих «руководящую» или «рабочую» группу формирующегося движения. Среди них мы можем назвать имена женщин одного поколенческого призыва, которые стояли у истоков женского движения России. Это Н. А. Белозерская, Е. Г. Бекетова, М. А. Быкова, Е. И. Гарднер, М. Г. Ермолова, В. В. Ивашева (Черкесова), Е. И. Конради, Е. О. Лихачева, М. А. Менжинская (Шакеева), кн. А. А. Оболенская, М. С. Ольхина, В. И. Печаткина (Глушановская), гр. В. Н. Ростовцева, М. К. Цебрикова, А. Н. Шульговская, А. Н. Энгельгардт.

Эти женщины происходили из «достаточных» и даже состоятельных семей. Но они не были удовлетворены своей жизнью. Они нарушали существующие установления женской жизни, разрушая ее замкнутый, «тесный» характер и делая ее более мобильной, более открытой внешнему воздействию, способствующей самореализации женской личности и обретению полноценной женской субъективности. Княгиня Оболенская, организовав женскую гимназию, разорвала круг «правильных» занятий женщин высшего общества. Сестры Ивашевы повели борьбу с представлениями, бытовавшими в дворянских кругах в отношении поведения женщин. Из воспоминаний Веры Ивашевой (Черкесовой):

Мы <…> стали ходить по улицам без лакея, ездить на извозчиках, и я еще барышней стала выезжать в общество одна, что в те времена было далеко не общепринятым явлением[539].

Анна Энгельгардт потрясла весь Петербург, встав за конторку книжной лавки. Впервые женщина-дворянка «опустилась» до работы в общественном месте. Ее поступок стоил ее мужу – Александру Николаевичу Энгельгардту – суда офицерской чести и требования покинуть армию. Такое инновационное женское поведение ломало традиционные семейные и общественные отношения. Многие современники сходились во мнении, что «женский вопрос» как никакой другой разрушал эстетику, философию и мораль – «разрушение эстетики нигде не происходит в таких размерах, как в „женском вопросе“»[540].

Информации о первых активистках женского движения мало, и составить портрет можно далеко не каждой. Некоторые из них оставили воспоминания, которые позволяют увидеть поиск новой женской идентичности и женского идеала новой эпохи.

Анна Николаевна Энгельгардт (Макарова) (1838–1903)

Анна Николаевна, как и все участницы женского движения первого призыва, происходила из дворянской среды. Она родилась в семье мелкопоместного дворянина, известного лексикографа Н. П. Макарова, в селе Александровка Костромской губернии. Ее отец, рано овдовев, отдал дочь учиться в Московский Екатерининский институт (1845–1853), о чем Анна Николаевна написала биографическую повесть «Очерки институтской жизни былого времени» и издала ее под именем А. Бельской[541]. Несмотря на суровую обстановку своего институтского детства, Энгельгардт получила неплохое образование и особенно преуспела в языках.

В 1859 году Анна Николаевна вышла замуж за артиллерийского офицера, инженера Александра Николаевича Энгельгардта. Она работала в издании мужа «Химический журнал», сотрудничала с «Биржевыми ведомостями», «Голосом», «Русским миром», «Санкт-Петербургскими ведомостями», «Отечественными записками», «Неделей» и другими изданиями, помещая в них фельетоны, политические обозрения, разборы произведений иностранной литературы. Душевное состояние образованной женщины 1860‐х годов, поиски своей идентичности ярко описаны Энгельгардт в письме к дочери:

Я увидела, что одной семейной жизнью не удовлетворюсь <…>. При этом совершенное непонимание жизни и людей, никакого опыта, ничего за душой – никакой самостоятельной мысли. Читаешь противоречивые статьи, слушаешь толки, рассуждения, споры и никак во всем этом не разберешься: кто прав, кто ошибается? Где, в чем истина? На чем остановиться? <…> Прибавь к этому мучительную умственную работу человека, не разобравшегося в своих отношениях к миру и людям. Где кончается право других людей надо мной? Где начинается и кончается мое право при столкновении противоположных интересов и желаний? Как действовать, чтобы и других не обидеть, и себя на съедение не дать?.. Так прошло много лет: я в одном только отношении не зевала – это старалась пополнить свое образование как умела, чтением серьезных, хороших книг, и по естествознанию, и по истории, литературе и пр. Да зубрила иностранные языки <…> Я продолжала метаться (духом, конечно), хотя у меня уже было трое детей на руках. Наконец судьба, случай заставили меня работать из‐за куска хлеба, и не только для себя, да и для тех же троих детей, и это уже без всяких превыспренностей и порываний на подвиг и пр., а прямо по необходимости. Тут только я несколько успокоилась <…> путем долгих мук и долгого кипения в котле выработала, наконец, свое собственное миросозерцание, свои собственные незаимствованные напрокат или веру убеждения. Они достались мне дорогой ценой, но зато они и прочны. <…> Убеждения мои, религия моя сводится к одному: я верую, исповедую и люблю только одно: труд и знание[542].

Обретенная А. Н. Энгельгардт идентичность выразилась в утверждении: «Я литературный чернорабочий, журналист – и это есть мое настоящее дело»[543]. Она была высокопрофессиональной переводчицей. В ее переводах мы читаем Э. Золя, Ч. Диккенса, Г. Мопассана, Р. Л. Стивенсона, Ф. Рабле, Ж.‐Ж. Руссо, Ф. Шиллера и других классиков западной литературы. Кроме того, Анна Николаевна была одной из составительниц Полного немецко-русского словаря (СПб., 1877).

Однако ее интересовала не только литературная и переводческая деятельность: она принимала участие в идейных предприятиях интеллигенции. Анна Энгельгардт стала одной из основательниц женского движения России. Особенно ее интересовала тема женского труда, положение женщин на рынке труда, женское образование. Она приняла активное участие в создании Женской издательской артели.

В 1862 году в открывшемся на Невском проспекте книжном магазине Н. А. Серно-Соловьевича она предстала в качестве продавщицы. Н. В. Шелгунов писал:

Помню, как Петербург был изумлен, когда в магазине Серно-Соловьевича явилась за прилавком молодая красивая женщина в синих очках. Этой первой продавщицей была А. Н. Энгельгардт <…> Встать женщине за прилавок было тогда так же необыкновенно, как лицеисту, служащему в Государственном совете, сделаться купцом <…> Но тогда и стояние за прилавком было идейным делом, было практической пропагандой нового поведения, демократическим отрешением от сословности и предрассудков, прав рождения. А чтобы выступить с таким протестом, требовался не только смелый, энергический ум, но и смелый и энергический характер[544].

В 1870 году ее супруг А. Н. Энгельгардт – декан Земледельческого института – организовал студенческий кружок, в котором, помимо естественных наук, изучались социальные теории. Анна Николаевна была активной участницей этих студенческих собраний. В результате доноса 1 декабря 1870 года супруги Энгельгардт были арестованы. Полтора месяца Анна Николаевна провела в Петропавловской крепости, Александр Николаевич был «навечно» выслан из Петербурга.

Несмотря на все перипетии личной жизни, Анна Энгельгардт не оставила движенческой деятельности. В 1870–1890‐х годах она работала над созданием Бестужевских курсов, первого Женского медицинского института, была распорядительницей и библиотекарем «Русского женского взаимно-благотворительного общества», вместе с О. Н. Поповой инициировала журнал «Женский вестник»[545].

Мария Константиновна Цебрикова (1835–1917)

Родилась в 1835 году. Ее отец был дворянином и морским офицером, мать происходила из старинного аристократического рода. Цебрикова получила домашнее образование. Обладая большими способностями, она «с боем преодолевала сопротивление родных», не считавших нужным обучать ее наравне с братьями: «В кружок ровесниц, в котором я росла, первые семена „женского вопроса“ забросили обиды товарищей мальчиков»[546]. В юности она бегала тайком на лекции и в кружки.

Знакомство с участницей Крымской войны сестрой милосердия Назимовой показало Цебриковой путь выхода из семейного мира, дало силы для борьбы с деспотизмом домашних и «блюстителей приличий и преданий». В возрасте 25 лет Мария Константиновна заявила о своей независимости, отказалась от замужества и от «паразитического образа жизни»[547].

Цебрикова стала известной литературной критикессой, была одной из ведущих авторш «Отечественных записок», где публиковала и статьи о «женском вопросе». Ее критические разборы беллетристики на «женскую» тему – «Наши бабушки», «Гуманный защитник женских прав», «Из огня да в полымя» и другие[548] – носили разгромный для авторов характер и пользовались популярностью у молодежи.

Вступление «в общее дело» началось для Цебриковой с женского движения. В 1870 году она вошла в группу «инициаторш и организаторш» Аларчинских и Владимирских публичных курсов для женщин, до 1889 года состояла членом «Общества доставления средств Высшим женским курсам».

Мария Константиновна считала, что женская природа «всегда будет воплощением нравственного начала личности и фанатичной проповедницей честной и энергичной личности»[549]. Возможно, эти убеждения подвигли Цебрикову на правозащитную акцию, которую она осуществила в 1889 году.

Цебрикова из Парижа разослала во все ведущие европейские газеты и всем известным литераторам и политическим деятелям открытое письмо, обращенное к Александру III, с протестом против нечеловеческих условий, в которых содержались ссыльные и политические заключенные в Сибири. Свою акцию она назвала «правом русской женщины» протестовать против попрания прав граждан. По возвращению в Россию, как и ожидала Цебрикова, ее отправили в ссылку. Но она была довольна, так как считала, что сделала главное дело своей жизни – заплатила свой долг народу.

С 1892 года Цебрикова постоянно жила в Смоленской губернии. В женском движении она больше не участвовала и, отойдя от феминистских идей, рассматривала «женский вопрос» только как составную часть проблемы всеобщего освобождения. Вся основная общественная деятельность Цебриковой была связана с радикальным движением.

Надежда Александровна Белозерская (Ган) (1838–1912)

Надежда Александровна родилась в 1838 году в дворянской семье в усадьбе Сафиевке Новгородской губернии. Она получила серьезное домашнее образование, вышла замуж за В. М. Белозерского и в 1856 году переехала в Петербург. На их «понедельники» собирались известные петербургские либеральные деятели.

Начало ее литературной и общественной деятельности относится к концу 1850‐х годов. Литературную работу Белозерская начала в журнале «Основа», предпринятым ее мужем в 1861 году. В 1878 году она была редактором педагогического журнала «Воспитание и обучение», организованного вместе с М. К. Цебриковой. Н. А. Белозерская – одна из первых российских женщин-историков.

Проблемы «образованных женщин наших средних классов» были ей близки. Она была одной из таких женщин. В первую очередь ее волновали проблемы высшего образования и положения женщин на рынке «интеллигентного» труда. Ее уход от мужа с тремя детьми (что было не редкостью в то время) и отказ от денег мужа со всей очевидностью поставили перед ней проблему женской занятости и дискриминации женщин в профессии по признаку пола:

с самонадеянностью молодости решила, что сама буду содержать их <детей. – И. Ю.>, доставлю им <…> образование <…>. Я знала, что необходимо будет найти какой-нибудь заработок, но как и что буду делать – не представляла[550].

В 1868 году Белозерская поступила в секретари к известному историку Н. И. Костомарову. Кроме того, она переводила исторические романы для «Исторического вестника», писала рецензии в «Древней и Новой России» под псевдонимом Б. Гнв («без гнева»). Причина ее согласия на трудоемкую, невидимую и неизвестную работу одна – невозможность, будучи женщиной, зарабатывать себе на жизнь профессиональным и интеллектуальным трудом:

Д. Л. Мордовцев <…> предложил мне писать рецензии для «Древней и Новой России» <…> добавив, что работу мою будет выдавать за свою, потому что не примут иначе – я женщина, и это первый случай <…> Я согласилась, потому что другой работы не было[551].

Получив опыт исследовательский работы, Надежда Александровна занялась самостоятельными исследованиями русской истории. Она начала разрабатывать в истории женскую тему. В русле исследовательской традиции того времени она создала портреты «исторических женщин» – М. Н. Волконской, княгини Ливен, Екатерины I и других, исследовала положение женщин в разные исторические эпохи.

В общественную деятельность Надежда Александровна пришла через кружок Трубниковой. Она была активной участницей Женской издательской артели, одной из организаторш высшего женского образования в Петербурге. Белозерская писала:

Трубниковой и Стасовой обязана я многим. Они отвлекли меня от беспочвенного горячего увлечения широкими общественными задачами и идеалами и убедили меня приняться за общественную деятельность. Благодаря им я приняла участие в возникшем обществе переводчиц, в затем в учреждении Высших женских курсов <…> при мне возникли женские медицинские курсы[552].

Евгения Ивановна Конради (Бочечкарова) (1838–1898)

Родилась в Москве, в дворянской семье. После окончания Петровского института осталась в нем классной дамой, а затем стала преподавательницей. В конце 1850‐х годов переехала в Петербург. Сферой ее профессиональных интересов была педагогика и журналистика. Свои педагогические взгляды она изложила в книге «Исповедь матери».

В Петербурге Евгения Ивановна сделала блестящую журналистскую карьеру. Она приняла деятельное участие в «Женском вестнике» (издательница А. Мессарош) в 1866–1868 годах. В 1869 году вместе с П. А. Гайдебуровым и Ю. А. Росселем Евгения Ивановна стала собственницей газеты «Неделя» и ее фактическим редактором. Также она сотрудничала с М. К. Цебриковой, печаталась в ее журнале «Воспитание и обучение». Конради – талантливая, острая на язык и внешне привлекательная женщина – обращала на себя всеобщее внимание и в Петербурге была популярной личностью.

В 1860‐х годах, наряду с Н. В. Стасовой, М. В. Трубниковой и А. П. Философовой, Евгения Ивановна была безусловным лидером женского движения. Проблему высшего образования женщин она оценила как краеугольную, поэтому вынесла ее на публичное обсуждение общественности на съезде естествоиспытателей.

Первый съезд естествоиспытателей открылся в Петербурге 28 декабря 1867 года и привлек интерес публики, в том числе женщин. Конради передала записку о необходимости устройства для женщин курсов по физико-математическим и историко-филологическим наукам секретарю съезда и стороннику женского образования А. Н. Бекетову, который зачитал ее 2 января 1868 года. Петиция Конради, написанная горячо и убедительно, была воспринята с одобрением. Съезд выразил полное сочувствие идее, но обсуждать ее не стал «за неимением возможности». Это был первый шаг в публичном освещении проблемы. По семейным обстоятельствам Конради рано отошла от движенческой активности – она уехала за границу лечить сына и после его смерти в Россию уже не вернулась. Она умерла в нищете в богадельне для бедных в Париже.

Елена Осиповна (Иосифовна) Лихачева (1836–1904)

Происходила из шляхетского рода баронов Косинских. Как и положено в аристократической семье, сестер Косинских отдали в Смольный институт. Елена окончила Смольный с серебряной медалью в 1851 году. Знаний, полученных в институте, ей было недостаточно, и, чтобы реализовать свои жизненные планы, она всю свою жизнь занималась самообразованием. Это был единственно доступный путь для женщины того времени повысить свой образовательный уровень. Уже будучи замужней дамой – она вышла замуж за юриста и общественного деятеля В. И. Лихачева, – Елена Осиповна выучила итальянский язык, благодаря чему получила работу в итальянском отделе «Санкт-Петербургских ведомостей» В. Ф. Корша.

В качестве сферы приложения своих сил она выбрала журналистику и деятельность на ниве просвещения. Вместе со своей подругой Анной Сувориной Елена Лихачева переводила книги для детей и составляла сборники для детского чтения. Но даже эта невинная просветительская деятельность двух женщин встретила осуждение и нападки в консервативной прессе. Составленный ими сборник «Для чтения», популяризирующий естественно-научные знания, был окрещен нигилистическим.

Она не только теоретизировала, но и личным примером на практике доказывала возможности и необходимость участия женщин в жизни общества. На войне 1875–1877 годов Лихачева работала и как сестра милосердия, и как военная журналистка. Она никогда не теряла связь с женским движением – была библиотекарем на Высших женских Бестужевских курсах (с 1879 года), в 1887 году возглавила комитет «Общества по доставлению средств при Высших женских курсах». Ее активная жизненная позиция и общественная работа принесли ей известность в качестве поборницы женской эмансипации, что послужило причиной ее разлада с отцом. Барон, генерал-лейтенант Иосиф Иосифович (Осип Осипович) Косинский расценивал ее деятельность как «трагедию семьи».

Пятнадцать лет своей жизни Елена Осиповна отдала изучению истории женского образования. Результатом стала монография «Материалы для истории женского образования в России» в четырех томах (СПб., 1890–1895), а она сама стала одной из первых женщин-историков. Ее труд охватывает период с 1086 по 1880 годы и выходит далеко за рамки истории образования, включает в себя исследование начала женского движения в России, биографии сторонников эмансипации женщин. Монография Лихачевой была удостоена почетного отзыва Императорской академии наук и не потеряла своего значения до сих пор.

Мария Николаевна Анзимирова (Литке) (1831–1910)

Племянница президента Академии наук графа Ф. П. Литке, кузина А. П. Философовой. Окончила Институт благородных девиц (Смольный). Всю жизнь занималась самообразованием – научным и музыкальным. Выступала за женскую эмансипацию и за «широкое» женское образование. В 1860‐х годах уехала на Алтай вместе с мужем – полковником корпуса горных инженеров. В Сибири занималась культурной работой. В Барнауле создала художественно-музыкальный кружок, в Омске – Западно-Сибирское отделение Императорского музыкального общества. Не имея возможности участвовать в акциях женского движения, сосредоточенного преимущественно в столицах, Анзимирова занималась «женским вопросом» теоретически. Ей принадлежит книга «Женщина и ее судьи» (СПб., 1896), с которой Анзимирова включилась в дискуссию о женском творчестве. Ее позиция – защита творчества женщин и рассмотрение «женского вопроса» как проблемы культуры.

В другой своей работе – «Причины нравственной физиономии женщины. Исторический очерк»[553] – она писала «историю женской цивилизации». Обзор философских взглядов на женщину привел Анзимирову к выводу о ложном пути, по которому развивается «мужская цивилизация». Книга предназначалась для «русских женщин, мало знакомых с прошлым своего пола»[554]. Высшим успехом своей работы она считала решение хотя бы «десятков молодых женщин», которые

познакомившись со своим прошлым, призадумаются над многими вопросами своей жизни <…> и променяют блестящие погремушки модных магазинов <…> на желание мыслить серьезно, чтобы выработать в себе человека всесторонне полезного к умственному и нравственному усовершенствованию[555].

Книга была оценена ее соратницами как вклад в развитие женского движения. Последняя ее книга – «Правда о мужчинах. По поводу брошюры графа Толстого „Правда о женщинах“» (М., 1905)[556] – дискуссия с Толстым по поводу его взглядов на женщину.

Варвара Павловна Тарновская (Зурова) (1844–1913)

Родилась в имении Зуровых в Тульской губернии. Окончила в 1861 году с шифром Екатерининский институт в Петербурге. Вышла замуж за профессора И. М. Тарновского. В бурные 1860‐е годы В. П. Тарновская включилась в женское движение. Более 40 лет она отдала работе по созданию высшего женского образования. 25 лет Тарновская была бессменным казначеем «Общества доставления средств ВЖК», а последние годы жизни – его председательницей. Благодаря ее деятельности и блестящим организаторским способностям Бестужевские курсы построили в Петербурге собственные здания. В память Варвары Павловны Тарновской правление курсов учредило стипендии и фонд ее имени.

Социальная база движения

Они <…> никогда не забывали, что сила движения – в массе более молодых женщин.

П. А. Кропоткин

Социальную базу движения составляют те слои и группы населения, которые заинтересованы в успехе движения и чья заинтересованность вызвана объективным положением в структуре общества. Все эти люди – представители различных социальных групп – были в разной степени вовлечены в движение, но все они представляли одну широкую группу его поддержки. Прежде всего это были молодые женщины дворянского происхождения. Цебрикова писала о тяжелых психологических условиях жизни молодых девушек в патриархатных дворянских семьях[557]. Тотальный контроль как над самыми бесправными членами семьи (дискриминация в семье шла по гендерному и возрастному признакам), полная экономическая зависимость, отсутствие возможностей для интеллектуального и духовного развития – обычные составляющие жизни молодых незамужних девушек. Как правило, они не знали своих прав. Нарастание внутреннего протеста в этой среде приводило к различным, подчас чудовищным формам протестного женского поведения. Одной из таких форм, по свидетельству Цебриковой, была довольно распространенная практика специфических женских самоубийств через преднамеренную простуду и доведение ее до стадии чахотки с неизбежной смертью в конце[558].

Протестное поведение в виде участия в различных общественных движениях в 1860‐е годы было доступно только городскому населению. Первыми движениями, принявшими женщин в свои ряды, как уже говорилось, были радикальные: нигилистское и народническое.

Причинами участия в женском движении, поддержки его молодыми женщинами привилегированных сословий выступают личные причины – неудовлетворенность собственной жизнью. Это подтверждается историческими изысканиями той же Цебриковой, которая приводит ответ одной из своих респонденток на вопрос о причинах ее участия в «женском вопросе»:

Вы воображаете, пожалуй, что все было одно геройство и жажда общего блага в этом движении. Было много эгоистичного: мы хотели счастья себе, мы сами хотели жить[559].

Реформы 1860‐х годов послужили катализатором вхождения женщин в женское движение, расширили круг его поддержки. Увеличилось число так называемых сознательных сторонников движения, то есть тех людей, которые не были прямо заинтересованы в успехах движения, но поддерживали его, исходя из своих убеждений. Реформы 1860‐х годов «маргинализировали» женщин дворянского сословия. Такие лидеры второго призыва, как А. Н. Шабанова (род. 1848), О. А. Шапир (род. 1850), М. И. Покровская (род. 1852), М. А. Чехова (род. 1866), принадлежали к этой специфической группе «новых маргиналок». Они утратили свой социальный статус, свою прежнюю социальную идентичность и находились в поисках новой.

Причины участия в движении можно определить так:

1. Обретение женщинами дворянского происхождения чувства незащищенности, «потерянности», вызванное разрушением привычных стереотипов сознания и поведения, целеполагания в обыденной деятельности[560] (в соответствии с теориями массового поведения).

2. Влияние факторов относительной депривации: разрушение ценностей, представлений, по которым жили предшествующие поколения женщин этой социальной группы, и информация об успехах другой (референтной) социальной группы. Влияние факторов абсолютной депривации: понижение или потеря своего социального статуса, потеря средств существования. Относительная депривация подразумевает наличие определенного эталона в ожиданиях личности и невозможности достичь его в действительности. В качестве точки отсчета может выступить референтная группа, образ жизни предшествующих поколений, идеалы личности и т. д. В данном случае в роли референтной социальной группы выступили представители мужской части дворянской молодежи, которым были открыты пути к экономически активному образу жизни. Пример общественной и экономической деятельности мужчин-сверстников своего сословия также способствовал выработке чувства неудовлетворенности и фрустрации. Другими словами, субъективная оценка своего положения как неудовлетворительного была весьма значима для вовлечения в движение.

В результате реформ женщины-дворянки оказались перед проблемой поиска новой жизненной стратегии, устройства своей личной судьбы. Нужно было решать, как жить и что делать дальше, где искать понимания и поддержки.

3. Утрата прежней идентичности, которая неизбежно вела к поиску и нахождению новой. Возможно, для кого-то образцом стали «патронессы».

Поиск идентичности как мотив участия в движении также разработан в теории коллективного поведения. Ситуация разрушения традиционных общностей и механизмов социализации по теории массового общества приводит к социальной изоляции личности и поиску новых форм коллективности. Эта объяснительная модель участия, как и модель относительной депривации, объясняет широкое рекрутирование участниц и сторонников движения. Все эти женщины – пионерки, лидеры, активистки, участницы, сочувствующие – шли от констатации ситуации к ее осмыслению, затем – к реальной деятельности по поддержанию и развитию первых женских инициатив, которые предоставляли возможность реализовать личностную стратегию по сохранению прежнего социального статуса и позволяли адаптироваться в пореформенное общество, обрести новую идентичность.

Таким образом, социальную базу движения составлял «умственный женский пролетариат», «деятельные работающие единицы» (по П. С. Стасовой), не имеющие институционального пути включения в жизнь общества и объединенные общими интересами в силу объективных причин – их социального статуса – и субъективных – общей системы ценностей.

Социальной базой рабочего женского движения выступили «безымянные женские массы» (по А. М. Коллонтай).

Стратегия рекрутирования вырабатывалась лидерами движения. На начальном этапе она была индивидуальной, основанной на межличностных контактах. Возможностей для иной стратегии не было. Стимулами рекрутирования выступали доводы нравственного, идеологического характера. Пример такого вовлечения описывает О. К. Буланова-Трубникова: ее мать – М. В. Трубникова – спросила однажды своего доктора, чем занимается его жена. «Выезжает, веселится», – ответил доктор Тарновский. «Пришлите ее ко мне», – попросила Трубникова. В результате встречи движение обрело одну из деятельных своих активисток – Варвару Павловну Тарновскую[561].

Позднее, с появлением устойчивых женских сообществ – разного рода женских организаций, курсов, клубов, – стало возможным и групповое, блочное рекрутирование. Помимо нравственных и идеологических стимулов, в этой среде работали стимулы солидарности и стратегии экономического порядка.

Все участницы движения были, по меркам XIX века, женщинами не самыми молодыми. А. Н. Шабанова, например, так писала о первых курсистках-медичках, которые в значительной степени составляли базу движения: «Контингентом первых слушательниц были большей частью не самой первой молодости женщины, много учившиеся»[562].

Организации движения

Событийная канва движения, то есть создание организаций, инициирование разного рода коллективных действий, происходила во взаимодействии и параллельно с крупномасштабными социальными изменениями в стране. В ситуации подготовки и проведения в стране реформ сформировались новые политические и организационные возможности, которые позволили появиться самодеятельным, легальным общественным организациям. Женские организации были в ряду первых.

Создание организаций – ключевой момент в становлении движений. Под организациями движения понимаются самодеятельные, самоорганизующиеся, формализованные структуры, ставящие перед собой определенные, соответствующие «своей» идеологии цели и работающие по их достижению. В отличие от институциональных организаций в этих организациях не было стабильного членства, финансирования, постоянной поддержки. Цели организаций движения были двухуровневыми: во-первых, это артикуляция и защита интересов определенной социальной группы; во-вторых, достижение социальных изменений. Именно в этих анклавах гражданственности происходило рождение независимой автономной личности, то есть того, без чего в принципе невозможны социальные изменения. Достигая своих целей, организации оказывали давление на власть, но не стремились при этом стать властью.

Эти организации отличала демократическая система управления. Их организационную структуру составляли выборные правления и советы, разного рода комиссии, которые охватывали значительную часть членов организации. Заседания советов и правлений, как правило, были открытыми, отчеты об их деятельности и бюджет публиковались регулярно. Это, впрочем, не уберегло лидеров организаций от обвинений в авторитаризме[563], но совершенно очевидно, что принципами деятельности женских организаций были демократия, гласность, децентрализация. Именно демократические принципы внутренней организации, децентрализованная структура организаций наряду с добровольностью членства определяли специфику внутреннего развития организаций – они легко «разваливались» и «раскалывались».

Только самые первые женские организации – «Общество дешевых квартир и других пособий нуждающимся жителям СПб.» (1859, пред. М. В. Трубникова), «Общество распространения полезных книг Московского дамского общества» (1861, пред. А. Н. Стрекалова) – строились по принципу, принятому в обществе с сильными феодальными традициями, принципу вертикально организованных уз патронажа. В значительной степени это объясняется еще и тем, что деятельность Обществ была направлена не на представителей собственной социальной группы, а на выходцев из низших социальных слоев.

Тем не менее стремление к установлению новых демократических отношений с подопечными, в отличие от обычной практики дворянской благотворительности, проявилось сразу. «Общество дешевых квартир» по этой причине раскололось на две организации. Часть членов организации придерживалась патерналистской позиции, то есть полного контроля над «клиентами», другая – ограничивала свою деятельность только организацией помощи. Драматичным представляется тот факт, что идея деятельной ответственности за свою судьбу, того, за что ратовала более демократичная часть общества, не встретила поддержки у самих подопечных.

В соответствии с политическими возможностями, политическим контекстом того времени и с идеологическими воззрениями самих инициаторш первые женские организации сформировались и оформились как благотворительные. В соответствии с представлениями времени был выбран и объект благотворения – обездоленные слои населения. Цели были сформулированы также в русле существующих генерализированных верований интеллигенции:

Помогать встать на ноги, а не делать из бедных паразитов общества <…> и помогать, не оскорбляя в них чувство собственного достоинства[564].

«Общество дешевых квартир и других пособий нуждающимся жителям Санкт-Петербурга»

Это Общество – первая организация «триумвирата». В мае 1859 года М. В. Трубникова пригласила к себе в дом Н. В. Стасову, А. П. Философову, В. В. Ивашеву (сестра Трубниковой), Н. А. Белозерскую, баронессу Корф, баронессу Штакельберг и других. Основная идея собравшихся заключалась в оказании помощи бедным в виде предоставления им возможности вести достойный образ жизни, а именно – обеспечить проживание в хорошей квартире на кооперативных началах. Предполагалось, что Общество будет помогать содержать квартиру. Психологическая готовность к деятельности была высокой: в тот же вечер группа написала устав и наметила план действий.

Председательницей была избрана Трубникова, казначеем – ее сестра Ивашева. Затем председательницами Общества были Философова (1861–1863), графиня В. Н. Ростовцева (1863–1867) и опять Философова (1867–1879).

Практически сразу же в среде благотворительниц произошел раскол. Часть участниц настаивала на полном контроле и «надзирании» за опекаемыми. Группа Трубниковой придерживалась более демократических воззрений и делала акцент на уважении чувства личного достоинства опекаемых. Цель организации трансформировалась в поддержание свободной личности, достойно существующей своим трудом. Члены организации стремились на практике реализовать либеральные идеи равенства, перенести их на низшие социальные слои населения.

Те кружковцы, которые придерживались традиционных воззрений на благотворительность, были преимущественно аристократического происхождения. Они открыли «свою» квартиру для «своих» бедных в доме барона Фридерикса, а кружок Трубниковой стал более однородным по своему социальному составу и по взглядам.

Общество было поставлено быстро и энергично. Оно начало действовать практически сразу. Устав его был утвержден только 3 февраля 1861 года. Путем самообложения дамы собрали сумму в 500 рублей и арендовали квартиру на Песках, затем еще одну, на Васильевском острове, и, наконец, собрали всех своих подопечных в одном месте – в доме Реймерса в Измайловском полку. Через три года дом Реймерса был выкуплен Обществом за 90 тысяч рублей, а в 1867 году было получено разрешение на проведение лотереи на 50 000 рублей. На эти деньги архитектор Мижуев построил для Общества 4-этажный «образцовый дом»[565]. Так начал создаваться ресурс женского движения.

Лидеры и их группа поддержки – «руководящая группа» – вырабатывали тактику организации, делали всю административную и организационную работу. В первую очередь помощь Общества была адресована женщинам и женщинам с детьми социальных низов – работницам, ремесленницам, мелким чиновницам. Поэтому, помимо собственно общежития, были созданы вспомогательные структуры по организации занятости женщин: швейная мастерская, магазин для продажи готовых вещей, а также общественная кухня, детский сад, школа для взрослых женщин. Три этажа занимали собственно дешевые квартиры.

Устроительниц беспокоила инертность, безучастность и иждивенческие настроения их подопечных. Н. В. Стасова настаивала на том, чтобы жительницы дешевых квартир посещали воскресные школы, в которых она сама активно работала. Это требование не вызывало энтузиазма. Солидарного сотрудничества, описанного Чернышевским в 1863 году на примере мастерской Веры Павловны, не получалось. Участницы кружка Трубниковой не находили понимания, единения и солидаризации со своими подопечными в вопросе ответственности за свою судьбу, личной активности в устройстве собственной жизни. Работницы, мелкие чиновницы, ремесленницы почему-то считали вполне естественным постоянную заботу о себе дам-благотворительниц.

Производственная жизнь Общества тоже развивалась непросто. Отсутствие у работниц профессиональной подготовки и отсутствие по этой причине заказов казалось непреодолимым барьером. Члены Общества сами отдавали заказы в мастерскую и были вынуждены довольствоваться плохим исполнением. Дело грозило развалом. Но помощь сочувствующего окружения спасла положение: через отца М. А. Менжинской (Шакеевой, участницы кружка Трубниковой), занимавшего должность инспектора в школе подпрапорщиков и юнкеров, удалось получить большой заказ военного ведомства на пошив обмундирования. Работа оказалась по силам. Мастерская начала обеспечивать работниц прочным заработком. На время это спасло положение. Но члены кружка не были удовлетворены. Задолженности по квартплате росли, в комнатах было грязно, дети были не ухожены[566].

К началу 1862 года у членов Общества сложилось мнение, что им не удалось достичь своей цели, то есть «создать такое общество, которое, давая заработок, делало всех участвующих равноправными»[567]. Сам принцип ассоциации не был подвергнут ревизии.

Это было время «артельной эйфории» (1860–1870‐е годы), когда идея производственной ассоциации была одним из верований русской интеллигенции, а «разумная» организация коллективного труда на основе ассоциаций рассматривалась как форма безэксплуатационного труда. Члены Общества пришли к выводу, что неудача кроется в том, что они неверно выбрали для благотворения социальную группу, что причина кроется «в среде, не способной изменить свои взгляды»[568], что женщины городских низов слишком задавлены обстоятельствами и не в состоянии действовать самостоятельно. Было решено сменить объект благотворения и помочь тем, для кого деятельность Общества служила бы поддержкой их собственных устремлений.

Проблем с определением такой группы не было. Последовавшие за реформами процессы социальной мобильности привели к наплыву в столицу провинциальной разночинной молодежи. Особенно тяжело приходилось молодым женщинам и девушкам. Часть из них порвала с семьей, общественное мнение было не на их стороне. Остро стояла проблема заработка, нахождения «интеллигентного» труда, которого вообще в России той поры было мало. Женской молодежи найти работу было не в пример труднее, чем мужской. Поэтому «руководящая группа» Общества приняла решение работать со «своей» средой и организовать рабочие места для образованных женщин, но не оставляя при этом и своих прежних клиенток.

«Общество дешевых квартир» продолжало существовать, развиваясь и модернизируясь усилиями «триумвирата» и группы поддержки. Их усилиями постоянно изыскивались и осваивались новые ресурсы для развития Общества. В 1871 году Стасова, Философова и Ю. Ф. Гамбургер «взяли с бою» в военном министерстве огромный подряд на пошив обмундирования, что обеспечило работниц Общества работой до 1892 года. В 1870‐х годах отдельно снимались комнаты на Выборгской стороне для медичек, так называемые комнаты Философовой. В 1878 году барон Г. Гинцбург пожертвовал крупную сумму на открытие бесплатных комнат в «Дешевых квартирах» для студенток-медичек в память своей покойной жены. В 1909 году Общество отметило свое пятидесятилетие. Социальный состав клиентов Общества менялся, но название организации и место нахождения оставались прежними. Многие из проживающих в «Дешевых квартирах» стали участницами женского движения, и все они без исключения составляли группу поддержки движения. Просуществовало Общество до 1917 года.

Таким образом, организации стали средством вовлечения женщин в движение: они создавали ресурс движения, инициировали мобилизацию людей, идей, средств в период политического подъема и, соответственно, подъема движения и институализировались при спаде протеста. Так, общежитие в Измайловском полку стало привычным атрибутом петербургской жизни, несмотря на то что в начале 1860‐х годов общественное мнение неоднозначно восприняло факт появления общежития, а в отношении его учредительниц по Петербургу гуляло мнение, что «Трубникова и Стасова принесли много вреда России»[569].

«Общество женского труда»

В 1861 году «триумвират» предпринял попытку вместе с деятелями радикального направления создать «Общество женского труда». Устав общества[570], по воспоминаниям Е. А. Штакеншнейдер[571], написали мужчины – А. Н. Энгельгардт (супруг Анны Энгельгардт) и П. Л. Лавров. По другим сведениям, в подготовке устава принимал участие поручик в отставке А. К. Кривошеин[572]. Также идею разрабатывали Г. В. Елисеев и М. А. Антонович. Цель организации – «улучшить социальное положение и устроить на более прочных основаниях экономический быт женщин в России»[573]. Предполагаемое общество должно было не только служить посредником между спросом и предложением в сфере труда, но и изыскивать новые отрасли приложения сил женщин в «интеллигентном» труде, ремеслах, службе, ходатайствовать перед властями о разрешении женского труда, организовывать соответствующее обучение[574]:

Планы были очень широкие, хотели устроить такое общество, которое имело бы право заводить различные мастерские: швейные, переплетные, конторы для переводов и изданий детских и научных книг[575].

Проблема женской занятости как социально значимая в условиях пореформенного времени в проекте устава аргументировалась следующим образом:

1. Одно из самых трудных положений в нашем обществе – положение женщины. 2. Большая часть занятий для нее закрыта, не по неспособности к ним, а по непривычке видеть женщину на месте мужчины. 3. Отсюда вытекают последствия, весьма вредно отзывающиеся на общественном благоустройстве. 4. Трудность женщин обеспечить себя собственными силами унижает ее в глазах мужчины при недостаточной образованности последнего. Он смотрит на женщину в семье как на существо вполне зависимое от него, существо низшее и т. д. Все эти неудобства – нравственные и экономические – побуждают учредить общество, которое имело бы в виду устроить женский труд на более прочных основаниях[576].

Расчеты на «блестящую деятельность общества» не оправдались из‐за конфликта между деятельницами умеренного направления и радикального, близких к «Современнику» и «Русскому слову»[577]. По свидетельству Е. А. Штакеншнейдер, ситуация противостояния двух групп женщин в момент конфликта выглядела так: с одной стороны – «дамы в модных шелковых платьях и модных шляпах» во главе с аристократкой Ростовцевой, с другой – женщины «в черных шерстяных <платьях>, и совсем без шляп на стриженых головах» вокруг Цениной[578].

Из всего проекта была реализована лишь одна идея – издание детских и научных книг силами женщин. Современники расходились во мнении, кому принадлежит идея женской переводческо-издательской артели. Назывались имена Н. А. Белозерской, А. Н. Энгельгардт, М. В. Трубниковой. Владимир Стасов считал, что Трубниковой[579]. На самом деле, это не так уж важно. Идея носилась в воздухе, и в реализации ее участвовали все вышеназванные женщины.

Женская издательская артель

После неудачи с совместным проектом члены кружка Трубниковой уже ни с кем не объединялись и приступили к созданию нового общества. Идея Трубниковой была проста и конкретна – организовать собственное женское предприятие по принципу ассоциации, используя интеллектуальные и материальные возможности участниц. Так появилась Женская издательская артель, известная также как Артель переводчиц или «Общество переводчиц».

Юридическое оформление артели проходило с трудом. Устав «Общества переводчиц» как товарищества на паях «с целью составления капитала»[580], подготовленный Трубниковой и Стасовой, не утвердили. Процедура утверждения устава, хотя и упрощенная в 1862 году, все же оставалась запутанной и носила разрешительный характер.

Изменившиеся в конце 1862 года политические условия – выход правительства из кризиса, ужесточение режима, волна арестов – повысили цену протеста. Круг поддержки сузился. За дело взялась Философова. Но даже ее высокие связи не помогли зарегистрировать артель. Конец многолетним хождениям положил отказ министра внутренних дел А. Е. Тимашева, исходивший из того, что общество состояло из одних женщин и его деятельность предполагалась на очень широких основаниях. В 1868 году стало окончательно ясно, что устав женского общества на паях не разрешат. Хотя артельщицы в составе 36 человек приступили к делу сразу, еще в 1863 году, «чтобы не тратить времени на выжидание»[581], и были вполне успешны. Но без официально утвержденного Устава «Общество переводчиц» могло быть в любой момент закрыто. Пришлось отказаться от идеи ассоциации в духе Чернышевского и зарегистрировать артель как частное предприятие – издательскую фирму «Трубникова и Стасова» (1868), что по российскому законодательству было возможно. Цель артели была двойной: улучшение положения женщин через предоставление им интеллектуального, престижного труда и заработка и влияние на общество, его ценности через предоставление ему «здорового чтения». Последняя цель, естественно, в документах не декларировалась. В «Общество женщин, ищущих умственной работы», по выражению В. В. Стасова[582], принимались представительницы всех сословий. Организаторши брались обеспечить их литературным трудом, переводами и корректорской работой.

Распорядительницами артели были избраны Стасова и Трубникова, секретарем – В. В. Черкесова.

Для образования артельного капитала каждая из участниц должна была внести вступительный взнос в 15 рублей, также он мог быть внесен переводами или оригинальными статьями:

В Артель вносили по 15 рублей в год. Кроме того, составился фонд до 3000 рублей. Из него уплачивались некоторые расходы неотложные – на бумагу и типографию. После продажи книг производилась расплата с переводчицами[583].

Позднее членский взнос для неимущих был понижен до 5 рублей и взимался в рассрочку. Было и бесплатное членство. Из каких денег образовался капитал в 3000 рублей, из текста В. В. Стасова неясно.

Артельщицы издавали детские книжки (в которых ощущался недостаток)[584], популярную тогда естественно-научную литературу, беллетристику, а также книги, освещающие специфические проблемы женщин (как, например, книга А. Дауля «Женский труд в применении к различным отраслям промышленной деятельности» (СПб., 1869) с вступительной статьей П. Н. Ткачева). Это явилось первым опытом влияния на читающую публику через доступные участницам движения каналы воздействия, организованные ими самими.

На идею создания женской издательской артели в 1863 году откликнулось 36 женщин, которые стали ее учредительницами. Среди них были и аристократки – М. Г. Ермолова, В. Н. Ростовцева, А. П. Философова, и дворянки с более низким социальным статусом: Е. Г. Бекетова, О. Н. Бутакова, В. В. Ивашева, А. Г. Маркелова (Каррик), М. А. Менжинская (Шакеева), М. С. Ольхина, В. И. Печаткина (Глушановская), П. С. Стасова, В. П. Тарновская, А. Н. Энгельгардт, Н. А. Белозерская, Е. А. Штакеншнейдер, А. Н. Шульговская и др.

К 1865 году число членов артели увеличилось до 63. Состав организации был социально однородным: это были образованные женщины, имеющие одинаковые интересы и разделяющие одни ценности.

Структура организации была демократичной и отличалась широким вовлечением участниц в органы принятия решений. Были созданы такие коллективные органы, как совет выбора книги и комитет ценителей, который оценивал качество перевода. Комитет действовал по принципу: преимущество отдавать лучшей работе, из двух равных предпочесть работу беднейшей[585]. Объективно структура организации способствовала развитию единения, солидарности, взаимопомощи среди ее участниц. Можно сказать, что этим женщинам удалось воплотить в жизнь коллективную мечту российской интеллигенции об ассоциации свободного труда.

Коммерческая деятельность организации (а артель была рентабельным предприятием) сочеталась с деятельностью «идейной» – разработкой представлений, мнений, интерпретаций в отношении роли женщины, женского труда и т. д. Шло создание системы ценностей «новых женщин». Так, например, этим женщинам уже было очевидно, что «естественно» влиться в ряды интеллигенции женщинам не удастся. Прохождению в интеллигентские круги мешали патриархатные стереотипы самих русских интеллигентов, а также отсутствие систематических знаний и высшего образования. В этой среде начала формироваться идеология движения и новый тип солидарности, определенный гендерной принадлежностью.

Участницы кружка Трубниковой и издательской артели[586] стали «рабочей группой» (она же «руководящая группа») по развитию сети женских организаций. Здесь же зародилась идея о самостоятельной организации высшего женского образования. Осознанной тактикой артельщиц было установление производственных связей в процессе издания книг с другими женскими организациями: с женской переплетной артелью В. А. Иностранцевой[587] и с женской переплетной артелью на углу Торговой и Большой Мастерской улиц. Добавим, что книжные иллюстрации заказывались «иллюстраторшам», а в типографиях нанимались женщины-наборщицы.

К осени 1863 года артель получила первую готовую продукцию. С 1864 года артельщицы начали продажу книг через книжную лавку Н. А. Серно-Соловьевича, которая в это время находилась в руках его брата Владимира. Когда в 1867 году А. А. Черкесов открыл принадлежавший ранее Н. А. Серно-Соловьевичу книжный магазин на Невском проспекте, то вся продажа книг артели перешла к нему.

Трубникова вынашивала идею создания собственной женской типографии (которая реализовалась в начале XX века), женской книжной лавки, где все делалось бы руками женщин. Другими словами, она хотела расширить сферу приложения женского труда в издательском и книгопечатном деле, определяя его как наиболее доступный и возможный труд для женщин.

В 1863–1864 годы, после выхода в свет романа Чернышевского «Что делать?», было предпринято множество попыток по созданию женских производственных артелей по образцу и подобию мастерской Веры Павловны. Выжили только коммерческие предприятия, «идейные» артели развалились из‐за идеализированных представлений их устроительниц, а также из‐за отсутствия организационного опыта, профессиональных навыков и средств, то есть всего того, чем обладали и что сумели освоить участницы группы Трубниковой. Так, Е. Н. Водовозова[588] описала случай провала швейной мастерской из‐за выкупленных трех проституток, которые подлежали перевоспитанию в артели и которые успешно ее развалили. Известны случаи, когда организаторы оказались просто экономически и юридически несостоятельными. Заметим, что успешности и рентабельности Женской издательской артели способствовала ее принадлежность «патронессам» Философовой и Стасовой, не ставивших перед собой цели получения личной прибыли и безвозмездно работавших в организации.

В 1862 году обстановка в стране изменилась. Правительство вышло из кризиса и отказалось от политики поддержания контактов с общественностью. Выстрел Д. Каракозова 4 апреля 1866 года оборвал последние сомнения – правительство вступило на путь охранительной политики. Было признано необходимым усиление власти и контроля за умами, что на деле вылилось в аресты, действия против артелей, библиотек-читален, учебников для народа и переводной литературы, как проводящей социалистическое учение. Теперь уже навсегда были закрыты «Современник» и «Русское слово». По мнению многих современников, анализировавших ситуацию, русское общество слишком порывисто реагировало на любое движение в сторону реформ и тем пугало правительство.

Ответом 1870‐х годов было усиление революционных настроений. Деятели радикального направления пришли к мнению, что либеральные реформы ни к чему не привели и что Россия осталась в том же безвыходном положении (Е. К. Брешко-Брешковская), другие увидели в этой ситуации возможности к дальнейшей радикализации общества (В. И. Ульянов-Ленин). Последний писал:

Эта реформа осталась реформой в силу слабости известных общественных элементов, создала, несмотря на все препятствия и препоны, условия для дальнейшего развития этих (радикальных) элементов[589].

Закрытие «идейных» артелей не коснулось Женской издательской артели, так как по своему юридическому статусу она была частным предприятием. Артель просуществовала до 1879 года, обеспечивая группу образованных женщин постоянным заработком, служа «порождающей средой» женской активности. Определение «порождающей среды» как «устойчивой формы коллективных действий, способствующих формированию новых инициатив и организационных структур»[590], предложенное петербургскими социологами, хорошо определяет суть деятельности этой женской группы. В этом смысле организация представляет одну из устойчивых форм коллективных действий. Коллективные действия, в свою очередь, рассматриваются как действия, формирующие группы людей, объединенных общими принципами и целями, разрабатывающих стратегию и закладывающих основы будущих организаций, как формирующих навыки политического участия.

В результате деятельности «триумвирата» (патронесс, дам-распорядительниц) в 1859–1862 годах сложилась общность женщин, которая в терминологии социологии общественных движений являлась «рабочей» или «руководящей группой». С появления таких групп в принципе начинается любое общественное движение.

Эта группа вычленила проблемы женщин в общем контексте российских проблем, создала самодеятельные добровольные организации женщин, заложила начало нового вида женской общественной деятельности: деятельность женщин в интересах женщин.

Первые женские организации выполнили функцию мобилизации ресурсов в женские организации и в движение. Внутренние ресурсы составляли время, усилия, денежные средства, сословные связи самóй «рабочей группы» и сочувствующих им лиц. Использование личных связей, сословных каналов для поддержки движения стало испытанным тактическим приемом. Примеров масса: от заказа военного ведомства, обеспечившего финансовую стабильность женской организации, до получения разрешений на такие крупномасштабные акции, как женские съезды.

Внешние ресурсы движения (макроусловия) также использовались максимально. Прежде всего это было российское законодательство, по которому женщины имели значительные гражданские и экономические права, достаточные для создания организаций и учреждения собственных предприятий. Успешная деятельность организаций помогала, в свою очередь, выполнить функцию рекрутирования, что расширяло возможности и стабильность движения.

Участницы движения определили проблемы своей социальной группы – образованных женщин, утративших свой социальный статус в результате проведения реформ и оценивающих свое социальное положение как неудовлетворительное. Они наметили пути решения проблем своей группы. Это были проекты по оказанию помощи женщинам в получении высшего образования, которое рассматривалось как способ интеграции в пореформенное общество и, в частности, на рынок высокооплачиваемого интеллектуального труда.

Женские организационные структуры появились на волне общедемократической мобилизации. То был шаг самоидентификации женской общественности. Но затем лидеры организаций определили для себя ту социальную группу, с которой они солидаризировались, которой были поддержаны и к которой они, собственно, принадлежали. Схема успешных коллективных действий, описанная Ч. Тилли[591] как развивающаяся от организации – к мобилизации, а затем к осознанию общих интересов и к конкретным коллективным действиям, хорошо поддерживается российским историческим материалом. Стоит только добавить, что в российской практике женского движения вслед за коллективными действиями следовала новая волна создания организаций. Таким образом, создание организаций предшествовало коллективным действиям и одновременно следовало за ними.

Женские организации были широко распространены и охватывали различные сферы жизнедеятельности женщин. Сами участницы считали, что главная и «капитальная заслуга этих союзов в том, что они объединяют женщин и приучают их к совместной деятельности для достижения своих целей»[592], то есть способствуют выработке духа корпоративности, формируют солидарность.

Очевидным результатом деятельности женских организаций всех типов явилось раскрытие потенциала личности, формирование представлений и ценностей «новых женщин», усвоение таких «неженских» ценностей и качеств как прагматизм, частная инициатива, предприимчивость, целеустремленность, трудолюбие. Деятельность этих организаций формировала новую социальную реальность.

Уже к концу 1870‐х годов в крупных городах империи, преимущественно в столицах, сложилась сеть женских организаций, то есть организационная инфраструктура женского движения. Первыми были организации благотворительного характера, как, например, Дамский тюремный комитет (основан в 1869 году), или «Общество для пособия бедным женщинам в Петербурге» (основано в 1865), или «Московское общество для пособия нуждающимся женщинам» (основано в 1863). В провинции больше всего были распространены дамские комитеты. Затем стали появляться образовательные структуры для женщин – видимый результат коллективных действий женской общественности при солидарной поддержке мужской интеллигенции. Так, в 1869 году были открыты Аларчинские (Петербург) и Лубянские курсы (Москва); в 1870 году – Владимирские курсы (Петербург) и бесплатные курсы для женщин в Киеве; в 1872 году – курсы ученых акушерок при Медико-хирургической академии (Женские врачебные курсы, Петербург) и женские курсы Герье (Москва); в 1876‐м – курсы для женщин в Казани; в 1878 году Высшие женские курсы открылись в Петербурге и Киеве. Вслед за этим появились организации в поддержку этих новых структур. «Общество вспомоществования слушательницам врачебных курсов» (1873), «Общество для пособия слушательницам медицинских и педагогических курсов» (1874), «Общество доставления средств ВЖК» (1878). Подобные процессы происходили и в других городах России.

Социальная инициатива в России всегда находилась в руках бюрократического аппарата, и традиции частной инициативы в решении социальных вопросов не было. Правительство с подозрением относилось к любой инновации в общественной жизни. Несмотря на это, деятельность женских организаций в крупных городах империи была постоянным фактором влияния на российскую общественную жизнь во второй половине XIX века. Цели женских организаций позволяют выделить два типа организаций: благотворительные организации женщин по поддержанию женщин «недостаточных» групп по возрастной, профессиональной и др. позициям, и солидарные образования женщин по поддержанию и развитию собственной социальной группы.

Стоит несколько подробнее остановиться на феномене женских благотворительных организаций, объектом благотворительности которых были женщины. Именно с них в России началось женское движение. Рассмотрение благотворительной деятельности как опыта женского лидерства и принятия социальной ответственности – российская особенность, отмеченная исследователями[593].

М. И. Либоракина пишет о формировании нового типа женской благотворительности в России и обращает внимание на то, что по сравнению с западной женской благотворительностью российская имела другие цели, источники, способы финансирования и, добавим, принципы. В основе «феминистской благотворительности» лежал принцип личной самостоятельности женщин и их ответственности за свою судьбу. Отсюда деятельность активисток движения по созданию структур высшего образования, профессионального обучения, по оказанию помощи в поиске мест работы, созданию новых рабочих мест, поддержке женщин низших социальных слоев на их пути самоопределения своей судьбы (работа с проститутками, распространение идей взаимной поддержки). Источниками были не только традиционные пожертвования, членские взносы участников организаций, проведение лотерей, но «феминистское предпринимательство», то есть плата за предоставление услуг (например, образовательных, а также доходы от артелей, магазинов, мастерских). С позиции социологии общественных движений важно, что женская благотворительность явилась стратегией социальных изменений и что женские организации институализировались как благотворительные.

Отношение к благотворительности в рядах участниц движения было сложным. Она подвергалась осмеянию, критике и переосмыслению. В сторону традиционной благотворительности как «комильфотного» дамского поведения[594] с ее иерархичными отношениями и зависимостью получателей благ участницы движения выпустили немало стрел. Движение шло по пути переосмысления благотворительных форм работы, отказа от традиционной филантропии в сторону создания женских солидарных объединений и новых форм деятельности. Это была осознанная политика участниц движения, что замечали и сторонние наблюдатели. В. В. Стасов писал: «Филантропия являлась первым шагом и опытом к тому, что было и выше, и глубже, и важнее. Вторые и третьи шаги не замедлили вскоре состояться»[595]. Р. Стайтс считает[596], что благотворительность россиянок легко трансформировалась в феминизм.

Многие женские организации выступали как зонтичные, то есть имели подразделения и филиалы, вокруг которых, в свою очередь, формировались группы поддержки и которые функционировали зачастую как автономные организации. Например, «Русское женское взаимно-благотворительное общество» имело такие подразделения, как «детский очаг» и несколько общежитий для «интеллигентных женщин». Общежитие для одиноких женщин – идея «княжны-нигилистки» Макуловой, чья нищенская бездомная смерть в 1895 году сподвигла активисток движения к организации мест совместного проживания одиноких женщин.

«Общество попечения о молодых девицах в Санкт-Петербурге» (председательница – А. В. Арцимович) имело пять отделений, работавших практически самостоятельно: Василеостровское, Воскресенское, Выборгское, Литейно-Рождественское и Обводное. Организаторы – исключительно женщины среднего класса – работали с девушками и девочками-подростками из рабочего класса.

Все эти организации создавали инфраструктуру движения – сеть женских организаций, которые, реализуя свои инициативы, наращивали ресурсы движения. Появление на карте столицы значительного количества «женских анклавов», будь то помещения женских организаций или женских образовательных структур, которые в большинстве своем арендовали хорошие помещения в престижных районах, а частично были собственностью организаций[597], придавало движению стабильность.

Движение испытало проверку на прочность и выживаемость уже в следующее десятилетие. В конце 1870‐х годов наступил очередной кризис власти. Политика выхода из кризиса министра внутренних дел и главы правительства М. Т. Лорис-Меликова строилась на послаблении режима в отношении либеральных инициатив и через них – консолидацию населения. М. Т. Лорис-Меликов пытался вывести страну из кризиса путем сочетания политики либеральных реформ, о чем свидетельствует предложенный им проект конституции с жесткими мерами против террористов. Но убийство 1 марта 1881 года Александра II не позволило стране продвигаться по пути либерализации общественной жизни.

С воцарением Александра III деятели либерального направления М. Т. Лорис-Меликов и военный министр Д. А. Милютин – сторонник высшего женского образования и покровитель женских медицинских курсов – были отправлены в отставку. Выход на политическую арену обер-прокурора Священного Синода К. П. Победоносцева и его лозунг «Осади назад!» определили политику репрессий и разгула мракобесия на последующие десять – пятнадцать лет.

Между тем, по мысли такого тонкого наблюдателя, как А. В. Тыркова, реформы Александра II выдвинули новые потребности, воспитали новые характеры, которые требовали простора и личного почина. В обществе накопилась политическая энергия, социальная отзывчивость, потребность высказаться, проводить свои мысли в жизнь, приносить пользу, жить общими, а не только личными интересами[598]. Правительство ставило препоны на пути любой инициативы, самой невинной и нужной, рассматривало как неблагонадежных всех, кто позволял себе откровенно и публично высказывать свое мнение. Правительство боялось людей с инициативой, не доверяло им, а они, в свою очередь, не доверяли правительству. Власть строила свой расчет на чиновниках. Но и здесь, в этой среде, появился новый тип чиновника – профессионала, преданного делу.

В 1880‐х годах в стране была предпринята попытка восстановить прежнюю сословность. В 1882 году пост министра внутренних дел и главы правительства занял всероссийски нелюбимый бывший министр народного просвещения граф Д. А. Толстой. В противовес реформам 1860‐х годов правительство провело ряд соответствующих контрреформ. В 1882–1892 годах были проведены городская и земская контрреформы. Либеральный университетский устав 1863 года был заменен в 1884 году новым, сильно ограничивавшим автономию университетов. С этого же года правительство стало практиковать отдачу неблагонадежных студентов в солдаты. Благодаря изменению административного устройства крестьянских общин (1886), изменению положения о земских начальниках (1889) власть сосредоточивалась в руках поместного дворянства, всесословность, самостоятельность земских учреждений снижалась. Сократилось применение суда присяжных, были изменены судебные уставы.

Но дворянство тоже не отличалось единомыслием, единого сословного сознания не было. По свидетельству А. В. Тырковой, «в дворянской интеллигенции росло горячее желание приносить пользу народу, уплатить долги предков, искупить грехи предыдущих рабовладельческих поколений»[599]. Именно в этой среде шло рекрутирование деятелей либерального и радикального движений. Сила оппозиции, по мнению Тырковой, заключалась в идейной пылкости, активности и запретности. Оппозиция сулила сделать народ счастливее и притягивала к себе все новые круги: земцев, помещиков, интеллигенцию.

Кризис движения

Общественный прогресс никогда не выходил, да и не может выйти, ни из госпиталя, ни из богадельни.

А. Амфитеатров

Все эти политические изменения самым непосредственным образом сказались на женском движении. В первую очередь новые веяния коснулись женского образования. Известная фраза Александра III «Прекращай образование!» определила направление деятельности Министерства народного просвещения. Женское образование стало объектом рассмотрения особой комиссии об изыскании главнейших оснований для лучшей постановки женского образования под председательством товарища министра народного просвещения князя М. С. Волконского, учрежденной в декабре 1884 года. Поводом для создания комиссии послужила записка частного лица, поступившая на имя министра. Автор записки обращал внимание на пагубное влияние

на государство и семейство того полуобразования, которое из поколения в поколение передает фальшивые чувства и растлевающие принципы и порождает болезненные явления, как, например, тип нашего времени – «студентку»[600].

Значительное число студенток в Петербурге и Москве в этой записке рассматривалось как нравственное зло и политическая опасность. Опасность «семейству» несла практика оставления курсистками своих семей (около 70% курсисток были иногородними), потери ими «всех оград своего пола» и практикующийся ими «мужской образ жизни» в меблированных комнатах в «крайней распущенности»[601].

Принадлежала ли эта записка реальному лицу или это была провокация правительства, но под ее предлогом и в полном соответствии с новыми веяниями прием на ВЖК в 1886 году был прекращен. Только те курсистки, которые уже учились, получили разрешение закончить курсы. Через четыре года, то есть после выпуска последнего курса, Высшие женские курсы в Москве, Киеве и Казани были закрыты. Осенью 1889 года открылись только Петербургские курсы благодаря высоким личным связям учредительниц (А. П. Философовой, баронессы В. И. Икскуль). На протяжении пятнадцати лет петербургские курсы были единственными в стране. Но разрешение на их открытие было получено только тогда, когда последняя курсистка покинула здание на Васильевском острове. Тем самым преемственность между курсистками была прервана и с прежней автономией было покончено. Вместо директора курсов, избираемого советом профессоров, министерство назначило своего ставленника. Набор был сокращен, что привело к очень жесткому конкурсу при поступлении. Из программы был исключен весь естественно-научный цикл (как не соответствующий требованиям женственности). Для иногородних слушательниц был учрежден интернат, проживание на частных квартирах было категорически запрещено. Учредительницам ВЖК непросто далось решение продолжить работу в таких условиях, но после длительных дебатов большинством голосов они все-таки решили сохранить свое детище.

Вместе с тем комиссия М. С. Волконского рекомендовала изыскать возможности для создания женских училищ для представительниц низших слоев с одновременным сокращением числа женских гимназий и «очищением» гимназий от «нежелательных элементов». В отношении высшего образования женщин комиссия рекомендовала затруднять «сколь возможно» доступ женщин к высшему образованию[602]. Правительство напрямую связывало общественную и политическую активность женщин с уровнем их образования, в чем, безусловно, было право. Опросы курсисток показали, что их упорное стремление к высшему образованию имело своей целью обретение легитимной гражданской полноценности[603].

Новый военный министр П. С. Ванновский оценил Женские медицинские курсы, находившиеся в ведении его министерства, как нелепость – и закрыл их. В 1882 году прием на курсы был прекращен, в 1886 году состоялся последний выпуск женщин-врачей. Группа активисток, инициировавших высшее женское медицинское образование, как и все участницы женского движения, вновь встала перед проблемой, которую, как казалось, они уже решили. Стало очевидно, что все успехи были временными. Поставленные цели – право на образование и труд – не были законодательно оформлены и потому, по сути дела, не достигнуты. Методы их достижения, такие как давление по сословным каналам, патронаж высокопоставленных дам, представлялись безнадежно устаревшими.

Но репрессивная тактика властей, направленная на ослабление женской общественной активности, на снижение образовательного уровня женской молодежи, напротив, радикализировала ее, укрепляла солидарность ее рядов. Молодые россиянки опять вернулись к практике получения образования за границей. По данным известного земского деятеля и организатора образования в России Н. В. Чехова, в 1889/1890 учебном году в Парижском университете из 123 студенток медицинского факультета 92 были русскими[604].

Наступление на женские права шло также и по другим направлениям.

В рамках земской контрреформы были урезаны и без того минимальные политические права женщин. Если до принятия 12 июня 1890 года Положения о губернских и уездных земских выборах женщины, обладающие достаточным имущественным цензом, могли передать свой голос на выборах любому мужчине, то теперь круг мужчин сужался до круга ближайших родственников – мужа, сына, отца, брата. То есть женщину принуждали вернуться к семейной солидарности, характерной для традиционного общества. Заметим, что, по сути дела, это было не женским политическим правом, а правом крупной собственности, так как было порождено желанием власти усилить позиции крупных собственников в местных представительных органах. Женщины не имели прав в земских и городских самоуправлениях с момента их возникновения.

Как уже говорилось, все женские организации институционализировались как благотворительные. Часть из них благотворила в пользу женщин низших слоев населения, и это рассматривалось как дело общественной филантропии. Их «организаторшами», «доброволками» были женщины среднего класса, иногда представительницы аристократии, как, например, княгиня Щербатова – одна из учредительниц «Общества попечения о молодых девицах в Санкт-Петербурге».

Другие организации объединяли женщин по профессиональному признаку с целью создания условий взаимопомощи в освоении женщинами новых сфер деятельности. Как, например, «Общество взаимной помощи женщин-врачей» или Первая петербургская артель кассирш, бухгалтерш, продавщиц и конторщиц.

Но в 1880‐х годах организаторши, активистки движения испытывали глубокое разочарование. Они не видели какого-либо значимого результата своей деятельности. Казалось, они ходили по замкнутому кругу.

Нарастание кризиса движения ощущалось уже с середины 1880‐х годов (что совпадает по времени с началом правительственной реакции). В конце 1880‐х годов он стал очевидным. Движение нуждалось в идеологическом обосновании и обновлении. Отсутствие идеологии лишало движение динамики. Существовавшие идеологические заявки, объяснения и, главное, намеченные пути решения «женского вопроса» были уже исчерпаны, реализованы. Женские организации институционализировались.

Раздоры, взаимные обвинения все чаще имели место в среде женской «общественности». Например, журнал «Женское дело» обвинил Н. С. Лухманову – автора книги «Спутник женщины: настольная книга для женщин» – в спекуляции «женским вопросом», «что мы менее всего ожидали бы от женщины»[605]. По мнению журнала, книга Н. А. Лухмановой оказалась на недостаточной идеологической высоте. Руководство ВЖК не находило общего языка с курсистками в вопросе участия последних в общестуденческих политических акциях. Н. В. Стасова безуспешно вела беседы с курсистками, призывая их отказаться от участия в студенческом движении, объясняя, что они ставят под угрозу существование курсов. Курсистки не желали ничего понимать и принимать своего маргинального положения в студенческом сообществе. Они стремились к своей гражданской полноценности.

Все это дало право Тырковой написать об этом времени:

Женский вопрос, организация женских сил для достижения равноправия, все, что связано с феминизмом, совсем не вызывало в русском передовом обществе 90‐х годов того единодушного сочувствия и энтузиазма, которые в 60‐х годах окружали женскую эмансипацию. К феминизму относились скорее с усмешкой. Начало женского движения не привлекло у нас женщин с демократическими общественными стремлениями. Первые годы его прошли в России вяло и серо, среди мелочей и столкновений личных самолюбий, которые всегда имеют власть в среде, не проникнутой подлинной идеологией. И тем женщинам, которые, как Анна Павловна или В. П. Тарновская, учились общественной работе во время эпохи реформ с ее широким взмахом и высоким взлетом, нелегко было приниматься за эту тесную, первую стадию русского феминизма[606].

1893 год стал значимым для движения. В этот год началась подготовка к Первому международному женскому конгрессу и к Выставке достижений женщин в рамках Всемирной выставки в Чикаго. Подготовка вылилась в подведение итогов, в переосмысление пройденного пути. Стало очевидно, что старые стратегии исчерпаны, что на повестку дня встала проблема получения женщинами политических прав. Россиянки приняли участие в выставке и конгрессе (княгиня Шаховская, Е. Гарднер и др.). Вести из Чикаго, сообщения о достижениях женщин разных стран послужили толчком к дальнейшей деятельности.

Попыткой выйти из замкнутого круга старой стратегии и привычных методов работы стало создание женского клуба по типу закрытого мужского клуба для обсуждения проблем движения и своих собственных. Это было характерной чертой русского женского движения: каждая новая проблема решалась силами новой, созданной под нее организации.

Первая попытка получить разрешение на женский клуб, предпринятая в 1893 году, была отбита правительством, которое блокировало любую женскую активность, кроме институционализировавшейся благотворительности, и неуклонно возвращало женщин опять к благотворительной деятельности. Устроительницы женского клуба пошли на компромисс и после двух лет мытарств, не без помощи «некоторых высокопоставленных лиц», как сообщалось в женских журналах[607], зарегистрировали в 1895 году организацию под неуклюжим, но политически корректным названием «Русское женское взаимно-благотворительное общество». Это был женский клуб, так они его видели. Об инновационности проекта говорит тот факт, что устроительницы испытали неожиданные трудности при аренде помещения: домовладельцы отказывались сдавать квартиру под женский клуб.

«Русское женское взаимно-благотворительное общество» (1895–1918)

Эта организация была инициирована деятельницами второго поколения движения, прежде всего А. Н. Шабановой и Е. И. Гарднер, при поддержке «маститых пионерок» и патронесс движения Н. В. Стасовой и А. П. Философовой. По времени своего возникновения, по своему составу, по своим идеям Общество выступило промежуточным звеном между женским движением XIX века с его целями, философией и опытом и появившимися новыми деятельницами с их «поколенческими» идеями, их видением проблем и целями.

Философова настаивала на том, чтобы создать не филантропическое общество, а настоящий женский клуб, главной целью которого была бы разработка и пропаганда идей равноправия. Стасова активно поддержала эту идею и, по воспоминаниям брата, так ее обосновала:

Я думаю, что общение женщин в новом обществе будет полезной школой для женщин. Слишком много им еще не достает. Самообладания слишком мало, сдержанности, столько суеты, пустых мелких препирательств <…> И потом еще не отучились женщины быть рабами мужчин. Во всем держатся за них, пугаются, подчиняются <…> Нехорошо это, очень нехорошо! Много еще работы над самою собою предстоит женщине, прежде чем она добьется своего освобождения, и многих привычек им не хватает. Может быть, наше общество поможет им оглянуться на себя и приучить себя кое к чему необходимому в общественной деятельности[608].

Судя по этой цитате, лидеры движения осмысляли внутренние, психологические проблемы женщин и определяли целью организации рост сознания ее участниц. Здесь, в стенах организации, ее члены повышали свой культурный и образовательный уровень, решали проблемы собственной самоидентификации, обретали новую коллективную идентичность и становились субъектами социальных изменений. Это был переход от благотворительной деятельности к созданию солидарности. В подтверждение этого вывода можно привести слова М. В. Безобразовой – первой в России женщины – доктора философии, – которая в своей речи на собрании членов Общества прямо говорила о важности женской солидарности и призывала участниц собрания заниматься не формально-безличной благотворительностью, а формировать союз единомышленниц, всемерно помогать друг другу в саморазвитии, получении образования, продвижении в науке, в преподавании в высших учебных заведениях[609].

В первый совет организации вошли: Н. В. Стасова (председательница)[610], А. Н. Шабанова (1‐я вице-председательница), А. Н. Чарноцкая (2‐я вице-председательница), А. И. Глаголева и И. Д. Познанская (секретарши), М. А. Ольхина (казначейша), А. П. Философова, Е. И. Гарднер, О. А. Андреева, П. Н. Тарновская, Н. И. Манасеина, Е. К. Мышлаевская и, в качестве почетного члена, фрейлина Ее императорского величества Е. С. Озерова за «неоценимые услуги»[611].

Устав общества, утвержденный с великим трудом 12 мая 1895 года, декларировал своей целью «оказание помощи нуждающимся лицам женского пола, проживающим в Петербурге»[612]. Помощь Общества, согласно Уставу, могла выражаться:

а) предоставлением лицам женского пола удобного помещения для пребывания в свободное от занятий время; б) приисканием мест и занятий; в) доставлением пищи, медицинской помощи и т. п.; г) назначением, по мере возможности, денежных пособий и д) устройством, каждый раз с особого разрешения, касс взаимной помощи, читальни и т. д.[613]

Кроме того, понятие «помощь» обрело еще новую трактовку и означало не только материальную, но и духовную поддержку, «обмен духовными ценностями», по мысли А. В. Тырковой[614]. Организация ориентировалась на «свой круг» образованных, профессионально активных женщин, которым было нужно место для встреч и общения, условия для повышения своего образовательного и профессионального уровня.

Список членов Общества (в коллекции Российской Национальной библиотеки без года издания) дает 923 фамилии[615]. По свидетельству Е. Чебышевой-Дмитриевой, «за 2–3 года в общество вступило порядка 2000 человек, все выдающиеся женщины Петербурга: писательницы, врачи, художницы, журналистки…»[616]. Члены общества рассматривали его как клуб, как средство выхода из «узкого круга семейных и служебных связей»[617]. Мобилизация носила качественный, интенсивный характер (по C. Jenkins)[618], то есть в движение рекрутировались убежденные сторонницы общественной активности женщин. «Невещественные ресурсы»[619] (по J. Freeman) – люди (представительницы той же социальной группы) – были мобилизованы, судя по всему, максимально. Резерв движения лидеры организации видели в той массе молодых женщин, которые приезжали в столицу в поисках экономической независимости, нетрадиционной женской самореализации, то есть тех, кто шел по дороге, уже проторенной ими. Поэтому реализация идеи конструктивной (феминистской) благотворительности в отношении этой специфической группы женщин, создание солидарности широко практиковались «Вз.-благ. обществом».

С этой целью в Обществе и были созданы бюро по приисканию рабочих мест, общежития, детские очаги, кассы взаимопомощи, читальни с русской и иностранной литературой, просветительские кружки. При Обществе действовали курсы иностранных языков, кружок по оказанию первой медицинской помощи, бухгалтерские курсы. Таким образом, внешняя, видимая его деятельность носила просветительский и организационный характер, в то время как невидимая, латентная, состояла в создании духа корпоративности и солидарности женщин среднего класса.

Но, пожалуй, главным достижением «Вз.-благ. общества» и его основной функцией было создание и поддержание на протяжении двадцати трех лет (1895–1918) «женского пространства», «порождающей среды» женской активности, анклава женской гражданственности. О. Шапир называла большую квартиру на Спасской улице, которую Общество арендовало двадцать три года и которая была открыта ежедневно с 11 до 24 часов, не иначе как «женским домом» в Петербурге. В традиционной русской дворянской культуре таких «женских» мест не было. Задачу сохранения помещения активистки организации оценивали как одну из самых важных[620].

Именно в помещении «Вз.-благ. общества» появилась возможность собираться «в своем кругу». Здесь происходило личное знакомство, устанавливались товарищеские отношения, формировался корпоративный дух, солидарность, самосознание, то есть шел процесс идентификации себя и членов организации как представительниц одной социальной группы, одного круга, участниц общего дела. Этому способствовала клубная жизнь организации с обязательными товарищескими вечеринками по 1‐м и 15‐м числам каждого месяца, с ежегодным торжественным званым обедом 25 октября в честь дня основания «Вз.-благ. общества», еженедельными заседаниями совета Общества, открытого для посещения его членами; общими собраниями (3–4 раза в год), празднованием юбилеев. Критика деятельности «Вз.-благ. общества» как чрезмерно досуговой с позиций сегодняшнего дня представляется несправедливой[621].

Здесь, в стенах «Вз.-благ. общества», были громко отпразднованы с привлечением городской общественности 40-летние юбилеи общественной деятельности Философовой и общественной и литературной деятельности А. Н. Энгельгардт; 25-летние юбилеи врачебной и общественной деятельности А. Н. Шабановой, литературной и общественной деятельности О. А. Шапир, педагогической – доктора математики Е. Ф. Литвиновой.

Другими словами, в организации происходили не только процессы мобилизации участия, то есть притока новых людей, рекрутирование их в движение, но и процессы мобилизации действия – развитие активности организации и движения в целом.

Не менее важным процессом для развития движения был процесс мобилизации консенсуса. Мобилизация консенсуса – это процесс выработки системы ценностей, значений, интерпретаций проблем и событий с позиций своей социальной группы, а стало быть, этот процесс напрямую вел к выработке идеологии движения. Мобилизация консенсуса проходила на литературных вечерах и лекциях, во время заседаний реферативного отдела, созданного специально «для большего обмена мыслей». В результате была реализована поставленная цель: «создать центр для развития солидарности»[622].

Стоит ли говорить, что деятельность организации находилась под неусыпным контролем властей. В первую очередь, это относилось именно к деятельности реферативного отдела: «обмен мыслями» больше всего интересовал власть. И хотя заведующая отделом, доктор юридических наук Ф. М. Кауфман, сознательно выбирала нейтральные темы для обсуждений, тем не менее в 1901 году градоначальник запретил деятельность отдела.

Акции общественного звучания, инициируемые «Вз.-благ. обществом», развивались в рамках благотворения. Другой возможной формы проявления женского «политического» не существовало. В 1898 году члены общества приняли участие в акции «На помощь пострадавшим от наводнения», в 1899 году собрали деньги для пострадавших от голода (11 909 рублей) и организовали столовые в голодных губерниях, в 1904 году собирали средства в помощь жертвам войны на Дальнем Востоке. Но подобная деятельность не соответствовала потребностям и претензиям многих его членов.

Только в 1904 году в связи с новым «подъемом умственной жизни» в российском обществе открылись возможности для расширения репертуара действий и для реализации женского политического участия. В том году во «Вз.-благ. обществе» была создана комиссия по исследованию женского труда в России (председательница Е. В. Авилова). Комиссия изучала правовое положение женщин, условия их работы в государственных и частных учреждениях. Результаты этой исследовательской деятельности привели позднее к обоснованию новых коллективных действий.

В том же 1904 году по инициативе Е. А. Чебышевой-Дмитриевой было создано справочное бюро по женскому вопросу. Помимо установления связей с центрами женского движения по миру, интеграции в мировое женское сообщество, цель бюро была определена как сбор материалов о международном женском движении. Это были поиски новых идей, направлений и форм деятельности.

Потребность в клубных организациях, служащих «порождающей средой», то есть местом и одновременно формой женской активности, обнаруживается с очевидностью. Такой же женский клуб возник в Саратове, но просуществовал он недолго. Министерство внутренних дел не утвердило его устав: власть старалась пресечь «неестественные» формы взаимодействия женщин. Активистки саратовского клуба также пошли по уже апробированному пути: продолжили свою клубную работу и обсуждение проблем женщин под видом благотворительной деятельности Женского комитета при «Обществе пособия беднейшим». Председательницей Общества стала А. А. Кальманович – в будущем известная феминистка, одна из немногих российских радикалок от феминизма, член ЦК Союза равноправности женщин[623].

Во многих крупных городах Российской империи шел процесс обсуждения и осмысления проблем образованных женщин среднего класса в разного рода женских клубах, скрывающихся под вывесками дамской благотворительности. Так, в 1880‐х годах в Харькове действовало «Общество взаимопомощи трудящихся женщин», которое на деле добивалось доступа женщин в Харьковский университет и создания в городе высшего женского учебного заведения. Многие начинания профессионально активных женщин не смогли быть реализованными как по причинам ограничения сфер женской активности, так и из‐за отсутствия опыта. Сведения о таких проектах встречаются на страницах женской прессы. Так, в 1880‐х годах в Петербурге женщинами-врачами была предпринята попытка открыть на паях амбулаторную лечебницу для женщин и детей[624], а в Москве – также на артельных началах устроить женскую типографию, служащими и работниками которой должны были стать одни женщины[625]. Министерство внутренних дел не утвердило устав типографии. В 1900 году в Тифлисе было создано «Женское нефтяное общество» по инициативе врача Е. Г. Сагада-Посербской, которое поддерживало техническое образование женщин. В пользу общества Сагада-Посербская передала принадлежащий ей нефтеносный участок[626]. Позднее она стала председательницей Грузинского Союза равноправности женщин.

В 1880–1890‐е годы правительство в очередной своей атаке на общественность сузило до предела репертуар действий женских организаций, жестко сведя его к благотворительности. Но идеи благотворительности, даже в продвинутой форме с элементами самопомощи, направленной на освоение нетрадиционных для женщин сфер деятельности, уже не устраивали активисток движения. Им было очевидно, что это тупиковый путь.

Встала проблема артикуляции менее очевидных проблем женщин, обнаружения невидимых барьеров на пути легализации участия женщин в публичной сфере. Лидерами ощущалась необходимость идеологического обеспечения деятельности существующих организаций, корректировки целей, поиска новых форм активности.

Коллективные действия движения

В начале 70‐х русская женщина была уже настоящим общественным деятелем, иногда и более активным.

Н. Котляревский

Недавняя летопись событий тысячекратно подтвердит нам, что русская прогрессивная сила 70‐х и 80‐х гг. слишком изобиловала женщинами твердых убеждений и решительной идейной стойкости.

А. Амфитеатров

Коллективные действия, понимаемые как совместные действия представителей какой-либо социальной группы, не имеющей институционального представительства, направленные на реализацию интересов своей группы или любой другой дискриминированной группы, начались с момента создания организаций.

Лидеры, члены «руководящих групп», участницы движения осознавали наличие интересов, определенных гендерным признаком, и проводили мобилизацию ресурсов в интересах некоторых групп женщин. Так родился новый тип солидарности.

Первым опытом женского включения в коллективные действия общественности явилось участие в движении воскресных школ (1860–1862). В отличие от европейской традиции это был светский образовательный проект в интересах рабочих столицы и первый опыт коллективных действий российской интеллигенции. В других городах России это движение развивалось и позднее (уже после того, как петербургские школы были закрыты), вовлекая в орбиту своей деятельности социально активных женщин.

Школу «воскресных школ» прошли многие общественные деятельницы, как, например, А. М. Калмыкова, Х. Д. Алчевская, Н. В. Стасова, П. С. Стасова, А. И. Европеус, Н. А. Белозерская. Помимо организации «общих», без гендерной маркировки, воскресных школ, которые посещали мужчины, были созданы воскресные школы специально для женщин[627]. Одной из проблем, с которой столкнулись устроители, было отсутствие доступной «народной» литературы для чтения. «Патронессы» попытались решить проблему силами образованных женщин. На исполнение этого своеобразного социального заказа была направлена деятельность Женской издательской артели, устроительницы которой одновременно с проблемой создания рабочих мест для интеллигентных женщин решали проблему создания «правильной» массовой литературы для народа. А. М. Калмыкова (1849–1926), например, профессионально занялась этой проблемой: в 1889 году она открыла склад народных изданий в столице, через который формировались школьные и народные библиотеки.

Сочетание представлений о специфических интересах своей социальной группы с общими генерализированными верованиями российской интеллигенции о долге перед народом, осознание гендерных проблем и рассмотрение их в применении к различным социальным слоям и сословиям – отличительная черта российского женского движения. С момента зарождения движения была поставлена цель мобилизации ресурсов не только в пользу женщин «образованных классов», но и «невладеющих общественных групп». Весь путь движения – балансирование между интересами женщин различных классов, сословий, состояний. Это была попытка сочетать классовые и гендерные интересы. Идея единых женских интересов, которую обосновывали О. А. Шапир, А. А. Кальманович, М. И. Покровская и другие феминистки, часто обсуждалась на разного рода собраниях и митингах женщин. Например, во «Вз.-благ. обществе» имела место острая дискуссия, на которой обсуждалась организация сбора средств для нужд Общества на благотворительных мероприятиях и был поставлен вопрос, имеют ли моральное право образованные и более-менее «достаточные» женщины оттягивать на себя средства, которые могли бы пойти на нужды менее защищенных слоев населения, в том числе женщин низших социальных классов[628].

А. М. Коллонтай категорически отрицала существование общих внеклассовых интересов женщин и возможность сотрудничества «буржуазок» и работниц.

Коллективные действия в поддержку женского образования

Упорство, с которым дочери московской и петербургской знати, а впоследствии и «кухаркины дети» пробивали себе путь к высшему образованию, носило характер подлинного героизма.

Ф. Степун

В тех немногих заграничных университетах, которые допускали женщин на медицинский факультет, процент русских был преобладающим по сравнению с женщинами других национальностей.

А. Шабанова

Высшее образование как непременное условие интеграции женщин в пореформенное общество, сохранения прежнего статуса и идентичности – побудительный мотив коллективных действий по организации высшего женского образования самими женщинами.

Для широких кругов общественности эта проблема также стала коллективным интеллигентским верованием, что обеспечило ей самую широкую поддержку, в том числе и в среде «идейных» чиновников. По свидетельству современника, вопрос о женском просвещении стал «лозунгом свободы»[629]. Понятно почему: университеты являлись анклавом, порождающей средой новых парадигм мышления и поведения, источником всякого рода инноваций. Поэтому борьба женщин за высшее образование воспринималась так серьезно и ее противниками, и ее сторонниками. Эта проблема стала символом реформ.

В конце 1850‐х годов, на пике демократического подъема, правительство пошло на уступки в вопросе женского образования. Министр просвещения А. С. Норов воспринял идеи профессора Главного педагогического института и инспектора Павловского института Н. А. Вышнеградского о необходимости внесословного женского среднего образования. Таким образом, в 1858 году в Санкт-Петербурге состоялось открытие в составе Министерства народного просвещения первых казенных женских училищ, которые очень скоро были преобразованы в женские гимназии. Через год Ведомство учреждений императрицы Марии открыло свои, «мариинские» женские гимназии. Уже при следующем министре просвещения графе Д. А. Толстом женские гимназии подверглись контролю и притеснениям, а их идейный отец Н. А. Вышнеградский вынужден был уйти в отставку[630].

Санкт-Петербургский университет первым допустил в свои стены женщин на правах вольнослушательниц. Осенью 1859 года ректор П. А. Плетнев привел в аудиторию первую женщину – Н. И. Корсини. Вскоре к ней присоединились М. А. Богданова (Быкова), А. П. Блюммер, В. А. Кашеварова-Руднева, М. А. Коркунова (Манасеина), М. А. Обручева (Бокова, Сеченова), Н. П. Суслова.

Советы университетов в большинстве своем проголосовали за право женщин на университетское образование. Четыре совета из шести (то есть все, кроме Московского и Дерптского) поддержали женщин. Санкт-Петербургский, Казанский и Киевский университеты признали право женщин на ученую степень. В записке совета Санкт-Петербургского университета прямо говорилось:

Разрешить лицам женского пола на общем основании с вольнослушателями подвергаться испытанию на все ученые степени и получать диплом[631].

Обучение женщин в университетах было правомочным, потому как закон о высшем образовании, по понятным причинам, был гендерно-нейтральным.

Но мнение университетов не стало определяющим в политике министерства. Арест Чернышевского в 1862 году и разгром Польского восстания в 1863‐м обозначил конец «оттепели». Новый университетский устав 1863 года закрепил юридическое неравенство полов в сфере высшего образования. Циркулярное письмо от 20 июля 1863 года прямо запрещало женщинам посещать занятия в качестве вольнослушательниц, то есть в той форме, в которой произошло их вхождение в высшую школу.

В проекте устава было предложение (приложение к §100) допускать женщин, выдержавших испытания, в университеты наравне с мужчинами[632], но комиссия его не приняла. В 1864 году последние вольнослушательницы – «незваные гостьи университетов» были изгнаны из их стен и Медико-хирургической академии в Санкт-Петербурге. Высшее образование стало юридически мужской привилегией.

Дальнейшая деятельность «триумвирата» и членов их символической «рабочей» или «руководящей группы» по высшему женскому образованию в лице Е. И. Конради, А. Н. Энгельгардт, Н. А. Белозерской и других развивалась в направлении создания общедоступных образовательных курсов для женщин. Цель курсов – получение женщинами знаний в объеме полного курса мужских классических гимназий, что вплотную подводило женщин к университету. Также члены руководящей группы разрабатывали идею создания женского университета. Н. В. Стасова, по свидетельству ее брата, видела эту ситуацию так:

Наступили счастливые времена 60-х гг., стало возможным женщинам, хотя с трудом, попадать на некоторые лекции в Университете <…> Пошли волнения в Университете, он на год закрылся <…> Затем были две публичные лекции Чернышевского, потом его ссылка. Затем проф. Костомаров, Утин, Стасюлевич, Кавелин, Пыпин вышли из Университета и пошло, и пошло… Вот тут-то мы додумались до мысли создать женский университет[633].

Женщины активно работали с профессурой Университета и Медико-хирургической академии[634] и получили их солидарную поддержку[635]. Активистки собрали более 400 подписей под прошением о создании курсов для женщин и подали его министру народного просвещения графу Д. А. Толстому и ректору Санкт-Петербургского университета К. Ф. Кесслеру в мае 1868 года. В ноябре 1868 года А. П. Философова, Е. Н. Воронина, Н. В. Стасова ходатайствовали перед министром о разрешении курсов для женщин и организовали давление на министра по семейным и сословным каналам[636].

В июле 1869 года министр отказал им по причине «слишком серьезной» программы и потребовал смешанного состава слушателей. В результате многочисленных обсуждений было решено пойти на компромисс, и 29 ноября 1869 года разрешение на открытие популярных лекций для мужчин и женщин было наконец получено. В конце 1869 года в Петербурге открылись Аларчинские курсы. В Москве в том же году и также женскими усилиями при поддержке московского генерал-губернатора и ректора Московского университета открылись Лубянские курсы. Владимирские общедоступные курсы в Петербурге начали действовать в 1870 году. Основным их контингентом также были женщины. Курсы просуществовали до зимы 1875/1876 года. По некоторым сведениям, Аларчинские и Владимирские курсы суть одни и те же общедоступные публичные лекции, менявшие свое название в связи со сменой места расположения: переездом из здания 5‐й мужской гимназии у Аларчина моста в здание Владимирского уездного училища[637]. Распорядительницей курсов была избрана Н. В. Стасова[638]. «Мужская» солидарная помощь была оказана педагогом и редактором журнала «Учитель» И. И. Паульсоном, взявшим на себя ответственность за курсы перед правительством, директором Аларчинской гимназии, предоставившим бесплатно помещение под курсы, а также профессурой – А. Н. Бекетовым, К. Н. Бестужевым-Рюминым, Н. П. Вагнером, Д. И. Менделеевым, О. Ф. Миллером, Ф. В. Овсянниковым, А. С. Усовым, А. С. Фамилицыным.

В том же 1870 году открылись бесплатные курсы для женщин в Киеве. В 1872 году в Москве были открыты Публичные высшие женские курсы профессора В. И. Герье, которые давали историко-филологическое образование.

Правительство в лице министра народного просвещения графа Д. А. Толстого вынужденно пошло на уступку. Причина заключалась в том, что с начала 1870‐х годов русские женщины, не имея возможности получить высшее образование на родине, стали уезжать учиться за границу, где, к неудовольствию властей, общались с российской эмиграцией. Именно охранительная тактика подвигнула правительство на открытие публичных женских курсов в стране.

Управляла Аларчинскими-Владимирскими курсами та же «руководящая группа». Был создан комитет, в который в 1870‐е годы входили Трубникова, Стасова, Философова, Н. А. Белозерская, Е. Н. Воронина, А. В. Вебер, М. Г. Ермолова, Е. И. Конради, М. А. Менжинская, В. Н. Тарновская[639]. Последняя заведовала финансами Аларчинских-Владимирских, а затем и Бестужевских курсов.

Вокруг всех этих курсов складывались свои «рабочие группы», свои круги поддержки, свои сообщества. Курсы были еще одной «порождающей средой» женской активности. Практически все социально активные петербурженки прошли «школу» каких-либо курсов, особенно много деятельниц российского феминизма вышло из стен Женских врачебных курсов.

Все эти женские образовательные курсы не являлись, строго говоря, женскими организациями, но это были видимые результаты движения. Курсы были узловыми структурами в сети женских организаций и также выполняли функции рекрутирования участников и сочувствующих, формирования коллективных верований.

Как прозорливо заметил обер-полицмейстер Ф. Ф. Трепов:

Главная же вредная сторона, которую представляют собою публичные женские курсы, заключается в развитии корпоративного духа между молодыми девушками[640].

Одновременно курсы способствовали повышению личных шансов участниц движения на профессиональный успех, на вертикальную мобильность.

Женские врачебные курсы

Одним из «узлов» женской сети явились Курсы ученых акушерок при Медико-хирургической академии (они же Женские акушерские курсы, затем – Женские врачебные курсы). «Рабочая группа» этого женского проекта сосредоточилась вокруг Медико-хирургической академии (МХА), в которой прецедент обучения в Академии женщин имел место даже в самые неблагоприятные времена. Если в 1863 году Н. П. Суслова и М. А. Бокова вынуждены были покинуть Академию и уехать учиться в Цюрих, то В. А. Кашеварова-Руднева в том же году сумела получить стипендию и «прикомандироваться» к Академии на учебу от Оренбургских казачьих войск. Используя свои связи, она сумела получить поддержку генерал-губернатора Оренбургского края генерала Крыжановского и начальника казачьих войск генерал-майора Безака на условиях дальнейшей отработки врачом среди женщин-мусульманок Оренбуржья.

Министр образования граф Д. А. Толстой никак не мог согласиться на открытие врачебных женских курсов в своем ведомстве. Навстречу женщинам пошел военный министр Д. А. Милютин, который взял курсы под свое крыло.

Сведений о какой-либо организационной структуре или отдельной «рабочей», «руководящей группе» женских врачебных курсов не найдено. По сути дела, это были все те же лица, работавшие над созданием Владимирских-Аларчинских женских курсов. Исследователи называют Н. В. Стасову, О. А. Мордвинову, Е. И. Конради, В. П. Тарновскую, М. В. Ивашеву, А. П. Философову[641]. Можно предположить, что контакты активисток женского медицинского образования с Академией носили неформальный характер, но круг поддержки расширился, и был найден источник финансирования проекта в лице семьи Шанявских.

Активность пионерок женского медицинского образования сопровождалась и поддерживалась позитивными дискурсивными тенденциями. В среде петербургской интеллигенции было распространено мнение («выстроенное» в том числе и на опыте участия сестер Крестовоздвиженской общины в Крымской войне) о предрасположенности женщин к медицинской деятельности в силу имманентно присущих женщине особенностей ее натуры – милосердии и сострадании.

Начальник Академии Н. И. Козлов (1869–1871), поначалу настроенный крайне негативно и заявивший, что женщины появятся в Академии «только через его труп», изменил свое мнение. Не только распространение демократических настроений сыграло в этом свою роль. На изменение воззрений Козлова могло повлиять получение второй золотой медали В. А. Кашеваровой-Рудневой в выпуске 1867 года. Оказало на него давление и стремление собственной дочери к медицинскому образованию, как и дочерей других высокопоставленных представителей этой сословной и профессиональной страты. Дочь Н. И. Козлова П. Н. Тарновская (состояла в браке с врачом-венерологом В. М. Тарновским) стала курсисткой первого набора, а затем врачом и известной общественной деятельницей, феминисткой. Дочь адмирала Казакевича Е. П. Казакевич-Стефановская также стала не только врачом, но и активисткой феминистского движения.

2 декабря 1867 года Медико-хирургическая академия подтвердила диплом Н. П. Сусловой, получившей образование за границей, предоставив ей диплом на звание женщины-врача; второй стала М. А. Бокова, также добившаяся права вторичной защиты своей диссертации и звания женщины-врача.

Так или иначе, но демократические верования российской интеллигенции, ее солидарные усилия по созданию высшего женского медицинского образования позволяют интерпретировать проект женских врачебных курсов как коллективные действия российской интеллигенции, как и все другие акции в поддержку высшего женского образования. Подтверждением может служить вывод историка Б. Б. Глинского:

На судьбе «Врачебных курсов» рельефно отразились веяния и течения русской общественной жизни, и он один, сам по себе, служит характеристикой и яркой иллюстрацией к истории нашего самосознания за последнее время[642].

В 1868 году Трубникова провела у себя на квартире совещание по вопросам преподавания на будущих женских врачебных курсах, на котором присутствовало 50 женщин – подписанток петиции с требованием открытия курсов и 43 профессора из Университета и Медико-хирургической академии. Председателем собрания был А. П. Наранович – в то время начальник МХА (1867–1869), секретарем собрания – профессор И. М. Сеченов.

Также встречается упоминание о собрании «рабочей группы» женского медицинского образования в рассказе о праздничном обеде в честь окончания Академии В. А. Кашеваровой-Рудневой в доме Тарновских в 1868 году. На этом обеде профессура Академии в лице Н. И. Козлова, В. М. Тарновского, М. М. Руднева, В. В. Сутугина, В. М. Флоринского и других после пламенной речи П. Н. Тарновской обсудила идею женских врачебных курсов при Академии[643]. С Козлова было взято слово, что он будет содействовать созданию курсов. Сутугин и Флоринский взялись за разработку программы.

Таким образом, крупные чиновники от медицины (А. П. Наранович и Н. И. Козлов) вошли в эту условную «рабочую группу» и в 1870 году вместе с членами Совета МХА Н. Ф. Здекауэром, А. Я. Красовским, ссылаясь на старинную инструкцию, обязывающую врачей просвещать повитух в «бабичьем деле», ходатайствовал перед военным министром Д. А. Милютиным об открытии при Академии курсов акушерок. Д. А. Милютин – просвещенный деятель эпохи Александровских реформ – полностью поддержал инициативу. Л. А. Родственная-Шанявская – богатая сибирячка, владелица золотых рудников, энтузиастка женского медицинского образования – пожертвовала на открытие курсов сумму в 50 тысяч рублей. Это решило дело. 6 мая 1872 года Высочайшим повелением пожертвование было разрешено принять и привести в исполнение предложение военного министра. В целом семья Шанявских пожертвовала на дело высшего женского медицинского образования около 1 миллиона рублей, включая средства на организацию Женского медицинского института.

Профессура Медико-хирургической академии поддерживала устремления своих слушательниц. На акушерских курсах негласно читался полный «мужской» курс медицины, несмотря на то что оплата за преподавание была существенно ниже: в 1872 году она составляла всего 700 рублей в год[644]. Тем не менее здесь преподавала профессура мирового уровня: А. П. Бородин (химия), А. П. Доброславин (гигиена), Н. П. Ивановский (общая патология и патологическая анатомия), А. Я. Красовский (акушерство), А. Я. Лавдовский (гистология), К. А. Раухфус (педиатрия), К. К. Рейер (оперативная хирургия, клиника), М. М. Руднев (патологическая анатомия), И. М. Сеченов (физиология), П. П. Сущинский (фармакология и рецептура), Н. В. Склифосовский (хирургия), В. М. Тарновский (венерология), О. А. Чечет (нервные болезни), Ю. М. Чудновский (терапия).

Отношение студентов к курсисткам было насмешливым, но в целом доброжелательным. Они называли их «зубрилками» и «парфетками»[645].

Группе поддержки врачебных курсов и самим курсисткам пришлось пройти через серьезное испытание: ажиотаж, раздуваемый охранительной печатью, слухи о том, что курсистки азартно по ночам режут трупы, носят в карманах внутренности, пьют чай из черепов и вступают в гражданские браки со студентами и т. д. Но публика была успокоена простым ходом – привлечением к деятельности курсов известных и статусных женщин-«патронесс» вроде М. Г. Ермоловой – вдовы генерал-майора, женщины светской, властной и авторитетной, с широкими связями, которая стала почетной инспектрисой курсов.

Средства курсов складывались из процентов с капитала, пожертвованного Л. А. Шанявской, годовой платы за обучение в 50 рублей и еще 50 тысяч рублей, дополнительно пожертвованных все той же Шанявской «на текущие расходы». С 1877 года военное министерство начало финансировать курсы в размере 10,5 тысячи рублей ежегодно с дополнительными единовременными субсидиями. Бюджет курсов доходил до 44 тысяч рублей в год, что было достаточным при использовании материальной базы Академии[646].

Возникли организации, обслуживающие курсы: «Общество вспомоществования слушательницам врачебных курсов» (1874) и «Общество для пособия слушательницам медицинских и педагогических курсов» (1874), которые собирали денежные средства традиционно благотворительным путем – через организацию концертов, балов, устройства лотерей и т. д. Так, «Общество пособия слушательницам» истратило за десять лет не менее 50 тысяч рублей, преимущественно на поддержание «недостаточных» курсисток[647].

По сословным и семейно-родственным каналам «рабочая группа» постоянно лоббировала вопрос о преподавании медицинского курса в полном объеме. В 1876 году такое разрешение наконец было получено. Курсы стали пятилетними и были переименованы в Женские врачебные курсы.

Одним из аргументов сторонников высшего женского образования стало постановление правительства от 21 мая 1873 года, обязывающее всех женщин-студенток, обучавшихся в Цюрихе, возвратиться в Россию не позднее 1 января 1874 года. В случае неподчинения власти грозили непризнанием дипломов и запретом на профессиональную деятельность[648]. Правительство было напугано революционной активностью женщин и контактами студенток с русской эмиграцией в Цюрихе. Поэтому все россиянки, обучавшиеся за границей, были огульно обвинены в том, что вместо науки они

увлекаются коммунистическими теориями свободной любви и под покровом фиктивного брака доводят забвение основных начал нравственности и женского целомудрия до крайних пределов…[649]

Женщины-медички обвинялись в особой безнравственности:

<…> некоторые из этих девушек пали до того, что специально изучают ту отрасль акушерского искусства, которая во всех странах подвергается и каре уголовных законов, и презрению честных людей[650].

Этот провокационный и нелояльный ход правительства к своим гражданкам был использован против него самого. «Рабочие», «руководящие группы», ходатайствующие об открытии Высших женских курсов и Высших врачебных женских курсов, получили дополнительные аргументы к своим требованиям. В итоге в сентябре 1873 года Высочайшим повелением была учреждена комиссия для составления проекта устава Высших женских курсов в Петербурге и Москве.

Медички – одна из наиболее активных профессиональных групп женского движения. Первый выпуск женщин-врачей состоялся в 1878 году и с момента выпуска начал инициировать действия по продвижению своей группы. Ими были выдвинуты требования предоставить женщинам-врачам право работать ординаторами, учредить нагрудный знак с аббревиатурой ЖВ – «Женщина-врач»[651] и отменить звание «ученая акушерка». В январе 1883 года правительство опять решило переименовать женщин-врачей в «ученых акушерок». Общее собрание женщин-врачей расценило эту акцию как умаляющую их профессиональные достижения. В результате протестных акций решение было отменено 18 февраля 1883 года и женщинам-врачам присвоили звание «врач женщин и детей». Шабанова оценила это с позиции коллективной женской идентичности и в терминах движения – «победа женщин над самым могущественным министерством <внутренних дел. – И. Ю.> России».

6 августа 1882 года по распоряжению нового военного министра П. С. Ванновского прием на женские врачебные курсы был прекращен с правом слушательниц завершить обучение. В конце 1886 года курсы перестали существовать. Женщины-врачи активно работали над проблемой их возобновления. Они собирали подписи под петициями, пропагандировали идею высшего женского медицинского образования в прессе, проводили кампанию по сбору средств. Цель была обновлена: не восстановить Женские врачебные курсы, а создать Женский медицинский институт. В кампании активно участвовали, воздействуя по своим каналам, Тарновская, Философова, баронесса Икскуль. Философова, например, в личной переписке доказывала старшему врачебному инспектору Л. Д. Рагозину и врачу И. В. Бертенсону общественную пользу женского медицинского образования[652].

Средства на женский медицинский институт собирали по всей стране. Опять последовало крупное вложение Л. А. Родственной-Шанявской (700 тысяч рублей). Государственный Совет дважды рассматривал вопрос и 26 апреля 1895 года утвердил устав института. Высочайшее повеление последовало 1 июня 1895 года. В результате Женский медицинский институт был открыт 14 мая 1897 года.

Так же как и при возобновлении Бестужевских курсов, вместо традиционного самоуправления – выборов директора и деканов, как это было на Женских медицинских курсах, – Женский медицинский институт вынужден был принять практику назначения начальства от министерства. Также обязательным было требование к курсисткам жить в институтском общежитии, деньги на которое также собирались по подписке по всей России.

Все эти строгости не остановили медичек, которые по-прежнему оставались передовой группой высшего женского образования и профессиональной самореализации женщин. Еще в 1896 году они начали кампанию за уравнение профессиональных прав женщин и мужчин-врачей и поставили перед собой задачу добиваться прав на профессорское звание и преподавание в высшей школе.

Высшие женские курсы (ВЖК)

Тактика лоббирования «группы Трубниковой», или, по словам неизвестной современницы, «маленькой кучки издательской артели»[653], привела к подписанию 9 апреля 1877 года Высочайшего повеления, разрешающего открывать в университетских городах Высшие женские курсы при содействии местных профессоров на имя одного из них. В Санкт-Петербурге ответственность и звание учредителя принял на себя профессор университета К. Н. Бестужев-Рюмин. 20 сентября 1878 года Высшие женские курсы были торжественно открыты. Практически одновременно с петербургскими ВЖК возникли в Киеве (1878). В Москве с 1872 года действовали Публичные высшие женские курсы профессора В. И. Герье, которые в 1900 году стали Московскими женскими курсами. В Казани с 1876 года действовали высшие женские курсы, которые первоначально были организованы по образцу курсов В. И. Герье, но после разрешения открывать женские курсы с университетскими программами на них были организованы два отделения и расширен круг преподаваемых дисциплин. Также был поднят вопрос о создании ВЖК в Одессе.

Высшие женские курсы стали университетами для женщин, но они не давали диплома и, соответственно, никаких прав. Одновременно с тем они были еще одним «узлом» женской сети, со своими лидерами, активом, участницами, группой поддержки.

Поскольку все высшее женское образование в России начиналось как частная инициатива и в этом статусе существовало при незначительной поддержке правительства, то вопрос поиска ресурсов стоял очень остро. Практически сразу возникла новая общественная инициатива – создание новых, «обслуживающих» общественных организаций – разного рода обществ по доставлению средств. В Петербурге это были «Общество вспомоществования слушательницам врачебных курсов» (1874), «Общество для пособия слушательницам медицинских врачебных и педагогических курсов» (1874), «Общество для доставления средств ВЖК» (председательница А. П. Философова, зарегистрировано 4 октября 1878 года), «Общество содействия женскому сельскохозяйственному образованию» (председательница Н. И. Долгова, 1891), «Общество для усиления средств Женского медицинского института» (председательница баронесса В. А. Икскуль, учредительное собрание состоялось в феврале 1896 года), «Общество вспомоществования слушательницам СПб. ВЖК» (председательница В. П. Тарновская, февраль 1898 года), «Общество содействия высшему образованию» (1908), «Общество попечения о Высших женских политехнических курсах» (председатель профессор Н. А. Белелюбский, 1906), «Общество изыскания средств для технического образования женщин» (Устав утвержден 20 марта 1905 года).

«Общество доставления средств Высшим женским курсам»

Петербургское «Общество доставления средств ВЖК» владело всем движимым и недвижимым имуществом курсов. Ежегодно общество собирало со своих членов порядка 22 тысяч рублей. С 1879 года оно добилось ежегодной субсидии от правительства в размере 3 тысяч рублей[654], с 1882 года Петербургская городская дума также начала выделять по 3 тысячи рублей в год. В 1885 году закончилось строительство первого здания для курсов, которое обошлось в 200 тысяч рублей, собранных из частных пожертвований, бессрочных займов и залога самого дома. В результате общество ежегодно тратило на погашение долга и содержание дома по 8–9 тысяч рублей против 13 тысяч рублей – суммы, в которую обходился наем и содержание помещения для ВЖК[655]. Таким образом, начав с суммы в 222 рубля 35 коп. (деньги, оставшиеся после закрытия Аларчинских и Владимирских курсов)[656], устроительницы «Общества доставления» довели активы курсов до 1,5 миллиона рублей к началу ХX века.

Подобные организации поддержки получили распространение по всей стране, в тех городах, где были созданы ВЖК. Они занимались поиском средств, лоббированием правительства и местных властей. Несмотря на то что в представлении многих современников курсы агонизировали все время своего существования, нужно констатировать тот факт, что ВЖК существовали с 1878 по 1917 год. Преподавала на курсах профессура с мировыми именами. В Петербурге ВЖК имели собственные здания (на 10‐й линии и на Среднем проспекте Васильевского острова) с кабинетами, лабораториями и общежитием. В 1914 году «Общество вспомоществования слушательницам ВЖК», «Общество окончивших курс наук на ВЖК» и «Общество для пособия слушательницам медицинских и педагогических курсов» купили участок земли за 400 тысяч рублей и построили на нем «Дом курсистки» – общежитие, которое было национализировано после Октябрьской революции[657].

Идея и устав «Общества доставления средств ВЖК» – интеллектуальный продукт и инициатива кружка Трубниковой. Эта организация возглавлялась комитетом из 12 лиц, избираемым общим собранием, который отвечал за всю хозяйственную деятельность ВЖК. В его первый состав вошли А. П. Философова (председательница), А. Н. Анненская, Г. В. Бардовский, Е. А. Боткина, А. Н. Герд, С. В. Ковалевская, О. А. Мордвинова, С. П. Рукавишникова, А. Н. Страннолюбский, В. П. Тарновская, М. К. Цебрикова.

«Общество содействия женскому сельскохозяйственному образованию»

Частная инициатива по организации женского сельскохозяйственного образования, нашедшая свое представительское лицо в виде профессора И. А. Стебута, образовала еще один инициативный «узел» женской сети. Деятельность «Общества содействия женскому сельскохозяйственному образованию», инициаторами которого в 1891 году выступили деятельница женского движения Н. И. Долгова и женщина-врач Е. Х. Маляревская, объединила усилия женской и научной общественности. Помимо профессора Стебута, от научной общественности в эту символическую группу вошли известные агрономы Д. Н. Прянишников, А. Н. Сабанин, А. Г. Дояренко и др. В актив Общества следует отнести и открытые им женские сельскохозяйственные курсы под Москвой, в Саратове и Киеве[658], которые кооперировались с Зозулинской женской практической школой сельского хозяйства и домоводства в поместье вдовы генерал-майора А. Н. Червонной (с 1888 года), Понемуньской женской школой домоводства и сельского хозяйства в имении баронессы А. И. Будберг (с 1889), Преображенской женской сельскохозяйственной школой в имении Н. Н. Неплюева (с 1891). Эти школы также действовали под «прикрытием» патронесс: супруги генерал-майора М. Н. Мариуц-Гриневой и вдовы тайного советника А. Н. Неплюевой. В 1904 году «Обществу содействия» удалось открыть в Петербурге Высшие женские сельскохозяйственные курсы, которые получили название Стебутовских. По уже отработанной схеме ответственность за курсы легла на профессора Стебута, фактическим директором курсов стала Н. И. Долгова.

Их деятельность сподвигла «русского сельского хозяина и государственного деятеля»[659], действительного статского советника, министра земледелия и государственного имущества А. С. Ермолова выступить с проектом организации женского сельскохозяйственного образования на государственном уровне[660] в целях решения проблем занятости женщин и из‐за запущенности сельского хозяйства страны «за недостатком добросовестных мужчин-управляющих». «Тем более, – выдвигал дополнительную аргументацию Ермолов, – что женщины привыкли на разных отраслях деятельности довольствоваться сравнительно малым вознаграждением»[661].

Женское коммерческое, техническое и педагогическое образование

Свой круг деятелей сложился вокруг идеи женского коммерческого образования. В 1896 году были созданы Профессиональная школа для образованных женщин (организаторша и владелица А. Н. Прокопе) и Женские коммерческие курсы П. О. Иванинцевой.

Техническое образование женщин продвигалось «Обществом по изысканию средств для технического образования женщин», костяк которого составили Стасова, Философова, Конради и Тарновская.

Своя группа сложилась вокруг женского педагогического образования. Ее усилиями и по инициативе Н. А. Вышнеградского в Петербурге в 1863 году открылись первые педагогические курсы на базе Мариинской гимназии, а в 1883 году – Высшие женские педагогические курсы, которые в 1903 году были преобразованы в Женский педагогический институт.

События 1905 года подорвали позицию правительства в деле охранения университетов от женского элемента. Университеты практически повсеместно начали принимать женщин на правах вольнослушательниц. В 1907–1908 учебном году их насчитывалось 1690 человек в шести университетах (Петербургском, Московском, Харьковском, Киевском, Казанском и Юрьевском (Дерптском)).

Спад протестной волны привел к новому откату с завоеванных позиций в области женского образования. 1 августа 1907 года министр народного просвещения П. М. фон Кауфман предписал объявить вольнослушательницам, что они не могут быть допущены к выпускным экзаменам. Проект нового университетского устава, отредактированный лично министром, сильно повысил требования к вольнослушательницам. 21 мая 1908 года новый министр просвещения А. Н. Шварц издал циркуляр, согласно которому вольнослушательницы и вовсе должны были покинуть университетские стены[662].

Борьба вышла на новый уровень, были предприняты новые методы воздействия: анкетирование членов Государственной Думы, университетской профессуры, участников съезда печати по вопросу целесообразности и законности деятельности правительства. Обсуждение проблемы вольнослушательниц в прессе принесло частичный успех. Правительство разрешило закончить курс только тем, кто уже учился. По сути дела, тем, кто и инициировал эту борьбу.

Высшее женское образование по-прежнему оставалось инициативой и делом женского движения. Это был видимый результат деятельности движения по реализации принципа равноправия в образовательной сфере.

В начале ХX века произошло расширение образовательных возможностей для женщин. Открылся медицинский факультет на Московских ВЖК (бывших курсов Герье), юридический – на Бестужевских курсах в Петербурге; были созданы ВЖК в Харькове, Одессе, Тифлисе, Томске. В Москве открылись Юридические курсы В. А. Полторацкой, Высшие женские богословские курсы. В Петербурге – Женский медицинский институт, Женские педагогические курсы, Историко-литературные и юридические курсы Раева, Юридические курсы Песковской, Естественно-научные курсы Е. А. Лохвицкой, Высшие женские политехнические курсы.

За всеми ними стояла инициатива женских «рабочих» или «руководящих групп», прямо или косвенно поддерживаемых движением. Томские женские курсы, например, открылись благодаря инициативе «Общества для доставления средств Сибирским ВЖК» (председательница М. Гонгатти). Харьковские ВЖК были созданы по инициативе «Общества взаимного вспоможения трудящихся женщин». Высшие женские политехнические курсы в Петербурге – по инициативе Прасковьи Ариан (председательница учредительной комиссии курсов). Директором политехнических курсов стал профессор Н. Л. Щукин. Председателем «Общества попечения о Высших женских политехнических курсах» – профессор Н. А. Белелюбский.

Открывались частные учебные заведения, куда принимались лица обоих полов: Психоневрологический институт, созданный В. М. Бехтеревым, и Вольная высшая школа П. Ф. Лесгафта в Петербурге.

В женской прессе обсуждалась правительственная политика, направленная на поддержание неравенства полов в образовании. «Женский вестник» сравнил финансирование Женских политехнических курсов и Санкт-Петербургского политехнического института, в котором обучались только мужчины. На Женские политехнические курсы из казны отпускалось 12 тысяч рублей в год, на Политехнический институт – 1 миллион рублей государственных денег. При появлении нового органа законодательной власти – Государственной Думы – проблема доступности высшего образования для женщин была переосмыслена под тем углом, что главная причина такого положения дел – политическое бесправие женщин[663].

Только в 1915 году произошло юридическое уравнение прав «женских курсов» с мужскими институтами. По данным того же «Женского вестника», в стране к этому времени насчитывалось 28 специальных высших учебных заведений для женщин[664]. В 1917 году из 59 высших учебных заведений, организованных общественностью и частными лицами, 30 предназначались только для женщин, 27 – для лиц обоего пола и 2 – для мужчин[665]. Это был видимый успех движения и реализация им поставленной цели – создания условий для экономической и гражданской полноценности женщин. До конца своего существования дореволюционное женское и феминистское движения осуществляли коллективные действия в поддержку высшего женского образования.

Женское движение XIX века руководствовалось идеей о ценности женской личности для общественного прогресса и ставило своей целью расширение гражданских прав и свобод женщин в экономической, культурной, общественной сферах. Для достижения этой цели был выбран путь получения женщинами качественного образования, необходимого для вхождения в новые сферы деятельности, усвоения ими новых социальных ролей и благодаря этому – повышение статуса женщин в обществе. Путь этот пролегал через создание средних и высших образовательных учреждений для женщин, формирование инфраструктуры жизни образованной женщины, самостоятельно зарабатывающей себе на жизнь. Все легальные средства признавались годными.

В результате женское движение стало реальностью в общественной жизни страны. Оно институализировалось как особая разновидность благотворительной деятельности женщин в интересах женщин. Движение начального этапа, выступающее за женское образование, равное мужскому, за право женщин на труд, на участие в общественной жизни (избирательные права еще не имелись в виду), за равенство в браке, было признано в обществе. Активисток движения этого периода называли «деятельницами по благотворению и просвещению». В результате их деятельности изменилось восприятие женских проблем и многие из них стали решаемыми.

Появившиеся с начала 1860‐х годов «новые женщины», «шестидесятницы» – писательницы, журналистки, издательницы, женщины-врачи, переводчицы, общественные деятельницы – в рамках общеинтеллигентских освободительных (генерализированных) верований развивали идеи женской эмансипации. Эти женщины появились в конторах, издательствах, начальных школах, мастерских, реализуя свое право на труд и ломая представления о «приличном» дамском поведении, ломая патриархатные устои традиционного российского общества.

К концу XIX века, когда общественность заговорила вслух о конституции, о всеобщем избирательном праве, стало очевидным, что понятие всеобщности на женщин не распространяется. Пути русской интеллигенции стали расходиться по признаку пола. Даже самые прогрессивные общественные деятели считали политические права женщин чем-то немыслимым. Равные права для женщин в представлениях «передовой интеллигенции», да и многих самих образованных женщин, означали право на высшее образование, на самостоятельный заработок, высокий статус в семье. Например, как свидетельствовала Е. Н. Водовозова, известный педагог и прогрессист К. Д. Ушинский «лишь в достижении женщиной высшего образования видел альфу и омегу женского равноправия, его конечную цель и предел»[666].

Выводы

Цикл развития и результаты первого этапа движения

Единой модели жизненного цикла общественного движения нет и не может быть, так как все модели являются результатом исследования конкретных движений с главными определяющими в виде политических, социально-экономических и культурных контекстов. Это наглядно видно на примере женского движения России, два этапа которого имеют различные циклы своего развития.

Первую фазу первого этапа женского движения в России (середины 1850‐х – начала 1860‐х годов) можно определить, воспользовавшись терминологией О. Рамштадта, как латентную. Она характеризуется становлением консенсуса среди недовольных категорий граждан и поляризацией граждан и власти. Протест адресуется и представителям власти, и социальной системе в целом. В первой фазе развития российского женского движения были сформулированы проблемы определенных социальных групп женщин: женщин низших слоев, женщин-дворянок, несправедливость по отношению ко всем женщинам, недооценка их роли в обществе. Этот процесс осознания и формулирования проблем женщин как большой социальной группы развивался в ситуации социально-экономического и политического кризиса и общедемократического подъема и был в значительной степени им инспирирован. Движение определило свою «целевую группу» – женщин – и выработало подходы к решению их проблем, обосновав свою деятельность доводами практического и идейного характера.

Вторая фаза (начало 1860‐х – конец 1880‐х годов) характеризуется формализацией движения, то есть созданием его организационных структур. Движение становится активным субъектом коллективных действий.

Третья фаза (конец 1880‐х – 1905 год) – время институализации движения, то есть приспособления движения к существующим социальным институтам.

Женское движение России 1858–1905 годов институализировалось в общественном сознании как благотворительное и благотворительно-просветительское. Это верно не только для обеих столиц, памятуя, что женское движение в начале своего пути по определению было столичным и элитарным, но еще в большей степени это верно для провинции. Процесс аккумуляции активности женщин в интересах женщин как специфической социальной группы, смешение феминистских идей о социальной справедливости в отношении женщин и христианских идей о милосердии, установление связи между социальными и культурными процессами – все это характерно для пореформенной России. В провинции этот процесс протекал еще более выразительно. На место «умилительной дамской филантропии», осмеянной участницами женского движения, пришло понимание и рациональное объяснение причин «недостаточности» тех или иных социальных групп. Старые подходы «дамского благотворения» – практика оказания материальной помощи и личного покровительства – были замещены сознательной социальной и культурно-просветительной работой, которую можно определить как социальную работу, как деятельность, направленную на реабилитацию и поддержание женщин. По сути, женское движение само стало институтом социального призрения. Оно создавало образовательные учреждения для женщин различных слоев и групп, формировало свою попечительскую систему. Тема провинциальной благотворительности активно исследуется в последние годы[667]. Это вселяет надежду на то, что в ближайшее время появится возможность более широко и качественно рассмотреть феномен женской активности по преобразованию общества и формированию идентичности женщины-гражданки.

Движение, развивавшееся в закрытом обществе с сильным политическим режимом (с режимом, преодолевшим кризис), не имело другого пути развития, кроме институализации, что вело его к логическому завершению. На практике это вылилось в кризис движения на рубеже 1880–1890‐х годов. Лидеры и активистки движения продолжали поддерживать созданную ими институциональную структуру движения: многочисленные образовательные курсы для женщин, общежития, дешевые столовые, «очаги» для детей работающих женщин, биржи труда, кассы взаимопомощи, стипендиальные фонды и т. д. Но участницы движения первого призыва стали к этому времени женщинами преклонного возраста, а молодых участниц движения идеология благотворения как платформа их деятельности не устраивала. А. В. Тыркова поставила диагноз: отсутствие «подлинной идеологии» не привлекало в женское движение «женщин с демократическими общественными стремлениями», лозунги 1860‐х годов – право на труд, на знание, на свободу чувств и действий – уже были исчерпаны[668]. Стал актуальным вопрос об участии женщин в государственной и политической деятельности.

Вопрос идеологии и стратегии движения стал решающим для дальнейшего существования движения. Со всей очевидностью оформилась потребность в обсуждении, формулировке, осмыслении проблем своей социальной группы. По сложившимся традициям в российском женском движении любые коллективные действия, действия по мобилизации консенсуса развивались через организацию формальных структур, то есть через создание и деятельность организаций движения. Поэтому группа участниц движения предприняла попытку организационного оформления нового женского пространства – «порождающей среды» в виде женского клуба. Эта инициатива встретила сопротивление со стороны правительства, которое пыталось удержать женскую активность в форме институализировавшейся благотворительности.

Проект женского клуба Министерство внутренних дел запретило самым решительным образом. Эта «рубежная» организация, в уставе которой были зафиксированы цели саморазвития женщин по типу современных групп роста сознания и обсуждение проблем женщин, смогла зарегистрироваться лишь благодаря высоким личным связям ее устроительниц и только под видом благотворительного общества. В угоду властям предержащим оно было названо «Русским женским взаимно-благотворительным обществом». Благодарность и включение в почетные члены «Вз.-благ. общества» фрейлины Ее императорского величества Е. С. Озеровой за «неоценимые услуги»[669] наводят на мысль об уровне использовавшихся связей для получения разрешения. Организация эта стала базовой для воплощения многих последующих инициатив и коллективных действий женского движения. В Москве создание подобной организации не увенчалось успехом.

Женское движение России первого этапа относится к общим движениям. Каждому типу общественного движения соответствуют свои критерии успеха и свой тип результативности.

Общие движения, по Г. Блумеру[670], формируют новые культурные нормы и ценности, в отличие от специфических движений, которые имеют конкретные цели. Поэтому говорить о результативности общих движений сложно. Показателем их результативности может служить факт усвоения обществом ценностей, постулируемых движением. Но некоторые конкретные его результаты все же можно выделить.

К ним, безусловно, относится создание институциональной структуры движения. Ее составили высшие и средние женские учебные заведения, общежития, женские издания, женские трудовые артели и другие организации самозанятости, организации поддержки и взаимопомощи, социального призрения женщин различных социальных групп. Структура движения в дальнейшем послужила организационной основой для его второго этапа – феминистского. Женские организации, выросшие по типу самодеятельных низовых организаций, замещали собой отсутствующие государственные структуры социальной помощи женщинам и решали проблемы государственного уровня.

Сложилась ролевая структура движения, то есть сформировался круг лидеров, активисток, группы поддержки движения и самые широкие круги «клиентов» движения. К «клиентам» движения относятся лица, непосредственно не принимавшие участие в движении, но, по своему положению в структуре общества, кровно заинтересованные в его существовании. В первую очередь это курсистки, женщины, проживавшие в общежитиях, и т. д.

Участницы движения приобрели организационный опыт, выработали солидарность. Р. Стайтс писал, что русские феминистки только ждали подходящего случая, чтобы продемонстрировать свой опыт ведения агитации и свою солидарность, который им представился в январе 1905 года[671].

Политическая система страны стала откликаться на запрос женщин. «Женский вопрос» институализировался на уровне государственной проблемы, требующей определенных действий правительства. Под давлением движения правительство вынуждено было принимать решения, медленно меняя законодательство и устоявшуюся практику в отношении этой социальной группы. В первую очередь это относится к вопросам труда, занятости и образования женщин. Примером может служить финансирование женского образования, которое, хотя и в незначительной степени, но все же имело место.

Результативность общего движения в виде культурно-социальных изменений (латентные результаты по Дж. Гусфилду) была значимой и имела серьезные отдаленные последствия. Движение способствовало ломке традиционных культурных стереотипов женского и мужского поведения, размыванию жестких гендерных ролей, изменению общественного мнения о женщинах. В российском обществе за почти полувековой период (1858–1905) существования движения изменились системы ценностей, норм, ожиданий в отношении женщин, особенно в сфере женского труда, женского образования и семейно-брачного поведения женщин. Интеллигенция приняла идеи женского равноправия.

Ярким примером тому может служить инцидент с журналом «Век». В 1861 году редактор журнала П. И. Вейнберг под псевдонимом Камень-Виногоров опубликовал статью «Русские диковинки», в которой иронизировал по поводу женской эмансипации. Поводом для фельетона послужило чтение статской советницей Е. Э. Толмачевой произведения А. С. Пушкина «Египетские ночи» на благотворительном вечере в Перми. После декламации Е. Э. Толмачева произнесла речь, в которой заявила, что ничто не развращает девиц так, как аскетически-растленное воспитание без знакомства с науками и жизнью[672]. Охранительные настроения дорого стоили Виногорову. М. Л. Михайлов отреагировал статьей «Безобразный поступок „Века“». В. С. Курочкин откликнулся сатирическим стихотворением «„Египетские ночи“ и Петербургские фельетоны (импровизация)»[673]. Ф. М. Достоевский с высоты своего авторитета заявил:

много <у нас. – И. Ю.> и г. Виногоровых, и поэтому женщине выходить перед ними с чтением «Египетских ночей» значит выходить на бой[674].

В результате всеобщего порицания тираж журнала сократился за год с 50 тысяч до 192 экземпляров[675], и Вейнберг был вынужден его закрыть. Этот случай показывает, что эмансипационные практики женщин были поддержаны «передовой общественностью», что демократическая интеллигенция и пресса чутко реагировали на проявление охранительных тенденций и жестко репрессировали их.

Таким образом, женское движение первого этапа (1858–1905) предстает как движение, ориентированное на изменение ценностей и норм общества. Движение в рамках общего потока социальных изменений формулировало и развивало конкретные специфические цели женщин как большой социальной группы, меняя культурные практики – язык и дискурс в отношении женщин и всего женского, модели женственности. Движение сформировало тот культурный дрейф, который позволил оформиться специфическому движению женщин – феминизму.

Часть II. Второй этап женского движения России (феминистский): 1905–1918

Глава 3

Внешние факторы развития женского движения. 1905–1914

Введение цензового избирательного права в России

Вступление женщин на арену политической деятельности и борьбы было встречено менее дружественно, чем вступление мужчины. Против нее были все консервативные силы общества и большинство прогрессивных групп, кроме самых радикальных.

Н. Котляревский

События 1905 года имели глобальные последствия для империи. Такие документы, как Манифест от 6 августа 1905 года о создании «законосовещательного установления», указ о создании Государственной Думы, положения о выборах депутатов[676], Манифест «Об усовершенствовании государственного порядка» от 17 октября 1905 года, даровавший «незыблемые основы гражданской свободы», изменили структуру политических возможностей в российском обществе и определили направление изменений гендерной стратификации.

Избирательный закон нарушил баланс гендерного политического равенства в российском обществе – равенства в бесправии. Согласно Положению о выборах[677], избирательное право не было всеобщим. Ст. 6 Положения исключала из числа избирателей «лиц женского пола, лиц моложе 25 лет, обучающихся в учебных заведениях, военнослужащих армии и флота, состоящих на действительной военной службе, бродячих инородцев и иностранных подданных»[678]. Таким образом, из электорального процесса исключались все женщины независимо от их социального статуса, а также студенчество и армия. И хотя введенные цензы – возрастной, оседлости – действовали в то время в «большинстве развитых стран мира»[679], российские равноправки тем не менее поставили проблему гражданских прав женщин как большой социальной группы перед новой законодательной властью.

В послании к Государственной Думе это звучало так:

Правительственными актами от 6 августа, 17 октября и 11 декабря половина населения России лишена права голоса в общем для всех граждан деле, признана неправоспособной и отнесена к категории несовершеннолетних и бесправных существ[680].

В то же время введение избирательного права сформировало принципиально новые политические и организационные возможности для развития общественных движений: политическая система стала более открытой. Электоральная политика сделала возможным легитимное представительство оппозиции в органах власти и изменила масштаб политических отношений в стране.

После провозглашения Манифеста 17 октября наступил период бурного образования партий, союзов, группировок в самых различных кругах, средах, социальных группах. Организации создавались помещиками, крестьянами, буржуазией, интеллигенцией, земскими деятелями. Весь спектр политических интересов от крайне правых до крайне левых был представлен политическими организациями, шел процесс формирования партий. К 1905 году организационно оформились социал-демократы (1898), социалистические революционеры (1902), был создан «Союз освобождения» (1904), Союз Союзов (1905).

В «политическую весну» русского либерализма – время сплочения либеральной оппозиции (зима 1904 – весна 1905) – женская тема в лагере либералов не звучала. Робкие попытки некоторых женщин поставить проблему гражданских и политических прав женщин в повестку дня оппозиции – на съезде земских деятелей (ноябрь 1904 года)[681], в выступлениях на политических банкетах – ситуацию не изменили[682]. Проблема по определению не входила в сферу интересов либеральной интеллигенции.

Женские организации «первого призыва» еще не определились в новой ситуации. Например, они не поддержали тех провинциалок, которые приехали на съезд земцев в Петербург с идеей гражданского равноправия женщин и искали поддержки у петербургских женских обществ. Русское «Вз.-бл. общество» в 1904 году по-прежнему поднимало вопросы о наследственных правах и снятии паспортных ограничений с женщин, отражая тем самым интериоризированные российским обществом представления о женских правах. Тактика, лидерский потенциал «Вз.-бл. общества», как и других женских организаций, были созвучны ушедшему времени.

Новые веяния требовали новой постановки вопроса, новых идей, новых тактик и, главное, новых лидеров, способных сформулировать и реализовать задачи, использовать появившиеся ресурсы и возможности. Другими словами, движению требовался новый поколенческий призыв. Это и произошло.

В Петербурге в 1904 году по инициативе врача и феминистки М. И. Покровской стал выходить журнал «Женский вестник». Еще раньше ею было создано «Женское гигиеническое общество» (1902), которое должно было сотрудничать с Городской думой и земством по охране народного здравия и следить за соблюдением санитарного режима в городе (через возбуждение судебных исков и подачу жалоб в городское самоуправление по поводу нарушений). В него в основном вошли женщины-врачи: А. К. Величко, В. Н. Лагутина, С. В. Лозина-Лозинская, М. К. Лундберг, А. В. Сташенко[683].

К этому времени социальную базу женского движения составляли уже десятки тысяч образованных женщин: учительниц, врачей, фельдшериц, журналисток, писательниц, культурниц (устроительниц школ, библиотек, больниц), которые смогли выдвинуть из своих рядов новых лидеров.

Новое поколение равноправок в качестве одной из актуальных проблем движения поставило проблему пробуждения политического сознания женщин, чего было бы невозможно достичь без формирования коллективной женской идентичности.

Изменения в движении в условиях политического подъема шло интенсивно. Нарастание протестной волны зимой – весной 1905 года не могло оставить образованных женщин среднего класса безучастными. Они откликнулись приходом в политику:

<…> женщины встрепенулись повсеместно, во всех городах заговорили об одном и заволновались одной мыслью – отвоевать политическое равноправие, послать своих представительниц в Учредительное собрание и отстоять через представительство их равноправие во всех областях[684].

Женщины требовали участия в «общественном переустройстве» на началах полного равноправия и справедливости: на выборах в будущие уездные и губернские земства и городские самоуправления, в Государственную Думу; они искали допущения к участию в предстоящем Собрании уполномоченных, к работе в комиссиях по реформе средней школы. Вновь были подняты требования об уравнении прав женщин в сфере образования, в частности в праве заниматься всеми видами научного и профессионального труда, в том числе служить в правительственных и общественных учреждениях (в контрольной палате, казначействах, отделениях государственного банка, в волостных учреждениях).

Не только в столицах, но и в других крупных городах империи была зафиксирована женская активность. Петиции из Минска, Одессы, Кишинева, Саратова, Варшавы, Гельсингфорса полетели в губернские собрания, городские управы, в Совет министров[685]. В 1905 году женские собрания и митинги с требованием «полноправных избирательных прав» (активных и пассивных) прошли в Воронеже (11 января), в Саратове (12 марта), в Харькове (27 марта), в Минске (4 апреля), в Херсонской губернии (апрель), в Ялте (21 апреля)[686].

Женщины средних классов пришли в политические организации (например, в «Союз освобождения»), вступали в политические партии (эсеров и социал-демократов) и мучительно решали проблему выбора между женскими организациями и партиями «левой» ориентации. Что правильнее – объединяться в женские организации для работы по достижению избирательных женских прав или предоставить решать этот вопрос радикальным партиям, признающим равноправие всех людей?[687] Достаточно ли только одних деклараций и программных заявлений партий? Как относиться к тому, что среди московских социалистов бытует мнение, что участие женщин на выборах в Учредительное собрание увеличит силы противников?[688]

Феминистки нового призыва критически осмысляли позицию радикальных партий в вопросе политического участия женщин. «Отношение к женскому вопросу <левых партий. – И. Ю.> с усмешкой», осмеяние его равноправки воспринимали как момент политический и требующий специальной работы непосредственно с женщинами, которые привыкли много работать, но «не привыкли говорить, заявлять, требовать»[689]. «Сегодня-завтра они прочтут или услышат, что женский вопрос что-то смешное <…> и еще более затемнится их понятие о правах», – обозначили они проблему[690]. Равноправки считали необходимым встроить «женский вопрос» в общероссийскую политическую повестку дня.

Поэтому среди партий, союзов, группировок, консолидирующихся на основе самых разных интересов – сословных, экономических, идеологических, региональных и других, – появились и первые политические объединения на основе «полового», в терминологии того времени, принципа. Новые женские организации имели «политическую платформу», то есть определили свои политические требования. Главным политическим требованием было требование избирательных прав для женщин, необходимое для их участия в законодательном процессе, во всех преобразованиях и реформах.

В начале 1905 года петербургское «Общество вспоможения окончившим курс наук на ВЖК» выдвинуло политическое требование – реформы государственного строя на началах представительной власти, свободно избранной путем всеобщей, равной, тайной подачи голосов. Активистками общества были А. К. Диксон, Л. И. Дитерикс, А. В. Лучинская, М. И. Недашенко, Е. П. Попова, А. Е. Середобина, Е. Н. Щепкина, М. М. Янчевская и др.[691]

В феврале 1905 года в Москве оформилась группа женщин интеллигентных профессий, передавших в комиссию по составлению проекта об улучшении государственного строя при Московской городской думе петицию с требованием активного и пассивного избирательного права для женщин. Под петицией подписалось более 5 тыс. женщин. Ответа на петицию не последовало.

Одновременно с тем москвички разрабатывали устав и платформу новой организации. Это было начало Союза равноправности женщин. Первыми инициативами еще не заявившей о себе организации были кружки по распространению образования среди работниц, ознакомление с теоретической постановкой «женского вопроса» на Западе, изучение положения крестьянки, деятельность по поддержанию Лиги мира. Первыми активистками были А. Успенская, Л. Н. Рутцен, З. С. Мирович (Иванова), княгиня Голицына, О. Н. Якушкина, учительницы Н. А. Гольцева, М. А. Чехова, С. В. Берви, Е. А. Реформатская, А. Н. Шереметьевская, С. Ф. Червинская и др.

Московская группа также встала перед выбором женщин того времени: либо создавать «женскую организацию», либо «политическую организацию женщин», в которой широкие демократические требования и политическая активность по их достижении сочетались бы с деятельностью в интересах женщин как социальной группы. Вторая позиция получила развитие.

В апреле 1905 года в Петербурге состоялся первый в России женский митинг, на котором в полный голос прозвучало требование политического равноправия.

В апреле того же года в Московскую городскую думу было подано очередное заявление с 955 подписями москвичек. В заявлении излагалась просьба к гласным Думы выступить защитниками женщин, когда их «призовут для обсуждения вопросов государственного устройства на основании Высочайшего рескрипта 18 февраля»[692], и признать всеобщее избирательное право без различия пола. Думцы ответили отказом.

Ситуация «выпадения» женского движения из обоймы легитимных участников электорального процесса, невозможность женщин влиять ни на исход выборов в органы власти, ни отстаивать интересы своей социальной группы послужила толчком к пересмотру целей движения, тактик, коллективных действий. Таким образом, 1905 год стал рубежным для женского движения.

То, что идея равных избирательных прав женщин не поддерживалась даже в кругах передовой либеральной интеллигенции и оценивалась как утопия, стало очевидным уже в 1890‐х годах. «Женские права» интерпретировались как право на высшее образование, на труд, на равное с мужчиной наследное право, на расширение прав женщин в семье, то есть рассматривались в рамках пресловутого «женского вопроса». Именно в такой трактовке права женщин были интериоризированы русской интеллигенцией.

В первую очередь этому способствовало распространенное мнение, что стремление женщин к образованию и общественному труду – это получение возможности для «честного» выживания в условиях пореформенного времени и имплицитно приписываемой женщинам цели реализации материнства и поддержания детства. Интересы общества при такой постановке вопроса виделись в распространении «просвещенного материнства». Создание системы высшего и среднего женского образования, успех некоторых женщин в профессиональной деятельности, их появление на земской и думской службе, где они восполнили потребность в кадрах врачей и учителей, – все это было воспринято общественным мнением как решение «женского вопроса». Причем он был решен малой кровью, усилиями, в первую очередь, самих женщин. Теперь женщины могли зарабатывать себе на жизнь, и их позиции на рынке труда не представляли угрозы «общественным устоям», то есть принципам распределения власти.

Тот факт, что права женщин на образование и труд законодательно не были закреплены и что законодательство носило дискриминационный характер по отношению к женщинам, так и не стал предметом общественной дискуссии в либеральных кругах. В отношении труда женщин действовало постановление «о службе женщин», принятое еще при Александре II в 1871 году, которое призывало поощрять их на педагогическом и отчасти на медицинском поприще, на службе по телеграфному ведомству, счетоводной части и в Ведомстве императрицы Марии Федоровны. Прием женщин на службу в прочие правительственные и общественные учреждения был запрещен. Механизма исполнения этого постановления не было. Поэтому, несмотря на признание высшего женского образования, постоянного государственного обеспечения его не было, и в масштабе страны оно было доступно лишь единицам. Женщины-врачи получали вместо дипломов временные свидетельства без указания профессии, выпускные свидетельства ВЖК не приравнивались к университетским дипломам. Кроме того, женщины-врачи не были включены в списки врачей, имеющих право практики и право на обслуживание аптеками, что делало их неконкурентоспособными с мужчинами-врачами. При приеме женщин на службу от них требовали более высокого образовательного уровня, чем от мужчин, при этом соблюдалась процентная норма приема женщин. И даже пробившись на службу, женщины получали меньшее жалованье: обычно 1/3 или даже 1/4 заработка мужчин, работавших на тех же позициях. От женщин-служащих требовали «прозрачности» личной жизни – их право на частную жизнь нарушалось. В провинции практиковался запрет на замужество для учительниц, в столице он был введен официально в 1897 году. К женщинам относились не как к специалистам, а как к представительницам пола.

Таким образом, реализация права на высшее образование не привела к «естественному» и равноправному включению женщин в ряды профессиональной интеллигенции, к равноправию на рынке труда. Для решения проблем трудоустройства женщин по-прежнему требовалась поддержка специальных организаций в виде разного рода обществ вспоможения и женских сетей. Задача поддержания малообеспеченной и бесправной женской трудовой интеллигенции оставалась актуальной. Активистки уже поняли, что проблемы, поднимаемые движением, автоматически не решаются. Основной причиной «несправедливости» в отношении женщин, барьером на пути к равноправию они определили отсутствие женщин во властных структурах на уровне принятия решений. Только преодоление этого барьера, по мнению активисток движения, открывало реальные перспективы равноправия. «Не ждите великодушия ни от кого, защищайте сами свои права, ставьте людей в невозможность господствовать над вами, оградите себя законами!»[693] – призывала одна из деятельниц движения А. А. Кальманович.

Мужская интеллигенция считала эти притязания чрезмерными. Равные избирательные права представлялись нарушением «основного человеческого разделения занятий», разрушением «основы цивилизации»[694]. Самое прогрессивное мнение о перспективах женщин в электоральном процессе заключалось в принципиальном признании принципа «всеобщности избирательных прав». Но при этом утверждалось, что «в данный момент» в виде «временной меры» и по «практическим соображениям» его следует распространить только на мужское население[695].

Перед активистками движения встала проблема собственного выхода на политическую арену, предъявления обществу проблем своей социальной группы, получения избирательных прав. Стержневой идеей была та, что «женщина до тех пор будет только рабою мужчины, а не самостоятельным человеком, пока законы, регулирующие ее деятельность, будут издаваться без ее содействия»[696].

Возникла необходимость в идеологии не благотворительно-охранительного характера, а наступательного. Собственно, только такого рода идеология могла вывести движение на новый уровень, обосновать его властные притязания. Помимо разработки идеологии, встала проблема внедрения ее в массовое сознание.

С этого момента движение приобретает конкретный, или специфический, характер (H. Blumer[697]). Специфичность его выражалась в четко сформулированной цели: достижение избирательных прав для женщин.

Создание женских организаций как «порождающих сред» под конкретные цели было апробированным путем в русском женском движении. Эта практика была продолжена. Но, кроме того, появилась потребность в расширении репертуара коллективных действий. Новая цель требовала новых решений, тем более что с развитием демократических институтов в стране появились новые возможности и ресурсы, которые нужно было осваивать.

Стабильность движения, институциализация его некоторых структур, таких как высшие и средние женские учебные заведения, женские общества, женские журналы, составили организационную и материальную базу нового этапа движения.

К 1905 году движение уже обладало значительными вещественными и невещественными ресурсами. К первым нужно отнести собственные здания (например, учебные корпуса и общежития Высших женских Бестужевских курсов, Женского медицинского института, «Вз.-благ. общества», «Общества доставления дешевых квартир»), арендованные квартиры для женских организаций, которые десятилетиями занимали одни и те же помещения (как, например, квартира «Вз.-благ. общества» на Спасской улице), а также финансы и материальные ценности.

Невещественные ресурсы составляли лидеры и участницы движения, которые работали в каждой женской организации и которые имели опыт, организационные навыки и связи; «клиентки» движения, которые были кровно заинтересованы в его стабильности и успешности, а также их солидарность, ценности, нормы и, собственно, сами организации движения.

Так, в ситуации новых политических и организационных возможностей произошло переосмысление целей движения. Появились новые организации, манифестировавшие цели нового этапа – политические. «Старые» женские организации корректировали свои уставы, меняли структуру. «Вз.-благ. общество», например, в 1906 году открыло отдел избирательных прав женщин.

В то же время наряду с задачей-максимум ставились и задачи-минимум. Например, требования феминисток в области образования в начале века включали в себя:

– выравнивание программ женских и мужских гимназий;

– право на поступление в государственные университеты.

В сфере занятости были выдвинуты следующие требования:

– право продвигаться по всем ступеням юридической карьеры (при наличии юридического образования);

– право избрания на должность присяжных поверенных наряду с мужчинами;

– право занимать должности инспектрис, попечительниц, преподавательниц по всем предметам в женских учебных заведениях;

– равные права с мужчинами-врачами для женщин-врачей;

– уравнение зарплат, льгот, наград и пенсий с мужскими;

– право занимать одинаковые должности с мужчинами во всех общественных учреждениях[698].

Мобилизационный контекст движения

Женщинам полагаться не на кого, они должны надеяться на свои собственные силы и в момент подъема общественного <…> бороться за свои права, собираться в общества, союзы, организации, выражать свой протест.

Первый женский календарь на 1906 год

Значимыми социальными институтами для генезиса женского движения второго этапа – для русского суфражизма и феминизма – выступили институты политических партий, законодательной (Государственная Дума), исполнительной (правительство, земства) и судебной власти, институты прессы, литературы, а также идеология и инфраструктура «старого» и «нового» женского движения. Вышеописанные события национального масштаба послужили толчком к адаптации и развитию феминистской идеи на отечественной почве. Феминистская мысль обосновала требование избирательных прав для женщин всех социальных классов и статусов и стимулировала появление новых женских организаций.

Новыми женскими политическими организациями феминистской ориентации были: Союз равноправности женщин (1905), Женская прогрессивная партия и Женский клуб при Женской прогрессивной партии (1906), Женский политический клуб (1906), Российская Лига равноправия женщин (1907), Петербургский женский клуб (1908), «Общество охранения прав женщин» (1910), Всероссийский женский совет (1917).

Достижение для женщин избирательных прав, равных мужским, с 1905 года стало главной целью российского женского движения и русского феминизма. Только получение избирательных прав открывало, по мнению участниц движения, реальные перспективы равноправия. А полноценное женское представительство в политической системе страны рассматривалось ими как необходимая составляющая процесса демократизации общества.

Властные притязания женщин, деятельность женских организаций по достижению поставленной цели, дебаты о наличии общеженских интересов внепартийного характера и вовлечение в движение женщин разной партийной принадлежности, работа с женщинами низших слоев – все это вызывало реакцию противодействия со стороны ряда партий и политизированных союзов, в том числе и тех, которые оценивались равноправками как потенциальные союзники.

Отношение партий к женскому движению

Все партии, включая самые левые, более чем равнодушны к женскому вопросу.

А. Тыркова

Еще тогда я впервые поняла, как мало заботилась наша партия о судьбе русских работниц, как незначителен был ее интерес к женскому освободительному движению.

А. Коллонтай

Попытка женских организаций включить женские избирательные права во всероссийскую политическую повестку и получить их на волне протеста не удалась. Предстояла долгая и кропотливая работа.

Ни одна из социально-политических доктрин и соответствующих им социальных движений, в том числе феминистская, не была лишена социальной и идейной обусловленности и не была свободна от социальных утопий. Ни одна из российских партий теоретически не разрабатывала «женский вопрос», отношение к нему было «несколько потребительским»[699].

Партии социалистической ориентации включили эту проблему в свои программы, исходя из теоретических предпосылок, но решать вопрос предполагали в далеком будущем и собственными силами, отстранив женское движение, то есть самих женщин. Первой партией, включившей пункт о женском политическом равноправии, была РСДРП, что было зафиксировано в программе 1903 года в формулировке «Всеобщее, равное и прямое избирательное право <…> для всех граждан и гражданок»[700].

Суть социал-демократического понимания «женского вопроса» заключалась в том, что положение женщины при капитализме вызвано разделением труда и частной собственностью, что женщина-работница испытывает двойной гнет капитала и буржуазной семьи и что ее освобождение произойдет вместе с пролетариатом в результате победы пролетарской революции, которая уничтожит и частную собственность, и буржуазную семью. Российские социал-демократы не разрабатывали теоретически женскую проблематику, считая, что труды Ф. Энгельса и А. Бебеля в достаточной степени осветили этот вопрос. Единственной отечественной работой марксистской направленности в то время была брошюра Н. К. Крупской «Женщина-работница» (1901)[701], которая адаптировала основные идеи социал-демократической мысли и свела все к утверждению, что через занятость в производстве и участие в классовой борьбе женщина обретет свою свободу.

Интереса к проблеме не было, актуальности ее никто не видел. В этом было некое странное противоречие, так как в год образования социал-демократической партии (1898) около 15% ее членов составляли женщины. Это был очень большой процент, к которому социалистические партии на Западе не могли и приблизиться[702]. Существенно то, что этот процент составляли женщины преимущественно «средних классов», имевшие за плечами как минимум гимназическое образование. Работа среди женщин-работниц практически не велась, и РСДРП не стала партией работниц[703].

Напрашивается вывод, что включение в программу партии пункта о равном по признаку пола избирательном праве и защите прав работниц – дань собственно социалистической теории. Защита прав работниц предполагалась по следующим направлениям: охрана материнства, охрана труда женщин, установление 8-часового рабочего дня и назначение инспектрис в отрасли с преобладанием женского труда. При всей схематичности программы по «женскому вопросу» не считаться с ней другие партии не могли. Недаром феминистки оценивали декларации социалистов как «идеалистическую проповедь»[704], которая помогла им вписать свои требования в политическую риторику.

До 1905 года «женский вопрос» не вставал у социалистов в практической плоскости, а затем вылился в редкие спорадические попытки наладить работу среди пролетарок (при подготовке к съезду равноправок, например) и в жесткую конфронтацию с феминистками. Инициатором и того и другого была А. Коллонтай.

Разница между большевиками и меньшевиками в решении «женского вопроса» выражалась в том, что первые рассматривали проблемы женщин жестко с классовых позиций и отказывались от каких-либо союзнических соглашений с женским движением. Меньшевики демонстрировали большую гибкость и шли на совместную работу с женскими организациями. Вслед за А. Бебелем они считали, что феминистки и социалистки могут сражаться отдельно, но маршировать вместе. Поэтому многие меньшевички открыто принимали участие в деятельности феминистских организаций.

Эсеры также выступали за уравнение гражданских прав мужчин и женщин. Они разделяли общий для социалистов взгляд на женщин как на партнеров в политической борьбе, но конкретной программы по «женскому вопросу» не имели.

Трудовая народно-социалистическая партия признавала политическое равноправие женщин и последовательно отстаивала этот пункт своей программы, сотрудничая с феминистскими организациями. Крестьянину-трудовику Рыжкову принадлежит известная фраза, сказанная им при обсуждении ответа на речь Николая II при открытии Государственной Думы: «Мы забываем в русском парламенте о русской женщине, которая наряду с другими боролась за свободу. Мы забываем, что сын рабыни не может быть гражданином»[705]. Трудовики также включили в свою программу положение о необходимости законодательной охраны материнства и выступали в Думе «ходоками» от феминисток, то есть были уполномочены последними представлять их интересы. 21 февраля 1911 года трудовики внесли на рассмотрение Думы законопроект «О всеобщем избирательном праве», который предполагал выборы без различия пола на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования. Законопроект был передан в комиссию законодательных предположений, но до конца полномочий III Думы не рассматривался.

Конституционные демократы на своем первом съезде в октябре 1905 года при первом голосовании (42 против 5) постановили признать женское политическое равноправие, но после вмешательства П. Н. Милюкова, заявившего, что он выйдет из партии, если этот пункт будет обязательным условием членства, произошло переголосование. 24 голосами против 23 пункт о признании равных избирательных прав женщин стал необязательным для членов партии народной свободы. На II съезде в январе 1906 года эта позиция была пересмотрена. В целом позиция кадетов в «женском вопросе» выдавала непроработанность проблемы женского политического участия. Позднее партия кадетов активно сотрудничала с равноправками, некоторые члены партии – мужчины вошли в женские организации: например, С. Г. Ведерников стал впоследствии членом правления Санкт-Петербургского женского клуба.

В свою очередь, женщины – графиня В. Н. Бобринская, М. Бларамберг-Чернова, В. А. Морозова, А. С. Милюкова – активно участвовали в создании конституционно-демократической партии, разрабатывая «женский вопрос» применительно к либеральной доктрине. Из кадетских рядов вышло немало известных феминисток, которые адаптировали феминистскую идею к партийной работе и добились реальных успехов. Так, например, кадеты поставили в повестку первой сессии IV Государственной Думы законопроект о предоставлении женщинам без всяких ограничительных цензов всей полноты электоральных прав на выборах в Государственную Думу.

Кадетки вошли в состав Временного правительства (С. В. Панина, А. В. Тыркова). С. В. Панина стала первой в российской истории женщиной, занявшей государственный пост в ранге товарища министра (сначала призрения, а затем просвещения).

Правый фланг российского либерализма – октябристы, как и монархические организации, не поддерживали идеи женского политического равноправия. Но октябристы были более осторожны в «женском вопросе». Они видели цель женского движения в решении семейных проблем женщин и поддержали в Думе некоторые законопроекты, продвигаемые женскими организациями. Например, 3 июня 1912 года октябристы внесли законопроект о раздельном жительстве супругов, о снятии паспортных ограничений с женщин, о расширении поводов к разводу, об уравнении женщин в правах наследования. Другими словами, они мыслили «женский вопрос» в традиции и представлениях XIX века. Позднее они признали избирательные права женщин в местном самоуправлении. Лидер партии А. И. Гучков заявил по этому поводу:

Я принадлежу к такой партийной группе, которая не провозгласила абсолютного женского равноправия во всех отраслях нашей государственной и общественной жизни. Но мы считаем, что <…> в местном самоуправлении вполне созрел вопрос о предоставлении женщинам права участия рядом с нами[706].

Накануне выборов в III Государственную Думу «Союз 17 октября» обратился с воззванием к женщинам Москвы, предлагая обладательницам ценза передавать право голоса сторонникам «умеренно прогрессивных элементов», понимая под ними себя. На страницах женской прессы прозвучал «ответ москвички»: «Союз решил, наконец, снизойти до игнорируемого им до сих пор женского населения, пожаловал их даже в звание гражданок»[707]. И если женщины действительно заслуживают этого звания, «то они дадут должную оценку этим внезапным комплиментам и поймут цели партии, которая упорно отказывается включить в свою программу требование избирательного права без различия пола»[708]. Московское отделение Союза равноправия женщин рекомендовало женщинам, имеющим ценз, «в собственных интересах» голосовать только за партии, которые признали равноправие женщин[709].

Практически все участники политического процесса были в той или иной мере предубеждены в отношении цели феминисток – женского легитимного участия в электоральном процессе. Что касается правительства, то даже на волне массового политического процесса в 1905 году политическая система не достигла той степени открытости, при которой могли быть услышаны требования женщин.

Необходимость политической борьбы не вызывала сомнения у активисток женского движения. Поэтому расширение базы движения и взращивание женского коллективного самосознания представлялись стратегической задачей. Тактической задачей было изменение существующего отношения к женскому движению и его целям, получение солидарной поддержки со стороны различных социальных слоев и групп населения, а также партий и общественных организаций, их представляющих. Это была тактика дифференцированного рекрутирования сторонников движения, то есть нахождение доступных и доходчивых аргументов и стимулов воздействия на каждую категорию населения и профессиональную группу.

Стимулы воздействия и давления были разные. «Крайним партиям» равноправки оказывали солидарную материальную поддержку во время Первой русской революции: только осенью – зимой 1905–1906 годов Союз равноправия потратил около 100 тысяч рублей[710] на различные мероприятия в поддержку бастующих рабочих. На земцев-конституционалистов оказывалось моральное давление. Критика в их адрес, поднятая феминистками в прессе, создала реальную угрозу их репутации. В результате такой тактики противники движения переходили на более нейтральные позиции, равнодушные становились сочувствующими, сочувствующие поддерживали движение.

В деятельности одной из самых политически ангажированных женских организаций – Союза равноправности женщин – в период 1905–1907 годов тактика рекрутирования претворялась через вхождение Союза в признанные общественным мнением, институализировавшиеся политические и культурные организации: например в Союз союзов или в Московский стачечный комитет. Пропаганда феминистских взглядов и притязаний, презентация женского движения проходила через совместную работу и личные контакты.

В Союзе союзов равноправки работали со всеми профессиональными союзами, предлагая им дополнить четырехчленную формулировку избирательного права «всеобщего, равного, прямого и тайного» фразой «обоего пола». На II съезде Союза союзов в июле 1905 года предложение равноправок прошло при одном голосе против (П. Н. Милюкова). Эта победа предопределила победу равноправок на Съезде городских деятелей в Москве в августе 1905 года. В ноябре 1905 года земцы-конституционалисты, долго бойкотировавшие «женскую» тему, приняли «Положение об учредительном собрании народных представителей Российской империи», в котором право участия в выборах делегировалось российским гражданам обоего пола[711].

Демократизация общества, повышение степени открытости политических институтов, политической системы в целом на волне подъема общероссийского политического протеста шли быстрыми темпами. В мае 1905 года Союз союзов не был готов к обсуждению проблемы политических прав женщин, а в июле того же года он уже включил это требование в свою платформу. В феврале 1905 года Московская городская дума встретила «полным смущением»[712] петицию женщин с требованием равного избирательного права, а в августе того же года проголосовала за.

Дискурс официальной прессы: мизогинистские тенденции

Пелагея Митрофановна подпрыгнула на своем месте:

– Женщина! – Девица! – Доктор? <…> Почему начальство дозволяет такое бесстыдство?

О. Шапир. Одна из многих

В начале ХX века в существующем официальном дискурсе, умеренно консервативном, привычном в своем языке, доводах, постулатах и предлагаемых решениях, начали проявляться мизогинистские тенденции. Появление этих тенденций было спровоцировано изданием на русском языке книг А. Шопенгауэра, Ф. Ницше, О. Вейнингера, развивающих, с одной стороны, позицию классической немецкой философии о нетождественности мужчин и женщин в направлении «естественного превосходства» мужчины, а с другой стороны – демонстрировавших резко отрицательные определения женщин и всего женского. Та тенденция, которая существовала и раньше, когда сильное неординарное произведение помогало оформляться новому дискурсу, проявилась и в этот раз.

Нельзя сказать, что в России начала ХX века оформился мизогинистский дискурс. Все исследователи сходятся во мнении, что в России никогда не были популярны женоненавистнические идеи[713]. Но нельзя и пройти мимо того факта, что в официальном российском дискурсе развивались мизогинистские тенденции. Их представляли прежде всего переводные работы и российские отклики в развитии основных идей. Одна из активисток феминистского движения М. М. Янчевская зафиксировала эту ситуацию и прокомментировала ее так:

В умственных течениях последнего времени заметно проявляется тенденция к радикальной переоценке общечеловеческой ценности женщин и к ее духовному принижению. Тенденция эта появилась у нас одновременно с половым вопросом <…> Коротко говоря, у нас появились ростки новой идеологии по женскому вопросу. Судя по началу, нашим доморощенным идеологам вряд ли бы удалось самостоятельно свести концы с концами и создать какое-нибудь законченное идейное здание. Но у нас так уж исстари заведено, что дома мы только подготавливаем материал, а научное и принципиальное обоснование выписываем из‐за границы. На этот раз в ответ на наш запрос мы получили оттуда «Пол и характер» О. Вейнингера[714].

Немецкие философы и их российские последователи не только теоретизировали, но предлагали практические действия в отношении женщин. Поэтому их идеи воспринимались как политические, направленные против реальных женщин и движения, их представляющего.

Труды А. Шопенгауэра, написанные им в середине XIX века, были переведены на русский язык в начале ХX века: «Мир как воля и представление» вышел по-русски в 1900 году, а «Афоризмы житейской мудрости» – в 1901‐м. В том же 1901 году начали издавать полное собрание сочинений Шопенгауэра.

Основной идеей о взаимоотношении полов у Шопенгауэра выступала идея их взаимодополнительности. По всем позициям он ставил женщину в более низкое положение и соответственно с тем определял ее «качества» и «природные свойства». Выводы Шопенгауэра категоричны и выдают его личное предвзятое отношение к женщине. Женщина, по его представлениям, «не создана для высших страданий, радостей и могущественного проявления сил»[715], ее рассудок «вполне скудно отмеренный <…> она скорее отличается духовной близорукостью: ее интуитивный ум остро видит вблизи, но имеет тесный кругозор, в который не входит отдаленное»[716]. Поэтому женщина не способна заниматься творчеством, а ее восприятие и познание мира идет только через мужчину – только «посредством мужа» она воспринимает окружающую реальность. «Ее интерес к чему-либо другому есть всегда <…> подвох, то есть клонится к кокетству и обезьянству»[717]. Единственное назначение и роль женщины – это продолжение рода.

Все эти абстрактные рассуждения переводились в плоскость конкретных предложений. Поскольку женщина, по Шопенгауэру, обречена на повиновение, то ее статус в европейском обществе не соответствовал ее «природным данным» – «во всех отношения нижестоящий второй пол <…> воздавать которому почтение, благоговение смешно выше всякой меры и роняет нас в собственных глазах»[718]. Тем, что женщины «высоко держат голову», то есть имеют некоторые гражданские права, они напоминают Шопенгауэру «священных обезьян Бенареса, которые в сознании своей святости и неприкосновенности позволяют себе все и вся»[719]. Поэтому «было бы весьма желательно, чтобы и в Европе опять было отведено этому № 2 человеческого рода его естественное место и был положен предел дамскому бесчинству»[720]. В заключение Шопенгауэр предлагает лишить женщин прав на всякую собственность, видя в самом факте владения ими собственностью подрыв экономического господства мужчин: «Женщины никогда не должны свободно располагать и распоряжаться собственным имуществом, то есть капиталами, домами, поместьями»[721].

Казалось, что Шопенгауэром двигало ощущение угрозы мужскому доминированию, которое еще только обозначили претензии женщин в Европе в его время. Но он отказывал женщине и в ее традиционных ролях и «достоинствах». В частности, он отказывал женщине в красоте, которая в его трактовке не существует, а создается мужчиной в его воображении:

Низкорослый, узкоплечий, широкобедрый пол мог назвать прекрасным только отуманенный половым возбуждением рассудок мужчины: вся его красота и кроется в этом побуждении[722].

Но более других на формирование мизогинистских настроений повлияла книга О. Вейнингера «Пол и характер», которая вышла в Германии в 1903 году и сделалась популярной не только среди интеллектуалов в Германии, но и в России. В 1908 году книгу издали на русском языке, и она начала свое сенсационное шествие по России. К. Чуковский уже в начале 1909 года заметил, что Вейнингер стал в Петербурге «течением»[723].

В своей работе Вейнингер сделал попытку развить теорию взаимоотношения полов, выйдя за рамки теории «естественного права», определенных его предшественниками. Ярко написанная книга, а также самоубийство автора привлекли к себе внимание публики, спровоцировали широкую, не столько научную, сколько политическую дискуссию и подтвердили острейшую актуальность «женского» и «полового» вопросов для российского общества. В обсуждении книги участвовали философы, писатели, публицисты и общественные деятели. Из философского текста ясно «вычитывались» политические смыслы.

Труд Вейнингера во многом был новаторским. Он разработал теорию «бисексуальности», согласно которой в каждом человеке в различных пропорциях присутствуют «мужское» и «женское» начала, и потому существуют бесчисленные переходные ступени между мужчиной и женщиной:

Дифференциация полов, разделение их никогда не бывает совершенно законченным. Все особенности мужского пола можно найти, хотя бы и в самом слабом развитии, и у женского пола. Все половые признаки женщины имеются и у мужчины, хотя бы только в зачаточном, рудиментарном виде[724].

По мнению Вейнингера, все люди бисексуальны и обладают различным содержанием мужских и женских качеств. И потому женственные мужчины могут оказаться гомосексуалистами, а мужественные женщины либо лесбиянками, либо «новыми» эмансипированными женщинами. Американская исследовательница Т. Осипович обращает внимание на то, что понимание термина «бисексуальность» отличалось в начале ХX века от современного. Оно означало не сексуальную ориентацию индивида, направленную на оба пола, а сочетание «мужских» и «женских» характеристик в психологии и поведении человека, то, что сейчас обозначается как bi-gendered[725].

Основываясь на своей теории бисексуальности, Вейнингер обозначил мужчин гомоэротической ориентации и женщин, успешно реализующихся в «мужских» сферах жизни, «промежуточным» полом. Согласно его теории, женщина нового типа – это женщина с «мужским» интеллектуальным и духовным потенциалом[726]. Но поскольку «мужское» (М) и «женское» (Ж) у Вейнингера было «неравноценной бинарной оппозицией»[727], приоритет мужского начала над женским был для него очевиден и главными качествами идеального человека выступали мужские, то он реабилитировал гомосексуальность и отторгал женский политический активизм.

Все «женское» и «чистых» по типу женщин Вейнингер оценивал крайне низко, развивая мизогинистскую традицию в понимании женского и женственного. Он отказывал женщине в человеческой полноценности, в наличии своего «я» и определял в полном смысле человеком только мужчину:

Вопрос только в одном: может ли женщина постичь проблему своего существования, понять свою вину? <…> Вопрос только в том, может ли в женщине жить категорический императив? Признает ли женщина над собой идею нравственности, идею человечества? Только в этом одном и была бы эмансипация женщины[728].

Главным недостатком типичной женщины Вейнингер, как и Шопенгауэр, определял ее неспособность к творчеству. Поэтому женщинам он определил две сферы самореализации – материнство и сексуальность, – отказывая им попутно в нравственности и понимании морали. Свой тезис «женщина – аморальна» он аргументировал отсутствием у женщин логики, способности постигать истину и воспринимать действительность. По двум сферам самореализации были определены и два типа женщин – «мать» и «проститутка». Материнский тип женщин реализует свою потребность в продолжении рода, «проститутка» реализует сексуальные потребности женщины. Последняя в большей мере наделена «мужскими» чертами и в интеллектуальном отношении стоит выше «матери». На основании этого Вейнингер сделал еще один вывод, который вызвал протест у участниц движения и способствовал их рефлексии на тему проституции: проституция – это норма, так как она свойственна женской природе. Таким образом, определяя отношения мужчин и женщин как субъектно-объектные, в котором субъектом действия выступал мужчина, в вопросе проституции Вейнингер отошел от этого постулата и субъектом действий определил женщину.

Его трактовка женской эмансипации заключалась в желании женщин, имеющих мужские психологические качества, «внутренне сравняться с мужчиной, достичь его духовной и нравственной свободы, разделить его интересы и овладеть силой творчества»[729], то есть попытаться стать мужчиной.

Подобная эмансипация вызывала у него сочувствие при всей очевидной невозможности ее осуществления, и таким женщинам Вейнингер предлагал сделать исключение:

Практический вывод может быть лишь один: женщинам с мужскими чертами должно предоставлять свободный доступ ко всему и устранить препятствия с их пути, так как истинные душевные потребности, <…> серьезно толкают их к мужским занятиям[730].

Более того, помочь женщине на этом пути может только мужчина, «созидающий» ее, и потому «мужчина должен побороть в себе отвращение к мужественной женщине, ибо оно – низкий эгоизм»[731]. Отсюда пошла трактовка «новой» эмансипированной женщины как некоего «двуполого» существа, «женственность» которой находит реализацию в мужской сфере деятельности, в образе мысли и жизни.

По Вейнингеру, в этом было единственное решение «женского вопроса». Он писал: «Такое решение назовут невозможным, притязания его – преувеличенными, требования – нетерпимыми. Да, конечно, здесь нет того женского вопроса, о котором говорят женщины»[732].

В отношении каких-либо других, более реалистичных притязаний женщин на равноправие Вейнингер был категоричен: «отвергнута должна быть нелепая фраза о „полном равенстве“». В отношении движения также

беспощадно отвергнуты должны быть партийные течения такого рода <…>, все женское движение, которое порождает в столь многих противоестественное, искусственное и в самой основе своей лживое стремление[733].

На волне интереса к Вейнингеру были переведены и другие его работы: «Об Ибсене и его произведениях» (1909), «Культура и ее отношение к вере, страху и знанию» (1909), «Последние слова» (1909).

Практически сразу за книгой «Пол и характер» был издан труд доктора П. Мебиуса «Пол и неучтивость. Критический разбор книги „Пол и характер“ Отто Вейнингера», которая ввела российского читателя в дискуссию, разгоревшуюся в Германии. Доктор Мебиус обвинял Вейнингера в плагиате его книги «Физиологическое слабоумие женщины» и утверждал, что

все те выводы и рассуждения, которые являются в книге Вейнингера более или менее ценными, к сожалению, уже были ранее высказаны мною, а все же остальное, то есть именно то, что является его собственным достоянием, – <…> представляет из себя сплошной вздор[734].

«Физиологическое слабоумие женщины» также перевели на русский язык (1909)[735].

В дополнение к книге Мебиуса была издана книга его последовательницы и соотечественницы Катинки фон Розен «Моральное слабоумие женщины» (1909)[736]. Здесь перепевы Вейнингера достигли своего максимального упрощения. Книга, написанная под лозунгом любви «к нашей немецкой женщине», носила пасквильный характер и была направлена против женщин, и особенно против феминисток. Мебиус писал о физиологическом слабоумии женщин, и основное содержание его книги можно свести к трем фразам: «Женщина есть воплощенная сексуальность, и больше ничего», «Женщина в полном смысле является половым существом» и «Продуктивность мозга женщины ниже мужского во всех областях»[737]. Фон Розен пишет о моральном слабоумии женщин, подразумевая под этим отход женщин от традиционных норм поведения и внимание к феминизму.

Первая и большая часть книги фон Розен построена на описании черт и свойств женщин и мужчин. Принцип распределения человеческих качеств прост – они делятся на плохие женские и хорошие мужские: «женщина никогда не забудет обиды» – «мужчина всегда простит»[738].

Вторая часть – обвинение феминисток во всех смертных грехах. Идея ограничения рождаемости и стремление к равноправию рассматривались как посягательство на законы природы, женское движение – «болезненность всего рода человеческого» и т. д. Выводом было: «Пусть женщина удовлетворится тем признанием, которое предназначило ей Мудрое Провидение»[739].

Российские последователи О. Вейнингера делали упор на то, что его выводы основаны на «последних достижениях естествознания» и уходят в «самую глубину клеточной жизни» (И. А. Ашкинази)[740].

И. А. Ашкинази в книге «Женщина и человек. Отто Вейнингер и его книга „Пол и характер“» (1909)[741] пенял социологам, что они придавали слишком большое значение социальным условиям в объяснении взаимоотношений между полами. Он однозначно принял позицию Вейнингера и все его положения: теорию бисексуальности, определение сознательного мышления половым признаком мужчины и его половой функцией, а «бессознательную душевную жизнь женщины» – женским половым признаком. В развитие идеи Вейнингера Ашкинази утверждал, что женщины, которых можно признать интеллектуальными, суть есть «наименее женственные женщины». В их число Ашкинази записал Жорж Санд, Софью Ковалевскую, Елену Блаватскую и Сафо. Руководительниц западного феминизма – Эллен Кэй и Аниту Аугсбургер – Ашкинази определил как женщин, у которых даже на первый взгляд нельзя не обнаружить типически мужских черт. По Ашкинази, женщины «промежуточных форм» не обязательно гомосексуальны и потому нет нужды выискивать подобную ориентацию у известных женщин. Жорж Санд, например, трудно заподозрить в гомосексуальности, хотя она – типичный пример мужественной женщины.

Всех остальных участниц движения он определял как «большинство», «Панургово стадо», «бессознательных подражательниц», которые имеют самое отдаленное отношение к идейным ферментам общественных движений. Таким образом, существование феминистского движения объясняется очень просто: «Очевидно, что женщина как таковая не участвует и не может участвовать в движении феминизма», и только женщины, удаленные от идеального типа, могут стремиться к интеллектуальному равенству с мужчиной[742]. Фразу Вейнингера, что «единственным врагом эмансипации женщин является женщина как таковая»[743] Ашкинази трактует применительно к движению: движение феминизма возникает только из стремления мужественных женщин реализовать свое мужское «я». «Женский вопрос», женское движение, феминизм – проблема не общего характера, а только промежуточных половых типов. Раз так, то движения и не существует, а существует только проблема индивидуального самоопределения личности. Поэтому «женский вопрос» не «проблема чрезвычайной важности», а результат «эпохи промежуточных форм», эпохи гомосексуальности и смешения мужского и женского начал. Так, не обременяя себя доказательствами, Ашкинази утверждал, что женское движение и рост гомосексуальности в обществе – процессы параллельные.

Единственно, в чем Ашкинази не был согласен с Вейнингером, так это в том, что все характерные черты абсолютной женщины – отсутствие «непрерывной памяти», «логических функций», «умопостигаемого Я» – Вейнингер напрямую перенес на реальных женщин. Но это ошибка не его логики, а его психологии и ненависти к женщинам[744].

В символистской среде идеи Вейнингера вызвали горячее обсуждение и нашли отклик в развитии магистральной для русского символизма теме «трагедии пола», которая побочно производила политические смыслы. Наибольший энтузиазм основные постулаты книги вызвали у З. Гиппиус и Н. Бердяева[745]. З. Гиппиус в своей статье «Зверебог» заявила, что

будучи женщиной, я не только не восстаю и не жалуюсь <…> но всячески утверждаю: женщины должны примириться, что их крупицы часто пропадают. Малые величины пусть стираются[746].

Русские феминистски в лице той же М. М. Янчевской так отреагировали на это:

Когда женщина, достигшая <…> «крайних вершин культуры», рекомендует другим смиренно пресмыкаться во прах, то ей хочется указать лишь на то, что неудобно проповедовать смирение, карабкаясь на вершины и вкушать самой от плодов культуры, громогласно объявляя ее не по зубам женщине[747].

Русские символисты отрицательно относились к женской политической и социальной активности, находя ее «жалкой» и «комичной» (Владимир Соловьев)[748]. По мнению Т. Осипович, «новая женщина» в русском символизме воспринималась как служительница нового христианства и антипод политически активной женщины социальных движений[749].

Ценность работы другого последователя Вейнингера – Б. О. Михельсона – не в том, что он своей книгой «Пол и красота» (1910)[750], по его утверждению, «дополнил Вейнингера», а в том, что в ней много места уделено описанию мизогинистких идей, бытовавших в российском обществе.

Так, Михельсон подробно описал беседу И. И. Мечникова с женщинами-врачами о феминизме.

Рассуждения Мечникова сводились все к той же идее об отсутствии у женщин способностей умственной и общественной жизни, их нерасположенности к достижениям в сфере свободных интеллектуальных профессий. Мечников доказывал свой вывод примерами из истории. По его мнению, то, что женщины-врачи не могут «идти плечо с плечом с врачами-мужчинами», еще можно объяснить тем, что они до последнего времени не имели доступа к врачебному делу. Но в музыке, живописи, скульптуре женщины не блистали талантами и достижениями на протяжении всей истории, хотя никто не препятствовал им заниматься искусством. В описании Михельсона это звучало так:

«Есть ли между женщинами художники? Где среди них Рафаэли, Леонарды, Брюлловы и Репины? Я прошу вас, mesdames, назовите имена, припомните!..» Опять неловкая пауза. Все жмутся и краснеют. А Мечников продолжает: «То же и в скульптуре. И здесь никто и никогда женщинам не запрещал лепить и создавать. И что же? Где Фидии, где Антокольские среди них? Где, наконец, не таланты, не творцы, а где обычные умелые работники в этой области? Ах, их нет»[751].

Вывод Михельсона вслед за Мечниковым состоял в том, что утверждение женщин об их многовековом угнетении и порабощении – лишь уловка, чтобы прикрыть неспособность женщин к профессиональной творческой деятельности.

Михельсон дает красочное и недоброжелательное описание женской реакции на слова Мечникова:

Эффект этих слов был необычайный. Краснеющие и жмущиеся друг к другу слушательницы беспомощно озирались кругом и не находили слов. «Я не делаю выводов, – продолжал Мечников, – и даже не углубляюсь в анатомию, не взвешиваю вашего мозга и не считаю его извилин, чтобы не впасть в соблазн гипотезы о недоизвилившихся мозгах женщины, я просто привожу наблюдения»[752].

Русские философы с сочувствием отнеслись к идеям Вейнингера, их взгляды во многом совпадали с его взглядами на природу женщины, но оценочные суждения Вейнингера вызвали серьезную критику[753].

По сути своей идея женского мессианства в русской философской мысли была направлена против феминизма как теории и движенческой практики. В. В. Розанов считал, что тенденция 1860‐х годов «сравняться с мужчиною» есть «только пена, взбившаяся из общественного недомыслия»[754]. Н. А. Бердяев, признавая эмансипационное движение женщин в принципе справедливым, видел в нем две тенденции, одна из которых была ложной: «плохая» эмансипация вела к искажению вечной женственности, подражанию мужчине и унижению женщины. Социально-экономическую сторону «женского вопроса» он считал производной[755].

По мнению Л. Полякова, «теология пола» русских религиозных мыслителей выступила радикальной альтернативой социально-политической доктрине женской эмансипации[756]. Для таких ее представителей, как Розанов, Бердяев, С. Н. Булгаков, П. А. Флоренский, женская эмансипация являлась поверхностным политическим лозунгом, не только не отражавшим, но грубо искажавшим истинные отношения между полами. Их философские доктрины – «форма метафизического ответа на, казалось бы, вполне практический женский вопрос»[757]. Вывод И. Л. Савкиной[758] о том, что духовные отцы нации не могли поступиться женственностью как главным патриархатным тотемом, подтвердился и в этом случае.

Эта двойственность русской философской мысли в отношении женщины, женственности и женского, зафиксирована О. В. Рябовым. Он отмечает, что «негативные нотки в оценке природы женщины встречаются в текстах русских авторов» и это проявлялось у В. Соловьева, П. Флоренского, Н. Бердяева, С. Булгакова, В. Розанова, В. Эрна. Но основной пафос их суждений о женщине был направлен против мизогинизма[759]. Представляется, что объективно невозможно удержаться от критики женщин, если разделять содержательную сторону представлений Вейнингера. И совершенно очевидно, что русские философы, символисты отрицательно относились к женскому движению и феминизму.

Зинаида Гиппиус, наблюдая из окна своего дома на Таврической улице женскую демонстрацию 19 марта 1917 года с требованием избирательных прав, неприязненно записала в своем дневнике:

«Женский» вопрос <…> весьма противен. <…> Женщины, специализировавшиеся на этом вопросе, плохо доказывают свое «человечество» <…> Точно можно у кого-то попросив – получить равенство. <…> Нет, женщинам, чтобы равными быть – нужно равными становиться. <…> Если бы заботу и силы, отданные «женской» свободе, женщины приложили бы к общечеловеческой, – они свою имели бы попутно, и не получили бы от мужчин, а завоевали бы рядом с ними[760].

Но идеи Н. А. Бердяева[761], В. И. Иванова[762], Д. С. Мережковского[763] и других о самобытности «женского», о том, что ошибочно видеть в мужчине ту планку, которую нужно достичь, чтобы стать полноценным человеком, способствовали переосмыслению постулата раннего феминизма о равности как одинаковости и развивали русскую феминистскую мысль. Перефразируя О. Рябова, можно сказать, что философская мысль Серебряного века не только противостояла идеологиям женоненавистничества и феминизма, но и питала их.

Российская научная мысль пыталась критически переосмыслить идеи Вейнингера. Но наука не могла добавить ничего нового в отношении биологических и психических свойств пола – исследование Вейнингера включило в себя последние ее достижения. В. В. Розанов сам, независимо от австрийского философа, на основе знакомства с сексологическими сочинениями Р. Крафт-Эбинга, А. Фореля, М. Гиршфельда, пришел к идее о текучести пола в человеке, но сделал другие выводы[764]. Его критический отклик на книгу Вейнингера был как ушат холодной воды: «Из каждой страницы Вейнингера слышится крик: „Я люблю мужчин!“ – „Ну что же: ты – содомит“. На этом можно закрыть книгу»[765].

Критики Вейнингера, пытавшиеся дать практический ответ на поставленные вопросы, переводили разговор в политическую плоскость. Приват-доцент Московского университета В. М. Фриче в своей книге «Торжество пола и гибель цивилизации. По поводу книги О. Вейнингера „Пол и характер“» (1909)[766] утверждал, что «рассуждения Вейнингера являются не только идеологическим выражением субъективных психико-физических переживаний, а также определенной политической программой»[767]. Поскольку процессы демократизации из‐за смешения классов и полов угрожают человеческой цивилизации в ее современном виде, которую Фриче определяет как «продукт мужского арийского гения», то Вейнингер, по его мнению, ищет и находит ее врагов, против которых и выступает, – это женщины, евреи и социалисты. Именно поэтому книга направлена против экономического и политического равенства полов. Фриче развивал критику Вейнингера в двух направлениях: уличал его в нелогичности и чрезмерно обобщенных выводах и анализировал его психоэмоциональное состояние, обращая внимание на явные личностные проблемы Вейнингера. Одну из причин женоненавистнических настроений современности Фриче видит в обостряющейся конкурентной борьбе,

которую женщина сделала мужчине на рынке труда <…> неуклонно и незаметно вытесняет мужчину из большинства буржуазно-интеллигентских профессий, составляющих когда-то его неотъемлемую привилегию[768].

А если к этой экономической конкуренции «прибавить еще более страстное и победоносное стремление женщин отвоевать себе семейное и в особенности политическое равноправие, то нетрудно понять, что в прежние то снисходительно-презрительные, то рыцарски-галантные отношения мужчины к женщине должны были вкрасться нотки раздражения и озлобления»[769]. Торжество пола над духом – так определяет болезнь целого поколения мужской интеллигенции приват-доцент Фриче. И это – угроза гибели цивилизации. Ее проявления он обнаруживает во всей новейшей западноевропейской науке и особенно в искусстве. Поэтому Вейнингер отнюдь не мессия:

Очевидно, какое-то иррациональное подпольное чувство затуманило логику исследователя <Вейнингера. – И. Ю.> и невидимая рука каких-то неосознанных инстинктов водила его пером[770].

И – заключает Фриче, – вглядываясь в личность Вейнингера, «не трудно заметить, что он страдал той самой истерией, которую так превосходно описал в своей книге»[771].

Другим примером политической критики Вейнингера являются стихи В. Князева: «Ему и ему подобным: после прочтения книги Отто Вейнингера „Пол и характер“» (1910):

Рожденный женщиной на женщину клевещет!

Бичует мать свою на площади бичом,

И пьяная толпа, ликуя, рукоплещет!

И восторгается уродом-палачом.

Нет в женщине души? Нет в женщине морали?

Кто ж воспитал в ней похоти рабу?

Не сами ль вы ее от века приковали

Ко брачному, позорному столбу <…>

Да будет стыдно вам! Пусть ныне горд и громок

Крик святотатственно-преступной клеветы! —

Я верю – близок день – забудет вас потомок,

Бесславного труда бесславные листы! [772]

В политической плоскости труд Вейнингера так рассматривался в женской прессе:

Эта книга <…> является криком мужчины, которому невыносимо видеть, что его пол быстро сходит с того пьедестала, на котором он прежде стоял в глазах женщин. Желая восстановить прежний мужской престиж, автор под видом философского трактата делает чрезвычайное усилие, чтобы возвеличить мужчин и унизить женщин[773].

Дискурс феминистского движения

В России идеи феминизма уже давно приобрели общественные симпатии.

«Нива», 1909

Феминистские исследования

Развитие мизогинистских идей и настроений в российском «умственном обиходе» дало толчок к появлению первых исследований о женщинах. Поскольку «женский вопрос в его многообразных разветвлениях» был только поверхностно затронут наукой[774], то феминистки рубежа веков обратились к научным изысканиям. Они переосмыслили тему равенства как одинаковости, темы женщин в искусстве, проституции и ее социальных основ, включились в научный философский дискурс.

Исследования истории искусств сквозь призму феминистского подхода – достижение науки 1970‐х годов. Но темы женского творчества и обнаружение барьеров на пути женщин в искусство были поставлены еще на рубеже ХX века.

Такие проблемы женского творчества, как ограниченный жизненный опыт, представление о неприличии для женщины выражать свое «я» в искусстве, отношение к женскому творчеству (в литературе и живописи) как к демонстрации предосудительного женского опыта, отсутствие питательной творческой среды, невозможность участвовать в научных дискуссиях, в выставках и выйти из жестко сегрегированного «женского мира» и как результат – отсутствие женщин в «большом» творчестве, – все это стало предметом рефлексии женщин.

Едва ли не единственная на тему женщины в живописи писала О. Г. Базанкур[775], в литературе – многие русские писательницы, критикессы и общественные деятельницы. Среди них М. Н. Анзимирова, Е. А. Колтановская, М. В. Крестовская, М. Л. Моравская, О. А. Шапир и другие[776].

Мария Башкирцева (род. 1858) в своем дневнике[777], вызвавшем негативную реакцию Л. Н. Толстого, А. П. Чехова и других столпов российской культуры, но нашедшем отклик у женщин, описала противоречия и конфликты, переживаемые женщиной, которая решила посвятить себя творчеству. Это проблемы отсутствия должной профессиональной подготовки (недопущение на занятия по анатомии, истории искусств, в натурные классы, к участию в выставках), а также давление тех традиционных установок, что женщины, занимающиеся творчеством, – «неприличные» женщины, так как они затрагивают сюжеты, непозволительные для «прекрасного пола». Общество накладывало табу на проявления женского творчества, ограничивало возможности женщин и «выталкивало» их в признанные приличными «домашние» жанры пейзажа и прикладного искусства. Если к тому добавить невозможность жить профессиональным трудом из‐за отсутствия заказов, всеобщего порицания и осуждения, то ответ И. И. Мечникову вырисовывался сам собой.

Вывод Башкирцевой заключался в том, что мир творчества принадлежит мужчинам, а женщины допускаются в него, если только играют ожидаемые роли музы или бледных подражателей мастеров[778]. Если женщина испытывает желание творить, требует своего права на одиночество перед полотном, хочет добиться известности, как в случае самой Башкирцевой, то мир обрушивается с самых неожиданных сторон:

Мне говорят, что мне следует <…> выйти замуж за богатого человека <…> наслаждаться жизнью, вместо того чтобы портить молодость и мазать полотна (запись от 24 июня 1880 года);

Есть гнусные, подлые люди, которые относят всякое женское честолюбие к физическим причинам <…> и они твердят родителям: «Выдайте ее замуж, и она бросит тогда свою живопись» <…> Но я ведь знаю замужних женщин, которые сохранили свой талант и свой гений (28 августа 1882 года);

Все, кто смеется над женскими талантами, никогда не узнают, сколько серьезных дарований, из ряда вон выходящих темпераментов было обескуражено и искалечено[779].

Следует добавить, что после смерти Башкирцевой ее дневник был вымаран ее матерью, а затем и цензурой из «соображений приличий» и до сих пор полностью не опубликован.

Можно констатировать тот факт, что исследования женских проблем были инициированы женщинами – участницами женского и феминистского движения первой волны. При всем многообразии поднимаемых тем центральной темой для русского феминизма стала тема женского участия в культуре. Ревизия истории культуры, осмысление тенденций ее развития с позиций феминистской критики, поиск женских имен в живописи, литературе, истории – все это характерно для России на рубеже XIX–XX веков.

Доклад М. М. Янчевской «Женщина у Вейнингера» (1909)[780] – образец женской исследовательской работы о женщинах и в их защиту – был ответом распространившемуся в среде «интеллигентной публики» мнению, что труд О. Вейнингера: «Страшная книга! Неотразимая логика! Немудрено, что женщины молчат, – нечего возразить»[781].

Так ли безупречна «беспощадная логика» Вейнингера? – задается вопросом М. М. Янчевская. Она анализирует работу Вейнингера по трем критериям: научности, политической идее и влиянию на популярную литературу.

Самым уязвимым местом работы Вейнингера, по мнению Янчевской, являлось отсутствие научного обоснования типических свойств «М» и «Ж» («мужского» и «женского»), «надежных критериев» женственности и мужественности. Не найдя ответы на эти вопросы в биологии, Вейнингер обратился к психологии, писала М. М. Янчевская. При описании женской психологии он использует метод самонаблюдения, личный опыт и случайные наблюдения, типа ссылок «на одну знакомую мне даму» или «на всех известных дам». Это не может убедить серьезного исследователя. Для того чтобы описать «внутренний строй» женщины, Вейнингер конструировал женский опыт, анализируя женское в себе. Но как он отличил в себе женское от мужского? На этот вопрос в книге нет ответа. Поэтому, считала Янчевская, сделанные им выводы о психологии женщины не могут быть признаны обоснованными данными:

Таким образом, теория бисексуальности послужила для ее творца перекидным мостом к замкнутому для него внутреннему миру женщины. И <…> в основу психологии не легла. Биология осталась сама по себе, а психология сама по себе. Первая конструируется по принципу бисексуальности, вторая – по принципу унисексуальности[782].

Интересно замечание Янчевской, что психология как наука создана мужчинами, в ней еще нет женского вклада – «женщины писали о себе очень мало», – и потому выводы о женской психике и ее сильном отличии от мужской научно не обоснованы.

Янчевская обращает внимание на то, что эмпирическая база исследования также не выдерживает критики. Ссылки «на одну знакомую мне даму» требуют доказательств, что личный опыт этой дамы дает исчерпывающее представление о женской природе. Таким образом, Вейнингер «вместо силлогизма использует афоризм», и одно недоказанное положение у него опирается на другое. Этот способ доказательств она оценивает как «чистый анахронизм».

В середине книги у Вейнингера, продолжала Янчевская, происходит «обвал». Не доискавшись сущности «М» и «Ж», он во второй части работы под ними уже понимает живых мужчин и женщин. Это грубейшая логическая ошибка, «женская», если следовать его собственной логике, язвительно замечает Янчевская. Она приходит к выводу, что труд Вейнингера не выдерживает критики с позиций современной научной методологии, что позиция автора – это

позиция не психолога, хотя бы и рационалиста, а докантовского метафизика, оперирующего с «субстанцией», с которой у него, по его взглядам, нет никаких точек соприкосновения. Поэтому все, что он высказывает о ней, зиждется не на данных внутреннего опыта, как он хочет уверить, а на общих соображениях, установленных спекулятивным порядком[783].

По мнению Янчевской, во второй части книга Вейнингера из научного исследования превращается в моральное дознание, в котором слышны отзвуки «крайних средневековых воззрений». Перенос абстрактных «М» и «Ж» на всех женщин и всех мужчин привело к тому, что «наметились даже практические выводы из смутно обрисовывавшихся общих положений». Реальным женщинам было отказано в сознании, личности, непрерывной памяти, одинаковых с мужчиной ощущениях и в душе.

Коротко Янчевская анализирует отклики на Вейнингера в российской науке. Работу Ашкинази она разбивает тем же безотказным оружием – отсутствием эмпирической базы и недоказанностью выводов.

Рассматривая влияние Вейнингера на литературу, Янчевская противопоставляет русскую литературу XIX века и молодую литературу начала ХX века: литература прошлого являлась лучшим адвокатом женщин. В ней женщина выступала эталоном нравственности и мужества, особенно в кризисных ситуациях. Современная беллетристика, по мнению Янчевской, отдает дань моде на «половой вопрос» и идее порабощения сексуальностью. В отношении типических образов женщины и мужчины в молодой литературе Янчевская выразилась так: «Я не нахожу, что сказать, кроме того, что „оба хуже“»[784].

Также исследования о женщинах велись в исторической науке и были весьма популярны. Женщин – профессиональных историков в конце XIX – начале ХX веков еще было мало. Но их работы исследовали проблему неравенства, делали видимыми мир «исторической женщины».

Так, историк, профессор Высших женских Бестужевских курсов А. Я. Ефименко разрабатывала тему крестьянской женщины. Н. А. Белозерская исследовала положение женщин в разные исторические эпохи, написала биографии известных россиянок. Е. О. Лихачева – автор монографии по истории женского образования в России. Е. Н. Щепкина посвятила свои исследования истории женской личности в России, много работала над темой истории женского движения. Следует заметить, что все эти женщины были участницами движения. Историю женского движения писали также и другие его участницы – А. Н. Шабанова, Н. Мирович, А. В. Тыркова. От первых любительских изысканий в истории, публицистических и популярных работ до появления в начале ХX века работ монографического характера, опиравшихся на специальные исследования и отражавших мировоззренческие (феминистские) установки их авторов, – таков путь развития женской истории усилиями женщин[785].

Учитывая моду на «женские истории», публикации в популярных толстых журналах и тот факт, что влияние истории как науки на общество определяется «в большей мере не непосредственно исследовательскими или учебными трудами историков (рассчитанными, как правило, на узкий круг читателей – преимущественно специалистов), а их публицистическими по форме сочинениями или же их концепциями, выводами и наблюдениями, выраженными в сочинениях других публицистов и мастеров художественной литературы»[786], можно утверждать, что влияние первых женских исторических исследований на широкую читательскую аудиторию имело место. Кроме того, в исторических изысканиях женское движение легитимировало свои истоки.

Феминистская периодика

У нас в России постоянно приходится слышать, что женский журнал совершенно лишний <…> При этом совершенно забывают, какое значение для дела имеет постоянное и систематическое обсуждение вопроса <…> Последний касается целой половины рода человеческого, поэтому обсуждать его мимоходом в общих журналах слишком недостаточно.

Х-ва. 1904

В начале ХX века даже те женские журналы, которые развивали традиционные женские темы – дом, мода, дети и так далее, – поднимали вопросы женских прав и публиковали материалы об акциях женского движения. Среди них можно назвать: «Женщина: гражданка, жена, мать, хозяйка. Литературно-художественный, семейный и популярно-научный еженедельный иллюстрированный журнал» (1907–1916, СПб.), «Женское богатство» (1908–1909, СПб.), «Дамский мир» (1909–1918, СПб.), «Дамский листок. Художественно-литературный, посвященный вопросам моды, богато иллюстрированный, первый в России еженедельный, встающий в защиту женских прав журнал» (1910, СПб.), «Женское дело» (1910–1917, М.), «Мир женщины» (1912–1916, М.), «Женщина. Еженедельный литературно-художественный журнал» (1913–1914, Варшава), «Современная женщина» (1913–1914, Варшава), «Женская жизнь» (1914–1916, М.), «Женщина и война» (1915, М.), «Пчелка. Новый женский журнал» (1916–1918, М.), «Женщина и хозяйка» (1917, М.). Появились женские газеты: «Женская мысль. Еженедельная газета, посвященная главным образом женскому движению и выяснению его ближайших задач» (1909, СПб.), «Женская газета. Еженедельная общественно-литературная и политическая газета» (1912, Одесса), «Женские новости» (1915–1916, Пг.).

Изданий, которые можно было бы рассмотреть как идейные феминистские, как органы движения, было немного. Помимо уже названного ежегодника «Первый женский календарь» (1899–1915, СПб.), в ХX веке появились журналы «Женский вестник» М. И. Покровской (1904–1917, СПб.), «Союз женщин» М. А. Чеховой (1907–1909, СПб.), «Женская мысль» М. П. Свободиной (1909–1910, Киев) и газета «Женская мысль» (1909, СПб.).

Феминистские издания презентовали иное мировосприятие, в котором пересматривалось сложное переплетение классовых и гендерных установок, проблематик как основ общественного конфликта. Гендерное неравенство признавалось основой всех социальных конфликтов. Журналы определили собственные специфические темы, не поднимаемые «основной» прессой, предложили иное направление анализа, опровергали гендерные стереотипы, аргументировали сомнения в верности существующего порядка, основанного на гендерной иерархии и гендерной асимметрии. Таким образом, они создавали свой феминистский дискурс, в котором шло иное конструирование реальности, основанное на артикуляции иных смысловых категорий.

Производство феминистского дискурса шло в узком кругу образованных женщин – интеллигенток. По своему социальному происхождению это была неоднородная группа: выходцы из разночинной среды, городские дворянки «средней руки», представительницы старой элиты – аристократки. Эта новая социальная группа женщин, выпадающая из сословной иерархии общества, отчужденная от государственных и партийных структур, не укорененная в традиции, была вынуждена писать себя, создавая свою реальность, наделяя ее смыслами. Именно критический феминистский дискурс объединил этих женщин в особую общность. Несомненно, что субъектом дискурса были женские интеллектуальные силы рубежа веков.

Концепция женщины была основой критического феминистского дискурса. В этом своем основном сюжете он вступал в противоречие как с официальным дискурсом, так и с либеральным, раскачивал общепризнанные дискурсивные формы. Дискурсивная практика российских равноправок развивалась как в создании и тиражировании текстов феминистской периодики, феминистских исследований, женской литературы, так и в становлении речевой, вербальной коммуникации.

Идеи о мужском языке, приспособленном для выражения мужской позиции, еще не были сформулированы в то время, но уже появилось понимание того, что язык консервирует предрассудки, воздействует на общественное сознание, препятствует изменению менталитета. Проблема эмпирически была определена и озвучена как невозможность использовать имеющийся языковой инструментарий для описания новых форм женской деятельности.

Саморефлексия женщины по поводу своей профессиональной идентичности хорошо описана в рассказе М. Сковронской «Записки корректорши» (1882):

Я корректорша. Так называли и называют меня во многих типографиях, в которых я читала корректуру. Очевидно, что слово «корректорша» неправильное и должно означать жену корректора, а не женщину, занимающуюся корректурой. <…> Понимая неверность окончания в слове «корректорша», некоторые авторы, сочинения которых я корректировала, пытались называть меня корректрисой, славянофилы называли меня корректоркой, но ни то ни другое окончание не утвердилось, и меня продолжают называть корректоршей, так по примеру других называю и я себя[787].

На страницах феминистских изданий был запущен процесс языковой дифференциации по гендерному признаку – производство и употребление терминов, обозначающих профессиональную и общественно-политическую деятельность женщин. Так была предпринята попытка изменить существующие в языке стереотипы половой дифференциации, приспособить язык для описания собственной практики.

Это обособление языковыми средствами своего направления в широком потоке общественных движений, отмежевание от внешнего мира демонстрирует также процесс формирования коллективной идентичности внутри движения: обращение «сестры»[788], употребление понятий «равноправки», «феминистки», «мы», «наши» в отношении своих коллег.

Конструирование коллективной идентичности происходит как языковыми средствами, так и посредством формирования общих коллективных самоопределений, разделяемых участниками движения: представлениями о социальном окружении, определенной трактовкой социальной реальности, взглядами на цели и возможности коллективных действий.

Несмотря на унифицирующее давление языка официальной прессы, культурной традиции, многие понятия из словаря равноправок вошли в официальный дискурс. Так, на рубеже веков равноправки «заставляли говорить те явления, которые им определялись»[789]: «авиаторша»[790], «ассистентка», «ветеринарша»[791], «делегатка»[792], «депутатка», «диспутантка», «доверительница», «докторша»[793], «журналистка», «защитница женских политических прав»[794], «инициаторша»[795], «копиистка», «кастелянша», «конгрессистка»[796], «контролерша»[797], «корректорша», «корреспондентка», «лектриса», «лекторша»[798], «магистрантка», «маслоделка»[799], «операторша», «ораторша»[800], «организаторша», «истица» – «ответчица», «присяжная переводчица», «политико-экономистка»[801], «председательница»[802], «фельдшерица»[803], «филантропка»[804], «юристка». Это был не жаргон, это был другой язык – язык другой «профессиональной и социальной зоны»[805]. Создавался ассоциативный, символический ряд профессиональной и общественной деятельности женщин.

Русский язык обогатился понятиями «гимназистка», «епархиалка», «курсистка», «вольнослушательница» со своими табелями о рангах. Расширилось смысловое поле, изменились коннотации и частота употребления таких слов и понятий, как «прогрессистки»[806] – не только деятельницы общественных, преимущественно радикальных движений, но и члены Женской прогрессивной партии; «феминистки»[807] – не только «западные» женщины, но и россиянки; понятие «артельщица» как равноправной с мужчинами-артельщиками женщины – члена артели, «воспитательница» как род профессиональной деятельности.

Появилось слово «дьякониса»[808] в связи с попыткой ввести в 1911 году институт дьяконис в России и созданием их первой общины в Москве. Наряду с понятиями, идентифицирующими свой круг, свою языковую диаспору, появились устойчивые выражения типа «мужское правосудие»[809], «мужское чванство»[810] и др., маркирующие посредством языка разделение общества по гендерному признаку на «мы» и «они», демонстрирующее собственную отстраненность.

Женская и феминистская пресса являлась субкультурным ресурсом движения, создателем нового акратического дискурса по Барту[811]. На ее страницах шло формирование оппозиционной идеологии. Наличие такой прессы является характеристикой протестного движения и демонстрирует наличие оппозиционного сознания.

«Женский вестник». Ежемесячный общественный научно-литературный журнал, посвященный равноправию и улучшению положения женщин.

Журнал издавался в Санкт-Петербурге (Петрограде) в 1904–1917 годы. Редактор-издательница – М. И. Покровская.

Цель журнала была заявлена как обсуждение «женского вопроса», агитация за полную равноправность женщин и мужчин, борьба с господством мужчин. Редакция обращала внимание женщин-интеллигенток на их долг перед женщинами простого звания. Названия разделов были давно привычны российскому читателю по многочисленным женским журналам XIX века: хроника женского дела, новости женских организаций, международная женская хроника, библиография, статистика о женщинах и так далее.

Но журнал Покровской принципиально отличался от изданий XIX века. Он не только констатировал факты несправедливости в отношении женщин, но и интерпретировал их в терминах дискриминации и тем самым конструировал критический феминистский дискурс.

Покровская считала, что женщина должна иметь трибуну, и журнал стал такой трибуной. Сама Мария Ивановна мыслила исключительно критически, и это стало стилем ее журнала. Например, высокая оценка женского высшего образования министром народного просвещения А. Н. Шварцем интерпретировалась одной из авторш журнала в том смысле, что государство отказалось решать эту проблему и переложило ее на плечи женщин[812].

Отличительной чертой журнала Покровской было проведение анкетных опросов (опрос членов Государственной Думы[813], газетный опрос в провинции[814], опрос женщин-юристок[815], анкета о самозащите женщин[816], опрос провинциальных женских организаций[817]) и на их основании развитие аргументированной критики. Критике подвергались представители власти, думского корпуса, прессы и политические деятели всех партий. Практически все.

Наряду с такими привычными темами, как права женщин, женское образование, женская занятость, борьба с проституцией и эротизмом, женские образы в литературе, новости женских организаций (например, о тактике женских групп[818], о принятых решениях на общих собраниях женских организаций[819]), поддержка женских инициатив (кампании за право женщин быть адвокатками[820]), на страницах журнала появлялись и совершенно новые темы. Дифференцировалась ранее не дифференцируемая реальность. Это рождало новое видение проблем женщин и отношений между полами.

Одной из таких тем было обоснование возможности внеклассового объединения женщин в рамках движения. Сама Покровская считала, что основой объединения женщин выступает «бесправие», которое «объединяет всех женщин вне классовой принадлежности»[821].

Покровская была автором многих оригинальных идей. Она подняла такую новую как для женской движенческой среды, так и для «передовой общественности» тему, как права женщин-налогоплательщиц. Она утверждала, что женщины как социальная группа имеют право на контроль за расходованием государственных средств, и первая выступила с критикой от лица женщин «государственных нужд», за финансирование которых проголосовала Государственная Дума[822].

Покровская писала о таких привычных женских привилегиях, как подача руки даме, право на место в трамвае и тому подобном, как о подачках, от которых следует отказаться[823]. Она заявляла о необходимости реформы женского костюма: выступала против французских каблуков и корсетов, за простую, удобную и гигиеническую одежду[824]. Ею была поставлена проблема «женского молчания», то есть неумения и страха женщин высказывать свое мнение на публике. Ее статья заканчивалась призывом бороться с традиционным «женским безмолвием»[825].

Покровская также подняла тему оценки работодателем внешности женщин при устройстве на работу как дискриминирующей и унижающей женщин практики.

Наивная проза феминистской пропаганды освещала в журнале психологические проблемы женщин при их вхождении в политику («Трагедия души современной женщины»[826], «Кадетка. Дневник провинциалки»[827], «Дневник суфражистки»[828], «Профессор-гражданка»[829]). Внимание читателя фокусировалось на циничном использовании женского энтузиазма и самих женщин партийными деятелями.

Первая мировая война расширила круг обсуждаемых тем. Были поставлены вопросы о женской трудовой самозащите – «женщины должны создать для себя прочное положение на рынке труда, а не служить только для временной замены мужского <труда. – И. Ю.>»[830], о создании женских кооперативных союзов, о новых направлениях деятельности женских организаций (призрении беженцев, организации лазаретов для раненых и так далее).

Журнал, по выражению Покровской, «неустанно будил в разных уголках России сознание женщин»[831], звал их к «преобразованию себя и всего, касающегося женского бытия»[832]. Здесь была опубликована программа требований современной женщины, которая включала в себя: а) достижение полного равноправия, б) право на материнство, в) право на всеобщее, бесплатное, непременно совместное с мужчинами обучение в низшей и высшей школе, г) уничтожение пьянства, д) уничтожение войны[833].

В целом «Женский вестник» призывал женщин к активному участию в общественных акциях, убеждал, что только массовое выражение протеста способно изменить ситуацию с бесправием женщин к лучшему:

Женщины-матери! Думайте если не о себе, то о дочерях своих! Научите их бороться за свою свободу, <…> право свое, и оно даст им счастье и удовлетворение жизнью[834].

На страницах «Вестника» пропагандировалась идея создания национальной женской организации – Всероссийского женского совета, был опубликован проект устава совета и обращение А. П. Философовой к женской «общественности» с призывом объединяться в национальную женскую организацию[835].

«Союз женщин». Журнал посвящен вопросам, связанным с борьбой за равноправие женщины и, главным образом, за ее избирательные права как первый необходимый шаг на пути ее освобождения.

Издавался в Санкт-Петербурге в 1907–1909 годы, редактор-издательница М. А. Чехова. Журнал был создан по решению последнего (3-го) делегатского съезда Союза равноправности женщин, но издавался не на средства этой организации, а на средства 20 пайщиц – участниц движения[836]. Их взносы и бесплатный труд позволили просуществовать этому изданию три года.

Целью журнала в редакторской статье первого номера[837] объявлялось повышение сознания общества «для правильного решения женского вопроса в будущем». Журнал обращался прежде всего к женской аудитории, но мужчины рассматривались как «товарищи по культурной работе».

В первую очередь журнал поднимал проблемы движения, которое рассматривалось как фактор мирового прогресса. Журнал пропагандировал главные идеи движения и был его организатором.

«Впереди всех намеченных задач» стояла задача популяризации идеи участия женщины «в избирательном праве», а главной тактической линией было уважение партийных пристрастий участниц женского движения и объединение их на платформе всеобщего равного избирательного права без различия пола, национальности и вероисповедания.

Исходя из поставленных задач, редколлегия под руководством Чеховой предоставляла слово всем деятельницам женского движения вне зависимости от их политических пристрастий и понимания феминизма. В журнале публиковались социалистка З. Шадурская, кадетки Н. Мирович (З. С. Иванова), Л. Н. Рутцен, С. А. Тюрберт, Е. Н. Щепкина, беспартийные А. А. Кальманович, О. А. Шапир, А. Н. Шабанова и другие.

Борьба за избирательное право рассматривалась как нравственная обязанность женщины, потому что, как утверждалось в редакционной статье первого номера, без решения «женского вопроса» невозможны ни демократизация общества, ни коренные социальные реформы. Только народное представительство, при котором женщина-законодательница встанет рядом с мужчиной-законодателем, приведет к освобождению от социального рабства. Кроме того, редколлегия определила долгом интеллигентки отстаивание интересов крестьянок, работниц и решение проблемы проституции.

Единые женские интересы и единое женское движение вне классовых, сословных и партийных перегородок – принципиальная позиция журнала. В опубликованной в журнале речи А. А. Кальманович на Амстердамском конгрессе этот вопрос рассматривался как центральный для всего российского женского движения[838].

Журнал освещал вопросы связи женского движения с другими социальными движениями (либеральным и рабочим), тактику женских организаций за границей, инициативы отечественных организаций. Здесь обсуждались темы отношения к женскому избирательному праву разных политических сил – профсоюзов, земств, городских самоуправлений, политических партий. Общими усилиями формировалось проблемное поле женского, феминистского движения страны. Кальманович писала о необходимости деятельности женских организаций[839] и дала определение понятию «феминизм»[840], Н. Мирович и Л. Н. Рутцен пропагандировали деятельность английских суфражисток, одобряя их воинственный дух[841], С. А. Тюрберт критиковала установки «ортодоксального марксизма» и доказывала необходимость широкого социально-экономического реформаторства, развития гражданственности, демократизации культуры и власти[842]. На страницах журнала публиковались материалы собраний и конференций, отчеты о деятельности женских организаций. Значительное место заняли материалы Первого Всероссийского женского съезда (1908).

Особое внимание обращалось на деятельность Государственной Думы – в журнале была освещена деятельность всех Государственных Дум в отношении женщин. Здесь были опубликованы законопроекты по равноправию женщин I Государственной Думы, законопроект 1908 года об изменении земского избирательного закона «Правила об избрании уездных и губернских земских гласных», законодательные предположения III Государственной Думы; петиции женских организаций в Думу, комментарии к ним; описания деятельности равноправок в Государственной Думе и так далее.

Журнал широко освещал международное женское движение: печатались материалы о Международном женском союзе (МЖС), материалы международных женских конгрессов, информация о положении с избирательным женским правом в других странах, происходило представление женских организаций разных стран. Таким образом, шел процесс включения российского женского движения в международное. А. П. Философова призывала россиянок организовать свой Национальный женский совет и присоединиться к МЖС[843], а президент Международного женского суфражистского альянса Керри К. Чэпмен-Кэт обращалась со страниц журнала к российским читательницам с призывом объединяться[844].

На страницах журнала утверждалось, что решение «бесконечно разнообразных сторон женского вопроса» невозможно без научной разработки вопроса, без учета исторического и культурного развития страны, без приведения теории в тесное соотношение с действительной жизнью России. Поэтому в программу журнала вошла тема теоретического осмысления «женского вопроса».

«Союз женщин» не имел такой резкой критической направленности, как «Женский вестник» Покровской, но критика всех партий присутствовала и на его страницах. Особенно сильной она была в отношении социал-демократов. С. А. Тюрберт подвергла критическому разбору выступление на женском съезде Е. Д. Кусковой[845], Е. Н. Щепкина – книгу А. М. Коллонтай «Социальные основы женского вопроса»[846], Москвичка – Штутрардский конгресс[847]. Вместе с тем Щепкина рекомендовала читательницам книгу Коллонтай, которая

так увлекается полемикой, что критике их <равноправок. – И. Ю.> деятельности в борьбе за политические права отводит только что не втрое больше места, чем борьбе за экономическую независимость женщин <…> материалы «Союза равноправия женщин» использованы с такою полнотой, что мы от души рекомендуем книгу г-жи Коллонтай всем желающим познакомиться с деятельностью Союза в прошлом, на какой бы точке зрения они ни стояли[848].

Критика социал-демократов Кальманович всегда была остроумной и злой: «Социал-демократы предпочитают сделаться при содействии женщин господами положения и тогда только помиловать нас»[849].

Образцом отношения феминисток к деятельности женщин – членов социалистических партий может служить перепечатка статьи «Дромадерки» из польского женского журнала Ster. Здесь социалистки сравниваются с дромадерами – вьючными верблюдами, – так как они чужды всякого честолюбия, не имеют своей цели и жизнь их

проходит в автоматичном служении, за которое единственной наградой – название «товарищ» или дешевая похвала тех, которым они служат с полным самоотвержением[850].

В конце 1909 года «Союз женщин» прекратил свое существование. Издавать журнал силами лиц, сочувствующих женскому движению, но разных политических взглядов и разной партийной принадлежности, оказалось делом невероятно сложным. Члены редколлегии пришли к убеждению, что женский печатный орган может издаваться только при нравственной и материальной поддержке женской организации, так как на широкую общественную поддержку (то есть на большой тираж) подобный журнал рассчитывать не может. В редакционной статье последнего номера М. Чехова предложила взять «Союз женщин» московскому отделению Российской Лиги равноправия женщин, как организации, которая встала на ноги и начала работать практически и теоретически. Закончила она свою статью словами: «Мы не прощаемся, мы говорим – до встречи»[851].

«Женская мысль». Двухнедельный художественно-литературный журнал, посвященный равноправию и улучшению экономического положения женщин.

Издавался в Киеве в 1909–1910 годы, редактор – М. П. Свободина.

Цель журнала объявлялась в духе времени – единение женщин и создание женской солидарности: «Женщины, сплотитесь же все и придите на помощь нашему общему делу»[852]. Но журнал больше походил на женские журналы XIX века, в которых женщины только констатировали наличие своих специфических проблем – женское образование, женский труд, проституция. Также в журнале публиковались стихи и рассказы женщин. Критическое противостояние, новая аргументация нашли свое отражение в публикациях материалов Первого Всероссийского женского съезда 1908 года, статьях столичных активисток О. Шапир и А. Кальманович. Но этого оказалось недостаточно, ожидания целевой группы журнала были обмануты. Киевские курсистки прямо обвинили Свободину в низком уровне журнальных публикаций[853].

Равноправки демонстрировали активное вербальное поведение. Феминистские журналы регулярно сообщали о чтении лекций известными активистками движения. В сезон 1906–1907 годов Н. Мирович выступила с лекциями «Женский вопрос в Европе и Америке», «Женское движение в России», «Женское движение в современной Америке», «Победа женского движения в Финляндии» в Москве, Витебске, Петербурге, Костроме, Серпухове. Лекции читались в самой широкой аудитории – на хлебной бирже, в «Обществе купеческих приказчиков», в «Обществе взаимопомощи ремесленников», в «Латышском обществе». О. А. Волькенштейн с лекцией «Женское движение на Западе и в России» побывала в Киеве и Кишиневе. Е. Н. Щепкина прочла свою лекцию «Женское политическое движение» более 15 раз только в Петербурге, а также выступала с ней в Саратове, Костроме, Твери, Коломне, Казани и Смоленске. От приглашений из Самары, Порхова и Ельца ей пришлось отказаться. М. А. Чехова с лекциями о деятельности Союза равноправия женщин неоднократно выступала в обеих столицах.

После Первого Всероссийского женского съезда в декабре 1908 года мода на лекции по «женскому вопросу» усилилась. Равноправки разъезжали по провинции, рассказывая о «политическом, экономическом и моральном бесправии <…> тяготеющем над всем бабьим царством»[854].

Это было не только словесное оформление своей общественной деятельности, но, собственно, сама политическая деятельность. Так, по утверждению Херцлера:

Большинство из того, что происходит в социальной сфере <…> опосредуется языком, <…> побуждается и стимулируется языком, задается и программируется языком <…>. Нужные слова, подходящие по времени фразы и более сложные формы речи – настоящий ритуальный вербализм, – являются мощными факторами действенных перемен в социальных действиях и взаимодействиях[855].

Кроме того, это был вид заработка. Так, из воспоминаний сына А. В. Тырковой известно, что у нее был разработан цикл лекций по «женскому вопросу», с которыми она выезжала в провинцию на заработки. Зимой 1909 года Тыркова объехала весь западный край империи – Минск, Вильно, Ковно, Белосток, Гродно, Керчь. Суть ее лекций, судя по запискам И. С. Книжника-Ветрова[856], законспектировавшего одну из них, – рассмотрение «женского вопроса» как глобального явления. На обширном материале Тыркова доказывала, что «женский вопрос» – «общечеловеческий вопрос». На языке русских равноправок начала ХX века это означало, что «женский вопрос нельзя оторвать от решения всех социальных, экономических и политических вопросов современной жизни»[857], то есть его решение необходимо для развития демократии в интересах всех групп населения. Тыркова призывала женщин к борьбе за свободу от внутреннего рабства, против традиций, сковывающих женскую инициативу, и к влиянию на политику и культуру через «политическое и духовное творчество коллектива»[858].

М. И. Покровская неизменно выступала на тему проституции, будь то съезд ремесленников или студенческая аудитория, интерпретируя тему в соответствии с уровнем и запросами аудитории. На съезде ремесленников она говорила о нуждах ремесленниц и «выталкивании» их в проституцию[859]; на лекции перед студентами в Юрьеве (Дерпте) в 1910 году – о врачебно-полицейском контроле за проституцией с этической и санитарной точек зрения. Пафос ее выступлений всегда был направлен в защиту «падших сестер» – жертв «социальной организации общества» и на обличение мужчин – потребителей проституции. Заканчивала она свои выступления, как правило, призывом к мужчинам отказаться от пользования проституцией.

В Петербурге постоянным местом публичных лекций и дискуссий по «женскому вопросу» был зал Сельскохозяйственного музея в Соляном городке.

На таких публичных мероприятиях лидеры достигали согласия по поводу постановки проблем, приходили к единому пониманию общих понятий, категорий, основных терминов, при помощи которых описывали социальную реальность.

Познание <…> категорий, которые делают социальный мир возможным, суть, главные задачи политической борьбы, борьбы столь теоретической, сколь и практической, за возможность сохранить или трансформировать социальный мир, сохраняя или трансформируя категории восприятия этого мира[860].

Представительницы различных женских организаций и партий сменяли друг друга на трибуне, и результатом этого являлось формирование тех интеллектуальных подходов, в которых описывался, познавался и изменялся окружающий мир. Дуэли с идеологическими противниками, обмен идеями и аргументацией приводили к достижению политической цели – воздействию на мировоззрение аудитории, иногда к сближению позиций.

Даже отрывочные сведения о выступлениях и встречах в Соляном городке дают нам представление о спектре обсуждаемых проблем и о политических лидерах, их презентующих.

8 мая 1905 года – открытое собрание «Вз.-благ. общества», на котором прозвучало требование о предоставлении женщинам права на участие в предстоящем собрании уполномоченных.

5 мая 1906 года – общегородской женский митинг с целью выработки единой политической платформы женских организаций Петербурга.

5 мая 1907 года – митинг женских организаций города с требованием женских политических прав при участии финской и польской делегаций, организованный Женским политическим клубом (М. Н. Маргулиес).

Январь 1908 года – выступление А. М. Коллонтай с темой «Семейный вопрос при свете социализма».

26 апреля 1910 года – выступление известного юриста А. П. Елистратова на тему «Роль права и нравственности в борьбе с проституцией».

8 ноября 1911 года – публичное собрание, организованное Лигой равноправия женщин, по вопросу избирательных прав женщин.

26 декабря 1911 года – открытие женской выставки в рамках Первого Всероссийского съезда по образованию женщин, первое объединенное заседание съезда.

8 февраля 1914 года – диспут о «женском вопросе», организованный Лигой равноправия. Председательница Лиги П. Н. Шишкина-Явейн сделала доклад, в прениях выступили профессор Сперанский и депутат Государственной Думы А. И. Шингарев.

10 февраля 1914 года – публичное собрание «Вз.-благ. общества» с темой «Ответ на женский вопрос», на котором выступили соединенные феминистские силы – А. Н. Шабанова, А. В. Тыркова, М. М. Янчевская, О. А. Добиаш-Рождественская, М. Н. Маргулиес-Антонова, З. А. Венгерова, Н. И. Манасеина, И. А. Гриневская, А. И. Бахтерова и др.

20 февраля 1914 года – Клуб Женской прогрессивной партии провел публичное собрание об избирательных правах женщин и об «активном участии в суде». Покровская зачитала доклад «Закон и жизнь», в прениях выступили депутаты Государственной Думы П. П. Гронский и А. М. Александров.

21 февраля 1914 года – Лига равноправия провела диспут на тему участия женщин в местном самоуправлении. Прозвучали доклады А. М. Колюбакина и А. С. Милюковой.

22 февраля 1914 года – лекция А. В. Тырковой «Новая женщина в борьбе за счастье».

26 апреля 1914 года – доклад А. Н. Брянчикова «Значение женского движения и желательное его направление».

21 октября 1914 года – митинг Женской прогрессивной партии с требованием охраны материнства и в защиту незаконнорожденных детей.

Все эти речи, диспуты и лекции рождали новые мысли, аргументацию, новую духовность и новую реальность. Новые идеи и новая аргументация вливались в общий поток оппозиционных настроений, определяющих социальную реальность: «Обострение женского сознания, желание бороться за право, за свободу, за всю полноту человеческой личности были ценным вкладом в историю развития русской общественности»[861].

Результатом являлась иная концептуальная картина мира, которая расширила горизонты самих участниц движения и сочувствующих и стала мощным мобилизационным ресурсом движения.

Женская литература

Другим значимым феноменом, формировавшим феминистский дискурс, была женская литература. Литература, как и все произведения искусства, – «важный источник для понимания менталитета времени их создания и дальнейшего бытования»[862].

В начале ХX века писательницы не столько описывали тяготы женской жизни, сколько прямо апеллировали к женской аудитории с посланием пересмотреть традиционные установки общества в отношении женщин. Они исследовали распространенные представления о женском назначении и их влияние на судьбы своих героинь, поднимали темы женской вторичности и невостребованности, протестовали против подобной социальной практики. Такая женская литература выполняла ту же функцию, что и публицистические трактаты феминистской прессы. Неудивительно, что многие писательницы были либо участницами движения, либо сочувствовали ему.

В традиции феминистской литературной критики воспроизводство женщинами-писательницами устоявшихся представлений и подражание общепринятым (то есть мужским) образцам письма рассматриваются как первый шаг в развитии женской литературы. Эта фаза названа Э. Шоуолтер фазой «репрезентации феминного» (feminine phase)[863]. В России она была актуальна с начала XIX века до 1870‐х годов. Вторая стадия утверждения женской литературы – «репрезентация феминистского» (feminist phase). Это фаза протеста против господствующей патриархатной культуры и начало презентации и утверждения женских ценностей, женского взгляда на жизнь. Эта традиция в женской литературе начала формироваться в России в 1880‐х годах и была результатом национальной дискуссии по «женскому вопросу».

Темы бытования женщин в косной среде, их стремление вырваться из атмосферы женской вторичности и фальшивой морали поднимали такие популярные в свое время писательницы, как О. А. Шапир, А. А. Вербицкая, Л. Лашева, А. Марр, В. Микулич, Т. Л. Щепкина-Куперник, Н. Лухманова, М. А. Лохвицкая (в поэзии) и многие другие, окрещенные позднее бытоописательницами и вычеркнутые из официального (мужского) литературного канона. Особенно сурово с ними обошлась советская критика.

Одной из первых по пути «репрезентации феминистского» пошла известная писательница и деятельница движения Ольга Андреевна Шапир. Она сразу отказалась презентовать в своем творчестве женское, «феминное» через доминирующую литературную традицию, то есть через интериоризацию традиционных (мужских) представлений о женщинах и их социальных ролях. Она пошла по пути обнаружения, описания и трансляции женских представлений о самих себе и своих социальных ролях, что с трудом воспринималось общественным мнением. В русской образованной среде 1880‐х годов бытовало представление, что женщины вообще не способны вырабатывать собственные убеждения, что они могут только транслировать идеи мужчин[864]. Может быть, именно поэтому критика так не любила Шапир.

Шапир подвергла пересмотру все составляющие положительного женского образа в «основной» литературе и забраковала его с позиций женщины. Положительную героиню в ее произведениях можно рассматривать как антипод героини в доминантной русской литературе. Ее женщина образованна, умна, активна, самодостаточна, обеспокоена делами общественными и личными. Она осознанно строит свой мир, в котором ей комфортно, строго блюдя свои интересы. Со страниц книг Ольги Шапир шли открытые послания современницам – демонстрация иных образцов поведения и чувствования. Рефреном в них шла мысль о присвоении своей жизни и проживании ее по своему усмотрению и представлению. В ее произведениях женщины, исповедующие «старопокройные взгляды» и следующие традиционным женским жизненным стратегиям, всегда в проигрыше, всегда неуспешны и несчастны. Напротив, новые женские жизненные стратегии позволяли ее героиням достигнуть гармонии в своей жизни, реализовать себя, несмотря на многочисленные сложности и трудности.

Творчество Шапир подрывало архетип русской женщины, на котором строилась вся классическая русская литература, да и культура традиционного русского социума с его «поглощенностью лица миром» (по Н. А. Бердяеву), и особенно женского лица. Это было утверждение идеала ценности и независимости женской личности, развитие женского индивидуализма, путь к автономному индивиду женского пола. Этот процесс уже шел в отношении мужской личности, но в женском варианте он вошел в противоречие с устоявшимися гендерными представлениями, традицией восприятия женщин (как «героинь своих обязанностей», по выражению В. Г. Белинского), женских социальных ролей и воспринимался современниками – участниками процесса – крайне болезненно.

Творчество Шапир выражало суть процесса женской эмансипации в самом широком смысле слова и развивало его.

Писательница и ее героини всегда находились под огнем критики. Основные обвинения заключались в том, что героини Ольги Шапир «испорчены наносными идеями», «оторваны от родной почвы» и «не совсем русские душою»[865].

Другое направление конфликта с критикой заключалось в манифестированном Шапир заявлении, что она пишет «как женщина» и от лица женщин. В автобиографии, подготовленной по просьбе Ф. Ф. Фидлера, она писала, что «никогда не подделывалась под мужское перо» и считала ценным в своем творчестве то, что всегда говорила от лица женщины. Шапир осознанно стояла на позиции, что женский взгляд, женское определение жизни не в мужской передаче иные. «Ведь очевидно же, – писала она, – что перспективы рисуются совершенно различно с разных позиций созерцающего»[866].

Критики с трудом усваивали подобное самоопределение и самоидентификацию, что, по сути дела, было легитимацией женского писательского труда, женского творчества, женской литературы. Большинство из них упрекало Шапир в манифестации своей «женской» позиции, то есть женского опыта и женского восприятия жизни. По сути, они упрекали ее в том, что она была женщиной и не скрывала этого. «В таланте г-жи Шапир слишком много женских особенностей и не замечается ни одной мужской черты», – сетовал критик В. Чуйко[867]. При этом он отказывал писательнице в заявленном ею праве на описание женского мира от лица женщины. «Женщина по своей натуре слишком мало объективна, чтобы верно судить женщину»[868], – утверждал он. Очевидно, он не один высказывал подобные претензии, потому что Шапир ответила в автобиографии на такие обвинения:

…мужской ум не сомневается в своем исчерпывающем проникновении в женскую психологию и не любопытен к женским наблюдениям, к суду ее над ними[869].

Другие критики за неимением аргументов прибегали к ругани: «Повесть – образец абсурда из‐за желания писателя проводить в своих произведениях несогласную с жизнью тенденцию», – утверждал обозреватель «Русского вестника»[870].

Третьи просто разводили руками, не зная, как подступиться к анализу подобных текстов. Совершенно очевидно, что критика не была готова к восприятию такого рода женской прозы и не имела инструментария для ее анализа. «Узость кругозора <…> искалечила и несомненный талант г-жи Шапир»[871], «пусть автор не касается ни философской подкладки жизни, ни общественных идеалов»[872], – написала популярная и прогрессивная М. К. Цебрикова. С. Надсон одну из своих рецензий закончил словами: «Вообще странная писательница г-жа Шапир…»[873] Надо полагать, подавляющее большинство критиков с готовностью подписались бы под его словами.

В войне с критикой Шапир сделала шаг, немыслимый для писателя-мужчины, но оказавшийся возможным для нее, «маргиналки» от литературы: она публично ответила критику. Этот шаг не только характеризует ее как личность, но знаменует собой новый этап в становлении русской женской литературы и критики.

По схеме феминистской критики, описанной выше, отход Шапир с «извиняющихся» позиций новичка, вторгшегося на чужую территорию, и отстаивание своих стандартов и ценностей были знаком легитимации женской литературы. Вместе с тем это была презентация себя как автора, как публичного актора в российском социуме.

Так, статья Шапир «Вопреки обычаю»[874] (1891) – это нарушение традиций литературного сообщества того времени, подрыв позиции критика как некоего авторитетного судьи, чье мнение обжалованию не подлежит. То, что это сделала женщина-писательница, симптоматично, так как женщина, зарабатывающая литературным трудом, уже по определению была нарушительницей. Вся жизнь Ольги Шапир складывалась так, что она во всех сферах своей деятельности – профессиональной, общественной, личной – была «нарушительницей конвенций», всю жизнь она расширяла свое социальное (женское) пространство.

«Вопреки обычаю» – ответ на статью М. Протопопова «Женское творчество»[875], в которой тот подверг анализу творчество Шапир и С. Смирновой. Шапир возмутила не столько привычная бесцеремонность критика в ее адрес, сколько то, что статья была названа «Женское творчество», то есть подводила итоги деятельности всего женского писательского сословия, выносила вердикт женскому литературному творчеству.

Статья Шапир – это критика критики, обнаружение в профессиональном литературном анализе антиженских, мизогинистских тенденций и аргументированная защита прав женщин в литературе.

Шапир начинала с определения «физиономии» того, кто выносит приговор женщинам-авторам. Это не художник, не философ, не ученый, не публицист, писала она, так как для всех этих видов деятельности существует определенный образовательный ценз. И только для критика его нет, зато

здесь имеются все преимущества наступательной роли, весь готовый апломб патентованного судьи, весь беспредельный произвол прокурорских речей, которым вовсе не угрожает возражение защиты[876].

В России нет школы критики, утверждала она, это порождение несвободы печати, результатом которой явилась «печатная болтовня», состоящая из «литературного мародерства готовых мыслей и образов», использование литературного материала в качестве аргумента к идеям и положениям критика.

Шапир убедительно, последовательно и доказательно продемонстрировала публике предвзятость критиков-мужчин к женскому творчеству. Она выявила обязательные составляющие схемы критического рассмотрения ими женских текстов:

– пренебрежительный тон в отношении «женских писаний»;

– чтение женских произведений «через специальные очки»;

– мерка женского творчества на «мужской аршин» и оценка его по одному-единственному критерию – приближению к мужскому творчеству.

В своей статье Шапир обосновывала свое принципиальное несогласие с подобной методикой оценки женского творчества через его соответствие «мужскому перу». Женщинам не нужно гнаться за «почти как мужчина», утверждала писательница. Женщины – явление жизни, они отражают мировоззрение целой половины человечества. Ценность женского творчества и заключается в его самобытности, в описании того, что знает женщина-автор и чего не знает мужчина-автор. Женская мораль, женская психология, женский опыт не суть явления смешные и нелепые, как это часто читается в контексте критических статей. Они не менее важны оттого, что отличаются от мужских. Но мужчины-критики упрямо ищут в женских книгах только отражение своих мужских суждений. Критики толкают писательниц на подражательство, а затем нещадно обрушиваются на них, упрекая их в бездарности. Именно поэтому интересны книги только тех женщин, которые не боятся быть самими собой и не ставят пределом своего честолюбия писать «мужским пером»[877].

Нужно признать, что статья М. Протопопова грешит множеством противоречий, которых известный критик никогда бы не допустил, если бы хоть на миг мог представить, какому тщательному и к тому же публичному анализу будет подвергнута его работа. Его ирония в отношении женского творчества, женской морали, женского мышления представлены Шапир как расхожие, обывательские и недостойные профессионала суждения. Писательница уличает критика в нелогичности, в безосновательности широких выводов, в отсутствии интереса к избранной теме, в нарушении профессиональной этики:

По скромным семейным и любовным историям, вышедшим из-под женского пера, он мог бы изучить кое-какие новые для него стороны жизненного <курсив Шапир> положения живой женщины. Мог бы… Но что же обязывает его хотеть <курсив Шапир> это сделать?[878]

Напротив, г-н Протопопов взирает на все проявления «женскости» с «верхов мужского самодовольства», все то, что непонятно ему, он относит к «женскому недомыслию».

Ольга Шапир обвиняла Протопопова не в том, что «критик строго судит женщин-писательниц, а в том, что он позволяет себе судить, их не изучая»[879], в его «неприкрытой пристрастности» к женщинам как таковым, в том, что он позволил себе сыпать сарказмами и приговорами в адрес всех женщин, изрекая истины типа: «женщины – пустые сосуды, содержание которых зависит от обстоятельств, но чаще – от милого человека»[880]. Это уже были обвинения политического характера.

Шапир закончила статью на языке критики того времени. Демонстрируя блестящее владение пером, она выразила «истинное изумление» тем, что маститый критик позволяет себе тон «неприличного политического глумления», встречающегося разве что у мелких газетных рецензентов и не в столь почтенных журналах. Статья получила большой общественный резонанс. Протопопов был вынужден реагировать и в различных своих статьях объяснял, что его неверно поняли.

Если рассматривать процесс эмансипации женщин как процесс перераспределения власти между двумя большими социальными группами – мужчинами и женщинами, то этот процесс как раз нашел свое отражение в поступке Шапир. Ее статья была примером акта перераспределения власти: писательница открыто и осознанно брала себе, женщине, власть говорящего.

Статья «Вопреки обычаю» – первая в ряду нескольких блестящих полемических статей Шапир, посвященных особенностям всего «женского». Литературная полемика подвела писательницу к осознанию своей феминистской позиции, которая позднее позволила ей сформулировать идеи одного из направлений российского феминизма.

Так на рубеже веков репрезентация «феминистского» шла и в женской прозе, и в женской литературной критике.

Писательницы, не имевшие отношения к движению, также не могли пройти мимо тем женского равноправия в своем творчестве. Зачастую они освещали его с позиций своих идеологических установок. Так, В. И. Дмитриева – писательница народнического направления и радикальных устремлений – изображает сцены требования крестьянок равенства с мужчинами в крестьянской среде:

Бабы домой? Почему такое – домой? – закаркала она. – Чем вам бабы помешали? Небось такие же люди, не хуже мужиков понятие имеем! Домой! Ишь ты! Как работать, баба горб подставляй, а судить-рядить – баба на печь полезай! Будя! Насиделись! Не пойду я домой, чего мне там делать?[881]

А критикесса Е. Колтоновская привычно констатировала:

Женщины у Дмитриевой интереснее мужчин <…> Все это деятельные женщины, не страдающие отсутствием инициативы и не склонные играть второстепенную роль в жизни. По поводу их как-то совсем не возникает трагического для женщин вопроса о равноправии. Фактически в своей жизни они давно его осуществляют. Особенно ярки и определенны крестьянские женщины <…>[882].

З. А. Венгерова в статье «Феминизм и женская свобода» (1898)[883] выявляла черты «новой женщины», которые выражались в подчеркнутом индивидуализме, отрицании устоявшихся норм благочестия и стремлении создать новые духовные ценности (против отжившей морали – красота и свобода личности).

Поэтесса М. Моравская в своей лекции «Женщина о себе» (1915)[884], читанной в столицах и провинции в 1915–1916 годах, обозначила новое направление женской критики. Она утверждала, что в то время как женщины молчали, за них ложно и односторонне говорили мужчины. В качестве примеров она рассматривала творчество таких мэтров литературы, как В. Брюсов, Ф. Сологуб, Б. Лазаревский, М. Криницкий. Моравская считала, что писательницы часто были неискренни в своих книгах, и приводила в пример З. Гиппиус, П. Соловьеву, К. Павлову. По словам Моравской, некоторые из них просто откровенно клеветали на себя в поисках одобрения критики и получали его – вместе с местом в толстых журналах. Но в ХX веке женщины заговорили о себе, и сразу выяснилось, что они совсем не те, какими их представляли мужчины. Новые писательницы, раскрывая психологический мир женщины, развивают новое женское творчество и вносят вклад в литературу и в общее миропонимание.

Как и в случае с Ольгой Шапир, мужской критике по существу нечего было возразить. Она пошла по опробованному пути шельмования писательницы: Б. Садовский поместил в «Журнале журналов» фельетон под заголовком «Золушка совсем не думает»[885], а Г. Иванов в «Аполлоне» все списал на «дамскую болтовню»:

Можно было бы сказать о нескольких докладах М. Моравской, но чтения эти нашли уже себе достойную оценку в нашей невзыскательной насчет вопросов поэзии общей прессе. «Вредное чириканье» – определил их один критик. С этим определением нельзя не согласиться. И досадно за молодежь, посещающую все эти доклады и принимающую на слово безыскусную и неуместную дамскую болтовню[886].

Художественные тексты, репрезентирующие феминистское, были инструментом культурной регуляции, необходимым движенческому сообществу в ситуации «сменяющихся мировоззрений». Поэтому все женские журналы печатали женские стихи и прозу, создавая художественными методами женский мир. Авторами выступали не только профессиональные писательницы, поэтессы и критики, но и широкие круги любительниц поэзии, активисток движения и сочувствующих.

Появлялись издания, которые открывали обществу мир женского профессионального творчества. Ярким образцом такого издания был «Сборник на помощь учащимся женщинам» (М., 1901), который представлял публике творчество писательниц, поэтесс, художниц, где были также опубликованы их портреты, биографические данные и иллюстрации к их работам.

Любительские институтские и курсовые альманахи, журналы женских литературных кружков также демонстрировали саморефлексию «новых женщин», хотя и на невысоком художественном уровне:

За право женщины я вышла на борьбу,

Забыв, покинув все, зовущее к покою.

Ты, сердце, замолчи, мне сердцем жить нельзя,

Пусть воцарится разум над тобою.

Грядущее темно, нелегок дальний путь,

Мы – первые, должны искать себе дорогу,

Бороться, многое снести и победить.

Но пусть мы завоюем право понемногу.

Л. Я. [887]

Теплый привет вам, всегда одинокие,

Вечно чужие другим,

Сытой толпе непонятно далекие

Странным страданьем своим.

Л. Г. [888]

В нашем городке так мертвенно все было,

Точно он дремал средь заповедных мест,

Из определенных рамок жизнь не выходила,

Мне так скучно было быть в толпе невест.

Молодо и смело размахнулись крылья,

Я простилась с домом без тоски и слез.

Я ушла от сосен родины холодной,

Где влачила цепи монотонных дней,

Чтобы жить на воле и душой свободной

Все понять, изведать, полюбить людей.

Екатерина Смоликова [889]

Другим литературным поводом для феминистской рефлексии служило творчество скандинавских писателей – Генриха Ибсена и Бьёрнстерне Бьёрнсона. Обличение существующей морали, протест против психологического угнетения женщин в семье, рассмотрение отказа женщины от собственного счастья в угоду действующим общественным установлениям как насилия над собой сделало этих писателей символическими фигурами русского феминизма. Изучение их творчества составило только что не направление в женской литературной критике начала ХX века. Бьёрнсон рассматривался как борец против двойной сексуальной морали и сторонник феминизма. Его утверждение, что только женщина может уничтожить «ложные идеи общества», находило горячий отклик у российских равноправок. Из творчества Ибсена были вычитаны такие проблемы женщины, как отсутствие привычки считаться с собой, со своими чувствами, нести за себя ответственность. Эти идеи перекликались с творчеством русских писательниц рубежа веков, той же О. Шапир, которая писала о долге женщины перед собой. Женщин призывали не принимать на веру установления традиционного быта, прислушиваться к себе, пестовать свое индивидуальное «я» и не подчинять свои интересы отвлеченному идеалу.

И хотя Ибсен не давал ответа на вопрос, может ли женская жизнь измениться кардинально, его творчество оценивалось в женской образованной среде очень высоко. Одна из авторш сборника «На помощь учащимся женщинам» так написала о влиянии его творчества:

Воплощая в художественных образах своих идеалистический порыв как протест против мелкобуржуазного строя жизни, Ибсен проявляет такую силу живого чувства, такую могучую индивидуальность, что заставляет нас верить в осуществимость мечты <…> И мы заражаемся его чувством, мы невольно верим в эту мечту, как ни противоречит ей сознание действительности и весь опыт жизни[890].

Ибсен и Бьёрнсон были весьма популярны в студенческой среде, о чем свидетельствуют социологические опросы. Курсистки неизменно отмечали их как значимых для себя авторов. В целом студенческая среда, по данным ряда исследователей, более позитивно относилась к женскому равноправию, чем другие социальные группы[891]. За женское равноправие «без всяких ограничений» высказалось в 1909 году 66,2% студентов[892], по другому исследованию в 1912 году – 81,4%[893].

Объективно женская литература и критика способствовали сложному динамическому единству разнопорядковых элементов движения – активисток первого этапа женского движения и молодых адептов нового «политического» российского феминизма, благотворительных и политических женских организаций, столичных феминистских организаций и провинциальных женских организаций. В литературе вырабатывались объединяющие ценностные нормы, общие представления и оппозиции внешнему миру, развивался свой метаязык, обеспечивалась саморефлексия.

Участницы женского, феминистского движения – русские интеллигентки, – обретя свою социально-политическую нишу, вынуждены были создавать свой микрокосм, описывать свою реальность, собственную идентичность, объяснять свои намерения и свою деятельность по реорганизации общества, формировать женское сознание. Из-под их пера выходили не только публицистические статьи и критические обзоры, в которых социальные проблемы рассматривались с «женских» позиций и в приложении к жизни женщин, но и художественные произведения. В определенном смысле художественная литература была посредником между «новыми женщинами», «женщинами с претензиями» и обществом. В ситуации отсутствия свободы печати, с одной стороны, а с другой – в силу «мучительной расплывчатости» «женского вопроса» (по выражению О. Шапир) литература оказалась значимым средством самовыражения женского сообщества, средством поиска моральной поддержки и санкции общества, а литературный язык и образы становились языком женского идейного и философского поиска.

Именно литература позволяла осмыслить и через художественные образы презентовать обществу саму проблему и пути ее решения: это был способ, уже широко распространенный в русском обществе и в русской литературе. Как писал известный публицист и критик Д. Н. Овсянико-Куликовский о романе Чернышевского:

В произведениях этого рода мы имеем дело <…> с литературным сочинительством, в котором выразилось известное течение общественной мысли или известное настроение общества[894].

Идеологии русского феминизма

Мы имеем только культуру силы <…> Это культура, опирающаяся на рабство пола и рабство труда.

О. А. Шапир

Идеология объясняет и интерпретирует реальность, утверждает или отрицает справедливость социальных изменений, описывает будущее, мобилизует людей. Другими словами, она выполняет две функции: объяснительную и объединительную. Первая мобилизует идеи, вторая – людей. Поэтому идеология крайне важна для развития движения. Она не только создает общую культуру движения, в рамках которой развивается, но и вырабатывает мобилизационные стратегии, создает ресурсы движения. Она сама – ресурс движения.

Отсутствие идеологии означает отсутствие движения. По мнению западных исследователей, феминистская идеология, ставящая под вопрос роли полов в обществе и направленная на изменение гендерной системы общества в сторону равенства, получила распространение лишь в США, Англии, Франции, Италии, Мексике и нигде не достигла массового масштаба[895]. Причины, по которым в этот список не попала Россия, понятны – исследование русского феминизма только началось. Но мы уже можем констатировать тот факт, что в России сложилась своя традиция феминистского теоретизирования, которая нашла отражение в идеологии движения. Так же как и в других странах, российская феминистская идеология не была массово распространена.

Русский феминизм развивался в рамках либеральной теории, основываясь на ее базовых понятиях «общественного договора», «естественного права», приверженности ценностям рационализма, равенства, свободы, индивидуализма, частной собственности, представительной демократии, законодательных реформ и так далее. Он фокусировался на проблеме включения женщин в общество на равных с мужчиной основаниях посредством предоставления женщинам равных гражданских прав, минимизации правовых различий между полами, движение легально действовало на политической арене с целью изменения законов общества. Так, русскому феминизму присуща вера в то, что правовые реформы способны разрешить «половой» конфликт.

Влияние марксизма на русский феминизм также имело место. Марксистский анализ капиталистического строя привлекал некоторых участниц движения новизной подхода и теоретической стройностью. Но, несмотря на некую ориентированность на марксизм части феминисток, говорить о марксистском направлении в русском феминизме нет оснований, по крайней мере до 1917 года. Конечно, теоретические работы А. М. Коллонтай – соединение феминистской теории женского подавления и марксистской теории классов – могут быть рассмотрены как разработка марксистского направления в русском феминизме. Но сложность этого определения заключается в том, что Коллонтай, используя феминистские идеи, не только отмежевалась от феминизма и русских феминисток – носительниц этих идей, – но и жестко, не стесняясь в методах, боролась с ними. Это с одной стороны. С другой, ее теоретические и политические усилия (например, создание «Общества взаимопомощи работниц») не привлекали работниц. В результате ей пришлось уйти из созданного ею Общества. Причин тому было много. Только в 1917 году началось формирование женского пролетарского движения, которое позднее, после прихода большевиков к власти, было ими институционализировано. В постреволюционное время партия власти массово «сверху» мобилизовала женщин для участия в женском движении (делегатском движении, в движении общественниц). Идеи «старого» феминизма, феминистский дискурс стал культурной средой этого нового призыва в женское движение.

Развитие марксистского феминизма усилиями Коллонтай, как и развитие на его основе пролетарского феминистского движения, осуществлялось после Октябрьской революции и продолжалось недолго. К концу 1920‐х годов выяснилось, что правящей партии и советскому правительству, как в свое время и царскому правительству, не нужна была свободная, самодостаточная женская личность, которую так или иначе формировало движение.

Феминистская идеология выявляла причины неравенства полов и дискриминации женщин и определяла пути решения этих проблем. В работах феминисток гендерная система общества была открыто и осознанно подвергнута критике.

Важнейшим вопросом для русского феминизма в начале ХX века был вопрос о том, что есть основа социальной иерархии в обществе. «Половое» (гендерное) или классовое неравенство? Что первично? Каково соотношение и детерминированность этих неравенств? Но ни либеральная, ни социал-демократическая теории не определяли основой социальных противоречий гендерное неравенство. Среди феминисток – участниц движения по этому вопросу тоже не было единства. Как уже говорилось, увлечение леворадикальными идеями было характерно для многих из них. Часть феминисток ориентировалась на классовую теорию, но серьезных работ, объединяющих классовые и гендерные объяснительные теории, не обнаружено. В главной же стратегической линии феминистского движения, объединяющего феминисток всех направлений, – в требовании бесцензового женского избирательного права – отражались не столько классовые предпочтения, сколько идеи единых женских интересов, справедливости и «долга перед народом».

Второй актуальной проблемой движения и идеологии была дилемма «сходство – различие».

Третьей проблемой стал вопрос о женской идентичности. Существует ли некая женская сущность, которая позволяет женщинам всех классов объединиться в едином движении? Что является ее основой? Эта проблема составляла суть конфликта между феминистками и социалистками. Все участницы либерального феминистского движения сходились во мнении, что женщины по своей сути едины и основой этого единства является их общее неравенство и их женский жизненный опыт.

Ответ на эти вопросы определил развитие идеологии российского феминизма, повлиял на тактику и стратегию движения, выбор союзников. Феминистская мысль в кризисную эпоху начала века находилась под воздействием постоянного критического давления со стороны либеральных и радикальных теорий и идеологий, а потому быстро развивалась, порождая многообразие теорий и практик.

Феминизм «мужских прав» Марии Покровской

Одно из направлений российского феминизма можно определить словами его основательницы Марии Ивановны Покровской как «феминизм мужских прав». Феминизм понимался Покровской, как и большинством участниц движения, так, как он идейно оформился еще в 1860–1870‐е годы в рамках либерализма – как раскрепощение женской личности в интересах самой женщины и общества. Эта позиция восходила к идеям М. Уоллстонкрафт, Ф. Райт, Г. Тейлор, Дж. Ст. Милля. Впрочем, как и многие ее современницы, Покровская разделяла ту мысль, что «полное» освобождение женщины возможно лишь при ином социальном строе, тем самым она отдавала должное социалистическим идеям и настроениям. Что есть «полное» освобождение, она не объясняла, но призывала женщин действовать, не дожидаясь времени, «когда водворится социализм и освободит их от рабства»[896].

Первопричиной «несправедливости» социальной иерархии в обществе Покровская считала мужское доминирование, то есть гендерное неравенство:

Опыт тысячелетий показывает, что мужское превосходство не в силах дать человечеству то, что оно жаждет: света, счастья, справедливости, равенства, братства, свободы, материального обеспечения[897].

Мужская власть и свобода, мужские права рассматривались ею как основы женского подавления:

В настоящее время мужчина, пользуясь своим господством, стремится устроить все по-своему, руководствуясь своими представлениями об общем благе, представлением часто эгоистичным и односторонним <…> Они <женщины. – И. Ю.>, желая облегчить свою участь, ведут борьбу с господством мужчин <…> Это постоянная борьба между обоими полами создает нездоровую атмосферу в семье и обществе <…> эта борьба исчезнет только тогда, когда исчезнет подчиненность женщин, когда руководство в семье и обществе будет предоставлено лучшим и наиболее одаренным лицам обоего пола[898].

Всю ответственность за несправедливость и несовершенство мира Покровская возлагала на мужчин.

Особенностью ее мировосприятия было видение основного социального противоречия в конфликте двух противодействующих сообществ: мужского и женского. Покровская развивала идею существования особого женского сообщества, объединенного «признаком пола», едиными ценностями и целями.

Ответственность за необразованных женщин неимущих классов она возлагала на образованных женщин среднего класса[899]. Отношения внутри женского сообщества описывала в терминах «сестринства», «помощи сестрам».

Покровская заимствовала у К. Маркса понятие «класс» и применила его для описания гендерной стратификации. Женщин, составляющих базу движения, она, в духе марксистской традиции, обозначила как «интеллигентный пролетариат» и не находила принципиальной разницы между «интеллигентным» и «неинтеллигентным женским пролетариатом». Основой эксплуатации всех женщин она определяла «половой» признак, а лишь затем классовый. Поэтому, по ее утверждению, женское движение внеклассово, внепартийно, оно борется за интересы «класса женщин».

Развивая идею особой ответственности женщин «за усовершенствование социального строя», Покровская напрямую связывала разрешение проблемы прав женщин с прогрессом человечества. Интересы женского сообщества и «общественный интерес» у нее зачастую выступают как синонимы.

Цели движения, с одной стороны, она формулировала в риторике и понятиях либерализма как «усовершенствование общества», а с другой стороны – в терминах войны полов: «Главной целью их <женщин – И. Ю.> стремлений в настоящее время должна быть борьба за свое освобождение из рабства мужчин»[900].

Покровская активно употребляла понятие «феминизм», пытаясь «очистить» его от негативных коннотаций:

Феминизм стремится не увеличить существующую обособленность мужчин от женщин, но уничтожить ее. Феминистки хотят иметь одинаковые с мужчинами права по закону[901].

Она ввела понятие «стыдливый феминизм» для описания ситуации, когда женщины в своей деятельности и притязаниях пользуются идеями феминизма, но не называют себя феминистками и на словах «открещиваются от феминизма», забыв ту «огромную услугу, которую он оказал освобождению женщин»[902].

Магистральный путь движения она видела, как и многие феминистки, в политической активности женщин в интересах женщин через специальные женские организации вне партийной принадлежности. Покровская утверждала, что политические партии не заинтересованы в решении «женского вопроса», что лишь участие женщин может изменить ситуацию – ликвидировать неравенство (гендерное): «Сами женщины должны стремиться освободить себя от подчиненности мужчинам и добиваться равноправности с ними…»[903] При этом она имела в виду участие в борьбе женщин всех классов и состояний: единение женского «интеллигентного пролетариата» с «неинтеллигентным» женским пролетариатом и крестьянками – единственно верный тактический ход по достижению гражданских прав женщин. При постановке тактических задач движения она сделала открытия, которые определили специфику ее феминизма. Она уже понимала, что законодательное равноправие еще не есть реальное равноправие, что стандарты для женщин и мужчин разные во всех сферах жизнедеятельности, что женщины более, чем мужчины, связаны запретами не столько закона, сколько обычая и традиции. То, что не запрещено законом, утверждала она, не значит, что разрешено женщине в реальной жизни, поэтому,

чтобы женщины могли свободно развивать свои индивидуальные силы, недостаточно только освободить их от всяких законодательных ограничений, но необходимо вместе с тем и дать им все мужские права[904].

Другими словами, она отождествляла истинно «человеческие» права с мужскими. Это было отражением реально существующей разницы в возможностях и формах самореализации для мужчин и женщин. Поэтому тактику движения Покровская определила как ликвидацию барьеров, стоящих на пути женщины к человеческо-мужскому идеалу. Эти барьеры – формальное и неформальное право, их преодоление должно идти через утверждение одинаковых норм, ожиданий, предписаний в отношении обоих полов.

Осознав противодействие условностей, мифов, стереотипов, корпоративного сопротивления мужчин в профессиональной среде, значимость «условностей» для женской жизни и самореализации, Покровская так определяла задачи феминистского движения:

а) выявлять, разрушать и переинтерпретировать эти мифы, придать им новые смыслы;

б) укрепить единство женского сообщества, создавать солидарность и корпоративность.

При решении этих задач Покровская встала на путь гиноцентризма, доказывая абсолютную универсальность и самодостаточность женщин. Так, например, она оспаривала даже такую традиционную сферу мужской деятельности, как военную, утверждая, что и «у женщин нашлось бы достаточно мужества, храбрости и любви к своему отечеству, чтобы с оружием в руках защитить его независимость и честь»[905]. Она серьезно разрабатывала проблему двойного стандарта, обнаруживала и демонстрировала скрытую дискриминацию в отношении женщин во всех сферах жизни, в самой культуре.

Другой проблемой, которую Покровская активно разрабатывала как феминистка и как санитарный врач, была проблема проституции. Феномен проституции для нее – квинтэссенция мужского господства над женщинами. Она рассматривала его с позиций властных отношений между мужчиной и женщиной и описывала в терминах «мужской» эксплуатации женщин, видя в проститутках жертв «полового» (гендерного) и классового антагонизмов общества. Ее взгляды в этой области радикализировались по мере политизации женского, феминистского движения. В 1902 году Покровская считала, что ответственность за поддержание института проституции несут в основном мужчины имущих классов, так как «простой народ» отличается меньшей распущенностью и щадит «молодость и невинность девушек»[906]. В 1905 году она комментирует требование рабочих по поводу сокращения женских рабочих мест уже следующим образом:

…мужчины готовы делиться с женщинами своим заработком, но только не как с товарищем-работником, а как с проститутками. Проституция представляется единственной женской профессией, относительно которой мужчины проявляют редкое единодушие. Они все согласны, что эта профессия подходящая для женщин и полезная для мужчин, поэтому всячески содействуют и поощряют ее[907].

Идеи о классовых различиях в мужской среде были оставлены, отныне мужчины представали как солидарное антиженское сообщество.

Решение проблемы проституции Покровская видела в установлении одинаковой половой морали для женщин и мужчин. Эта идея, по ее мысли, могла воплотиться в жизнь через требование от мужчин целомудрия до брака, а также медицинского освидетельствования посетителей публичных домов в противовес обязательному еженедельному освидетельствованию проституток по требованию Врачебно-полицейского комитета. Подобные инновации она оценивала как реальную реализацию идей равноправия. С позиций сегодняшнего дня мы понимаем, что Покровская пыталась если не ликвидировать контроль за женской сексуальностью, то установить такой же контроль над мужской.

Деятельность М. И. Покровской способствовала формированию дискурса равенства женских и мужских прав в сексуальной сфере. Она ратовала за нравственное обуздание плоти, за подчинение сексуальности исключительно интересам рода. Но при этом отстаивала право женщин на «осознанное материнство», то есть право на аборт. Так, судьба публичной женщины стала в России темой общественной дискуссии в 1880–1890‐е годы, а тезис, что общество решает свои сексуальные проблемы за счет бесправной социальной группы – женщин, – был принят общественным мнением.

Покровская активно оппонировала идее о несвоевременности, незначительности и «вторичности» женских проблем:

Рабочий вопрос у нас в России касается нескольких миллионов, кажется миллионов 5–6, а женский – 60. Что важнее: улучшить положение 5 млн или 60? Ответ понятен. Но мы видим, как много внимания русская интеллигенция посвящает решению рабочего вопроса и как мало решению женского. Рабочий вопрос по ее <интеллигенции. – И. Ю.> мнению должен теперь же решиться, а женский пусть ждет улучшения общего положения[908].

Ожидания ее феминизма заключались в появлении на политической арене такой общественной силы, которая в силу своих особенных качеств – миролюбия, сострадания, ненасильственного поведения – сможет гуманизировать общество, повести его по пути не насилия и подавления, а сотрудничества и взаимодействия, реформировать его мягкими легальными методами. Женское политическое участие, считала Покровская, ограничит проявление силы и агрессии в политике.

Феминизм Покровской предстает как альтернативная теория ненасильственного развития человечества, в основу которой положено изменение гендерной стратификации путем уничтожения различий в нормах, установлениях, представлениях, предъявляемых к обоим полам.

Идеология феминизма «мужских прав» – это идеология либерального феминизма в своих основополагающих моментах: суфражистская платформа, цели и ожидания, решение проблемы «сходство – различие» через одинаковость. Но при этом феминизм Покровской нес в себе и зачатки радикального феминизма. Это проявилось в рассмотрении общества как двух биологических классов, находящихся в состоянии борьбы; в идеализации женщин как более моральных, миролюбивых представительниц рода человеческого; в обособлении женского сообщества; во взгляде на проституцию и материнство как институты, через которые осуществляется мужская доминация; в требовании уничтожения контроля мужчин над женской сексуальностью через установление женского контроля над мужской сексуальностью.

Феминизм «равенства при различии» Ольги Шапир

Идеологом российского феминизма, решающей проблему «сходство – различие» в развитии идеи «отличия», была Ольга Андреевна Шапир. Ее работы опровергают представление о либеральном феминизме первой волны, как о феминизме, маркирующим знаком которого является приверженность только идее «равности» как одинаковости. Шапир отрицала само отождествление «истинно человеческого» с «мужским», хотя в глазах большинства ее соратниц по движению «истинно человеческое» (социальное) реально было «мужским», так как принадлежало мужчинам. Шапир подвергла сомнению истинность мужских способов самореализации и мужских ценностей, утверждая, что

женщины должны уже теперь сознавать, что слепое следование по следам мужчины потребует от них и одинаковых свойств. Для всего ли найдутся в нас эти свойства? Можем ли мы развить их в себе – захотим ли мы этого?[909]

Идейные истоки феминизма Шапир те же, что и у всех других российских равноправок (М. Уоллстонкрафт и др.), объединяла их и общая суфражистская платформа. Шапир, как и все равноправки, рассматривала феминизм как идею, теорию и движение за раскрепощение женской личности в интересах общественных и личных. Но сильной стороной ее феминизма является глубокий анализ механизмов закрепощения женщины и путей ее освобождения.

Как и многие российские феминистки, Шапир напрямую связывала проблему женского раскрепощения с прогрессом человечества. Гендерная система общества, положение женщины в ней рассмотрены ею как отклонение от некой нормы. «Мужское» для нее не есть «истинно человеческое». Доминирование «мужского» – это сбой в системе, который привел к глобальным последствиям, таким как искажение в «развитии женских сил от естественного роста»[910], и «если женская духовная сила не могла развиваться нормально <…> то ведь и свободная мужская сила пошла по пути одностороннему: в этом состоит второй результат нарушенного равновесия»[911].

Гендерное неравенство, наступившее в результате этого сбоя, выступает в построениях Шапир как основа социальной иерархии общества и всякого социального неравенства: «Рабство социальное выросло из рабства полового»[912], «Бесправие женщины есть первоисточник всякого неравенства»[913].

Шапир не рассматривает путь развития человечества в риторике войны полов, но констатирует факт порабощения женщин мужчинами в «ходе исторической жизни»: «Распоряжаясь единолично судьбами мира, мужчина, естественно, установил всюду свои законы, понятия, обычаи и вкусы, обеспечивающие это господство»[914]. «Он <мужчина. – И. Ю.> систематически сковывал запретами закона, давлением обычая и общественного мнения естественный духовный рост женщины, чтобы культивировать в ней вторичные свойства и особенности, связанные с полом»[915] и в результате «мы имеем только культуру силы <…> Это культура, опирающаяся на рабство пола и рабство труда»[916].

В отличие от других современных ей теоретиков феминизма Шапир более углубленно рассматривала причины женского подавления. Центральной причиной подавления женщины она определяет «особенности пола», то есть биологию: «…равенство в точном значении этого понятия не может быть в функциях организмов, созданных различно»[917]. По ее мнению, подавление женщины происходит по каналам и через структуры традиционной культуры – «культуры силы» (через обычаи, общественное мнение, закон), которая обеспечивает господство мужчины и диктует женщине мужские требования

специфической женской чести, не совпадающей с честью человеческой и составляющей собственность ее господина! Существо, предназначенное жить для одной только любви да для низменного труда… Чья любовь, свободная всюду и во все времена, ей вменялась в преступление. Мать, не имеющая права свободного материнства и обязанная материнством принудительным в нерасторжимом браке…[918]

Шапир выделяла такие механизмы женского подавления, как любовь, материнство (мысль, получившая развитие в феминистской теории много позже), контроль над женской сексуальностью, экономическую и психологическую зависимость женщины от мужчины.

Эти механизмы подавления настолько прочно усвоены самими женщинами, считала Шапир, что освобождение женщин не может произойти только через реализацию суфражистских требований. Эти требования – лишь первая ступень на пути к освобождению женщины:

Я давно непоколебимо убеждена, что раскрепощение женщины не может совершиться одной политической победой. Но в этой победе я и вижу главный шаг, потому что это – победа принципиальная[919].

В противовес Покровской Шапир отстаивала право женщины на самореализацию в сексуальной сфере, право на любовь, не сдерживаемую предписаниями «мужской» нормы, и право на «свободное материнство» – на право выбора. Сексуальность только в интересах продолжения рода ею не признавалась.

Женское движение было для Шапир нормальным и цивилизованным способом артикуляции проблем своей группы, инструментом их решения. Цель движения она определяла как освобождение женщины и не сомневалась в его успехе:

Нет сомнения, что женщина разделит с мужчиной все социальные обязанности и вытекающие из них права – но для этого далеко недостаточно добиться права на одинаковое образование[920].

Основные коллективные действия по решению задач движения она видела не только в сфере политики. Пожалуй, больше значения она придавала работе по подъему самосознания женщин:

…перед современной женщиной в ее великой борьбе намечается двойственная цель. Нужно все напряжение воли, ума и труда, для того чтобы двигаться по пути частичных реальных завоеваний, но еще больше сознательных усилий <курсив мой. – И. Ю.> требует работа над духовным раскрепощением <…> Нужны интимные победы над препонами внутренними, для того чтобы совершалось высвобождение душевных сил женщины из той связанности специальными целями физической природы, которая восторжествовала некогда[921].

В основе этой деятельности, по мнению Ольги Шапир, должна выступать не идея «одинаковости» с мужчиной, а как раз наоборот – идея «отличности» женщины. Таким способом Шапир решала дилемму «сходство – различие»:

Пора нам перестать стыдиться самое себя. Это было понятно, пока борьба велась за случайные частичные уступки от не поколебленных еще мужских монополий <…> Пора перестать доказывать, что она может быть совершенно такой же, как он: нет! Прежде всего она должна быть сама собой и должна приложить все силы к тому, чтобы развивать собственные индивидуальные возможности[922].

Тактикой движения Шапир определила и «внешнюю» деятельность – политическую, и «внутреннюю» – ликвидацию барьеров на пути женщины к себе, женщине. Равноправие должно реализовываться через различие полов – «равенство при различии»[923].

Очевидно поэтому, в отличие от большинства своих современниц, Шапир считала, что женское движение не исчерпает себя по достижении юридического равноправия. Для нее это только первый шаг движения, поскольку

…современное мировое женское движение не есть явление преходящего характера <…> ручательством служит то, что мы имеем перед собой совпадение двух могущественных факторов: идея человеческого равенства поднимает, объединяет, сближает женщин всех культурных стран с быстротой, присущей только идейным подъемам. Фактор же экономической необходимости парализует сопротивление господствующего пола со всей неумолимостью экономики[924].

Другой ее тактической установкой была нацеленность на сепаратизм женского движения. Актуальный в начале века вопрос о работе женщин в партийных структурах с целью достижения равноправия Шапир решала однозначно:

Раскрепощение женщины должно и может совершиться только ее собственными силами – ее натиском[925];

Мы давно чувствуем себя товарищами <с мужчинами. – И. Ю.>. Этого было почти достаточно еще не так давно, – но этого совершенно недостаточно сегодня. Надо взять собственное дело в свои руки, вот что всячески несомненно[926].

Партийные структуры для Шапир по факту – мужские структуры, поэтому:

Ребячество требовать, чтобы другой с таким же жаром стремился к уменьшению собственных монополий, с каким нам естественно стремиться к получению наших прав[927].

Ее ожидания в отношении феминистского движения заключались в явлении миру духовно свободной женщины, которая изменит направление эволюции человечества в сторону его гуманизации: «Будущее покажет, что дает человечеству просвещенная, равноправная и духовно свободная женщина»[928]. Феминистское движение, с одной стороны, реализует женское стремление к освобождению, с другой – отражает общую тенденцию эволюции человечества: «…все яснее намечается назревание глубочайшей по своему значению эволюции уравнения полов»[929], потому что невозможно, по Шапир, «удержать женскую душу в ребяческих свивальниках, сотканных для нее мировой историей»[930].

По всем основным параметрам – требованию о признании женщины рациональным субъектом и о равных гражданских правах – это либеральный феминизм. Но, кроме того, в построениях Шапир, как и у Покровской, обнаруживаются элементы радикального феминизма: актуализация различия полов и признание онтологических различий между мужчиной и женщиной; утверждение, что женщины были первой угнетенной группой, а их угнетение – основная и самая сильная форма угнетения, которое имеет глубокие корни и широко распространено в культуре; внимание к сексуальности, телу, проблемам сознательного материнства (то есть права выбора женщины). То, что Шапир преодолела планку широко распространенной идеи «равности как одинаковости», было ее безусловным теоретическим прорывом.

Феминизм Ольги Шапир предстает как альтернативная теория развития культуры, в основу которой положено изменение гендерной стратификации через актуализацию и развитие различий между полами при их полном юридическом и фактическом равенстве.

Обе тенденции решения проблемы «сходства – различия» строились на признании того, что человеческая цивилизация зиждется на угнетении всего женского. Стратегия Покровской основывалась на установлении равенства прав при отрицании каких-либо специфических различий между двумя полами. Позиция Шапир, наоборот, предполагала достижение равенства через актуализацию различий между полами и утверждение их специфичности.

Сложность этих идей требовала хорошего образования, навыков теоретического мышления, что делало русский феминизм элитарным движением. В условиях сильной поляризации российского общества проблема элитарности осмыслялась российскими феминистками, и в практике движения шел поиск путей сближения с женщинами низших социальных слоев. Обустройство разного рода курсов, читален, бюро по приисканию труда, «детских очагов» (дневных детских центров), проведение литературных вечеров, развитие благотворительности (акции солидарности) – все это, хотя медленно, фрагментарно, но вело к единению женщин разных социальных групп и, таким образом, демонстрировало нормальность феминистского движения, утверждало легитимность всего женского в принципе.

На пути к марксистскому феминизму. Деятельность Александры Коллонтай

Марксистский феминизм строится на критике капитализма, на соединении идей гендерного и классового неравенств с институтом частной собственности. Он утверждает классовое неравенство основной и первичной формой социальных иерархий в обществе, в отличие от социалистического феминизма, который рассматривает класс и пол как относительно автономные структуры, имеющие собственные иерархии[931]. Но эти идеи – уже более поздние теоретические изыскания.

Марксистский феминизм восходит к работам социалистов-утопистов Ш. Фурье и Р. Оуэна, к работе Ф. Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства» (1884) и А. Бебеля «Женщина и социализм» (1883).

Основные постулаты марксистского феминизма заключаются в том, что капитализм порождает классовое неравенство, экономическую зависимость женщины от мужчины и что «половое» неравенство исчезнет только с исчезновением капитализма и классов.

Соединения феминистских и марксистских установок в России начала ХX века на теоретическом уровне произойти не могло. Социал-демократы отрицательно относились к феминистским идеям и к движению, что делало невозможным теоретическую разработку «женской» темы с марксистских позиций. Феминистки, несмотря на распространение в их среде просоциалистических настроений, критиковали марксистов более, чем другие партии. По словам Анны Кальманович – одной из самых последовательных критиков социал-демократов, – это происходило потому, что она лично ждала от «соцдеков» больше, чем от других партий, в деле решения «женского вопроса».

В итоге развитие марксистской теории в отношении «женского вопроса» в России шло на волне отрицания феминизма как явления «буржуазного» и потому неприемлемого.

К. Маркс не видел женской специфики в рабочем вопросе – гендерной составляющей в его схеме классового противостояния нет. Но перед его последователями встали реальные женские проблемы. Труд и эксплуатация женщин, конкуренция женщин и мужчин на рынке труда, страхование, охрана и уровень оплаты женского труда, проблемы материнства и так далее – вот темы, ставшие актуальными во второй половине XIX века.

Основным ответом марксизма на «женский вопрос» было утверждение, что его решение может произойти лишь с установлением социалистического строя, так как при социализме будет устранена основная причина зависимого положения женщин – классы (в марксистском понимании) и частная собственность. Эти же причины служили обоснованием и для освобождения пролетариата. А так как причины эксплуатации пролетариата и зависимости женщин совпадали, то и способ освобождения определялся единым – классовая борьба в составе рабочих организаций и под руководством рабочей партии. Таким образом, участие женщин в классовой борьбе объявлялось дорогой к их освобождению.

А. Бебель, в развитие идей К. Маркса, считал все буржуазные реформы неэффективными и освобождение женщин видел в освобождении от буржуазной собственности, рабства в семье и присоединении к борьбе пролетариата. Но он видел и специфику эксплуатации женщины: последняя эксплуатируется и как женщина, и как работница. Поэтому Бебель признавал наличие неких общих проблем и интересов у женщин разных классов и находил разумными доводы феминисток (например, мысль о двойном стандарте сексуальной морали как внеэкономической формы угнетения). Он придерживался мнения, что феминистки и работницы могут сотрудничать в решении некоторых женских проблем.

Для большевиков, стоявших на антифеминистских позициях, эти идеи Бебеля были слишком радикальны. Меньшевики более лояльно относились к феминисткам, уже только по той причине, что объективно феминистки стояли в оппозиции существующему строю и работали против него. Поэтому меньшевички участвовали в работе феминистских организаций.

В среде российской социал-демократии теоретического осмысления проблем женщин как отличной от «пролетариата» социальной группы не было. Жесткие догматические установки были очень сильны в российской марксистской мысли в ее попытках осмыслить женскую проблематику. Российские социалисты обозначили эту проблематику как «женский вопрос», то есть один из множества вопросов, нуждающихся в решении наряду с другими. Но это ни в коем случае не был вопрос глобальный – ни базовый, ни социетальный.

«Женский вопрос» в российской социал-демократии разрабатывали Н. К. Крупская, И. Ф. Арманд, А. М. Коллонтай. Коллонтай первой обратила внимание на работниц и их проблемы. Опасения, что активность феминисток уведет работниц в женское движение и они будут потеряны для пролетарского движения, была не раз озвучена в ее статьях. Она предприняла попытки организовать работниц и приспособить марксистскую идею к практическим нуждам создаваемого ею женского пролетарского движения. Ее активность, как и сам факт теоретизирования на женскую тему, вызвал непонимание и противодействие со стороны ее товарищей по партии. Но, так или иначе, деятельность феминисток, развитие феминистской мысли вынудило социал-демократов искать ответы на вопросы, поставленные равноправками.

Вопрос о том, что является основой социальной иерархии в обществе – классовое или гендерное неравенство, – в этой среде не стоял. Главными угнетающими силами определялись капитализм и институт частной собственности, а изменение положения женщины напрямую связывалось с изменением положения рабочего класса и изменением социального строя. Именно в таком ключе написана брошюра Н. К. Крупской «Женщина-работница» (1901). Мысль о том, что социалистическое социальное устройство (социалистический строй) может нести в себе структурное неравенство и подавление интересов какой-либо группы трудящихся, даже не возникала.

Ответ на второй актуальный вопрос для российских феминисток – по какой схеме решать проблему «сходство – различие» – был для марксистов очевиден: через достижение «сходства». Это подтверждается тем фактом, что при разработке экономического обоснования «женского вопроса» экстраполяция положения пролетария в структуре общества на положение женщины привела к забвению марксизмом таких «немужских» функций женщины, как воспроизводство человека и поддержание домашней сферы. Нужно заметить, что российские феминистки увидели этот пробел и поставили его на повестку дня: тему женского домашнего труда начал разрабатывать теоретический отдел Лиги равноправия женщин (московское отделение).

Третьей установкой социал-демократов в отношении «женского вопроса» было отрицание коллективной женской идентичности и практики создания женских организаций. Сепаратизм женских организаций был признан явлением буржуазным и вредным. Пролетаркам предлагалось вести борьбу за женское освобождение в рабочих организациях под руководством пролетариата. Самодеятельный и самостоятельный характер женского движения не признавался.

На этих «трех китах» строилась идеология «женского рабочего движения», но отнюдь не марксистского феминизма. Движение работниц должно было базироваться именно на признании женских проблем вторичными, на подчинении интересов работниц как социальной группы интересам пролетариата, на отрицании самодеятельности и сепаратизма женских организаций, на признании над собой партийного руководства и на отрицании феминизма. Идеология, выстроенная на таких установках, не носила наступательного характера и не могла быть ресурсом самостоятельного социального движения.

Дискуссии социалисток и равноправок об идейных и теоретических основаниях «женского вопроса» происходили редко. Инициатива обычно исходила от феминисток. К примеру, можно назвать собрание в зале «Кружков по самообразованию» 10 декабря 1907 года, где М. Л. Вахтина выступила с докладом «Мотивы, вызвавшие женское освободительное движение: ответ феминистки социал-демократкам». Вахтина и ее сторонницы говорили о роли «буржуазных женщин» в общем освободительном и женском движениях, социалистки – о классовых интересах.

Намного чаще каждая из сторон организовывала собственные обсуждения. Феминистки это делали в своих организациях, а социал-демократки выносили темы на митинги. Например, митинг по поводу дня солидарности работниц 23 февраля (8 марта) 1913 года под названием «Научное утро по женскому вопросу».

Тактикой социал-демократов в отношении феминистского движения стала его дискредитация. Инициатива принадлежала Коллонтай. Главное ее оружие – тезис о буржуазности движения. Термин «буржуазный феминизм» оказался политически очень успешным в борьбе с российскими равноправками. При всей кажущейся самоочевидности термина, он ничего не объяснял и стал политическим ярлыком, который социал-демократы навесили на своих конкуренток в борьбе за «женские массы» (определение Коллонтай).

Американская исследовательница российского женского движения Рошель Ратчилд сделала блестящий анализ понятия «буржуазный» применительно к женскому движению. По ее мнению, исходя из экономической перспективы, слово «буржуазный» в России начала ХX века имело два значения. Во-первых, оно определяло классовую принадлежность человека или его положение в обществе: «буржуазными» слоями были мещане, горожане, торговцы, ремесленный люд, то есть городской средний класс. Во-вторых, в марксистской перспективе «буржуазными» считались классы, владеющие средствами производства, получающие прибыль от чужого труда. С политической точки зрения в дореволюционной России быть «буржуазным» означало быть либералом, сторонником превращения России в конституционную монархию со всеобщим избирательным правом (под которым обычно подразумевалось только мужское). Понятие «буржуазные женщины», или «буржуазки», было еще более расплывчатым, на что обратила внимание Ратчилд:

Вопрос о классовой принадлежности женщин усложнялся проблемой пересечения классовых характеристик с гендерными. Можно ли отнести женщину к тому же классу, что и ее мужа, брата или отца? Отличительной чертой угнетения женщин является то, что оно преступает границы класса. В отличие от представителей других угнетаемых групп женщины представлены во всех классах общества: семья есть практически в каждом доме[932].

Даже не отвлекаясь на рефлексию о пересечении гендерного и классового неравенств, российских равноправок трудно было определить как женщин буржуазного класса. В большинстве своем это были трудящиеся женщины среднего класса – женская интеллигенция, очень среднего достатка, демократическая по своим устремлениям. В отличие от самой Александры Коллонтай – владелицы поместья в Черниговской губернии, оставленного ей в наследство любящим папенькой, доходы от которого, а затем проценты с капитала после продажи имения позволяли ей не тревожиться о хлебе насущном. Но эти очевидные несоответствия в определении феминисток и собственной самоидентификации не смущали Коллонтай. Цель ее выступлений была определена логикой партийной борьбы. «Мы – грешные буржуазки», – иронично откликнулась на эти обвинения острая на язык Анна Кальманович[933].

Жесткая классовая позиция в отношении феминизма и, шире, в отношении женского движения позволила Коллонтай игнорировать очевидные несоответствия марксистской теории и реальности. Это было торжество догматического подхода. В своем докладе на Первом Всероссийском женском съезде Коллонтай предложила российским феминисткам действовать в рамках «буржуазного феминизма», то есть отстаивать интересы женщин своего класса и отойти от борьбы за всеобщее избирательное право[934]:

Женский мир, как и мир мужской, разделен на два лагеря: один <…> примыкает к классам буржуазным, другой тесно связан с пролетариатом <…> Цель феминисток – возможно лучше устроить женщин <…> определенной социальной категории в современном эксплуататорском мире <…> Цель пролетарок – заменить старое антагонистическое классовое общество новым светлым храмом труда и братской солидарности[935].

Драма заключалась в том, что избирательное право для женщин по формуле «всеобщее, равное, тайное, прямое, без различия пола, национальности, вероисповедания», которого добивались феминистские организации России с 1905 года, было безусловно поддержано лишь немецкими социал-демократками и оказалось слишком радикальным для австрийских, шведских и части английских социалисток. «Грешные русские буржуазки» легко взяли эту планку, и потому реальные стратегии феминистских организаций России не укладывались в прокрустово ложе марксистской теории. Жизнь опрокидывала теоретические схемы идеологов социал-демократии. Широкие демократические установки русских равноправок, соотнесение своей деятельности с социалистической идеей, признание необходимости изменения социального строя и государственного устройства для решения базовых проблем российского общества и женщин как специфической социальной группы – все это привело русских феминисток к тактике поддержания женщин низших социальных слоев – работниц и крестьянок. Феминистки создавали единство и солидарность, в то время как социал-демократки его разбивали. Демократизм русского женского движения, феминизма, политика солидарности с женщинами низших слоев общества, дебаты о единых общеженских интересах подрывали идеологию социал-демократов в «женском вопросе», которая строилась на насаждении антагонизма между пролетарками и крестьянками, с одной стороны, и женщинами остальных сословий и социальных классов – с другой.

Демократизм русских феминисток их установки на отстаивание интересов женщин различных социальных слоев исходил не из какой-то особой революционности россиянок среднего класса. На ситуацию повлияло то, что, во-первых, в отличие от участниц радикальных движений, равноправки давно шли по пути последовательного выявления «женского» аспекта социальных проблем и видели многие вещи в другом, «неклассовом» свете. Во-вторых, непоследовательная политика правительства в решении проблем женщин радикализировала движение и способствовала развитию солидарности между его участницами. Лозунг «Слева опасности нет!» равноправки донесли вплоть до первых преобразований советского правительства.

Это объясняет тот факт, почему равноправки поддержали все требования работниц на женском съезде в 1908 году, в том числе главную резолюцию съезда – требование всеобщего (для всех категорий женщин) избирательного права по формуле «без различия пола, вероисповедания, национальности»[936]. Работницы, ориентированные на разрыв с «барынями», долго не могли найти повода для демонстративного ухода со съезда. Это были досадные, выбивающиеся из схемы марксистского анализа факты, как и многие другие «нестыковки» марксистской интерпретации феминизма и реального русского феминизма.

В 1908 году в преддверии Первого Всероссийского женского съезда Коллонтай срочно написала книгу «Социальные основы женского вопроса». Это была ее первая теоретическая работа по «женскому вопросу». Исследователи российского женского движения оценивают ее невысоко.

По мнению Р. Ратчилд, книга представляет собой не столько исследовательский труд, сколько политический и антифеминистский памфлет[937]. Р. Стайтс считает, что название книги не оправдывает ее содержание, поскольку основной акцент делался на анализе русского феминистского движения, его состояния на момент 1908 года[938]. По мнению Стайтса, исторический и экономический анализ «женского вопроса» в книге был дан крайне абстрактно, в русле Ф. Энгельса, А. Бебеля, К. Цеткин. Добавим, что «женский вопрос» сводился только к экономическим аспектам и его сутью объявлялся пресловутый «кусок хлеба». Коллонтай также преувеличивала значение участия работниц в фабричных забастовках и нападала на феминисток[939]. Первое ей было нужно для того, чтобы продемонстрировать несуществующее женское рабочее движение. Второе – чтобы опорочить реально существующее движение женщин среднего класса. При этом она не осуждала тех женщин, которые требовали права голоса «в рамках существующей структуры социальных классов», за их «невольные грезы», что «неизбежно вытекало из их классовой позиции». В ярость ее приводили феминистки, которые выходили за рамки своего класса и требовали всеобщего избирательного права для женщин всех социальных классов и групп[940]. Она утверждала, что это делается с целью заманить бедных «младших сестер» в свои феминистские сети и оттолкнуть их от выполнения своей «классовой» миссии. Вслед за Готской программой[941] Коллонтай считала, что эмансипация пролетарки не может быть делом женщин всех классов, что цель эта может быть достигнута только общими усилиями пролетариата без различия пола.

Также Коллонтай демонстрировала презрение к благотворительной деятельности женских организаций, высмеивала их мечту о едином женском движении, выискивала скрытые цели в деятельности Женской прогрессивной партии и Союза равноправия и ничего не сказала о проблемах в собственной партии и рабочем движении. Между тем эти проблемы существовали. Стайтс называет здесь и враждебное отношение рабочих к работницам и партийкам, выступавшим за освобождение женщин, и проблемы самих социал-демократических партий в их деятельности по установлению контактов с работницами[942].

Книга «Общество и материнство» (1916) – второй труд Коллонтай досоветского периода, в котором была поднята тема материнства, – тема, уже развиваемая феминистками. Коллонтай критиковала социальные условия материнства работниц, выдвигала идеи социальной защиты материнства через государственное страхование, оплачиваемые декретные отпуска и создание дошкольных учреждений. На деле она воспроизводила сюжеты, разрабатываемые феминистками. Избежать влияния феминизма, его установок, интериоризированных ее средой и ею самой, она не могла, хотя и всячески открещивалась от них.

Коллонтай попыталась создать в противовес феминистскому движению женское рабочее движение. Она организовывала митинги работниц в доме Нобеля (1907), инициировала создание в Петербурге межфракционного клуба работниц, закамуфлированного под «Общество взаимопомощи работниц» (1907), готовилась к Всероссийскому женскому съезду – проводила занятия с работницами и создала специальную группу работниц для участия в нем (1908). Это была попытка инициировать женское пролетарское движение «сверху» для достижения тактических и стратегических целей социал-демократической партии и рабочего движения.

Женские рабочие организации создавались и феминистками (например, Московский клуб работниц при «Обществе попечения о молодых девицах»), но не самими работницами.

Главной причиной, не позволившей оформиться самостоятельному пролетарскому женскому движению, явилось отсутствие у него собственной идеологии. Другими словами, работницы, как социальная группа, не обладали концептуально организованной системой ценностей, представлений, идей, описанием будущего, описанием механизмов влияния на социальные процессы для достижения этого будущего. Как уже говорилось, марксизм, предложенный в качестве идеологии женского рабочего движения, утверждал вторичность и вспомогательную роль работниц в процессе социальных изменений, постулировал руководящую роль пролетариата, в состав которого, конечно, входили и женщины, но где они были представлены относительно недавно и находились в меньшинстве. Подобная идеология не могла служить ресурсом движения и не могла мобилизовать женщин на участие в нем. Именно идеология вырабатывает нормативные требования, определяет цель, тактику и действия движения, влияет на формирование его организационной структуры.

Согласно теории мобилизации ресурсов, говорить о движении всерьез можно только тогда, когда оно имеет организационную основу и, развивая эту идею, можно утверждать: когда эту основу составляют самодеятельные организации. В данном случае отсутствовали и самостоятельные организации, и инициированные «снизу» коллективные действия. Возможно, в то время казалось, что внешних усилий достаточно для того, чтобы создать движение. Так, Е. Д. Кускова считала, что в России существуют «реалистическое» и «метафизическое» женские движения. Первым было то, которое устанавливало зависимость положения женщины от существующего социального строя – капитализма, то есть пролетарское женское движение. Вторым – то, которое основывало свои выводы и коллективные действия на «половой дифференциации», то есть феминистское[943]. Но, прослеживая дальнейшее развитие событий, можно утверждать, что реального женского пролетарского движения до 1917 года в стране не было.

Создаваемые «сверху» женские рабочие организации с заданными вспомогательными и обслуживающими целями имели соответствующие структуры и соответствующий репертуар коллективных действий. Так, задача межфракционного клуба работниц («Общества взаимопомощи работниц»), инициированного Коллонтай, была сформулирована ею как подготовка «женской силы» «для работы в партии и в классовых профессиональных союзах»[944]. Коллонтай прямо заявляла, что женское рабочее движение находится в тени великой борьбы пролетариата – это не была осознанная борьба за собственные права.

Женское рабочее движение представлялось руководству РСДРП(б) как подсобный инструмент для достижения своих целей. Коллонтай при очередной размолвке с большевиками жаловалась на гонения с их стороны как «по поводу попыток вызвать к жизни женское рабочее движение в России», так и в связи с попытками большевиков забрать движение в свои руки, когда оно им понадобилось в изменившихся условиях Первой мировой войны[945]. Перемена тактики большевиков была вызвана распространением среди европейских социалисток пацифистских настроений, которые не совпадали с ленинской установкой о превращении войны империалистической в войну гражданскую. Для продвижения ленинской идеи большевики создали в 1914 году журнал «Работница», который, как орган российского женского рабочего движения, должен был противостоять Международному женскому секретариату, стоявшему на пацифистской позиции. Это было создание фантома российского женского рабочего движения и попытка манипулирования международным женским социалистическим движением.

Вывод Дж. Чафитц и А. Дворкин (Chafetz J. и Dworkin A.), что борьба женщин в рядах рабочего, социалистического, коммунистического движения являлась борьбой за права мужчин[946], более чем справедлив для России начала века.

Женское пролетарское движение начало оформляться зимой – весной 1917 года, когда работницы предприняли первые самостоятельные акции. Идеология женского рабочего движения не получила в России развития до Октябрьской революции, после которой сложилась принципиально иная структура политических возможностей. После октября 1917 года реализация равноправия женщин была декларирована как государственная политика, и в этой новой политической ситуации пригодились многие наработки российских феминисток. Начиная с этого времени можно говорить о соединении феминистских и марксистских теоретических установок и практик и о появлении в России марксистского феминизма.

Две политические силы – феминизм и социал-демократия – создали условия для появления женского пролетарского движения и марксистского феминизма. Этими условиями были разработанные феминистские теория и идеология, а также практика создания женских рабочих организаций.

Временем появления реального женского пролетарского движения можно считать 1917 год. Работницы крупных промышленных городов к тому времени уже не были аморфной, безвольной и ведомой массой. Они проявили сплоченность и политическую волю в событиях февраля 1917 года. Часть работниц безоговорочно стояла на большевистских позициях, отторгая идеи феминисток как «буржуазные», часть разделяла эти идеи. В любом случае предтечей женского движения работниц был русский либеральный феминизм, актуализировавший проблемы женщин. Существование женского рабочего движения оказалось ярким и кратковременным – оно в принципе не могло вписаться в новый социальный порядок.

Коллонтай в работе «К истории движения работниц в России»[947] и позднее в своих мемуарах[948] описала историю несуществовавшего женского рабочего движения. Более всего она пыталась отделить феминистские идеи от идей женского рабочего движения. Начало движения работниц она датирует 1870‐ми годами, когда произошли первые забастовки женщин на текстильных фабриках. По ее словам, работницы в то время не видели необходимости объединяться в организации, а «классовый инстинкт» удержал их от «братания с феминистками». Описание деятельности феминистских организаций дано в духе нарождающегося стиля сталинского новояза: «…тлетворное влияние феминизма заражало в 1905 и 1906 годах не только меньшевичек и социалисток-революционерок, но и отдельных видных и деятельных в то время большевичек»[949]. О Первом Всероссийском женском съезде 1908 года она писала так:

С пеной у рта накидывались на работниц и на представительниц партии завзятые феминистки вроде Мирович, Кальманович, кадетки Тырковой и др. <…> резолюции эти <работниц. – И. Ю.> систематически отклонялись буржуазным большинством съезда[950]. <…> <Все это создавало> серьезную опасность для единства рабочего движения <…> В те дни приходилось еще отстаивать ясное и сейчас уже неоспоримое для каждой сознательной работницы положение, что в обществе, основанном на классовых противоположностях, нет места единому женскому движению[951].

Создание движения работниц Коллонтай относит к заслугам «группы социал-демократок», а связь женского рабочего движения с международным социалистическим она прописала через собственное участие в социалистических женских конгрессах. На фоне этой идеалистической картинки диссонансом звучат ее слова о равнодушии большевиков к женским проблемам. Во всех своих работах на женскую тему Коллонтай проводила партийную линию: партия большевиков не признает «отдельного женского движения, самостоятельных союзов и обществ работниц». Воспитывать из «многочисленного женского населения» строителей коммунизма будет сама партия.

Глава 4

Внутренние ресурсы движения

Нарушительницы конвенций. Лидеры движения: мотивы, функции, роли

Когда есть общий идеал, появляются личности, его реализующие.

Е. А. Чебышева-Дмитриева

Для реконструкции любого движения важно знать, кто были его лидеры. Каковы были мотивы их прихода в движение? Каковы были их воззрения? Как их деятельность и личные качества формировали лицо движения? Какие лидерские функции они выполняли? Это важно понять, потому что лидеры – мощный ресурс движения.

Следует отметить, что традиция жизнеописания женщин – общественных деятельниц в начале ХX века претерпела сильные изменения по сравнению с веком XIX. В кругах женской общественности сформировалась новая тенденция: описания стали представлять исключительно общественную сторону жизни героинь, биографические данные, особенно сведения о личной жизни, отсутствовали. Это не позволяет проследить жизненный путь некоторых значимых для движения фигур.

Анна Николаевна Шабанова (1848–1932)

Анна Николаевна Шабанова родилась в родовом поместье в Смоленской губернии. Она получила хорошее домашнее образование, окончила пансион и, возможно, прожила бы жизнь женщины своего круга, но реформы 1860‐х годов не позволили этому случиться. Крестьянская реформа привела ее семью на грань краха. Поэтому с 15 лет потомственная дворянка Анна Шабанова вынуждена была зарабатывать себе на жизнь: давала частные уроки, брала переводы. Очевидно, в это время созрело решение получить серьезное образование и с его помощью – престижную профессию и работу.

В данном случае причинами участия в движении выступают прежде всего факторы относительной депривации и попытки сохранить свой социальный статус и свою прежнюю идентичность. В своем профессиональном становлении Шабанова, как и все ее современницы, прошла тяжелый путь пионерки, с той только разницей, что в своих честолюбивых устремлениях она получала полную поддержку со стороны своей семьи.

В возрасте неполных семнадцати лет она отправилась в Московский университет для сдачи экзаменов по математике и латинскому языку – это было обязательное требование для поступления в Медико-хирургическую академию. Но, познакомившись в Москве с сестрами Засулич, Шабанова включилась в деятельность женской швейной мастерской сестер Ивановых, которая служила прикрытием радикальному кружку Ишутина, а затем попала в поле зрения полиции. Последствиями были арест и шестимесячное заключение. Ее выпустили на поруки родных и выслали домой, в Смоленскую губернию.

Здесь Анна Шабанова выступила на литературном поприще, получила стипендию от Литературного фонда, которая была для нее значимым материальным подспорьем, сдала в Московском университете требуемые экзамены в 1866 году, а в 1868 году включилась в кампанию смоленских женщин по сбору подписей под петицией с требованием допустить женщин к обучению в Санкт-Петербургском университете.

Прием в Петербургскую медико-хирургическую академию для женщин в это время был закрыт, и Шабанова в сопровождении тетушки отправилась в Александровский университет в Гельсингфорсе (Хельсинки), открывший прием для женщин. Здесь она оказалась единственной женщиной, подавшей прошение о приеме, к тому же русской. Ее зачислили на естественный факультет, несмотря на серьезное препятствие – незнание шведского языка, на котором велось преподавание.

Одиночество (тетушка уехала в Россию), адаптация к новой социальной и языковой среде, смерть матери, нервная горячка, поиски заработка на летних каникулах и вновь одиночество и труд – слагаемые пути Шабановой как пионерки высшего женского медицинского образования и этапы ее личного пути. Когда она узнала, что на курсах «ученых акушерок» при Медико-хирургической академии врачебное образование дается в полном объеме, она вернулась в Петербург, где в 1873 году ее приняли сразу на второй курс. Врачебные курсы Шабанова закончила в первом выпуске в 1878 году и осталась на них ассистенткой. После закрытия курсов в 1887 году ее единственную, как исключение, оставили ординатором в детской клинике Николаевского госпиталя, где в последние годы располагались курсы. Вопрос решался на уровне военного министра (П. С. Ванновского), который предложил Анне Николаевне принять должность надзирательницы и выполнять при этом функции врача. Шабанова категорически отказалась от такого предложения. С одной стороны, для нее были важны статусные позиции, с другой – она уже ясно осознавала дискриминацию женщин на рынке труда и в профессии. Ее твердая позиция вынудила военного министра утвердить Шабанову ординатором.

Одновременно она работала врачом-экстерном детской больницы принца Ольденбургского и в 1895 году вошла в штат больницы. С 1890 года работала как врач и преподаватель курса гигиены и первой врачебной помощи в Смольном институте и в женских гимназиях, занималась наукой. Через пять лет после окончания курсов была первой среди однокурсниц по числу научных работ и переводов научной литературы. Каждый свой отпуск проводила в клиниках Европы, стажируясь у известных педиатров Я. Бокая, Е. Геноха, А. Черни.

Своей семьи она не имела, но наряду с работой в женском движении всю жизнь работала в общественных организациях по охране детства.

Анна Николаевна Шабанова, как и многие женщины ее класса, под давлением новой социальной реальности прошла сложный путь адаптации в пореформенном обществе. Класс, к которому она принадлежала, продолжал быть привилегированным, но финансовые потрясения, связанные с крестьянской реформой, обеднение и потеря социального статуса сильнее всего сказались именно на положении женщин этого класса, принужденных законом, традицией, обычаем вести зависимый, «пассивный» образ жизни. Борьба за выживание для женщин этого круга шла через личностный и профессиональный рост, получение образования. В итоге потеря источников дохода (поместий и т. п.) не обернулась трагедией для тех, кто сохранил ценности, культурный капитал и социальные связи своей семьи и своей страты. Этими женщинами была выбрана личностная стратегия по сохранению своей прежней идентичности, своего социального статуса. Произошел переход их из «праздного» класса в класс экономически активный – в ряды профессиональной интеллигенции и «среднего класса».

Личности вроде Шабановой оказались способны на проведение в жизнь осознанной коллективной стратегии – организацию взаимопомощи, взаимоподдержки женщин через специфические женские организации. Ее жизненная установка: «Чтобы жить, недостаточно бороться за свое существование, нужно бороться и за жизнь других»[952].

Сразу по окончании курсов Шабанова заявила о себе как о лидере своей профессиональной группы: она выступила с инициативой предоставления женщинам-врачам права работать ординаторами при госпиталях. В 1880 году организовала кампанию за учреждение нагрудного знака с аббревиатурой ЖВ – «Женщина-врач»[953]; в 1883 году ратовала за отмену звания «ученая акушерка», введенного взамен звания «женщина-врач»[954]. Шабанова активно работала над возобновлением женских врачебных курсов, проводила кампанию по сбору средств для них. В 1896 году она выступила как организатор кампании за уравнение профессиональных прав женщин и мужчин – врачей, в ходе которой поставила перед женской медицинской общественностью задачу добиваться права на профессорское звание и преподавание в высшей школе. Параллельно с постановкой проблем женщин-врачей она осмысляла проблемы женщин «средних интеллигентных классов» как особой социальной группы и инициировала в 1895 году создание женского клуба, получившего название «Русское женское взаимно-благотворительное общество».

Общественная деятельность открыла Шабановой путь к интеграции в пореформенное российское общество. Это был канал вертикальной мобильности, благодаря которому она стала известна в профессиональных кругах и была одной из немногих женщин-врачей, кто сумел сформировать свою частную практику.

Статьи Шабановой выдают в ней не идеолога движения, а практика. Основными причинами возникновения российского женского движения она считала экономический кризис, вызванный освобождением крестьян, а также влияние западных идей равноправия, поднявших проблему гражданских прав женщин и спровоцировавших изменение общественных идеалов в отношении женщин.

Целями российского женского движения Шабанова называла достижение права на высшее образование, расширение гражданских прав женщин до уровня мужских, улучшение материального положения; семейную, гражданскую и имущественную эмансипацию[955]. Она определила лозунг женского движения России: «Знания и права!»

Основными достижениями женского движения Шабанова считала деятельность разного рода курсов, обществ содействия, поощрения, распространения, охранения, взаимопомощи, то есть создание силами общественных организаций и частных женских инициатив инфраструктуры жизни работающей интеллигентной женщины. Значимой победой женского движения Анна Николаевна считала общественное и официальное признание женского медицинского образования, появление женщин-врачей: она называла эту победу истинной, так как женщина-врач («докторица», «докторша», «лекарка») вошла в культурную традицию России.

Ей была близка идея женской солидарности, она считала возможным сотрудничество женщин разных социальных слоев в едином женском движении и в сферах, выходящих на «проблемы пола»:

Женское движение не может быть ни буржуазным, ни пролетарским, – оно как свобода – необходимо для всех порабощенных, и вокруг этой идеи должны были бы сгруппироваться все жаждущие освобождения[956].

Теоретическая непроработанность проблемы единения заставляла ее обращаться к опыту других стран. Она рассматривала женские движения США, Швейцарии и Финляндии как пример солидарных действий женщин[957]. Идеи, высказанные участницами Женского конгресса в Берлине о необходимости существования отдельного женского рабочего движения и о том, что со стороны женщин среднего класса «никакой вражды к движению пролетарок быть не может», что женское движение объединяют идеи любви, мира, справедливости, были ею полностью поддержаны[958]. Она только сожалела, что такой важный вопрос не был обсужден на конгрессе более детально, так как он был очень актуальным для России[959]. Но стратегически она видела движение единым.

Анна Шабанова на практике формировала солидарность через деятельность своей организации (мобилизация действия) и развитие идеологии движения (мобилизация консенсуса). Первое ей удавалось куда лучше. Солидаризируясь с женщинами непривилегированных классов, она поднимала в своих статьях и речах проблему условий труда фабричных женщин (отдельно ставила вопрос о беременных работницах), проблемы незаконнорожденных детей. Возможно, здесь также сыграла усвоенная с детства роль представительницы правящего класса, несущей ответственность за других и руководящей другими. Ей хорошо удавалась организация коллективных женских акций: например грандиозная женская манифестация Женской Лиги мира с лозунгом «Долой оружие!» в Петербурге в день открытия Гаагской конференции 18 мая 1899 года. Женскую Лигу мира также учредила Шабанова.

Для мобилизации консенсуса, то есть разработки системы ценностей, значений, интерпретаций проблем и событий, она пропагандировала идеи единого женского движения. Путь единения видела в преодолении эгоизма и личных интересов и в умении «подчинять свои личные стремления общему делу, претворить свое „я“ в общечеловеческое служение»[960].

Поэтому первостепенной целью движения Шабанова определила создание центра, сплачивающего воедино женские силы «для развития солидарности и совместной деятельности»[961], для поддержки женщинами друг друга, для их духовного и интеллектуального развития. Этому способствовала деятельность «Вз.-благ. общества», позднее – Всероссийского женского совета, который был в первую очередь создан ее усилиями: «Я сделала все возможное, чтобы сдержать обещание и мечту – создать Национальный совет»[962].

Участие женщин в партийной работе она считала бесперспективным, а опыт «деятельного участия» женщин в освободительном движении всех направлений оценивала как разочаровывающий. Все осталось по-прежнему, констатировала она[963]. По ее мнению, в результате «в сознание русской женщины проникло настоятельное стремление добиваться своих прав, добиваться самостоятельно»[964].

Главное препятствие на пути установления равноправия Шабанова видела в самих женщинах, которые либо благополучны и равнодушны к проблемам своего пола, либо довольствуются тем, что есть, либо безропотно несут свой крест.

Единственным средством, делающим женщину реальной силой в общественной и государственной жизни, по ее мнению, было организованное женское движение[965]. Никакое другое движение, кроме женского, писала она, не решит проблемы женщин. Это доказали позитивные изменения в странах с развитым женским движением – в Англии и Америке[966].

Она выступала за очищение феминизма от обывательского представления как о движении против мужчин. Феминизм для нее был движением против недостатков мира, за истину и справедливость, за достижение идеала человека-женщины. Этот идеал она рисовала в своих речах:

<когда> русская женщина достигнет участия в законодательстве страны, получит избирательные права, будет признана человеком, <…> она получит возможность всецело развернуть свои творческие силы[967], будет иметь право на выражение своей воли в интересах культуры и цивилизации[968].

Она верила, что по достижении юридического равноправия надобность в женском движении, феминизме отпадет, так как наступит истинное разделение труда и решающим моментом будет не пол, а способности:

Обособленность женщин есть явление вынужденное, временное, вызванное условиями того особого положения, в которое поставлены женщины их бесправием…[969]

Шабанова была лидером-администратором, который способствовал институализации движения посредством установления контактов и соглашений с существующими социальными институтами. Как лидер организации Шабанова всегда действовала исключительно в рамках закона и, базируясь на нем, расширяла «женское» пространство в политической сфере. Основными формами деятельности «Вз.-благ. общества», которым она руководила, были сбор подписей и подача петиций в государственные структуры, внесение на рассмотрение Государственной Думы разного рода законопроектов в отношении женщин, проведение митингов и общественных дебатов, поддержание инфраструктуры жизни образованной труженицы в Петербурге через создание разного рода курсов, общежитий, «детских очагов», дешевых столовых и так далее.

Ее деятельность на посту председательницы «Вз.-благ. общества» часто вызывала критику со стороны соратниц по движению. Ее обвиняли, особенно деятельницы молодого поколения (в частности, А. В. Тыркова), в консерватизме, в позднем переходе к политической активности. Так, Тыркова считала, что женское движение 1880‐х годов не привлекало женщин с демократическими общественными устремлениями потому, что оно не было проникнуто «подлинной идеологией»[970]. Основания для такого заявления у Тырковой были: Шабанова, реализуя идеи взаимопомощи и солидарности, постоянно сбивалась и переходила на благотворительную деятельность вместо политической. Идеология движения, развиваемая усилиями других лидеров (О. А. Шапир, М. И. Покровской), была достаточно сложна для понимания и требовала высокого образовательного уровня. Шабановой, как организатору и администратору, формировать идейное единение (консенсус) на такой базе было сложно.

Значимы и международные связи Шабановой. Она была вице-президентом Всеобщего женского союза во имя мира в Париже (Alliance universelle par la paix), почетным членом Международного конгресса мира в Стокгольме (1910), почетным членом Международного общества женщин-врачей в Америке (1912), почетной вице-председательницей от России в Международном женском совете (International Council of Women) с 1913 года.

«Вз.-благ. общество» положило начало практике международных контактов русского женского движения на уровне организаций. Это позволило ему стать частью международного женского движения, хотя личные контакты с западными коллегами были у многих равноправок. В сентябре 1896 года Анна Николаевна возглавила делегацию от России на Международном женском конгрессе в Берлине, в которую вошли В. П. Тарновская («Общество доставления средств ВЖК»), доктор И. Д. Познанская («Вз.-благ. общество»), писательницы и общественные деятельницы М. В. Ватсон и Е. А. Чебышева-Дмитриева, начальница женского пансиона г-жа Э. П. Шаффе и доктор Лурье из Киева. В 1911 году Шабанова вместе с А. П. Философовой и М. Л. Вахтиной приняла участие в Международном женском конгрессе в Стокгольме. В мае 1914 года присутствовала на очередном конгрессе Международного женского совета в Риме (совместно с М. Л. Вахтиной, Е. М. Десятовой, З. Я. Ельциной, графиней А. Д. Капнист, А. С. Милюковой, А. Поповой, Е. Р. Пфейлицер-Франк, Е. И. Тихеевой, Е. А. Чебышевой-Дмитриевой). Также Шабанова приняла участие в последовавшем за ним конгрессе Итальянского женского совета.

На итальянских конгрессах Анна Николаевна провела ряд конфиденциальных бесед с председательницей Совета леди Эбердин по поводу создания в России Национального совета и полноправного вхождения России в Международный женский совет. Шабанова вслед за Анной Павловной Философовой была только почетной вице-председательницей, так как без создания общенациональной организации Россия не могла быть полноправным членом Международного совета. В этом вопросе Россия входила в число аутсайдеров наряду с Китаем и Турцией, и Шабанова воспринимала это болезненно. Тем не менее все ее многочисленные попытки получить разрешение на создание национальной организации терпели неудачу. Осуществить это она смогла только в 1917 году.

Нужно отдать должное Шабановой, ее работа на протяжении 23 лет над развитием «Вз.-благ. общества», сохранением помещения «женского дома», рекрутированием новых членов и многим другим способствовали стабильности, преемственности и институционализации движения.

Этому способствовала и личная известность доктора Шабановой. Так, например, в феврале 1903 года в помещении «Женского общества» был торжественно отмечен 25-летний юбилей ее врачебной деятельности, на котором ее приветствовали сенаторы, депутаты Государственной Думы, известные общественные деятели, представители врачебного сословия и многочисленных женских организаций.

Вся профессиональная жизнь доктора Шабановой прошла в стенах больницы принца Ольденбургского (в советское время – больницы им. К. А. Раухфуса): от экстерна, сверхштатного врача до старшего врача. В свои 80 лет она еще была консультантом больницы. Старейший педиатр страны, она пользовалась авторитетом во врачебной среде. Репутация принципиального и «высокого» специалиста позволила ей стать в 1923 году судьей чести Ленинградского союза врачей, в 1925‐м – почетным членом Ленинградского общества детских врачей. В 1927 году по инициативе врачей больницы им. К. А. Раухфуса библиотеке больницы было присвоено имя А. Н. Шабановой.

В ноябре 1928 года Шабанова отметила 50-летие своей врачебной деятельности. Ей было присвоено звание Героя Труда, нарком Н. А. Семашко поздравил ее телеграммой. О феминистском прошлом доктора Шабановой старались не вспоминать, хотя в публикациях, посвященных ее юбилею, все же был высказан упрек, что она недооценивала роль революционного пролетариата в решении проблем женщин[971].

Она видела новые возможности, открывающиеся женщинам в Советской России, и, возможно, относила их к реальным результатам деятельности российских феминисток, в том числе и к своим:

На закате жизни <…> храню в душе глубокую веру в ту великую роль, которая предстоит женщине в залечивании ран общественного организма, выздоровлении человечества как в области моральной, так и социальной наравне с мужчиной[972].

Умерла Анна Николаевна 25 мая 1932 года. На гражданской панихиде прозвучали слова: «Несомненно, сила и дарование Анны Николаевны могли развернуться только после Октябрьской революции. Только Октябрь дал женщине полноправие, и все заветные мечты Анны Николаевны были исполнены»[973].

Ольга Андреевна Шапир (1850–1916)

Мотивы участия в движении одной из лидеров российского феминизма О. Шапир хорошо укладываются в схему участия, предложенную Б. Файерманом (B. Fireman) и У. Гэмсоном (W. Gamson), которые определяли основные стимулы участия как совпадение интересов личности и целей движения, корпоративное чувство долга, нравственную приверженность целям движения и нормам солидарности[974]. В том или ином варианте они присутствуют у всех участниц движения, с той только разницей, в каком сочетании и в переплетении с какими базовыми установками их носительниц они проявляли себя.

Ольга Андреевна родилась 10 (22) сентября 1850 года в городе Ораниенбауме в семье военного чиновника А. П. Кислякова. Мать ее была дворянкой со шведскими и немецкими корнями. Отец – выходец из крестьян, затем дворянин и помещик, сумевший подняться по служебной лестнице благодаря природному уму и воле. Это был человек страстей, тиран семьи, который славился на весь Ораниенбаум своими причудами, граничащими с самодурством. Он умер, когда Ольга Кислякова была еще ребенком, а мать, в отличие от отца, внимательно относилась к стремлениям своих детей. В 1865 году Ольга Андреевна закончила с золотой медалью Александровскую гимназию. И, как многие ее сверстницы, благодаря посещению курсов и кружков вошла в специфический круг разночинной молодежи и с головой окунулась во все модные и острые дискуссии и молодежные практики 1870‐х годов. Она училась на Владимирских курсах, заведовала Василеостровским отделением библиотеки А. А. Черкесова[975], участвовала в работе Корниловского кружка. Кружок объединял женщин, стремившихся к научной деятельности. В него входили пионерки науки: Ф. М. Берлин-Кауфман – доктор юридических наук, Н. Ф. Литвинова – доктор математики, Н. К. Скворцова-Михайловская – доктор медицины и другие.

В этой разночинной среде Ольга Андреевна познакомилась со своим будущим мужем Лазарем Марковичем Шапиром, студентом Медико-хирургической академии, высланным в Новгород за причастность к «Нечаевскому делу». В 1872 году она вышла за него замуж, добилась разрешения на возвращение мужа в Петербург для завершения образования и до того момента содержала семью. Это были нетипичные поступки для женщины, характеризующие ее как нарушительницу традиционных гендерных ролей и гендерных контрактов. Тогда же Ольга Шапир сформулировала идею, которой придерживалась всю жизнь, что безудержное самоопределение много полезнее в жизни, чем традиционные женские добродетели.

После того как муж получил место земского врача в Царицынском уезде Саратовской губернии, Ольга Андреевна уехала с ним, по сути, в глубокую провинцию.

В 1879 году она дебютировала на страницах «Журнала романов и повестей» с повестью «На пороге жизни» и практически сразу стала популярным автором. Читатели услышали «боевую ноту» в произведениях Шапир и поддержали ее вызов: журналы, в которых она печаталась, раскупались моментально и «читались нарасхват». Она публиковалась в лучших литературных журналах: «Вестнике Европы», «Русской мысли», «Отечественных записках», «Северном вестнике», «Русском богатстве».

Творчество Шапир было полностью обращено к «женским» проблемам, волновавшим российское общество в 1870–1880‐е годы: женский мир, взаимосвязь мужского и женского, проблемы подчинения и духовной несвободы женщин, стремление людей социальных низов к изменениям, опять-таки на материале женского сообщества. В 1880‐е годы Ольга Шапир была популярной и модной писательницей и, что важно, была профессиональной писательницей, то есть зарабатывала себе на жизнь писательским трудом. Это означает только одно: ее произведения соответствовали эстетическим и социальным запросам читающей публики, несмотря на неприятие ее творчества литературной критикой. В русской литературной традиции доминантами идеала русской женщины всегда выступали жертвенность, смирение, самоотречение. Ф. М. Достоевский говорил о «высоте самоотречения» и «покорности» как национальных чертах русского женского характера, только что не имманентно ему присущих. Женщина была вознесена на небывалую высоту, но при этом ей отказывалось в праве на личное самоопределение и собственное счастье. Н. Г. Чернышевский один из первых подверг пересмотру эту установку, выведя на страницы своего романа в качестве положительной героини «новую женщину» Веру Павловну, стремящуюся к своему развитию, личному счастью и работе на общественные интересы.

Так наметилось противостояние двух противоположных идеалов женщины, двух декларируемых стратегией женской жизни и двух тенденций в литературе. За «новых женщин» в литературе 1860–1870‐х годов были «все первоклассные публицисты», – писал известный публицист А. Амфитеатров. Против них – «все крупные беллетристы»[976].

В женское движение Ольга Шапир пришла где-то в начале 1880‐х годов, после возвращения в Петербург. В 1895 году она вступила в только что созданное «Русское женское взаимно-благотворительное общество», а в марте 1896 года была избрана заведующей комиссии по изысканию средств, затем в реферативный отдел, в совет общества. Ее работа в «Вз.-благ. обществе» во многом определила лицо и политику организации на этапе ее становления. Шапир обладала деловой хваткой, была хорошим оратором, ее авторитет в среде российских равноправок был высок. Соратницы ценили ее и считали «приобретением для Общества»[977].

Шапир была инициаторшей многих крупных женских акций: торжественного вручения от лица русских женщин письма-адреса писательнице Жюльетте Ламбер для французских женщин в поддержку политики русско-французского сближения, многочисленных актов передач петиций в Государственную Думу. Эти и другие инновационные акции женщин привлекали внимание публики и прессы, демонстрировали женское присутствие в политической сфере, расширяли репертуар коллективных действий движения.

Идеи женской солидарности были ей близки и во многом определяли ее жизнь. В 1905 году Шапир вступила еще в одну женскую организацию – Союз равноправности женщин.

Ольга Андреевна выступала против уклона в благотворительность в деятельности «Вз.-благ. общества» и была одной из тех, кто настаивал на более активной политической позиции. Она рассматривала общество как женский клуб, называя квартиру на Спасской улице не иначе как «женский дом», и считала, что в нем следует собираться единомышленницам для обсуждения проблем женщин, определять тактику и стратегию организации и движения в целом.

Отношения Шапир с председательницей «Вз.-благ. общества» А. Н. Шабановой складывались сложно. Налицо был лидерский конфликт. Шабанова была лидером-администратором, Шапир – лидером интеллектуальным и даже харизматичным, учитывая ее авторитет, личную популярность и огромный общественный резонанс ее произведений. В знак протеста против благотворительных тенденций в политике «Вз.-благ. общества» Ольга Андреевна демонстративно вышла из совета Общества, но приверженность целям движения заставила ее вернуться в организацию, когда та начала политизироваться и когда был создан отдел избирательных прав женщин (1906).

Шапир считала необходимым скорректировать цели движения: не только воздействовать на политические институты и институты социального контроля, но менять гендерное сознание общества, его культурные традиции. Для этого она предлагала проводить не только привычные социально-видимые акции, но и мероприятия, способствующие росту самосознания женщин.

Стратегические цели движения были сформулированы Шапир в речи «Идеалы будущего» на Первом Всероссийском женском съезде (1908)[978]. Идеи ее выступления были настолько инновационными и неожиданными, что не многие сумели оценить их созидательный потенциал. Здесь Шапир вышла из общепризнанной в то время парадигмы «равности полов», считая ее по определению невозможной и видя в этом «подтягивание» женщины до мужского образца. Напротив, она предлагала пропагандировать и распространять в обществе женские ценности, женский опыт, женские представления. Она осмысляла понятия «женский опыт», «мировоззрение женщин» как универсальные и объединяющие женщин реалии.

Если теоретические работы Ольги Шапир были известны и доступны для понимания только узкому кругу российских феминисток, то ее беллетристика была каналом трансляции феминистских идей на широкие слои населения.

Шапир отстаивала безусловное право женщин на участие в общественной жизни. Она рассматривала женскую активность с позиций и «общественной пользы», и «индивидуальной выгоды» – как путь самореализации и самоутверждения.

Перед Первой мировой войной Ольга Андреевна по состоянию здоровья отошла от общественных дел. Война и тревога за единственного сына, ушедшего на фронт, подорвали ее здоровье. Умерла она 13 июля 1916 года. В многочисленных некрологах ее идеи интерпретировались так: «Свобода женщины – ее долг, а не приятное удовлетворение субъективного влечения»[979].

Мария Ивановна Покровская (1852–1921?)

Мария Ивановна Покровская – одна из ярчайших фигур российского феминизма. Биографические сведения о ней крайне скудны. Родилась Покровская, предположительно, в дворянской семье в 1852 году в городе Нижний Ломов Пензенской губернии, получила домашнее образование. В 1870 году она выдержала экзамен на звание домашней учительницы и какое-то время работала в начальной школе в городе Темникове Тамбовской губернии (1873–1876).

В 1876 году Мария Ивановна поступила на Женские врачебные курсы в Петербурге и в 1881 году закончила их. Ее путь в медицину был тяжелым. Судя по всему, она не имела ни моральной, ни материальной поддержки семьи и была вынуждена полагаться только на свои силы.

По окончании курсов Покровская получила место земского врача в Опочском уезде Псковской губернии. Это была удача. Но реальность оказалась жестче и грубее. В своих воспоминаниях она описала испытания, через которые ей пришлось пройти в провинции: предубеждения властей и горожан в отношении женщины-врача, корпоративное сопротивление местного медицинского сообщества[980]. Поддерживал ее только председатель городской думы Опочки, который благосклонно относился к идее общественного служения женщин и рассчитывал организовать подачу медицинской помощи бедному населению за счет женщин-врачей. Он не без основания полагал, что женщины в качестве новичков скорее согласятся на низкую земскую зарплату, нежели мужчины, и будут добросовестно трудиться.

Несмотря на самоотверженную работу (городской голова не ошибся в своих прогнозах) и рост профессионального мастерства, твердой почвы у Покровской под ногами не было. Ей приходилось в каждодневной борьбе доказывать свое соответствие врачебному званию. Она ощущала на своих плечах груз ответственности за всех женщин-врачей и перед всеми женщинами-врачами. «Я не только была врачом, но и пионером женщин на этой дороге…» – вспоминала она[981].

Члены городской управы не разделяли мнения своего председателя о женщинах-врачах и относились к ней с плохо скрытой враждебностью. Коллеги-мужчины перекладывали на нее всю низкооплачиваемую работу, против чего Покровская регулярно восставала. Все, что она делала, рассматривалось местным врачебным сообществом с подозрением и оценивалось заведомо негативно. То, что она не брала с бедноты деньги за визиты, считая, что за это ей платит земство, расценивалось как попытка доказать выгоды и преимущества женского труда.

Ее неопытность оборачивалась приговором, что «фельдшер может лечить лучше, нежели самая ученая женщина-врач», ее тщательность в постановке диагноза – «бабским страхом» и так далее.

Но Покровская не хотела «помириться с мыслью, что женщины в умственном отношении стоят ниже мужчин»[982] и упорно доказывала, что «женщины могут быть <…> недурными практическими врачами»[983].

Врачебная практика привела ее к разочарованию в медицине, скептицизму в отношении ее возможностей. Разочаровывал цинизм коллег, соблюдавших свои корпоративные интересы. Врачи играют с заразой в жмурки, считала она, лечат вслепую, берут гонорары, понимая тщету своих усилий, по сути дела, обманывают пациентов.

Бедность и культурную отсталость населения она определила основными причинами болезней. Покровская придавала серьезное значение профилактике заболеваний, гигиене, роли социальных условий и реформ, позволяющих их изменять. Она пришла к выводу, что гигиена – спасение и первый друг бедного населения: «Гигиена способна уменьшить заболеваемость и смертность населения. Вот куда русским врачам следует обратить внимание. Тогда они действительно станут полезными для общества»[984]. Она пришла к выводу, что «главная задача врача заключается именно в устранении причин, создающих болезни»[985].

Покровская стала специализироваться как санитарный врач. Первые ее научные статьи написаны на материалах практикующего земского врача: «Влияние курных изб на заболеваемость глаз и дыхательных органов», «Исследование нескольких деревень Глубоководской волости», «Опыт статистического исследования заболеваемости и смертности населения в связи с качеством воды».

Позднее, уже в Петербурге, ее исследовательская[986] и популяризаторская работа[987] сделали ее имя известным. Она часто выступала с докладами в Русском обществе охранения народного здравия, что привело к созданию при Обществе комиссии по улучшению жилищ рабочих.

Проблемы провинциальной жизни Покровской разрешились сами собой. Новый председатель городской управы «смешивал городскую службу по найму с почтением и уважением к самому себе», а последнее – с низкопоклонством. «Низкопоклонство меня возмущало, когда я его видела в других, а относительно себя я не могла допустить даже мысли о нем, – вспоминала Покровская. – Мне было слишком дорого мое самоуважение»[988]. Она подала в отставку и в 1888 году вернулась в Петербург уже опытным практическим врачом, ориентированным не только на профессиональную деятельность, но и на общественную работу. Работать она устроилась в гигиеническую лабораторию профессора А. П. Доброславина в Военно-медицинской академии.

Разрушение в российском обществе традиционных форм женской социализации (появление нового женского типа «достигающей личности»), сложности профессиональной социализации наложили отпечаток на личность Марии Ивановны. В отличие от своих соратниц по движению она не смогла создать приемлемый для окружающих образ «новой женщины», что привело ее к некоторой маргинальности, отчуждению и даже социальной изоляции. Своей семьи она не имела. По кратким отзывам коллег и соратниц по движению, Мария Ивановна предстает человеком прямым и довольно жестким. Ее критическое отношение ко всему «мужскому» стало стержнем ее воззрений и житейских практик. Мир для нее делился на черный и белый – мужской и женский. «Мужчины – господа, а женщины – их рабыни, поэтому первым все позволено и прощено, а вторым запрещено и не прощается», – писала она[989]. Оппозиционность к традиционным патриархальным нормам, ценностям и практикам стала ее визитной карточкой. Тексты ее статей выдают в ней человека широко мыслящего, саркастического и острого на язык. Очевидно, что она искала новые формы коллективной идентичности и потому активно включилась в женское движение.

Мотивы ее участия в движении те же, что и у других его участниц: совпадение личностных установок, личных целей с установками и целями движения, влияние факторов относительной депривации, обобщенным показателем которой выступает личностная неудовлетворенность и недовольство; солидарность с товарками по полу и чувство долга, стратегия личного выживания и профессиональной самореализации. С той только особенностью, что присущая личности Покровской маргинальность сделала одной из основных причин ее участия в движении поиск новой идентичности и новой коллективности.

Придя в движение, Покровская остро почувствовала его кризис. Это был период смены поколений и, соответственно, смены идей и вектора развития движения. Потенциал первоначальных требований – высшего образования и права на профессиональную работу – был уже в значительной степени исчерпан. Работу активисток движения по поддержанию созданной инфраструктуры жизни трудящихся женщин (ВЖК, разного рода профессиональные общества взаимоподдержки женщин и так далее) Покровская жестко оценила как «вчерашний день», а благотворительность окрестила «заплатой на старом платье». Она считала, что движению нужны новые идеи, новые организации и новые акции.

Такой новой идей для нее стал аболиционизм[990], в котором сочетались ее воззрения, профессиональные и общественные интересы. Новыми организационными возможностями стала совместная работа аболиционистских, благотворительных женских и феминистских организаций.

Покровская идентифицировала себя как феминистку и отстаивала феминизм от негативных коннотаций. Это она придумала термин «стыдливый феминизм».

Она не чуждалась идей марксизма и пыталась соединить его положение о классах с феминистскими идеями. Дискриминационная практика государства в отношении проституток[991] хорошо укладывалась в понятие «эксплуатация женщин» и позволила определить положение проституток в структуре общества как лиц, эксплуатируемых и дискриминируемых по гендерному и классовому признакам одновременно. А тот факт, что законодательные, властные, контролирующие и карательные органы (Врачебно-полицейский комитет) состояли исключительно из мужчин, позволил Покровской сформулировать мысль о корпоративных мужских интересах, о мужском эротизме, эгоизме и шовинизме, которые делают мужчин

беспощадны(ми) к ним <проституткам. – И. Ю.>. Они <мужчины. – И. Ю.> не только не стремятся уничтожить эксплуатацию женского тела, но даже дают разрешение на открытие и содержание притонов, где под надзором полиции и докторов мужчины могут убивать тело и душу женской молодежи[992].

В отказе правительства упразднить регламентацию проституции Покровская видела также проявление мужских властных полномочий и соблюдение корпоративных интересов мужского сообщества.

Она остро чувствовала социальное неравенство и неравенство по признаку пола (гендерное) и считала их главными причинами проституции, что было, по ее представлениям, результатом «половой сегрегации» (гендерной стратификации).

Другую причину проституции Покровская видела в низком уровне благосостояния мужского населения России, в невозможности молодых мужчин жениться и содержать семью.

По мнению авторов книги «Проституция в Петербурге» Н. Б. Лебиной и М. В. Шкаровского[993], в среде российской интеллигенции было распространено представление, что основными потребителями проституции являлись представители имущих классов, и они в первую очередь несли ответственность за ее существование. Изначально Покровская разделяла эту точку зрения, но изучение феномена проституции привело ее к другим выводам.

В своих исследованиях Мария Ивановна использовала письма и дневники проституток, провела опрос и медико-психологическое обследование клиенток Калинкинской больницы (1899)[994], создала социально-психологические портреты проституток, написала на эту тему ряд работ: «О жертвах общественного темперамента» (1902), «Врачебно-полицейский надзор за проституцией способствует вырождению народа» (1902), «Борьба с проституцией» (1900, 1902). В результате Покровская подошла к теме потребителей проституции с неожиданной стороны: она не только поставила вопрос о грехопадении мужчины-христианина (так вопрос никогда не ставился), но и определила самих потребителей проституции как падших существ. На съезде по борьбе с торгом женщинами (1910) она призвала ввести обязательный медицинский осмотр посетителей публичных домов, именовать их «проститутами» и применять к ним санкции вплоть до уголовного характера[995].

В качестве мер борьбы с проституцией предлагала половое воздержание как для мужчин, так и для женщин и создание организаций типа английского общества «Белый крест», члены которого давали обет целомудрия до 25, 30, 40 и более лет. Идеи эти, конечно, были утопичны, и, надо полагать, Мария Ивановна понимала, что таким образом проблему не решить.

Она также поставила проблему одинаковых требований к нравственности мужчин и женщин, в том числе к требованию целомудрия до брака. Покровская писала:

Правы женщины, требуя одинаково целомудренной жизни для мужчин и женщин, и не правы мужчины, считая простительным себе то, что они не могут простить женщинам. Если они действительно не могут быть целомудренными, то с их стороны было бы более справедливым не требовать целомудрия от женщин[996].

Исследовательская и практическая деятельность привели Покровскую к выводу, что только «единая половая мораль», при условии «полного равноправия» женщин и мужчин «в остальном», – единственное средство уничтожения проституции[997].

Свято веря в «могущественное значение прессы в разработке практических вопросов», Покровская в течение 13 лет (1904–1917) издавала журнал «Женский вестник», являясь его редактором и издательницей одновременно. Средства на журнал собирались по подписке, но, предположительно, в значительной степени финансировала его она сама.

Также Покровская осмысляла проблемы становления гражданского общества в России. Она хорошо видела общую картину расстановки политических сил в стране, тенденции развития политической системы. Особых надежд на деятельность Государственной Думы не возлагала, дружбы ни с какими политическими деятелями и партиями не водила, подвергая практически всех резкой и нелицеприятной критике. Она взяла на себя функции общественного критика «с позиций женщин» на страницах своего «Женского вестника».

Покровская высказывала идеи о необходимости поддержки властями гражданских самодеятельных инициатив «снизу» в интересах самих властных структур и российского общества в целом:

Если правительство желает содействовать прогрессу страны и предупреждать насильственные политические и социальные перевороты, оно должно прислушиваться к голосу народа, а последний <…> сильнее всего проявляется в разных организациях. Поэтому для правительства выгоднее предоставить населению возможность организовываться в широких размерах, так как оно тогда будет знать более определенно, чего желает народ, и будет иметь возможность предупреждать внезапные катастрофы[998].

Она сетовала, что российское правительство встречает всякую общественную организацию как противника, видит в ней оппозицию:

Русское правительство привыкло так мало считаться с общественным мнением, что постоянно вызывает протест со стороны населения. Совершенно естественно, что подобный протест ярче всего выражается организациями. Но это явление следует признать в высшей степени полезным для блага страны[999].

В своей публичной лекции «Русская интеллигенция и равноправие женщин в Государственной Думе» (1908) Покровская утверждала, что русская интеллигенция, имея в виду прежде всего кадетов как партию думского большинства, не может дать России того, в чем нуждается страна: свободы, равенства и права[1000]. Она также писала и о лицемерии в «женском вопросе» представителей правого крыла российской политики – октябристов[1001]. Некоторые надежды она возлагала на социалистов и социализм, но не считала при этом, как социал-демократы, что решать «женский вопрос» нужно в социалистическом будущем, и призывала женщин всех классов и состояний действовать сейчас, в данный момент, в данной политической ситуации. Призывала женщин создавать свои организации для борьбы за женские права.

Покровская, без сомнения, была интеллектуальным лидером, то есть тем лидером, который формировал протестное мировоззрение, вырабатывал лозунги, риторику, идеологию движения, лидером, достижения которого в дальнейшем использовали его соратники.

Кроме того, она была административным лидером: создала Женскую прогрессивную партию, Женский клуб при партии, основала журнал, разрабатывала стратегию и тактику движения; распространяла идеологию движения (одного из его направлений) через свои многочисленные публикации, лекции, выступления на митингах; вырабатывала солидарность движения и тем самым способствовала институализации феминистского движения.

Последняя статья Марии Ивановны Покровской посвящена анализу первых демократических российских выборов в районные думы Петрограда. Что произошло с Марией Ивановной в вихре революции и Гражданской войны, как она пережила эти годы, когда умерла и где похоронена, неизвестно.

Мария Александровна Чехова (1866–1937)

Мария Александровна Аргамакова родилась 18 января 1866 года в Санкт-Петербурге в семье воспитателя Первой Санкт-Петербургской военной гимназии А. П. Аргамакова. Семья была дворянская, но имела более чем скромный достаток. Мать девочки рано умерла, в 1872 году, и Мария Александровна воспитывалась бабушкой, М. В. Мерцаловой, и тетушками, Н. И. и В. И. Мерцаловыми, – трудящимися петербургскими интеллигентками.

Ее воспитывали в традициях «прогрессивных» интеллигентских семей того времени: поощряли стремление к знаниям, интерес к общественной жизни, самостоятельность, ответственность. Лето Мария Аргамакова проводила в поместье бабушки в Паньковой Горке Олонецкой губернии.

С запрещенной литературой, тайно ходившей среди гимназисток, Аргамакова познакомилась рано, и та показалась ей примитивной и фальшивой. Лозунг «цель оправдывает средства» Мария Аргамакова не приняла, как и «ложь подпольной работы». Проблему террора, активно обсуждаемую в то время, решила для себя однозначно: полное и категорическое отрицание. Всякая жертва в ее понимании – напрасная жертва. Убийство 1 марта 1881 года Александра II – акт, лишенный всякого смысла. Террористы вызывали у нее не уважение, а жалость. Она оставила в своем дневнике жесткое описание героини теракта Софьи Перовской – «некрасивое и неумное лицо с широким выпуклым, упрямым лбом»[1002].

После окончания Петровской гимназии в 1883 году Аргамакова поступила на математическое отделение Педагогических женских курсов Ведомства императрицы Марии. Приема на популярные и престижные Высшие женские Бестужевские курсы в то время не было.

Как и многие курсистки, Аргамакова принимала активное участие в легальных студенческих акциях 1880‐х годов, какие только были возможны в то «угрюмое время Александра III» (А. В. Тыркова). Она была участницей кружков А. Ф. Бардовского и А. М. Калмыковой, толстовского и, возможно, каких-то других. В круг ее общения входили люди, которые оказали впоследствии значительное влияние на культурную жизнь страны: литератор и издатель В. П. Гайдебуров; издательница, народница, «культурница» А. М. Калмыкова; социалист и критик М. П. Миклашевский (Неведомский); историк-этнограф С. Ф. Ольденбург. Влияние последнего прослеживается в увлечении Аргамаковой идеями Льва Толстого и народничеством: Ольденбург был толстовцем, уехавшим «на дело» в провинцию в Тверь.

В 1887 году Мария Аргамакова окончила педагогические курсы. Ее материальное положение, как и многих женщин ее класса, было трудным. Ей приходилось содержать не только себя, но и сестру Софью. М. Аргамакова постоянно подрабатывала – бралась за частные уроки, работала в «низшей школе». Но ее мечтой была собственная школа на новых основаниях: демократизме, гуманизме и всесословности. В 1889 году она открыла подготовительную школу для девочек в квартире своих теток на Петроградской стороне. Школа просуществовала почти 30 лет. После отъезда Марии Александровны школа перешла к ее сестре Софье, затем к тетушке – В. И. Мерцаловой.

В апреле 1890 года Мария Аргамакова вышла замуж за Николая Владимировича Чехова – радикального интеллигента, который после разгрома «Народной воли», как и многие, ушел в культурную работу, в «малые дела». Идеалом Николая Чехова была жизнь среди народа и работа для народа. Жена разделяла его взгляды, и, с ее одобрения, Николай Владимирович принял должность заведующего хозяйственной частью народного училища в уездном земстве города Богородицка Тульской губернии. Со временем Чехов стал известным деятелем народного образования. По свидетельству В. А. Оболенского, Николай Чехов имел социалистический образ мысли, но был готов к компромиссу[1003].

В Богородицке Мария Александровна родила семерых детей: Екатерину (род. 1891), Людмилу (1892), Анну (1894), Александра (1895), Владимира (1896), Льва (1897) и Софью (1901). Из них выжило пятеро. Здесь, в Богородицке, Чехова начала заниматься общественной деятельностью: устроила приют для крестьянских детей во время голода 1891 года, преподавала в воскресной школе для крестьянских девочек. Супруги Чеховы развивали принципы новой школы, базирующейся на уважении к личности ребенка и отказе от наказаний.

В 1897 году семья переехала в Екатеринославль, где Мария Александровна преподавала в воскресной школе, а также в Екатерининской женской гимназии (директор гимназии – А. А. Рындовская, мать А. М. Калмыковой). В 1900 году М. Чехова совместно со своей однокурсницей С. И. Степановой открыла женскую гимназию на новых началах. В гимназию принимались дети разных сословий и различного вероисповедания. По воспоминаниям дочери Марии Александровны, это была школа радости и счастья, в ней не было ни страха, ни наказаний, ни отметок[1004]. Дело было поставлено прочно – гимназия продолжила свое существование и после отъезда Чеховой. Одновременно она работала на вечерних курсах для рабочих, обучала собственную прислугу – бонну, повара, кучера, дворника. Это было типичное поведение передовых интеллигентных женщин, сформированное под влиянием народнических идей.

В 1902 году Н. В. Чехов принял предложение возглавить народное образование Тверского земства, и семья переехала в Тверь. Тверское земство было одним из самых либеральных в России. В Твери Чехова открыла женскую воскресную школу, ученицами которой были работницы, поденщицы, прислуга.

У Марии Александровны был несомненный дар находить и привлекать к своим инициативам ярких и неординарных людей. Все ее дела продолжали жить и без ее участия – так произошло и с тверской школой. Уже в 1904 году Чеховы переехали в Москву.

В Москве Чехова начала работать на Пречистенских курсах. Здесь, в среде преподавательниц курсов, произошло ее обращение к «женскому вопросу». Такие женские проблемы, как ограничительная политика правительства в вопросе женского труда (право женщин преподавать только в женских гимназиях и низшей школе), дискриминация женщин в оплате труда, контроль за личной жизнью учительниц (запрет на брак), обратили внимание Чеховой на проблемы образованных женщин как особой социальной группы. Неуклонный рост женщин на рынке труда убедил ее в актуальности проблемы. Решение виделось в установлении «равности мужчин и женщин».

Для решения проблемы равноправия Чехова совместно с Л. Н. Рутцен и З. С. Ивановой (Н. Мирович) учреждает Союз равноправности женщин (СРЖ). Это была первая политическая женская организация в стране. Мария Александровна стала ее бессменным ответственным секретарем.

Причины вхождения Чеховой в движение представляются несколько иными, чем у ее товарок по движению. Поколенчески она принадлежала к тем деятельницам движения, которые не застали резкого понижения уровня жизни в результате реформ, из‐за чего возникал разрыв между ожиданиями, сформированными прежним опытом, и объективными условиями, которые не давали возможности реализовать эти ожидания. Идея самостоятельного выбора и формирования своей жизненной стратегии уже присутствовала в социализации этих женщин. В то же время мужчины данной страты по-прежнему оставались референтной группой, по которой дворянки сверяли шаги на пути к профессиональной и общественной деятельности. Законодательные ограничения по признаку пола объективно ставили «женский вопрос» на повестку дня для этого поколения. Поэтому в основе участия в движении лежало не столько совпадение личных ценностных установок с ценностями движения, столько совпадение личных интересов и целей движения. Ценностные установки Чеховой в значительной степени были народническими и просоциалистическими. Но цель движения – получение женщинами избирательных прав, становление их «людьми живой общественной деятельности», то есть полноправными участницами (акторами) социальных процессов, – была очень значимым для нее моментом и привела в ряды феминисток.

В ее приходе в движение не было поиска новой идентичности и новой коллективности. Скорее это было создание идентичности и коллективности женщин-акторов в социальных процессах. Отсюда оставался только один шаг до большой политики.

Тексты статей и выступлений Чеховой свидетельствуют, что она не разделяла центральную идею русского феминизма, что «неравенство по признаку пола» является базовым типом неравенства, что оно первично по отношению к классовому. Она избегала употребления термина «феминизм», понимая под ним политическое движение, обслуживающее женщин имущего класса. Именно поэтому она писала, что «русская женщина не была ею <феминисткой. – И. Ю.> и никогда не будет»[1005]. Она пыталась соединить освободительный потенциал феминизма, который привел ее в движение, с классовой проблематикой.

Ей не нравился сепаратизм женских организаций. Она считала это явление временным и всегда настаивала на праве мужчин состоять членами женских организаций. Ее супруг принимал самое активное участие в деятельности ее организации.

Мужчин она рассматривала как товарищей по борьбе и считала, что мужчины должны оставаться товарищами женщин и на их пути к гражданским правам. Это в их интересах, так как без женского равноправия невозможна демократизация общества и коренные социальные реформы. Только народное представительство, утверждала Чехова, при котором женщина-законодательница встанет рядом с мужчиной-законодателем, позволит сбросить общее для обоих полов ярмо социального рабства. Только при участии политически равноправной женщины «может осуществиться идеал социализма»[1006].

Поэтому решение «женского вопроса» Чехова рассматривала как общедемократическую задачу. В «женский вопрос» она включала проблемы работниц и крестьянок, которые находились под двойным гнетом – капитала и антиженских социальных условий жизни. Но при этом Чехова считала, что вопрос не может решиться сам собою и женщины, как заинтересованный элемент, обязаны взять инициативу в свои руки.

Анализируя опыт западных стран, Мария Александровна выделяла два течения в женском движении – социалистическое и буржуазное. Она признавала за пролетаркой право бороться за свое освобождение в союзе с пролетариатом, но не снимала при этом ответственности с интеллигенток, которые получили образование «за счет крови и пота пролетарки». Чехова считала, что в российском женском движении начала ХX века «едва начинают обозначаться различные течения»[1007], что это состояние «того первобытного хаоса, из которого созидаются миры».

Также на примере Европы она выделяла только две формы женских объединений: Национальные советы, которые занимаются культурной работой среди женщин, благотворительностью и взаимопомощью, и Союзы избирательных прав – политические (суфражистские) организации, деятельность которых выражается в борьбе за избирательные права.

Союз равноправия Чехова формировала как организацию политическую, но с более широкими целями и потому, по ее мнению, более прогрессивную. Товарки Чеховой по организации разделяли эту позицию: Ольга Волькенштейн писала, что «новое женское движение» – политическое и передовое – в «1905–1907 годах шло только под флагом СРЖ»[1008]. Так считали многие. Но когда волна протеста спала, Анна Шабанова констатировала тот факт, что, несмотря на всю политическую активность Союза равноправия, до решения проблем женщин было все так же далеко. Причину она увидела именно в увлечении широкими политическими целями, в отходе от женской проблематики[1009].

Главной тактической задачей СРЖ Чехова считала внедрение «женского вопроса» в сознание демократической интеллигенции. Здесь она видела две проблемы. Первая – распространенное мнение, что равноправие женщин возможно только с воцарением социализма и что добиваться равенства при несовершенном общественном строе – измена социализму. Но Чехова считала, что пропагандировать и политически продвигать идею о равноправности нужно постоянно и что этим заниматься должны сами женщины. Вторую проблему она видела в популярном мнении, что участие женщин в законодательных органах (в первую очередь, в Учредительном собрании) усилит силы противников социального прогресса из‐за женского консерватизма. Против этого она резко протестовала, не понаслышке зная русскую деревню и отстаивая права женщин всех социальных слоев.

Чехова была лидером-администратором, профессиональным организатором «дела». Как и все лидеры, она выполняла две лидерские функции – мобилизацию и артикуляцию.

Первая заключалась в том, чтобы стимулировать и вдохновлять участниц движения на действия. Вторая – в том, чтобы вписать движение в институциональные структуры общества.

Во время подъема протеста (1905–1906) Чехова «вписывала» СРЖ и вместе с тем женское движение, феминизм в институализировавшиеся протестные структуры рабочего движения (Московский стачечный комитет, «Красный Крест» и другие). На спаде протеста она начала политику включения организации в появившиеся новые демократические институты и легитимные структуры власти, в первую очередь – в деятельность Государственной Думы. Используя определение Дж. Уилсона (J. Wilson)[1010], ее можно назвать прагматичным лидером или даже прагматичным менеджером.

1906 год – время наивысшей активности Чеховой. Хотя по избирательному закону 1905 года женщины не получили избирательных прав, еще была надежда на то, что Государственная Дума примет новый избирательный закон. Летом 1906 года Мария Александровна переехала в Петербург, оставив семью в Москве. Ее цель состояла в налаживании контактов с Государственной Думой и восстановлении Петербургского отделения Союза равноправия женщин. В столице Чехова развила активную деятельность: вступила в «Вз.-благ. общество», в «Общество защиты женщин», организовала «Петербургское общество содействия дошкольному образованию» (1907–1910), помещение которого использовалось Петербургским отделением СРЖ. Она много выступала на съездах учителей и деятелей народного образования и на женских митингах, а также была редактором-издательницей журнала «Союз женщин».

СРЖ распался довольно быстро, уже в 1908 году. Одной из причин этого была двойная цель организации и практика одновременной реализации общедемократических задач и специфических женских. Спад протестной волны увлек за собой и политическую женскую организацию. Внутренние конфликты, вызванные разной партийной принадлежностью ее участниц, не дали возможности организации консолидироваться и устоять. Другие женские организации, менее вовлеченные в политическую деятельность, продолжали свою работу в мрачное время реакции и достигли немалых успехов.

3 декабря 1908 года Чехову избрали председательницей новой организации – Лиги равноправия женщин. Одновременно она работала в организационной комиссии Первого Всероссийского женского съезда, а затем на самом съезде. В начале 1910 года Мария Александровна вернулась в Москву по причине «ослабления темпа политической деятельности». Председательницей Петербургского отделения вплоть до октября 1917 года была врач Поликсена Несторовна Шишкина-Явейн.

В Москве Чехова с головой ушла в профессиональную работу: учительствовала в женских гимназиях Кирпичниковой, Даль, Потоцкой (1910–1912), читала лекции на Педагогических курсах Тихомировой, на Московских педагогических курсах, организовала «очаг» для детей работающих интеллигентных женщин (1911). В 1912 году стала директором гимназии. От феминистской деятельности Чехова не отошла, работала над идеей созыва Второго Всероссийского женского съезда и как член его оргкомитета участвовала в двух других Всероссийских феминистских съездах – по образованию женщин и по борьбе с торгом женщинами.

После Октябрьской революции Мария Александровна занималась исключительно педагогической деятельностью и, по воспоминаниям мужа, больше в политику не возвращалась. В 1923 году она вышла на пенсию и посвятила свободное время написанию мемуаров, биографий женщин-врачей (Е. С. Некрасовой, В. А. Кашеваровой-Рудневой, М. И. Мерцаловой-Роговской, Н. П. Сусловой-Голубевой), которые до сих пор не опубликованы. 8 апреля 1937 года в возрасте 71 года Мария Александровна Чехова скончалась.

Ариадна Владимировна Тыркова (1869–1962)

Ариадна Владимировна Тыркова принадлежала к старинному дворянскому роду. Родилась она в Петербурге 13 (26) ноября 1869 года. Девочку отдали учиться в престижную гимназию княгини А. А. Оболенской, из которой ее исключили после ареста брата Аркадия. Сдав экзамены за гимназический курс, Тыркова поступила на математическое отделение ВЖК, но курса не закончила: в 1890 году она вышла замуж за морского офицера, инженера-кораблестроителя из обрусевших немцев А. Н. Бормана. В 1897 году ушла от мужа с двумя детьми и начала работать как журналистка. Печататься Тыркова стала под мужским псевдонимом А. Вергежский.

Ариадна Владимировна осталась глуха к учениям народников, толстовцев, марксистов, но увлеклась либеральными идеями. Прививку от марксизма она получила еще в юности:

Три основоположника русского марксизма М. И. Туган-Барановский, П. Б. Струве и В. И. Ульянов были женаты на моих школьных подругах, – писала она. – Благодаря им я рано познакомилась с русским марксизмом, вернее, <…> с марксистами[1011].

Критическое и отрицательное отношение к марксистам она пронесла через всю жизнь, будучи уверенной, что «меньше всего их <марксистов. – И. Ю.> <…> интересовали те, ради кого все эти теории сочинялись, – живые люди»[1012].

Ариадна Владимировна приняла идеи «Союза освобождения»[1013], участвовала в его акциях, в 1903 году была арестована и осуждена за транспортировку в Россию журнала «Освобождение». Но воспользовавшись пребыванием на свободе по причине болезни, Тыркова бежала из страны. После амнистии в честь Манифеста 17 октября 1905 года она вернулась в Россию и всерьез включилась в политику. Политика впервые в русской истории перестала быть прерогативой власти. З. Гиппиус так описывала настроения тех лет:

Призрак конституции, Дума послужили созданию партий «умеренных», либеральных, стремящихся к государственной работе в легальных рамках. <…> Не всякий интеллигент, конечно, принадлежал <…> к той или другой партии; но <…> почти каждый сочувствовал какой-нибудь одной более чем остальным. Межпартийная борьба <…> принимала довольно отвлеченные формы, так как все партии сходились в ненависти к самодержавию[1014].

Ариадна Владимировна приняла участие в строительстве кадетской партии. В «медовый месяц» русского парламентаризма (май 1906 года) Тыркова стала думской журналисткой. Все четыре созыва Государственной Думы она провела в ложе прессы и участвовала в работе парламентской фракции партии кадетов – училась парламентской работе, изучала процедурные моменты. В итоге Тыркова стала одним из лучших политических обозревателей. По ее воспоминаниям, в этот период своей жизни она горела оппозиционным огнем[1015]. В том же 1906 году Ариадна Владимировна вышла замуж за Гарольда Вильсона – английского журналиста, корреспондента «Манчестер гардиан». Их квартира стала клубом, в котором собирался цвет столичной либеральной интеллигенции: товарищи по партии, либеральная профессура, писатели и журналисты, члены Государственной Думы П. Н. Милюков, Ф. И. Родичев, А. И. Шингарев, В. А. Маклаков, Н. В. Некрасов, П. Н. Гронский и другие.

В профессиональной деятельности от фельетонов и рецензий Тыркова перешла к аналитическим статьям, писала для «Руси», «Русских ведомостей», «Речи», «Биржевых ведомостей», «Слова». Журналистский, писательский труд и политика стали делом ее жизни.

«Женским вопросом» Тыркова не интересовалась вплоть до Первого съезда кадетской партии в октябре 1905 года, на котором обсуждалась программа партии и пункт об избирательных правах для женщин (§14). К 1905 году женские избирательные права были уже усвоенной общедемократической идеей, и партийное большинство бодро проголосовало за. Однако по настоянию П. Н. Милюкова, который пригрозил выйти из партии, если §14 будет принят, прошло переголосование и была принята поправка, которая делала это требование необязательным для членов партии[1016].

В январе 1906 года на втором съезде кадетской партии был поставлен вопрос об отмене поправки. Против отмены были Милюков и П. Б. Струве, но они не смогли опровергнуть доводы А. С. Милюковой (супруги Милюкова), Л. И. Петражицкого и Тырковой. Последняя, в частности, заявила, что идеологическая ценность партии состоит в том, что она отстаивает равноценность и равноправность сограждан. И если партия не определит позицию по «женскому вопросу», то она так и останется партией на случай, в чем ее резонно обвиняют. Если кадеты действительно выступают за всеобщее избирательное право, то эта поправка – детская игра, так как женщины боролись за свободу наравне с мужчинами, а потому логика, что в тюрьму им можно, а в представительство – нельзя, не под стать партии, выступающей за права человека. Эти доводы показались резонными делегатам съезда. Агитационная работа на съезде представительниц Союза равноправия женщин довершила дело – поправка была отменена. Петр Струве сильно сокрушался в печати по этому поводу, считая, что «из этого скромного замечания <…> некоторые члены съезда сделали вопрос принципа»[1017]. Это дало М. Покровской повод для язвительного комментария на страницах своего журнала: «…по мнению Струве, принцип равноправности женщин <…> является настолько ничтожным, что об этом даже не стоит разговаривать»[1018].

В своих воспоминаниях Тыркова пишет о том потрясении, которое она испытала от выступления Милюкова:

Я слушала его с недоумением, которое быстро перешло в негодование. Раньше я не задумывалась над женским вопросом… Но мне и в голову не приходило, что образованный человек, видный либерал может отрицать мою с ним равность. Я совершенно твердо, без всяких колебаний чувствовала себя не лучше, но и не хуже мужчин[1019].

Но проблема для нее обозначилась:

В новых условиях жизни мне пришлось потом крепче задуматься над женским вопросом. На съезде я только была удивлена, что он вызвал такое столкновение мнений[1020].

Путь Тырковой в феминистское движение лежал через партийную работу, и потому определение ее как партийной феминистки или кадетской феминистки вполне уместно. Она осознанно представляла «класс женщин» в своей партии. В апреле 1906 года она была избрана в состав ЦК кадетской партии и до весны 1917 года была единственной женщиной в руководстве партии.

Тыркова была реальным политиком, имела свои убеждения, которые всегда отстаивала. Ее называли «присяжным антагонистом Милюкова» и «единственным мужчиной в кадетской партии». Попытки поставить ее на место никогда не удавались. Как пример можно привести случай с приглашением ее на пост редактора газеты «Русская молва» осенью 1912 года. Приглашение поступило от члена I Государственной Думы Д. Д. Протопопова и владельцев газеты – московских промышленников. Тыркова приняла его, однако в партии этот шаг был воспринят негативно. Пикантность ситуации состояла в том, что «Русская молва» была оппозиционна «Речи», независимым редактором которой (совместно с И. В. Гессеном) был Милюков. Против Тырковой развернули целую кампанию и даже хотели вывести из ЦК, но Ариадна Владимировна отстояла свое право на труд в газете и на свой образ мысли.

Позиция кадетов в «женском вопросе» сложилась следующим образом: они не активизировали, не поддерживали женскую борьбу, но считались со взглядами женской части своей партии, с существованием женских организаций либерального толка, стремились использовать женский активизм в своей деятельности, а требования женских организаций – в своей политической игре. Тыркова, А. Милюкова, Л. Н. фон Рутцен, О. Н. Клирикова, М. Н. Южина-Сумбатова, С. К. Исполатова и другие феминистки – члены кадетской партии – работали в женских организациях, не встречая противодействия со стороны товарищей по партии. Кадетки создавали свои организации (например, Санкт-Петербургский женский клуб), решая задачу повышения политической активности женщин.

О взглядах Тырковой на «женский вопрос» и феминизм можно судить по ее статьям, речам и лекциям, одна из которых – «Новая женщина в борьбе за счастье» (февраль 1914 года) – была законспектирована И. С. Книжником-Ветровым[1021].

Тыркова осмысляла гендерную асимметрию общества как глобальную проблему, «задевавшую все устои общественной организации». Корень проблемы она видела в исторически сложившемся неравенстве между полами и, главное, в его юридическом закреплении. Все проблемы общества она связывала с отсутствием у женщин равных с мужчинами прав, а потому путь решения всех социальных проблем, по Тырковой, проходил через наделение женщин политическими правами.

В традициях русского феминизма она считала, что приход женщин в политику будет способствовать строительству демократического общества: «Только там, где все женщины участвуют в жизни страны, создается свободная жизнь»[1022], и что женское равноправие – залог демократии, без которого «молодая гражданственность так и останется карточным домиком на песке»[1023]. По ее мнению, получив всю полноту гражданских прав, женщины смогут перестроить принципы власти, внести «начала справедливости», «мягкости», то есть легализировать «женские ценности», благотворно повлиять на культуру общества. В этом, по ее мнению, состояла великая миссия женской борьбы.

Она приветствовала действия английских суфражисток и не сомневалась, что они добьются требуемых прав и в Англии «женщину перестанут считать существом домашним»[1024].

Деятельность российского женского движения вызывала у нее много нареканий. Русские женщины, по ее мнению, были более эмансипированы, чем европейские, но отстали в современной постановке вопроса – в требовании избирательных прав. Вся культурная работа женских организаций не рассматривалась ею как политическая. В ней она видела «тесный и пресный филантропический феминизм»[1025]. Отсюда ее определение деятельниц «Вз.-благ. общества» как не привыкших к политической деятельности посетительниц уютной квартиры на Спасской и укоры в том, что к политической постановке вопроса они пришли только в 1905 году. Именно поэтому она называла «Вз.-благ. общество» первой женской организацией, то есть вела отсчет женского движения с момента его обращения к суфражистской идее.

Ее интерпретация феминистских идей выдает в ней политика-практика. Представления Тырковой о феминизме во многом сформировались под влиянием А. П. Философовой. Ариадна Владимировна часто цитировала ее определение феминизма: «Речь идет о достоинстве человеческой личности, о праве ее на самоопределение, на проявление вложенных в нее способностей и талантов»[1026].

Под феминизмом Тыркова понимала любые идеи и действия в поддержку женщин. Всю женскую деятельность неполитического характера она оценивала как «узкий феминизм», ратовала за прочтение феминизма как позитивной политической деятельности женщин. Она старалась очистить феминизм от благотворительности и каких-то специфических женских проблем, стремилась развивать политическую активность женских организаций, видя в них орудие в борьбе за свободную женскую личность и один из путей прихода женщин в политику. Когда она говорила, что «в приобщении женщин к общественной деятельности специальные женские организации могут сыграть большую роль, принести большую пользу»[1027], она имела в виду их содействие приходу женщин в политику, а не культурную или благотворительную работу.

Феминизм в такой постановке представал как политическое течение, цель которого – признание обществом и государством всей полноты гражданских прав женщин. Когда это произойдет – а оно произойдет после принятия необходимых законов, в этом Тыркова не сомневалась, – женское, суфражистское, феминистское движение прекратит свое существование, и «женский вопрос» исчезнет.

Тыркова также разделяла важную для русского феминизма мысль, что женщины могут объединиться вне классовых перегородок, она ценила в движении дух солидарности и сплоченности и считала, что на знамени феминизма написаны слова единения и любви.

Она пыталась разобраться в болевом вопросе русского феминизма – классовое ли существо женщина по экономическим признакам или классовое по биологическим признакам, о чем на Первом Всероссийском женском съезде (1908) говорили некоторые феминистки (например, А. Кальманович). Путь решения «женского вопроса» Тыркова прокладывала через участие женщин в работе партий «своего класса» и в политическом женском (феминистском) движении. Женщины-партийки должны отстаивать в своих партиях интересы всех женщин без классовых перегородок. Это трудно, но возможно, утверждала она, исходя из личного опыта[1028].

Таким образом, партийная работа женщин в интересах женщин была ее стратегией решения «женского вопроса». Тыркова считала, что если россиянки упустят начальный этап партийного строительства в стране, то придется, как в Западной Европе, отстаивать права женщин исключительно через женские организации, и это будет откатом назад. Поэтому она считала женскую политическую активность только в рамках женских организаций недостаточной: «Запереться в тереме однобокого феминизма <…> было бы прежде всего гибельно для самих женщин и всего женского движения»[1029].

Все вышесказанное позволило Тырковой определить себя и своих единомышленниц в кадетской партии как представительниц политического феминизма, главная цель которого заключалась в политической активизации женщин и женского движения, во взращивании женщин-политиков, продвижении их в политические партии, в развитии межпартийной консолидации и солидарности женщин-политиков на основе их принадлежности к женскому полу. Политические взгляды и выбор партии Тыркова рассматривала как личный выбор женщины, а работу над получением избирательных прав для женщин – как обязанность, как проявление женской солидарности и решение «женского вопроса» в интересах женщин всех классов.

Женские организации в такой схеме были необходимым, но временным этапом в развитии женской политической активности. Она считала, что после внедрения женщин в политическое пространство женские организации исчезнут за ненадобностью, и это дело не столь отдаленного будущего. Поэтому на Первом Всероссийском женском съезде Тыркова противостояла социал-демократкам, утверждавшим, что единая женская организация, объединяющая женщин разных классов, невозможна и вредна. Она видела в таком утверждении догматизм и нарушение политических прав женщин и считала, что создание общенациональной организации федеративного типа, куда войдут «женщины, связанные только общностью сознания своего бесправия, прежде всего политического»[1030], будет большим практическим шагом. Тыркова мечтала о том, чтобы женское движение смогло «подняться выше плотных и колючих перегородок партийности».

Тыркова активно работала в феминистском движении. Она вступила во «Вз.-благ. общество», участвовала в создании Санкт-Петербургского женского клуба, в подготовке и работе женских съездов, выступала на митингах, ездила с лекциями по провинции и печаталась в феминистской периодике. Она постоянно настаивала на повышении темпа работы, находя ее недостаточной: «У нас нет достаточно крепких и влиятельных женских организаций»[1031], «собирательную работу женских сил мы ведь до сих пор по-настоящему не начали»[1032].

С другой стороны, в своей партийной работе Ариадна Владимировна отстаивала линию женского политического равноправия: так, историческим фактом является включение женщин в состав Временного правительства, которое преимущественно сформировали кадеты. Кадетка графиня С. В. Панина стала первой в истории России женщиной – товарищем министра.

Как и многих других участниц, опыт работы в женском движении привел Тыркову к обнаружению специфических женских проблем, о которых она раньше не подозревала. Прежде всего она увидела психологические проблемы женщин, идущих в политику. Развивая эту тему, она писала о «недоверии <…> к себе, о привычке к своему бессилию, к тому, что эта привычка есть что-то космическое»[1033]. Поэтому первоочередная задача женщин – «победить в себе рабыню». Так Тыркова пришла к тем же проблемам, которые решали осуждаемые ею за бездействие женские организации в их культурной работе.

С другой стороны, Ариадна Владимировна усмотрела в появившемся новом типе интеллектуальной свободной женщины тяготение к мужской морали, отказ от женских ценностей и принятие ценностей мужских и мужского стиля поведения в политике. В этом она видела угрозу культуре, будущему и всей цивилизации.

В своих поздних выступлениях она определяла цель женского движения и феминизма не только как пестование женской общественности и защиту своих потребностей и прав (в том числе политических), но и как противостояние женщин мужской культуре, создание женской культуры. «Новая женщина» должна сама для себя найти и этические, и эстетические основы, должна выбраться из лабиринтов предрассудков и привычек «той исключительно мужской культуры, в которой жило человечество, найти дорогу к созданию нового женского характера»[1034]. Поэтому цель движения для нее обновилась: это борьба за полноту человеческого существования женщины, борьба с несовершенством мужского строя жизни и с наваждением внешней свободы, не опирающимися ни на какие внутренние ценности. Тыркова призывала отстаивать и культивировать женские ценности, развивать специфическую женскую культуру. Как вариант культурного противостояния мужскому миру она предлагала создавать новый образ активных женщин в художественной литературе.

В ходе первых демократических выборов летом 1917 года Тыркова была избрана гласной Петроградской городской думы и фактически возглавила в ней кадетскую фракцию, председателем которой был член Государственной Думы А. И. Шингарев. Она участвовала в работе Московского Государственного совещания в августе 1917 года, вошла во Временный совет Российской республики (Предпарламент), дала согласие на свое выдвижение в Учредительное собрание. Но, как она позднее написала в мемуарах, довольно скоро ей стало ясно, что кадеты не могут из оппозиции превратиться в правительство[1035].

Октябрьскую революцию 1917 года Тыркова восприняла как насильственный переворот и узурпацию власти. Продолжая работу в Петроградской городской думе, которая осталась единственным легитимным выборным органом власти и стала оплотом оппозиции, Тыркова уже не видела смысла в дальнейшей легальной деятельности, работе.

В 1917–1918 годах Тыркова практически перешла на нелегальное положение. Квартира Вильямсов превратилась в перевалочный пункт по сбору гражданской одежды и отправке добровольцев на юг к А. И. Деникину. Ариадна Владимировна совместно с А. С. Изгоевым организовала издание подпольной газеты «Борьба». Над ней реально нависла угроза ареста.

В 1919 году она присоединилась к Добровольческой армии А. И. Деникина, работала в пропагандистских органах армии, написала книгу о русской революции «От свободы к Брест-Литовску». Это был обвинительный приговор большевизму. Главный порок и главную опасность большевизма она видела в пренебрежении к человеческой личности, которым «напитана воля красных вождей».

В феврале 1920 года Ариадна Владимировна навсегда покинула Россию. Поражение белых она восприняла как величайшую трагедию России и поставила целью своей жизни борьбу с большевизмом – пером, словом, делом.

Вся семья Тырковой собралась в Лондоне. Сын сумел перейти финскую границу после выполнения задания белой разведки в Москве. Дочь, сестру милосердия армии П. Н. Врангеля, Ариадна Владимировна нашла больной тифом в Сербии. И даже свою престарелую мать Тыркова умудрилась вывезти из Петрограда. Их дом на Тайт-стрит в Челси стал англо-русским клубом, в котором собирались люди, неравнодушные к России и русской культуре.

В Лондоне Тыркова издавала журнал «Русская жизнь», основала «Общество помощи русским беженцам», «Русское колонизационное общество». Она публиковалась, оказывала помощь «людям оттуда», проводила Дни русской культуры, написала главный труд своей жизни – биографию Пушкина в двух томах, одну из лучших, по признанию специалистов.

Смерть мужа в 1928 году стала для нее сильным ударом. По ее личному признанию, ее спасла работа. Ариадна Владимировна написала о нем книгу The cheerful giver, the life of Harold Williams, by his wife («Дарящий радость: жизнь Гарольда Вильямса по воспоминаниям его жены»).

Вторую мировую войну Тыркова провела во Франции, где написала свои воспоминания. Почти так же, как в 1918 году в Петрограде, она прятала у себя в доме советских военнопленных, доставала для них гражданскую одежду. Ей было уже 77 лет, когда она создала Комитет помощи, который противодействовал выдаче советских граждан СССР, и через Толстовский фонд организовывала их отъезд за океан. Она ясно представляла, что их ожидало на родине.

В 1951 году Тыркова переехала в США. Ей не нравилось послевоенное «покраснение» Европы. На пристани ее встречала соратница по работе в кадетской партии графиня С. В. Панина. Умерла Ариадна Владимировна 12 января 1962 года в Вашингтоне в возрасте 93 лет. Известный эмигрантский критик и писатель Борис Филиппов написал о ней в некрологе:

умная, очень умная старая русская барыня <…> вот такими строилась наша жизнь и наша культура. Вот такие хранили ее традиции, ее устойчивость, ее цветение[1036].

Поликсена Несторовна Шишкина-Явейн (1875–1947)

Поликсена Несторовна Шишкина родилась в городе Николаеве в семье дирижера военного оркестра и была единственной дочерью среди шести братьев. Она получила хорошее домашнее «женское» образование: владела тремя языками, хорошо играла на рояле, рисовала.

В 1897 году Шишкина поступила в Женский медицинский институт в Петербурге и окончила его в первом выпуске. Сферой ее профессиональной деятельности стала гинекология. Семейное предание гласит, что Поликсену Несторовну при поступлении в институт упрекнули в том, что она отбирает место и кусок хлеба у женщин более скромной наружности, так как при ее броской и яркой красоте она обязательно выйдет замуж и вряд ли будет работать врачом. Именно поэтому Поликсена Несторовна выбрала гинекологию, в которой женщины еще не специализировались. В 1901 году она вышла замуж за врача, позднее профессора Императорского клинического института великой княгини Елены Павловны Георгия Юльевича Явейна. У них было двое детей.

Когда и как Шишкина-Явейн пришла в женское движение, неизвестно. Очевидно, что, как представительница более молодого поколения, она социализировалась в изменившихся условиях российской действительности, в том числе усилиями первых активисток женского движения. Это уже было время, когда высшее женское образование, женская профессиональная и общественная деятельность стали нормой. Она воспринимала как данность ситуацию, позволявшую женщине претендовать на высшее образование, профессиональную занятость, общественную деятельность. Стартовые возможности поколения, к которому принадлежала Шишкина-Явейн, – условно говоря, «поколения феминисток», – его жизненные стратегии, а также индивидуальные социально-психологические установки на участие в движении были иными. Среди этого поколения россиянок, рожденных в конце 1860‐х – начале 1870‐х годов, мы найдем первых женщин-политиков России, таких как Ариадна Тыркова (1869 г. р.), София Панина (1871 г. р.), Анна Милюкова (1866 г. р.), Елена Стасова (1873 г. р.), Александра Коллонтай (1872 г. р.), Надежда Крупская (1869 г. р.), Инесса Арманд (1874 г. р.), Эмма Голдман (1869 г. р.).

Доминирующим мотивом их участия в общественных движениях представляется стремление к самореализации, причем в сфере большой политики.

Именно по этой причине часть женщин этого поколения отошла от женского движения и феминизма. Они считали «женский вопрос» «курьезной стариной», по выражению П. Шишкиной-Явейн. Крупская, Коллонтай, Елена Стасова – представительницы того же поколения и той же социальной группы – образованные женщины дворянского происхождения. Но чувства долга перед женским сообществом и желания работать на него они не испытывали, феминистского движения сторонились. По свидетельству Тырковой, они считали женское движение уделом слабых женщин и ориентировались на карьеру в более передовом, молодом и модном социал-демократическом движении.

Для других представительниц этого поколения ценности женского, феминистского движения и приверженность его целям были вынужденной необходимостью. Молодые женщины либерального образа мыслей вышли на политическую арену и с удивлением обнаружили, что «давно устаревший» «женский вопрос» по-прежнему актуален. Отсутствие полноты гражданских прав женщин и гендерное политическое неравенство, зафиксированное избирательным законом 1905 года, стали препятствиями на их пути к политической и профессиональной карьере. Именно эти препятствия выступали факторами мобилизации (участия) в движение. Деятельницы женского движения поколения феминисток, включившиеся в движение после 1905 года, считали задачу отмены всех юридических ограничений для женщин главной целью движения.

Лидерские качества и феминистское мировоззрение позволили Шишкиной-Явейн занять пост председательницы Российской Лиги равноправия женщин в 1910 году. Это было сложное время, характеризовавшееся репрессивной политикой правительства и разочарованием участниц движения.

Под руководством Шишкиной-Явейн Российская Лига равноправия женщин из небольшой и слабой организации превратилась в лидера российского феминизма, возглавила борьбу за женское избирательное право и достигла своей цели к лету 1917 года.

Шишкина-Явейн, поставившая перед своей организацией конкретную цель – достижение избирательных прав, была в определенном смысле типичной представительницей своего поколения.

Это поколение выдвинуло другую тактику достижения избирательных прав женщин: требование их в рамках существующей выборной системы. Другими словами, они соглашались на такое же неравное цензовое избирательное право в отношении женщин, какое существовало в отношении мужчин. Активистки движения этого поколенческого призыва не ставили своей целью достижение всеобщих избирательных прав, но они считали, что получение женщинами даже цензового избирательного права приведет к значительным изменениям в обществе, и были уверены, что, получив права, «цензовые женщины» (по выражению О. Шапир) сумеют сделать многое в интересах всего общества.

Казалось бы, в своей деятельности и по своим взглядам Поликсена Несторовна отошла от традиций русского феминизма. Но она сама так не считала. Напротив, она ощущала себя преемницей и продолжательницей дела первых деятельниц российского движения:

Наше русское женское движение совершенно своеобразно, бесшумно, спокойно, плавно, но неукоснительно оно идет вперед и до сих пор не знало отступлений. И этот факт непрестанного и неотступного движения – это хороший показатель и верный залог несокрушимости победы[1037].

Представляется, что ее поколение в меньшей степени питало социальные иллюзии и, меняя тактику движения, четко оценивало изменившуюся политическую ситуацию.

Шишкина-Явейн была лидером-агитатором и администратором. Она, безусловно, была вовлечена в феминистские дебаты, но сама писала мало. Ее стихией, женщины светской и респектабельной, были публичные выступления и митинги – она обладала несомненным ораторским даром. «Рижский вестник» так писал о ее лекции «Женское движение и его настроение в России и за границей», прочитанной 3 марта 1914 года в рижском женском клубе:

Бесспорно, это одна из лучших лекций, читанных в Риге в последние годы. Интересная, животрепещущая тема, глубокая содержательность, богатство правильных наблюдений, ясность и простота изложения <…> вот те данные, которые не могли не произвести на слушателей сильного впечатления <…> Внутренний огонь, убедительность речи, дышащей глубокой убежденностью, покоряющей слушателей своей строгой логичностью и аргументацией, обличают в лектрисе – я бы сказал – чисто мужской ум, рискуя навлечь на себя упрек в не сочувствии той миссии, которую приняла на себя П. Н.[1038]

Достижение справедливости было направляющей идеей ее деятельности, не важно, в отношении избирательных прав женщин или в отношении статуса и прав проституток (другая интересующая ее тема). Так, в одном из выступлений[1039] Шишкина-Явейн резко раскритиковала законопроект Государственной Думы, который, с одной стороны, расширял круг избирателей в городское самоуправление, а с другой – не давал женщинам, обладающим необходимым имущественным цензом, голосовать самостоятельно. Они могли сделать это только через родственников мужского пола, при том, что они сами платили городские налоги и подати. С позиции Шишкиной-Явейн, законопроект был образцом дискриминации и несправедливости в отношении женщин. По подсчетам Лиги, только в Петрограде проживало более 7 тысяч таких «цензовых женщин» (имеющих право голоса на основании имущественного ценза). Невозможность для женщин стать гласными Городской думы, при том, что все думские дела касаются женщин и женщины реально вовлечены в них (медицина, народное образование, социальное призрение и благотворительность), Шишкина-Явейн оценивала как образец мужской логики в мужских законах. Такие аргументы противников избирательных прав женщин в городское самоуправление, как опасения за целостность семьи и святость домашнего очага, Шишкина-Явейн оценивала как фальшивые, как повод для лишения женщин человеческих прав. Страстно выступая против «мужских» законов, по которым женщина признана недееспособной наряду с «детьми, преступниками и идиотами», Шишкина-Явейн утверждала, что женщины в целом характеризуются ответственностью и творческим подходом в решении социальных проблем и потому необходимо привлечь их к строительству демократического общества.

Но работа в движении принесла ей понимание, что «женский вопрос» не так однозначен. Поликсена Несторовна писала, что цели движения заключаются в борьбе с традициями, привычкой ума, боязнью новшеств и должны приучать общество видеть женщину на всех поприщах общественной жизни, ценить ее присутствие во всех сферах жизни. Это нужно не только в интересах справедливости, утверждала она, а в интересах всех граждан, поскольку «вопросы женского равноправия гораздо более глубокие вопросы», чем это обычно представлялось[1040].

Через призму своих феминистских воззрений Шишкина-Явейн рассматривала Первую мировую войну как крах мужской культуры. Она считала, что только благодаря включению женщин в общественную работу появилась возможность выхода из этого мирового катаклизма:

Мы являемся свидетелями небывалой в истории женской активности, привлечения женщин ко всем профессиям. Значительная часть тыловой работы вынесена на плечах женщин как отдельной рабочей единицы, так и объединенных в женские организации <…> В годы войны женщина доказала свою политическую зрелость, но несмотря на это нет уверенности, что с прекращением войны ей не будет указано на дверь[1041].

Как организатор, она отличалась инновационностью мышления и поведения и в силу этого высокой результативностью. К несомненным достижениям относится ее тесное сотрудничество с международным феминистским движением. Она развивала контакты своей организации с Великобританией и скандинавскими странами, активно участвовала в деятельности международных женских конгрессов, презентуя свою организацию и российское женское и феминистское движение[1042], принимала ответные визиты «зарубежных сестер», публиковалась в английском суфражистском журнале Jus Suffragii.

Другим ее тактическим ходом было выстраивание партнерских отношений с правительственными структурами и получение финансирования для различных проектов ее организации. Лига равноправия была едва ли не первой женской организацией, которая обнаружила и использовала этот источник финансирования. От департамента земледелия и землеустройства Лига получила финансирование для организации курсов инструкторов по кооперации, от Министерства просвещения – деньги на устройство выставки при Съезде по образованию женщин.

Как личность Поликсену Несторовну отличал прямой, независимый и неудобный характер. Писатель Лев Успенский, мать которого была участницей женского движения, в «Записках старого петербуржца» написал: «Лига равноправия женщин под главенством этакой русской полусуфражистки, Поликсены, да еще Несторовны Шишкиной-Явейн»[1043]. Упреки в превышении своих полномочий не раз звучали в ее адрес со стороны членов Лиги. Судя по всему, она действительно решала некоторые вопросы быстро, ни с кем не советуясь. Но многие известные общественные деятели высоко оценивали результативность ее работы. Городской голова граф И. И. Толстой – председатель оргкомитета съезда по образованию женщин – выступил в ее поддержку в газете «День»:

Прочтя в газете письмо учредительниц Российской Лиги равноправия женщин к ее председательнице П. Н. Шишкиной-Явейн, обвиняющих ее в нарушении устава <…> эти обвинения мы считаем необоснованными. <…> мы должны удостоверить, что устройство выставки при съезде было решено организационным комитетом съезда, так же как и ходатайство о субсидиях. К сказанному считаем долгом добавить, что только благодаря исключительной энергии и самоотверженной работе председательницы П. Н. Шишкиной-Явейн удалось организовать и с замечательным успехом довести до конца I-й Всероссийский съезд по образованию женщин и выставку при нем. За это уважаемая председательница Лиги, казалось бы, достойна самой искренней признательности всех, кому дорога будущность русской женщины[1044].

Но главное ее личное достижение, как и достижение организации, руководимой ею, – это получение избирательного права для женщин России. В момент кризиса легитимности власти Шишкина-Явейн верно оценила ситуацию и сумела мобилизовать членов Лиги на проведение широкомасштабной агитационной кампании, реализовать их психологическую готовность к действиям для «восстановления справедливости в отношении русской женщины».

После Октябрьской революции Поликсена Несторовна оказалась с семьей в Эстонии, где ее супруг Г. Ю. Явейн вскоре скончался, и она осталась без средств к существованию с двумя детьми на руках. Международное женское движение собирало для нее деньги по подписке. Но так как власти Эстонии не дали ей разрешения на работу, Шишкина-Явейн была вынуждена вернуться в Советскую Россию. Она работала в Ленинграде санитарным врачом, пережила блокаду. Умерла в 1947 году.

Анна Андреевна Кальманович

Есть патриоты Отечества, я патриотка женщины.

А. Кальманович

О жизни Анны Андреевны Кальманович известно мало. Она начала свою общественную деятельность в Саратове, в Женском комитете при благотворительной организации – «Обществе пособия бедным». Она была замужем, имела детей. Переехав в Санкт-Петербург, Кальманович вступила во «Вз.-благ. общество» и в Лигу равноправия женщин. Какое-то время она жила в Москве.

Анна Андреевна Кальманович была яркой фигурой феминистского движения. Один из ее основных тезисов: мир делится на два класса – класс женщин и класс мужчин, а «классовая борьба – это борьба класса женщин против класса мужчин»[1045]. За такие взгляды Анну Кальманович не раз обвиняли в мужененавистничестве и разжигании войны полов. Сама она называла себя патриоткой женщины. Многие соратницы по движению считали ее взгляды вредными для женского дела (например, А. Тыркова). Но выступления Кальманович всегда привлекали внимание: манера говорить у нее была наступательная, речь образная, язык острый.

Она оставила после себя немало работ, частью опубликованных в английском суфражистском журнале Jus Suffragii. Ее наследие еще ждет своего исследователя. С позиций сегодняшнего знания Кальманович представляется скорее практиком движения, нежели его теоретиком. Она четко видела цель движения и шла к ее достижению, не отвлекаясь на критику ни справа, ни слева. Ее «мужененавистничество» определялось тем, что она не включалась в социалистический и либеральный дискурсы. Как лидер-агитатор (по Г. Блумеру), она формировала феминистский дискурс, своими речами заставляя слушателей усомниться в нормальности существующего порядка, гиперболизируя некоторые его стороны. Она рассматривала социалистов как попутчиков женщин, а не наоборот, и тем противостояла тенденции, которая намечалась как в женском, так и в широком освободительном движении (как либеральном, так и радикальном).

В своем докладе на Первом Всероссийском женском съезде «Женское движение и отношение партий к нему» Кальманович подвергла критике все политические силы страны, а также международную социал-демократию. Либералов она упрекнула в том, что вопрос о политических правах женщин стоит в их программе эстетики ради и «женский вопрос» у них всегда несвоевременен. Консервативные силы (октябристы и все правее их), по ее мнению, предлагают женщине только «домашний очаг, детей и штопанье носков». Для социал-демократов, утверждала Кальманович, равноправие женщин служит украшением программы, при этом она заявила, что ждет от них больше, чем от других партий. Она писала:

Я надеюсь убедить женщин, что им не следует ждать свободы от мужчины, как бы он ни назывался: либерал, консерватор или социал-демократ. Пока мужчина будет иметь возможность угнетать и унижать женщину – он будет это делать <…> не ждите великодушия ни от кого, защищайте сами свои права, ставьте людей в невозможность господствовать над вами, оградите себя законами[1046].

Так, соглашаясь, что союзники у женщин есть во всех партиях, она утверждала, что рассчитывать на всю партию нечего[1047]. Для Кальманович женское движение внепартийно: она обосновывала необходимость создания женских организаций, которые являются единственной гарантией существования женского движения, так как партии (например, кадеты) «выбросят чуть что за борт наш женский вопрос как ненужный балласт»[1048].

Кальманович одна из первых поняла, что в ситуации спада политического протеста цепляться за требование всеобщего избирательного права тактически нецелесообразно. Она предложила изменить цель движения и выступить за получение цензового избирательного права, хотя это вызывало нарекания среди участниц движения и давало карты в руки его противникам. В своей речи на Амстердамском конгрессе она сказала по этому поводу:

Мы не должны поддаваться ничьему запугиванию и должны продолжать организацию женщин – как буржуазных, так и пролетарок. И в особенности первых <…> Они должны идти к пролетаркам, знакомить их с идеями женского движения, показать им исход, победить их равнодушие. Поэтому неблагоразумно гнаться слепо за всеобщим избирательным правом, пренебрегая возможностью получить в данное время в данной стране то или другое частичное право для женщин. Конечно, всеобщее избирательное право – прекрасный принцип, но и социал-демократы не всегда были ему верны и прекрасно мирились с тем, что половина рода человеческого совершенно забывалась[1049].

Настрой ее был оптимистичным, она верила в победу и утверждала, что «женское движение вообще принадлежит к самым оптимистичным движениям»[1050].

Екатерина Дмитриевна Кускова (1869–1958)

Екатерина Дмитриевна Кускова представляется типичной русской интеллигенткой по образованию, убеждениям, мотивам прихода в феминистское движение и даже по своим предубеждениям против феминизма. В данной работе она рассматривается как типичная представительница своей страты – женщин среднего класса, объективно заинтересованных в успехе движения.

Екатерина Кускова окончила гимназию, вышла замуж за своего учителя И. П. Ювеналиева. В 1890‐х годах за участие в народнической деятельности она была сослана. В ссылке познакомилась со своим будущим вторым мужем – экономистом С. Н. Прокоповичем. В 1896 году Кускова эмигрировала и вступила в «Союз русских социал-демократов за границей». Взгляды ее эволюционировали от радикальных (народница и марксистка) к либеральным. Она критиковала «нетерпимый и примитивный марксизм» и выступала за «демократический марксизм». Ее позиция, изложенная в записке и известная как «Кредо», подверглась резкой критике В. Ульянова-Ленина и О. Мартова. Ленин усмотрел в ее идеях угрозу русской социал-демократии и рабочей партии. После этого Кускова порвала с социал-демократами и начала работать с «Союзом освобождения», но от членства в кадетской партии отказалась, хотя и была заочно избрана в ЦК партии.

В годы Первой русской революции Екатерина Дмитриевна действовала как самостоятельный политик, издавала вместе с мужем (С. Прокоповичем) журнал «Без заглавия», в котором объявила себя сторонницей западноевропейского критического социализма. Анализируя результаты революции, Кускова пришла к выводу, что в России нельзя больше допускать насильственных решений классовых противоречий и нужно использовать все возможности для мирного и эволюционного развития страны. Она выступила за реформы и парламентскую деятельность. К этому времени относится ее приход в женское движение – она участвовала в его акциях, печаталась в феминистской прессе.

С одной стороны, для нее это было освоение нового политического ресурса, важной идеи единения демократических сил. С другой стороны, Кускову волновала проблема женского политического участия и политического равноправия женщин.

В своих статьях Кускова демонстрировала бытовавшие в радикальной среде представления о феминизме как идеологии, делящей общество на два враждебных класса – мужчин и женщин. Она считала, что в России только единицы стоят на позициях «классового феминизма».

Все женское движение в мировом масштабе она подразделяла, как уже было сказано выше, на два направления. Первое – реалистическое, то есть рабочее женское движение, выдвигавшее социально-экономические требования, и второе – метафизическое, то есть феминистское, требовавшее, кроме социально-экономических прав, еще равенства в политической и духовно-культурной сферах[1051]. Она выступала против теоретизирования «женского вопроса» в духе «метафизики пола», но поддерживала политическую активность женщин.

На деле Кускова соединяла марксистскую теорию и феминистские идеи. Поэтому ее работы можно рассматривать как развитие идей марксистского феминизма. Она писала о специфическом способе эксплуатации женщин (курсив Кусковой), который затворил «ее в детской и кухне и лишил широкого участия в иных поприщах общественного труда»[1052]. Она находила, что марксистский принцип деления общества на классы недостаточен для женщин. Безусловно, это был отход от догматического марксизма с его теорией классового антагонизма и классовой борьбы и переосмысление реальности на основе более современных данных.

Цель всякого женского движения состояла, по мнению Кусковой, в том, чтобы добиться от общества полноценного признания труда женщин, а от государства – полноценных гражданских и политических прав. И здесь она не видела никаких других путей, кроме работы в женском движении. Требование одинакового доступа женщин ко всем общественным должностям, знакам отличия и профессиям было классическим феминистским требованием. Необходимость привлечения женщин к общественному служению – обычным для русского феминизма обоснованием этих требований.

Кускова поддерживала популярный в русском феминизме тезис о мужской норме равенства, к которому следует стремиться женщине: по достижении равенства женщина «как равный мужчине творец материальных и духовных ценностей» прекратит борьбу полов и «совьет себе и всему человечеству венок равенства»[1053]. Но эту популярную в русском феминизме идею Кускова не воспринимала как принципиально феминистскую. Это была уже интериоризированная русской интеллигенцией мысль, как и многие другие феминистские идеи.

Критикуя русский феминизм, Кускова поставила важные для него вопросы. Она считала жизненно необходимым разработку феминистской теории. Доклад Коллонтай на Первом Всероссийском женском съезде она оценила невысоко: «по возвышенности стиля и по отсутствию исторической перспективы скорее походил на манифест, чем на научный анализ»[1054]. Но марксистская позиция, по мнению Кусковой, давала хоть какое-то объяснение участию женщин в политике, в то время как феминистская мысль на съезде была обращена в далекое будущее и не рассматривала настоящее. На съезде не было даже «попыток сколь-нибудь обобщить фазы женского движения в какую-либо теорию развития»[1055]. А замечание С. А. Тюрберт о том, что «целостность теории» уступает место «вопросам мелочной и обыденной практики», не вызвало у нее понимания[1056]. Хотя Кускова соглашалась, что, возможно, прежние гносеологические предпосылки для анализа «женского вопроса» недостаточны. Главный вопрос, который волновал Кускову и на который она так и не получила на съезде ответа, – что есть внеклассовое женское движение? Это была теоретическая проблема русского феминизма, к решению которой равноправки еще только подступали.

По мнению Кусковой, из‐за отсутствия теории «чисто женского» (то есть феминистской теории) участницы женского движения теряли под ногами почву, хотя большинство намеревалось решать неотложные нужды современности.

На Первом Всероссийском женском съезде Кускова присоединилась к «группе работниц», которые были подготовлены Коллонтай для борьбы с феминистками. Судя по воспоминаниям последней, поведение Кусковой вызывало у Коллонтай раздражение. Кускова постоянно отклонялась от «прямо начерченной классовой линии». В свою очередь, тактика работниц, направленная на срыв съезда, вызвала у Кусковой протест. То, что работницы восприняли создание общенациональной женской организации как «вред для себя», она сочла результатом извращенного понимания классовой позиции: «Русский человек до сих пор носит набекрень не только шапку, но и свои теории»[1057].

После февраля 1917 года Кускова издавала ежедневную газету «Власть народа», в которой развивала идеи кооперации. На Демократическом совещании в сентябре 1917 года она была избрана от кооператоров во Всероссийский Совет республики (Предпарламент), где стала лидером кооперативной группы. В Октябрьской революции 1917 года Кускова увидела худший вариант решения российских проблем. После Октября она не примкнула ни к одной из сторон, но ее газета «Власть народа», так же как и газета «Право народа», в которой она была членом редакции, находилась в оппозиции большевикам. После закрытия большевиками всех оппозиционных изданий весной 1918 года Кускова лишилась возможности влиять на политическую ситуацию. В годы Гражданской войны она «нинистка»: «ни Ленин, ни Колчак». Однако после войны она одна из первых пошла на сотрудничество с новой властью в гуманитарных вопросах. В 1921 году Кускова деятельно работала в «Помголе» (Всероссийский комитет помощи голодающим), в «Лиге спасения детей» и в «Политическом Красном Кресте». Летом 1922 года ее вместе с С. Н. Прокоповичем выслали из страны. Умерла Екатерина Дмитриевна Кускова в 1958 году в Женеве.

Социальная база движения. Мотивы участия

На наших глазах создается тип новой женщины – свободной и независимой, и многие тысячи русских студенток сознательно и бессознательно участвуют в этом творчестве.

С. Сватиков

Социальную базу движения феминистского этапа составляли «интеллигентные женщины средних классов», то есть трудящиеся образованные женщины, которые были заинтересованы в успехе движения в силу своего положения в структуре общества.

Именно этими словами – «интеллигентные женщины» – было подписано обращение «К обществу!», появившееся в феврале 1902 года во время студенческих волнений:

Мы, женщины, находимся в не менее стесненных условиях, чем рабочий класс, но до сих пор не имели достаточно сил действовать коллективно против репрессивных мер правительства. Теперь же политическая зрелость настолько достаточна и в нашей среде, что большинство из нас отвечает тем же сочувствием прогрессирующему общественному движению[1058].

Осознание своей идентичности – идентичности «интеллигентной женщины» – вело к поиску новых форм коллективности. Часть этих женщин находила новую коллективность в радикальном движении, считая, что только при социализме возможно равноправие женщин. Те интеллигентки, которые предполагали реализовать свою коллективную идентичность в деле «отстаивания женского равноправия во всех областях»[1059], приходили в феминистское движение.

Мотивами участия в феминистском этапе движения выступали такие факторы относительной депривации, как наличие определенных ожиданий личности, не реализовавшихся в результате получения высшего образования (цель движения первого этапа).

Запрет на определенные профессии, ограничение занятости вызвали к жизни новое обращение к «женскому вопросу» и новые подходы в его осмыслении. Не случайно женское политическое движение начало оформляться в женских «академических» организациях. Так, в Петербурге ядро Союза равноправия женщин – первой женской политической организации – сложилось в среде бывших бестужевок в «Обществе вспоможения окончившим курс наук на СПб ВЖК»[1060], в Москве – в среде преподавательниц Пречистенских курсов.

В качестве референтной группы для этих женщин выступали мужчины их круга, обладавшие большей личной свободой, имевшие другие возможности самореализации, доступ к различным формам занятости и, соответственно, другие доходы. Получение мужчинами политических прав в 1905 году только усугубило ситуацию.

Общим для всех женщин мотивом участия было совпадение ценностей личности и целей движения. Образованные женщины среднего класса «взволнованные могучим потоком 9 января, ощутили неотразимую потребность принять участие в новом движении, носящем уже не культурный, но политический характер»[1061], и предполагали «отвоевать политическое равноправие, послать своих представительниц в Учредительное собрание»[1062]. Другими словами, идеи о политической деятельности женщины как полноправной гражданки и о расширении сферы женского пространства в публичной сфере могли действительно реализоваться на волне массового политического протеста, чем и пытались воспользоваться активистки движения.

Но организационных структур, которые могли бы поставить вопрос о необходимости женского политического участия, вырабатывать у женщин навык участия в политике и «застолбить» женское присутствие в политической сфере, не было до подъема общероссийской протестной волны. По свидетельству современницы, в ноябре 1904 года приехавшие в Петербург на съезд земских деятелей провинциалки безуспешно искали поддержку своим политическим устремлениям и контакты с женскими организациями столицы[1063].

Женские политические организации появились только вслед за волной массовой мобилизации, то есть после событий 9 января 1905 года.

Организации движения

Идеал стремлений женщин – достижение равноправия, путь к которому лежит в солидарности и объединении женщин.

А. Н. Шабанова

Русские феминистки сформировали идеал свободной, всесторонне развитой женской личности, облеченной правами и свободами полноценного человека и полноправной гражданки. Для достижения идеала необходимы были определенные условия – новые законы, новые практики, правовые гарантии. Феминизм для них стал практической деятельностью к свободной женской личности на основе солидарности и поддержки друг друга. Выдвинуть свои коллективные требования и быть услышанными они могли только через деятельность женских организаций, характер которых начал меняться вместе с изменением обстановки в стране – от благотворительных к политическим.

«Русское женское взаимно-благотворительное общество»

Нарастание протеста, сплочение оппозиции в 1900–1904 годах внесли оживление в женское движение. Старые организации не отвечали больше потребностям женской общественности. Общества благотворительного характера под руководством дам-патронесс виделись вчерашним днем, отголосками ушедшего XIX века. Как уже говорилось, благотворительность как форма деятельности воспринималась в женских движенческих кругах неоднозначно уже в XIX веке, а в ХX веке, с его наметившимися новыми политическими отношениями, и вовсе вызывала протест. На страницах женской прессы слышалась критика в адрес существующих организаций и призыв к созданию новых:

В высшей степени желательно, чтобы в Петербурге <…> и в других русских городах создавались новые женские общества, <…> которые своей деятельностью вносили бы живую струю в русскую жизнь, содействовали развитию общественности в нашей стране[1064].

Цели движения, его тактика, стратегия и репертуар коллективных действий пересматривались.

Даже популярное «Вз.-благ. общество» – клубная организация – непросто переживало эту ситуацию. Ряды членов общества сократились: с 1600 человек в 1899 году до 716 к 1905 году[1065]. Многие из них решили перейти в более радикальные женские организации или в политические партии. Одна из лидеров организации Ольга Шапир сложила с себя полномочия члена Совета общества в знак протеста против увлечения благотворительностью и отхода от идейных принципов и затем вступила в образовавшийся Союз равноправности женщин.

Изменение целей движения повлекло за собой и структурные изменения в организациях. В 1904 году во «Вз.-благ. обществе» была создана комиссия по исследованию женского труда в России для изучения правового положения женщин и условий их работы (председательница Е. В. Авилова)[1066]. Весной 1905 года на одном из общих собраний А. Н. Шабанова впервые сформулировала новую цель «Общества»: «Несомненна, конечно, та истина, что женщина может ожидать своей полной независимости только в преобразованном обществе, но делать для этого попытки в настоящее время составляет обязанность всякой женской организации»[1067].

В 1906 году был создан отдел избирательных прав женщин (председательница А. Н. Шабанова), задачей которого было достижение «дорогой и близкой для всех женщин цели – уравнению женских прав с мужскими»[1068]. В состав отдела вошло, по сути, все руководство «Общества»: А. П. Философова и Е. В. Авилова (вице-председательницы), М. Н. Бубнова, Е. И. Гарднер, А. И. Зачинская, А. Н. Пешкова-Толиверова, Е. А. Чебышева-Дмитриева, О. А. Шапир, Л. Н. Николаенко, П. П. Радушина, Е. Н. Щепкина[1069]. Начиная с этого времени проблема достижения равных политических прав для женщин стала приоритетной в деятельности «Вз.-благ. общества».

Нужно заметить, что власти сопротивлялись изменению структур женских организаций и расширению сфер их деятельности. Начиная с 1909 года совет «Вз.-благ. общества» добивался разрешения на изменения своего устава, принятого еще в 1896 году и бесконечно устаревшего в новых условиях в свете тех политических задач, которые организация ставила перед собой. Разрешение так и не было получено[1070].

Но организация расширила свой репертуар коллективных действий. В новый репертуар вошли такие формы коллективных действий, как работа с партиями и партийными фракциями в Государственной Думе, ее гласными (депутатами), передача петиций и ходатайств на рассмотрение Думы, создание думских подкомиссий, работа по подготовке законопроектов, а также проведение общегородских митингов и шествий.

«Вз.-благ. общество» чутко реагировало на изменение политической ситуации, не упуская ни одной возможности заявить об интересах женщин своей социальной группы. В отношении рескрипта от 18 февраля 1905 года, декларировавшего созыв Собрания уполномоченных, которые будут избраны от населения и привлечены к законодательной работе в Земском соборе, Шабанова так поставила вопрос:

Если в составе уполномоченных <…> будут только мужчины, то оправдаются ли надежды женщин, явятся ли мужчины достаточно страстными борцами за независимость женщины?[1071]

Общество несколько раз передавало в Петербургскую городскую думу обращения с предложением привлекать женщин к участию в собрании народных уполномоченных.

«Вз.-благ. общество» всеми доступными способами делало тему гражданского равноправия женщин видимым политическим требованием. 8 мая 1905 года в Соляном городке состоялось открытое собрание «Вз.-благ. общества» под председательством Философовой. Представленный на собрании доклад Шабановой назывался «К жизни». В нем в очередной раз прозвучало требование допущения женщин к участию в предстоящем собрании уполномоченных и призыв активизироваться. Шабанова доказывала, что если женщины не попадут в состав уполномоченных, то надежды на получение избирательных прав нет. Необходимо сейчас, в момент до созыва народного представительства требовать избирательных прав, чтобы женщины могли быть в числе достойных, доверием народа облеченных и избранных согражданами людей. Для этого это требование должно «возбудить» все существующие женские организации России.

Собрание уполномочило Совет общества ходатайствовать перед Советом министров о допущении женщин к участию в первом собрании народных представителей. Ответа на ходатайство не последовало.

Также, по предложению Е. В. Авиловой, собрание поддержало ходатайства Совета «Вз.-благ. общества» перед Министерством внутренних дел о предоставлении женщинам права занимать должности волостных писарей, перед Министерством финансов – о должностях для женщин в учреждениях министерства (банках, казенных и контрольных палатах), а также ходатайство перед Петербургской городской думой о разрешении на брак учительницам городских школ[1072].

В период подготовки Высочайшего манифеста о даровании избирательных прав «Вз.-благ. общество» сделало запрос графу С. Ю. Витте о том, относит ли правительство женщин к избирательным классам. Витте ответил, что вопрос в такой плоскости не рассматривался. После чего в Совет министров было отправлено ходатайство с предложением распространить избирательные права на женщин. Послание осталось без ответа.

После публикации Манифеста 17 октября 1905 года председателю Совета министров было направлено обращение с предложением включить женщин в число правоспособных лиц. Но избирательный закон 6 августа 1905 года, по которому женщины были отнесены к неправоспособным членам общества, остался в силе.

В I Государственной Думе Общество сотрудничало с фракциями трудовиков, кадетов и октябристов. В мае 1906 года Шабанова вручила депутатам Государственной Думы Л. И. Петражицкому и Е. И. Кедрину петицию с требованием равноправия женщин с 5 тысячами подписей[1073]. В ней говорилось:

Русская женщина во всех областях труда и забот в деле развития роста Родины участвует наравне с мужчиной: в труде крестьянском, земледельческом, в работе фабричной, промышленной, на поприще науки, литературы и искусства, на службе в правительственных, общественных и частных учреждениях <…> Она платит налоги и подати наравне с мужчиной и одинаково ответствует перед <…> законом <…> по справедливости она должна иметь право на защиту своих интересов путем участия в законодательном собрании.

По этому поводу 6 июня 1906 года Л. И. Петражицкий произнес в Думе блестящую речь в защиту женского равноправия[1074] и стал признанным представителем феминистского лобби. В тот же день в Думе было принято решение сформировать комиссию по вопросам равноправия, которая занялась разработкой законопроекта о полном уравнении граждан перед законом без различия пола, сословия, вероисповедания, национальности. При комиссии была создана подкомиссия по вопросам равноправия женщин под руководством Петражицкого. Однако законопроект, выработанный подкомиссией, рассмотрен не был – I Государственная Дума была распущена.

Помимо работы с Думой, «Вз.-благ. общество» проводило политику единения женской общественности и осваивало новые формы коллективных действий в условиях политического подъема.

Весной 1906 года «Вз.-благ. общество» выступило инициатором общегородского митинга всех женских организаций Петербурга с целью выработки единой политической платформы. Накануне митинга Общество в своем помещении провело заседание представительниц женских организаций, вырабатывая тактику ведения женского митинга. Также на этом собрании было решено вынести благодарность тем депутатам Государственной Думы, которые поддерживали требование избирательного права для женщин. «Вз.-благ. общество» взяло на себя функции координатора женских организаций на основе единой феминистской платформы.

Создание широкого женского фронта на многотысячном митинге 5 мая 1906 года в Соляном городке не получилось. Организаторши, не имея опыта в проведении массовых мероприятий, упустили инициативу из рук. Но форма митингов прочно вошла в репертуар и практику организации.

Весной 1907 года для II Государственной Думы «Вз.-благ. общество» подготовило коллективное заявление от женских организаций с требованием избирательных прав, к которому присоединилась 21 женская организация и под которым стояло 7 тысяч подписей. Петицию в основном подписывали женщины «интеллигентного» среднего класса, но были подписи и крестьянок, фабричных работниц, заграничных студенток, мужчин различных профессий[1075]. 17 мая 1907 года заявление поступило председателю Думы Ф. А. Головину.

В то же самое время Шабанова вела переговоры с депутатом В. П. Гессеном о включении требования избирательных прав женщин в законопроект об избирательном праве. 17 апреля 1907 года Гессен, поддержанный 35 депутатами, внес этот законопроект на рассмотрение Думы. Практически одновременно – 18 мая 1907 года Совет Общества сделал письменное заявление на имя председателя Государственной Думы в связи с плановым рассмотрением Думой вопроса о местном самоуправлении. В заявлении звучало требование предоставления женщинам права участия в земском и городском самоуправлении[1076].

Таким образом, велась всесторонняя подготовка к слушанию Думой вопроса об избирательном праве, но и на этот раз до слушаний дело не дошло. 3 июня 1907 года II Государственная Дума была распущена.

Деятельность Общества не ограничивалась требованием избирательных прав. Свои задачи активистки ставили более широко. Они стремились к достижению женщиной прав свободного индивида во всех областях и сферах жизни. Например, активистки Общества поддержали вольнослушательниц Санкт-Петербургского университета и возбудили ходатайство съезду ректоров университетов с требованием допуска женщин в университеты на равных основаниях с мужчинами[1077].

Современный анализ власти предполагает ее рассмотрение на макро– и микроуровнях. Действия активисток «Вз.-благ. общества» по поддержанию новых практик женской жизни, стремление к их законодательному оформлению предстают сегодня как попытка подрыва власти на микроуровне. Все чаще в женских движенческих кругах говорили о силе традиции и обычая в жизни женщин. Один из путей их преодоления виделся в озвучивании проблем женщин как специфической и бесправной группы и в предъявлении своих требований законодателям. Шишкина-Явейн в своей речи на публичном собрании говорила:

Молчать преступно, потому что молча мы как бы сами санкционируем к себе такое отношение, которое потом <…> рикошетом передается по всем направлениям в законах и в жизни, отражаясь на разной оплате труда и на общественном положении <…> всюду создавая из нас как бы людей 2‐го сорта[1078].

Казалось, они понимали, что, пока вопрос о власти не стоит публично, власть будет непоколебима (М. Фуко)[1079].

Работа Общества с III Государственной Думой велась по другим вопросам. «Вз.-благ. общество» держало под контролем прохождение закона о раздельном жительстве супругов и через депутатов вносило в него свои предложения (закон находился в разработке более двадцати лет). В итоге последний вариант законопроекта включал в себя возможность раздельного жительства супругов по требованию одного из них, а также гарантировал право замужней женщины без согласия мужа получать отдельный вид на жительство, поступать на службу и учебу, выдавать векселя и принимать на себя по ним ответственность. В паспорт мужа женщину могли вписать только с ее согласия[1080]. «Вз.-благ. общество» обратилось с просьбой о поддержке проекта во все думские фракции и к председателю Думы А. И. Гучкову. В результате законопроект был поставлен на обсуждение октябристами в порядке думской инициативы, его поддержали 73 депутата. Законопроект «О некоторых изменениях и дополнениях действующих узаконений о личных и имущественных правах женщин и об отношениях супругов между собой и к детям» был одобрен III Государственной Думой и после утверждения Государственным Советом принят IV Государственной Думой в феврале 1914 года.

«Вз.-благ. общество» поставило вопрос об уравнении женщин и в наследственных правах. Законопроект также был внесен октябристами в июне 1912 года. Он получил поддержку Думы, но был изменен Государственным Советом. Кроме того, Общество ходатайствовало об установлении пенсий учительницам средней школы наравне с учителями-мужчинами и о праве женщин на адвокатуру, а в 1912 году лоббировало законопроект об участии женщин в выборах в местное самоуправление.

Кампания за предоставление права женщинам-юристкам быть адвокатами развернулась в конце 1910 года. Прецедент с Е. А. Флейшиц, которая выступала защитницей в суде и была на том же суде обвинена товарищем прокурора в незаконности своей деятельности, хотя закон прямо не запрещал женщинам вести защиту по уголовным делам, спровоцировал постановление Сената о запрещении женщинам адвокатской практики. Кадетская фракция III Государственной Думы поддержала позицию женщин-юристок, которые до создания своей организации нашли приют в стенах «Вз.-благ. общества». Первые дипломированные женщины-юристки – Е. А. Флейшиц, А. К. Бахтерова, С. Е. Ринкевич – стали членами отдела избирательных прав «Вз.-благ. общества»[1081]. В марте 1913 года был утвержден устав «Санкт-Петербургского общества женщин-юристок», и они отпочковались от материнской организации. Законопроект о женской адвокатуре был отклонен. Юристки в рамках своей организации продолжили борьбу за право женщин на адвокатский труд, поддержанную «Вз.-благ. обществом» и другими феминистскими организациями – Женской прогрессивной партией, Лигой равноправия женщин.

Совет «Вз.-благ. общества» в 1912 году поднял вопрос об отмене законодательных ограничений в отношении женского труда. Равноправки требовали отмены 156–157 ст. III т. Свода Законов Российской империи и уравнения жалованья и пенсий женщинам с мужчинами при «однородных должностях и образовании». Разрабатывались меры по охране женского труда и материнства.

Весной 1910 года «Общество» поддержало законопроект «Положения о крестьянах». Известный историк, член организации Александра Яковлевна Ефименко сделала по этому поводу доклад. По ее мнению, законопроект шел на пользу крестьянке, так как упразднял понятие семейной собственности, в котором было зафиксировано ее зависимое положение. Теперь каждый домохозяин становился собственником, и поскольку законопроект не рассматривал вопрос наследования по признаку пола, то крестьянка могла получить домохозяйство по завещанию и в этом статусе выступать на сельском сходе. Ефименко считала, что нужно пользоваться неясностями проекта и внести в думский комитет свои предложения, развивая их в направлении, удобном женщинам, и что при всех умолчаниях законопроект не противоречит интересам женщин.

В предвоенный период, зимой – весной 1914 года, на очередной волне общероссийского протеста и послабления ограничений на общественную деятельность «Вз.-благ. общество» активно использовало митинговые формы работы.

10 февраля 1914 года в Тенишевском училище было проведено общегородское собрание под названием «Ответ на женский вопрос». Десять женщин-лекторов от разных политических партий и беспартийных обрисовали разные стороны «женского вопроса» и достижения в его решении. Другое публичное собрание состоялось во время слушаний в Государственной Думе законопроекта о фабричной инспекции (31 марта 1914 года). На нем в поддержку женщин выступили известные депутаты А. Ф. Керенский, А. Я. Гуревич, врачи М. Я. Маргулиес, Б. Ф. Горовец. Параллельно с тактикой лоббирования активистки Общества продолжали попытки оформления женской оппозиции на платформе единых избирательных прав для всех категорий населения страны.

А. Н. Шабанова выступила с инициативой проведения Всероссийского женского съезда с целью смотра сил женской общественности, сплочения женских организаций и создания новой политической структуры, объединяющей женские силы в масштабе страны. Так, «Вз.-благ. общество» поддержало идею Философовой о необходимости создания национальной женской организации – Всероссийского женского совета и присоединения к Международному женскому совету (International Council of Women). Общество провело Первый Всероссийский женский съезд (10–16 декабря 1908 года) и разработало программу действий по выполнению решений съезда, в том числе по учреждению Всероссийского женского совета. Но до 1917 года все попытки создать такую организацию блокировались правительством, которое не намерено было терпеть всероссийскую феминистскую организацию, к тому же инкорпорированную в международное движение. Шабанова добилась исполнения решения Первого Всероссийского съезда только в марте 1917 года, когда Всероссийский женский совет все же был зарегистрирован.

«Вз.-благ. общество» поддерживало связи с международным женским движением через Международный женский совет. Его представительницы присутствовали на конгрессах МЖС в Лондоне в 1899 году (Бубнова, Л. Давыдова[1082], Е. П. Казакевич-Стефановская, И. Познанская), в Берлине в 1904 году, в Риме в 1914 году (М. Л. Вахтина, Е. М. Десятова, гр. А. Д. Капнист, А. С. Милюкова, Е. Р. Пфейлицер-Франк, Е. И. Тихеева, А. Н. Шабанова) и на конференции в Женеве в 1908 году (Философова).

«Вз.-благ. общество» постоянно работало над поддержанием связи между женскими организациями. «Наше общество есть первая попытка объединить разрозненные силы и направить их на коллективную работу», – считала О. Шапир[1083].

Представляется, что главной заслугой этой организации в развитии движения была ее стабильность, создание и поддержание «замкнутого женского дома» (определение Шапир)[1084], женской порождающей среды, противостоящей патриархатной культуре русского общества. Здесь происходил обмен идеями и мнениями, развивалась идеология феминизма, инициировались действия по улучшению положения женщин и шло привитие женщинам «вкуса к общественной деятельности»[1085].

Союз равноправности женщин (Союз равноправия женщин)

Эта новая женская организация появилась в условиях подъема в стране политического протеста и массовой мобилизации. Инициаторами ее выступила группа интеллигентных женщин, близких к Пречистенским курсам в Москве, которые подали в феврале 1905 года в Московскую городскую думу и Московское земское собрание петицию с требованием признания политических прав женщин. Как писала одна из участниц этой группы,

в конце февраля 1905 года небольшая группа общественных деятельниц в Москве, человек около тридцати, решила организовать всероссийский союз для борьбы за гражданские и политические права. Данный момент для проведения реформы казался особенно благоприятным: старый порядок падал и разрушался, на смену ему явились новые принципы – всеобщего избирательного права и равенства всех перед законом[1086].

В поисках единомышленников группа проводила политику экстенсивного рекрутирования, используя такие способы, как рассылка писем известным общественным деятелям, личные связи, объявления в газетах.

Именно из газет о новой московской женской инициативе узнали петербурженки, в результате чего в мае 1905 года появилось Петербургское отделение СРЖ[1087]. Но первыми откликнулись на призыв московского кружка саратовские женщины[1088].

Союз равноправности можно было бы определить по примеру западных стран как суфражистскую организацию, понимая под этим конкретное направление феминизма с требованием избирательных прав для женщин. Но особенности русского феминизма, как наглядно показали исследования С. Г. Айвазовой, заключались в том, что русские феминистки, суфражистки и равноправки (в данном случае эти понятия выступают как синонимы) отстаивали права не только собственной социальной группы, но и всех других категорий населения страны (в силу нерешенности проблем буржуазно-демократического переустройства страны, отсутствия демократических свобод, подавления гражданских свобод личности, препятствий в развитии самостоятельных и независимых граждан). Деятельность государства как моносубъекта политики способствовала тому, что отечественный феминизм фокусировался на теме равенства всех граждан России перед законом, на теме освобождения личности из-под репрессивной власти государства, рода, автономизации, отделения индивида от родового начала[1089]. И в непосредственной связи с этим развивалась тема перехода от авторитаризма (от абсолютной монархии) к современному правовому государству, к демократии[1090]. Этот момент выступает особенностью русского феминизма и придает специфичность деятельности женских организаций в России. В каком-то смысле их деятельность предстает как более общеполитическая, чем феминистская.

Все вышесказанное напрямую относится и к деятельности СРЖ, создательницы которого заявили:

Мы далеки от наивного и близорукого феминизма, который мечтает решить женский вопрос вне связи с общественными, политическими и социальными вопросами <…> Тактика нашей борьбы за равноправие <…> должна меняться <…> от условий общенародной борьбы[1091].

Идея полноценного женского представительства в политической системе страны аргументировалась учредительницами Союза тем, что политическая правоспособность одних только мужчин «задержит как экономическое развитие, так и рост политического сознания народа»[1092], что это будет тормозить процесс демократизации общества. При этом речь шла о женщинах всех социальных групп и категорий, а не только о представительницах образованных средних классов.

В силу этих причин идея цензового избирательного права была абсолютно непопулярна в русском феминизме. Собственно, в то время и в тех политических условиях это даже не обсуждалось. Задача была поставлена как отстаивание интересов женщин всех социальных групп во всех правовых реформах.

Учредительный съезд организации состоялся 7–10 мая 1905 года в Москве. На него приехали более 70 делегаток из 19 городов России[1093].

Главный вопрос, который встал перед учредительницами новой женской организации, был вопрос, считать ли Союз политической организацией – и если да, то какой будет его политическая платформа (так в то время называли политическую программу). Первую часть этого вопроса съезд решил положительно. Таким образом, в стране впервые появилась женская политическая организация. По воспоминаниям современницы, следующим предметом обсуждения стало то, будет ли Союз ставить перед собой только «феминистические цели» и сосредоточится на борьбе за женские права или же примкнет к общему освободительному движению[1094]. Большинством голосов было решено избрать второй путь и соединить освобождение женщины с освобождением всего народа[1095]. Лозунгом организации стало:

Ради народного блага будить самосознание и самодеятельность масс; ради раскрепощения женщины – будить самосознание и самодеятельность женщины[1096].

На том же съезде 1905 года был принят устав, §1 которого определял главную цель СРЖ: «Содействовать общему политическому освобождению и добиваться уравнения прав женщин с мужчинами»[1097].

§2 определял самостоятельность отделений: «Способы содействия общему политическому освобождению устанавливаются отдельными кружками, взаимодействие их – собрание делегатов»[1098].

§3 устанавливал средства для достижения целей Союза:

а) теоретическая разработка вопросов, связанных с расширением прав женщин и уравнением их с правами мужчин;

б) распространение идей Союза через издание печатной продукции, устройство лекций, диспутов и т. д.;

в) содействие в получении женщинами равного с мужчинами образования;

г) содействие улучшению положения трудящихся женщин и охране женского труда;

д) возбуждение вопроса о предоставлении женщинам общественно-политических прав, равных с мужчинами, в земских, городских и других общественных и правительственных учреждениях;

е) объединение деятельности женских и других организаций для достижения целей Союза;

ж) содействие возникновению новых женских организаций.

Далее устав определял структуру организации:

1. Союз состоит из кружков и организаций, которые пожелают примкнуть к нему. Для присоединения нового кружка или организации необходимо согласие одного из местных комитетов или собрания делегатов по представлению Центрального бюро Союза.

2. Все кружки и организации Союза совершенно самостоятельны в своей внутренней деятельности. Для сношений с Центральным бюро и участия в собрании делегатов действуют нормы представительства – 1 делегат от 25 человек, для малых городов и населенных пунктов – 1 делегат от 10.

3. Органами управления Союза является общее собрание, Центральное бюро Союза, местные комитеты, местные бюро.

4. Центральное бюро избирается на год общим собранием.

5. Право выступать от имени Союза принадлежит только собранию делегатов. Собрания делегатов созываются не реже двух раз в год. Центральное бюро собирается по мере надобности.

6. Центральное и местные бюро приводят в исполнение постановления общих собраний и служат связующим звеном между организациями Союза.

Требования программы (платформы) включали в себя:

1. Немедленный созыв Учредительного собрания на основе всеобщего, прямого, тайного избирательного права без различия пола, национальности и вероисповедания с предварительным установлением неприкосновенности личности, жилища, свободы совести, слова, печати, союзов, восстановление в правах пострадавших за политические и религиозные убеждения.

2. Признание прав народностей России на политическую автономию и национально-культурное самоопределение.

3. Уравнение женщин в политических и гражданских правах с мужчинами во всех слоях общества без ограничения прав замужних женщин:

а) уравнение крестьянок с мужчинами в аграрных реформах; б) охрана труда женщин и обязательное страхование наравне с мужчинами; в) допуск женщин во все области общественной и служебной деятельности; г) совместное обучение лиц обоих полов в учебных заведениях всех уровней; д) отмена всех законов, касающихся вопросов проституции и унижающих человеческое достоинство женщин.

4) И, прежде всего, – отмена смертной казни навсегда.

Программа выражала взгляды женщин интеллигентных средних классов на необходимые социальные преобразования в стране. Эти представления оказались весьма радикальными и в части общедемократических требований, и в части, касающейся женщин. Ни одна партия не рассматривала вопрос в отношении прав женщин так широко и в то же время не дифференцировала требования женщин в зависимости от их принадлежности к различным социальным классам и группам.

По своему месту на политической арене Союз максимально приблизился к радикальным социалистическим партиям.

Помимо принятия устава и программы, съезд избрал Центральное бюро и утвердил местные отделения. В состав Центрального бюро вошли М. А. Чехова (ответственный секретарь), Е. И. Гончарова, А. А. Кальманович, А. В. Лучинская, А. Я. Малкина, З. С. Мирович, А. М. Ордынская, Л. Н. Рутцен, М. П. Сахарова, М. В. Сабинина, Л. Н. Топоркова, А. В. Успенская, С. Ф. Червинская, Е. Н. Щепкина, Н. Ф. Яковенко[1099].

Организация активно включилась в политический процесс бурного 1905 года и своей деятельностью начала оформлять место женщин в политическом пространстве страны «несмотря на противодействие некоторой части общества»[1100].

По своей структуре СРЖ представлял собой децентрализованную организацию без жестких дисциплинарных установок, с развитыми межличностными контактами и мягкими нормами членства. Желающие примкнуть к Союзу становились действительными членами. Нечлены организации, но сочувствующие целям Союза, становились членами-соревнователями[1101]. Членами Союза равноправности могли быть лица обоего пола, что лишний раз подтверждает вывод о практике экстенсивного рекрутирования в СРЖ и указанной особенности русского феминизма расширить «женский вопрос» до масштабов «общечеловеческого», а также свидетельствует о стремлении феминисток влиться в общую политическую борьбу. Ко Второму съезду Союза равноправности в октябре 1905 года организация насчитывала уже 48 отделений (против учрежденных на Первом съезде 28)[1102]. Были созданы крестьянские группы в Московской, Воронежской, Полтавской, Владимирской губерниях и группы работниц в Москве и Екатеринославле.

Отделения Союза были полностью автономны, слабо связаны между собой и с Центральным бюро: «Союз есть свободная ассоциация членов и групп, свободно действующих»[1103].

Центральное бюро определяло только общую стратегию коллективных действий. Отделения на местах сами определяли «те формы политического движения, которое в данный момент и в данной местности находили своевременным и важным»[1104]. Например, упомянутый Второй съезд СРЖ принял решение бойкотировать Булыгинскую Думу (названную по имени ее инициатора, министра внутренних дел А. Г. Булыгина), которую предполагалось созвать на основе проекта избирательного закона от 6 августа 1905 года, то есть посредством непрямых, неравных и не всеобщих выборов. Но часть провинциальных отделений организовала предвыборные кампании в Думу с целью пропаганды «женского вопроса» и подъема общего политического сознания населения. Они сделали это в соответствии с уставом Союза равноправности.

Поста председательницы СРЖ не имел, ее выбирали на каждое собрание. Ответственным секретарем на протяжении всего существования Союза была М. А. Чехова. Структура СРЖ сформировалась, с одной стороны, под влиянием целей феминистского движения, с другой – под воздействием и в зависимости от политического процесса, в рамках которого развивалось движение женщин.

Тактика организации определялась политикой интенсивного рекрутирования, которая исходила из идеи равноправия по признаку пола и возможности женского участия (голоса, позиции) в политике.

Претензии женщин на участие в политике вызывали отрицательную реакцию практически всех участников политического процесса. Уже проект закона об учреждении законосовещательной Думы (Булыгинской) в августе 1905 года исключал женщин из легитимных участников политического процесса. Поэтому стратегия равноправок по продвижению своих целей основывалась на лавировании между политическими партиями, включившими по тем или иным соображениям «женский вопрос» в свою повестку дня.

СРЖ стремился установить рабочие отношения с трудовиками, кадетами, всеми левыми партиями. Переписка участниц событий демонстрирует отсутствие у них иллюзий и завидный прагматизм. Так, Л. Н. Рутцен написала М. А. Чеховой в мае 1906 года:

Во время прений выяснилось, что трудовая группа стоит за нас, <…> ее речи и послужили поводом для торжественного заявления кадетов в Думе, что они будут за нас стоять и внесут нас в избирательный закон <…> Нам не надо ссориться теперь с кадетами, они очень сильны. Надо делать вид, что мы им верим <…> Левые же партии, как я убедилась здесь на митингах, нашими правами нисколько не интересуются и не будут нас защищать[1105].

Из политических партий только партии левого толка имели в своих программах обязательства в отношении избирательных прав женщин. Но это не означало их поддержки женского политического союза. Как на Третьем съезде СРЖ заметила Е. Н. Щепкина, «идеалистическая проповедь социалистических партий сделала много для движения»[1106], то есть помогла вписать требования равноправия в политическую риторику. Но при этом, добавила она, социалистические партии не разделяют вопрос об отношении к женскому равноправию и к Союзу равноправности, в то время как последний стремился «приблизить социальные идеалы к реальности»[1107]. Это был знак будущего конфликта между феминистками и социал-демократами.

Пропаганду идеи равноправного участия женщин в электоральной политике СРЖ вел печатным словом[1108], через лекторскую деятельность[1109] и личную агитацию в партиях и общественных организациях. Издательская комиссия Союза публиковала как брошюры членов Союза, так и работы, посвященные политическому равноправию женщин, авторов разной политической ориентации. Ею были опубликованы работы К. Цеткин «О женском избирательном праве», К. Каутского «Избирательное право женщин», «Указатель литературы по женскому вопросу» с широким кругом авторов.

В своем стремлении институционализироваться, инкорпорироваться в политическую борьбу Союз равноправности вошел в ряд признанных общественным мнением политических объединений: Московский стачечный комитет, Комитет самообороны, Комиссию помощи амнистированным и безработным, Красный Крест, Общесоюзную организацию помощи голодающим, Союз союзов.

Московское отделение СРЖ совместно с Советом рабочих депутатов и заводскими депутатами по решению Московского стачечного комитета организовало работу питательных пунктов для рабочих, собрав по подписке 3 тысячи рублей. В то же время это было проявлением солидарности и выражением личных убеждений многих равноправок.

В Союзе союзов СРЖ «ревизировал» программы всех профессиональных союзов, предлагая им внести фразу «обоего пола» в четырехчленную формулировку избирательного права в Учредительное собрание. Стойкое сопротивление оказали только академический (или профессорский) и земский союзы.

Тем не менее в мае 1905 года равноправки не рискнули внести предложение женского политического равноправия в платформу Союза союзов на его организационном съезде, по-видимому, сознавая слабость своих позиций. Они продолжили агитацию на уровне отдельных профессиональных союзов и на II съезде Союза союзов в июле 1905 года добились победы. Предложение женского политического равноправия было выдвинуто рядом профессиональных союзов и при поименном голосовании при одном голосе против (П. Н. Милюкова) прошло.

Эта победа предопределила победу равноправок на Съезде городских деятелей в Москве в августе 1905 года, который также признал политические права женщин.

Труднее всего шла работа с земской общественностью. Союз земцев-конституциалистов дольше всех игнорировал вопрос о женском политическом равноправии: земцы бойкотировали эту тему на своих съездах. Даже в ситуации августа 1905 года, когда в адрес земского съезда поступило 37 заявлений от различных отделений СРЖ с предложением обозначить свою позицию по данному вопросу, а на съезд земцев прибыли две делегации от Московского и Варшавского отделений СРЖ, Бюро земского съезда не поставило вопрос в повестку дня и не допустило делегаток на заседание. Активистки СРЖ были устно заверены, что земцы признают права женщин, но в данный момент это требование несвоевременно, так как затрудняет консолидацию оппозиционных сил[1110].

Тогда СРЖ начал работать с земцами через свои отделения на местах, рассылая личные анкеты с вопросами об отношении к женским правам и об их своевременности. Одновременно Союз усилил давление на земцев, формируя в общественном мнении их «имидж» как организации недостаточно демократической. Тема отношения земцев к избирательным правам женщин стала освещаться в прессе, подниматься в митинговых дискуссиях. В результате 65 земцев предложили своему бюро включить в программу Союза расширенную формулу выборов в Учредительное собрание по «четырехчленной формуле с тремя безразличиями» – без различия пола, вероисповедания, национальности.

14 ноября 1905 года съездом земских деятелей было принято «Положение об Учредительном собрании народных представителей Российской империи», §3 которого декларировал: «Право участия в выборах народных представителей принадлежит российским гражданам обоего пола»[1111].

СРЖ, который образовался раньше партии кадетов, прислал на Первый съезд этой партии (12–18 октября 1905 года) трех своих представительниц, которые «возбудили» на съезде вопрос о женском политическом равноправии. Как уже говорилось, съезд пошел на поводу у П. Н. Милюкова и переголосовал свое первоначальное решение, обязывающее членов партии бороться за политические права женщин. С перевесом в один голос (24 против 23) пункт о женском политическом равноправии стал необязательным для членов кадетской партии[1112].

Работа с партией была продолжена привычными методами: через личные контакты и агитацию, давление через прессу, поддержку женщин-кадеток.

На Втором съезде кадетов в январе 1906 года активистки СРЖ развернули активную пропагандистскую кампанию среди делегатов съезда. Основную оппозицию руководству партии по вопросу женских избирательных прав составили члены партии Л. И. Петражицкий, А. В. Тыркова и А. С. Милюкова. П. Б. Струве считал, что по техническим соображениям невозможно отменить поправку к §14 о свободном самоопределении членов партии по «женскому вопросу». В ответ на это он получил отповедь Тырковой, что эта поправка – детская игра, если партия действительно встала на путь демократизации страны. Милюков пытался занять нейтральную позицию, утверждая, что отменять поправку нет смысла, так как это произойдет само собой. В результате бурных дебатов поправка была отменена. Струве публично осудил в «Русских ведомостях»[1113] внутрипартийные дебаты на эту тему. М. И. Покровская откликнулась на страницах своего журнала язвительным комментарием:

Очевидно, он <Струве. – И. Ю.> не может усвоить себе мысль, что раз целая половина рода человеческого остается в рабстве, то о свободе не может быть и речи[1114].

Нужно заметить, что отмена поправки усилила ресурс кадетов. Они приняли на себя звание партии – защитницы интересов женщин – и вскоре обратились к женщинам с воззванием:

Гражданки – матери, жены и дочери! Вы лишены избирательного права. Такие партии, как Союз 17 Октября, Торговопромышленная (партия) и другие, не признают в вас граждан России. Лишь партия Народной свободы решила бороться за ваше равноправие. Убедите ваших сыновей, мужей и отцов голосовать за друзей свободы. <…> Пусть настанет то время, когда и вы будете сидеть в русском парламенте и диктовать справедливые законы…[1115]

Многие известные женщины, такие как А. Философова, вступили в кадетскую партию.

Вышеописанную деятельность членов СРЖ можно рассматривать как проведение тактики дифференцированного рекрутирования (Дж. Мак-Карти, М. Залд)[1116], суть которого заключается в изменении существующего отношения к движению с целью его поддержки. В результате такой работы противники движения становятся на нейтральные позиции, равнодушные становятся сочувствующими, сочувствующие – участниками движения. Для представителей различных партий и профессиональных и социальных групп были эффективны разные методы воздействия и давления. Это были, например, стимулы солидарного свойства (для Совета рабочих депутатов) и давление через угрозу подрыва репутации (для Союза земцев-конституциалистов).

СРЖ также активно использовал для реализации своих целей обычный для того времени репертуар коллективных действий: петиции, митинги, просветительскую работу в кружках, клубах, профессиональных союзах, благотворительную деятельность – устройство бюро по приисканию занятий и обществ взаимопомощи женщин.

Особенностью деятельности московской группы было изучение «женского вопроса»[1117]. Равноправки изучали экономическое положение женщин, исследовали вопрос о проституции. Это было началом теоретического осмысления социальных проблем женщин и женского движения как выразителя их интересов.

Но подъем политического протеста, во время которого организация, собственно, и существовала, воздействовал на этот репертуар, радикализируя его. Все петиции СРЖ несли в себе дух требования и вызова. Так, одно из общих собраний Петербургского отделения превратилось в политический митинг, который принял резолюцию протеста с выражением готовности добиваться созыва Учредительного собрания методами, «которыми добиваются этого крайние партии <…> вплоть до вооруженного восстания включительно»[1118]. Выборы в I Государственную Думу Московское отделение ознаменовало сбором подписей под требованием политических прав женщин.

Протесты как составляющая репертуара были хорошо освоены членами Союза равноправности. Союз инициировал протесты против смертного приговора П. П. Шмидту, против казни за политические преступления, против разгрома флота у Цусимы, против подавления Декабрьского вооруженного восстания. Центральное бюро Союза равноправия обратилось к известным общественным деятелям разных стран: к Международной Гаагской конференции, к Лиге мира, ко всем парламентам и партиям Европы с призывом отказать правительству России в предоставлении иностранных займов.

Использовались также сценарии влияния на определенные социальные группы с позиций традиционных норм гендерных отношений. Именно так можно оценить письмо-обращение женщин к русским офицерам по поводу истязаний при аресте М. Спиридоновой. Поддержка М. Спиридоновой позволила разработать новые формы коллективных действий: заказное журналистское расследование, издание книги по его результатам[1119].

Репертуар коллективных действий организации пополнился и бойкотом. Так, бойкот правительства выражался в неуплате податей, неявке в суд, отказе от содействия полиции и жандармерии. Кроме того, бойкотировались реакционные газеты, казаки, офицеры полиции.

В момент наивысшего подъема протеста (с осени 1905 по весну 1906 года) репертуар коллективных действий СРЖ расширился до форм открытого неповиновения властям. На солидарную поддержку рабочих объединений, в том числе Почтово-телеграфного и Железнодорожного союзов, Союза домашней прислуги и др., москвички израсходовали 32 тысячи рублей. СРЖ также помог организационно оформиться Союзу прислуги.

Через совместные акции с Советом рабочих депутатов СРЖ поддержал московских рабочих материально и организационно. Равноправки признали необходимость вооруженной борьбы (решения II съезда), создали 17 санитарных пунктов, работали в санитарных отрядах, принимали участие в неудавшейся попытке организации побега политических заключенных из Бутырской тюрьмы, содержали столовые для рабочих, которые находились в местах последнего сопротивления во время Декабрьского вооруженного восстания. Учительницы, работавшие в столовых на Пресне, впоследствии были вынуждены перейти на нелегальное положение. В день похорон Н. Э. Баумана колонна СРЖ влилась в рабочую демонстрацию с лозунгом «Всеобщее избирательное право без различия пола»[1120].

Женские митинги в поддержку женского равноправия, по воспоминаниям современников, были весьма популярны осенью 1905 года. В Москве они собирали до 2,5 тысячи женщин[1121].

Поддержание «крайних партий» практиковалось в той или иной степени всеми отделениями СРЖ, это была стратегическая линия организации. За зиму 1905–1906 годов отделения СРЖ в общей сложности израсходовали на это около 100 тысяч рублей[1122]. Деятельность по достижению равноправия той зимой отступила на второй план. Такие мероприятия, как сборы подписей, меркли перед акциями открытого гражданского неповиновения.

В составе Московского отделения Союза работали М. Е. Бландова, Э. О. Вахтерова, С. К. Исполатова, Е. Люлева, З. С. Иванова (Н. Мирович), супруги Чеховы.

Активистками Петербургского отделения были А. Я. Гуревич, Л. Я. Гуревич, О. А. Волькенштейн, А. В. Лучинская, М. Н. Маргулиес, А. С. Милюкова, М. Л. Нобель-Олейникова, Е. П. Скорчалетти, Т. М. Форафонтова, З. Л. Шадурская, Е. Н. Щепкина, М. М. Янчевская. Его деятельность сосредоточивалась вокруг так называемых кружков: это были кружок по рассылке книг ссыльным и заключенным, кружок по организации лекций и изданию работ «по вопросам политического освобождения страны и женскому вопросу», кружок помощи молодым матерям из работниц в вопросах гигиены и ухода за детьми, а также кружки по созданию организации прислуги, по изучению программ революционных партий, юридический кружок по изучению правового положения женщин.

Для поддержания левых партий петербурженки устроили кассу на основе самообложения. Социал-демократам и эсерам отчислялось из нее по 40%, Красному Кресту – 15% и 5% – семье Ивана Каляева[1123]. В сентябре 1905 года открыли столовую для бастовавших рабочих Путиловского завода.

Провинциальные отделения были очень разнородны и объединяли многих женщин – от «интеллигентных средних классов» до крестьянок. Репертуар действий варьировался от образовательных лекций по вопросам равноправия до поддержки революционных выступлений рабочих. Отношения с местными представительствами партий складывались по-разному.

Второй съезд СРЖ состоялся 8–10 октября 1905 года в Москве. Помимо 48 собственных отделений, на нем присутствовали представители других общественно-политических союзов, представительницы от литовских, финских, украинских женских организаций, пресса и трое крестьян (одна женщина и двое мужчин) от сел, сходы которых поддержали идею женского равноправия[1124].

Помимо положительно решенного вопроса о бойкоте Булыгинской Думы, на съезде было решено организовать выборы свободного собрания представителей (в соответствии с рескриптами 18 и 20 февраля 1905 года), о гражданском неповиновении. Съезд определил тактику на поддержание партий, сочувствовавших женскому равноправию, призвал сторонников равноправия женщин брать инициативу в свои руки для решения насущных жизненных вопросов, принял ряд резолюций в отношении союзнических организаций (Союза учителей, Союза союзов, Комитета общественной помощи голодающим и т. д.).

В начале 1906 года в стране развернулась избирательная кампания в I Государственную Думу. В феврале 1906 года Центральное бюро пришло к решению, что в сложившейся ситуации единственной возможной тактикой будет отклик на все события, имеющие отношение к женщинам, – не дать забыть «женский вопрос».

Как ни работали равноправки ради признания политической полноценности женщин, они остались за рамками легитимного политического процесса. К этому времени (весна 1906 года) организация достигла 8 тысяч членов в 78 отделениях. Центральное бюро вело переписку со 113 населенными пунктами. По данным бюро, в крупных городах группы СРЖ составляли от 100 до 300 членов, в уездных было по 10–20[1125].

Обозначившийся спад политического протеста с 1906 года сопровождался не только усложнением внешних условий работы, но и нарастанием внутренних проблем в СРЖ: в отношениях между представительницами различных партий (кадетками, социал-демократками и эсерками).

На этапе спада протестной волны некоторые отделения стали распадаться, другие – легализоваться в соответствии с временными правилами о союзах и обществах (то есть институализироваться). Так, на общем собрании Петербургского отделения 12 марта 1906 года часть членов бюро сложила с себя полномочия из‐за разногласий в отделении, было избрано новое бюро, в состав которого вошли О. А. Волькенштейн (эсерка), Л. Я. Гуревич, М. Н. Маргулиес (социал-демократка), Е. Т. Руднева, З. Л. Шадурская (социал-демократка), Е. Н. Щепкина; были образованы и новые комиссии. Частые конфликты, обусловленные политическим размежеванием деятельниц Союза, свидетельствовали о кризисе Петербургского отделения.

Эти тенденции явно проявились на последнем, Третьем съезде Союза равноправия, который состоялся 21–24 мая 1906 года. Петербурженки доложили съезду, что отделения в столице больше не существует. Но появился Женский политический клуб (председательница М. Н. Маргулиес), который развивал идею избирательного права по четырехчленной формуле с тремя безразличиями и в который перешли многие участницы Петербургского отделения.

Основной вопрос съезда – реорганизация Союза в связи с разной партийной принадлежностью его членов. Вопрос стоял как в теоретической, так и в практической плоскости. Как соединить реализацию феминистской и социалистической доктрины одновременно? Как представительницам разных партий объединиться в решении женских проблем, которые совершенно очевидно были связаны с общеполитической борьбой, и не потерять при этом женскую составляющую своей политической деятельности? Как проявлять и реализовывать женское политическое участие? Это было время, когда термин «феминизм» уже не столько вызывал кривую усмешку, сколько стал предметом политического шельмования со стороны социал-демократов, увидевших в деятельности женских групп угрозу своему влиянию на работниц. На съезде СРЖ прозвучала мысль, что политическая деятельность нужна женщинам и должна быть принципиальной составляющей женской жизни, но многих женщин сдерживает страх прослыть феминистками. Отсюда и призыв М. А. Чеховой не бояться «презрительной клички феминистки», потому что «русская женщина не была ею и никогда не будет. В русском языке даже нет соответствующего слова. Но не будьте же и рабами, потому что одни рабы стыдятся отстаивать свои человеческие права»[1126]. Очевидно, что под феминистками Чехова понимала женщин средних классов, которые, как это было в странах Запада, стремились получить избирательные права согласно цензовой системе.

Отчеты съезду практически всех отделений зафиксировали недовольство членов организации тем, что «специально по женскому вопросу» ничего не предпринято. Юрьевское отделение, так же как и Петербургское, распалось из‐за разногласий в определении приоритетов деятельности организации – политических или специфически женских[1127].

Часть делегаток съезда настаивала на деполитизации Союза, чтобы он при минимальных политических требованиях сконцентрировал свою работу на достижении женских прав. Были высказаны мнения:

– сделать в работе Союза акцент на женском равноправии, проявить оригинальность женского союза (Г. А. Фальборк);

– не тратить силы на столовые, помощь безработным и заключенным, а сосредоточить их на борьбе за женские права (О. А. Волькенштейн);

– оставить в приоритете цели освободительного движения, так как это тоже ведет к достижению задач женского движения (М. А. Чехова);

– сконцентрировать силы на «женском вопросе», хотя связь «женского вопроса» и революционного движения несомненна (Л. Я. Гуревич).

Делегатки разных политических убеждений призвали съезд сделать феминистские цели приоритетными в деятельности Союза, что в ситуации политического подъема означало деполитизацию организации. На этом настаивали деятельницы, близкие к кадетской партии (О. Н. Клирикова, Н. А. Шахматова) и к социал-демократам (Л. Гуревич). Но это предложение не прошло. Победила точка зрения М. А. Чеховой, поддержанная Е. Н. Щепкиной, Л. Н. Ленской и провинциальными делегатками, о необходимости сохранения общеполитического, а не феминистского лица организации. Была избрана тактика многопартийного компромисса, чему способствовал организационный принцип автономности отделений СРЖ. Кроме того, устав позволял разбивать отделения на группы в случае межпартийных трений, при этом оставалось право на самостоятельную работу этих групп и на представителя в местном бюро. В обязанности бюро местных отделений была введена новая функция – поиск компромисса между группами и выработка приемлемой для всех общей резолюции.

Но спад протеста и стабилизация ситуации в стране изменили репертуар коллективных действий СРЖ. Он становился легитимным, и на первый план выходила работа с Государственной Думой по проблеме женских избирательных прав, пропаганда этой идеи в массах.

Съезд отменил бойкот Думы и постановил установить с ней контакты для лоббирования законопроектов в интересах женщин. Было решено сотрудничать с фракцией трудовиков. Также съезд принял решение добиваться права присутствия трех своих представительниц на всех заседаниях Государственной Думы, чтобы быть в курсе политических событий. Также было решено выйти с прямым обращением к Думе с требованием принять новый избирательный закон, предусматривающий всеобщее избирательное право. Петербурженкам было поручено восстановить отделение Союза, так как отсутствие организации в столице тормозило работу с Думой.

6 июня 1906 года в исполнение решений съезда Союз равноправности передал председателю Государственной Думы петицию с «категорическим требованием» при разработке законов «принимать в расчет обе половины населения страны и предоставить женщинам равные с мужчинами политические права», не поступаясь «ничем и никем в проведении принципа равноправия»[1128]. Под петицией стояло 5 тысяч подписей женщин из Москвы, Херсона, Костромы, Симферополя, Воронежа и других городов. Специальное воззвание с текстом петиции распространялось среди депутатов Думы. Это была вторая петиция к Думе по этому вопросу. «Русское женское взаимно-благотворительное общество» доставило свою петицию еще в мае.

Результатом стало создание в Думе комиссии по гражданскому равенству, основанному на равенстве полов, отмене привилегий и ограничений, связанных с сословием и национальностью (комиссия по вопросам равноправия). При комиссии была создана подкомиссия по равноправию женщин, которую возглавил Л. И. Петражицкий – депутат к.-д. фракции, профессор права Санкт-Петербургского университета и Бестужевских курсов. С подкомиссией работали Л. Я. Гуревич и О. Н. Клирикова. Союзу равноправности было предложено разработать свой законопроект, со своим видением проблемы гражданских прав женщины. Для этой цели в июне 1906 года в СРЖ была создана своя юридическая комиссия, в которую вошли Е. Н. Щепкина, Л. Я. Гуревич, О. Н. Клирикова, Громницкая и видные петербургские юристы В. В. Исаченко, Л. И. Петражицкий, И. Ф. Ставрович, Я. Г. Фрумкин. Юридическая комиссия сделала гендерную экспертизу всех 16 томов Гражданского уложения. Все статьи Уложения были проанализированы с целью выявления ограничений правоспособности женщин, по каждой статье были предложены изменения или дополнения, выработаны дополнительные статьи. Результатом этой большой и интенсивной работы (она была сделана за месяц) стал законопроект из 12 статей и сравнительная таблица необходимых дополнений, изменений и отмен в действующем законодательстве.

Законопроект СРЖ предусматривал:

а) избирательное право женщин в выборах всех уровней;

б) право женщин занимать все должности на государственной, общественной службе и по выборным делам; получать все звания, кроме званий действительной военной службы;

в) право на все виды образования в системе совместного образования;

г) равные наследственные права;

д) право на раздельное имущество супругов;

е) право на раздельное жительство супругов.

Законопроект был передан в Думу 8 июля 1906 года, а 9 июля Дума была распущена, поэтому никаких организационных последствий он не имел. По мнению практически всех современников, Государственная Дума непременно приняла бы этот законопроект. До равноправия оставался один шаг.

Союз равноправности издал отдельной книжкой законопроект со всеми дополнениями и изменениями к Гражданскому уложению. Получилось 40 страниц большого формата[1129]. Работа юристов была оплачена членом Союза О. Н. Клириковой, за что ей была выражена благодарность.

Другой яркой акцией СРЖ были так называемые письма крестьянок. Экстенсивное рекрутирование среди женщин всех социальных классов соответствовало целям организации. Деятельность равноправок целенаправленно политизировала женщин низших социальных слоев. Об этом прямо говорилось в инструктивном письме Центрального бюро: вести пропаганду «путем содействия женщинам-крестьянкам и работницам при составлении заявлений, петиций, требований и др. обращений в Государственную Думу, а равно и другие общественные учреждения»[1130].

Письма крестьянок были инициированы комиссией помощи голодающим СРЖ, созданной еще на Первом съезде. Из письма крестьянок Ярославской губернии депутаты услышали следующие слова:

Мы, крестьянки села Зубарева и окрестных деревень, заявляем нашу глубокую благодарность тем членам Государственной Думы, которые самоотверженно отстаивают равноправие женщин. Помоги вам Боже честно справиться с этой трудной задачей. Членам же Государственной Думы, которые не желают признать женщин свободными, равноправными гражданками и наделить их землей, выражаем свое недовольство и заявляем, что мы желаем принимать участие в будущих выборах в Государственную Думу, а также во всех житейских делах, где обсуждаются наши мирские нужды. <…> Если у мужчин было мало земли, то у женщин и совсем ее не было <…> наши мужья не все честно исполняют свой долг. Сочтите, сколько денег выручает винная монополия, а ведь все эти деньги взяты у семьи; сочтите, сколько босяков шляется в городах, а ведь почти у каждого из них есть жена и дети. Вот и подумайте, можете ли вы лишать прав честных тружениц[1131].

Депутат от Воронежской губернии Ф. А. Кругликов, неосмотрительно заявивший на заседании Думы, что крестьянкам избирательные права ни к чему, что им нужно «смотреть за детьми и за печкой», получил в ответ письмо от крестьянок:

Мы узнали <…> что воронежский выборный Кругликов заявил в Думе, что <…> крестьянские женщины не желают никаких прав. В Думе нет выборной женщины, которая могла бы за всех баб говорить, а почем он знает? Он неправильно говорит, что крестьянка не желает прав, – спрашивался он у нас? Мы, бабы из Воронежской губернии <…> понимаем хорошо, что права и земля нам нужны так же, как и мужикам <…> а если на женскую душу будет дана земля, то сколько убавится бабьих слез и попреков бабе <…> Много баб не знают ни о Думе, ни о каких правах, ни о том, что с правами лучше будет бабья доля. <…> Надо, чтобы всем бабам рассказали про права. Мы тужим, что в Думе нет выборных женщин <…> Нас не много баб собралось написать это письмо, но мы уповаем, что не в силе Бог, а в правде[1132].

В другом письме крестьянки трех деревень Тверской губернии заявляли о своем несогласии с принятым избирательным законом, поскольку

закон этот неправильный, и от него идет рознь между бабами и мужиками, и даже вражда. И нам, бабам, то горько: вместе мы горе мыкали, а как дошло до того, чтобы всем по закону жить, тогда мы не нужны <…> А мы все обсудим не хуже мужиков. Дела наши общие, пускай и нас, баб, спросят, как их решать. Мужики, небось, не одним своим умом живут, а и бабьим. Господа члены Государственной Думы от Тверской губернии, <…> явите божескую милость – заявите Думе, что надо все дела решать по-божески и всех равно допускать в Государственную Думу – и богатых, и бедных, и мужчин, и женщин, а то не будет правды на земле и в семье не будет ладу[1133].

В Думу письма передавались через трудовиков, а также отпечатанные тиражом в 15 тысяч экземпляров рассылались по стране по цене 3 копейки и служили прекрасным агитационным материалом. Они были зачитаны на Конгрессе Международного женского суфражистского альянса (International Women’s Suffrage Alliance) в Копенгагене в 1906 году.

К выборам во II Государственную Думу активистки СРЖ подготовили резолюцию о принципах пропагандистской кампании своей организации. Теперь поддержка Союза гарантировалась только тем партиям, которые не теоретически, а на деле вели работу по признанию прав женщин, в частности – в своих предвыборных кампаниях.

Центральное бюро СРЖ разослало во все свои отделения письмо, уполномочивая их обратиться в местные партийные ячейки, а также в Учительский и Крестьянский союзы с предложением разъяснять на своих предвыборных собраниях необходимость политических прав женщин.

В столице была создана группа из 6 членов и 6 кандидатов для агитационной работы в думских фракциях. С кадетами работали Л. Н. Ленская, Л. С. Макарьева и М. А. Чехова, с трудовой группой – Л. С. Макарьева и М. А. Чехова, с социал-демократами – Л. Н. Ленская и Л. Я. Гуревич.

Во фракции соц-деков состоялась дискуссия о расхождениях взглядов А. Бебеля и русских социалистов. Союз равноправности был назван ими бесполезной организацией, и в поддержке ему было отказано.

В эсеровской фракции после агитационных речей В. М. Невежиной и Чеховой был сделан коллективный вывод, что женское равноправие – это шаг к социализму.

Магометанская фракция также в результате дискуссий с С. А. Тюрберт, Е. Н. Щепкиной и М. А. Вейсбейн пришла к пониманию позиции равноправок[1134].

Теперь в репертуаре Союза особое место заняла работа с прессой. Активистки СРЖ сами писали статьи на тему женских политических прав и активно публиковались. На Третьем съезде Союза было принято решение о создании собственного журнала «Союз женщин».

На конференции в апреле 1908 года, посвященной подготовке к Первому Всероссийскому съезду женщин, М. Чехова доложила, что численность организации упала до 1,5 тысячи человек. Помимо Москвы и Петербурга, отделения сохранились в 24 местностях. Конференция обсудила проблему существования СРЖ в новых условиях: легализацию организации в соответствии с новыми правилами отвергла, но отделения на местах вправе были это сделать. Местным отделениям рекомендовалось в различной форме пропагандировать идею равноправия, организовывать клубы работниц под крышами легальных женских обществ. Для связи были определены два центра – Москва (М. А. Чехова) и Петербург (Л. Н. Ленская).

В конце 1908 года под воздействием внешних и внутренних обстоятельств СРЖ распался.

Внешним обстоятельством, способствовавшим распаду, выступила конкуренция между партиями за женский элемент. Кадеты, оценив женские организованные силы как значимый ресурс для своей партии, взяли на себя роль защитников женских интересов и оказывали нажим на женские организации и женщин – членов своей партии. Это ярко проявилось на Первом Всероссийском женском съезде в выступлениях представителей к.-д. партии.

Обращенность русских феминисток к проблемам работниц и крестьянок, работа с ними, рост влияния феминисток – все это навело социал-демократов в лице Коллонтай на мысль об опасности, которую представляли считавшиеся безобидными полуфилантропические, полуполитические женские сообщества. В 1907 году Коллонтай инициировала в Петербурге первую женскую рабочую организацию и начала работать над книгой «Социальные основы женского вопроса», в которой излагала позицию социал-демократов в «женском вопросе». Она готовила книгу к женскому съезду. В то же время Международный социалистический конгресс в Штутгарте обязал социалистов уделять больше внимания «женскому вопросу», развернуть в партиях кампанию за политическое равноправие и призвал работниц вести борьбу за избирательные права только в союзе с классовыми партиями пролетариата.

Все эти партийные демарши усилили дифференциацию женщин по партиям, лишили социал-демократок основы для сотрудничества с феминистками.

Часть петербургских членов Союза равноправия (М. А. Чехова, Е. Н. Щепкина, З. А. Вахарловская) вошли в легальную организацию – Российскую Лигу равноправия женщин. На общем собрании 3 декабря 1908 года Чехова была избрана председательницей Совета Лиги равноправия вместо Е. И. Гарднер.

СРЖ поддерживал международные контакты. В мае 1906 года он вступил в Международный женский суфражистский альянс (МЖСА) (International Women’s Suffrage Alliance), возглавляемый Кэтрин Чемпен Кэт. Эта международная женская организация была создана на II Берлинском конгрессе в 1904 году[1135]. Тогда в нее вошли суфражистские организации США, Канады, Великобритании, Германии, Нидерландов, Норвегии и Швеции[1136]. Устав МЖСА не требовал создания общенациональной организации и позволял членство отдельных организаций из разных стран. Это была более радикальная феминистская организация, чем Международный женский совет (International Council of Women). Союз равноправности принял участие в III Копенгагенском конгрессе в августе 1906 года. О. Волькенштейн приветствовала съезд от лица русской делегации, указав на демократический характер международного женского движения. Н. Мирович выступила с пространным докладом о возникновении и деятельности Союза равноправия женщин, Е. Гончарова говорила о развитии женского труда в России, А. Кальманович – о роли русских женщин в освободительном движении, О. Клирикова – об агитации активисток СРЖ в Государственной Думе, представительницы Грузинского отделения Союза равноправия – о положении грузинской женщины[1137]. Доклады русских делегаток «возбудили живой интерес в конгрессе, вызвали обмен мыслей и привлекли внимание прессы»[1138].

Роль СРЖ в институционализации политического участия женщин, русского феминистского движения, или, как современники его называли, «нового женского движения», велика. И хотя поставить «женский вопрос» в политическую повестку дня в той мере, чтобы получить избирательные права в 1906 году, не удалось, Союз равноправности создал прецедент деятельности политической женской организации. Он, по сути, презентовал российский феминизм на политической сцене страны. Деятельность СРЖ изменила общественное мнение, отношение партий к женскому политическому участию и к проблеме политических прав женщин. Эти изменения констатировал Второй съезд СРЖ еще в 1906 году[1139].

Союз равноправности смог использовать свою (феминистскую) идеологию в качестве конструктивной силы социальных изменений, что до этого казалось под силу только партийным структурам с жесткой внутренней иерархией. Деятельность СРЖ показывает, что децентрализованная организация с «мягкой» структурой, но обладающая идеологией и политической программой, также в состоянии выполнить эту миссию. Таким образом, решающую роль в достижении целей движения играет не столько структура, сколько контекст движения, логика действий, заданная целями и идеологией. Судя по всему, структура организации – вторичный момент, который формируется под влиянием целей организации и контекста движения.

Деятельность Союза равноправности женщин многие современники рассматривали как идеал женской организации, отстаивающей интересы всех категорий населения и не замыкающейся в узко феминистской политической повестке. Распространенным было мнение, что «все передовое женское движение», «новое женское движение» (то есть политическое по репертуару коллективных действий и феминистское и общедемократическое по идеологии) началось с 1905 года и развивалось под флагом СРЖ[1140]. Хотя известная общественная деятельница А. В. Тыркова считала, что СРЖ «разделял крайности, составляющие отличительную и неизбежную черту всякой революционной эпохи, был очень близоруким в политическом отношении»[1141].

Другим значением деятельности Союза равноправности стало осознание равноправками необходимости дальнейшей разработки теории, философии и идеологии женского движения.

Женская прогрессивная партия

Первые упоминания о создании женской партии относятся ко времени наивысшего подъема политического протеста в стране – к декабрю 1905 года. Учредительное собрание партии состоялось позже – 16 февраля 1906 года. Таким образом на волне протеста возникла еще одна женская политическая организация.

У истоков партии стояли деятельницы «Женского гигиенического общества», Санкт-Петербургского отделения Союза равноправия женщин (разногласия в котором к этому времени достигли предельной остроты) и «Русского женского взаимно-благотворительного общества». Идея женской партии как выразительницы интересов женщин принадлежала М. И. Покровской. Она считала продуктивным использование партии как апробированной легитимной «мужской структуры» в строительстве женского движения. Покровская говорила, что поскольку существующие политические партии не обнаруживают интереса к «женскому вопросу» в силу доминирования в них мужчин, то только собственная женская партия может продвигать идеи женского равноправия на политическом уровне[1142].

Участницы учредительного собрания разделились во мнениях о тактике будущей партии, хотя разногласий по поводу ее цели – достижения политических прав женщин – не было.

Те, кто настаивал на первоочередности общеполитической платформы (с включением требования всеобщего избирательного права) и работы по развитию общедемократических ценностей и через то – решение женских проблем, – основали Лигу равноправия женщин.

Те, кто акцентировал внимание на работе непосредственно с женщинами, видел необходимость вовлечения женщин в широкую политическую деятельность и важность подготовки женщин к этой деятельности, образовали Женскую прогрессивную партию.

Покровская добилась регистрации партии для того, чтобы создать «прецедент санкционирования администрацией женской политической организации»[1143]. Легитимность партии была для нее важным моментом, так как она означала институализацию женской политической структуры и была знаком приближения к мужскому стандарту в политической сфере. Одновременно на регистрацию был подан устав клуба Женской прогрессивной партии.

Председательницей партии и клуба стала М. И. Покровская.

Программа партии представляет собой образец феминистской риторики начала века. В преамбуле, в частности, говорилось:

Женщины – самая бесправная и обездоленная часть населения. Они находятся в подчинении мужчинам и полной зависимости от их усмотрения. Они обезличиваются и порабощаются существующими законами и своей экономической зависимостью от господствующего пола. Благодаря своей подчиненности, экономической зависимости и бесправию женщины не могут проявлять во всей полноте свои духовные способности и оказывать активное содействие усовершенствованию человечества в духовном и физическом отношении и усовершенствованию социального строя. Так как политическое бесправие является одной из главных причин порабощения женщин, то женская прогрессивная партия своей ближайшей задачей ставит достижение полной политической равноправности женщин с мужчинами[1144].

Партия признавала необходимым борьбу со всеми несовершенствами современной жизни за осуществление общечеловеческих идеалов: свободы, равенства, правды, справедливости и гуманности. Главным условием решения социальных проблем объявлялось равноправие всех граждан перед законом (без различия пола, вероисповедания и национальности). Вторым пунктом шло требование демократических свобод – свободы совести, слова, собраний, союзов, передвижения, неприкосновенности личности и жилища. Конституционно-демократическая монархия объявлялась наиболее подходящей формой правления для России. Согласно уставу, в выборах в народное представительство, которое примет конституцию, а затем будет выступать с законодательными инициативами и контролировать исполнительную власть, должны участвовать все граждане, достигшие 21 года без различия пола, национальности и вероисповедания на основе равной, прямой и тайной подачи голосов.

Отстаивание прав женщин всех социальных групп декларировалось главной партийной задачей. Для крестьянок программа предусматривала равные с мужчинами права на землю (получение собственного, равного с мужчинами надела). Для работниц – введение 8-часового рабочего дня, страхования, фабричной инспекции, предоставление оплачиваемого дородового и послеродового отпуска, создание яслей и кормильных комнат на предприятиях, отведение времени на кормление, а кроме того – равное вознаграждение обоих полов за равный труд и уравнение в служебном отношении, то есть право работниц быть мастерицами на фабриках с преимущественно женским трудом.

Интересы женщин среднего класса отражались в требовании права занимать судебные должности и выступать судьями, адвокатессами, присяжными заседательницами, а также в требовании пересмотра всех законов Российской империи при участии женщин.

Одновременно с тем прописывались предполагаемые решения общеженских проблем: право на одинаковое совместное образование обоих полов, отмена врачебно-полицейского надзора за проституцией, реформа семейного права – введение гражданского брака, равенство в семье, упрощение процедуры развода, защита детства и внебрачных детей.

Вместе с тем устав партии продвигал идеи по развитию местного самоуправления, внедрению широких программ по охране народного здравия, предполагал отказ от милитаризма и политики захватов, мирное развитие страны.

Членами партии могли быть только женщины. Таким образом, акторками социальных изменений определялись женщины всех социальных групп. Разработка и распространение феминистской идеологии, повышение самосознания и развитие женской личности, изменение общественного мнения, норм и установок в отношении женщин – все это должно было привести к изменениям в обществе. В программе специально оговаривалось, что реализация партийных задач будет осуществляться мирным эволюционным путем.

Поставленные задачи формировали структуру организации. Фактически партия, клуб и журнал «Женский вестник» составляли одну организацию. Одни и те же люди работали во всех трех структурах. Все три были легальными, то есть зарегистрированными в соответствии с действующими правилами, что на спаде протеста дало партии ощутимые преимущества по сравнению с другими женскими общественными организациями.

В партии, как и во всех женских организациях того времени, в обязательном порядке существовали коллегиальные органы принятия решений – совет партии и совет старейшин клуба. Но, судя по всему, вопросы решались без соблюдения формальностей. Косвенно это подтверждается отсутствием опубликованных годовых отчетов и протоколов заседаний, что было распространенной практикой женских организаций того времени. Партию часто называли профессиональной, определяя характер ее феминизма – делового, связанного с профессиональной деятельностью женщин интеллигентных профессий, преимущественно врачей. Но, выражая интересы самих «профессиональных женщин», партия обозначала и ставила в политическую повестку дня интересы женщин и других социальных слоев. Структура организации была децентрализованной, а членство неформализованным.

С момента создания партии ее участницы энергично включились в митинговую стихию весны 1906 года. В дебатах на общегородских митингах Покровская и группа ее единомышленниц отстаивали идеи феминизма и опирались на него как на теоретическую базу своих действий.

Так, на общегородском митинге женских организаций Петербурга 5 мая 1906 года Покровская вступила в полемику с меньшевиком М. П. Неведомским (Миклашевским) по поводу сепаратизма женских организаций. Неведомский призывал женщин не замыкаться в рамках феминизма, а работать в партиях, в которых мужчины относятся к ним «по-товарищески». Покровская же указывала на вторичность положения женщин и их проблем в партиях и утверждала, что работа женщин в партиях любой ориентации – это работа во имя свободы мужчин, что именно в такой ситуации оказались кадетки, партия которых, признавая на словах принцип равноправия женщин, на деле постоянно откладывает работу по этому вопросу. В результате полемики, разгоревшейся затем между меньшевиками и кадетами, митинг был сорван, а резолюция с требованием политических прав женщин не была принята[1145].

Участницы митинга в большинстве своем поддержали Неведомского. Попытка феминисток создать блок с социал-демократами провалилась. По словам Покровской, на этом митинге многие «начали открещиваться от феминизма и нападать на него», забыв ту «огромную услугу, которую он оказал освобождению женщин». Она призывала участниц митинга уже теперь, не ожидая времени, «когда водворится социализм и освободит их от рабства», добиваться равноправия, чтобы иметь возможность работать для усовершенствования социального строя[1146]. Этот инцидент с Неведомским лишний раз убедил Покровскую в необходимости пропаганды идей феминизма как основы консолидации женщин.

Покровская рассматривала феминизм как политическую доктрину, доказывала его право на самостоятельное существование. Основой идеологии Женской прогрессивной партии стала идея внеклассовости женских интересов и представляющих их женских организаций. Она активно проводила ту мысль, что женщин всех классов объединяет бесправие и подавление и единственно женские организации могут отстаивать их интересы. Тактически это выразилось в отходе от благотворительности и в отказе от работы в «мужских партиях», в создании блока женских и феминистских организаций и в установлении контактов с международным феминистским движением. Женская прогрессивная партия стала второй российской женской организацией, вступившей в Международный женский суфражистский альянс (International Women’s Suffrage Alliance). Это произошло в 1909 году на Лондонском конгрессе.

Партия вела работу среди представителей различных партий и депутатов Государственной Думы; работу с женщинами всех социальных групп по пропаганде идеи ценности женской личности, женского опыта и на практике поддерживала начинания женщин[1147].

Это был процесс мобилизации консенсуса, то есть формирования идей движения, разработки системы ценностей, определения значений, интерпретации проблем и событий. Эта деятельность формировала политическую и эмоциональную основу женской солидарности, вовлекала в женское движение женщин разных классов, сплачивала их ряды.

Представляется, что в этом состоит главное достижение партии, тем более что она не являлась полноправной участницей политического процесса в силу «половой принадлежности» ее членов и связанных с этим законодательных ограничений.

Мобилизация консенсуса проходила и на заседаниях клуба, и в дебатах на митингах. Женская партия пыталась решить главную проблему русского феминизма – обнаружение и формирование (конструирование) единого женского опыта и на его основе проведение мобилизации консенсуса. В терминах начала ХX века это был вопрос о принципиальной возможности единения женщин всех классов на платформе единых идей и требований и о возможности деятельности в общих организациях.

Тема единения разрабатывалась теоретически и реализовывалась практически в акциях партии. Она активно обсуждалась на заседаниях реферативного отдела, особенно в первые годы существования партии. В 1907 году на эту тему активно выступала М. Л. Вахтина. Темы ее докладов – «Взгляд беспартийной на женское освободительное движение» (апрель 1907 года), «Женский вопрос в Финляндии» (май 1907 года), «Мотивы, вызвавшие женское освободительное движение», «Женские национальные союзы».

В декабре 1907 года Покровская прочла в клубе реферат «Единение женщин и классовая борьба», в котором обосновывалась мысль, что интеллигентные женщины – тоже пролетариат, так как они эксплуатируются так же, как и работницы. Чертами, объединяющими «интеллигентный» и «неинтеллигентный» женский пролетариат, является их общая внеклассовая, внесословная униженность как женщин, и потому все женщины составляют одно сообщество, один класс. В подтверждение своих выводов Покровская приводила статьи Свода законов Российской империи: ст. 107 обязывает женщину повиноваться мужу, ст. 103 обязывает следовать за мужем, согласно ст. 202 женщина не имела права наниматься на работу без согласия мужа. Наследное право ограничивало получение женщиной наследства в размере 1/4 недвижимого и 1/8 движимого имущества и так далее. Вывод Покровской заключался в том, что женщины закрепощены мужчинами, а такие проявления мужского общества, как война, алкоголизм и проституция, давят и унижают женщину. Изменить ситуацию, по мысли Покровской, могут только женщины, массово, вне классовых перегородок выступая за свои права. Союз интеллигенток, работниц и крестьянок возможен, провозгласила Покровская, и это единственный путь, чтобы добиться гражданских прав для женщин. Роль интеллигенток она видела в привнесении в движение знаний, организационного опыта, идей. Она считала, что именно такая модель сработала в Финляндии в 1906 году при получении женщинами избирательных прав.

При обсуждении ее доклада участницы заседания пришли к заключению, что интеллигентная женщина может объединиться с пролетаркой, если она участвует в борьбе пролетариата, что в принципе возможно[1148]. Но самую главную задачу для них представляла все же работа с крестьянкой.

Другим примером мобилизации консенсуса может служить статья М. Л. Вахтиной «В защиту феминизма», в которой она критиковала расхожие представления об узости феминизма и феминистской программы. Феминизм, напротив, очень широк, утверждала Вахтина. Он во всем. Такие мировые проблемы, как насилие, в том числе по отношению к женщинам, равенство перед законом, уничтожение двойной морали, – все это невозможно решить без феминистской идеи и работы.

Политика мобилизации консенсуса, конструирование единого женского опыта, создание общей женской идентичности – проблема единения, как говорили в то время, упиралась в проблему низкого образовательного уровня женщин низших социальных классов. Тем более что образовательный уровень партиек, их интеллектуальные запросы были высокими, а некоторые темы, развиваемые ими, предстают просто высокоинтеллектуальной игрой ума. Разрыв был очевиден.

Для его преодоления по воскресеньям в клубе проводились занятия для работниц. Темы были разными. Тут были и лекции, посвященные положению женщин в разных странах, и беседы о русской истории. В качестве солидарной помощи проводились акции благотворительного характера.

Исходя из задач формирования единого женского пространства, женской солидарности и идентичности, партия обсуждала проблемы прислуги и проституток. Это было проявлением солидарности женщин среднего класса с женщинами низших социальных групп.

Тема положения женщин низших классов развивалась в докладах, дискуссиях и акциях. Так, например, 23 февраля 1909 года в клубе Женской прогрессивной партии прозвучал доклад П. И. Масловой о положении прислуги. Покровская предлагала, но не была поддержана соратницами, провести анкетирование среди прислуги об условиях труда и быта с целью создания законопроекта об улучшении условий жизни и о государственном страховании прислуги.

Феномен проституции Покровская считала лакмусовой бумажкой отношения общества к женщинам. Эта проблема осмыслялась на теоретическом уровне с феминистских позиций, а на практическом решалась в работе с проститутками, с разного рода государственными структурами, курировавшими вопросы проституции, в разработке законодательных предположений. Одно из главных требований партии заключалось в отмене врачебно-полицейского надзора за проституцией.

В апреле 1908 года партийки собирали подписи жителей Петербурга и общественных организаций под ходатайством министру внутренних дел об отмене регламентации проституции. Акция сопровождалась статьями в «Женском вестнике». Врачебно-полицейский надзор за проституцией был определен как позор страны, как мера, не достигающая цели (охраны здоровья населения), но дискриминирующая и унижающая не только проституток, но и женщин вообще, порождающая в их отношении насилие и злоупотребления.

16 октября 1909 года на заседании клуба обсуждался проект уголовного уложения против сутенеров и сводников, согласно которому регламентация проституции и дома терпимости уничтожались. Проект был подготовлен Покровской для Государственной Думы.

В 1913 году Клуб Женской прогрессивной партии совместно с Лигой равноправия женщин внесли в IV Государственную Думу через сочувствующих депутатов законопроект об отмене регламентации проституции. В декабре того же года в клубе было проведено публичное собрание, посвященное этому вопросу, с участием депутата Думы А. И. Шингарева, юриста и профессора А. И. Елистратова, попечительниц при петербургском суде для малолетних М. М. Карминой-Читау, В. А. Плансон, А. Н. Дементьевой. В очередной раз были собраны подписи под требованием отмены врачебно-полицейского надзора[1149].

Репертуар коллективных действий партии был тот же, что и у других женских организаций: петиции, ходатайства, митинги, публичные собрания. Особенностью партии выступало то, что в основном ее работа велась через клуб. Это была «порождающая среда» женского активизма. В клубе заслушивались теоретические доклады, отчеты об участии в международных конференциях, рассматривались законопроекты, обращения, собирались подписи под ходатайствами и петициями, принимались коллективные решения и послания.

Здесь были обсуждены темы паспортных ограничений женщин, инициатива партии октябристов по поводу изменений законодательства о наследовании в пользу женщин, проблемы внебрачных детей. В клубе было принято решение присоединиться к Всероссийскому женскому совету (если он будет создан), а также заслушаны отчеты об участии членов партии в Амстердамском (1908), Лондонском (1909) и Стокгольмском (1911) конгрессах Международного женского суфражистского альянса. Партия поддерживала международные контакты, внимательно следила за развитием ситуации с женскими правами в разных странах.

Но у партии были и особые методы работы – анкетирование. Результаты анализа анкет публиковались на страницах партийного журнала.

Так, наряду с активным участием в предвыборной кампании в I Государственную Думу, в которой Женская прогрессивная партия агитировала женщин содействовать избранию в депутаты сторонников политического равноправия женщин[1150], был проведен анкетный опрос представителей интеллигенции – профессоров, писателей, юристов – по поводу их отношения к женскому равноправию.

В сентябре 1908 года партийки распространили анкету среди членов III Государственной Думы. Анкета состояла из трех вопросов: «1. Признаете ли вы желательным и необходимым, чтобы в России женщины немедленно получили равные с мужчинами избирательные права? 2. Если да, то что вы предполагаете предпринять в Государственной Думе для осуществления женского равноправия? 3. Если нет, то просим вас прислать ответ с мотивировкой вашего отрицательного отношения к избирательным правам женщин»[1151]. Анализ результатов опроса был опубликован на страницах «Женского вестника»[1152].

В 1909 году через провинциальные газеты был проведен анкетный опрос населения о предоставлении женщинам избирательных прав, а его анализ также представлен на страницах журнала[1153].

Но все же по большей части клуб был местом общения в среде единомышленниц, местом повышения образования и местом проведения досуга. На заседаниях клуба обсуждались популярные книги, как, например, книги Л. Браун «Женский труд и домашнее хозяйство» и «Профессия и материнство», слушались доклады на актуальные темы, устраивались лекции известных специалистов, как, например, лекция К. Р. Абковича по семейному праву. В 1909 году клуб провел конкурс работ на тему «Избирательные права женщин применительно к России». Конкурс прошел вяло, и первую премию решили не присуждать никому. Эта обычная клубная работа развивала феминистскую теорию, вырабатывала идеологию, консолидировала участниц организации и движения в целом.

Партия проводила и политические мероприятия в привычном смысле слова – публичные слушания и митинги. 26 января 1909 года состоялось открытое собрание на тему предоставления женщинам избирательных прав в органы местного самоуправления: было принято обращение к Петербургскому обществу обывателей и избирателей с просьбой поддержать идею предоставления избирательных прав, отправлены обращения к известным политическим деятелям и подписчикам газет-. 8 ноября 1912 года с привлечением феминистского актива города партия провела в Соляном городке женский митинг, посвященный избирательным правам женщин. В митинге приняли участие А. В. Тыркова (председательница), А. Н. Шабанова, А. А. Кальманович, А. И. Бахтерева, М. Л. Вахтина, М. И. Покровская, Р. Р. Бодуэн де Куртенэ, А. И. Шингарев.

Клуб и партия крепили солидарность движения и участвовали практически во всех акциях других женских организаций. В предвоенные годы партия поддержала акции женщин-юристок в защиту права на адвокатскую практику и права быть присяжными заседательницами. В преддверии рассмотрения законопроекта о женской адвокатуре в Государственной Думе в клубе были прочитаны доклады М. Е. Бландовой о женщинах-адвокатах во Франции и М. Л. Лучинской об адвокатуре женщин в России. А 20 февраля 1914 года здесь были проведены публичные слушания по этому вопросу, на которых выступили депутаты IV Думы П. П. Гронский и М. М. Александров, профессор М. П. Чубинский, представительницы женских организаций юристки А. И. Бахтерева и С. М. Хлытчиева. «Женский вестник» на протяжении 1914–1916 годов постоянно публиковал материалы на эту тему.

Изменение политической ситуации, вызванное началом Первой мировой войны, безусловно, повлияло на репертуар коллективных действий партии. Но, в отличие от других женских организаций, вернувшихся к традиционно благотворительной деятельности – организации лазаретов, призрению беженцев, помощи семьям военнослужащих и т. д., – активистки главной своей задачей считали деятельность по единению женщин, созданию женской идентичности и женского пространства.

«Женский вестник» в 1914–1915 годах призывал женщин не подчиняться печальным обстоятельствам жизни и, ни на кого не надеясь, совместно друг с другом создавать более благоприятные условия жизни, переходя к коллективному ведению хозяйства и устройству кооперативных столовых[1154]. Это было развитие кооперативных идей, популярных в эти годы в среде русской интеллигенции и получивших название кооперативного идеализма.

В феврале 1916 года при поддержке партии с целью «улучшения материального и морального положения женщин» был создан Женский экономический союз. В его правление вошли В. В. Ларина, М. И. Покровская, С. Л. Бахтиарова, Е. Ф. Березова[1155]. Согласно уставу, члены Союза могли создавать разного рода учреждения и имели право использовать их прибыль для достижения уставной цели. По мысли Покровской, кооперативы и потребительские общества должны были содействовать духовному единению их членов. С этой целью было принято решение об устройстве столовой-чайной, встречи в которой будут способствовать сближению членов кооператива. Прибыль от учреждений Женского экономического союза планировалось тратить в том числе на пропаганду идей равноправия женщин.

Как и всякая общественная организация, Женская прогрессивная партия стремилась к массовости, но связи ее с провинцией были слабыми. Своих отделений в других городах партийки создать не сумели. Представляется, что одной из причин этого была сложная риторика и идеология партии, трудные для понимания и казавшиеся утопическими на фоне «классовых битв» начала века. Спад политического протеста, наступивший в 1907 году, также не способствовал мобилизации участия.

Для женской партии была характерна интенсивная мобилизация, то есть рекрутирование велось преимущественно среди убежденных сторонниц движения – «интеллигентных женщин среднего класса».

Роль Женской прогрессивной партии и клуба в достижении целей движения весьма существенны.

Во-первых, партия и клуб как институциональные и легитимные структуры демонстрировали стабильность движения. Их активность, репертуар коллективных действий, безусловно, напрямую зависели от общеполитического контекста, от существующей структуры политических возможностей. Их деятельность продолжалась в различных формах вплоть до запрета общественных организаций после Октябрьской революции 1917 года. Партия и клуб шли по пути мобилизации внешних и внутренних, вещественных и невещественных ресурсов на протяжении длительного времени. Они вербовали себе сторонников среди политических деятелей[1156], добивались поддержки со стороны государственных и партийных структур, вписывались в формальные и неформальные коммуникативные сети, то есть мобилизовывали внешние ресурсы. В то же время тренировались навыки политической активности членов партии, воспитывались новые активистки, вырабатывалась солидарность – шел процесс мобилизации внутренних ресурсов.

Во-вторых, журнал «Женский вестник», издаваемый усилиями Покровской и ее соратниц по партии и клубу, также демонстрировал стабильность движения в 1904–1917 годах. «Женский вестник» был заявлен как журнал, посвященный равноправию и улучшению положения женщин, на протяжении 13 лет он популяризировал идеологию феминизма. Некоторое время журнал был единственным периодическим феминистским изданием в стране. Журнал критически переосмыслял происходившие в стране изменения с феминистских позиций, служил рупором феминистской мысли. В то же время он создавал образ движения у его участниц, населения и властей, формировал идеологию и символику движения.

Таким образом, все три структуры – партия, клуб и журнал – мобилизовывали существующие ресурсы женского движения и создавали возможности для мобилизации новых.

Российская Лига равноправия женщин (после Февральской революции – Всероссийская Лига равноправия женщин)

Эта организация была создана в марте 1907 года, на спаде протеста, что обусловило ее легальный статус. Таким же вполне легитимным был и репертуар коллективных действий организации и ее мобилизационные стратегии. У истоков Лиги стояли активистки из «Русского женского взаимно-благотворительного общества» и Петербургского отделения Союза равноправия женщин. Формально Лига была преемницей Союза равноправия, распавшегося в том же году.

Первой председательницей Лиги была избрана Е. И. Гарднер – деятельница российского и международного женского движения[1157]. В декабре 1908 года ее сменила М. А. Чехова, а в 1910 году, после отъезда Чеховой в Москву, председательницей Лиги стала П. Н. Шишкина-Явейн – деятельница уже другого поколения. Бессменной заместительницей Шишкиной-Явейн была Ольга Михайловна Яновская.

Члены Лиги сознательно отказались от широкой политической программы и сфокусировали свое внимание только на суфражистских требованиях – на цензовом избирательном праве. Некоторые современники оценили этот шаг как реакцию на репрессии правительства и отход женщин с демократических позиций. Следует заметить, что в это время в выступлениях русских равноправок все чаще звучала поддержка тактики тех западных феминисток, которые ставили своей целью достижение цензового избирательного права. Этому способствовала ужесточающаяся электоральная политика российского правительства и бесплодность усилий по достижению всеобщего избирательного права. Женское движение специфицировалось, то есть его цель конкретизировалась, тактика изменилась, мобилизация сил и средств шла в интересах конкретной группы – женщин среднего класса. Новые цели требовали новой организационной структуры.

В деятельности Лиги это выразилось в целенаправленной работе по созданию легальных отделений в провинции, осуществлению легальных коллективных действий и теоретической деятельности.

Это был грамотный ход в ситуации политических репрессий, в которой развивалась организация. Лига как бы переводила энергию участниц женского движения в рамки институциональной политики, накапливая ресурсы и закладывая базу для будущих коллективных действий в более выигрышных условиях.

Члены Лиги практиковали агитационные поездки по провинции: они побывали в Орле, Саратове, Ростове-на-Дону, Кременце, Томске, Киеве, Симферополе, Нарве. В результате отделения Лиги возникли во многих городах, в том числе в Москве (1910), Харькове (1912), Томске (1914), Екатеринбурге (1914).

Наряду с пропагандистской деятельностью традиционно значимым направлением в работе феминистских организаций была работа по единению женщин. В 1909 году заработал лекционный отдел, организовывая лекционные туры известных феминисток по провинции (А. А. Кальманович, Л. Н. Рутцен, Е. Н. Щепкиной, М. М. Янчевской). Гарднер разработала план мероприятий по охране материнства и детства. Обсуждение его в Соляном городке с привлечением всех женских организаций Петербурга было намечено на май 1910 года, но не состоялось по «независимым от Лиги обстоятельствам»[1158].

В развитии своего репертуара коллективных действий Лига уделяла пристальное внимание законотворческому процессу и лоббированию законов, касающихся женщин. Как и другие женские организации, Лига имела контакты со «своими» думцами и обсуждала с ними законопроекты еще до начала их слушания в Государственной Думе.

В 1909 году Совет Лиги обратился к женщинам-квартиронанимательницам с призывом использовать свои права и уполномочить мужчин-родственников участвовать от их имени в выборах в городское самоуправление. В марте 1910 года Совет Лиги подал докладную записку в Государственный Совет по поводу дополнений к закону о земельной собственности от 9 ноября 1906 года. В записке равноправки выражали обеспокоенность нарушением интересов крестьянки в ходе предстоящего уничтожения института семейной собственности и в качестве мер, защищающих интересы крестьянки, предлагали:

– введение в законопроект нормы, обязывающей домохозяина обеспечивать жену в случае заклада или продажи своего надельного участка;

– распространение на женщин права личной собственности на общинную землю, которая переходила в собственность крестьянского хозяйства;

– распространение на женщин всех прав домохозяина, в случае если крестьянка оказывается в ситуации «домохозяина и вынуждена исполнять обязанности, сопряженные с этим положением»[1159].

Лига не раз демонстрировала гибкость и адаптивность к меняющимся политическим условиям, экспериментировала со своим репертуаром коллективных действий. Так, в 1910 году в связи с реформами Военного министерства Лига предприняла и вовсе неожиданную акцию. Совет Лиги направил письмо главе интендантского ведомства Д. С. Шуваеву с предложением принять на работу женщин либо по вольному найму, либо в качестве чиновников ведомства с целью приобретения «свежего, нетронутого тлетворным влиянием элемента» в целях «сохранения для строя офицеров»[1160]. При аргументации этой позиции широко использовалась риторика официальных дискуссий о природных качествах женщин в качестве «хранительниц и поддержательниц» хозяйства. Ходатайство было отклонено.

В феврале 1911 года в преддверии рассмотрения Думой законопроекта о реформе волостного земства Лига разослала тремстам депутатам листовку с доводами в пользу предоставления женщинам избирательных прав и права занимать должности в волостном управлении[1161]. Продолжая лоббировать изменения законопроекта в пользу женщин, делегатки встретились с сочувствующими им депутатскими фракциями. Предложения равноправок не были приняты, но речь депутата-трудовика В. И. Дзюбинского в поддержку альтернативного законопроекта была распечатана Лигой и разослана по стране.

В 1912 году Лига предложила свой проект «Закона об избирательных правах женщин», который предполагал предоставление женщинам избирательных прав в Государственную Думу на тех же основаниях, что и мужчинам (цензовое избирательное право)[1162]. В этот раз аргументация была такой: отсутствие женщин в разработке законов неизбежно ведет к односторонности и неполноте последних, в то время как их участие в законодательной работе внесло бы много творчества и вдохновения в решение таких вопросов, как борьба с пьянством и нищетой, обеспечение и охрана детства, решение национальных, сословных проблем, и «быть может <они – И. Ю.> указали бы новые пути к разрешению таких серьезных проблем, как международные отношения и милитаризм»[1163]. 13 февраля 1912 года трудовик А. А. Булат внес этот законопроект на рассмотрение III Государственной Думы, собрав в его поддержку подписи 18 кадетов, 11 трудовиков, 4 прогрессистов, 4 беспартийных и 1 социал-демократа.

Это был открытый переход на позиции «чистого суфражизма» с требованием цензового избирательного права. Новая инициатива Лиги была воспринята неоднозначно женской общественностью и различными политическими силами. Но следует отметить, что ряды Лиги росли. За тот же 1912 год численность членов Лиги увеличилась с 460 человек до 850[1164].

В 1912 году Лига обратилась в Петербургскую городскую думу с предложением гласным Думы выступить с законодательной инициативой по поводу привлечения женщин к работе в городском самоуправлении. В основе предложения лежали все те же идеи: женщины являются налогоплательщицами и вправе распоряжаться городскими средствами, женский взгляд на все городские проблемы другой. Для работы в комиссиях предлагалось привлекать и женщин-работниц. Гласные ответили отказом.

В том же 1912 году Лига подготовила и провела Первый Всероссийский съезд по образованию женщин (26 декабря 1912 года – 4 января 1913 года), третий по счету общероссийский феминистский съезд.

Лига равноправия претендовала на роль общенациональной организации: в апреле 1916 года члены организации утвердили проект создания Центрального бюро для координации работы за равноправие по стране.

В начале 1917 года, перед рассмотрением в Государственной Думе вопроса о расширении круга выборщиков в городское самоуправление, Лига разослала депутатам Думы письмо, в котором аргументировала необходимость включения женщин в число выборщиков (пассивное избирательное право). Акция была поддержана провинциальными женскими организациями и отделениями Лиги в Москве, Екатеринбурге и Томске. Это же письмо было разослано в городские управы крупных городов России. Екатеринбургская, Воронежская, Московская, Астраханская, Владикавказская и Томская городские управы поддержали идею и приняли постановления ходатайствовать перед правительством о предоставлении женщинам активного и пассивного избирательного права по городскому самоуправлению. По словам Шишкиной-Явейн, «гул зашевелившегося феминизма» доносился из самых далеких уголков страны[1165].

Деятельницы Лиги крепили сотрудничество женских организаций и практиковали совместные выступления. Их деятельность – постоянный стук в дверь в надежде, что ее откроют. В результате III Государственная Дума регулярно занималась рассмотрением «женских» законопроектов – о разводе, о раздельном жительстве супругов, о правах женщин на адвокатскую практику, об отмене регламентации проституции.

18 октября 1913 года в IV Государственную Думу был внесен законопроект об отмене регламентации проституции, разработанный юридическим отделом Лиги при участии Шишкиной-Явейн и депутата А. М. Шингарева. Юридический отдел состоял из выпускниц юридических факультетов российских и зарубежных университетов, которые позднее организовались в Санкт-Петербургское общество женщин-юристок. Юридический отдел Лиги лоббировал законопроект о праве женщин заниматься адвокатской практикой. Законопроект был передан в комиссию судебных реформ Думы 1 мая 1911 года (одновременно с тем он был разослан 300 членам Государственной Думы), 24 января 1912 года он был одобрен Думой и передан на утверждение в Государственный Совет, где, однако, был отклонен в ходе слушаний 23–24 января 1913 года[1166].

Деятельницы нового поколения осваивали новые идеи. Одной из них, развиваемой Лигой накануне войны, была идея женских банков. Первый женский банк открылся в Одессе (1912) «в форме кредитного учреждения, обслуживающего исключительно женские экономические интересы»[1167]. Лига активно развивала это финансовое направление, увязывая его с целями женского движения. Так, председательница Московского отделения Лиги равноправия А. Н. Лепковская заявила:

Нет свободы вне экономической независимости! Все, что только способно поднять экономическое положение женщины, является прямым условием ее освобождения. Горячо приветствую поэтому начинание женщин г. Одессы, создавших первое в России женское кредитное учреждение, и искренно желаю насаждения подобных же учреждений в других наших городах. В женском движении <…> весьма существенную, может быть даже превалирующую роль играет именно экономическая независимость женщины. Экономическая самостоятельность и независимость являются основной базой нашей свободы и права распоряжаться своей личностью по своему усмотрению![1168]

Опрошенные по этому вопросу эксперты (в частности, профессор, член Государственного Совета И. Х. Озеров) при полной поддержке идеи экономической независимости женщин видели в деле организации женских банков в России существенные проблемы: отсутствие «сознательного фактора в деле творения у нас новых крупных форм экономической жизни» и недостаточную «сорганизованность» женщин[1169]. Практический совет начать с более простых форм участия в экономической жизни – потребительных обществ, сберегательных товариществ и обществ взаимного кредита – был принят и рассматривался не только в Лиге, но и в других женских организациях. И если война не дала осуществить этот проект в чистом виде, то она послужила стимулом для создания простых форм женской кооперации, помогавших женщинам выжить в годы войны.

Другим замыслом, активно разрабатываемым в эти годы, было создание женской фабричной инспекции. Доклад Е. В. Виленец-Горовиц «Женская фабричная инспекция и необходимость ее введения в России» продемонстрировал хорошую проработку вопроса: знание тенденций развития промышленности в России и тенденции вовлечения женщин в промышленный труд, а также опыта европейского женского движения в борьбе за введение женской фабричной инспекции. В частности, докладчица заметила, что борьба женских ферейнов (нем. Verein – общество, союз) в Германии за инспекцию была поддержана организованными работницами и социал-демократами. Вывод из доклада звучал так:

Лига равноправия женщин должна, пользуясь опытом Запада, уделить особое внимание вопросу о введении у нас женской фабричной инспекции и сделать все возможное для его разрешения в положительном смысле[1170].

Докладчица предположила, что россиянкам придется преодолеть те же препятствия и противодействия, что и западным активисткам, что «наши противники встретят нас старыми возражениями об отсутствии у женщин технической подготовки и сведений о положении в промышленности, торговле и т. д.». «Мы должны устранить этот единственный аргумент и подготовить женщин на специальных курсах по программе Министерства финансов для фабричных инспекторов»[1171], – предложила Виленец-Горовиц. В результате прений по докладу было принято решение учредить при Лиге курсы для подготовки фабричных инспектрис и взять инициативу «возбуждения вопроса о введении женской фабричной инспекции в Государственной Думе». Для этого была создана специальная комиссия[1172]. В течение месяца вопрос о женской фабричной инспекции был «возбужден» в Думе партией народной свободы. Большинством голосов – 77 против 64 – этот законопроект прошел. Представитель правительства высказался против проекта не по принципиальным, а по практическим соображениям. Как и предполагала Виленец-Горовиц, возражения строились на отсутствии у женщин специальной технической подготовки. Но в вопросе «малой и ремесленной промышленности», в которой женский и детский труд практически не был регламентирован, правительство согласилось пойти навстречу желанию Думы. Таков был результат первой – и удачной – попытки решения этого вопроса. В женской прессе появились заметки, где внимание общественности обращалось на то, что первые фабричные инспектора России И. И. Янжул, Н. Я. Пясковкий, А. В. Погожев и другие не имели технического образования. Проблема женского промышленного труда рассматривалась в женской прессе как глобальная, требующая серьезного подхода и вмешательства правительства. Вопрос ставился так: «Кто прежде всего женщина при современном капиталистическом хозяйстве – мать или работница?»[1173] Темпы вовлечения женщин в крупное промышленное производство в 1900‐х годах – 35% женской против 7% прироста мужской рабочей силы – делали этот вопрос риторическим[1174].

Помимо откликов на все значимые события в жизни страны, Лига создавала событийный ряд в «женском мире»: празднование 50-летия высшего женского образования, 50-летия деятельности А. П. Философовой и В. Л. Штейн, присуждение Нобелевской премии М. Склодовской-Кюри, 35-летие общественной деятельности председательницы Польского общества равноправия женщин Кугельской-Рейншмидт. Организация издавала открытки с портретами женщин-ученых, писательниц, художниц и общественных деятельниц: в их ряду портреты Жорж Санд, А. П. Философовой, М. В. Трубниковой, Н. В. Стасовой, М. Склодовской-Кюри, Э. Ожешко, авиатора княгини Е. Шаховской и многих других. Лига также поддержала выступления женских организаций против распространения порнографической литературы.

Лига равноправия женщин развивала связи с международным феминистским движением, принимая участие в международных суфражистских съездах, откликаясь на значимые события в международном движении. Лига посылала приветствия зарубежным женским организациям: американкам по поводу предоставления политических прав женщинам некоторых американских штатов; норвежкам – в связи с предоставлением им права на государственную службу; англичанкам – в поддержку их похода из Эдинбурга в Лондон с целью сбора подписей под петицией об избирательных правах женщин. Был также послан протест властям Великобритании против обращения с арестованными суфражистками, как с уголовными преступницами[1175]. В июне 1911 года делегация Лиги в составе П. Н. Шишкиной-Явейн, М. Б. Райх, А. В. Белобородовой, А. И. Зачинской, В. В. Васильевой-Фофановой, В. П. Добкевич приняла участие в VI конгрессе Международного женского суфражистского альянса в Стокгольме. Шишкина-Явейн выступила с докладом «Женский вопрос в русском парламенте».

На начальном этапе деятельности для Лиги была характерна интенсивная мобилизация, членство было ограничено признаком пола, а требование цензового избирательного права определяло ориентацию на определенные социальные группы женщин. Но с новым подъемом политического протеста организация пересмотрела свою мобилизационную политику и в 1914 году отменила все ограничения на прием, стала максимально открытой для вступления. На 1 января 1910 года Лига насчитывала 219 членов[1176], на конец 1912 года – 850 человек, а на начавшейся волне политического подъема и с новыми правилами приема численность организации составила к 1915 году уже 1235 человек (991 человек из Петербурга и 244 – иногородних)[1177].

В начале 1914 года активность организации еще более возросла. Митинги, диспуты, публичные собрания Лиги, посвященные различным аспектам политических и гражданских прав женщин, собирали большие аудитории и пользовались значительным успехом. Планы Лиги накануне войны были многообразны: создание собственного клуба[1178] и издание собственного журнала, изменение устава и введение параграфа, дававшего организации право созывать периодические съезды женских организаций[1179]. Начало войны заставило деятельниц Лиги изменить репертуар своих действий и в значительной степени вернуло их к формам благотворительной деятельности, которая теперь осмыслялась как гражданская женская позиция и выливалась в поддержание семей солдат и беженцев, в содержание лазаретов, подготовку сестер милосердия и так далее. В 1916 году при Лиге торжественно открылась кооперативная лавка нового «Женского общества потребителей». Председательницей кооператива стала О. И. Королько.

Однако Лига никогда не оставляла тему избирательных прав. Война позволила посмотреть на проблему равноправия в новом ракурсе – осмыслялись городские проблемы и возможности женщин в их решении. 12 февраля 1916 года на публичном собрании Лиги «Наш город, Дума и предстоящие выборы» прозвучали доклады: «Город и женщина» (А. В. Тырковой), «Общественная работа в городских попечительствах» (С. В. Паниной), «Борьба с дороговизной и роль городского самоуправления» (Ф. И. Родичева).

Но главным достижением Лиги было получение избирательных прав для российских женщин в марте 1917 года. В критический момент ломки старой государственной машины Лига оказалась готовой инициировать и координировать коллективные действия всего движения по достижению политических прав. Тактика строительства организационной структуры, изменение мобилизационной политики, теоретическая и пропагандистская деятельность Лиги сформировали ее организационные возможности для выполнения этой миссии.

Московское отделение Лиги равноправия было создано в 1910 году и существовало как автономная структура. В отделении работали многие активистки Союза равноправия женщин, «старые кадры»: М. Е. Бландова, Э. О. Вахтерова, С. К. Исполатова, О. Н. Клирикова, Л. Н. Ленская, З. С. Мирович, М. Н. Сумбатова, С. Ф. Червинская, Н. А. Шахматова. Но при этом в Совет Московского отделения преимущественно вошли активистки нового поколения: В. В. Бибикова, В. Н. Бочкарева, А. М. Крокос, Р. Л. Марголиес, М. М. Самамбок, М. В. Райх. Возглавила организацию Л. Н. Лепковская. Уже в первый год существования отделение насчитывало 443 члена[1180].

Особенностью Московского отделения была его теоретическая деятельность. Весной 1911 года был создан теоретический отдел под руководством Исполатовой, поставивший своей целью обосновать основные задачи организации и всего движения, пути их решения, создать внутреннюю связь между отделами, разработать «небольшой курс по женскому вопросу», «изучить психику женщины».

Теоретический отдел также разрабатывал тему домашнего труда. В частности, сотрудницы обратили внимание на отсутствие учета, нормирования и оценки «тяжелого и изнуряющего труда женщин в семье»[1181] – в 1912 году был объявлен конкурс на лучшую брошюру по этой проблеме.

Логичным продолжением работы отдела стало решение издавать журнал «Начало» – «демократический орган женской мысли», который будет

будить общественное мнение в смысле более справедливого распределения прав и обязанностей обоих полов, направлять общественную совесть на новые пути и укрепить в женщине убеждение в громадной важности нашей задачи[1182].

Отдел пропаганды, созданный с целью «привлечения возможно большего числа женщин на путь организованного наступления под одним общим знаменем»[1183], распространял «продукт» теоретического отдела. Лицам интеллигентных профессий (учителям, юристам, врачам и так далее) были разосланы издания, в которых излагались цели Лиги: брошюра Н. А. Шахматовой «Что такое феминизм?», воззвания «К слушательницам женских курсов» и «К обществу».

В сотрудничестве с теоретическим отделом отдел пропаганды организовывал чтение рефератов, призванных способствовать пробуждению самосознания и самодеятельности женщин. Обсуждения проводились в своем кругу, в обстановке, «где они <женщины. – И. Ю.> не рискуют быть ложно понятыми или дурно истолкованными»[1184]. К участию в таких собраниях привлекались женщины, которые не были членами Лиги.

Экономический отдел Московского отделения собирал информацию об условиях труда женщин в разных сферах, в частности в сфере фабрично-заводского труда. Проводилось исследование материальных условий жизни вольнослушательниц высших учебных заведений Москвы.

Библиотечно-биографический отдел комплектовал небольшие типовые библиотеки по «женскому вопросу» и рассылал их по провинциальным городам.

Юридический подотдел (председательница М. И. Гиршман-Айзенштадт[1185]) проводил бесплатные консультации для женщин и регулярно посылал своих делегаток (Л. С. Тернавскую, Л. А. Бубнову, М. А. Игловскую, А. А. Додонову, Н. А. Зак) в Петербург во время рассмотрения в Государственной Думе законопроекта о допуске женщин к адвокатской практике[1186]. В ответ на запрещение Государственным Советом женской адвокатуры юридический отдел Московского отделения принял постановление о продолжении работы с IV Государственной Думой вплоть до получения положительного решения[1187].

Московское отделение участвовало в различных легальных политических акциях, где демонстрировало гражданскую позицию «женского элемента». Активистки Лиги приняли участие в похоронах председателя I Государственной Думы С. А. Муромцева в 1910 году, в 1911 году послали приветствие профессорам, покинувшим Московский университет из‐за репрессий[1188].

Московское отделение Лиги равноправия женщин вело работу по подготовке Второго Всероссийского женского съезда, который планировали созвать в Москве в декабре 1913 года. Руководство подготовкой осуществляла организационная комиссия в составе С. П. Даль, К. И. Лебедевой и М. А. Чеховой[1189].

Претензии Российской Лиги равноправия женщин на роль национальной феминистской организации были реализованы. В условиях смены власти Лига равноправия смогла объединить женские организации и добиться от правительства признания женских политических прав. Именно ей мы обязаны введением женского избирательного права в России.

Женские клубы

Идея женского клуба привлекала активисток движения с конца XIX века, но условий к их появлению не было, так как правительство всеми силами противилось новым формам самоорганизации женщин. Первыми пробили брешь в обороне правительства женские клубы по профессиям[1190]. Затем пришло время легальных женских политических клубов. Одним из первых был внефракционный Женский политический клуб, который возник в Петербурге в апреле 1906 года на развалинах Петербургского отделения СРЖ. Председательницей клуба была М. Н. Маргулиес.

Единой политической платформы у клуба не было: учредительниц клуба – активисток Союза равноправия женщин (эсерок, кадеток, социал-демократок, беспартийных) – объединила феминистская идея. Для его создательниц клуб был местом для пропаганды «в широких женских массах идеи равноправия в связи со всеобщим избирательным правом»[1191]. Это была практическая реализация идеи внепартийности «женского вопроса» и осуществление единения женского движения. Эта организация интересна именно с этой точки зрения.

Деятельность клуба вылилась в создание четырех клубов для работниц в разных районах города, где, помимо курсов грамотности, еженедельно устраивались мероприятия на тему женского равноправия и обсуждались политические события в стране. Здесь проводились лекции-беседы, в том числе о законопроекте об избирательных правах женщин, об избирательном праве женщин в Финляндии, о гражданских свободах, о Белостокском погроме и так далее[1192]. Клуб посещали депутаты Государственной Думы, преимущественно трудовики (Ф. И. Седельников, А. Рожков, И. К. Заболотный, С. В. Аникин), и рассказывали о своей деятельности. А. М. Коллонтай отказалась участвовать в работе клуба, мотивируя это тем, что «в вопросе об освобождении женщин должна быть начертана четкая и ясная классовая линия»[1193].

Клуб насчитывал более 600 членов. Принцип внепартийности находил свое воплощение в структуре организации: каждая группа в 25 человек, «организованная партийно или профессионально», делегировала своего представителя в правление, и тем самым всем обеспечивались равные возможности в принятии решений.

Одним из первых публичных выступлений клуба было массовое участие его членов в общегородском женском митинге в Соляном городке 5 мая 1906 года, инициированного «Вз.-благ. обществом».

Официально клуб перестал существовать в 1907 году после запрета властей на политическую деятельность, но, по имеющимся сведениям, Василеостровское отделение продолжало работать нелегально. На спаде массового протеста клубы, не провозглашавшие открыто свои политические цели, стали самой распространенной формой женских объединений.

Как уже говорилось выше, А. М. Коллонтай организовала межфракционный клуб работниц. Основной причиной создания женского клуба социал-демократами была активная деятельность феминисток в среде работниц. Позднее Коллонтай вспоминала:

В годы Первой русской революции пропаганда «единого женского дела» со стороны буржуазных равноправок еще представляла серьезную опасность для целостности рабочего движения. Особенно много вреда могли принести «левые равноправки», любившие щеголять революционными фразами[1194].

Клуб маскировался под институционализированную в российском обществе организацию женской самопомощи и благотворительности и официально назывался «Обществом взаимопомощи работниц». Целями клуба было «прекратить распыление женской силы», пробудить революционное сознание работниц, подготовить их к работе в партии и профсоюзах[1195], или, по выражению Коллонтай, «взрыхлить почву для социалистического посева»[1196]. Коллонтай создавала клуб при поддержке профсоюзов и при сопротивлении большевистского Петербургского комитета РСДРП, поэтому влияние первых на работу «Общества взаимопомощи» было значимым.

В клуб записалось более 300 работниц. Его членами могли быть и мужчины, но в правление по уставу входили только женщины. Работа велась традиционно клубная: вечеринки, лекции членов РСДРП, собрания по профессиональным союзам и так далее. Коллонтай проинформировала работниц о Первой социалистической конференции женщин в Штутгарте, по ее инициативе и при поддержке профсоюзов клуб провел несколько массовых собраний на женские темы в рабочем доме Нобеля на Выборгской стороне. Там обсуждались темы охраны труда женщин, поддержки материнства, политического равноправия, отношения партии большевиков к движению феминисток. Эти мероприятия носили ярко выраженный антифеминистский характер, как и участие работниц в городских женских митингах, на которые те ходили «ругаться с барынями»[1197]. Особенно активизировалась антифеминистская деятельность «Общества взаимопомощи работниц» в связи с подготовкой Первого Всероссийского женского съезда. При поддержке профсоюзов наиболее активные работницы вошли в так называемую группу работниц и начали готовиться к съезду. У руководства профсоюзов даже были планы послать кого-нибудь из них в Лондон на Международную конференцию женских рабочих организаций, созываемую для выражения протеста против цензового избирательного права, признаваемого суфражистками[1198]. Однако этот замысел не осуществился.

Так же как и клубы для работниц, создаваемые феминистками, «Общество взаимопомощи работниц» не являлось самостоятельной и самодеятельной организацией. Это была попытка партийных и профсоюзных лидеров создать организационную основу женского рабочего движения, а деятельность феминисток требовала от них идеологического обоснования движения. Однако клуб подталкивал женщин-работниц к осмыслению проблем своего пола и класса и объективно формировал их коллективную идентичность. Таким образом, и соц-деки, и феминистки совместно создавали условия для появления женского пролетарского движения – но до его появления еще было далеко.

Интересно, что классовый принцип, послуживший основой организации и консолидации женщин в «Обществе взаимопомощи работниц», был доведен самими работницами до логического конца. В 1908 году они потребовали исключения из клуба интеллигенток как «чуждых элементов». Коллонтай пришлось уйти из организации[1199].

В 1908 году в женской прессе промелькнуло сообщение о попытке организовать еще один женский рабочий клуб «для самопомощи, самообразования и развлечений»[1200]. Судьба его неизвестна.

С весны 1906 года действовал Женский клуб при Женской прогрессивной партии (устав клуба был утвержден 19 декабря 1906 года). Клуб был проводником феминистской идеологии. Его цели были зафиксированы в уставе как просвещение и пропаганда прав женщин. В период спада протеста и преследования властями любой общественной деятельности Женская партия полностью сосредоточилась на клубной работе.

Основной целью клуба, наряду с пропагандой женского равноправия, было создание женской солидарности, единение с женщинами различных социальных слоев. Поэтому прогрессистки много работали в клубе с пролетарками и ставили вопрос об основной «женской массе» страны – о крестьянках[1201], хотя на работу с ними ресурсов клуба явно не хватало. Члены клуба также активно занимались проблемой проституции: они представляли собой аболиционистское сообщество, требовавшее отмены регламентации проституции, и работали с самими проститутками.

Прогрессистки поддержали идею созыва женского съезда и создания общенациональной женской организации – Всероссийского женского совета.

Для интеллигенток клуб был важен как место общения, как место, где они могли повысить свое образование и самосознание. В клубе вырабатывалась тактика прогрессисток, обсуждались теоретические вопросы движения и решались практические задачи. Так, на занятиях реферативного кружка участницы учились не только составлять рефераты по «женскому вопросу», но и публично выступать, отстаивать и аргументировать свое мнение. Таким образом решалась проблема «женской безъязыкости», обсуждаемая на страницах «Женского вестника».

В феврале 1908 года открылся Санкт-Петербургский женский клуб. Учредительницами его были Софья Ипполитовна фон Рутцен (председательница правления), М. В. Полякова, Н. П. Коновалова. Главным органом клуба было общее собрание, на котором избиралось правление. Клуб был призван изучать проблему равноправия женщин и содействовать «умственному, политическому и моральному развитию» его членов[1202]. Ими могли быть лица обоего пола, получившие пять рекомендаций от действительных членов. Клуб носил элитарный характер, в нем бывал весь цвет петербургской интеллигенции. Политическая ориентация клуба была прокадетская, так как его основательницы преимущественно были членами кадетской партии (Л. Н. фон Рутцен, А. С. Милюкова, А. В. Тыркова). Тематические мероприятия клуба, как правило, были посвящены вопросам равноправия женщин и развития гражданского общества. В одном из таких клубных обсуждений, возможно, впервые, Л. Н. фон Рутцен публично поддержала тактику английских суфражисток – не связывать билль о равноправии женщин, имеющий шанс пройти в парламенте, с биллем о всеобщем избирательном праве[1203].

В Москве также действовало несколько клубов для интеллигентных женщин. Клубы организовывались со схожими целями – «способствовать общению своих членов <…> на почве совместного изучения вопроса о равноправности женщин» путем «устройства докладов, чтений, бесед и разумных развлечений»[1204].

В феврале 1907 года в собственном помещении открылся 1‐й Московский женский клуб при «Обществе взаимопомощи женщин». Учредительницами выступили активистки Союза равноправия женщин Н. Мирович (З. С. Иванова) и кн. М. Н. Сумбатова, председательницей была избрана В. А. Морозова. Целью клуба было «умственное, политическое и нравственное развитие женской личности» в связи с вопросом о ее равноправности, а также работа по «культурному поднятию общества и масс»[1205], опять-таки в связи с вопросом о равноправии женщин. Членство в клубе было открыто для мужчин.

Обсуждая насущные проблемы движения, член правления клуба Н. Мирович также поддержала идею борьбы за цензовое избирательное право для женщин, отразившуюся в решениях V (Лондонского) конгресса Международного женского суфражистского альянса, состоявшегося в апреле 1909 года.

Изменение ситуации диктовало изменение тактики, и русские равноправки все чаще обращались к осмыслению опыта западного женского движения. Но идея цензового избирательного права для женщин воспринималась в движенческой среде как отступление от идеалов русского феминизма, и изменение тактики проходило болезненно.

Осенью 1907 года в Лефортове открылся 2‐й Московский женский клуб. Задачами его, как и в случае первого Московского женского клуба, было распространение идей женского равноправия, самообразование участниц и культурная работа среди местного населения. Членами и первого, и второго клубов могли быть лица обоего пола, что говорит о проведении массовой мобилизации в ряды участников движения и группы его поддержки. Клубы работали с различными категориями населения: для интеллигенции организовывались лекции известных ученых и литераторов, для рабочих – образовательные курсы, праздники для детей и для «трудового люда вообще».

В 1908 году число членов первого клуба составило 500 человек[1206], второго – 400. В большинстве своем это были люди с «малым и средним достатком, с начальным или средним образованием»[1207].

Еще один московский клуб – Клуб для работниц – был организован «Обществом попечения о молодых девицах». Клуб основали зимой 1906–1907 годов под председательством графини В. Н. Бобринской, а его распорядительным органом была клубная комиссия, избираемая из членов «Общества». Здесь велась работа по просвещению и организации досуга работниц. При клубе функционировала школа, регулярными были беседы по истории, литературе, географии, анатомии и гигиене[1208]. По уставу членами клуба могли быть только женщины – работницы фабрик и прислуга.

Интересно, что попытки руководства клуба (сотрудниц Общества) изменить устав и привлечь в клуб мужчин-рабочих встретили противодействие со стороны самих работниц. Экстенсивное рекрутирование, максимально открывающее доступ в организацию всем желающим, по каким-то причинам не было ими поддержано. Можно предположить, что в среде работниц – участниц клуба шел процесс формирования солидарности женщин данной социальной группы. Пользуясь теорией Б. Кландерманса, механизм формирования солидарности осуществляется через мобилизацию действия и мобилизацию консенсуса[1209]. Так, мобилизация действия (участия) работниц произошла благодаря деятельности интеллигенток по созданию клуба, он выступил для группы работниц как внешний ресурс. В этой закрытой порождающей среде начался процесс мобилизации консенсуса: в клубе работницы получили возможность осмыслить общность своих интересов и сплотиться вокруг них. В 1909 году в клубе состояло более 100 работниц в возрасте от 15 до 35 лет. Они включились в процесс создания внутренних ресурсов своей группы – солидарности, участия. Формирование солидарности в какой-то степени объясняет, почему работницы потребовали сохранить право на членство в клубе только за женщинами. Становится понятной и поддержка работницами феминистских лозунгов, и их участие в общеженских митингах за равные избирательные права женщин.

Третий Московский женский клуб организовался в начале 1909 года. С его деятельностью связаны имена большевичек З. П. Кржижановской, С. П. Шестерниной, О. Н. Мицкевич, А. А. Додоновой, А. В. Померанцевой.

Женские клубы в ситуации спада массового политического протеста и наступления реакции оказались самой эффективной формой женской организации. Они создали сеть, объединяющую женщин различных социальных классов и групп, и тем самым способствовали достижению основных целей движения, формируя и накапливая такие ресурсы движения, как солидарность, единение, взаимопонимание. Форма женских клубов институализировалась, и в период 1907–1914 годов они были широко распространены по всей стране. В глазах властей клубы выглядели вполне благонадежным направлением женской общественной деятельности по сравнению с женскими политическими организациями. Эту ситуацию использовали радикальные партии: так, например, Третий Московский женский клуб в 1912–1913 годах служил прикрытием для деятельности социал-демократок[1210].

Первые женские клубы в провинции открылись в 1907 году в Астрахани, Каменец-Подольске, Ростове-на-Дону, Таганроге, в 1908‐м – в Кишиневе. С 1909 года клубы стали массовым явлением и появились также в Риге, Порхове, Екатеринодаре, Новороссийске и в других городах империи. Направления их деятельности были разными. Ростовский клуб, например, был заявлен как внепартийный женский клуб. В его планах была работа с пролетариатом, оппозиционно и враждебно настроенным против идеи женского равноправия. Другое направление его деятельности концентрировалось вокруг проблем женского труда: вредного производства, страхования и охраны труда женщин, женских инспекций и так далее. В клуб принимались женщины всех сословий, вероисповеданий и национальности не моложе 20 лет. Каменец-Подольский клуб также вел культурную работу для женщин всех слоев населения. Приоритетным направлением Астраханского клуба была работа с проститутками. Таганрогский клуб, созданный местным отделением Союза равноправия женщин, проводил политические акции, за что и был закрыт. Но все без исключения клубы феминистской ориентации изучали вопрос о равноправии и занимались сплочением женщин, то есть объективно формировали их коллективную идентичность.

Союз русских женщин

Как и всякое влиятельное движение, женское движение имело своих оппонентов. Выступления одних женщин против политической активности других женщин не было чем-то из ряда вон выходящим. В ходе развития эмансипационного процесса всегда были слышны протестующие женские голоса. К концу XIX века эта критика приобрела политическую направленность. Так, некая «г-жа Е. Т.» в газете «Родина» в 1899 году писала не только о вреде эмансипации, но и обвиняла либералов в том, что они поддерживали несуществующие права женщин. Она призывала женщин отбросить ложное самолюбие и перевоспитать себя для счастливой жизни жены, матери и хозяйки.

Женские организации антифеминистского характера организационно оформились только на стадии спада протеста в 1907 году. Сведений о них немного. Обычно упоминаются Женский русско-славянский союз, Союз русских женщин и женская группа Союза русского народа.

Существование Женского русско-славянского союза вызывает сомнение. О нем сообщает только один документ, который носил проектный характер, – брошюра А. А. Боголюбова «Женский русско-славянский союз»[1211]. В ней автор развивает идею создания Женского русско-славянского союза на базе некоего еще не существующего «дамского кружка» с целью «попечения о русско-славянском деле в семье» и подъема русского национального самосознания. Но информации о какой-либо практической деятельности Союза не найдено. Судя по всему, проект не удался.

Достоверно известен факт регистрации в 1907 году в Петербурге Союза русских женщин[1212], о нем больше всего информации. Союз состоял под августейшим покровительством Ее Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны, и, как и феминистские организации, он регулярно публиковал отчеты о своей деятельности. Появление этого Союза последовало за мобилизацией охранительных сил в 1907 году, в том числе организаций, выступающих за консервацию существующего порядка и противодействующих социальным изменениям.

Учредительницами Союза выступили М. Б. Аничкова, А. И. Тур, А. П. Чебышева, Е. В. Огородникова, А. А. Мейен[1213]. Идеологически Союз был близок к крайне правым организациям, в частности, к черносотенцам – Русскому собранию и Союзу русского народа. Председательницей Союза русских женщин стала М. Н. Дитрих. Какой именно характер носила связь антифеминистских женских организаций с черносотенными – вопрос еще не исследованный. Но очевидно, что женщины были мобилизованы национально-патриотическим движением как дополнительная социальная группа охранительного толка.

Антифеминистские женские организации позаимствовали у черносотенных организаций национал-патриотическую идеологию, аккумулирующую ценности патриархального русского быта. В основе их взглядов лежала идея о заданном Богом разделении полов и, соответственно, ролей.

Цель Союза русских женщин была определена как «объединение русских женщин всех сословий и состояний на почве общественной и экономической жизни»[1214]. То, что деятельность Союза строилась на основании программы Русского собрания и Союза русского народа, прямо прописано в его уставе.

Члены Союза русских женщин были призваны отстаивать официальную концепцию положения женщины в обществе, содействовать подъему русского народного самосознания, в первую очередь, с помощью утверждения роли женщины в семье, где она должна «поддерживать русский дух подрастающих поколений, прежде всего среди собственных детей»[1215], делать семью опорой православия и престола. Деятельность женщин вне сферы семьи и служения престолу признавалась противоестественной, а идеи женского равноправия – вредными.

Управление организацией осуществлялось советом и общим собранием. Структура Союза была жесткой: все отделения подчинялись совету, находившемуся в Петербурге, и не могли предпринимать никакой деятельности без его разрешения. Общее собрание по уставу собиралось только раз в год.

Социальную базу Союза русских женщин составляли преимущественно дворянки чиновничьего и военного происхождения среднего и ниже среднего достатка: статские советницы, коллежские асессорши, полковницы, подполковницы, капитанши и есаульши. В организацию также входили женщины полупривилегированных городских сословий: купчихи и мещанки; было и несколько аристократок. Членский годовой взнос составлял 50 копеек – сумма совсем незначительная для годового членства, что тоже указывает на скромный достаток большинства участниц Союза. Все члены организации имели «особый знак в виде брелока»[1216].

Мотивация включения в антифеминистское движение представляется самой общей. Феминизм рассматривался участницами организации как угроза их образу жизни, а их собственные организационные усилия – как защита своего стиля жизни и культурного статуса[1217]. Возможно, те категории женщин, которые составили социальную базу этого направления в женском движении, были уязвимы к изменениям, происходившим в обществе, и пытались найти себе защиту в традиционной семье[1218].

Рекрутирование в Союз проходило по экстенсивному типу, в организацию принимались представители обоих полов всех сословий и состояний. Мужчины могли занимать позицию членов-сотрудников с совещательным голосом. Особо в уставе был оговорен запрет на членство для женщин «иудейского вероисповедания» и «иудейского происхождения». Таким образом, в идеологии и практиках переплетались и реализовывались антифеминистские и националистические идеи.

Деятельность организации реализовывалась через благотворительность как уже институционализировавшуюся форму женской активности в публичной сфере. Так, Союз содержал лазарет для раненых, который позднее стал убежищем для увечных воинов. Все направления культурной и образовательной деятельности исходили из идей достижения «истинной русскости», поддержания чистоты русской нации, утверждения ценностей русского образа жизни, русских традиций и обычаев. Например, проводились художественные конкурсы русской женской одежды, устраивались «Боярские посиделки», обсуждались идеи развития кустарных ремесел среди русских крестьянок[1219].

Абсолютизация и даже фетишизация традиционных социальных ролей женщин и обычаев русской семьи с традиционным распределением в ней ролей и власти формировали идеологию вторичности женщины и, как следствие, привели к вторичности женщин в собственной организации. Все руководящие посты в организации в статусе членов-сотрудников занимали мужчины, они же вели все финансовые дела.

О женской группе Союза русского народа сохранилось меньше сведений. Известно, что, помимо столиц, «женские кружки Союза русского народа» существовали в Харькове и Киеве[1220]. По косвенным данным, были отделения и в малых провинциальных городах. Возможно, деятельность помещиков, которые были членами монархических организаций, способствовала появлению отделений Союза в провинции[1221]. Так, Женская прогрессивная партия обсуждала на своем общем собрании в 1908 году меры борьбы с деятельностью групп Союза русского народа в провинции, агитирующих против женского равноправия. В ответ на такие группы было принято решение создавать отделения Женской прогрессивной партии в провинциальных городах[1222].

Идеология сопротивления социальным инновациям в отношении женщин привела участниц охранительных организаций к проведению протестных акций по поводу деятельности женских организаций наступательного характера. Например, женская группа Союза русского народа обратилась к градоначальнику Петербурга с прошением не давать разрешение на проведение Первого Всероссийского женского съезда, собирала подписи под петицией с требованием не предоставлять женщинам равные права с мужчинами[1223], протестовала против названия женского съезда 1908 года Всероссийским, поскольку считала, что он не представляет женщин страны, что «настоящих, нормальных женщин на этом съезде нет», а «женщина России должна хлопотать только о расширении лишь одного права – права сделаться женою, матерью, хозяйкой»[1224]. В 1909 году в женской прессе промелькнуло сообщение о деятельности в Симферополе некоторых женских организаций, противодействующих пропаганде идей женского равноправия[1225]. Клевета в адрес политически активных женщин, запугивание населения тем, что женские права ведут к разрушению христианского мира, были апробированными методами работы этих организаций.

Деятельность антифеминистских женских организаций может быть описана в терминах контрдвижения.

Контрдвижение определяется как «совокупность мнений или представлений, имеющих противоположную движению направленность»[1226] или как повторяющееся взаимодействие между властями и личностями, действующими в рамках организационной структуры от имени определенной социальной группы, с целью консервации существующего порядка и сопротивления социальным преобразованиям. Контрдвижение, являясь реакцией на общественное движение, носит вторичный характер и в определенной степени служит подтверждением значимости и результативности «основного» движения.

Деятельность антифеминистских женских организаций носила противоречивый характер: они декларировали свой отказ от участия в политике как сфере, несовместимой с высоким идеалом русской женщины, но на деле так же, как и феминистские организации, способствовали втягиванию женщин в политику. Это заметили и феминистки:

Черносотенные организации хотя и вопят против расширения женских прав, однако устраивают <…> «союз русских женщин», выбирают в свои президиумы женщин, втягивают их в агитацию, словом, считаются с ними, как с гражданками[1227].

Роль этих организаций в противодействии женскому движению в достижении его целей представляется незначительной. В определенной степени охранительные женские организации даже стимулировали деятельность женских организаций наступательного характера, поскольку деятельность тех и других развивалась в рамках одного сектора общественных движений.

Коллективные действия

Женские организации, имеющие общую цель, составили отрасль движения. Они были принципиальными союзниками и конкурентами одновременно. Балансируя между интересами собственных организаций и интересами движения в целом, они достигали возможности действовать коллективно. К разряду коллективных действий общедвиженческого масштаба относятся три Всероссийских женских съезда, манифестация женщин 19 марта 1917 года и создание общенациональной организации – Всероссийского женского совета.

Первый Всероссийский женский съезд. 10–16 декабря 1908 года

Наш съезд – это перекличка сил.

А. Тыркова

Инициатором и организатором съезда выступило «Русское женское взаимно-благотворительное общество». Интересен тот факт, что все общероссийские женские съезды прошли в период спада политического протеста, когда правительство жестко контролировало любую общественную инициативу. При этом первая попытка проведения Всероссийского женского съезда относится к лету 1905 года[1228] – времени пика массовой мобилизации. Однако тогда устроительницы сами отказались от проведения съезда после того, как петербургский генерал-губернатор Д. Ф. Трепов потребовал в дополнение к разрешению Министерства внутренних дел предварительной цензуры всех докладов. Равноправки расценили эти требования как неприемлемые.

Отсутствие иностранных делегаток на съезде было непременным требованием властей во всех выданных разрешениях. Меньше всего правительство хотело иметь в стране женское движение, интегрированное в международное. Поэтому государственная политика в отношении российского женского движения строилась на блокировании его международной деятельности.

Проведение знаковых, общероссийского масштаба мероприятий на спаде волны массового протеста, когда общественность пребывала в разочаровании, можно объяснить тем, что после революционных потрясений власть не видела в женской активности особой опасности, тем более что ходатайство о разрешении женского съезда кочевало по правительственным кабинетам с 1902 года – первой даты подачи прошения. С другой стороны, это объясняется осознанными и целенаправленными действиями русских равноправок, которые воспринимали процесс модернизации и демократизации российской жизни как процесс длительный, эволюционный, в который постоянно и неуклонно, на каждом этапе, нужно вписывать женскую составляющую, или, как бы мы сказали сегодня, формировать гендерный аспект гражданского статуса. Агентами этих преобразующих действий должны были быть сами женщины. Так смотреть на собственную деятельность равноправки могли благодаря солидному теоретическому багажу и опыту постепенных шагов и конкретных действий, которыми они уже овладели и которые объективно и постепенно меняли содержание общественной жизни.

Так, одна из деятельниц Лиги равноправия С. А. Тюрберт считала, что женское движение развивает современную демократию, а условия российской действительности ставят перед женским движением особые задачи – «служение общей для всего общества цели»[1229]. Она прямо писала, что неразвитость форм демократической жизни требует от женского движения не только усилий по реализации целей самого женского движения, но и реализации общедемократических целей и задач, то есть по развитию демократических институтов и активизации населения. Отсюда и мероприятия, развивающие, по выражению Тюрберт, «демократию участия», которая, в свою очередь, появляется только тогда, когда появляется «свободная и разносторонне развитая индивидуальность», «политически сознательная личность», «человек социальный»[1230] вне его половой принадлежности.

А. Тыркова развивала идею необходимости формирования гражданского статуса женщин: «Только там, где все женщины участвуют в жизни страны, создается свободная жизнь», – и идею демократизирующей роли женского движения:

Русская женщина, двигая дело своего освобождения, в то же время помогает и всему освобождению России <…> нам необходимо преодолеть трудности гражданского бесправия <…> необходимо сознательное, свободное содружество свободных женщин, без которых современная демократия, может быть, не была бы защищена[1231].

По мнению С. Айвазовой, вопрос на съезде ставился не только о правах женщин как составляющей части прав человека, но более широко – об участии женщин-гражданок в процессе демократизации страны и их гражданской (социальной) ответственности за судьбу своей страны[1232]. Другими словами, в ходе модернизации страны женщин призывали к деятельности в роли активных агентов преобразования не только в сфере гендерных отношений (формирование гражданского статуса женщин), но и общества в целом. Съезд в лице участниц женского и феминистского движений призвал их к этой деятельности через работу в женских организациях.

Все три общероссийских женских съезда решали эту «демократическую» задачу, тем самым женское движение поддерживало и развивало традиции молодой российской демократии в период спада политического протеста и оказалось, по выражению С. Айвазовой, оплотом демократии, потому как женское движение – и признак, и составная часть процесса демократизации[1233].

Уже в период отката волны политического протеста и мобилизации охранительных сил – в марте 1908 года – А. Н. Шабанова добилась разрешения на проведение съезда. На сей раз устроительницам запрещалось обсуждать тему политических прав женщин и вопрос о создании единой национальной организации, однако по личному ходатайству А. П. Философовой обсуждение последнего вопроса было разрешено. Именно Философова была инициатором идеи присоединения российского женского движения к Международному женскому совету, что могло произойти только после создания общероссийской женской организации.

Цели съезда были очень конкретными (организационное сплочение женского движения, определение его дальнейших задач, тактики и стратегии) и в то же время глобальными – единение женщин вне рамок социальных классов, формирование коллективной женской идентичности, определение связующих женщин уз: «Для нас, женщин, имеется общая платформа, на которой мы можем объединиться все, без различия направлений и партий»[1234] (А. С. Милюкова) «Для женщин нет классов, они все в одном классе, все бесправные»[1235] (Е. Б. Бердичевская, М. А. Чехова, А. А. Кальманович).

Вся подготовка к съезду была осуществлена организационной комиссией, в которую входили преимущественно члены «Вз.-благ. общества», но были приглашены и активистки других женских организаций: Е. В. Авилова, М. Н. Бубнова, М. Е. Бландова, Е. И. Давыдова, Н. П. Долгова, О. Г. Базанкур, А. И. Зачинская, А. А. Кальманович, О. Н. Клирикова, А. С. Милюкова, Л. Н. Николаенко, М. И. Покровская, П. П. Радушина, Л. Н. фон Рутцен, С. А. Тюрберт, М. И. Хортик, Е. А. Чебышева-Дмитриева, М. А. Чехова, Е. Н. Щепкина, А. Н. Пешкова-Толиверова.

Председательницей комиссии была А. Н. Шабанова, вице-председательницами – А. П. Философова и О. А. Шапир, секретарями А. Е. Познанская, В. А. Добрякова, О. А. Волькенштейн и В. К. Воронец, казначеями Е. И. Мышлаевская и Е. Р. Пфейлицер-Франк. Позднее по мере необходимости были созданы распорядительная (председательница А. П. Философова), редакционная (председательница О. А. Шапир) и юридическая (председательница А. В. Тыркова) комиссии, а также справочное бюро и бюро печати.

Пропагандистская кампания проводилась тотально: приглашения были разосланы всем женским организациям и учебным заведениям, во все фракции Государственной Думы, общественные организации, партии, национальные объединения, в редакции газет и журналов. Заблаговременно печатались и распространялись программа, тезисы докладов и правила проведения съезда. Были арендованы городские представительские учреждения.

Устроительницы добились своей цели – съезд стал событием в общественной жизни страны. В партиях начали снова обсуждать отношение к женскому движению и феминизму, активизировались внутрипартийные женские силы. Съезд собрал весь цвет женской политической элиты. Эсеров представляла легендарная М. Спиридонова и О. А. Волькенштейн. Кадетки (О. Н. Клирикова, А. С. Милюкова, Н. Мирович (З. С. Иванова), А. В. Тыркова, С. И. и Л. Н. фон Рутцен) деятельно участвовали в подготовке съезда, предоставив «Вз.-благ. обществу» ресурсы своей организации – помещение Санкт-Петербургского женского клуба. Петербургский комитет РСДРП санкционировал участие на съезде группы работниц, подготовленной А. М. Коллонтай без его согласия и решения. От себя Петербургский комитет послал В. Слуцкую, которая по «принципиальным причинам» на съезд не явилась.

10 декабря 1908 года состоялось торжественное открытие съезда в Александровском зале Петербургской городской думы. На съезде присутствовали 1053 делегатки. Членский взнос составлял 5 рублей. Все делегатки получили членские билеты и за небольшую плату могли приобрести значок «Равные права – равные обязанности».

Основная тема съезда была заявлена на церемонии открытия, когда в своем выступлении Философова заявила: «…может быть, от нас недалеко то время, когда мы войдем равноправными членами не только в эту Думу[1236] <…> но и в Думу Государственную»[1237]. Эту же мысль продолжили в своей речи другие выступающие.

А. Н. Шабанова предложила съезду решить две задачи: содействовать объединению женщин в одном стремлении – в завоевании прав и представить картину их деятельности в экономической, общественной, просветительской и научной сферах. Однако она добавила, что избирательное право – не конечная цель, а средство для участия женщин на равных правах в работе на пользу страны и человечества. Шабанова так прочертила путь к равноправию женщин:

Единственным средством для того, чтобы женщина сделалась реальной силой в общественной и государственной жизни, должно служить организованное женское движение <…> Средством для ее достижения должно служить объединение сил в форме организаций женских обществ, клубов, союзов, специальных отделов, имеющих сношение между собой <…> Цементом для объединения <…> должны служить женские съезды[1238].

Как на величайшую опасность Шабанова указала на партийные разногласия. Она утверждала, что равноправие – общая цель для всех женщин, каких бы убеждений они ни придерживались, какую веру бы ни исповедовали, к каким бы классам ни принадлежали. «Женское движение не должно быть ни буржуазным, ни пролетарским, – оно одноидейно для всех женщин»[1239], – провозгласила она. Профессор Л. И. Петражицкий развил тему равноправия в докладе «Законы развития права и правовое положение женщин».

Затрагивая тему женского юридического равноправия, выступающие балансировали на грани дозволенного и, можно сказать, рисковали сорвать торжественную часть, так как на съезде присутствовали представители полиции, следившие за выполнением предписаний Министерства внутренних дел.

В соблюдении принципа демократизма слово на открытии съезда было предоставлено представительнице партии кадетов А. В. Тырковой и представительнице от группы работниц В. И. Волковой. Таким образом, на съезде сразу же отчетливо определились три политические силы: феминистки, кадеты и социал-демократы. Каждая из этих структурно организованных сил имела свои цели и виды на съезд, и между ними развернулась борьба. Кадеты стремились усилить свое влияние на женское движение и использовать его ресурсы. Социал-демократы пытались опорочить российский феминизм как буржуазное движение и воспрепятствовать его дальнейшему развитию, чтобы не допустить влияния на «женский резерв пролетариата». Сами феминистки планировали решать организационные, политические и идеологические проблемы своего движения.

Работа съезда велась в четырех секциях:

1‐я секция: деятельность женщин России на различных поприщах.

2‐я секция: экономическое положение женщин и вопросы этики в семье и обществе.

3‐я секция: политическое и гражданское положение женщины.

4‐я секция: женское образование в России и за границей.

На съезде также звучали и отчеты с мест, и теоретические доклады, и пропагандистские речи.

Кадетки избрали тактику пропагандистской кампании. Представитель кадетской партии А. Н. фон Рутцен в докладе «Законодательные предположения партии народной свободы в области равноправия» утверждал, что все законодательные инициативы партии кадетов пронизывает принцип равноправия по признаку пола и что все законодательные инициативы в отношении женщин в трех Государственных Думах – результат деятельности к.-д. партии. Доклад вызвал бурные прения и трезвую оценку феминисток в лице А. А. Кальманович: «Кадеткам кажется, что можно наш съезд использовать в интересах партии, и вот мы их видим на съезде, мы имеем целый кадетский день. Это их дипломатия…»[1240] Прокадетский Санкт-Петербургский женский клуб в развитии «своей дипломатии» дал прием для провинциальных депутаток, на котором П. Н. Милюков принес свои извинения за недооценку им в недавнем прошлом проблемы женского равноправия, но был встречен «весьма неприветливо»[1241].

Так называемая группа работниц, или рабочая группа, возглавляемая А. Коллонтай, избрала агрессивно-наступательную тактику, направленную на размежевание с буржуазками, а по сути – на срыв съезда. Группа насчитывала около 45 человек. Изначально в ее состав вошли Коллонтай, Е. А. Кувшинская, М. В. Сабинина, З. Л. Шадурская, З. П. Кржижановская, А. Я. Гуревич, работницы-делегатки от заводов и профсоюзов – К. Николаева, М. Бурко, В. Волкова, А. Семенова, Савельева и другие. Уже на съезде к группе присоединилась Е. Д. Кускова со своими соратницами. Группа работниц не была группой единомышленниц в полном смысле слова. Их объединяла общемарксистская платформа, но в трактовке «женского вопроса» они расходились. Поэтому группу постоянно сотрясали внутренние разногласия. Часть группы допускала возможность блока с феминистками по «общим вопросам», к которым они относили и вопрос женских избирательных прав.

Коллонтай, в свою очередь, категорически отметала возможность какой-либо коалиции: у нее была другая цель, и не женские проблемы составляли ее интерес. Для начала Коллонтай потребовала избрания членов своей рабочей группы в качестве вторых вице-председательниц – сказывался опыт партийной борьбы. Съезд пошел на уступку, хотя правила этого не предусматривали. В «политической» 3‐й секции второй вице-председательницей стала А. Я. Гуревич.

По каждому вопросу рабочая группа выдвигала собственную резолюцию, что подавалось как особая позиция пролетарок. Это была попытка провести демаркационную линию между буржуазками и пролетарками. Но противостояния не получалось. С одной стороны, демократически настроенное съездовское большинство поддерживало инициативы рабочей группы, как, например, было в случае с резолюцией по докладу С. Г. Бередникова «Об участии женщин в местном самоуправлении». Докладчик призвал внести в резолюцию съезда требование наделить женщин, владеющих необходимым имущественным цензом, избирательными правами в земских органах самоуправления наряду с мужчинами. Е. А. Кувшинская от имени группы работниц призвала изменить принцип выборов в земские органы и построить их на основе всеобщего, равного, прямого и тайного избирательного права для всех лиц, достигших совершеннолетия. Секция приняла поправку.

С другой стороны, группа выдвигала требования, которые сама не могла реализовать. При обсуждении вопроса о положении крестьянки представительница группы работниц А. А. Дроздова предложила отложить принятие резолюции до обсуждения аграрного вопроса. Возражения, что аграрный вопрос не входит в компетенцию съезда и рассматриваться не будет, воздействия не возымели. Коллонтай заявила, что их группа видит прямую связь между аграрным вопросом и положением крестьянки. Секция общим голосованием отложила принятие резолюции до следующего заседания, поручив социал-демократкам представить свое видение аграрного вопроса и свою резолюцию по нему. Петербургский комитет РСДРП торжествовал победу. Но обнаружилось, что группа не в состоянии выполнить взятые на себя обязательства: ни единых представлений, ни резолюции по аграрному вопросу у группы не было и представить они ничего не смогли.

Марксистское понимание «женского вопроса» и женского движения прозвучало в докладах А. М. Коллонтай и Е. А. Кувшинской.

Коллонтай – идеолог социал-демократов в «женском вопросе» – провела в своем докладе жесткую классовую позицию:

Женский мир, как и мир мужской, разделен на два лагеря: один по своим целям, стремлениям и интересам примыкает к классам буржуазным, другой тесно связан с пролетариатом, освободительные стремления которого охватывают также и решение женского вопроса во всей его полноте. И цели, и интересы, и средства борьбы различны у той и другой категории борющихся за свое освобождение женщин. Цель феминисток – возможно лучше устроить женщин <…> определенной социальной категории в современном эксплуататорском мире. <…> Цель пролетарок – заменить старое антагонистическое классовое общество новым светлым храмом труда и братской солидарности[1242].

Доклад Коллонтай, так же как и доклад кадета А. Н. Рутцена, носил агитационный характер в пользу своей партии. Ярко описанные ужасы капиталистической эксплуатации Коллонтай отнесла к сфере ответственности феминисток:

Фабричный ад с его грохотом и лязгом машин, с его носящимися в воздухе облаками пыли, с его атмосферой, пропитанной тяжелыми, невыносимыми запахами, с грубыми окриками мастеров и оскорбительными для женщины предложениями фабричной администрации, с обысками и штрафами <…> И в этом заключается хваленая свобода труда для женщины, о которой столько хлопочут феминистки? <…> Что сделали они, чтобы избавить женщину рабочего класса от непосильного бремени труда?[1243]

Впрочем, с большим основанием эти слова она могла адресовать Ф. Энгельсу, утверждавшему в работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства», что «первой предпосылкой освобождения женщин является возвращение всего женского пола к общественному производству», и вслед за ним всем марксистам, которые прокладывали путь освобождения женщины через ее участие в общественном производстве. Феминистки в докладе Коллонтай представлялись небольшой группой женщин, к которым почему-то предъявлялись требования по экономическому и законодательному переустройству страны. Многие обвинения Коллонтай были не только голословны, но и несправедливы и провокационны. В частности, обвинения в том, что феминистки не стремятся изменить законодательство (в том числе фабричное) и что проблемы работниц «мало встречают сочувствие в феминистских сферах»[1244].

Представления Коллонтай о феминизме были политически ангажированы и базировались, по всей видимости, на знании риторики, идеологии и практики западного феминизма, который она, сильно упрощая, идентифицировала с русским феминизмом. Важно отметить, что далеко не все феминистские группы Европы выступали за цензовое избирательное право: были и такие, которые боролись за всеобщее избирательное право[1245]. Однако идея множественности социальных конфликтов была чужда Коллонтай, и, как правоверная марксистка, она абсолютизировала классовый конфликт. Ясность и логичность марксистской картины мира увлекала ее и диктовала ей свою логику. Своим нежеланием видеть общедемократический характер русского феминизма она демонстрировала идейную верность своей партии.

Цель Коллонтай – не дать распространиться феминистскому влиянию в среде работниц – привела ее к политике запугивания работниц «эксплуатацией» их в движении «буржуазных феминисток»:

Пусть же не зовут в свои ряды буржуазные равноправки женщин рабочего класса, пусть не рассчитывают их руками завоевать себе те социальные блага, что сейчас являются достоянием одних лишь мужчин буржуазного класса[1246].

Коллонтай призывала пролетарок к работе только в социал-демократической партии:

Только оставаясь в рядах своего класса, только сражаясь за общерабочие идеалы и интересы, сможет женщина-работница защитить свои женские права и интересы[1247].

По мнению Коллонтай, единственно организованный пролетариат способен вести борьбу за всеобщее избирательное право через свои пролетарские организации, а освобождение женщины придет в результате борьбы пролетариата, с изменением социального строя. То, что требования всеобщего избирательного права выдвигали русские феминистки, то есть женщины среднего класса, было для Коллонтай нарушением социальных законов, «подкопом» под марксистскую теорию.

В конце доклада Коллонтай предложила ровно то, за что ратовали и над чем работали русские феминистки: отменить все «подчинительные» для женщин законы; ввести всеобщее избирательное право; обеспечить охрану труда (в том числе прозвучала и излюбленная феминистками тема женской фабричной инспекции), охрану материнства и борьбу с проституцией. Если какие-либо пункты среди ее предложений и отсутствовали у феминисток, то это были требования второстепенного характера. Например, требование, чтобы управление фабричными детскими яслями находилось в руках самих матерей.

На вопрос, прозвучавший в конце ее доклада: «Под многими ли из этих требований подпишутся наши равноправки?» – съезд своими резолюциями ответил, что они подпишутся под всеми. Но Коллонтай этого уже не услышала. Ее доклад был зачитан на съезде работницей Волковой, так как саму Коллонтай разыскивала полиция и она через Финляндию покинула Россию. В страну она вернулась уже только в 1917 году. Прений по ее докладу на съезде 1908 года не было. Во-первых, доклад читала не его авторша. Во-вторых, участницам съездовских прений суть и цель идей Коллонтай была ясна. Ее шаблонные и политизированные представления о феминизме, отказ видеть сложность и многогранность женских проблем, а равно и специфику русского феминизма, ее попытки вбить его в прокрустово ложе марксистских представлений нашли отклик в докладах других участниц съезда. Так, А. А. Кальманович остроумно ответила в своем докладе как самой Коллонтай, так и всем социал-демократам в ее лице:

Тактика женского движения не подходит под их шаблон. С.-д. нужно, как тому щедринскому городовому, чтобы их обыватели ходили в одну сторону – так начальству спокойнее, – но обыватель ходит по своему усмотрению, куда сам находит нужным[1248].

Так и русский феминизм выдвигал требования, которые по классовой теории ему выдвигать не полагалось.

Доклад другой представительницы рабочей группы Е. А. Кувшинской также начинался с шельмования феминизма как явления буржуазного. В качестве примера отношения буржуазок ко всеобщему избирательному праву Кувшинская привела «поведение феминисток в Норвегии в 1907 году, ставших всецело на сторону цензового представительства». «В то время как Клара Цеткин и другие» совершенно справедливо показывают, «что в избирательном праве, ограниченном тем или другим цензом, имущие классы приобретают новую привилегию, с помощью которой усиливается их господство над бесправной частью населения»[1249]. Кувшинская утверждала, что женское движение не может быть внеклассовым: женские организации должны работать внутри своих классов и партий, и не нужно пытаться охватить всю «разнородную толпу женщин».

Однако затем Кувшинская признала, что еще памятны моменты, когда в России «были заодно силы всех демократических партий», и заключила, что в вопросе о всеобщем избирательном праве с феминистками можно «отдельно идти, но быть вместе». Кроме того, в докладе она допустила возможность создания отдельных женских организаций в рабочем движении, продемонстрировав тем самым разногласия внутри группы работниц.

Феминистки отстаивали свою позицию о внесословности и внепартийности женского движения, добиться которых возможно было исключительно в рамках деятельности женских организаций. «Необходимо помнить, что, кроме профессиональных и классовых интересов, у женщин есть еще и общеженские задачи»[1250], – сформулировала общее мнение А. С. Милюкова.

Критика партий постоянно звучала на съезде, особенно острой она была в докладе Кальманович «Женское движение и отношение партий к нему». Кальманович анализировала ситуацию в другой парадигме – парадигме феминистской критики. Критике подверглись все: либералы, в программу которых «женское равноправие вставлено эстетики ради», и консерваторы, но особенно пристрастно была проанализирована деятельность социал-демократов:

Мне скажут: а Штутгардтская резолюция? <…> И Штутгардтская резолюция подтверждает мои слова. Иначе непонятно ее появление. Ведь социал-демократическая партия существует не со Штутгардтского конгресса, и в программе ее всегда значилось равноправие женщин. Зачем же понадобилась эта резолюция: «Социал-демократические партии всех стран обязаны энергично бороться за введение всеобщего женского избирательного права»? Значит, до этого они не считали себя обязанными? <…> Можно смело сказать, что эта резолюция принята под влиянием так называемого буржуазного женского движения, с одной стороны, и из боязни, чтобы какая-нибудь другая партия их не опередила и тем не отвлекла бы значительное число членов, хотя бы и женщин, – с другой[1251]

<…> Я надеюсь убедить женщин, что им не следует ждать свободы от мужчины, как бы он ни назывался: либерал, консерватор или социал-демократ. <…> Что мне в имени твоем? Не в названии дело, а в той власти, которую мужчины присвоили себе и которую они так ревностно охраняют[1252].

Кальманович была отнюдь не голословна. Ее доклад базировался на анкетном опросе видных деятельниц европейской социал-демократии – К. Цеткин (Германия), М. Пельтье (Франция), Д. Монтефиор (Англия) – и анализе немецкой, венгерской и итальянской социалистической прессы в отношении женского равноправия. В итоге она пришла к неутешительным выводам:

Хорошие законы не доказывают, что и нравы хороши <…> главная причина враждебности партий <социал-демократических. – И. Ю.> к феминизму та, что партия состоит из рабочих. Только среди интеллигенции женщина может надеяться на некоторую справедливость, для рабочего она только самка и служанка[1253].

Другими словами, Кальманович обнаружила и подняла тему патриархатных взглядов членов социал-демократических партий, которые мешали им реализовывать собственные постановления в отношении женщин и вели к неприятию женской политической активности.

Я не объявляю похода ни против мужчин вообще, ни против социал-демократов в частности. Еще меньше против теории последних. Я только против того, чтобы мы, женщины, ждали свободы от них. Все прошлое человечества не оправдывает таких ожиданий ни по отношению к женщине, ни по отношению к угнетенным вообще[1254], —

завершила она свое выступление. Ее вывод и одновременно призыв заключался в том, что

женское движение внепартийно <…> женщинам не следует надеяться ни на одну партию. Им нужно организовываться самим: всем женщинам всех классов <…> Только тогда станут считаться с их волей[1255].

В итоге третья секция приняла резолюцию о существовании двух взглядов на тактику женского движения и о правомерности обеих тактик – деятельность в рамках общедемократических организаций и специфических женских. Важно одно – подчеркивалось в резолюции – вести работу неустанно, постоянно и настойчиво.

По замыслу Коллонтай, группа работниц должна была демонстративно покинуть съезд. Однако повода к этому демаршу найти не удавалось. По распоряжению ЦК профсоюзов группа могла покинуть съезд только в том случае, если будет нарушена свобода агитации; по распоряжению ПК РСДРП – в случае, если съезд не поддержит резолюций работниц. Ни того, ни другого не происходило. Кувшинская предложила уйти, если съезд санкционирует создание Всероссийской женской организации, но большинство участниц группы склонялось к тому, что этого повода недостаточно.

16 декабря, в последний день работы съезда, на общесекционном заседании Философова выступила с докладом «Значение Международного женского совета и национальных женских советов». Она напомнила съезду, что первая попытка включиться в международное феминистское движение относится к 1899 году, когда русские женщины получили приглашение участвовать в Международном женском конгрессе в Лондоне. С тех пор, несмотря на все усилия, так и не удалось создать общенациональную женскую организацию: правительство всеми силами противилось этому. Философова обосновала необходимость создания единой всероссийской женской организации тем, что последняя будет координирующим органом и позволит присоединиться к Международному женскому совету, то есть структурно интегрироваться в международное женское феминистское движение. Она предложила принять устав Всероссийского женского совета, который теперь, в новой ситуации, правительство, возможно, утвердит. Прения по этому докладу были бурные, активно участвовали М. В. Сабинина, А. С. Милюкова, Е. Д. Кускова, Е. А. Кувшинская. Одни утверждали невозможность объединения, другие стояли за проект Философовой. Работницы внесли следующее заявление:

Единая общественно-политическая организация, охватывающая женщин враждебных друг другу экономических слоев, невозможна и вредна для развития женского пролетарского движения. Всестороннее освобождение женщины требует уничтожения основ современного капиталистического строя, что возможно лишь в связи с классовой пролетарской борьбой[1256].

Большинство, однако, признавало необходимость создания центрального информационного органа. У Философовой не хватило политического опыта противостоять леворадикальным силам, стремившимся затормозить развитие феминистского движения. Она не смогла удержать ситуацию в своих руках – съезд пошел на компромисс. Устав заслушали, но не обсудили и не приняли, а проголосовали только за «желательность образования Всероссийского женского совета». И хотя Философова уходила с трибуны под аплодисменты зала, свою задачу она не выполнила: русский феминизм в ближайшие годы не мог присоединиться к международному движению. Парадоксальным образом цели правительства и социал-демократов совпали.

Главным результатом съезда было принятие резолюции об избирательных правах женщин. На 3‐й секции было заслушано два проекта этой резолюции. Одна резолюция требовала немедленной реформы российских законов с точки зрения равенства полов и предоставления всем женщинам равных избирательных прав во все органы власти вплоть до Государственной Думы (предложена Н. Мирович (З. С. Ивановой)). Другая резолюция, выдвинутая группой работниц, требовала того же – добиваться закона о всеобщем, равном, прямом, тайном избирательном праве без различия пола, вероисповедания, национальности. В этом проекте утверждалось, что женщины должны бороться за данный закон лишь в союзе с «сознательными группами», то есть в составе рабочих организаций. Присутствующий на съезде пристав запретил прения по предложенным проектам.

Работа над общей версией главной резолюции происходила в редакционном бюро, в которое от работниц вошли Е. Д. Кускова и А. Я. Гуревич. Так как полиция запретила обсуждение проектов, то редакционное бюро, сохраняя суть и дух резолюций, объединило их по своему усмотрению. В итоге в общесъездовскую резолюцию вошло требование «всеобщего избирательного права без различия пола, вероисповедания и национальности», с предложением работать во имя осуществления этой цели в существующих женских организациях и создавать новые. В ответ на это Кускова и Гуревич признали резолюцию незаконной, выразили протест и покинули бюро.

После оглашения резолюции на общем заседании в последний день съезда начались бурные дебаты. Группа работниц не признала эту необсужденную резолюцию и потребовала поставить на голосование свою. Кускова предложила более жесткий вариант: если нельзя обсудить проекты, то не следует принимать никакой резолюции. Председательствующая на заключительном заседании Тыркова, обладавшая немалым опытом партийной борьбы, проявила политическую волю и, воспользовавшись правом председательницы, предложила либо голосовать за резолюцию бюро, либо не голосовать вовсе в силу «формальных обстоятельств». Она при этом настаивала на том, что отсутствие резолюции перечеркнет всю работу съезда и снизит его значимость. Съезд, подчинившись воле Тырковой, проголосовал: большинство высказалось за, 6 человек были против, 30 воздержались.

Резолюция гласила, что работа Первого Всероссийского женского съезда, посильно осветившая как политические и гражданские запросы, так и экономические нужды современной русской женщины, привела съезд к глубокому убеждению, что удовлетворение этих запросов возможно лишь при равноправном с остальными гражданами участии женщин не только в культурной работе, но и в политическом строительстве страны, доступ к которому откроется только при установлении демократического строя, на основе всеобщего избирательного права без различия пола, вероисповедания и национальности. Резолюция призывала соотечественниц отдавать свою энергию уже существующим женским организациям и создавать новые женские союзы, которые вовлекут широкие круги женщин в сознательную политическую и общественную жизнь.

В связи с принятием резолюции бюро и отклонением их собственной у работниц наконец появился повод покинуть съезд. В их отсутствие были приняты все остальные резолюции, причем в том числе и предложенные ими. Были приняты резолюции о желательности создания Всероссийского женского совета, о реформе земского и городского самоуправления и женского представительства в них, о праве женщин на высшее образование, о правах женщин-юристок, о правах женщин-врачей, об изменении законодательства по поводу служебных ограничений по признаку пола, о брачной реформе и увеличении поводов к расторжению брака, о предоставлении женщинам всех гражданских прав (права на отдельный вид на жительство, на выдачу векселей, право заключать договор личного найма и т. д.), о правах внебрачных детей, о пересмотре наследного права, об изменении положения русской крестьянки, об улучшении положения еврейской женщины, о введении женской фабричной инспекции, об охране труда работниц (8-часовой рабочий день, запрет на ночные, подземные и сверхурочные работы), об охране материнства (предоставление дородового и послеродового отпусков, перерывов на кормление, устройство детских яслей), об охране детства, о введении обязательного страхования, о борьбе с алкоголизмом, о борьбе с проституцией, об организации государственного дошкольного воспитания, о всеобщем бесплатном образовании детей до 14 лет, о совместном образовании девочек и мальчиков, о профессиональном образовании для взрослых женщин.

Помимо чисто практических проблем, на съезде были подняты и теоретические. В пылу политических и партийных баталий их услышали далеко не все.

Основным требованием, которое поддерживало подавляющее большинство участниц съезда, было признание женщины в той же степени полноценным и полноправным субъектом, каким в то время являлся мужчина. Женщины добивались своего гражданского статуса, эта установка звучала повсеместно. Шабанова на открытии съезда озвучила ее так:

Права не могут составлять привилегии только одной половины народонаселения, в то время как другая половина признается неправоспособной[1257] <…> основной принцип общего учения о социальной справедливости состоит в том, что нормы права должны быть одинаковы для всех людей[1258] <…> этот съезд представляет первую попытку самостоятельной организации женщин, выступающих не для борьбы с мужчиной, а для защиты своих прав[1259].

Эта была позиция феминизма равенства.

Для сторонниц этого направления интересы женского движения, феминизма и общие задачи демократического развития страны полностью совпадали. Развитие движения им виделось в распространении на женщин ценностей и норм демократии, и этого, по их мнению, было достаточно. Поэтому многие из них, включая саму Шабанову, считали женское движение преходящим феноменом, который исчезнет за ненадобностью сразу после получения женщинами равных с мужчинами прав.

Но была и другая позиция, которая обозначила еще одно направление в российском феминизме, – феминизм отличия. Сторонницы этого направления сомневались в достаточности одного института права для реализации поставленной цели. Достижение гражданского равноправия было для них, по выражению О. А. Шапир, только первым и принципиальным шагом, но отнюдь не решением проблемы. Сторонницы этого направления подчеркивали особенности женской субъективности. Так, О. Н. Клирикова в докладе «Женская культура» утверждала, что смысл женского движения заключается в развитии и высвобождении творческого женского потенциала. В докладе Шапир «Идеалы будущего» была озвучена идея «равенства при различии», которое только и сможет действительно обеспечить независимость женщин:

Равенство при различии не только может вполне удовлетворить чувство справедливости, но именно оно-то и должно дать впервые полноту и гармонию в проявлениях двуликой человеческой души[1260].

Она обратилась к теме развития личности женщин и определила цель женского движения как поддержание женщин в их стремлении быть «самими собою» и развивать «собственные индивидуальные возможности». И вот только тогда, в слиянии «двух различающихся психик в дружном строительстве жизни, впервые создается то общее, что должно стать нашим идеалом» (курсив Шапир)[1261]. В таком ракурсе женское движение представало как явление непреходящее, практически постоянное. Идеи «феминизма различия» были также изложены в докладах «Самосознание женщины как фактор обновления общественного строя» С. К. Исполатовой, «Женщина настоящего и будущего» А. Н. Чеботаревской, «Женщина у Вейнингера» М. М. Янчевской.

Эти идеи выдвинули русский феминизм на передние рубежи теоретической феминистской мысли своего времени и продемонстрировали его высокоинтеллектуальный и, в силу этого, элитарный характер. Перевод теории в политическую плоскость начался практически сразу, уже в откликах на съезд в периодике шло осмысление этих сложных идей. Так, Тыркова, развивая идею построения общества, в котором женщины и мужчины были бы разными и равноценными его членами, писала о необходимости «выработки нового женского характера», то есть новой женской идентичности. «Чтобы это стало возможным, нужно готовить общественные условия и психологию <мужчин и женщин. – И. Ю.>»[1262]. Милюкова считала, что для этого нужно шире распространять идею, что у женщин, кроме профессиональных и классовых интересов, есть еще и общеженские задачи. Она предлагала работать над их пониманием в женских клубах, союзах и обществах[1263].

Судя по оценкам прессы, подавляющее большинство на съезде составляли женщины среднего класса[1264]. Отсутствовали представительницы высшего круга, было очень мало делегаток из низших сословий. Были представлены все регионы страны, хотя съездовское большинство составляли петербурженки.

На съезде был проведен анкетный опрос, но поскольку он был предпринят перед самым закрытием съезда, то возвратились лишь 243 анкеты. Тем не менее и они дают представление об участницах съезда. Средний возраст – свыше 30 лет (3/4 участниц), замужние и вдовы составляли 2/3. Среднее и высшее образование имели 84% женщин. Из них высшее – 29% (71 человек), гимназическое – 51% (123 человек), домашнее – 7% (18 человек), звание домашней учительницы имели 4% (9 человек), другое профессиональное образование – 3% (6 человек), образование ниже среднего – 6% (15 человек). 53% (128) женщин имели профессию. Из них 49 были педагогами, 33 – врачами и сестрами милосердия, 14 – служащими, 18 занимались литературной работой, 6 трудились в науке и на художественном поприще, 4 – в сельском хозяйстве, 4 были работницами. Были представлены данные и о мужьях: среди них было 29 медиков, 21 чиновник, 20 инженеров, 14 педагогов, 13 адвокатов и 8 служащих.

Таким образом, коллективный портрет российской равноправки представляет нам образованную женщину среднего возраста (по меркам того времени), имеющую семью, высшее или среднее образование и работающую в общественной сфере.

Съезд закрылся в торжественной обстановке в здании Петербургской городской думы. На банкете в ресторане Контана участницы съезда, поднимая бокалы с минеральной водой, провозглашали тосты за равноправие женщин, за освобождение женщин от мужского влияния, за свободу женской души. М. К. Цебриковой в ссылку была послана приветственная телеграмма.

Съезд презентовал на политической арене новую жизнеспособную демократическую силу, сплачивающуюся под идеями феминизма. Может быть, недостаточно еще идейно консолидированную, в большей степени разделяющую общедемократические идеалы и только осваивающую феминистские. Несмотря на все партийные интриги, русский феминизм продемонстрировал свою самостоятельность и самобытность, а также свои претензии на роль субъекта социальных преобразований, идеологией которого выступала интенсивно развивающаяся феминистская мысль. Кадеты не смогли подчинить своему влиянию движение, явно тяготеющее к социалистическим идеалам, а социал-демократы, в свою очередь, оттолкнули многих своих идейных союзниц из рядов равноправок. Лозунгами движения стали: «Женщины вне демократии обречены на неполноценное существование» и «Женщина должна сама проложить себе путь к свободе, не надеясь ни на какие партии». Реализация решений съезда возлагалась на «Русское женское взаимно-благотворительное общество».

Резонанс съезда был огромный. Через свою прессу на него откликнулись все политические силы: официальные – в газете «Санкт-Петербургские ведомости», правые – в «Русском знамени» и «Новом времени», октябристские – в «Голосе Москвы», кадетские – в «Речи» и «Русских ведомостях», а социал-демократические – в «Социал-демократе».

Реакция политиков, прессы, общественности была самая разная – от восторженных откликов до уничижительных. Лидер черносотенцев, депутат Государственной Думы от Бессарабской губернии В. М. Пуришкевич послал письма оскорбительного содержания Философовой, Шабановой и Покровской как главным устроительницам съезда. Философова сочла оскорбление делом не личным, но политическим, а поведение «народного избранника» недостойным его статуса – она подала в суд и выиграла дело. Судья Ю. М. Антоновский приговорил Пуришкевича к месяцу лишения свободы без права замены штрафом. И хотя бессарабский депутат, выхлопотав высочайшее помилование, наказания не отбывал, решение суда подтвердило вывод равноправок, что «общественное воззрение на женщину изменилось». Кроме того, проявленная социальная активность в этом случае была знаком высокой степени институционализации женского движения.

Первый Всероссийский съезд по борьбе с торгом женщинами (21–25 апреля 1910 года)

Организатором съезда выступило «Российское общество защиты женщин» – благотворительная организация аболиционистской направленности, созданная в 1900 году в ходе подготовки к Всемирному конгрессу по вопросу торга женщинами. Эта организация была создана под высочайшим покровительством, ее почетными председательницами стали принцессы Евгения Ольденбургская и Елена Саксен-Ольденбургская. По своим уставным целям Общество должно было «содействовать предохранению девушек и женщин от опасности быть вовлеченными в разврат и возвращению уже падших женщин к честной жизни»[1265]. Благотворительные женские и феминистские организации рассматривались «Обществом защиты» как союзнические, с которыми оно «входит в сношение»[1266] для достижения общих целей.

В подтверждение этого соглашения в распорядительный комитет съезда в качестве вице-председательниц были избраны известные лидеры феминистского движения – А. П. Философова, А. Н. Шабанова, В. П. Тарновская; секретарем съезда стала М. И. Покровская. Многие известные активистки женского и феминистского движения приняли участие в работе съезда: Е. В. Авилова («Вз.-благ. общество»), М. Е. Бландова, Е. И. Гарднер (Лига равноправия), О. Г. Закута (Лига равноправия), А. А. Кальманович («Вз.-благ. общество», Лига равноправия), П. Н. Шишкина-Явейн (Лига равноправия), Е. А. Кладищева (Моск. отд. Лиги равноправия), А. С. Милюкова (СПб. женский клуб), С. И. фон Рутцен (СПб. женский клуб), А. В. Тыркова (СПб. женский клуб), Н. Мирович (Первый Московский женский клуб), А. С. Забелло (Союз польских женщин), С. Н. Воскобойникова, О. В. фон Кубе, С. В. Панина («Общество охранения прав женщин»), М. Л. Вахтина (Клуб Женской прогрессивной партии), Р. Л. Депп, З. С. Самойлова (Женская прогрессивная партия). Впервые в движенческой акции участвовали представители власти: на съезде присутствовали ответственные лица министерств внутренних дел, иностранных дел, юстиции, торговли и промышленности.

Целью съезда было рассмотрение проституции как «явления экономического, социального и этического», определение ее причин и мер по ее ликвидации.

В отношении к проституции в российском обществе существовало две взаимоисключающие позиции и две политики: политика государственной регламентации и аболиционизм. Известный петербургский социолог И. А. Голосенко очень четко определил суть каждого направления: так, аболиционисты были сторонниками социологического объяснения проституции, а регламентисты – генетико-антропологического[1267]. Феминистское крыло аболиционистов, кроме того, переводило проблему проституции в плоскость прав человека, рассматривая регламентацию как правовую дискриминацию. Покровская прямо называла регламентацию проституции разновидностью гражданской смерти.

Российский аболиционизм собрал в свои ряды немало крупных исследователей – врачей, юристов, философов, писателей. Среди них были, например, Д. Д. Ахшарумов, Б. И. Бентовин, А. И. Елистратов, Е. С. Дрентельн, Д. Жбанков, И. И. Канкарович, П. Н. Обозненко. Они считали, что регламентация проституции и деятельность Врачебно-полицейского комитета усиливает общий социальный гнет, дискриминирует женщин из «невладеющих общественных групп» и не только не препятствует росту проституции, но даже способствует ее развитию. Выход из положения они видели в нравственном возрождении народа, расширении образования и гражданских прав женщины, воспитании подрастающего поколения в духе уважения к женщине, в организации «справедливого рынка труда».

Позиция феминисток актуализировала тему неравенства женщин в отношении к проституции, развивала идею сексуальной эксплуатации женщин. Феминистки использовали феномен проституции как увеличительное стекло, сквозь которое становились хорошо видны проблемы прав женщин вообще. «Проституция – самое яркое отражение современного положения женщин», – утверждала Покровская[1268]. Они требовали установления «равности прав и ответственности» проституток и их клиентов, в частности в вопросе медицинского освидетельствования последних: оно рассматривалось как уравнивающая проституток и посетителей публичных домов мера, которая, по мысли феминисток, должна препятствовать развитию проституции. Представление о том, что мужчина-потребитель является разносчиком венерических заболеваний не в меньшей степени, чем проститутка, было поддержано на съезде. В качестве дополнительных мер воздействия на потребителей проституции равноправки предлагали называть посетителей публичных домов проститутами и ввести административные меры наказания. Другая идея, выдвигаемая феминистками, состояла в том, что единая «половая мораль» и единые нормы поведения для мужчин и женщин в сексуальной сфере подорвут корни проституции. Реальное же искоренение проституции возможно только в том случае, если к единым «половым нормам» добавится и «полное равенство женщин и мужчин во всем остальном».

Накануне съезда феминистские организации провели в Соляном городке открытые публичные чтения по проблеме проституции. С докладами выступили М. Е. Бландова, М. Л. Вахтина, М. Н. Непорожная, М. И. Покровская, П. Н. Шишкина-Явейн, д-р Фриче, О. Ю. Каминская.

Съезд стал яркой феминистской акцией. По свидетельству Покровской, 2/3 участников съезда составили женщины; эта пропорция позволила Покровской сделать выводы самого саркастического характера о причинах столь низкой популярности съезда у мужчин.

Представительницы женских организаций на съезде сплотились под флагом аболиционизма и феминистской трактовки проблемы проституции и составили организованную оппозицию так называемым регламентистам. В своих выступлениях феминистки требовали закрытия домов терпимости, безоговорочной отмены регламентации проституции, указывали на влияние экономического фактора, способствующего развитию проституции. Они поставили вопрос об ответственности мужчины – потребителя проституции и о грехе мужчины-христианина. Таким образом, ответственность за грех проституции был снят с женских плеч и перенесен на мужские.

Шабанова от имени всех женщин, «серьезно относящихся к борьбе с проституцией, к борьбе с социальным и экономическим злом», так объяснила общую позицию феминисток на съезде:

<…> пока условия труда, заработная плата женщин будут низкими, проституция не исчезнет, предлагая заманчивое избавление от тяжелой жизни <…> <решение проблемы> только достижение равного голоса в выработке законов, права говорить о своих нуждах и возможность отстаивать справедливость своих требований[1269].

Эта феминистско-аболиционистская позиция задала на съезде тон и риторику, с которыми трактовалась проблема проституции, повлияла на собравшуюся публику и поспособствовала интериоризации такого взгляда на проституцию широкой российской общественностью. О покаянном отношении русской интеллигенции этого времени к проституткам много написано историками и литературоведами.

Регламентистов на съезде представлял Врачебно-полицейский комитет, который отстаивал противоположную точку зрения и требовал сохранения публичных домов и даже расширения их числа, мотивируя это возможностью держать под контролем инфекционные заболевания. Врачи, которые работали в комитете, видели в проституции только проблему гигиены и считали, что отмена регламентации повлечет за собой распространение венерических заболеваний.

Работа съезда была распределена на три секции.

1‐я секция. Причины проституции.

2‐я секция. Меры борьбы с проституцией.

3‐я секция. Законодательные предположения по борьбе с проституцией.

Причинами проституции 1‐я секция съезда определила бедность женщин, их невежество, юридическое бесправие и двойную мораль общества в их отношении. Корень проблемы проституции, по мнению участников секции, находился в неудовлетворительном положении женщин «ни с точки зрения равноправия с мужчиной, ни с точки зрения справедливости»[1270].

В качестве мер борьбы с проституцией выдвигались как общие требования (повышение экономического и культурного уровня трудящихся классов), так и специфические, предлагаемые феминистским сообществом: охрана женского и детского труда, государственное страхование, организация больничных и материнских касс для работниц, учреждение женской фабричной инспекции (распространение ее на все виды промышленного производства, сельское хозяйство и домашнее услужение), общедоступное бесплатное начальное образование, привлечение работниц к участию в профессиональных и культурных общественных организациях и отмена ограничений на их деятельность.

На практике судьбой проституток занимались исключительно общественные организации. Работа эта была трудна, сложна, кропотлива, требовала знаний, опыта и в целом требовала другого, нежели предполагал Врачебно-полицейский комитет, отношения к личности проститутки.

По предложению А. В. Тырковой в резолюции 1‐й секции вошло еще одно феминистское требование: предоставить женщинам возможность участвовать в работе органов самоуправления и центральных законодательных учреждений как непременного условия изменения положения и труда женщин.

2‐я секция признала систему регламентации проституции архаичной, ставящей женщину в униженное и бесправное положение и не достигающей своей цели по защите населения от венерических заболеваний.

В обстоятельных докладах А. С. Милюковой, С. В. Паниной и А. В. Арцимович собравшимся была представлена деятельность женских организаций по работе с проститутками, а также с приезжающими в город деревенскими девушками и работницами (как группами риска). Ситуация вовлечения в проституцию описывалась выступающими в терминах насилия над женщиной, ее дискриминации, а существование домов терпимости и регламентации объявлялось защитой государством корпоративного интереса мужчин, что тем самым подрывало сам авторитет государственной власти. О корпоративности и круговой поруке мужчин в отношении сексуальной эксплуатации женщин особенно ярко говорила Покровская, утверждая, что мужчины во власти не заинтересованы в уничтожении эксплуатации женского тела. Напротив, агенты врачебно-полицейского надзора и полиция «входят в соглашение с содержателями подпольных притонов и оказывают им всяческое содействие в насилии над женской молодежью и ее развращении, извлекая из этого большие материальные выгоды»[1271].

Милюкова предложила создать комиссию для организации культурно-просветительской работы по «половому и санитарно-гигиеническому воспитанию» среди различных групп населения, включая учащихся старших классов средних учебных заведений. Предложение вошло в резолюции секции.

Возражение со стороны московской работницы З. М. Ивановой, что работницы не будут участвовать в буржуазных женских организациях, вновь поставило на повестку дня вопрос о женской солидарности и, шире, о женской идентичности, обнаружив в очередной раз теоретическую непроработанность проблемы. Доводы равноправок в защиту возможности единения женщин разных социальных классов представлялись неубедительными по сравнению с доводами классового подхода. Равноправки сами видели сильную классовую поляризацию российского общества и с трудом находили доказательства в подтверждение существования общих женских интересов и общей женской идентичности.

Корень проблемы лежал в разительной разнице образовательных уровней обеих сторон. Феминистские идеи звучали сложно и порой идеалистично на фоне простой и ясной классовой теории. Тактика феминисток, направленная на создание солидарности с работницами и формирование коллективной женской идентичности, всегда выливалась в благотворительную деятельность. Диалога на равных не было. И в этот раз Кальманович в ответе Ивановой снова пыталась развить идею женской солидарности. Суть выступления Кальманович сводилась к тому, что женщины средних классов объективно имеют больше возможностей для изменения социальной жизни. У работниц таких возможностей нет, и потому им следует объединяться с женщинами средних классов для борьбы за свои права. Эта ситуация не вечна, – утверждала Кальманович, – она будет развиваться так же, как в западных странах, где «буржуазные женщины» также организовывали работниц, пока те не окрепли. Не нужно отказываться от протянутой руки и отвергать то, что предлагают за неимением другого, то есть от просветительных организаций для женщин-пролетарок. До определенного этапа, сказала она, мы можем идти вместе, и кто знает, может быть, и потом у нас найдутся общие задачи, тем более что арена нашей деятельности будет шире и понимание друг друга станет лучше. В заключение она прямо предложила Ивановой поискать обходные пути для Штутгартской резолюции, которая запрещала социал-демократкам совместную деятельность с феминистками и сдерживала активность беспартийных работниц.

2‐я секция приняла резолюции о введении института фабричных инспектрис, организации разного рода обществ, поддерживающих молодых девушек, бирж женского труда, убежищ, общежитий, а также резолюцию о проведении осознанной работы по изменению общественного мнения в отношении работающей женщины, что предполагалось делать при помощи издания специального журнала. Все резолюции были утверждены общим собранием.

3‐я секция, разрабатывающая административные и законодательные предложения и обращения к правительству, была самой многолюдной. Здесь много говорилось об «обуздании половой распущенности мужчин» путем воспитания, общественного порицания и государственного контроля, были выдвинуты требования установить контроль за «половым поведением мужчин», за «всеми видами искусства, возбуждающими сексуальные инстинкты», внесено предложение ввести цензуру на кинопродукцию[1272].

Эта секция единогласно приняла резолюции о закрытии домов терпимости и всякого рода притонов, о создании системы учреждений и обществ поддержания падших женщин, о законодательной охране женщин от посягательств работодателя и нанимателя, о борьбе с порнографией, об административной ответственности должностных лиц, виновных в бездействии при осуществлении актов купли-продажи женщин. Были также приняты резолюции о введении административных мер к потребителю проституции и об уголовной ответственности лиц, вступающих в сексуальные отношения с девушками, не достигшими 16-летнего возраста. На общем заключительном заседании этот возрастной ценз был поднят до 17 лет. В ходе заседания также была поддержана резолюция, призывающая «Российское общество защиты женщин» ходатайствовать перед правительством о развитии закона «О мерах по пресечению торга женщинами» от 25 декабря 1909 года. В закон предлагали ввести уголовное наказание за посредничество (сводничество) и притоносодержание.

По предложению клуба Женской прогрессивной партии, «Вз.-благ. общества» и Лиги равноправия женщин также рассматривалась резолюция с требованием ходатайствовать перед правительством и законодательными учреждениями о немедленной отмене регламентации проституции и ликвидации врачебно-полицейского надзора по причинам его «санитарно-профилактической неэффективности, деятельности, способствующей закрепощению женщин в проституции и ее росту, деморализации населения, унижению и оскорблению человеческого достоинства женщин». Это воззвание, однако, вызвало противодействие со стороны приверженцев регламентации проституции: те настаивали на реформировании деятельности Врачебно-полицейского комитета, и не более того. Тем не менее дело решилось в пользу феминисток благодаря поддержке резолюции Московским отделением Лиги равноправия, Московским женским клубом, «Обществом охранения прав женщин», Союзом польских женщин в Санкт-Петербурге, «Обществом взаимопомощи женщин-врачей» и «Тифлисским религиозно-философским обществом». Так резолюция об отмене регламентации проституции вошла в решения съезда.

Покровская высоко оценила этот шаг женских организаций, видя в нем акт женской солидарности: «Русские женщины еще не умеют солидарно отстаивать свои требования. Между нами еще существует большая рознь. На этот раз солидарность победила»[1273]. По ее мнению, здесь женщины выступили в защиту «своих обездоленных сестер» и тем самым вписали «светлую страницу в историю женского движения»[1274].

Решения и материалы съезда послужили основой для дальнейших коллективных действий женских организаций по борьбе с проституцией и нарушениями прав женщин. В 1913 году женская общественность подняла вопрос о необходимости нового закона по борьбе с торгом женщинами. Подготовкой закона, в основу которого были положены наработки съезда о введении уголовной ответственности за притоносодержание и сводничество, занимался известный юрист Елистратов. К решению проблем проституции был привлечен и товарищ председателя партии кадетов, член Государственной Думы, земский деятель и врач А. И. Шингарев[1275], который затем активно сотрудничал с феминистскими и аболиционистскими организациями по проблеме проституции, представлял инициативы этих организаций в Государственной Думе.

Тем не менее, по заключению И. А. Голосенко, полного отхода от политики регламентации не произошло:

<…> триумф аболиционистов на русской культурной арене оказался не окончательным, традиция регламентации отчасти реформировалась, подверглась ревизии, и в итоге окреп возникший несколько ранее неорегламентаризм <…> последний, учитывая убедительность критики аболиционистов, стремился сочетать усилия государственных структур и инициативы гражданского общества по борьбе с проституцией[1276].

В действительности неорегламентаризм оставил в силе все недостатки старой системы, которая была демонтирована уже после Февральской революции. В советское время аболиционизм стал частью официальной идеологии.

Первый Всероссийский съезд по образованию женщин (26 декабря 1912 года – 4 января 1913 года)

Инициатором и организатором этого съезда выступила Российская Лига равноправия женщин. В рабочую группу или в группу «сочувствующих лиц», как и в случае со съездом по торгу женщинами, вошли представители мужской интеллигенции. Так, по свидетельству городского головы графа И. И. Толстого, известно, что в комитет по устройству съезда он вошел как председатель, а также «из мужчин были В. И. Ковалевский, Левитин, академик Шахматов и другие»[1277]. В работе съезда приняло участие немало деятелей науки и образования: «Небольсин, проф. Покровский (Москва), Кареев, Новорусский, Бартошевич»[1278]. Сам Толстой был не только городским головой, но и известным археологом, почетным членом двух академий.

Несмотря на сомнения Толстого, что Министерство внутренних дел разрешит съезд, суфражистки (по выражению Толстого) в лице П. Н. Шишкиной-Явейн, З. А. Вахарловской, О. М. Яновской получили разрешение, пусть и после года хлопот.

Цель съезда – выявление ситуации с образованием женщин как показателем их равноправия – была заявлена глобально и обнаруживала феминистскую составляющую. С одной стороны, образование рассматривалось учредительницами съезда как основа равноправия женщин, с другой – как показатель уровня развития общества. Съезд был призван выяснить проблемы в образовании женщин и определить пути их решения.

Организационно съезд повторил опыт Первого Всероссийского женского съезда. Его открытие также прошло в Александровском зале Петербургской городской думы, все мероприятия съезда были устроены в престижных представительских учреждениях столицы: в «Императорском техническом обществе» и в зале Сельскохозяйственного музея в Соляном городке. Во время съезда работала Учебно-воспитательная и промышленная выставка, проводились экскурсии, а делегатки обеспечивались бесплатным проживанием и дешевым питанием. Были выпущены значки и делегатские членские билеты, издавался «Дневник съезда», доклады и стенограммы прений были изданы в виде двухтомника «Труды Первого Всероссийского съезда по образованию женщин».

На съезде присутствовало около 1000 делегатов и делегаток, среди которых были как представительницы женских учебных заведений и женских организаций, так и представители профессорско-преподавательского состава высших и средних учебных заведений, учительская общественность, известные политические деятели. В работе съезда приняли участие практически все известные феминистки: М. Л. Вахтина, Е. И. Гарднер, О. Г. Закута, А. А. Кальманович, А. В. Лучинская, Н. Мирович (З. С. Иванова), А. С. Милюкова, А. В. Тыркова, Е. А. Чебышева-Дмитриева, М. А. Чехова, А. Н. Шабанова, Е. Н. Щепкина, а также деятельницы социал-демократической ориентации, вовлеченные в движение, – П. Ф. Куделли, Е. Д. Кускова, Е. А. Кувшинская.

В повестке дня съезда переплелись проблемы профессиональной деятельности женщин в сфере образования (в образовании женщин, в народном образовании) и проблемы самого движения.

Работа велась в 8 секциях.

1. Высшее образование.

2. Среднее образование.

3. Начальное образование.

4. Совместное образование.

5. Внешкольное образование.

6. Художественное образование.

7. Сельскохозяйственное образование.

8. Профессиональное образование.

В ходе съезда было определено наиболее уязвимое место женского образования – существующая практика раздельного образования. Делегатки съезда констатировали проблему маргинализации женского образования, особенно на уровне высшего образования. Съезд пришел к выводу, что, пока «женский университет» отделен от «мужского» и развитие науки идет только в мужском университете, женщины не могут вести настоящую научную деятельность. Приходилось констатировать, что проблема равноправия женщин в образовании не решена. Съезд рекомендовал развивать научную деятельность в высшей женской школе.

То, что съезд был акцией феминистского движения, подтверждает вплетение проблем движения даже в узкопрофессиональные темы. Наряду с обсуждением образовательных программ, обеспечивающих «выравнивание» курсов женских и мужских учебных заведений, делегатки разбирали такие проблемы, как введение в образование женщин (вне зависимости от специализации) юридического всеобуча с целью повышения правосознания женщин, разбирались вопросы дискриминации женщин в профессиональной деятельности. Так, последние рассматривались на примере 35-летней деятельности женщин-врачей, где дискриминация существовала в форме запрета на занятие женщинами высших должностей в больничных и педагогических медицинских учреждениях; кроме того, обсуждались и запреты на профессуру и на деятельность женщин в области судебной экспертизы.

Съезд оценил отсутствие равного государственного обеспечения женских и мужских средних и низших учебных заведений как препятствие к реальному равноправию полов, обсудил проблемы преемственности программ школ разных ступеней и типов. Подверглась рассмотрению и проблема подготовки квалифицированных преподавательских кадров, прав выпускников школ всех уровней. По работе каждой секции были приняты резолюции.

4 января 1913 года состоялось заключительное заседание съезда. Несмотря на присутствие полиции и заявление пристава, что он не допустит продолжения заседания после 24:00, съезд принял все свои резолюции[1279] и завершился овацией устроительницам.

Эстафета проведения съезда по образованию женщин передавалась Московскому отделению Лиги, второй съезд планировался на зиму 1914–1915 годов.

Общественное мнение отреагировало на съезд положительно. «Все газеты заняты женским съездом, причем из больших газет, кажется, одно „Новое время“ относится к нему враждебно и злобно. Для меня это показатель в пользу съезда», – записал в своем дневнике городской голова И. И. Толстой[1280]. Женская активность, инновационное поведение женщин в социальной сфере стали признанной частью общественной жизни.

За поддержку инициативы Лиги равноправия и работу на съезде граф Толстой был награжден равноправками памятным знаком, о чем он написал:

Около 9 час. ко мне пришли представительницы Лиги равноправия женщин в лице самой Шишкиной-Явейн, Ярошенко и еще члена Совета, которые любезно поднесли мне золотой жетон в память I Съезда по образованию женщин. Жалели о том, что на меня свалилась нелегкая должность городского головы[1281].

Глава 5

Внешние факторы развития женского движения. 1914–1918

Макроуровень. Первая мировая война. Февральская революция

Английская исследовательница Л. Эдмондсон отметила, что начало 1914 года принесло в российские столицы бурные митинги на феминистские темы. Но это феминистское возрождение, по ее мнению, пришло слишком поздно: Первая мировая война отвлекла феминисток от кампании за избирательные права и сделала актуальными другие направления работы[1282]. Р. Стайтс писал, что война вызвала новую волну интереса к феминизму и женские общества росли как грибы после дождя[1283].

Действительно, оживление деятельности феминисток было налицо. Одна только Лига равноправия в 1915 году насчитывала около 50 отделений по стране, с общей численностью порядка 10 тыс. членов. Министерство внутренних дел разрешило проведение Всероссийского женского съезда в Москве 27–29 декабря 1915 года (который, впрочем, равноправки отложили). В 1916 году были образованы новые женские организации: Женский экономический союз, Женский военно-патриотический союз добровольцев, в разных городах страны появились женские батальоны смерти. В мае 1917 года Лига равноправия создала Всероссийский республиканский союз демократических женских организаций.

В военные годы было предпринято и несколько энергичных попыток основать национальную женскую организацию – Всероссийский женский совет. В апреле 1916 года на московском совещании женских организаций было достигнуто соглашение делегаток Москвы, Петрограда, Киева, Харькова и Симферополя о создании всероссийской женской организации. 15 марта 1917 года после долгих бюрократических проволочек Министерство внутренних дел утвердило устав Всероссийского женского совета, который сразу начал действовать, а в октябре 1917 года присоединился к Международному женскому совету.

Российские равноправки, как и феминистки других стран, поддержали свои правительства в войне, несмотря на то что считали миролюбие женской чертой и реализовывали эту идею в специальных миротворческих женских организациях, например в Женской Лиге мира (председательница А. Н. Шабанова). С одной стороны, равноправок, как и большую часть населения страны, в первые дни войны захлестнула волна патриотизма. С другой – служение Родине и работа для ее нужд были для них символическим вхождением в категорию граждан, рассматривались как гражданская ответственность.

Деятельность женских организаций развернулась в сторону оказания помощи фронту. Настроение многих женщин было созвучно тому, что испытала командир женского батальона М. Бочкарева. «Моя страна позвала меня», – сказала она в интервью американскому журналисту Исааку Левину[1284].

«Вз.-благ. общество», Лига равноправия женщин и Женская прогрессивная партия под руководством своих энергичных лидеров активно включились в работу. Подобный отклик война вызвала в женских организациях по всей стране. Киевское отделение «Российского общества защиты женщин» сообщало через «Женский вестник» о расширении своей деятельности в интересах малоимущих женщин, об организации убежищ для беженок и приютов для детей: смета организации на 1916 год составила 49 650 рублей[1285]. Симферопольский женский клуб сообщал о создании «очага» для детей работающих женщин, о работе в госпиталях, о призрении семей фронтовиков и пошиве белья для армии[1286].

В результате войны положение женщин в структуре общества сильно изменилось. Стала иной доля женщин в общественном производстве: женщины занимали мужские места в тяжелой промышленности, на транспорте, в телеграфном ведомстве. Был востребован труд женщин с высшим образованием: инженеров, врачей, агрономов, преподавательниц. В 1915 году женщины получили доступ к высшему университетскому образованию, который, впрочем, оказался временным. В деревне выросла роль крестьянки, так как вся ответственность за хозяйство легла на ее плечи.

В дискуссии о самозащите женщин, развернутой на страницах «Женского вестника», зазвучала мысль о важности сохранения этих позиций после войны. А. Антипова так изложила общие настроения той поры в «Женском вестнике»:

Старый мир, мир исключительно мужского господства во всех областях жизни постепенно остается позади, и человечество стоит уже на пороге нового мира, мира совместной деятельности мужчины и женщины на благо общего будущего[1287].

Несмотря на войну, проблема избирательных прав все так же стояла в повестке дня женских организаций. Так, по мнению столичных феминисток, озвученному М. Л. Вахтиной и А. А. Кальманович, именно получение равных избирательных прав было истинным путем самозащиты женщин и сохранения их позиций. На заседании «Вз.-благ. общества» 7 ноября 1914 года Шабанова подошла к этой же мысли так:

Я решилась просить вас как единомышленниц собраться сегодня и поговорить о возможности слить наш женский вопрос, наши справедливые притязания с современной действительностью <…> Да, верно, русская женщина <…> проявляет себя как истинная гражданка, ее всюду приглашают, с ней всюду считаются потому, что теперь она нужна, – но ее держат все-таки в узде, под началом мужчин и, где можно принизить, не стесняются[1288].

В 1915–1916 годах требования политических прав женщин были актуализированы равноправками в отношении выборов в городские и земские самоуправления. Равноправки отслеживали законотворческую работу Государственной Думы, в частности обсуждение возобновленного в Думе законопроекта о волостном земстве. Теперь они требовали не только избирательных прав для женщин, что уже присутствовало в первом законопроекте, проваленном Государственным Советом, но и права занимать в волостных земствах выборные должности. На очереди была реформа Положения о городском самоуправлении, и женские организации были начеку.

В 1915 году «Вз.-благ. общество» разослало в столичные и губернские городские думы заявление с требованием предоставить женщинам право голоса в грядущих в феврале 1916 года выборах в городские думы. Заявление сопровождалось внушительным отчетом о работе женских организаций в военное время. Другим важным доводом было то, что женщины платят подати наравне с мужчинами и соответствуют другим требованиям ценза[1289].

В начале 1916 года Клуб Женской прогрессивной партии послал ходатайство в Государственную Думу и Министерство внутренних дел, в котором утверждалась необходимость предоставления женщинам избирательных прав в волостные земства и городские думы. Известно, что Симферопольский женский клуб также выступил с заявлением, требуя участия в местных выборах. Надо полагать, и другие провинциальные женские организации поддерживали это требование.

Вопрос об изменении городового положения, обсуждавшийся весной 1916 года в Совете министров, встретил полное понимание в вопросе предоставления прав женщинам. Тем не менее выборы в городские думы в феврале 1916 года прошли без женщин.

В дни выборов в Петрограде активистки женских организаций обходили в районах женщин, наделенных правом передачи голоса по имущественному цензу, и агитировали их участвовать в выборах. Этой цели был посвящен ряд митингов и собраний: например, митинги 12 января 1916 года под председательством А. Н. Шабановой и 12 февраля 1916 года на Калашниковской бирже, на котором выступили А. В. Тыркова и С. В. Панина.

Петроградский женский клуб, Клуб Женской прогрессивной партии, «Вз.-благ. общество», Лига равноправия и «Петроградское общество женщин-юристок» обратились с общим воззванием к женщинам, имеющим избирательный ценз:

В силу устаревшего избирательного закона вы не можете голосовать лично, хотя вы и платите одинаковые с мужчинами налоги и подати. Но вам дано право передать свой голос ближайшим родственникам. Воспользуйтесь же этим правом в уверенности, что в недалеком будущем женщины будут участвовать на равных правах в городском самоуправлении. Выдавайте доверенности <…> и уполномочивайте их голосовать за кандидатов прогрессивных избирателей[1290].

Женские избирательные права опять стали постоянной темой как акций женских организаций, так и политического дискурса вообще. 18 ноября 1916 года состоялось открытое для публики собрание Лиги равноправия женщин под названием «Чего ждет русская женщина?», в котором, помимо ораторов-феминисток (М. Н. Маргулиес-Аитова, П. Н. Шишкина-Явейн), выступили известные политические деятели: депутаты А. М. Александров, Ф. И. Родичев, А. И. Шингарев.

Женское избирательное право уже перестало восприниматься общественностью как радикальное новшество. Еще совсем недавно историк С. М. Соловьев назвал его разрушительной инновацией, которая подорвет «основу цивилизации»[1291], а профессор права А. Эсмен считал, что требование женских прав «противно инстинктивному чувству всего цивилизованного мира»[1292]. К середине 1910‐х годов ситуация существенно изменилась и требования равноправок предоставить женщинам избирательные права в местное самоуправление и тем самым «влить свежую кровь в жилы политического организма»[1293] разделялись городской думской общественностью и были услышаны законодателями. 21 февраля 1917 года комиссия Государственной Думы приняла решение об изменении «Положения о выборах гласных городских дум» и включении женщин в число избирателей[1294].

Общественно-политический и экономический кризис, разразившийся в России во второй половине 1916 года, получил логическое завершение в начале 1917 года. Население страны, доведенное до отчаяния войной, не хотело больше мириться с развалом экономики, ростом цен, гибелью близких, неспособностью правительства навести порядок в стране. Повсеместно ширилось забастовочное движение, вспыхивали волнения крестьян и солдат. Власти лихорадочно искали выход из создавшегося положения. 23 февраля (8 марта) 1917 года в столице начались волнения, которые переросли в революцию. По общему признанию историков, волнения были вызваны продовольственными трудностями, равнодушием и произволом властей. По мнению С. В. Кулешова и О. В. Волобуева, в этой ситуации «большую активность проявили женщины-работницы, с особой остротой переживающие невзгоды и жертвы войны»[1295]. В этот день по Невскому проспекту к Петроградской городской думе прошла демонстрация с требованием хлеба и равноправия женщин, инициированная работницами Выборгской стороны. К колонне по мере ее продвижения присоединялись «уставшие от очередей женщины»[1296]. Стоит заметить, что текстильщицы Выборгской стороны отметили День женской солидарности митингом и демонстрацией, нарушив тем самым рекомендацию Петроградского ЦК партии большевиков «воздержаться от самостоятельных действий»[1297]. Уровень самосознания работниц к 1917 году существенно вырос: женщины-работницы уже видели свои специфические проблемы как одной социальной группы. Для достижения своих целей они предпринимали самостоятельные действия и вышли из «тени великой борьбы пролетариата», где, по мнению Александры Коллонтай, должно было находиться женское рабочее движение.

26 февраля 1917 года император распустил Государственную Думу. Депутаты образовали Временный исполнительный комитет Государственной Думы во главе с М. В. Родзянко. 27 февраля радикальная оппозиция сформировала свой орган – Совет рабочих и солдатских депутатов. 2 марта было создано Временное правительство. Император Николай II отрекся от престола. Перед Временным правительством встала задача чрезвычайной важности – переустройство России на демократических началах.

Мезоуровень. Введение всеобщего избирательного права. Манифестация женщин

Первый день революции – женский день, день женского рабочего Интернационала. Слава женщине! Слава Интернационалу! <…> День женского Интернационала привел к революции, и революция останется верна этому дню…

Правда. 2 марта 1917 года

На события февраля откликнулись все женские издания. Со страниц «Женского дела» зазвучал призыв: «Гражданки, требуйте участия женщин в Учредительном собрании. Требуйте предоставления женщинам гражданских и политических прав. Требуйте равной оплаты женского труда с мужским. Требуйте охраны материнства и детства»[1298].

Мария Покровская, приветствуя Февральскую революцию, поздравила всех с обретением свободы и выразила свою обеспокоенность:

Неужели теперь, в этот торжественный <…> час, когда Россия стоит на пороге нового государственного строительства <…> русским женщинам придется тратить свои силы на борьбу за свои права, те силы, которые столь нужны теперь для созидательной работы? <…> Мы отказываемся верить, что в столь великую минуту старина опять возьмет верх <…> Русская женщина должна принять участие в Учредительном собрании, должна иметь равное с мужчиной право голоса в народном представительстве. В этом залог лучшего будущего России[1299].

3 марта учительницы и курсистки Петрограда обратились к Совету рабочих и солдатских депутатов с требованием признать политическое равноправие женщин, редакция «Женского вестника» послала заявление министру юстиции А. Ф. Керенскому. Московские курсистки также обратились к Керенскому, и он ответил им «полным согласием» с их требованиями на заседании комитета общественных организаций. 4 марта женские организации столицы послали Временному правительству заявление с требованием политического равноправия женщин.

Уже в первые дни после Февральской революции делегатки от Лиги равноправия женщин – самой крупной и разветвленной женской организации к 1917 году, – неоднократно встречались с лидерами Совета рабочих и солдатских депутатов по вопросу избирательных прав женщин. При этом феминистки по какой-то причине игнорировали другую ветвь власти – Временное правительство. Возможно, это был результат усвоения марксистской идеи об особой революционности пролетариата. Но, как оказалось, Совет рабочих и солдатских депутатов был не готов на практике выполнить программные установки своей партии.

Отказ в немедленном (по требованию Лиги) предоставлении женщинам политических прав мотивировался пресловутым консерватизмом русской крестьянки, перекладывался на обсуждение в Учредительном собрании.

В декларации Временного правительства от 3 марта 1917 года его задачи и главная цель звучали так:

<…> 3. Отмена всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений. 4. Немедленная подготовка к созыву на началах всеобщего, равного, тайного и прямого голосования Учредительного собрания, которое установит форму правления и конституцию страны <…> 6. Выборы в органы местного самоуправления на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования[1300].

Об отмене ограничений в пользовании гражданскими правами для женщин не было сказано ни слова.

«Когда речь заходит о правах, то под словом „всеобщее“ мужчины подразумевают только самих себя», – прокомментировала ситуацию Мария Покровская[1301].

Таким образом, первый акт Временного правительства, закладывающий основу избирательной системы России и содержание избирательных прав ее граждан, игнорировал женщин.

Подтверждались худшие прогнозы лидеров движения, предсказывавших, исходя из анализа опыта Западной Европы, что автоматического распространения политических прав на женщин не последует даже в момент кризиса государственности и формирования новых властных структур. Декларация Временного правительства послужила мобилизующим фактором для женских организаций, окончательно привела к пониманию того, что «именно теперь, при создавшемся положении, Лига должна добиваться прав для русской женщины с еще большим напряжением энергии»[1302].

Организацией, которая в момент кризиса государственности сумела возглавить коллективные действия всего движения по достижению политических прав женщин, и стала Лига равноправия женщин. Ее мобилизационная политика и пропагандистская деятельность создали такие организационные возможности, которые сделали эту миссию успешной.

4 марта 1917 года, на следующий день после публикации Декларации, Лига инициировала совместную, от нескольких женских организаций, резолюцию Временному правительству с требованием объявить «всеобщее, равное, прямое и тайное избирательное право без различия пола, вероисповедания и национальности».

В резолюции говорилось:

В торжественные дни великого народного освобождения, горячо переживая общую радость, Российская лига равноправия женщин, к глубокому своему изумлению, не нашла в программе деятельности Временного правительства упоминания об устранении несправедливостей старого строя, угнетавших целую половину населения России – русских женщин. Опасаясь, что всякие недомолвки могут повести к нежелательным толкованиям, Российская лига равноправия женщин требует:

1) Чтобы к словам: предложена немедленная подготовка Учредительного собрания на началах всеобщего, равного, прямого и тайного голосования (пункт 4 программы) было добавлено: и без различия пола, а к словам: отмена всех ограничений – сословных, вероисповедных и национальных (пункт 3) – и всех ограничений касательно женщин, ибо без этого не может быть полного обновления России[1303].

В ситуации изменившейся структуры политических возможностей произошел возврат к прежней демократической формулировке – к требованию бесцензового избирательного права для женщин, отступление от которого ранее было вопросом тактики.

Резолюция была вручена лично министру-председателю князю Г. Е. Львову, а также всем министрам правительства, председателю IV Государственной Думы М. В. Родзянко. Текст выслали и исполкому Совета рабочих и солдатских депутатов.

На встрече делегации равноправок с князем Г. Е. Львовым, последовавшей за подачей резолюции, министр-председатель категорически отказался что-либо менять в программе, упирая на то, что Декларация уже стала достоянием гласности. Только после долгих и трудных переговоров он согласился поставить ее на повторное обсуждение правительства.

Другая ветвь российской власти – Совет рабочих депутатов – и вовсе негативно отнеслась к поставленной проблеме. В связи с этим 9 марта Клуб Женской прогрессивной партии и «Общество женщин-юристок» направили Совету протест.

Не теряя времени и темпа, Лига равноправия развила активную деятельность по мобилизации «женских масс». Тиражом 35 тысяч экземпляров было напечатано воззвание к женщинам с предложением объединиться «по районам и профессиям» «во имя борьбы за политическое освобождение женщины». Воззвание распространялось максимально широко. Мобилизация проводилась тотальная: в высших женских учебных заведениях, женских организациях, мастерских, на фабриках и заводах, среди прислуги и просто на улице. Особенно успешной формой работы в Петербурге были митинги, как собственные, так и проводимые Лигой в районных обывательских собраниях. В газетах печаталось расписание женских митингов:

Женщины, настало время заявить о своих правах, идите на митинги:

Среда, 8 марта в 7 час. веч., Невский пр., 110, столовая Рос. лиги равн. жен.

Четверг, 9 марта, Вас. остр., 10 лин., в 6 час. веч., Бестужевские курсы.

Пятница, 10 марта, в 6 час. вечера, Забалканский пр., 5, столовая Рос. лиги равнопр. жен.

Воскресенье, 12 марта, от 10½—12½ час. утра, зал Городской думы[1304].

По воспоминаниям члена Лиги Ольги Закуты,

успех митингов был очень велик, в некоторых местах приходилось в один и тот же вечер 3 раза освобождать зал от публики, чтобы дать возможность ожидавшим на улице послушать ораторов[1305].

В итоге вокруг Лиги объединилось около 90 женских организаций и групп, часть из которых были пролетарскими:

<…> толпы женщин осаждали помещение Лиги от утра до поздней ночи. Беспрерывно происходили совещания разных групп женщин <…> Из провинции стали поступать телеграммы с выражением солидарности <…> В провинции отправлялся соответствующий материал с указанием плана деятельности, имеющаяся литература и т. д.[1306]

Таким образом, провинция поддержала инициативу Лиги через ее отделения.

В воскресенье, 19 марта 1917 года, в здании Петроградской городской думы состоялся городской женский митинг, а затем грандиозная манифестация женщин, насчитывавшая, по подсчетам прессы, около 40 тысяч человек, проследовала к Государственной Думе для получения ответа на поданную 4 марта резолюцию. Извещение о готовящейся женской акции было вручено всем министрам Временного правительства, председателю Государственной Думы, послано в исполнительный комитет Совета рабочих и солдатских депутатов.

Колонна шла под звуки «Марсельезы». С красными флагами соседствовали феминистские лозунги: «Место женщины – в Учредительном собрании!», «Избирательные права – женщинам!», «Работницы требуют избирательных прав!», «Женщины-работницы требуют голоса в Учредительном собрании!», «Без участия женщин избирательное право не всеобщее!», «Свободная женщина в свободной России!», «Женщины, объединяйтесь!»[1307]

В своем дневнике З. Гиппиус написала:

Весенний день, не оттепель – а радужное таяние снегов. Часа два сидели на открытом окне и смотрели на тысячные процессии. Сначала шли «женщины». Несметное количество; шествие невиданное (никогда в истории, думаю). Трое очень красиво ехали на конях. Вера Фигнер – в открытом автомобиле. Женская цепь вокруг[1308].

Участница событий Закута так описывает шествие:

Впереди – женщины-амазонки на лошадях для поддержания порядка и большое знамя «Российская лига равноправия женщин» и 2 оркестра музыки. Посредине шествия окруженный слушательницами Бестужевских курсов автомобиль, в котором была одна из крупнейших борцов за свободу России – Вера Николаевна Фигнер в сопровождении председательницы совета Российской лиги равноправия женщин П. Н. Шишкиной-Явейн. По пути шествия от Городск. думы к Государств. Думе огромные толпы народа приветствовали манифестанток и В. Н. Фигнер, забрасывая ее цветами и выражая сочувствие женскому движению возгласами: «Да здравствует равноправие женщин». Наблюдение за порядком шествия, охрану спокойствия в городе в это время взяли на себя некоторые женские организации, создав отряды милиционерок[1309].

Состав участниц был представлен всеми городскими классами и группами женского населения Петрограда: это были «фабричные работницы, женщины-врачи, больничные сиделки и писательницы, горничные и курсистки, телеграфистки и сестры милосердия»[1310].

Стратегия рекрутирования среди женщин различных социальных классов, сословий и групп, «положений и состояний», которую российские равноправки проводили на протяжении всей своей деятельности, дала результат 19 марта, когда на улицы Петрограда вышло более 40 тысяч женщин с требованием политических прав. Работницы поддержали эту феминистскую акцию.

Равноправки всегда уделяли особое внимание привлечению в движение работниц. Эта стратегия рекрутирования была определена собственно идеологией феминизма, и ее начали проводить еще на первом этапе движения в форме благотворительности. В той или иной степени, в силу своих организационных, технических и материальных возможностей, все без исключения женские организации создавали общее поле взаимодействия с «женщинами неимущих групп». Женская прогрессивная партия концентрировала свои усилия на защите прав проституток, Союз равноправия и Лига равноправия женщин взаимодействовали с работницами, которые откликались на идею женского равноправия. Так, на Третьем делегатском съезде СРЖ еще в 1906 году констатировали, что группы Союза возникают среди работниц «легко и быстро»[1311]. Правда, последствия этого вовлечения были не совсем теми, какие виделись равноправкам. Как только группы работниц «сорганизовывались и объединялись на идее равноправия», как только пробуждалось их политическое сознание – они уходили в партийную работу. В этом сказывалась деятельность социал-демократов, которые вслед за феминистками обратили свое внимание на пролетарок и привлекали их к работе. Но тот же Третий делегатский съезд пришел к выводу, что «и в том, и в другом случае деятельность Союза имела большое значение в смысле пробуждения к политической жизни инертных масс»[1312].

В описываемый период Лига равноправия продолжала работу, исходя из идеи, что «движение феминистское и движение женщин-работниц если не совпадают, то, во всяком случае, у нас не противоположны», что «если не совместная, то параллельная борьба <…> возможна и необходима»[1313]. Предполагалось, что вопросы, которые ставит феминистское движение, находятся в полном соответствии с интересами работниц, так как уже «непоколебимо признано, что женщина-работница имеет свои особые, чисто женские интересы»[1314]. Деятельность либералок в рабочей среде, их тактика на повышение самосознания женщин-работниц, выражавшаяся в распространении грамоты и начальных знаний, в вовлечении в политические мероприятия на близкие работницам темы[1315], привели к выработке у них чувства ответственности за свою судьбу, к усвоению практики самостоятельного принятия решений. События 23 февраля 1917 года, когда работницы Петрограда вразрез с решением ЦК партии большевиков начали забастовку, празднуя свой женский день, может служить примером роста женского самосознания и политической воли в женской рабочей среде. Выработанная и усвоенная работницами солидарность послужила ресурсом как для рабочего движения, так и для феминистского. Именно работницы Петрограда придали массовость крупнейшей феминистской акции – манифестации с требованием политических прав для женщин 19 марта 1917 года.

Таким образом, Лига равноправия женщин, которая была инициатором и координатором манифестации, сумела провести массовую мобилизацию и объединить разрозненные группы, направила энергию протеста в конкретной политической ситуации в нужном русле, используя популярные идеи и символы. Одним из таких символов революции для женщин-пролетарок была уже упомянутая Вера Фигнер, которая приняла приглашение председательницы Лиги Шишкиной-Явейн возглавить шествие. Путь самой Фигнер в социалистическом движении начинался с деятельности в женских организациях, поэтому ее участие в женской манифестации не было случайным. Кроме того, по свидетельству внучки Шишкиной-Явейн, Н. И. Рощиной-Явейн, Фигнер и ее бабушка были давнишними приятельницами[1316].

От имени манифестанток в здание Государственной Думы и вошли Фигнер и Шишкина-Явейн. Они обратились к председателю Совета рабочих и солдатских депутатов Н. С. Чхеидзе и товарищу председателя М. И. Скобелеву с вопросом, как те относятся к избирательным правам женщин, объяснив, что этим вопросом интересуются несколько тысяч женщин, которые ждут на улице. Чхеидзе и Скобелев заявили, что они должны посоветоваться с Исполнительным комитетом. После продолжительного отсутствия к манифестанткам вышел Скобелев и от имени Совета заверил присутствующих в поддержке их устремлений.

Однако речь Скобелева не удовлетворила присутствующих. Они потребовали выхода к ним полномочных представителей власти – председателя Совета рабочих и солдатских депутатов Чхеидзе и председателя Государственной Думы М. В. Родзянко. Чхеидзе выйти отказался. Тогда отношения власти и манифестанток перешли в стадию конфронтации: демонстрантки заявили, что не уйдут до тех пор, пока не получат четкого ответа на вопрос, который так остро интересует миллионы русских женщин. Чхеидзе вышел. Шишкина-Явейн обратилась к нему с речью, в которой она, в частности, заявила:

Мы убеждены в своем неотъемлемом праве быть равными в новой свободной России, на создание которой мы отдали все, что могли. А между тем в принципах, положенных в основу будущего правления, провозглашена отмена всех ограничений сословных, вероисповедных и национальных, но забыта отмена всех ограничений, касающихся женщин. Предложен созыв Учредительного собрания на началах всеобщего, прямого, равного и тайного голосования, но забыли упомянуть одинаковое право для мужчин и женщин… И вот, помня заветы наших заграничных сестер, мы пришли сказать вам, что русская женщина требует себе человеческих прав, ей, неотъемлемо как человеку принадлежащих, что Учредительное собрание, на котором будет представлена только одна половина населения, никоим образом не может считаться выразителем воли всего народа, а только половины его[1317].

В ответной речи Чхеидзе заявил, что пролетариат не может допустить, чтобы женщины свободной России оставались бесправными рабами, и будет бороться за женское равноправие. Речь его была встречена выкриками: «С кем? С кем еще надо бороться?» Затем появился Родзянко, и все началось сначала: речь Шишкиной-Явейн – ответ Родзянко. На этот раз председательница Лиги ультимативно сформулировала требования присутствующих: «Нам не надо благожелательных обещаний, довольно их! Нам нужен официальный и ясный ответ <…> Мы не уйдем отсюда, пока не получим ответа»[1318]. Родзянко выразил свою поддержку и посоветовал обратиться к главе исполнительной власти министру-председателю князю Г. Е. Львову. Очередная депутация отправилась ко Львову и получила ответ, что Временное правительство под всеобщим правом понимает и избирательные права женщин в том числе. Часть манифестанток в это время дебатировала внутри Таврического дворца с его посетителями и охраной. Взаимопонимания с матросами и солдатами не случилось.

На следующий день общее собрание Лиги равноправия женщин приняло резолюцию считать отныне русскую женщину полноправной и свободной гражданкой.

«Свободу еще придется создавать…»[1319] – пророчески отреагировала Покровская в своем журнале. Создание свободы проходило через новые коллективные действия.

21 марта 1917 года делегация равноправок[1320] вновь встретилась с министром-председателем. Князю Львову было передано заявление, в котором выражалась уверенность, что правительство признает права женщин на участие в выборах всех уровней, в том числе в Учредительное собрание. Министр-председатель от имени правительства поблагодарил делегаток и подтвердил их требования.

26 марта 1917 года газеты вышли с сообщением, что Учредительное собрание будет созвано на началах всеобщего, без различия пола, прямого, равного и тайного голосования.

Весна 1917 года стала временем практической работы по проведению в жизнь идей о демократическом переустройстве общества. Одним из главных требований этого времени была ликвидация старой цензовой системы выборов в земские учреждения и городские думы и допуск к ним той части населения, которая была до этого от выборов отстранена. Так, в органах местного самоуправления начались процессы демократизации: стали создаваться фракции по партийной, сословной, профессиональной принадлежности. Женщины искали свое место в этих процессах.

Московское отделение Лиги равноправия провело 5 апреля 1917 года экстренное собрание, на котором обсуждались проект реорганизации Лиги и доклад для комитета общественных организаций и для Совета рабочих депутатов. Тогда же были выбраны делегатки на делегатский съезд Лиги равноправия.

Московские курсистки 8 апреля 1917 года через «Русские ведомости» потребовали равных политических прав. 12 апреля петербургские медички последовали их примеру.

15 апреля 1917 года правительство приняло постановление «О производстве выборов гласных городских дум, об участковых городских управлениях»[1321], в котором объявлялось об избирательных правах в городские думы всех граждан обоего пола, достигших 20 лет, без различия национальности и вероисповедания. Гласные должны были быть избраны по пропорциональной системе до 1 января 1919 года. Первые в России женщины-гласные появились в апреле 1917 года в Вологодской думе, это были две представительницы женского комитета[1322].

27 апреля 1917 года Временное правительство сообщило в «Русских ведомостях», что выработаны и в ближайшем времени будут приняты и опубликованы «Постановление о волостном земстве» и «Положение о выборах в Учредительное собрание» на основе всеобщего, без различия пола, прямого, равного, тайного голосования[1323]. 21 мая 1917 года правительство приняло и «Положение о волостном земстве», которое вводило волостное земство во всех земских губерниях. На них перешли обязанности, исполняемые волостными правлениями.

Так весной 1917 года реализовывались возможности демократического развития России, полученные страной после падения монархии. Перед всем населением России – в том числе перед женщинами – открылись возможности участия в политической жизни.

Всероссийский делегатский женский съезд (7–8 апреля 1917 года)

Признание за женщинами избирательного права потребовало от феминисток новой тактики. Для ее разработки в Москве собрался делегатский съезд, созванный Лигой равноправия женщин, на который было делегировано 70 представительниц женских организаций. Среди организаторов были Е. Н. Щепкина, П. Н. Шишкина-Явейн, М. А. Чехова, М. К. Бурдакова, З. А. Домашнева.

На съезде были подняты многие проблемы женского движения. С. А. Тюрберт говорила о предвыборной кампании, С. Л. Шабад (отделение Лиги равноправия в Вильно) – о целях Всероссийского республиканско-демократического женского союза, Е. В. Горовиц и Е. В. Выставкина – о поднятии самосознания широких женских масс. Меньшевичка А. Аксельрод выдвинула предложение о создании платформы, на которой была бы возможна совместная работа союза женских организаций и партии меньшевиков. Е. В. Выставкина ратовала за создание профессиональных женских союзов. М. Чехова призывала женские организации объединиться в Республиканский союз демократических женских организаций и выработать новую совместную тактику, определиться со стратегическими задачами. Е. Д. Кускова выразила беспокойство по поводу отсутствия декрета о предоставлении женщинам избирательных прав в Учредительное собрание.

Основные проблемы, стоявшие перед движением, были сформулированы на съезде следующим образом:

Как получить юридические гарантии под декларированные избирательные права женщин?

Как организовать систему продвижения женщин во властные структуры?

Какие предпринять акции (коллективные действия) для решения названных проблем?

По первому вопросу докладывала Чехова. Она предложила съезду принять резолюцию, по которой каждая женщина была обязана принять «горячее участие» в выборах в местное самоуправление и Учредительное собрание[1324]. Чехова предлагала женщинам два пути политической самореализации: в партийных структурах и в женских организациях.

Партийный путь в резолюции предлагал женщинам выяснить «свою политическую физиономию», вступить в соответствующую партию и создать в ней женскую группу. Внутрипартийные женские группы, таким образом, должны были появиться «во всех партиях и во всех городах» и объединиться «из политических соображений» в блоки с непартийными женскими организациями. По мысли Чеховой, так будет осуществляться взаимодействие партийных и беспартийных женщин, будет создана внепартийная коммуникативная сеть женщин, при помощи которой можно будет строить единую политику по продвижению женщин во вновь создаваемые властные структуры.

Всем женщинам, которые были членами партий, в резолюции предлагалось добиваться партийных решений по обязательному включению женщин в выборные партийные списки. Через женскую сеть Чехова предлагала согласовывать кандидатуры женщин – кандидатов в депутаты, стоящих в партийных списках, для обеспечения им поддержки со стороны широкой женской общественности. Резолюция Чеховой была «принята к сведению».

Съезд принял обращение к Временному правительству:

Ввиду отсутствия особого декрета о предоставлении женщинам избирательного права в Учредительное собрание, что вызывает у многих в связи с этим нежелательные сомнения и тревоги, как это явствует из сообщений с мест, Всероссийский делегатский женский съезд постановляет обратиться к Временному правительству с заявлением о необходимости опубликования такового[1325].

Кроме того, на съезде были приняты резолюции о единении женских сил и о выработке к началу мая политической платформы. Был также утвержден созыв Второго делегатского съезда в мае 1917 года[1326], а также одобрена резолюция о вхождении представительниц женского движения в «комиссию по выработке наказа представителей общественных организаций»[1327].

В отношении комиссии еще ничего не было точно известно, но вхождение в нее, как предполагали делегатки съезда, позволило бы участвовать в разработке избирательного закона в Учредительное собрание. Это требование было для них принципиальным: «в комиссию представителей общественных организаций <…> должны быть приглашены женщины»[1328].

Как оказалось, меры предосторожности были не напрасными. 25 мая 1917 года с целью обсуждения нового избирательного закона было открыто «Особое совещание для изготовления проекта положения о выборах в Учредительное собрание». Помимо юристов, в него вошли «политические и общественные деятели главных политических течений страны»[1329], среди которых, после обращения делегатского женского съезда, появились две представительницы от женского движения.

Результатом деятельности Особого совещания явилось «Официальное положение о выборах в Учредительное собрание», утвержденное Временным правительством 20 июля 1917 года и вступившее в силу 11 сентября 1917 года. В первом разделе первой главы «Общие положения» устанавливалось:

Учредительное собрание образуется из членов, избранных населением на основе всеобщего, без различия пола, и равного избирательного права, посредством прямых выборов и тайного голосования, с применением начала пропорционального представительства[1330].

Во второй главе «Об избирательных правах», в п. 3 было также зафиксировано, что «правом участия в выборах в Учредительное собрание пользуются российские граждане обоего пола, коим ко дню выборов исполнится 20 лет»[1331].

Инновационность российского избирательного закона заключалась в сведении к минимуму ограничений, принятых в других «конституционных» государствах. Так, избирательные права женщин к 1917 году были введены только в Австралии, Дании, Новой Зеландии, Норвегии и Финляндии, а также в некоторых американских штатах. На страницах либеральной прессы введение женского избирательного права в России оценивалось как новшество, которое «можно только приветствовать» и которое является «достоянием очень немногих государств – пионеров в области культурных достижений»[1332].

Первые всеобщие бесцензовые выборы

Летом 1917 года общественно-политическая борьба обострилась: в июне – августе в России впервые прошли выборы в городские думы на основе всеобщего голосования[1333].

Предвыборную ситуацию использовали как политические партии, так и общественные организации, стремившиеся повлиять на положение дел на местах и в государстве в целом. Партии развернули агитационно-пропагандистскую работу и издавали множество плакатов, листовок, воззваний. Выборы в Петрограде и Москве проводились в мае – июне 1917 года. Ажиотаж был высок, поскольку все понимали, что ход столичных выборов окажет существенное влияние на прохождение выборов в регионах; власти обеих столиц делали все для того, чтобы выборы прошли организованно и образцово.

27–29 мая 1917 года состоялись выборы в районные думы Петрограда, в которых впервые приняли участие женщины. Приведенные ниже данные неполные, но дают представление о постановке в партиях вопроса о женском участии в выборах. Эти данные были собраны М. И. Покровской по десяти районам города. В кадетском списке было 80 женщин, что составило 12% общего числа кандидатов от партии; блок социалистов (кроме большевиков) поддержал 81 женщину (7%); большевики и интернационалисты выдвинули 55 женщин (10%); радикальные демократические партии – 12 (5,5%). Лига равноправия была единственной женской организацией, которая сформировала собственный избирательный список: в него входили 50 кандидатов, 35 из которых были женщинами (70%)[1334].

Покровская, проанализировав партийные списки, пришла к выводу, что партии не слишком озаботились проведением женщин в гласные. Больше всего женщин в первой половине списка было у кадетов, за ними шли большевики. Но важно отметить, что были женщины, которые стояли на первом месте в партийных списках: это была С. В. Панина у кадетов, А. М. Коллонтай и З. И. Лилина-Радомысльская – у большевиков, А. К. Чернова – у эсеров.

По мнению Покровской, женщин-гласных было избрано очень мало и рассчитывать на их влияние на городскую политику не приходилось. Например, в районную думу Литейной части Петрограда было избрано 63 гласных, из них 5 женщин: А. С. Милюкова, А. Н. Шабанова и О. К. Нечаева прошли по кадетскому списку, Э. М. Зиновьева-Дейч – от социалистического блока и Д. З. Шишкова – от большевиков. Единственный выход из такой ситуации Покровская видела в том, чтобы по примеру Лиги равноправия формировать собственные списки и проводить своих кандидатов самостоятельно.

20 августа 1917 года состоялись выборы в Петроградскую городскую думу, однако к этому времени уже наступило разочарование в деятельности районных дум. Это привело к тому, что только 30% горожан приняли участие в выборах. Женщины баллотировались практически от всех партий, объединений и блоков. Из общего числа кандидатов в гласные (1122 человек) 91 были женщинами, что составило 8,1%. 16 женщин баллотировались от кадетов, 17 – от большевиков, 12 – от меньшевиков, 12 – от эсеров, еще 10 – от трудовиков и Народной социалистической партии и других объединений. Стояли они преимущественно во второй части списков.

В результате выборов гласными Петроградской городской думы стало 10 женщин (из 200 человек), что составило 5%. Из них 4 были кадетками (из 42 депутатов от Партии народной свободы), 4 – большевичками (из 67 депутатов – членов Партии большевиков) и 2 – эсерками[1335].

О ситуации в провинции можно судить по Тверской губернии – единственной, по которой, благодаря исследованиям В. Н. Кулик[1336], имеются опубликованные данные. Женщины в партийных выборных списках Тверской губернии также составляли 5% и также стояли во второй части списка. По неполным данным, во время летних выборов 1917 года в Тверской губернии 19 женщин стали гласными и 22 – кандидатами городских дум[1337].

Выборы в Москве и Петрограде высветили важную тенденцию в настроениях российского общества – недовольство политикой Временного правительства и органами местного самоуправления, которое привело к «полевению» обновленного состава многих городских дум. Новые городские думы начали работать в чрезвычайно тяжелых условиях развала хозяйства и финансового кризиса. Многие думцы требовали немедленного прекращения войны, срочного решения острых социально-экономических вопросов, подготовки к выборам в Учредительное собрание, но их попытки по наведению порядка наталкивались на отсутствие финансовых возможностей и реальной власти. Так, Петроградская городская дума только в конце сентября 1917 года смогла рассмотреть бюджет на 1917 год. Расходы ее составляли 185 млн рублей, а доходы – чуть более 94 млн рублей[1338].

Определяющим фактором общественно-политической жизни России осенью 1917 года стал усугубляющийся общенациональный кризис. Россия стояла на грани финансовой катастрофы, угроза нависла над существованием самого государства. В обществе нарастала оппозиционность, укреплялись Советы рабочих депутатов, которые все больше претендовали на власть. Крестьяне устали ждать выборов в Учредительное собрание, которое должно было решить земельный вопрос.

Дата выборов в Учредительное собрание была перенесена: они были назначены на 12 ноября, а созыв самого собрания назначен на 27 ноября 1917 года. Отсрочка работы Учредительного собрания отодвигала решение жизненно важных для страны вопросов и вела к дальнейшей конфронтации в обществе, что способствовало развитию общеполитического кризиса и в конце концов привело к вооруженному восстанию в октябре 1917 года.

Создание Всероссийского женского совета

Решение Первого Всероссийского женского съезда о «желательности создания национальной женской организации» было возложено на устроительниц съезда – «Вз.-благ. общество». Попытки создать Совет неоднократно предпринимались А. П. Философовой и А. Н. Шабановой, но обстоятельства не благоприятствовали этому. Правительство отбивало все атаки равноправок: его интересам не отвечало появление организации, напрямую связанной с международным женским движением. В уставе Всероссийского женского совета на это прямо указывалось: «Организация имеет своей целью объединение женских обществ для взаимной поддержки и образует составную часть Международного женского совета, обладающего полной внутренней самостоятельностью»[1339]. В 1913 году Совет пытались зарегистрировать под названием «Всероссийское женское общество».

В новой ситуации нажим на правительство усилился. В 1915 году Московское отделение Лиги равноправия (председательница М. К. Бурдакова, вице-председатель Н. И. Лебедева, члены совета: М. А. Чехова, Е. А. Прудникова, Е. В. Виленц-Горовиц, С. М. Гордон, С. К. Исполатова, Л. А. Кускова, Т. В. Шогина; кандидаты в члены совета: С. Н. Асс, Н. М. Богословская, Н. А. Иорданская[1340]) получило разрешение на проведение женского съезда, центральным вопросом которого был вопрос объединения женских организаций страны.

23–25 апреля 1916 года в Москве вместо съезда состоялось совещание делегаток женских организаций, на которое прибыли представительницы обеих столиц, Киева, Харькова и Симферополя. На совещании обсуждались очередные задачи движения и формы его организационного объединения с целью согласования общей работы по вопросам равноправия. Совещание приняло обращение к женщинам России, призвав их объединяться во имя достижения избирательных прав и «полноправного участия женщин в прогрессе человечества»[1341]. Ввиду реформы земского и городского самоуправлений женские организации призывались к организации широкой пропагандистской кампании в пользу избирательных прав женщин. Резолюция обязывала их отстаивать интересы крестьянок – ходатайствовать о наделении последних избирательными правами в выборах в волостное земство. Для объединительной работы было избрано бюро из 9 человек.

Реализуя постановление апрельского совещания, группа женских организаций («Вз.-благ. общество», Женская прогрессивная партия, «Первое женское общество потребителей», «Общество вспомоществования сельскохозяйственных курсов», «Харьковское общество трудящихся женщин» и др.) подала на утверждение устав Всероссийского женского совета, открытого для всех легально существующих женских организаций и учреждений[1342]. В мае 1916 года Петроградское особое городское присутствие по делам об обществах и союзах в регистрации Совета отказало.

Собственно, никто не был против. Но Присутствие считало, что правила регистрации от 4 марта 1906 года не подходят для регистрации организации союзного типа и всероссийского уровня, и рекомендовало обратиться в Министерство внутренних дел. В министерстве считали, что, пока в организацию не вступили другие организации, она не является союзом и может быть зарегистрирована по упрощенной схеме в Присутствии. 29 октября 1916 года организации-учредители отправили письмо министру с просьбой решить этот вопрос.

15 марта 1917 года Министерство внутренних дел утвердило устав Всероссийского женского совета[1343]. 21 марта 1917 года в Петрограде в помещении «Вз.-благ. общества» состоялось учредительное собрание новой организации. Председательницей оргкомитета была избрана А. Н. Шабанова. Главной целью Совета была агитация населения по вопросу женского участия в выборах в Учредительное собрание. На эти нужды было собрано более 2 тысяч рублей[1344].

Исторически этой организации было отпущено мало времени. Весной – летом 1917 года активистки движения в качестве делегаток от Всероссийского женского совета вошли в избирательные комитеты на местных выборах. Одной из них была М. Покровская. Осенью Совет состоял уже из 30 организаций и в октябре 1917 года официально присоединился к Международному женскому совету[1345]. В 20‐х числах декабря 1917 года оргкомитет планировал провести в Петрограде съезд делегаток для выработки общей тактики женских организаций после революции, однако этому уже не суждено было случиться.

Борьба за женский электорат

Представительницы образованных классов с энтузиазмом восприняли новую роль избирательниц. 15 апреля 1917 года женщины получили активное и пассивное право на выборах в органы местного самоуправления, а 11 сентября 1917 года, так же как и мужчины, они стали политически правоспособными при производстве выборов в высший орган власти страны – Учредительное собрание. Открылся доступ ко всем профессиям, к должностям в системе местного самоуправления и к высшим государственным постам. Впервые женщина стала членом правительства. Графиня Панина, член ЦК кадетской партии, член Петербургского женского клуба и других общественных организаций, в мае 1917 года стала товарищем министра социального призрения, а с августа 1917 года – товарищем министра просвещения.

Женские организации перешли от оппозиции правительству к сотрудничеству с ним. Своими задачами они называли содействие установлению демократической республики и выборам в Учредительное собрание, а также создание в нем значимого женского представительства. Интеллигентки после первых выборов начали с энтузиазмом работать в городских и районных думах, возобновили неосуществленные женские проекты «эпохи бесправия». В Харькове наконец открыли высшие женские сельскохозяйственные курсы, в Твери – педагогический институт.

Но появилась новая проблема: электоральная политика имела свои правила игры, которые еще только предстояло освоить женщинам.

Первые выборы показали, что реакция «женских масс» на избирательное право не была единодушно восторженной. Женщины не всегда понимали, что именно дает им избирательное право и что благодаря ему может измениться. Безграмотные крестьянки шли на выборы со слезами, сокрушаясь, что настали последние времена, так как их заставляют ставить «антихристовы кресты». Подавляющее большинство российских женщин не имели не только политического опыта, но и плохо представляли спектр политических партий, их идеологическую направленность и, конечно, не имели политических убеждений.

Стало ясно, что предстоит огромная, ни с чем не сравнимая работа.

Каким будет политическое лицо женщины-избирательницы, как оно будет сочетаться с женскими интересами и с женской жизненной стратегией? Было очевидно, что политические симпатии работниц, крестьянок, солдаток, интеллигенток расходились.

После получения женщинами права голоса между партиями началась буквально драка за женский электорат, который являлся значимым ресурсом для продвижения собственной партии. Структура и сети женского движения были удобны для организованного влияния на определенные группы женщин, а женское движение и женские интересы стали разменной монетой в этой игре по-крупному старых политических противников. Главными игроками в борьбе за женский электорат оказались большевики и кадеты.

Несмотря на пренебрежительное отношение к работе с «женскими массами», большевики поняли, что на выборах голос каждой работницы, каждой кухарки, прачки и посудомойки будет равен голосу капиталиста, профессора, чиновника. Возможно, известная фраза Ленина, что каждая кухарка будет управлять государством, была откликом на злобу дня и отсылала к профеминистским настроениям работниц Петрограда и других крупных промышленных городов.

Весной 1917 года большевики начали работать с пролетарками через фабрично-заводские комитеты и профсоюзы. 13 марта 1917 года на заседании Петроградского комитета большевиков В. Слуцкая, ранее избегавшая работы с женщинами и отказавшаяся в свое время принять участие в женском съезде по «идейным» соображениям, предложила создать бюро работниц при Петроградском комитете, возобновить издание журнала «Работница», печатать листовки и брошюры с разъяснением программы партии по «женскому вопросу». Предложение было принято, и в дальнейшем бюро работниц при Петроградском комитете РСДРП(б) создавало женские комиссии при райкомах в Петрограде и Москве и пресекало любые попытки создания самостоятельных женских организаций. Бюро также создало свою агитаторскую группу и регулярно инструктировало ее.

Воссозданная в мае 1917 года «Работница» собирала в своей редакции представительниц предприятий и профсоюзов на политбеседы. Члены редколлегии выезжали на фабрики и заводы для выступления на собраниях, проводили специальные женские митинги и создали свою школу для подготовки кадров в «женском вопросе».

Пропагандистская работа среди женщин велась также через газету «Правда» и московский журнал «Жизнь работницы». Коллонтай издала брошюру «Работница-избирательница». В апреле 1917 года большевики устроили женскую конференцию в Выборгском районе Петрограда, тогда же был создан комитет солдаток при солдатской секции Петросовета, в июне образовался Союз солдаток. Подобные организации затем появились и в других крупных городах. Большевики активизировали агитацию среди пролетарок, продвигая понятные и близкие им требования мира, хлеба, борьбы с дороговизной и стараясь приспособить их энергию и взрывной потенциал к ленинскому плану борьбы за власть. Но в то же время, как пишет Ирина Алферова, они

с маниакальным упорством противодействовали любым формам проявления политической и социальной самостоятельности женщин, даже в том случае, если она способствовала реализации их партийной программы[1346].

Например, РСДРП(б) отказалась поддержать самостоятельную организацию солдаток и прачек.

Именно поэтому их политика в отношении женщин зачастую отличалась противоречивостью и непоследовательностью не только в этот период, но и в дальнейшем[1347].

Меньшевики создали Центральное бюро по работе среди женщин. В 1917 году они издали 12 книг по женской проблематике, издавали журнал «Голос работницы». Меньшевики использовали для агитации профсоюзы, больничные кассы, фабзавкомы и союзы солдаток, практиковали проведение женских съездов, в том числе национальных.

Эсеры специализировались на работе с крестьянками и действовали через Крестьянский союз.

Апробированным оружием в борьбе социалистических партий с феминистским движением служила классовая рознь между женщинами и обвинение равноправок в преследовании своих классовых интересов. В прошлом народоволка, одна из основательниц партии эсеров, Е. К. Брешко-Брешковская утверждала, что женщины средних классов добились равных прав ради удовлетворения своего самолюбия:

вы остались глухи и не только сами не подходите к народу своему, вы даже не потрудитесь распространить издания, толкующие ясно и понятно то, к чему стремится ум народа[1348].

Эта критика была несправедлива. Как уже говорилось, русский феминизм отличался демократическим характером, и при том относительно небольшом числе образованных женщин, составляющих основу феминистского движения, российские равноправки сделали много для единения женщин разных социальных групп. Но в политической борьбе при бешеной конкуренции партий за женский электорат все средства признавались годными.

Кадетская партия продолжала поддерживать деятельность «своих» феминисток. Р. Стайтс, безусловно, прав: антифеминизм был мертв в этой среде в отличие от большевистской партии[1349]. Феминистки-кадетки, в свою очередь, активно продвигали идеи партии среди горожанок. С. В. Панина работала с солдатками Петрограда, А. С. Милюкова возглавляла агитационно-просветительскую комиссию, которая совместно с районными пунктами занималась обучением грамоте взрослых женщин и организацией для них дискуссий на политические темы. А. В. Тыркова написала брошюру «Освобождение женщины», которую затем опубликовали в издательстве Партии народной свободы.

Помимо этого, кадеты уделяли внимание проблемам женщин на своих общепартийных мероприятиях. Женская тема поднималась на собраниях в рабочих районах Петрограда и обсуждалась на обывательских митингах в центральных районах города.

Партия народной свободы записала в свой актив достижение избирательных прав женщин. Ее лидеры поднимали авторитет своей партии среди женщин, утверждая, что Россия идет впереди других стран в деле освобождения женщин именно благодаря усилиям кадетов – и так будет всегда, при условии их присутствия во власти.

Но нужно отдать кадетам должное: именно при поддержке Партии народной свободы женщины начали занимать реальные посты в органах власти на разных уровнях. Кадеты, особенно те, кто имел опыт работы в земствах, как никто другой знали возможности и достижения женской интеллигенции в решении социальных проблем.

Для равноправок, как и для всех участников политической борьбы, весна и лето 1917 года были горячей порой. Нужно было научить женщин пользоваться открывшимися преимуществами, привить вкус к выборам, определить свое политическое лицо, а кроме того, включить женские имена в избирательные списки и продвинуть своих кандидаток. Вместе с тем равноправки пытались отстаивать интересы своей группы в торге с партиями, которые стремились увеличить собственный электорат за счет женщин.

Так, во время подготовки к выборам в органы местного самоуправления равноправки объезжали фабрики и заводы Петрограда с лекциями и беседами. Они организовывали женские митинги и собрания, участвовали в собраниях и конференциях политических партий, реализуя решение делегатского женского съезда апреля 1917 года об обязательном женском политическом участии. 26 марта 1917 года в Москве был организован большой феминистский митинг. В июле 1917 года А. В. Тыркова выступила на областной конференции эсеров в Петрограде. Летом 1917 года делегации от женских организаций выступили наблюдателями на выборах.

Пропаганда темы вхождения женщин в категорию граждан принесла свои плоды. Горожанки столиц и провинциальных городов посещали политзанятия, которые организовывали разные партии и общества, обращались в инстанции с просьбой открыть школы для изучения «нового строя» и для подготовки к выборам в Учредительное собрание. Политическая ориентация при этом, как правило, не играла решающей роли.

В новых условиях женское движение переживало подъем. Активизировались и политизировались женские организации, ранее не имевшие ничего общего с политикой, появились новые политические организации женщин: Женский союз помощи Родине, Союз женщин России, Союз женщин-республиканок. Женские организации оперативно откликались на события. Наряду с популярными политическими лозунгами, вроде «Земля и воля! Дезертирам земли нет!», они продвигали и свои. К примеру, тверские женские организации выдвинули лозунг: «Ружья и пулеметы – женщинам, ложки и кочерги – большевикам»[1350]. Смысл лозунга неясен. Очевидно, он связан с каким-то местным событием.

Наполнялось содержанием понятие «женское гражданство». Женщин-врачей и медсестер начали мобилизовывать наравне с мужчинами. Равноправки предложили ввести женскую трудовую повинность[1351]; предложение поддержали кадеты, эсеры и меньшевики, считавшие, что эта мера послужит серьезным подспорьем в решении проблем тыла и фронта.

Пропагандистские акции женского движения и обращение к женскому электорату всех политических убеждений способствовали развитию коллективной женской идентичности. Женщина вошла в формирующуюся политическую культуру как символ обновления страны. Категория гражданства была актуализирована и как женская категория в том числе. В политическом дискурсе того времени слова «женское», «женский» не были ни редкими, ни странными. Понятия «женское движение», «женские инициативы» и «женская кооперация», а также реально существующие женские банки, женские батальоны, женская милиция, женские газеты, съезды – во всем этом «женский» компонент теперь насыщался вполне реальным политическим смыслом и содержанием и имел политический вес.

Участие женщин в выборах в Учредительное собрание превзошло все ожидания. Так, в городах Московской губернии явка женщин составила 56%[1352].

Русское феминистское движение достигло своей главной цели. Феминистское движение страны стало конструктивной силой социальных изменений, что казалось под силу только партийным структурам с жесткой внутренней иерархией. Особо значимой оказалась роль Лиги равноправия женщин, которая сумела в критический момент провести массовую мобилизацию и, используя популярные идеи и символы (участие В. Фигнер, красные знамена), объединить разрозненные женские группы (порядка 90) и направить энергию протеста в нужное русло. Можно заключить, что превратить движение в конструктивную политическую силу оказалось под силу организации, обладающей идеологией и разработанной на ее основе программой, разветвленной структурой, отработанным репертуаром коллективных действий. Не в последнюю очередь произошло это, конечно, и благодаря лидерам Лиги, которые отслеживали изменение политических возможностей и действовали активно и адекватно на волне массового протеста.

Между тем очереди за хлебом становились длиннее, жизнь – тяжелее, а положение на фронте – трагичнее. Современник свидетельствовал, что весна русской свободы с ее экзальтацией и театральностью политических манифестаций ушла в прошлое. Революция не показала того, что в ней пытались разглядеть, – чудодейственного дара. Она быстро обнажила изнанку свободы – ограниченность и произвол. Изменение политических симпатий в обществе стало заметно к осени 1917 года, при этом мало что менялось в политике и экономике. Керенскому уже не верили, и неприязнь к коалиционному правительству была почти единодушной[1353]. Россия оказывалась в ситуации, из которой выход демократическим путем, с помощью демократических реформ, был уже невозможен.

Выводы

Цикл развития и результаты второго этапа движения

Женское и феминистское движение России прошло в своем развитии ряд этапов, траектория которых определялась внешними факторами, поскольку любое общественное движение является открытой системой, взаимодействующей с социальным и политическим окружением.

1‐я фаза второго феминистского этапа движения (1905) ознаменовалась постановкой и артикуляцией проблемы избирательных прав женщин. Протест был направлен против существующей политической системы в целом, и в частности – против бывших соратников по либеральному движению и деятелей социалистических партий, как не оправдавших надежд. Мир разделился на «мы» и «они». Определяющим моментом этого разделения явился признак пола и основанная на нем гражданская правоспособность.

2‐я фаза – разработка идеологии, в которой определялись пути решения проблемы через изменение норм права и воздействия на те властные структуры, в компетенции которых эта проблема находилась. В первую очередь – на Государственную Думу и Государственный Совет.

Отделить по времени процесс разработки идеологии и процесс переструктурирования старых женских организаций и создания новых, отвечающих задачам данного этапа движения, невозможно – эти процессы проходили практически одновременно. По сложившейся в российском женском движении тактике, каждая вновь возникающая проблема и задача движения получали свое структурное оформление.

3‐я фаза – рост движения. Характерными чертами этого этапа были инициирование коллективных действий против институтов существующей политической системы, против различных политических сил, и вместе с тем поиск союзников и развитие тактики дифференцированного рекрутирования сторонников во всех социальных группах, слоях, классах. Другим тактическим ходом было участие в коллективных действиях союзников, поддержка их акций и попытка институализироваться через признанные общественностью организации. В результате на волне массового политического протеста произошла радикализация движения.

4‐я фаза – достижение конкретных целей движения (1917), влияние на социальные изменения через изменение правовых норм электоральной политики и социальных институтов. В этот период русский феминизм достиг высокой степени институализации, одновременно с тем начало формироваться самостоятельное пролетарское женское движение (появление лидеров, организационных структур, самостоятельных коллективных действий).

Женское движение второго этапа носило специфический характер. Такие движения, по Г. Блумеру, имеют конкретные цели, и их результативность оценивается просто – через достижение заявленных целей. Более детальные критерии результативности и эффективности движений предлагает У. Гэмсон. В частности, он выделил два критерия успеха:

1) достижение заявленных движением целей;

2) формальное признание движения как законного представителя определенной социальной группы.

На основании этих критериев он выделил четыре возможных результата движения:

1) полный успех: цель достигнута, движение признано властями и оппонентами;

2) частичный успех по типу «кооптации»: движение признано, но цель не достигнута;

3) частичный успех по типу «упреждения»: цель достигнута, но движение оппонентами не признано;

4) поражение движения: цель не достигнута[1354].

Исходя из этих критериев, можно сделать вывод о полном успехе российского женского и феминистского движения. Его цели, выражавшиеся в достижении избирательных прав женщин, были достигнуты в максимальном объеме: россиянки получили бесцензовое избирательное право в органы власти всех уровней – от органов местного самоуправления до Учредительного собрания. При этом движение равноправок было легитимным в глазах власти и оппонентов.

В качестве условий, способствовавших успеху, следует назвать такие факторы.

1. Цель движения была поставлена узко и конкретно.

2. Организация, возглавившая движение, обладала разветвленной структурой, включая провинциальные отделения, которые:

а) сумели организовать поддержку заявленной цели движения среди широких слоев населения;

б) смогли создать группы поддержки в различных социальных институтах и властных структурах. Например, они заручились поддержкой депутатов Государственной Думы, которые стали проводниками идеи избирательных прав женщин в высшем законодательном органе страны.

3. Успешно проводилась тактика дифференцированного рекрутирования и стимулирования участия в движении женщин из разных социальных классов, слоев и групп.

4. Для проведения массовых коллективных действий в достижении цели движения было очень точно выбрано время – кризис легитимности власти.

Именно этот последний фактор – период социально-политических кризисов – особо выделяется Гэмсоном, и в данном конкретном случае он явился решающим.

В ситуации слома старой политической системы и формирования новой, в ситуации двоевластия российское общество в целом и новые структуры власти в частности оказались наиболее открыты к требованиям различных социальных групп. Одно крыло власти откликнулось на запрос части своего населения, движимое собственным политическим интересом в развивающемся противостоянии со своими политическими оппонентами.

Вместе с тем предложенные Гэмсоном такие слагаемые успеха, как осуществление внеинституциональных и насильственных действий, а также наличие жесткой иерархической структуры в руководящей организации движения, в данном случае не находят подтверждения. Мирные митинги и демонстрации женских организаций, политические дебаты с властью в ситуации баланса двух политических сил оказались более результативными, чем неинституциональные акты.

Представляется, что женское и феминистское движение сумело достигнуть столь впечатляющих результатов – Россия стала одной из первых стран, предоставивших женщинам всю полноту избирательных прав, – потому что движение развивалось в двух стратегических направлениях.

Первая стратегия: формирование культурного дрейфа движения. На протяжении почти 60 лет движение продвигалось в достижении своих конкретно поставленных целей, постепенно меняя законодательство и социальные практики в отношении женщин, меняя культуру общества, воздействуя на язык и формируя новый дискурс в отношении женщин, женского и женственного. Участницы движения культивировали инициативу индивидуальных решений, предпринимали нетрадиционные ходы для достижения своих личных целей, практика и опыт которых, повторяясь в тысячах женских судеб, порождали одни социальные инновации и делали возможным другие.

Вторая стратегия: вычленение конкретной узкой цели как главной и усердная работа во имя ее. Достижение этой цели было значительно облегчено теми изменениями, которые произошли в обществе в отношении женщин благодаря их социальной активности, их успехам в таких профессиональных сферах деятельности, как медицина, народное просвещение, политика.

Р. Тернер и Л. Киллиан[1355] считают критериями результативности специфических движений два условия, которые, по сути, совпадают с критериями Гэмсона:

1. Достижение целей движения.

2. Обеспечение поддержки населения.

По мнению этих авторов, обе эти цели на практике достигаются редко, однако в нашем случае можно говорить об усвоении и принятии идей и целей феминистского движения городским населением к марту 1917 года. Это был преимущественно средний класс, без поддержки которого достижение политического равноправия женщин было бы невозможно.

Вместо заключения

Советский феминизм

В конце октября 1917 года Второй Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов сместил Временное правительство и объявил о создании нового правительства – Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Выборы в Учредительное собрание состоялись 12–14 ноября 1917 года, но в день своего открытия, 5 января 1918 года, собрание было разогнано. Партия большевиков пришла к власти.

События октября 1917 года часто трактуются в исторических трудах как начало новой эры России, не связанной с предыдущей историей страны. Разумеется, это не так, и анализ женского движения – лишнее тому подтверждение.

Практически во всех работах на тему решения «женского вопроса» утверждалось, что советская власть даровала россиянкам избирательные права, что в отношении женщин в 1917 году в Советской России было принято самое передовое в мире законодательство. Но, по верному замечанию М. Либоракиной, никогда не анализировался вопрос, почему в России – стране с давними традициями репрессивного патриархального законодательства – это стало возможно[1356]. Вспомним, что весной 1917 года Советы рабочих и солдатских депутатов в ситуации двоевластия отвергли идею избирательных прав женщин, а осенью того же года вдруг приняли их. Ларчик открывается просто. Женские политические права под давлением женского движения законодательно были закреплены за женщинами всех классов и состояний Временным правительством. В апреле 1917 года женщины России получили избирательные права на уровне местного самоуправления (городского)[1357], а в сентябре 1917 года они получили право избирать и быть избранными в высший законодательный орган страны – Учредительное собрание[1358]. Таким образом, ни советское правительство, ни партия большевиков не имели никакого отношения к факту получения женщинами России политических прав.

Социально-экономические права женщин в значительной части также были завоеваны движением. III Государственная Дума приняла закон «О некоторых изменениях и дополнениях действующих узаконений о личных и имущественных правах женщин и об отношениях супругов между собой и к детям», который после прохождения в Государственном Совете был утвержден IV Государственной Думой в феврале 1914 года. Закон находился в разработке с 1880‐х годов и был полем столкновений между разработчиками (в лице различных комиссий Министерства юстиции, Министерства внутренних дел) и Священным Синодом (и лично К. П. Победоносцевым). Вместе с тем закон находился под неусыпным контролем со стороны женских организаций: «Вз.‐благ. общество», «Российское общество защиты женщин» и другие женские организации регулярно выдвигали требования по сути закона, способствуя тем самым его прохождению. Согласно этому закону, были отменены паспортные ограничения для женщин, были расширены их имущественные права, гарантирована личная независимость. Женщина получила право заключать договоры о найме, поступать на службу и в высшие учебные заведения при условии раздельного проживания с супругом.

Таким образом, к моменту прихода к власти большевики уже имели очень прогрессивную по меркам того времени законодательную базу в отношении женщин. Но не все ограничения были с них сняты. Так, законопроект о равноправии женщин, разработанный феминистками и предложенный еще I Государственной Думе в 1906 году, не получил своего полного воплощения. При разработке законопроекта была проведена экспертиза всего свода законов Российской империи и указан путь к развитию «дружественного женщинам» законодательства. Советский законодатель воспринял эти наработки в решении «женского вопроса».

Преемственность наблюдалась во всех составляющих «женского вопроса», в том числе в отношении к проблеме проституции. «Российское общество защиты женщин» еще в 1906 году обратилось в Министерство юстиции с предложением ужесточить наказание за вовлечение в проституцию. В 1909 году был принят закон «О мерах пресечения торга женщинами в целях разврата», в котором предусматривалось наказание за сводничество, за сутенерство и извлечение любой выгоды из проституции. Все последующие законопроекты феминистских организаций о проституции (например, законопроект Лиги равноправия женщин об отмене регламентации проституции 1913 года) также рассматривали проститутку как элемент эксплуатируемый и находящийся под давлением социальных условий и потому предусматривали наказание для всех участников этого промысла, кроме проститутки. Тот же дух и ту же направленность сохранил и советский закон. Уголовный кодекс РСФСР 1922 года определял наказание за притоносодержание и вовлечение в проституцию несовершеннолетних. Статьи, запрещавшей проституцию и наказывавшей проститутку, не существовало. Петербургские историки Н. Б. Лебина и М. В. Шкаровский сделали вывод, что «законодатель исходил из искаженного представления о том, что в сексуальную коммерцию женщины вступают лишь по принуждению»[1359]. Отметим, что это была популярная в феминистско-аболиционистских кругах позиция, основанная на изучении проституции, и вряд ли ее можно однозначно назвать искаженной.

Нерешенными к осени 1917 года остались проблемы прав женщин в семье и репродуктивной сфере: вопросы об упрощении процедуры развода, о незаконнорожденных детях, о «праве на материнство» (праве на аборт и его законность). Эти вопросы осмыслялись равноправками теоретически, и их предложения инициировались законодательно. Эти нерешенные проблемы достались в наследство советскому правительству, и были решены им именно в той перспективе, которую задали и за которую ратовали русские равноправки. Усилиями русских феминисток требования прав женщин в семье носили политический характер и были широко манифестированы. Советский законодатель и в этом случае пошел по теоретически проработанному и политически прописанному пути.

Другой причиной того, что советский законодатель поддержал идеи женского равноправия, их важность для процессов демократизации и обновления России, является та, что эти идеи были восприняты не только либеральной, но и частью радикальной интеллигенции, которая пришла к власти. Такие деятели большевизма, как Я. Свердлов, Л. Троцкий[1360], В. Куйбышев[1361], не раз демонстрировали свое понимание важности проблем женщин. Коллонтай писала в своих мемуарах о «ценнейшей помощи» председателя ВЦИК Свердлова в ее деятельности на посту наркома «по освобождению женщин» осенью 1918 года[1362].

Таким образом, декреты советского правительства в отношении женщин были результатом долгой и сложной интеграции идей равноправия как в сознание среднего класса, так и в деятельность государственных структур, политических партий и объединений, в их программные документы. Эта деятельность была начата задолго до октября 1917 года. Можно с уверенностью утверждать, что прогрессивность первых советских законов была определена теоретическими наработками русского феминизма.

16 (29) декабря 1917 года советское правительство приняло «Декрет о расторжении брака», 18 (31) декабря – «Декрет о гражданском браке, о детях и о ведении книг актов гражданского состояния». Эти декреты гарантировали женщинам гражданское и моральное равенство супругов: равные права в отношении детей, равные имущественные права, равное право на развод, на выбор местожительства. Брак и его расторжение стали исключительно частным делом. Эти положения были развиты в Кодексе законов об актах гражданского состояния, брачном, семейном и опекунском праве РСФСР от 16 сентября 1918 года. Законодатель отказался от концепции незаконнорожденности, и все дети, рожденные в браке и вне его, получили равные права. Также Кодекс устанавливал взаимные алиментные обязательства родителей и детей.

На смену Семейному кодексу 1918 года пришел Кодекс 1926 года, который уравнял зарегистрированный и незарегистрированный брак, поднял брачный возраст женщин с 16 до 18 лет, установил упрощенную процедуру установления отцовства (только лишь по заявлению матери) и упростил процедуру развода. По Семейному кодексу 1926 года развод допускался в одностороннем порядке и даже по почтовому уведомлению.

В первые месяцы советской власти был также отменен старый закон о наследовании (апрель 1918), принят декрет о введении обязательного совместного обучения (май 1918), в ряде постановлений правительства введена равная оплата труда мужчин и женщин (например, в постановлении «Об оплате труда служащих и рабочих советских учреждений» (октябрь 1918)). Кодекс законов о труде (декабрь 1918 и ноябрь 1922) подтвердил принцип равной оплаты труда мужчин и женщин, гарантировал охрану женского труда, были также введены 16-недельный отпуск по беременности и родам и пособие кормящим матерям.

Первая советская Конституция, принятая в июне 1918 года, закрепила равные с мужчинами политические и гражданские права женщин. Все, о чем мечтали, к чему стремились и за что боролись российские равноправки, свершилось. Советское законодательство надолго опередило свою эпоху и задало «ориентиры для западного феминистского движения»[1363].

На первом этапе осуществления проекта новой формы демократии в виде Советов интересы нового государства и цели женского, феминистского движения объективно совпали. Советскому государству были нужны женские руки для проведения экономической модернизации страны (индустриализации и урбанизации), поэтому экономическая и политическая мобилизация женщин стала насущной необходимостью. Идеология женского, феминистского движения также призывала женщин к активному участию в общественной жизни общества. Другое дело, что советское вовлечение в публичную сферу было принудительно-насильственным и безальтернативным, а феминизм предполагал свободу выбора.

Но различия заключались не только в этом. Решение «женского вопроса» «сверху» было подчинено интересам нового государства, а интересы женщин как социальной группы в расчет не принимались. Так, Коллонтай неоднократно заявляла, что в коммунистическом обществе женского дела нет, а есть только интересы трудящегося коллектива. Для равноправок же правовая (внешняя) эмансипация была ключевым условием и прологом к эмансипации личностной (внутренней), которая оценивалась феминистками как самое важное условие для достижения подлинного освобождения женщины.

«Женский вопрос» соотносился новой властью только с работницами и крестьянками. Женщины среднего класса были исключены из общественной жизни и новой стратификационной модели общества. При этом работницы и крестьянки определялись властью как отсталая и консервативная категория населения. Они считались отсталым элементом не только из‐за низкого уровня грамотности, но и потому, что были оплотом традиционной семьи, которая рассматривалась большевиками как экономическая единица, основанная на частной собственности[1364].

И опять, как и на заре появления «женского вопроса», женщины предстали как объект воздействия, который нужно воспитывать и преобразовывать, а женскую активность – пробуждать и направлять в «правильное русло». Самостоятельные и самоорганизованные женские организации, которые были в состоянии предъявить требования правительству и указать на собственные заслуги в деле достижения прав женщин, были не нужны новой власти. Все «буржуазные» женские организации были закрыты и прекратили свое существование в 1918 году. Тем не менее в партийных резолюциях выражалась обеспокоенность тем, что сложные условия жизни создают «почву для феминистических уклонов», которые

могут способствовать созданию таких специальных обществ, которые <…> приведут к отрыву женской части трудящихся от общеклассовой борьбы[1365].

Риторика дарования всей полноты гражданских прав изменила восприятие этих действительно прогрессивных законов. Утверждение Коллонтай, что права женщин «им завоевала коммунистическая революция», заставляло думать, что они были даны «сверху», а не завоеваны женщинами в результате их собственной политической борьбы, и даны они были на определенных условиях политической лояльности и поддержки власти[1366]. Труд на благо социалистического отечества стал государственной повинностью и основой большевистского определения гражданства[1367]. Поэтому довольно быстро законы о равноправии стали рассматриваться не в логике прав женщин, а в логике их долженствования. От идеологии свободной личности, имеющей право выбора и отвечающей за себя, произошел переход к идеологии личности, мобилизованной на строительство коммунизма, то есть личности, права выбора не имеющей. От идеологии самостоятельного достижения правовой эмансипации и реализованных целей своего движения – к идеологии «дарования и получения». Эта подмена разрушала так усердно выпестованную феминистками коллективную женскую идентичность и сформировавшуюся субъективность женщин, осознающих себя собственными освободительницами.

Победу у равноправок украли. «Мы победили» – под таким заголовком А. Коллонтай опубликовала заметку в журнале «Работница»:

Если бы полгода тому назад нам сказали, что весною <…> работницы, женщины будут пользоваться одинаковыми политическими правами с мужчинами, мы бы только улыбнулись. Что за сказка! Но эта сказка теперь стала былью. И стала она былью только благодаря революционной геройской борьбе рабочих и работниц, солдат и солдаток, всей русской демократии[1368].

Именно поэтому мы не найдем в советской историографии ни имен равноправок, ни их идей, ни каких-либо вообще упоминаний о деятельности русских феминисток в процессе обретения женщинами России гражданских прав.

Задачи партии в отношении женщин были определены как политическая и экономическая мобилизация женщин и сопутствующая ей дефамилизация.

Для пробуждения «широких женских масс» в 1918 году при местных партийных комитетах были созданы женкомиссии – и женотделы в 1919 году. Письмо ЦК РКП(б) предписывало последним проводить делегатские собрания и организовывать «практиканство».

Таким образом, для вовлечения женщин в советскую публичную сферу была использована привычная и институционализировавшаяся форма женской активности: женское движение в виде делегатского движения и позднее – движения жен-общественниц, которые были запущены «сверху» и перед которыми были поставлены партийные задачи. Перед делегатским движением ставилась задача служить единению широких масс беспартийных работниц и крестьянок с партией. Перед движением жен-общественниц – привлекать к делу строительства социализма женщин, оказавшихся вне сферы общественного производства и, соответственно, партийного контроля.

Марксистский феминизм А. М. Коллонтай

Коллонтай вошла в первое советское правительство в качестве народного комиссара по государственному призрению. В то же время она была носительницей феминистских идей, хотя и отрицала это. По словам Т. Ю. Журженко, дискурс женской эмансипации и дискурс построения коммунизма драматически пересеклись в работах Коллонтай[1369], что нашло отражение в ее деятельности. На посту наркома она пробыла недолго, четыре месяца, и оставила его «по причинам принципиального несогласия с текущей политикой»[1370]. Оставшись не у дел, Александра Михайловна обратилась, по ее словам, «к нерешенной задаче – освобождению женщины»[1371]. Она писала: «По закону женщины получили все права, но на практике они все еще жили под старым игом. Неравноправные в семейной жизни. Порабощенные тысячей мелочей домашнего хозяйства»[1372]. При создании Женотдела при ЦК РКП(б) Коллонтай не предложили возглавить отдел, хотя именно она была автором этой идеи и предлагала ее еще в далеком 1906 году, затем на VII Апрельской партийной конференции в апреле 1917 года. На конференции предложение Коллонтай было провалено З. Лилиной и И. Арманд как «феминистский уклон», а в 1918 году идея создания особых женских структур в партии получила поддержку.

Первой заведующей Женотдела стала Арманд, после преждевременной смерти которой в сентябре 1920 года этот пост заняла Коллонтай, впрочем, тоже ненадолго (1920–1921). Участие Коллонтай в «рабочей оппозиции» послужило причиной ее отправки в 1922 году в почетную ссылку – торгпредом в Норвегию. Политического влияния в стране Коллонтай больше никогда не имела.

Ее деятельность на посту наркома вылилась в проведение профеминистской государственной политики, или политики государственного феминизма первых лет советской власти, когда вопросы в отношении женщин ставились как приоритетные государственные задачи. При Наркомате государственного призрения (с апреля 1918 года – Наркомате социального обеспечения) Коллонтай создала отдел по охране материнства и младенчества – Охранматмлад (учрежден 31 декабря 1917) и коллегию по охране и обеспечению материнства и младенчества. Политика этих структур строилась на том принципе, что охрана материнства как специфической функции женщины является прямой обязанностью государства. Также ею был создан Дворец по охране материнства, который, впрочем, сгорел, не успев открыться.

В целом политика первых лет советской власти была направлена на отказ от регулирования семейных отношений и контроля над женщиной. Отмена церковного и введение гражданского брака, который регистрировался в органах местной администрации, равные права супругов, право женщины оставлять в браке свою фамилию, признание законными всех детей, право на развод – все, о чем уже писалось выше, устанавливалось при самом непосредственном участии наркома Коллонтай.

Перерыв в ее государственной и партийной деятельности после ухода с поста наркома позволил ей сосредоточиться на теоретическом осмыслении проблем строительства советской гендерной политики. И она сделала это в развитии теорий марксизма и феминизма.

В работах этого периода Коллонтай обратилась к нерешенным проблемам русского феминизма: сексуальные и репродуктивные права женщин, освобождение женщины от ига патриархальной семьи и права на развод, аборт, рождение ребенка вне брака, не осложненные социальными последствиями. Коллонтай разрабатывала эту группу прав в самом радикальном ключе, считая, что на деле «советское брачное законодательство было не намного прогрессивнее других законов» и что «в этой области было еще много лицемерия и несправедливости»[1373]. Ее идеи о равноправном партнерстве в браке и необязательности его оформления, о ценности сексуальных отношений в жизни женщины (вариант эротической дружбы), об освобождении женщин от быта и делегировании материнских функций государству звучали очень радикально. В идеале отношения между женщиной и мужчиной должны были строиться на любви и товарищеских отношениях – «Эрос крылатый», по определению Коллонтай. Но и «бескрылый Эрос» (только сексуальные отношения) тоже имел полное право на существование.

Коллонтай сама признавала, что в вопросе новой сексуальной морали она была «самым радикальным крылом партии» и с ее идеями «горячо боролись многие товарищи по партии»[1374].

Суть ее проекта женского освобождения, по мысли В. И. Успенской, состояла в том, чтобы в ситуации революционной ломки буржуазного строя при непосредственном участии самих женщин одним махом избавиться от тех структур, которые поддерживали «половое неравенство». Коллонтай мечтала направить революционный порыв женских масс на освобождение от патриархатных структур и норм общества: буржуазной семьи, морали, привязанности женщины к мужчине и к семье. Единственной обязанностью женщины было рожать детей и вскармливать их до яслей[1375].

Она продолжила реализацию своих идей на посту заведующей Женотделом при ЦК РКП(б), где оказалась между двух огней плохо совместимых теоретических подходов (марксизма и феминизма) и двух взаимоисключающих практик. С одной стороны, советского и партийного строительства, с другой – попыток вписать в этот процесс женскую составляющую.

Александра Михайловна поддерживала ту установку своей партии, что массовое вовлечение женщин в общественное производство обеспечит решение «женского вопроса», и шла по пути «реализации равноправия женщины как единицы народного хозяйства и как гражданки в политической сфере, кроме того, с особым условием: материнство как социальная функция»[1376]. Она призывала работниц и крестьянок отдать свой труд и употребить свои гражданские права на благо Советской России и полной победы коммунизма. Коллонтай писала, что силы и здоровье женщин нужно беречь для коллектива, и потому активно поддерживала политику обобществления быта, которая как направление партийной работы была принята на VIII съезде партии в 1919 году.

О. А. Хасбулатова считает, что идеи освобождения женщин от «домашнего рабства» носили мифотворческий, упрощенный характер и что политика социализации быта также преследовала интересы государства, а не только женщин. Этот интерес, по мнению исследовательницы, просматривается в вопросах распределения продуктов среди населения и повышения производительности труда[1377]. Отметим, что политика социализации быта не имела проработанной теоретической базы, какая существовала благодаря феминисткам в отношении других женских проблем и интересов. Т. Ю. Журженко считает, что «государственный утилитаризм» Коллонтай в отношении женщин был порожден ее искренней верой в то, что впервые в истории интересы женщин и государства совпали[1378].

Несмотря на приверженность упрощенной марксистской доктрине в решении «женского вопроса», Коллонтай пришла к выводу, что изменений в социальной структуре общества недостаточно для изменения отношений между мужчиной и женщиной, что должны произойти личностные изменения и в женщинах, и в мужчинах[1379]. Для женщины, по мнению Коллонтай, препятствием выступали культурные представления общества. Она пришла к выводу, что культурная революция для женщин не может ограничиться лишь преодолением неграмотности, что она связана со сложным процессом изменений представлений женщин о самих себе, о своих правах, своих возможностях и своей ответственности. Другими словами, Коллонтай обогатила теорию культурной революции, включив в нее как обязательную составляющую элементы теории сексуальной революции и новые для марксизма понятия «психология пола» и «половая мораль». Она считала, что женщине предстоит проделать большую работу над собой, чтобы получить свои права, для чего ей нужно отказаться от «типичных женских качеств», то есть измениться по мужскому образцу.

Коллонтай пришла или, скорее, вернулась к идее «новой женщины». О ней она впервые изложила свои представления в одноименной статье еще в 1913 году. «Новая женщина» не только была занята в общественном производстве и участвовала в политической деятельности, но и по-новому выстраивала свои сексуальные и семейные отношения. И тут оказалось, что «новая женщина» Коллонтай полностью совпадала с «новой женщиной» равноправок. В феминистском варианте «новая женщина» стремилась быть самостоятельной и независимой личностью, жить общечеловеческими интересами, боролась за свои гражданские права, выступала против двойной сексуальной морали и отказывалась играть второстепенную роль в обществе. Феминистка А. В. Тыркова, например, развивая эту тему, считала, что «новая женщина» должна бороться не только за свои политические и социальные права, но и за изменение морали, она должна вырабатывать новый женский характер[1380]. Тыркова призывала соратниц по движению работать над созданием общества, в котором женщины и мужчины были бы разными и равноценными членами общества. Для этого, по ее мнению, нужно подготовить общественные условия и психологию, заставить поверить и мужчин, и женщин в неизбежность и насущность равноправия[1381]. Расходилась Коллонтай с равноправками (да и то не со всеми) только в решении проблемы «разности – одинаковости».

Образ «новой женщины» работал в дореволюционной России, заработал он и в новых политических и экономических условиях, в другой социальной среде. В значительной степени этому способствовала женская коммунистическая пресса: журналы «Работница» (возобновлена в 1923), «Крестьянка» (издавался с 1922 по 2015), «Делегатка» (1923–1931), «Коммунистка» (1920–1930), «Общественница» (1936–1941). По сравнению с дореволюционными женскими журналами эти издания выходили огромными тиражами[1382], и на их страницах женщина недавних социальных низов представала как субъект социальных действий и значимая участница грандиозных социальных процессов.

В 1920‐е годы «новая женщина» Коллонтай обогатилась идеей женщины – лидера социалистического строительства. По мнению С. Г. Айвазовой, «Коллонтай предлагала революционному государству сделать ставку на женщину как привилегированного партнера при создании новых форм общежития, нового коммунистического уклада»[1383], к чему лидеры большевистской партии не были готовы. Скорее они были склонны рассматривать женщин как культурно отсталую и обремененную предрассудками массу.

Коллонтай стремилась сделать женское движение самостоятельным. Это было продолжением феминистской традиции и плохо согласовывалось с генеральной линией партии, и чем дальше, тем сильнее обрисовывался этот разрыв.

Развивая марксистский феминизм, Коллонтай ввела в марксистскую теорию категорию «пол» и тем самым сделала женскую проблематику значимой для социалистической теории[1384].

Но Александра Михайловна положила начало и «сексуальной контрреволюции» (термин В. Райха), поскольку она рассматривала материнство как социальную обязанность женщин перед государством. В этой точке совершился поворот к политике государственного протекционизма и вмешательства в частную жизнь женщин и семьи, к политике принудительного материнства и прямому контракту женщины с государством. В этом виден возврат к ситуации поглощенности лица миром (Н. А. Бердяев) и личности – родом (С. Г. Айвазова). Легализация абортов в ноябре 1920 года, по свидетельству Коллонтай, произошла под давлением женских организаций и рассматривалась советским правительством как мера вынужденная и временная. Речь о праве женщины на выбор, на распоряжение своим телом не шла. Идея осознанного материнства, которую развивали равноправки, была оставлена за ненадобностью и со временем вытеснена из общественного, в том числе женского, сознания.

Так был заложен краеугольный камень женского подавления – решение проблем женщин государственной властью в рамках нового социального строя при отсутствии контроля со стороны женского движения. Последнее в виде делегатского движения упразднили в 1930‐е годы. Известная мысль, что в отсутствие общественных движений происходит огосударствление общественной жизни с неизбежным проигрышем граждан, подтвердилась в очередной раз.

Следствием сексуальной контрреволюции стало то, что «дарованные» права свелись к льготам и гарантиям материнских функций женщин. Политика государственного протекционизма не разрушала, а закрепляла отношения патриархатного типа, не создавала условий для развития женской личности. Семья оказалась в полной зависимости от государства. Политические права в государстве, существующем без выборов, утратили свое значение. Государство начало формировать новые отношения между полами, то есть новый гендерный порядок. По мысли Е. Здравомысловой и А. Темкиной, «советское государство выступало главным агентом создания и поддержания нового советского гендерного порядка, регулирующего отношения между государством, гражданами и гражданками»[1385].

Нападки на саму Коллонтай и ее идеи начались в 1923 году. После потери ею статусных позиций в партии и отъезда в почетную ссылку в Норвегию появились статьи Б. Арватова, И. Лин и П. Виноградской[1386]. В этих текстах идеи Коллонтай грубо дискредитировались, а она сама подвергалась политическому шельмованию. Так, например, по мнению Виноградской, работницы вынужденно «проглатывали феминистский соус» в «писаниях тов. Коллонтай», хотя «их чуткое ухо не реагировало» на фальшивые ноты «иной среды и иного мира»[1387].

Женотделы

Отделы по работе среди женщин (женотделы) пронизывали партийную структуру сверху донизу, от ЦК РКП(б) до низовых партийных комитетов. Вместе с тем они имели и горизонтальное подчинение и были созданы при областных, губернских, городских, уездных и районных комитетах партии. Отделы действовали с 1919 по 1930 год. Изначально их задачи были определены как трудовое раскрепощение работниц и крестьянок, развитие самодеятельности женского пролетариата. Затем сфера деятельности женотделов была сужена до распространения влияния партии на широкие слои беспартийных работниц и крестьянок путем их политического культурного воспитания, а также вовлечения женщин в партийное, советское, профсоюзное и кооперативное строительство и социализацию быта (создание яслей, столовых и так далее)[1388]. По мнению многих исследовательниц, это была политика трудовой мобилизации, для которой было необходимо «вырывание» женщин из семьи, так как они были дешевой рабочей силой[1389].

12 декабря 1918 года вышла инструкция по работе среди женщин («Указания ЦК РКП(б) по вопросам организации работы среди женщин»), и ЦК сформировал комиссию для пропаганды и агитации среди женщин – структуры, которые также централизованно создавались на местах. В декабре 1919 года циркулярное письмо ЦК РКП(б) «Работа среди женского пролетариата» обязала все партийные комитеты создать отделы для работы «исключительно с женщинами».

Работа среди женщин велась строго централизованно. Партийные директивы определяли цели, задачи, средства работы, состав, численность женотделов, их компетенцию, отчетность и место в структуре органов власти. Н. Н. Козлова нашла в тверских архивах требования центра буквального соблюдения инструкций, для того чтобы «не получить неправильные женские организации на местах»[1390]. Показательно, что ЦК РКП(б) еще дважды пересматривал «Положение о женсоветах» (в 1921 и 1926 годах)[1391] и четырежды рассматривал и утверждал «Положение о делегатских собраниях» (в 1923, 1925, 1927 и 1929 годах)[1392].

Местные комитеты партии в Тверской губернии зафиксировали, что при создании женотделов других женских (рабочих) организаций на местах нет и что опереться в работе с женскими массами не на что. Партийные документы, по данным Н. Козловой, демонстрируют полную отчужденность работниц и крестьянок от публичной сферы. В то время как организации женщин среднего класса, хотя бы в виде дамских благотворительных комитетов, существовали практически во всех провинциальных городах. Отсутствие рабочих женских объединений лишний раз подтверждает вывод об отсутствии до 1917 года женского пролетарского движения. По мнению Н. Козловой, хотя работа большевиков среди женщин разворачивалась на голом месте, серьезного сопротивления она не встречала[1393].

Коллонтай считала, что женсоветы должны вести работу под контролем партийного комитета, всегда помня, что на первом месте должны быть общие задачи партии. Вместе с тем при разработке идеологии женотделов она предполагала для них определенную автономию:

<право> выдвигать перед партией и советскими органами нужды и запросы женского трудового населения, содействовать развитию законодательства и изменению условий жизни работниц и крестьянок в духе всестороннего раскрепощения женщин[1394].

Тем самым новые партийные женские структуры должны были брать на себя движенческие функции – институциональное представительство женщин как специфической социальной группы. Объективно они вставали на позицию, утверждающую, что женщины имеют свои общеженские проблемы внеклассового характера,

которые либо вытекают из особенностей женского пола <…>, либо связанные с особо неблагоприятным положением женщин, с фактической закрепощенностью их или неравенством[1395].

Женотделы проводили женские митинги, конференции, делегатские собрания. Все эти формы работы использовались феминистками и в глазах населения были нормой.

По почину Женотдела с апреля 1920 года началась практика привлечения делегаток из работниц, крестьянок, домохозяек и служащих к практической работе в отделах исполкомов и их учреждениях. С 1921 года, после постановления СНК «О порядке привлечения работниц и крестьянок к работе в советских учреждениях», их стали привлекать к работе в судах и профсоюзных организациях. Делегатки, согласно квоте, избирались на общих собраниях на один год, в течение которого они занимались по программе, разработанной Женотделом и Агитационно-пропагандистским отделом ЦК партии. Делегатки должны были проводить идеи партии в жизнь и информировать партию о женских проблемах. Они проходили практику в советских органах (в отделах социального обеспечения, здравоохранения, образования исполкомов), в фабрично-заводских комитетах, в профсоюзных и партийных структурах. Они вели прием посетителей, проводили обследования, рассматривали жалобы. Многие из них после практики оставались на советской, партийной и профсоюзной работе. Год от года делегатское движение разрасталось: в 1922 году делегаток было 95 тысяч, в 1923/1924 – 208 700; в 1924/1925 – 378 200; в 1925/1926 – 500 тысяч, а в 1926/1927 – 620 тысяч[1396]. Так женское движение возродилось в виде делегатского движения.

Женотделы очень скоро расширили свои функции и действительно стали структурой, которая осуществляла институциональное представительство женщин и способствовала росту их самосознания и осмыслению ими своих интересов и проблем. Сохраняя просветительскую и информационную функции, они взяли на себя и контролирующие, и правозащитные роли. Женотделы защищали интересы женщин и стали специфической организацией, решающей их повседневные проблемы (трудоустройство, устройство детей в дошкольные учреждения), взаимодействующей с властями в случае неравноправного положения женщин на производстве, в связи с проблемами охраны женского труда и приема женщин в школы ФЗУ и так далее. Кроме того, женотделы ставили вопросы о привлечении делегаток к работе в советских и профсоюзных органах и об оплате труда в этих структурах. В этом они опирались на дополнения Центрального отдела работниц и крестьянок к тезисам товарища Зиновьева «Об улучшении советского аппарата и о борьбе с бюрократизмом»[1397]. С появлением безработицы в годы НЭПа женотделы перешли на «оборонительные позиции, чтобы защитить провозглашенное в 1917 году право женщины на труд[1398].

В соответствии с планом работы на 1928–1929 годы отдел по работе с женщинами при ЦК ВКП(б) планировал проверить работу профсоюзов, коопераций и Советов по улучшению быта работниц, а также действия Наркомздрава и Наркомпроса по выполнению директив о мероприятиях по улучшению быта крестьянок и дать им новые директивы.

Женсоветы стремились к расширению собственных структур. В 1924 году были созданы комиссии по изучению и улучшению женского труда, которые контролировали вопросы охраны труда женщин и профессиональной подготовки женщин-работниц. Комиссии также противостояли вытеснению женского труда с производства[1399] – во всем этом сказывались традиции и опыт женского и феминистского движения, которые еще не были забыты.

Женотделы далеко отошли от поставленных партией задач трудовой и политической мобилизации женщин, а потому давление на них было постоянным. Исследовательницы отмечают неприятие деятельности женотделов со стороны партийных и советских органов[1400], которое было особенно сильно в 1920–1921 годах[1401]. Более того, некоторые комитеты партии на местах принимали самоуправные решения о ликвидации женотделов[1402].

Высшие партийные инстанции регулярно обращались к теме женсоветов. Страсти вокруг женских структур в партии не утихали. Не успел XI съезд партии в 1922 году положить конец дискуссии о праве женотделов на существование[1403], как уже XII съезд в 1923 году призвал к изживанию «феминистических уклонов» путем осуществления полного руководства работой женотделов со стороны парткомов и укомплектованию женотделов квалифицированными партработниками[1404].

Несмотря на давление, сама работа женотделов подтверждает вывод Е. К. Костюшевой о том, что в Советской России имела место «своеобразная феминистская практика, осуществляемая на низовом уровне коммунистического женского движения» и что «инициативное поведение женщин по защите своих прав и интересов в 1920‐е годы было продолжением традиции, сформировавшейся в ходе развития либерального женского движения в России середины XIX – начала ХX века»[1405].

Деятельность женотделов по формированию активного социального поведения женщин, включению их в производственную сферу и общественную жизнь (определенные нуждами трудовой мобилизации) сопровождалась процессами разрушения полоролевых установок патриархальной семьи и традиционных моделей поведения женщин. Участие в общественно-политической и экономической жизни повышало самосознание и самооценку женщин, они усваивали новые роли и преодолевали «внутренние препоны» (О. А. Шапир). «Раскрепощение» женщин проходило по феминистскому варианту. В отечественной историографии встречается мнение о «женской революции», происшедшей в 1920‐х годах под воздействием делегатского движения[1406].

Объективно женотделы становились структурой, развивающей и продвигающей независимую женскую личность, ее экономическую и бытовую самостоятельность. В результате личностная самоидентификация активисток и участниц делегатского движения претерпевала серьезные изменения. Появились новые лидеры движения[1407], многие из которых принимали участие еще в женском «буржуазном» движении.

Движение женщин переросло заданные ему рамки. Обсуждение и практика реформирования отношений в семье, построения брака на основах «новой морали», защиты достоинства женщин – все это позволяет говорить об очередном витке в развитии феминистских идей и практик под влиянием новых социально-политических условий в рамках марксистской идеологии и риторики.

Женсоветы реализовывали задачи, поставленные в свое время равноправками, в немыслимых для последних масштабах.

Самодеятельная инициатива в решении бытовых и производственных вопросов, расширение контролирующих функций, оценка проблем женщин как базовых и самоценных, созвучность с феминистскими установками о ценности женской личности как таковой если не в теоретической, то в практической плоскости – все это вступило в полное противоречие с партийными установками, что стало особенно заметно после 1929 года. Курс на ускоренную индустриализацию отодвинул на второй план проблемы отдельного человека и достойного быта. Заниматься социализацией быта у государства не было средств, как не было и понимания необходимости такой политики. Теперь это рассматривалось как азарт и перегибы первых революционных лет. «Женский вопрос» в СССР был объявлен решенным.

Постановление ЦК ВКП(б) «О реорганизации аппарата ВКП(б)» от 5 января 1929 года упразднило женотделы[1408]. Симптоматично, что в апреле того же года было образовано Управление лагерями, которое в ноябре 1930 года получило название Главное управление исправительно-трудовых лагерей и мест заключения – ГУЛаг. Вместо женотделов были созданы женсекторы при отделах агитации комитетов партии, а в 1934 году были закрыты и они. Секретарь ЦК ВКП(б) Л. М. Каганович написал в своей статье, что женотделы закончили круг своего развития, перестали быть прогрессивным центром и стали «тормозящим», что женщин в советских, профсоюзных, фабрично-заводских комитетах достаточно[1409].

Ликвидация женотделов была неожиданной. Журнал «Коммунистка», редактором которого была Н. К. Крупская, как орган отдела по работе с женщинами при ЦК ВКП(б) (в который был переименован Женотдел) был закрыт в одночасье, несмотря на то что подписка на новый, 1930 год уже была завершена. Последняя заведующая «женским» отделом А. В. Артюхина считала, что женщин еще совсем недостаточно во всех структурах общества: в партии их было только 13,5%, в промышленности – 29% (против 30,4% в 1913 году), среди учащихся рабфаков – 30%[1410]. Но это уже никого не интересовало.

Закрытие женотделов – знак свертывания демократии в стране. Они воспринимались как крайне радикальный проект даже в начале революционных преобразований, а в ситуации концентрации власти – особенно. Женщины в СССР так и не стали действующим коллективным субъектом, защищающим свои интересы и привносящим в политику свою субъектность, хотя благодаря женскому и феминистскому движению они были на пути к этому. В. И. Успенская права: реализация идей Коллонтай не отвечала возможностям общества, а деятельность женсоветов – потребностям нового, но все еще патриархатного государства, осознавшего выгоды массового вовлечения женщин в социалистическое строительство[1411]. Сбылся прогноз А. А. Кальманович, которая на женском съезде в далеком 1908 году предупреждала, что «грядущий социализм будет мужским социализмом»[1412] и цена ему будет не больше, чем существующему царскому режиму, если женщины уже на этапе создания демократических оснований жизни не войдут во власть на том уровне, чтобы принимать решения, не поймут, как это важно.

По данным Е. К. Костюшевой, в Петрограде в годы нэпа (1921–1925) появились новые самостоятельные женские организации и возродились некоторые старые: «Общество содействия женскому сельскохозяйственному образованию», Российская Лига женщин, Ассоциация культурных женщин. Они ставили перед собой задачи не коммунистического строительства, а развитие самосознания женщин и улучшение бытовых условий, занимались культурной работой среди женщин. В этом нет ничего удивительного. Повторимся, что в России (в первую очередь, в столицах) усилиями женского и феминистского движения была сформирована потребность и уже сложилась традиция деятельного решения женщинами своих проблем через движение, основанное на признании собственной женской коллективной идентичности, на осознании своих гражданских прав, на выдвижении своих требований и на контроле за деятельностью правительства. Эти объединения уже никак не могли влиять на политику и вскоре прекратили свое существование.

Понятия «женское движение», «феминизм», «женские интересы», «женские права», «женская культура» в советской пропаганде, а затем и в социальных и гуманитарных науках были опорочены. Наследие русского феминизма было прочно забыто. Традиция защиты женщинами своих прав прервана.

Движение жен хозяйственников, инженеров и техников тяжелой промышленности, появившееся изначально при Наркомате тяжелой промышленности в 1934 году, никак не может рассматриваться как самодеятельная и самостоятельная инициатива женщин. Оно так же, как и делегатское движение, было запущено «сверху» и не имело ни малейшего шанса выйти на уровень самостоятельного развития. В органе движения – журнале «Общественница» – «вдохновителем движения жен» был назван нарком тяжелой промышленности С. Орджоникидзе. Журнал принадлежал наркомату и пестрел портретами Орджоникидзе и других комвождей. Вслед за движением жен ИТР появилось движение жен командиров, жен стахановцев, жен работников здравоохранения, легкой и пищевой промышленности, жен слушателей Промакадемии, жен писателей, художников и так далее. Это был отход от идеи женщины как полноценного социального субъекта. Идеи не столько феминистской, сколько либеральной в самом широком смысле слова.

Женщины в этом движении позиционировались как второстепенный, зависимый от своего матримониального статуса элемент. Цель движения жен была чисто утилитарной: мобилизовать неработающих женщин на исполнение задач, поставленных партией перед их мужьями. «Наше движение помогает решению задач, поставленных вождем народов товарищем Сталиным», – писала жена директора Кривожстроя и председательница совета жен ИТР на Кривожье Е. Э. Весник[1413]. Официально женам ИТР отводилась деятельность по повышению общей «культурности» рабочих, но на деле жен-домохозяек через общественную работу привлекали в производственную сферу как дополнительный трудовой резерв. Это подтверждает начавшееся в ответ на решения XVIII съезда ВКП(б) в 1939 году движение жен-домохозяек за освоение производственных профессий и переход на производство[1414].

Нет сомнений, что в рамках этих проектов появлялись и воплощались самостоятельные и оригинальные женские инициативы. Но сами эти движенческие проекты были имитацией. Они наглядно демонстрировали приоритет партийной идеологии коммунистического строительства и отсутствие собственной идеологии женского движения, отрицали существование специфических женских проблем и женщин как самостоятельных субъектов социальных действий. Они подчиняли женскую инициативу классовым задачам, манипулировали женщинами и эксплуатировали их энтузиазм под видом движения. Эти имитационные движения прекратили свое существование к началу войны, в 1941 году.

Новый всплеск советского феминизма произошел в годы застоя. Это было неожиданно на фоне общественно-политической пассивности женщин в СССР. В 1979 году в Ленинграде тиражом десять экземпляров вышел самиздатовский альманах «Женщина и Россия». Это была инициатива Татьяны Мамоновой, Юлии Вознесенской, Татьяны Горичевой и Натальи Малаховской.

По словам Н. Малаховской, она и ее подруги не знали, что такое феминизм, им это объяснила лидер группы Т. Мамонова[1415]. Авторы издания оперировали понятием «женский вопрос» и в редакционной статье утверждали, что он – «существеннейшая часть общей борьбы за обновление мира»[1416]. Авторки отрицали советский опыт решения «женского вопроса», результатом которого явилась подмена женского освобождения изощренной и завуалированной формой эксплуатации и дискриминации.

Альманах, несмотря на микроскопический тираж, произвел сильное впечатление на власть и вызвал резкую реакцию. В альманахе были опубликованы статьи о реалиях женской жизни в Советском Союзе (положение в роддомах, процедура аборта, женские колонии, пятирублевое пособие одиноким матерям), об общей униженности женщин в советском обществе и об отсутствии репрезентации женщин в советской культуре. Были включены и рассуждения о женской культуре, которые привели авторок к поиску своей женской идентичности.

Участницы альманаха подверглись запугиванию, обыскам и травле со стороны КГБ. Издательниц предупредили, что в случае продолжения работы над альманахом их арестуют. Самой страшной угрозой, по словам Малаховской, было то, что у них отнимут детей. Поэтому было принято решение начать издавать новый журнал – «Мария».

1 марта 1980 года организаторы и авторы журнала провели конференцию, на которой основали клуб «Мария». Первый номер журнала был арестован в макете, но потом воссоздан и, перепечатанный на машинке и переплетенный вручную, увидел свет. Группа начала работу над вторым номером.

Первая редколлегия в составе Татьяны Мамоновой, Татьяны Горичевой, Юлии Вознесенской и Натальи Малаховской была выслана из Советского Союза летом 1980 года. Но вокруг журнала уже сложился свой круг поддержки, своя рабочая группа в лице Татьяны Беляевой, Натальи Мальцевой (Вера Голубева), Ксении Ротмановой (Клавдия Романова), Галины Григорьевой (Галина Хамова), Елены Шаныгиной (Елена Дорон), Натальи Лазаревой, Натальи Лукиной, Аллы Сарибан и Софьи Соколовой. Эти женщины также подверглись репрессиям со стороны властей. Одни из них вынужденно покинули страну (в общей сложности выслали семерых), другие потеряли работу. Наталью Лазареву дважды арестовывали, она была осуждена и провела в заключении в общей сложности около пяти лет. Журнал прекратил свое существование в 1982 году.

Ленинградские феминистки идентифицировали себя не как феминисток, а как диссиденток. Они понимали феминизм как запрет на проявление «женского», как формирование женщины по мужскому образцу. Феминизм у них ассоциировался с советским строем и советским женским движением, против которого они выступали как диссидентки. Но и в диссидентском движении они остро чувствовали отношение к женским проблемам как второсортным: активисты-мужчины хорошо понимали взрывоопасность «женских» идей. Собственно, проект женского журнала начался с того, что мужская диссидентская элита не пускала женские материалы на страницы таких самиздатовских изданий, как «Часы» и «37».

Ленинградские диссидентки писали о потребности «развития женщины во всей красоте и полноте ее пола», о необходимости противостоять «рабству большевистского гермафродизма»[1417]. Они считали, что духовное возрождение женщины – наиважнейшая задача для всего общества, а потому проповедовали демократизм, любовь и ненасилие, разгосударствление частной жизни. Это позволяло им считать, что они занимаются проблемами социальными и правозащитными. Тем самым ленинградские активистки продолжили теоретическую традицию тех русских феминисток, которые призывали к равенству в различии.

Издательницы «Марии» были художницами, писательницами, поэтессами, философами, тесно связанными с андеграундом – движением против официальной культуры. Своим творчеством они вписывали в культуру женское видение мира. На страницах «Марии» они утверждали, что страна находится на краю нравственной, духовной и даже физической гибели из‐за попрания женских ценностей[1418]. По сути, ленинградские диссидентки воспроизвели идеи русских равноправок о женской культуре, ничего о них не зная. Новое женское самосознание заявило о себе через альтернативную, неофициальную культуру. Это было проявление новой коллективной женской идентичности, нулевой фазой, латентным этапом движения, которое усилиями КГБ было предотвращено.

Так советский феминизм стал феминизмом диссидентским, что было логичным завершением проекта освобождения женщины при социализме. С. Г. Айвазова определила этот всплеск советского феминизма как реакцию на «советскую эмансипацию»[1419].

В ситуации перестройки традицию женского самиздатовского журнала продолжила Ольга Липовская, которая в 1988–1991 годах издавала в Ленинграде журнал «Женское чтение». Липовская была знакома с феминистской теорией и прямо написала в редакционной статье, что «журнал будет освещать и популяризировать феминизм»[1420].

Феминизм вновь появился в России в ситуации агонии социалистического строя и на новом витке своего развития вылился в диссидентскую и правозащитную деятельность.

Заключение

Женское движение как результат и условие модернизации и демократизации общества

Женское движение России зародилось практически одновременно с началом модернизации страны. Его появлению способствовала политическая ситуация, сложившаяся в результате экономического и политического кризиса, которая сделала возможным мобилизацию недовольства депривированной и маргинализированной в результате этого кризиса социальной группы – образованных женщин, преимущественно дворянского происхождения.

Исследователи давно рассматривают появление женской гражданской активности (включая политическую активность), оформленную в социальное движение женщин, как признак модернизации общественной системы[1421]. Это позволяет сделать вывод, что движение является также и условием модернизации. Женские и феминистские движения формируют социальные запросы женщин как большой социальной группы. Через их структуры активистки движения проходят в модернизаторские элиты, понимая под ними внутреннюю преобразующую силу общества, где они могут артикулировать проблемы и заявлять требования женщин. Движение женщин аккумулирует их гражданскую активность и способствует переходу к гражданскому обществу.

Движение – форма коллективного субъекта, основанного на коллективной идентичности, на осознании каждого его участника членом определенной социальной группы со своими специфическими интересами. Женское движение способствовало гражданскому становлению женщин посредством преобразования внешних условий эмансипации (правовых норм). Оно также вело внутреннюю работу как по формированию коллективной идентичности женщины-гражданки, так и по усвоению идеи значимости женской личности для процессов социальных изменений.

Женское движение первого этапа поставило проблему «несправедливого положения женщины в российском обществе» и определило конкретные задачи, решение которых должно было изменить ситуацию. Эти задачи были определены как «труд, знание и свобода чувств».

Отсутствие системы среднего и высшего женского образования, отсутствие у женщин права на высшее образование, запрет практически на все виды оплачиваемой занятости (кроме профессий гувернантки и домашней учительницы для женщин среднего класса), жесткие требования к образу жизни и поведению женщин, охранительные тенденции в отношении мобильности женщин, их инновационного поведения и, как результат, – зависимое, маргинализированное и нищенское положение большой социальной группы – женщин – вот суть претензий участниц движения.

На первом этапе женского движения многие из названных проблем были решены. Появились средние и высшие женские учебные заведения, женщины начали работать в сфере «интеллигентного» труда (то есть профессионального и престижного), были пересмотрены нормы женского поведения, изменилось само отношение к женщинам. Эти культурные и социальные изменения имели долгосрочные социальные последствия.

Женское движение России 1858–1905 годов институционализировалось в общественном сознании как благотворительное и просветительское. Его организационную, культурно-просветительскую работу можно определить как вид социальной работы, направленной на поддержание женщин разных социальных слоев (но преимущественно женщин «образованных средних классов») на основе системы специальных учреждений, созданных самим движением. Это была реализованная попытка решить проблемы женщин их собственными силами.

К началу 1880‐х годов движение достигло высокого уровня институционализации. Его идеи и деятельность были позитивно приняты общественностью, а правительство вынуждено было разрешить создание структур высшего женского образования и позволило женщинам трудиться в образовательной, медицинской сферах, в телеграфном ведомстве, в учреждениях Ведомства императрицы Марии. Движение стало реальным субъектом социальных изменений.

Достижение высокого уровня институционализации, то есть развитие движения на стадии зрелости, – одна из наиболее трудных внутренних проблем движения[1422]. «Социальные движения зарождаются в период социальных волнений, сохраняются на стадии всеобщего возбуждения, переходят к этапу формальной организации и заканчиваются институционализацией», – писал Н. Смелзер[1423]. Институционализация предполагает изменение политических институтов, то есть включение движения и его организаций в социальные и политические институты общества и изменение общественного мнения в сторону принятия широкой публикой идей движения, а также поддержку его целей со стороны людей высокого уровня влияния.

В начале 1880‐х годов «женский вопрос» начал рассматриваться в России как государственная проблема, требующая действий правительства, то есть система начала откликаться на запросы движения. Хотя институционализация движения, как правило, означает и его закат, в случае с женским движением в России этого не произошло. Правительство, перейдя в конце 1880‐х годов к открытой реакции, практически разрушило созданную движением систему высшего женского образования, которое носило разрешительный характер и не было оформлено законодательно. В результате женское движение вступило в полосу кризиса.

Кроме того, для самого движения 1880‐е годы были временем смены поколений. Участницы и активистки первого призыва достигли преклонного возраста и отходили от движения. Однако молодых демократически настроенных женщин идеи женской благотворительности в интересах женщин не привлекали. Они видели в женском движении «душную и пресную филантропию». Ариадна Тыркова поставила диагноз непопулярности женского движения в этой среде: отсутствие подлинной идеологии. Курсистки и молодые образованные женщины активно включались в революционное, социал-демократическое движение – более модное, прогрессивное, идейное и «общечеловеческое». Они считали женское движение устаревшим и слишком педалирующим тему пола. Хотя следует заметить, что свое образование и возможность работать в общественной сфере они получили именно благодаря деятельности этого движения. Их социализация и становление как субъектов социальных действий происходили уже в новых социальных реалиях, изменившихся благодаря деятельности движения. К примеру, многие известные социал-демократки имели за плечами Бестужевские курсы – детище женского движения первой волны, о чем свидетельствует мемориальная доска на здании курсов.

Идеи, на которых строилось и которые развивало женское движение, – о несправедливости положения женщин, об ограничениях на пути развития женской личности и о необходимости ее развития в интересах общества – оказались недостаточными для широкой мобилизации. Возникла острая потребность в идеологии не благотворительно-патронажного, а наступательного характера, такой, которая бы объясняла причины дискриминации женщин и намечала пути ее преодоления самими женщинами как самостоятельными акторами.

Таким образом, подтвердился вывод, что сопротивление властей – фактор развития движения. Власть может пытаться подавить движение, но в то же время репрессии способствуют развитию движения, его обновлению и поиску новых идей, тактик и методов работы.

В результате кризиса 1880‐х годов равноправки пришли к выводу, что «равность» женщин и мужчин должна быть оформлена законодательно, что движение должно работать в правовом поле. Так они вышли на другой, более высокий уровень понимания «женского вопроса» и развития движения. Русские феминистки связали проблему женского равноправия с проблемой формирования правового государства и развития правосознания женщин. Равноправность по закону и слом на его основе обычаев и традиций, репрессирующих женщин как социальных субъектов, стали движущими идеями и главными требованиями второго этапа движения. Феминистская идеология объясняла, в чем заключается несправедливость мира по отношению к женщине. Она утверждала справедливость социальных изменений и побуждала участниц движения к действиям. В соответствии с новой идеологией были созданы новые женские организации, которые объединили женщин молодого поколения и которые продвинули движение на политическую арену. Таким образом, основное различие первого и второго этапов движения – наличие идеологии. Идеология выступила ресурсом и эффективной стратегией мобилизации. Опыт первого этапа движения показал, что только мобилизовать людей недостаточно: движение должно «мобилизовывать» идеи или, иными словами, вырабатывать идеологию, которая объединяет его участников.

Эта переориентация женского движения на разработку наступательной феминистской идеологии обновила социальный состав участниц и высветила ряд проблем движения, в том числе проблему рекрутирования и восприятия движения общественностью. Развитие идеи свободной, самостоятельной и самодостаточной женской личности под лозунгом «Женщина – для себя» встречало сложные и неоднозначные оценки. Более того, создание идеала «новой женщины» в беллетристике, публицистике, который служил основой самоидентификации для молодых россиянок, вызвало сильное противодействие многих видных общественных деятелей и социальных структур. Эмансипационная идеология, основанная на идее индивидуализма и включавшая в себя задачу развития самодостаточной женской личности, расширение гражданских прав и свобод женщин в экономической, культурной, общественной сферах, противостояла культурным установкам традиционного российского общества. Процесс личностной автономизации в России вообще шел медленно – он был отягощен неразорванными связями индивида с родом, с общиной[1424].

Эмансипационная, феминистская идеология противостояла коллективистской идеологии народничества, пестуемому духу общинности и интеллигентским идеям о долге перед народом. В то же время она находилась в оппозиции православному идеалу женской жертвенности и жизни во имя другого. Женщина в системе ценностей патриархатной культуры рассматривалась не как личность, а только как член семьи, полностью подчиненный ее интересам, не имеющий и не могущий иметь своих личных интересов. Перед женским движением стояла в высшей степени сложная задача: изменить культурные нормы традиционного общества, которые стояли на пути к свободной женской личности, создать условия для жизнедеятельности «новой женщины», что было возможно только в демократическом государстве с развитым гражданским обществом.

Идея ценности женской личности и создание новых демократических норм выступили основой коллективной идентичности и солидарности женщин. Теория эмерджентных норм рассматривает создание новых норм как одну из основных функций движений[1425]. Именно новые нормы позволили создать систему взаимной поддержки женщин, образовательные структуры для женщин и, шире, инфраструктуру для жизни одинокой образованной женщины. Именно сформированная коллективная женская идентичность позволила женщинам «образованных средних классов» понять проблемы женщин социальных низов и организовать им помощь. Участницы женского и феминистского движения активно работали с такими группами женщин, как работницы, проститутки. Некоторые феминистские организации начали работу с крестьянками.

Феминистская идеология, сформированная на ее основе солидарность и работа с женщинами низших социальных групп способствовали росту самосознания как участниц движения, так и его клиентов. Конечно, сложность феминистских идей не позволяла женщинам с низким образовательным уровнем стать активными участницами движения. Но рост самосознания этих женщин позволил им начать воспринимать себя как субъектов социальных действий и способствовал их включению в революционное движение, которое было для них более значимым и более понятным. Работницы, взращенные в женских организациях, уходили прямо в революцию. Феминистки обсуждали эту проблему и не усмотрели в ней никакого противоречия. Они работали на благо нового демократического общества и сами находились в оппозиции к существующему режиму. Многие из них в той или иной степени разделяли социалистические идеи, в том числе то, что «истинное» освобождение женщины возможно только при новом общественном строе.

Российский феминизм провозглашал новые ценности и утверждал новые нормы поведения для женщины, переформулировал, кто есть женщина, и создавал новую женскую идентичность. Одно из достижений второго этапа движения – осознанная коллективная идентичность россиянок, распространяющаяся в том числе и на женщин «не владеющих групп». Этот фактор стал решающим для зарождения женского пролетарского движения в 1917 году. Таким образом, движение второго этапа пересматривало традиционные женские роли и ориентировалось на изменение структуры гендерных отношений.

Сформировав свою идеологию, феминистское движение превратилось в силу, которая, влияя на общественное сознание (через утверждение новых ценностей), на принятие новых правовых норм, постепенно меняла положение женщины в обществе. В итоге движение решило поставленную задачу: равноправки добились всей полноты политических прав для женщин.

Перед любым феминистским движением стоит задача обретения женщинами трех групп прав: права на образование и труд, политических прав и прав в сфере брачно-семейных отношений (в том числе репродуктивные права).

Движение первого этапа решило проблему получения женщинами образования и положило начало решению проблемы профессиональной занятости женщин.

Движение второго этапа удовлетворило требование о получении женщинами политических прав и сильно продвинуло тему женского оплачиваемого труда.

Нерешенными остались только проблемы прав женщин в сфере семейно-брачных отношений и репродуктивного поведения. Русские феминистки работали в этом направлении: вопросы двойной сексуальной морали и права женщин на «осознанное материнство» (репродуктивные права) обсуждались в феминистской среде и в женской прессе. По инициативе равноправок на Пироговских врачебных съездах обсуждался вопрос о праве женщин на аборт. Под влиянием движения был принят закон «О некоторых изменениях и дополнениях действующих узаконений о личных и имущественных правах женщин и об отношениях супругов между собой и к детям» (1914). Но эта группа прав не была получена в той степени, в какой этого требовали активистки движения. Проблемы брака и репродукции достались «в наследство» советскому феминизму и были решены им самым радикальным образом. Лидером в этом вопросе стала Александра Коллонтай.

Зимой – весной 1917 года русский феминизм институционализировался. Поставленные цели были достигнуты, лидеры и активистки движения вошли в состав законодательных (на уровне городских дум) и исполнительных (Временное правительство) органов. Феминистский идеал женщины – свободной, равноправной, дееспособной гражданки – получил реальное воплощение. В стране произошло изменение политических институтов, и движение, его требования, лидеры и организации были включены в социальные и политические институты общества. Идея активного и легитимного участия женщин в строительстве нового демократического общества была популярна в самых широких слоях городского населения. Политические деятели разной партийной принадлежности, члены Временного правительства, или поддерживали эту идею, или вынужденно с ней считались. Это было время, когда феминистские организации женщин среднего класса находились на пике своей активности, а женщины-пролетарки начали формировать свои объединения и тоже заявлять о себе политическими акциями.

Однако процесс распространения и усвоения идей и ценностей феминизма, превращение их в нормы жизни российского общества был прерван социалистической революцией и сменой политического строя. Достижения русского феминизма были выброшены на «свалку истории» вместе с такими достижениями России, как буржуазная демократия, правовое государство, гражданское общество.

Феминистские идеи, усвоенные городскими женщинами разных социальных страт, проросли в виде советского феминизма. Они были поддержаны советской властью в первые годы ее существования, когда были приняты законы, реализующие феминистские требования. На этом этапе развития страны интересы женщин и новой власти совпали. Таким образом, произошло изменение правовых норм в отношении женщин в Советской России (иными словами, были созданы внешние условия эмансипации). Но не произошло изменение норм традиционной патриархатной культуры в отношении женщин и усвоение этих новых норм самими женщинами под воздействием сформированной коллективной идентичности женщины-гражданки (то есть не были созданы внутренние условия эмансипации). Достижения русского феминизма и первые успехи советского феминизма на этом пути были перекрыты советским традиционализмом.

Нормой для советского общества стали такие требования русского феминизма, как высшее образование женщин, работа женщин в общественной сфере, право женщин на репродуктивный выбор. Но феминистские идеи о существовании внеклассовой женской культуры и общеженских интересов, о деятельности на их основе самостоятельных женских организаций, об активном гражданском участии женщин на всех уровнях принятия решений были слишком радикальны даже для первых социальных опытов советского строя, не говоря уже о последующих его модификациях.

Советский традиционализм остановил работу феминисток над повышением правосознания женщин, надолго сделал неактуальной тему сознательного гражданства, развития правовой грамотности и культуры, то есть тех тем, которые актуализировало феминистское движение. Это сказалось на развитии политической культуры страны, на гендерной политике государства, понимая под этим политику, которая оформляет социальные статусы гендерных групп.

Проблема подавления женщин в традиционной патриархатной культуре не была осмыслена общественным мнением, а культурные нормы традиционного общества в отношении женщин не были пересмотрены. Это с неизбежностью привело к отставанию в модернизационном процессе и, соответственно, к последующему возрождению феминистского движения, которое проявилось в конце 1970‐х годов в Ленинграде в виде деятельности женской диссидентской группы. Представления о вторичности и невостребованности женщин в культуре, тезисы об умалении всего «женского» в патриархатной советской культуре и подавление специфической женской культуры стали триггерами для появления активисток-диссиденток.

В 1980‐е годы на волне перестройки (новой попытки модернизации) в стране вновь появилось независимое женское движение. Процесс модернизации – переход от традиционного уклада к современному[1426] – заключается не только в экономическом, политическом, социальном, культурном развитии страны на основе демократических принципов, но, прежде всего, в усвоении идей об автономии личности, о ценности ее гражданского суверенитета и политического участия. Реализуются эти идеи в деятельности самостоятельных, независимых от государства общественных организаций самой разной направленности, которые создаются свободными и ответственными гражданами для защиты коллективных интересов своей группы.

Перед современным женским движением встали проблемы, которые не успел решить русский феминизм. В первую очередь, это изменение традиционной патриархатной культуры в отношении женщин. Этот процесс может развиваться только под воздействием женского и феминистского движений, их усилиями, которые формируют коллективную идентичность женщин, женское гражданское самосознание и женскую гражданскую ответственность. Последние создают новые ценности и нормы в отношении женщин и шире – новые ценности и нормы гендерных отношений. Прежде всего, это представления о важности женской индивидуальности, суверенитета ее личности, а кроме того, утверждение права женщины на удовлетворение своих личных материальных и духовных запросов, которое основывается на понимании ее гражданских прав и личной ответственности. Другими словами, женское и феминистское движения решают проблему гендерного равенства, без чего невозможен переход на современный уровень модернизации.

Социальное движение женщин как одна из отраслей социальных движений – условие развития демократии и гражданского общества, необходимая составляющая процесса модернизации. Многочисленные исследования доказывают, что если в обществе не могут сформироваться общественные движения, то в них развиваются насилие, саморазрушение, уход в себя и цинизм[1427].

Ирина Юкина

ОТ ДАМ-ПАТРОНЕСС ДО ЖЕНОТДЕЛОВОК

История женского движения России

Дизайнер серии Д. Черногаев

Редактор А. Мартыненко

Корректоры М. Богданова, О. Пономарёв

Составитель указателя О. Понизова

Верстка Д. Макаровский

Адрес издательства:

123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1

тел./факс: (495) 229-91-03

e-mail: real@nlobooks.ru

сайт: nlobooks.ru

1

Айвазова С. Г. Идейные истоки женского движения в России // Общественные науки и современность. 1991. № 4. С. 125–133; Она же. К истории феминизма // Общественные науки и современность. 1992. № 6. С. 153–168; Она же. Женское движение в России: традиции и современность // Общественные науки и современность. 1995. № 2. С. 121–130; Она же. Русские женщины в лабиринте равноправия. М., 1998; Она же. Женское движение в России: опыт типологического анализа // Мужчина и женщина в современном мире: меняющиеся роли и образы. М., 1999. С. 29–37; Она же. К истории феминизма // Женщина в обществе: мифы и реалии. М., 2000. С. 43–57; Она же. Женское движение как ресурс модернизации России // Гендерная реконструкция политических систем. М., 2004. С. 641–656; Хасбулатова О. А., Кейфман Т. А. Интеллигенция и женское движение в России. Женщины России в XX столетии: уроки прошлого, реалии и перспективы. Иваново, 1993; Хасбулатова О. А. Эволюция российской государственной политики в отношении женщин. Обзор исторического опыта (1861–1917, 1917–1995) // Интеграция женщин в процесс общественного развития. М., 1994. С. 14–105; Она же. Опыт и традиции женского движения в России (1860–1917). Иваново, 1994; Она же. Краткая хронология женского движения в России (1860–1917) // Женщины и российское общество: научно-исторический аспект. Иваново, 1995. С. 3–22; Хасбулатова О. А., Правкина И. А. Традиции женского движения в России: история и современность // Женщина в российском обществе. 1997. № 1. С. 14–22; Хасбулатова О. А., Гафизова Н. Б. Исторические источники по проблеме формирования и развития российского женского движения, его взаимодействия с международными женскими организациями во второй половине XIX – начале XX в. // Женщина в российском обществе. 2000. № 2. С. 12–21; Они же. Женское движение в России: вторая половина XIX – начало XX века. Иваново, 2003; Хасбулатова О. А. Эволюция государственной политики в отношении женщин: обзор исторического опыта дореволюционного периода // Гендерная реконструкция политических систем. М., 2004. С. 329–353; Юкина И. И. Истоки женского движения в России // Все люди – сестры: Бюллетень Петербургского центра гендерных проблем. 1993. № 1–2. С. 41–45; Она же. Первый Всероссийский женский съезд // Женщина и российское общество: научно-исторический аспект. Иваново, 1995. С. 81–95; Она же. Забытая феминистка Ольга Шапир // Женщина и культура: Материалы науч. конф. М., 1997. С. 20–39; Она же. Доктор Шабанова // Харизматические личности в истории России. СПб., 1997. https://a-z.ru/women/texts/yukina1r.htm; Она же. Вопреки обычаю // Преображение: Русский феминистский журнал. 1997. № 5. С. 97–104; Она же. Ольга Шапир – идеолог российского феминизма // «Ей не дано прокладывать новые пути…»? Из истории женского движения России. СПб., 1998. Вып. 2. С. 92–127. https://a-z.ru/women/texts/ideologistr.htm; Она же (Yukina I.). Olga Shapir; Poliscena Sishkina-Javein // Encyclopedia of Russian Women’s Movement / Ed. N. C. Noonan, C. Nechemias. Westport, Connecticut; London: Greenwood Press, 2000. P. 69–72, 74–77; Она же. Ideology of the Russian Feminism. The First Wave // WMI Anthology. Issue of University Oulu. 2001. P. 92–102; Она же. Русские нигилистки // Гендерные исследования: Харьковский центр гендерных исследований. 2002. № 6. С. 231–234; Она же. Contested Ideological Issues of Early Russian Feminism // Crossing Borders. Remapping Women’s Movement at the Turn of the 21-st Century. Odense: University Press of Southern Denmark, 2004. P. 135–150; Она же. Женское движение России: ценз пола и суфражизм // Гендерная реконструкция политических систем. М., 2004. С. 279–299; Она же. История женщин России: женское движение и феминизм. 1850–1920‐е гг. Материалы к библиографии. СПб., 2003; Юкина И. И., Гусева Ю. Е. Женский Петербург: опыт историко-краеведческого путеводителя. СПб., 2004.

2

Гришина З. В. Женские организации в России (1905 – февраль – март 1917): Автореф. дис. … канд. ист. н. М., 1978; Она же. Движение за политическое равноправие женщин в годы Первой русской революции // Вестник Московского университета. Серия 8. История. 1982. № 2. С. 33–42; Тишкин Г. А. Женский вопрос в России: 50‐е – 60‐е годы XIX века. Л., 1984; Павлюченко Э. А. Женщины в русском освободительном движении: От Марии Волконской до Веры Фигнер. М., 1988.

3

Хасбулатова О. А. Опыт и традиции женского движения в России. 1860–1917. Иваново, 1994; Айвазова С. Г. Русские женщины в лабиринте равноправия. М., 1998; Хасбулатова О. А., Гафизова Н. Б. Женское движение в России: вторая половина XIX – начало ХX века. Иваново, 2003.

4

Айвазова С. Г. «Второй пол» и женское движение в России // Вы и мы: Диалог женщин. 2000. Спец. выпуск. [Эл. ресурс] http://www.owl.ru/win/info/we_my/2000_sp/12.htm; Она же. Гендерные исследования современных политических процессов // Женщина в российском обществе: Российский научный журнал. 2002. № 2. С. 24–32; Она же. Гендерное равенство в контексте прав человека. М., 2001; Она же. Женское движение в России: опыт типологического анализа // Мужчина и женщина в современном мире: меняющиеся роли и образы. М., 1999. С. 29–37; Она же. Женское движение как ресурс модернизации России // Гендерная реконструкция политических систем. М., 2004. С. 641–656; Она же. Русские женщины в лабиринте равноправия. М., 1998; Айвазова С. Г., Кертман Г. Л. Женщины на рандеву с российской демократией. М., 2001; Здравомыслова Е. Коллективная биография современных российских феминисток // Гендерное измерение социальной и политической активности в переходный период. Труды Центра независимых социальных исследований / Под ред. Е. Здравомысловой, А. Темкиной. Вып. 4. СПб., 1996. С. 33–60; Мельникова Т. А. Женское движение в России: традиции и инновации. М., 2000; Темкина А. Женский путь в политику: гендерная перспектива // Гендерное измерение социальной и политической активности в переходный период. Труды Центра независимых социальных исследований. Вып. 4. СПб., 1996. С. 19–32; Она же. Феминизм: Запад и Россия // Преображение. Русский феминистский журнал. 1995. № 3. С. 5–17; Она же. Женское движение как общественное движение: история и теория // Гендерные тетради. Вып. 1. СПб., 1997. С. 45–93; Юкина И. И. Деятельность, структура и характерные особенности женских организаций Санкт-Петербурга // Справочник проектов и программ общественных организаций Санкт-Петербурга. St.-Petersburg: euroCom Gesellschaft für europaische Kommunikation. СПб., 1995. С. 54–60; Она же. Женское движение России: новые тенденции и приоритеты // Реализация политики равных прав и равных возможностей женщин и мужчин в скандинавских странах Северной и Западной Европы и на Северо-Западе России. Калининград, 2003. С. 26–31; Konstantinova V. No Longer Totalitarianism, but Not Yet Democracy: The Emergence of Independent Women’s Movement in Russia // Women in Russia. A New Era in Russia Feminism / Ed. by A. Posadskaya. London, 1994. P. 57–73; Idem. Women’s Political Coalitions in Russia (1990–1994) // Women’s Voices in Russia Today / Ed. by A. Rotkirch and E. Haavio-Mannila. Aldershot, 1996. P. 235–247; Yukina I. Women’s Paths to Political Power // Give & Take: ISAR’s Journal on Civil Society in Eurasia. Issue on Women and the Third Sector. Summer 2000; Idem. New challenges for women’s movement in Russia // Women’s Strategies and Politics in transition. Dialogue across the East-West Divide / Ed. by I. Yukina, A. Saarinen, E. Kudriashova. Arkhangelsk, 2003. P. 78–84.

5

Здравомыслова Е. Социология общественных движений – становление нового исследовательского направления // Социология в России / Под ред. В. А. Ядова. Изд. 2‐е. М., 1998. С. 545–568.

6

Репина Л. П. Гендерная история: проблемы и методы исследования // Новая и новейшая история. 1997. № 6. С. 27.

7

Репина Л. П. Что такое интеллектуальная история? // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории / Под ред. Л. П. Репиной, В. И. Уколовой. М., 1999. С. 6.

8

Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2‐е изд. Т. 4. С. 433–434; Ленин В. И. Великий почин. М., 1979.

9

Российская социологическая энциклопедия / Под ред. Г. В. Осипова. М., 1998. С. 195; Краткий философский словарь / Под ред. А. П. Алексеева. М., 1997. С. 139.

10

Краткий философский словарь / Под ред. А. П. Алексеева. М., 1997. С. 138.

11

Советская историческая энциклопедия. Т. 7. М., 1965. С. 408.

12

Бабосов Е. М. Социология: Энциклопедия. Минск, 2003. С. 965–970; Ферреоль Ж. Социология: Терминологический словарь. 2‐е изд. СПб., 2003. С. 113.

13

См.: Революционная ситуация в России в 1859–1861 гг. М., 1960.

14

Здравомыслова Е. А. Парадигмы западной социологии общественных движений. СПб., 1993.

15

Там же. С. 6.

16

Gurr T. R. Why Men Rebel? Princeton, 1979; Idem. A Causal Model of Civil Strife: a Comparative Analysis Using New Indices // American Political Science Review. 1968. Vol. 62. № 4. P. 1104–1124.

17

Blumer Н. Social Movements // Studies in Social Movements. A Social Psychological Perspective / Ed. by B. McLaughlin. New York, 1969. P. 8–20; Gurr T. R. Why Men Rebel? Princeton, 1979; Killian L. Social Movements // Handbook of Modern Sociology / Ed. by R. Faris. Chicago, 1964. P. 426–455.

18

Smelser N. The Theory of Collective Behavior. New York, 1962.

19

Tilly Ch. Social Movement and National Politics // Statemaking and Social Movement: Essays in History and Theory / Ed. by Ch. Bright, S. Harding. Ann Arbor, 1984. P. 1–30.

20

Touraine А. An Introduction to the Study of Social Movements // Social Research. Vol. 52. № 4. Social Movements (Winter 1985). Р. 749–787.

21

Здравомыслова Е. А. Парадигмы западной социологии общественных движений. СПб., 1993. С. 113.

22

Melucci A. Nomads of the Present Philadelphia. Temple University Press, 1989.

23

Blumer Н. Op. cit.

24

Eyerman R., Jamisson A. Social Movements: A Cognitive Approach. Pennsylvania State University Press, 1991.

25

Melucci A. Op. cit.

26

McAdam D. Gender as a Mediator of the Activist Experience: The Case of Freedom Summer // American Journal of Sociology. 1992. Vol. 97. № 5. P. 1211–1240.

27

Gurr T. R. Why Men Rebel? Princeton: Princeton University Press, 1979; Idem. Relative Deprivational Correlates of Protest Behaviour // American Journal of Sociology. 1972. Vol. 49. P. 274.

28

Klandermans B. Mobilization and Participation: Social-Psychological Expansions of Resource Mobilization Theory // American Sociological Review. 1984. Vol. 49. № 5. P. 583–600.

29

Соколов М. Субкультурное измерение социальных движений: когнитивный подход // Молодежные движения и субкультуры Санкт-Петербурга. СПб., 1999. С. 9–23.

30

Темкина А. Женское движение второй волны: истоки, концептуализация, результаты // Введение в гендерные исследования: Учеб. пособие / Под ред. И. Жеребкиной. Ч. I. Харьков; СПб., 2001. С. 672.

31

Репина Л. П. «Новая историческая наука» и социальная история. М., 1998. С. 7.

32

Tilly Ch. Collective Violence in European Perspective // Violence in America / Ed. by H. Graham, T. Gurr. Washington DC, 1969. Р. 310.

33

Здравомыслова Е. А. Парадигмы западной социологии общественных движений. СПб., 1993.

34

Клецина И. С. Психология гендерных отношений: теория и практика. СПб., 2004.

35

См.: Тишкин Г. А. Женский вопрос в России: 50–60‐е годы XIX века. Л., 1984. С. 7; Жукова Ю. В. Первая женская организация в России: Женское патриотическое общество в Петербурге в период 1812–1826 гг. // Все люди – сестры. Бюллетень № 5. СПб., 1996. С. 38, 48.

36

Tilly Ch. Social Movement and National Politics. P. 1–30.

37

Smelser N. The Theory of Collective Behavior. New York, 1962.

38

Dahlerup D. Introduction // The New Women’s Movement. Feminism and Political Power in Europe and in the USA / Ed. by D. Dahlerup. London, 1986. Р. 9.

39

Темкина А. Женское движение второй волны: истоки, концептуализация, результаты // Введение в гендерные исследования. Ч. I. Харьков; СПб., 2001. С. 673; Chafetz J., Dworkin A. Female Revolt: Women’s Movement in World and Historical Perspective. N. J.: Rowman & Allanheld, 1986.

40

Гольцев В. На старую тему // Друг женщин. 1894. № 5. С. 69.

41

Дроздова А. Женское движение в России // Воспоминания о будущем. Вып. 2. М., 1997. С. 13–19; Тишкин Г. А. Женский вопрос в России: 50–60‐е годы XIX века. Л., 1984.

42

Коллонтай А. М. Труд женщины в эволюции народного хозяйства. М.; Пг., 1923. С. 109.

43

Там же.

44

Смирнова В. Н. Женский вопрос на демократическом и социалистическом этапах революции (Женщины Татарии в революции и Гражданской войне): Автореф. дис. … д. ист. н. Воронеж, 1971. С. 5.

45

Большая Советская энциклопедия. Т. 9. М., 1974. С. 170.

46

РГАСПИ. Ф. 12. Оп. 1. Д. 40. Л. 13.

47

Вернадская М. Н. Женский труд // Экономический указатель. 1858. № 60. С. 98–102.

48

Философова А. П. Женский вопрос в России // Первый женский календарь. СПб., 1912. С. 43.

49

См.: Щепкина Е. Н. Из истории женской личности в России: Лекции и статьи. СПб., 1914.

50

Корнилов А. А. Курс истории России XIX века. М., 1993. С. 306.

51

Шабанова А. Н. Очерк женского движения в России. СПб., 1912. С. 15.

52

Щепкина Е. Н. Женское движение в годы Французской революции. Пг., 1921. С. 14–15.

53

Хвостов В. М. Женщина и человеческое достоинство: Исторические судьбы женщин. Природа женщины. Женский вопрос. М., 1914. С. 509.

54

Малый энциклопедический словарь. Т. 3. СПб., 1902. С. 1912.

55

Рабжаева М. В. Эмансипация женщин // Словарь гендерных терминов. М., 2002. С. 246.

56

Коллонтай А. М. Женщины-работницы в современном мире // Труды Первого Всероссийского женского съезда. СПб., 1909. С. 797–802.

57

Большая Советская энциклопедия. Т. 9. М., 1974. С. 174.

58

Дроздова А. Женское движение в России // Воспоминание о будущем… Вып. 2. М., 1997. С. 18.

59

Большая Советская энциклопедия. Т. 9. М., 1974. С. 174–175.

60

Сердитова С. Н. Борьба Коммунистической партии за вовлечение работниц в революционное движение (1903 – фев. 1917): Автореф. дис. … канд. ист. н. МГУ, 1954; Она же. Большевики за женские пролетарские массы (1903 – фев. 1917). М., 1959; Смирнова В. Н. Из истории борьбы за разоблачение буржуазного феминизма в России (О книге А. М. Коллонтай «Социальные основы женского вопроса») // Вопросы истории, философии и педагогики. Вып. 2. Казань, 1967. С. 32–49; Она же. Требование женского равноправия в период перерастания буржуазно-демократической революции в социалистическую (май – окт. 1917) // Очерки истории Поволжья и Приуралья. Вып. 2–3. Казань, 1969. С. 167–181; Решетова С. Х. Требование охраны женского труда и материнства работниц в Первой русской революции (по материалам прессы) // Казанский университет им. В. И. Ленина. Сб. аспирантских работ. Гуманитарные науки. История. Казань, 1971. С. 69–77; Она же. Постановка женского вопроса в русских журналах периода революции 1905–1907 гг. // Там же. С. 19–30.

61

Тишкин Г. А. Женский вопрос в России: 50–60‐е годы XIX века.

62

Павлюченко Э. А. Женщины в русском освободительном движении: От Марии Волконской до Веры Фигнер. М., 1988.

63

Гришина З. В. Женские организации в России (1905 – февраль – март 1917): Автореф. дис. … канд. ист. н. М., 1978.

64

Там же. С. 3.

65

Гришина З. В. Движение за политическое равноправие женщин в годы Первой русской революции // Вестник Московского университета. Серия 8. История. 1982. № 2. С. 33–42.

66

Коллонтай А. М. Социальные основы женского вопроса. СПб., 1909; Сердитова С. Н. Большевики в борьбе за женские пролетарские массы (1903 – февр. 1917). М., 1959; Она же. Борьба коммунистической партии за вовлечение работниц в революционное движение: 1903 – февр. 1917. М., 1954.

67

Тишкин Г. А. Женский вопрос в России: 50–60‐е годы XIX века. С. 62; Он же. Женский вопрос в истории России // Феминизм и российская культура. СПб., 1995. С. 161; Казнин Л. Н. А. И. Герцен об истинной и ложной эмансипации женщин // Феминизм и российская культура. СПб., 1995. С. 95.

68

Хасбулатова О. А. Опыт и традиции женского движения в России. 1860–1917. Иваново, 1994.

69

Айвазова С. Г. Русские женщины в лабиринте равноправия. М., 1998.

70

Хасбулатова О. А., Гафизова Н. Б. Женское движение в России (вторая половина XIX – начало XX века). Иваново, 2003.

71

Там же. С. 10–11.

72

Айвазова С. Г. Русские женщины в лабиринте равноправия. С. 8.

73

Там же. С. 7.

74

Хасбулатова О. А., Гафизова Н. Б. Указ. соч. С. 43.

75

Гришина З. В. Женские организации в России: 1905 – февраль – март 1917. С. 1–25.

76

Хмеляускене Е. П. Женское движение в условиях демократизации советского общества: опыт социологического анализа. М., 1991.

77

Хасбулатова О. А., Гафизова Н. Б. Женское движение в России (вторая половина XIX – начало XX века).

78

Айвазова С. Г. Русские женщины в лабиринте равноправия.

79

Там же.

80

Хасбулатова О. А., Гафизова Н. Б. Женское движение в России (вторая половина XIX – начало XX века).

81

Рабжаева М. В. Женская эмансипация как опыт конструирования гендера: на материале социокультурной ситуации в России 50–60‐х гг. XIX в. // Гендерные исследования. 2000. № 5. С. 171–189.

82

Коллонтай А. М. К истории движения работниц в России. Харьков, 1920. С. 17.

83

Там же. С. 3.

84

Коллонтай А. М. Социальные основы женского вопроса. СПб., 1909.

85

Стайтс Р. «Социальные основы женского вопроса» А. Коллонтай // Женское освободительное движение в России: феминизм, нигилизм и большевизм. 1860–1930. М., 2004. С. 588.

86

Коллонтай А. М. К истории движения работниц в России. С. 67.

87

РГАСПИ. Ф. 12. Оп. 1. Д. 40. Л. 13.

88

РГАСПИ. Ф. 1334. Оп. 1. Д. 88. Л. 7–10.

89

Хасбулатова О. А. Эволюция государственной политики в отношении женщин: обзор исторического опыта дореволюционного периода // Гендерная реконструкция политических систем. М., 2004. С. 349.

90

Айвазова С. Г. Женское движение как ресурс модернизации России // Гендерная реконструкция политических систем. М., 2004. С. 641–656.

91

Stites R. The Women’s Liberation Movement in Russia. Feminism, Nihilism and Bolshevism, 1860–1930. Princeton, 1978.

92

Петров-Эннкер Б. Женщины наступают: об истоках женской эмансипации в России // Отечественная история. 1993. № 5. С. 173–182; Pietrow-Ennker B. Russlans «neue Menschen». Die Entwicklung der Frauenbewegung von den Anfangen bis zur Oktoberrevolution. Frankfurt; New York, 1999.

93

Ruthchild Goldberg R. Equality & Revolution. Women’s Rights in the Russian Empire, 1905–1917. University of Pittsburgh Press, 2010; Ратчилд Р. Возвращение к женской истории: пол, класс и феминизм в дореволюционной России // Гендерные истории Восточной Европы. Минск, 2002. С. 67–79; Ruthchild (Goldberg) R. League of Equal Rights for Women // Modern Encyclopedia of Russian and Soviet History / Ed. by J. Wieczynski. Vol. 19. Gulf Breeze, FL: 1981. P. 88–92; Idem. Sisterhood and Socialism: The Soviet Feminist Movement // Frontiers: A Journal of Women Studies. 1983. Vol. 7. № 2. P. 4–12.

94

Stites R. Women and Russian Intelligentsia: Three Perspectives // Women in Russia / Ed. by D. Atkinson, A. Dallin, G. W. Lapidus. Stanford University Press, 1977. P. 39–62; Idem. Zhenotdel: Bolshevism and Russian Women: 1900–1930 // Russian History. 1976. Vol. 3. № 2. P. 174–193; Idem. The Women’s Liberation Movement in Russia. Feminism, Nihilism and Bolshevism, 1860–1930. Princeton, 1978.

95

Engel B. A. From Separatism to Socialism: Women in the Russian Revolutionary Movement of the 1870s’ / M. Boxer and J. Quataert, 1978; Idem. Mothers and Daughters: Women of the Intelligentsia in Nineteenth-Century Russia. Cambridge, 1983; Engel B. A., Rosenthal C. N. Five Sisters. Women against the Tsar. Boston, 1987; Энгел Б. Русские женщины и революционное наследие: отказ от личной жизни // Дайджест теоретических материалов информационного листка «Посиделки» 1996–1998. СПб., 1999. С. 9–11.

96

Noonan N. C. Marxism and Feminism in the USSR: Irreconcilable Differences? // Women and Politics. 1998. Vol. 8. Issue 1. P. 31–49; Idem. Two Solutions to the Zhenskij Vopros in Russia and the USSR – Kollontai and Krupskaja: A Comparison // Women and Politics. 1991. Vol. 11. № 3. P. 77–99; Idem. Armand Inessa (1875–1920); Kollontai A. M. (1872–1952); Krupskaia N. K. (1869–1939); Women in the Communist Party of the Soviet Union (1922–1991); Zetkin K. E. (1857–1933); Zhenotdel (Women’s Department of the Communist Party (1919–1930) // Encyclopedia of Russian Women’s Movement / Ed. by C. N. Noonan, C. Nechemias. Greenwood Press, 2001. P. 127–129; 142–144; 149–151; 182–185; 186–188; 188–190.

97

Whittaker C. The Women’s Movement During the Region of Alexander II: A Case Study in Russian Liberalism // Journal of Modern History. 1976. Vol. 48. № 2. P. 35–69.

98

Glickman R. L. The Russian Factory Women: Workplace and Society: 1889–1914 // Women in Russia. P. 63–83; Idem. The Russian Factory Women: Workplace and Society: 1889–1914. Berkley, 1984; Idem. Peasant Women as a Healer // Russian’s Women Accommodation, Resistance, Transformation / Ed. by B. E. Clements, B. A. Engel, C. D. Worobec. Berkley, Los Angeles, Oxford, 1991. P. 148–162.

99

Buckley M. Women and Ideology in the Soviet Union. New York, London, 1989; Idem. Glastnost and the Woman Question // Women and Society in Russia and the Soviet Union / Ed. by Edmondson. London, New York, 1993. P. 202–226; Бакли М. Политика большевиков и женотделы в 1920–1930‐х гг. // Гендерная реконструкция политических систем / Под ред. Н. М. Степановой и Е. В. Кочкиной. СПб., 2004. С. 355–380.

100

Bobroff A. Alexandra Kollontai: Feminism, Worker’s Democracy and Internationalism // Radical America. 1979. Vol. 13. P. 50–75; Idem. The Bolsheviks and Working Women: 1905–1920 // Soviet Studies, 1974. Vol. 26. № 4. P. 540–567.

101

Clements B. Bolshevik Feminist. The Life of Alexandra Kollontai. Bloomington, London, 1979; Idem. Alexandra Kollontai and the Russian Revolution // European Women on the Left. Westport, 1981. P. 101–123; Idem. Baba and Bolshevik: Russia Women and Revolutionary Change // Soviet Union. 1985. Vol. 2. Part 2. P. 175–184; Idem. Bolshevik Women. Cambridge, 1997; Idem. The Birth of the New Soviet Women // Bolshevik Culture. Experiment and Order in the Russian Revolution / Ed. by A. Gleason, P. Kenez, R. Stites. Bloomington, 1989. P. 220–237; Idem. The Utopianism of Zhenotdel // Slavic Review. 1992. Vol. 51. Issue 3. P. 485–496.

102

Lapidus G. W. The Female Industrial Labor Force // Industrial Labor in the USSR / Ed. by A. Kahan, B. Ruble. New York, 1978. P. 232–279; Idem. The Interaction of Women’s Work and Family Roles in the USSR // Women and Work: An Annual Review. Beverly Hills, 1988. P. 87–121.

103

Farnsworth B. Bolshevik Alternatives and the Soviet Family // Women in Russia. P. 139–165; Idem. Communist Feminism: Its Synthesis and Demise // Women, War and Revolution / Ed. by C. Berkin, C. Lovett. New York, 1980. P. 145–165.

104

Edmondson L. H. Feminism in Russia, 1900–1917. Stanford, 1984; Idem. Russian Feminists in the First All-Russian Congress of Women // Russian History. 1978. Vol. 3. № 2. P. 123–149; Idem. Women Emancipation and Theories of Sexual Difference in Russia: 1850–1917 // Gender Restricting in Russian Studies / Ed. by M. Liljestrom, E. Maentysaari, A. Rosenholm. Vol. 2. Tampere, 1993. P. 39–52.

105

Брайсон В. Политическая теория феминизма. Введение. М., 2003.

106

Стайтс Р. Женское освободительное движение в России: феминизм, нигилизм и большевизм. 1860–1930. М., 2004. С. 102.

107

Жеребкина И. Женское политическое бессознательное. Харьков, 1996. С. 16.

108

Успенская В. И. Суфражизм в истории феминизма // Женщины в социальной истории России. Тверь, 1997. С. 71.

109

Шнырова О. В. Феномен милитантства в истории суфражизма // Российские женщины и европейская культура: Материалы V конф., посв. теории и истории женского движения / Сост., ответ. ред. Г. А. Тишкин. СПб., 2001. С. 172.

110

Школьников И. А. Суфражизм и политические партии Великобритании: Автореф. дис. … канд. ист. н. Иваново, 2002. С. 15.

111

Клименкова Т. А. Феминизм // Словарь гендерных терминов. М., 2002. С. 221.

112

Там же.

113

Воронина О. А. Предисловие // Феминизм: перспективы социального знания. М., 1992. С. 7. См. также: Воронина О. А. Феминизм и гендерное равенство. М., 2004.

114

Малая Советская энциклопедия. М., 1931. С. 286.

115

Краткий философский словарь / Под ред. А. П. Алексеева. М., 1997. С. 335.

116

Успенская В. И. Феминизм до феминизма: идеи равноправия полов в истории европейской социальной мысли. Тверь, 2000. С. 4.

117

Там же.

118

Там же.

119

Там же. С. 6.

120

Offen K. Feminism // Encyclopedia of Social History / Ed. by P. N. Steams. New York; London, 1994. P. 272.

121

Кошелев А. И. Записки А. И. Кошелева. Берлин, 1884. С. 7.

122

Троицкий Н. А. Россия в XIX веке. Курс лекций. М., 1997. С. 172.

123

Амфитеатров А. Женщина в общественных движениях России. Женева, 1905. С. 28.

124

Tarrow S. Struggle, Politics and Reform: Collective Action, Social Movements and Cycle of Protest. Ithaca, New York, 1989 (Cornell University Western Societies Program occasional papers; no. 21).

125

Эйдельман Н. «Революция сверху» в России. М., 1989. С. 108.

126

Белозерская Н. А. Надежда Александровна Белозерская, урожденная Ган (Автобиография) // Исторический вестник. 1913. Т. 132. № 6. С. 927.

127

Шелгунов Н. В. Из прошлого и настоящего // Русская мысль. 1886. Кн. 3. С. 195.

128

Белозерская Н. А. Указ. соч. С. 927.

129

Кавелин Д. К., Чичерин Б. Н. Письмо к издателю «Русского либерала». Цит. по: Батуринский В. П. А. И. Герцен, его друзья и знакомые // Всемирный вестник. 1905. № 1. С. 24.

130

Могильнер М. Мифология «подпольного человека». М., 1999. С. 9.

131

Кавелин К. Д. Из дневника // Кавелин К. Д. Собр. соч.: В 4 т. СПб., 1898. Т. 2. Стлб. 1177.

132

Могильнер М. Указ. соч. С. 8.

133

Общественность – «социальные группы населения, а иногда и отдельные личности, а также общественные и сословные организации и институты, которые оказывали влияние на официальную власть и с мнением которых она считалась и учитывала при проведении политики» (см.: Миронов Б. Н. Социальная история России. Т. 2. СПб., 1999. С. 110).

134

Ерасов Б. С. Социальная культурология. Ч. II. М., 1994. С. 169.

135

Речь Александра II перед московскими дворянами 30 марта 1856 г. [Б. м.], 1856.

136

Платонов С. Ф. Полный курс лекций по русской истории. СПб., 1999. с. 755.

137

Tarrow S. Op. cit.

138

Пирогов Н. И. Вопросы жизни // Морской сборник. 1856. Т. XXIII. № 9. С. 559–597.

139

Иванов-Разумник Р. В. Общественные и умственные течения 60‐х гг. и их отражение в литературе // История русской литературы XIX века / Под ред. Д. Н. Овсянико-Куликовского. Т. 3. М., 1909. С. 46.

140

Ленин В. И. Соч. 4‐е изд. Т. 1. [М.], 1953. С. 276.

141

Шелгунов Н. В. Из прошлого и настоящего // Русская мысль. 1885. Кн. 10. С. 47–69; Кн. 11. С. 216–237; 1886. Кн. 1. С. 211–244; Кн. 3. С. 195–229.

142

Струве П. Б. О мерах и границах либерального консерватизма // Полис. 1994. № 3. С. 133.

143

Эйдельман Н. «Революция сверху» в России. М., 1989. С. 82.

144

Амфитеатров А. Указ. соч. С. 29.

145

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 37.

146

Ленин В. И. Полн. собр. соч. 5‐е изд. Т. 20. М., 1973. С. 224.

147

Виртшафтер Э. Социальные структуры: разночинцы в Российской империи. М., 2002. С. 208.

148

Троицкий Н. А. Указ. соч. С. 140.

149

Виртшафтер Э. Указ. соч. С. 208.

150

Там же. С. 40.

151

Миронов Б. Н. Социальная история России. Т. 1. СПб., 1999. С. 252–253.

152

Некрасова Е. С. Женские врачебные курсы в Петербурге: Из воспоминаний и переписки первых студенток // Вестник Европы. 1882. Кн. 12. С. 808.

153

Шапир О. А. О равноправности женщин // Женский вестник. 1905. № 6. С. 162.

154

РГИА. Ф. 733. Оп. 193. Д. 489. Л. 3–8.

155

Юнге Е. Из моих воспоминаний. 1843–1860 гг. // Вестник Европы. 1905. Кн. 5 (май). С. 257.

156

Белозерская Н. А. Надежда Александровна Белозерская, урожденная Ган (Автобиография) // Исторический вестник. 1913. Т. 132. № 6. С. 928–929.

157

Гревс И. О. К. Нечаева в ее работе для СПб Высших женских курсов // Ольга Константиновна Нечаева. 1860–1926. Л., 1928. С. 67.

158

См.: Здравомыслова Е. А. Парадигмы западной социологии общественных движений. СПб., 1993.

159

Цебрикова М. К. Предисловие // Милль Дж. С. О подчинении женщины. 2‐е изд. СПб., 1870. С. II.

160

Там же. С. XII–XIII.

161

Писарев Д. И. Женские типы в романах и повестях Писемского, Тургенева и Гончарова // Русское слово. 1861. № 11. С. 1.

162

Пальховский А. Еще раз о женском труде. По поводу журнальных толков об этом вопросе // Атеней. 1858. № 5–6. С. 487–503; Он же. О русской женщине. По поводу романа Гончарова «Обломов». Посвящается исключительно читательницам // Московский вестник. 1859. № 28. 25 июля. С. 337–344.

163

Котляревский Н. Очерки из истории общественного настроения шестидесятых годов. Женский вопрос в его первой постановке // Вестник Европы. 1914. № 2. С. 225–252.

164

Гиероглифов А. Общественное призвание женщины // Отечественные записки. 1863. Т. 143. № 7–8. С. 521.

165

В. М. Из бесед с членами съезда. А. П. Философова // Слово. 1908. № 647. 11 декабря. С. 6.

166

Котляревский Н. Указ. соч. С. 246.

167

Глинский Б. Б. Права и обязанности женщин // Очерки русского прогресса. СПб., 1900. С. 316.

168

Засулич В. Воспоминания. М., 1931. С. 20.

169

Цебрикова М. К. Предисловие // Милль Дж. С. О подчинении женщины. С. IX–X.

170

Там же. С. XXXVI.

171

Там же. С. XXI.

172

Там же. С. XX.

173

Там же. С. III.

174

Там же.

175

Движение женского дела // Первый женский календарь на 1912 год. СПб., 1912. С. 104.

176

Гиероглифов А. Указ. соч. С. 521.

177

Гольцев В. На старую тему // Друг женщин. 1894. № 5. С. 67.

178

См.: Хабермас Ю. Философский дискурс о модерне. М., 2003. С. 249–278; Кристева Ю. Разрушение поэтики // Кристева Ю. Избранные труды. М., 2004. С. 5–30; Фуко М. Порядок дискурса // Фуко М. Воля к истине: По ту сторону власти и сексуальности: Работы разных лет / Сост. и пер. С. B. Табачникова. М., 1996. С. 47–96.

179

Дейк Т. А. ван. Анализ новостей как дискурса // Дейк Т. А. ван. Язык. Познание. Коммуникация. М., 1989. С. 121–122.

180

Дука А. В. Политический дискурс оппозиции в современной России // Журнал социологии и социальной антропологии. 1998. № 1. С. 92.

181

Там же.

182

Амфитеатров А. В. Указ. соч. С. 43.

183

Цебрикова М. К. Гуманный защитник женских прав // Отечественные записки. 1870. № 2. С. 227.

184

Ган Е. А. Идеал // Русская романтическая повесть. М., 1992. С. 231.

185

Савкина И. Л. Кризис идентичности: мужская и женская версии. Дневники и письма Александра и Натальи Герценов (1841–1846) // Женщина в российском обществе. 2000. № 3. С. 27.

186

Корнилов А. А. Курс истории России XIX века. Лекция XVIII. М., 1993. С. 174–187.

187

Милюков П. Н. Любовь у идеалистов тридцатых годов. СПб., 1903. С. 164.

188

Кропоткин П. А. Идеалы и действительность в русской литературе. СПб., 1907. С. 2.

189

Под «женщинами романтического круга» в книге имеются в виду женщины-дворянки.

190

Гинзбург Л. Я. О психологической прозе. Л., 1971. С. 57–58.

191

Савкина И. Л. Кризис идентичности: мужская и женская версии. Дневники и письма Александра и Натальи Герценов (1841–1846) // Женщина в российском обществе. 2000. № 3. С. 17.

192

Там же. С. 17.

193

Лихачева Е. О. Материалы для истории женского образования в России (1828–1856). СПб., 1895. C. 222.

194

N. N. Литературное замечание // Северная пчела. 1836. № 182. С. 727–728; № 183. С. 731–732; Мнение известного английского журнала Edinburgh Review о нынешней французской словесности // Библиотека для чтения. 1834. Т. 1. С. 52–78. Знаменитости парижские. Из путевых заметок Н. Греча // Северная пчела. 1838. № 232. С. 926–928.

195

Лихачева Е. О. Указ. соч. С. 220.

196

Там же.

197

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Изд. 2‐е. Т. 1. М., 1878. С. 592.

198

Там же. С. 593.

199

Там же. С. 605.

200

Дмитриев-Мамонов М. А. Эпистола к красавицам // Поэты XVIII века: В 2 т. 2‐е изд. Т. I. Л., 1972. С. 435.

201

Гоголь Н. В. Полн. собр. соч. Т. 8. М., 1952. С. 457.

202

Писарев Д. И. Реалисты // Писарев Д. И. Полн. собр. соч.: В 6 т. Т. 4. СПб., 1914. Ст. 119.

203

Кавелин К. Д. Воспоминания о В. Г. Белинском // В. Г. Белинский в воспоминаниях современников. М., 1962. С. 182.

204

Письмо В. Г. Белинского Н. А. Бакунину 7 ноября 1842, Петербург // Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. Т. 12. М., 1956. С. 113–115; Белинский В. Г. Русская литература в 1845 году // Там же. Т. 9. М., 1955. С. 378–406; Он же. Тереза Дюнойе. Роман «Евгения Сю». 1847 // Там же. Т. 10. М., 1956. С. 102–122.

205

Грачиолли П. [Ткачев П. Н.] Жорж-Занд (Биографический очерк) // Дело. 1874. № 9. С. 247–281; № 11. С. 83–113; 1875. № 3. С. 131–160; № 5. С. 221–262; Григорович Д. В. Литературные воспоминания. М., 1961. С. 148.

206

Герцен А. И. Соч. М., 1958. Т. 9. С. 102.

207

Дрыжакова Н. Е. Герцен на Западе. СПб., 1999. С. 253–265.

208

Милюков А. П. Иринарх Иванович Введенский (Из моих воспоминаний) // Исторический вестник. 1888. Т. XXXIII. Сентябрь. С. 578.

209

Санкт-Петербургские ведомости. 1847. № 251. 2 ноября. С. 1137.

210

Савкина И. Л. Кризис идентичности: мужская и женская версии. Дневники и письма Александра и Натальи Герценов (1841–1846) // Женщина в российском обществе. 2000. № 3. С. 17–28.

211

Рудая И. М., Благоволина Ю. П. Предисловие к публикации писем Н. А. Герцен (Захарьиной) к Т. А. Астраковой // Литературное наследство. М., 1997. Т. 99. Кн. 1. C. 578.

212

Зиммель Г. Мода // Зиммель Г. Избранное: В 2 т. М., 1996. Т. 2. С. 287.

213

Санкт-Петербургские ведомости. 1847. № 251. С. 1137.

214

Быкова В. П. Записки старой смолянки. Ч. 1. СПб., 1898. С. 143–144.

215

Савкина И. Л. Указ. соч. С. 17–28.

216

Пирогов Н. И. Письмо к баронессе Раден. О Крестовоздвиженской общине сестер милосердия. О женском вопросе // Пирогов Н. И. Избр. пед. соч. М., 1917. С. 569.

217

Степная барышня: Проза русских писательниц XIX века. М., 1989. С. 11.

218

Амфитеатров А. А. Указ. соч. С. 31.

219

Савкина И. Л. Указ. соч. С. 17–28.

220

Герцен Н. А. Дневник (1846–1847) // Русские пропилеи: материалы по истории русской мысли и литературе. М., 1915. С. 238.

221

Савкина И. Л. Указ. соч. С. 27.

222

Там же.

223

Боцяновский В. Ф. Жорж Санд в России // Новый журнал иностранной литературы, искусства и науки. 1899. № 2. С. 11.

224

Герцен А. И. Былое и думы. 1852–1868 // Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. М., 1957. Т. 11. С. 463.

225

Там же. С. 464.

226

Амфитеатров А. В. Указ. соч. С. 39.

227

Московский телеграф. 1833. Т. 51. № 11. С. 345–362; № 12. С. 497–516.

228

Рецензии на Лисицину и Теплову // Московский телеграф. 1830. Ч. 32; 1831. Ч. 34; 1833. Ч. 53.

229

Женщины XIV века // Телескоп. 1831. Ч. 4. № 15. С. 337–361 (пер.); Женщины в Испанской Америке // Молва. 1832. № 5. С. 17–19; Знаменитые женщины Франции (Из путешествия Ланфранки) // Телескоп. 1832. Ч. 9. № 11. С. 357–374; Греческие женщины // Телескоп. 1833. Ч. 13. № 2. С. 224–249; № 3. С. 373–387; Воспитание женщин (Карла Нодье) // Молва. 1833; № 63–65.; Маттер. Жрицы Древней Греции // Телескоп. 1834. Ч. 20. № 9. С. 27–41. № 10. С. 87–105.

230

[Надеждин Н.] Выдержки из дорожных воспоминаний. Впечатление Парижа II // Телескоп. 1836. Ч. 32. № 5. С. 81–119.

231

Андросов. Случай, который может повториться // Телескоп. 1834. Ч. 20. № 9. С. 15–26; № 10. С. 78–86; № 11. С. 145–158; Кудрявцев П. Н. Катенька Пылаева, моя будущая жена // Телескоп. 1836. Ч. 31. № 4. С. 574–622; Кудрявцев П. Н. Две страсти. Повесть // Телескоп. 1836. Ч. 32. № 11. С. 301–337; Панаев И. И. Она будет счастлива. Эпизод из воспоминаний о петербургской жизни // Телескоп. 1836. Ч. 32. № 7. С. 323–419; Белинский В. Г. Литературные мечтания // Молва. 1834. № 38. С. 173–176; № 39. С. 190–194; № 41. С. 224–236; № 42. С. 248–256; № 45. С. 295–302; № 46. С. 308–318; № 49. С. 360–377; № 50. С. 387–402; № 51. С. 413–428; № 52. С. 438–462.

232

Московский наблюдатель. 1835. Ч. 1. С. 8–12.

233

Пятковский А. О правах и значении женщины в семье и обществе // Дамский вестник. 1860. № 1. С. 59.

234

Пирогов Н. И. Вопросы жизни // Морской сборник. 1856. № 9. Июль. С. 594–595.

235

Там же. С. 593.

236

Там же. С. 596.

237

Щербина Н. Ф. Избр. произведения. Л., 1970. С. 176.

238

Там же. С. 596.

239

Там же. С. 595.

240

Желвакова И. А. Дом в Сивцевом Вражке. М., 1982. С. 63.

241

Пирогов Н. И. Указ. соч. С. 595.

242

Н. Л. Несколько слов о воспитании. По поводу «Вопросы жизни» г. Пирогова // Современник. 1857. № 5. С. 43.

243

Кацнельбоген А. Г. Неопубликованная работа Н. И. Пирогова // Советское здравоохранение. 1982. № 11. С. 61.

244

Пирогов Н. И. Письмо к баронессе Раден. О Крестовоздвиженской общине сестер милосердия. О женском вопросе // Пирогов Н. И. Избр. пед. соч. М., 1917. С. 569.

245

Там же. С. 557.

246

Там же.

247

Там же.

248

Там же. С. 569.

249

Там же.

250

Заметки о женщинах Д. Мацкевича. Киев 1853 [Рец.] // Современник. 1854. Т. 47. № 9. Отд. IV. С. 30–32.

251

Стайтс Р. Женское освободительное движение в России: феминизм, нигилизм и большевизм. 1860–1930. М., 2004. С. 61.

252

Лихачева Е. О. Материалы для истории женского образования: В 2 т. СПб., 1899–1901. Т. 2. С. 467.

253

А. Жалоба женщины // Современник. 1857. Т. 62. № 5. Отд. 5. С. 65.

254

А. Х-ва. Письма к русским женщинам // Журнал для воспитания. 1857. № 1. С. 41–52; № 3. С. 304–321; 1860. № 2. С. 114–128; № 3. С. 161–175; Она же. Письма к русским женщинам. О необходимости воспитаний для женщин // Воспитание. 1860. № 1. С. 34–44; № 2. С. 115–128; № 3. С. 161–175.

255

А. Х-ва. Письма к русским женщинам. О необходимости высшего образования для женщин // Воспитание. 1860. № 1. С. 41.

256

Надежда Д. Чему мы, женщины, учились? // Русская беседа. 1859. Кн. 15. Отд. 5. С. 21–50.

257

Бурнашева Е. Мы сами, женщины, виноваты // Журнал для воспитания. 1859. № 11. Отд. 3. С. 252–255.

258

Писарев Д. И. Сочинения: В 4 т. М., 1956. Т. 1. С. 233.

259

Вернадская (Шигаева) Мария Николаевна (1832–1861) – публицист, экономист.

260

Вернадская М. Н. Собр. соч. СПб., 1862. С. 89.

261

Словцова-Камская Е. А. Женщина в семье и обществе // Исторический вестник. 1881. № 8. С. 765.

262

Тур Е. Женщина и любовь по понятиям г. Мишле // Русский вестник. 1859. Т. 21. Кн. 5–6. С. 461–500.

263

Словцова-Камская Е. А. Указ. соч. С. 782.

264

Михайлов М. Л. Женщины в университете // Современник. 1861. Т. 86. № 4. Отд. 2. С. 505.

265

Писарев Д. И. Соч.: В 4 т. М., 1956. Т. 3. С. 212.

266

Гиероглифов А. Общественное призвание женщины // Отечественные записки. 1863. Т. 149. № 7–8. С. 519.

267

Там же. С. 518.

268

Там же. С. 528.

269

Там же. С. 533.

270

К. В. Кое-что о нашей современной женщине: Фельетон // Русский инвалид. 1860. № 283. C. 1088–1090.

271

К. В. Указ. соч. С. 1089.

272

Н. Б-я. Заметки о настоящем воспитании женщины и влиянии его на жизнь семейную и общественную // Русский педагогический вестник. 1860. № 11. С. 144.

273

Там же.

274

Иванов В. К. Женский вопрос. Литературные заметки // Северная пчела. 1863. № 234. С. 1019–1020.

275

Писарев Д. И. Полн. собр. соч.: В 6 т. СПб., 1914. Т. 4. С. 86.

276

Писарев Д. И. Там же. С. 83.

277

Иванов В. К. Указ. соч. С. 1020.

278

Там же.

279

Писарев Д. И. Женские типы в романах и повестях Писемского, Тургенева и Гончарова // Русское слово. 1861. № 12. С. 6.

280

Михайлов М. Л. Женщины, их воспитание и значение в семье и обществе // Современник. 1860. Т. 80. № 4. Отд. 1. С. 473–500.

281

Там же. С. 473.

282

Мишле Ж. Женщина. Одесса, 1863; Прудон П. Ж. Порнократия, или Женщины в настоящее время. М., 1876.

283

Шелгунов Н. В., Шелгунова Л. П., Михайлов М. Л. Воспоминания. Т. 2. М., 1967. С. 76.

284

Михайлов М. Парижские письма // Современник. 1859. Т. 73. № 1. Отд. 3. С. 165.

285

Козьмин Б. П. Литература и история: Сб. статей. М., 1969. С. 147.

286

Милль Дж. Ст. Письмо устроительницам Высших женских курсов // Друг женщин. 1883. № 1. С. 83.

287

Шелгунов Н. В., Шелгунова Л. П., Михайлов М. Л. Воспоминания. Т. 1. М., 1967. С. 121.

288

Современник. 1857. Т. 65. № 10. Отд. V. С. 270–280.

289

Козьмин Б. П. Указ. соч. С. 146–147.

290

Ткачев П. Н. Влияние экономического прогресса на положение женщины и семьи // Женский вестник. 1866. № 1. Сент. С. 61–114; № 2. С. 67–84.

291

Милль Дж. Ст. Подчиненность женщины. СПб., 1869. С. 27.

292

Отчет правления Одесского женского благотворительного общества // Современник. 1857. Т. 63. № 5. С. 24–35.

293

Богословская Л. П. «Что делать?» Н. Г. Чернышевского и женские артели 60‐х годов XIX в. // Революционная ситуация в России в 1859–1861 гг. М., 1974. С. 125.

294

М. В. [Вернадская М. Н.] Женский труд // Экономический указатель. 1858. Вып. 8 (60). С. 98–102.

295

Там же. С. 157–167.

296

См.: Вернадская М. Н. Собр. соч. СПб., 1862.

297

М. В. [Вернадская М. Н.] Указ. соч. С. 85.

298

Славинский П. Г. Общественная самостоятельность женщины. По поводу статьи «Женский труд» в «Экономическом указателе» № 60 // Санкт-Петербургские ведомости. 1858. № 55. С. 309–311; Н. Н. Свобода женщины // Общезанимательный вестник. 1858. № 9. С. 405–416; Попов В. Несколько слов по случаю статьи о свободе женщин // Общезанимательный вестник. 1858. № 12. С. 576–578.

299

Писарев Д. И. Женские типы в романах и повестях Писемского, Тургенева и Гончарова // Писарев Д. И. Избр. соч.: В 2 т. М., 1934. Т. 1. С. 150.

300

Дука А. В. Указ. соч. С. 94.

301

Гончаров И. А. Собр. соч.: В 8 т. М., 1952. Т. 8. С. 131.

302

Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч.: В 15 т. М., 1939. Т. 1. С. 444.

303

Лесневская А. По непроторенной дороге. СПб., 1914. C. 38–39.

304

Ценская Е. Что мешает женщине быть самостоятельной? (По поводу романа г. Чернышевского «Что делать?») // Библиотека для чтения. 1863. № 9. С. 1.

305

Рассвет. 1859. № 4. С. 194.

306

Указ об отмене телесных наказаний для женщин вышел 17 апреля 1863 года.

307

Филиппов М. Характер специфических женских преступлений и наказаний // Русское слово. 1863. № 4. Отд. 1. С. 1–12.

308

Водовозова Е. А. На заре жизни. Т. 2. М., 1964. С. 209–219.

309

Кузнецов М. Историко-статистический очерк проституции в Петрограде в 1857–1869 гг. // Архив судебной медицины. 1870. № 1. Отд. 3. С. 3.

310

К-в П. Женщины по русскому законодательству: Расторжение брака // Друг женщин. 1883. № 8. С. 71; Еллиес Е. Обязанности замужней женщины и ее положение в обществе. СПб., 1848; Дмоховский А. О правах женщины в России // Библиотека для чтения. 1862 (61). № 7. С. 67–97; Рейнгардт Н. В. О личных и имущественных правах женщин по русскому законодательству. Казань, 1885.

311

Соловьев Н. И. Милль, Конт и Бокль о женском вопросе. М., 1870. С. 62.

312

Шашков С. С. Судьбы женщины, детоубийство и проституция. СПб., 1871. С. 335.

313

Там же. С. 338.

314

Погодин М. П. Эмансипация женщины // Русский. 1868. № 101. 12 ноября. C. 3.

315

Пальховский А. О русской женщине: По поводу романа г. Гончарова «Обломов». Посвящается исключительно читательницам // Московский вестник. 1859. № 28. С. 340.

316

Пальховский А. Еще о женском труде. По поводу журнальных толков об этом вопросе // Атеней. 1858. Кн. 24. Ч. 3. Май – июнь. С. 487–503.

317

Там же. С. 493–494.

318

Там же. С. 495.

319

Burschen (нем.) – слово мужского рода, мн. ч., означает студентов (мужчин), входящих в студенческие корпорации в немецких университетах, которые определяли правила жизни студентов.

320

Несостоятельность женской эмансипации // Домашняя беседа. 1862. Вып. 38. С. 232.

321

Там же. С. 235.

322

Цит. по: Тур Е. Несколько слов по поводу статьи «Русской женщины»: «Елена Николаевна Стахова» // Московские ведомости. 1860. № 85. С. 666.

323

Там же.

324

Пальховский А. О русской женщине: По поводу романа г. Гончарова «Обломов». Посвящается исключительно читательницам // Московский вестник. 1859. № 28. С. 344.

325

Соловьев Н. Женщинам // Эпоха. 1864. № 12. С. 15–24.

326

Там же. С. 21.

327

Там же. С. 19.

328

Там же. С. 24.

329

Там же. С. 15.

330

Милль Дж. Ст. Подчиненность женщины. СПб.: Издание книгопродавца С. В. Звонарева, 1869. С. 120.

331

Там же. С. 241.

332

Страхов Н. Женский вопрос // Заря. СПб., 1870. Т. 1. № 2. Отд. 2. С. 107–149.

333

Страхов Н. Женский вопрос. Разбор сочинения Джона Стюарта Милля «О подчинении женщины». СПб., 1871. С. 137.

334

Там же.

335

Кропоткин П. А. Записки революционера. М., 1966. С. 238.

336

Там же. С. 240.

337

Толстой Л. Н. Письмо к Н. Н. Страхову от 19 марта 1879 // Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. М., 1984. Т. 17. С. 686.

338

Там же.

339

Там же. С. 687.

340

Там же. С. 688.

341

Там же.

342

Соловьев Н. Милль, Конт и Бокль о женском вопросе. М., 1870. С. 5.

343

Там же.

344

Соловьев Н. Милль, Конт и Бокль о женском вопросе. С. 5.

345

Там же. С. 5–6.

346

Там же. С. 10.

347

Там же. С. 18–19.

348

Там же. С. 5.

349

Там же. С. 52.

350

Ветринский И. Анна Ивановна Волкова. Биографический очерк // Волкова А. И. Воспоминания, дневник и статьи. Н. Новгород, 1913. С. XIV.

351

Цитович П. Ответ на письма к ученым людям. Изд. 2‐е. Одесса, 1878. С. 24.

352

Там же.

353

Внутреннее обозрение // Вестник Европы. 1878. Т. VI (74). Кн. 12. С. 822.

354

Цитович П. Указ. соч. С. 26–27.

355

Там же. С. 27.

356

Там же. С. 28.

357

Там же. С. 31.

358

Попов В. По поводу первой брошюры профессора Цитовича. СПб., 1880. С. 72.

359

Внутреннее обозрение // Вестник Европы. 1878. Т. VI (74). Кн. 12. С. 818–844; Наша молодежь (Брошюра профессора Цитовича) // Свет. 1879. № 1. С. 40–46.

360

См.: Цитович П. Объяснение по поводу «Внутреннего обозрения» (Вестник Европы, 12, 1878). Одесса, 1878.

361

Там же. С. 27.

362

Амфитеатров А. Женщины в общественных движениях России. Женева, 1905. С. 50.

363

Бакунин П. А. Запоздалый голос 40‐х годов: По поводу женского вопроса. СПб., 1881. С. 15.

364

Там же. С. 55.

365

Там же. С. 68.

366

Там же. С. 57.

367

Там же. С. 115.

368

Там же. С. 115–116.

369

Цебрикова М. К. Предисловие // Милль Дж. С. Подчинение женщины. СПб., 1870. С. VII.

370

Там же. С. XVIII.

371

Бакунин П. А. Запоздалый голос 40‐х годов: По поводу женского вопроса. СПб., 1881. С. 73.

372

Там же. С. 72.

373

Там же. С. 35.

374

Там же. С. 84–85.

375

Там же. С. 18.

376

Там же. С. 23.

377

Там же.

378

Там же. С. 22.

379

Там же. С. 28.

380

Там же. С. 28–29.

381

Там же. С. 36.

382

Там же. С. 17.

383

Шапир О. А. Женский съезд. Впечатления и итоги // Русские ведомости. 1908. 20 декабря. № 295. С. 4.

384

Цит. по: Z. Библиография: Женщины-писательницы и их деятельность в истекшем году. Наши журналы о женщинах // Друг женщин. 1883. № 1. С. 86.

385

Там же. С. 85.

386

Там же. С. 86.

387

Там же. С. 87.

388

Там же.

389

Там же. С. 88.

390

Сущинский П. П. Женщина-врач в России: Очерк десятилетия женских врачебных курсов 1872–1882 годов / Сост. П. П. Сущинский, препод. на Ж. врач. курсах, орд. проф. Воен.-мед. акад. СПб., 1883.

391

Толстой К. Заключительное слово по вопросам о женщинах-врачах и о земской автономии // Вестник общественной гигиены, судебной и практической медицины. 1889. Т. III, кн. III. Сентябрь. С. 79–96.

392

Крепанец А. Опасные стороны полной женской эмансипации: Очерк по женскому вопросу. М., 1893. С. 63.

393

Толстой Л. Н. Выдержка из частного письма по поводу возражений на статью «Женщинам» // Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: В 90 т. Т. 25. М., 1937. С. 414.

394

Шашков С. С. Судьбы женщины, детоубийство и проституция. СПб., 1871. С. 340.

395

Движение женского дела // Первый женский календарь на 1912 год. СПб., 1912. С. 104.

396

Бакунин П. А. Запоздалый голос 40‐х годов: По поводу женского вопроса. С. 3.

397

Щепкина Е. Н. Из истории женской личности в России. СПб., 1914. С. 282.

398

Цебрикова М. Гуманный защитник женских прав // Отечественные записки. 1870. Т. 188. № 2. С. 210.

399

Соловьев Н. Милль, Конт и Бокль о женском вопросе. М., 1870. С. 10.

400

Герцен А. И. «Кто виноват?» (1845), «Сорока-воровка» (1848); Кудрявцев П. Н. «Катенька Пылаева» (1836), «Флейта» (1839); Авдеев М. В. «Между двух огней» (1868); Слепцов В. «Трудное время» (1865); Михайлов А. «Господа Обносковы» (1868); Писемский А. Ф. «Виновата ли она?» (1855), «Боярщина», «Горькая судьбина», «Люди 40‐х годов», «Тысяча душ» (1858) и др.

401

Цебрикова М. Из огня да в полымя // Вестник Европы. 1871. Т. 3 (203). Кн. 6. С. 638.

402

Письмо М. Б. Боткина от 20 марта 1841 г. // Пыпин А. Н. Белинский, его жизнь и переписка: В 2 т. СПб., 1876. Т. 2. С. 143.

403

Письмо В. Г. Белинского от 4 апреля 1841 г. // Там же. С. 149.

404

Цебрикова М. Гуманный защитник женских прав // Отечественные записки. 1870. Т. 188. № 2. С. 222.

405

Там же. С. 228.

406

Цебрикова М. Из огня да в полымя // Вестник Европы. 1871. Т. III. Кн. 6. С. 633.

407

Там же. С. 603–647.

408

Соловьев Н. Милль, Конт и Бокль о женском вопросе. С. 10.

409

Николаева (Цебрикова) М. К. Превыспренные героини // Русское богатство. 1891. № 12. С. 101–164.

410

Гончаров И. А. Обломов. М., 1975. С. 220.

411

Цебрикова М. Гуманный защитник женских прав // Отечественные записки. 1870. Т. 188. № 2. С. 227.

412

Амфитеатров А. В. Женщины в общественных движениях России. Женева, 1905. С. 28.

413

Гончаров И. А. Обломов. С. 219.

414

Писемский А. Ф. Люди сороковых годов. Иркутск, 1957. С. 243.

415

См.: «Мысли, вызванные переписью. Женщинам» (1886), «О браке и призвании женщины» (1868); «Женщинам» (1884–1895).

416

Толстой Л. Н. Послесловие к рассказу Чехова «Душечка» // Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: В 90 т. Т. 7. М.; Л., 1932. С. 134.

417

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: В 90 т. М., 1957. Т. 41. С. 379.

418

Амфитеатров А. В. Женщины в общественных движениях России. Женева, 1905. С. 31.

419

Овсянико-Куликовский Д. Н. История русской интеллигенции. Итоги русской художественной литературы XIX века. Ч. 2: От 50‐х до 80‐х годов. М., 1907. С. 129.

420

Там же. С. 130.

421

Там же.

422

Соловьев Н. Милль, Конт и Бокль о женском вопросе. С. 10.

423

Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч.: В 15 т. Т. 11. М., 1939. С. 253.

424

Богословская Л. П. «Что делать?» Н. Г. Чернышевского и женские артели 60‐х годов XIX в. // Революционная ситуация в России в 1859–1861 гг. М., 1974. С. 132.

425

См.: Рейсер С. А. Некоторые проблемы изучения романа Чернышевского «Что делать?». Л., 1975. С. 829.

426

Кропоткин П. А. Идеалы и действительность в русской литературе. СПб., 1907. С. 199–200.

427

Барт Р. Разделение языков // Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М., 1989. С. 521.

428

Штакеншнейдер Е. А. Дневники и записки (1854–1886). М.; Л., 1937. С. 292.

429

«Модное ежемесячное издание, или Библиотека для дамского туалета», издатель Н. И. Новиков (1779).

430

Рассвет: Журнал наук, искусств и литературы для девиц. 1859. Т. 1. С. II.

431

Объявление об издании литературного журнала «Женский вестник» // Женский вестник. 1866. № 1. С. 67.

432

Там же.

433

Слепцов В. Женское дело // Женский вестник. 1866. № 1. С. IV.

434

Женский вестник. 1866. № 1. С. 89.

435

Современные заметки // Отечественные записки. 1868. Т. 177. № 3–4. С. 248–249.

436

Там же. С. 249.

437

Там же.

438

Попов В. По поводу первой брошюры профессора Цитовича. СПб., 1880. С. 60.

439

Друг женщин. 1882. № 4. С. 57.

440

Друг женщин. 1882. № 1. С. 3.

441

Друг женщин. 1883. № 4. С. 84.

442

Там же. С. 116.

443

Друг женщин. 1883. № 1. С. 104.

444

Друг женщин. 1883. № 5. С. 97.

445

Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX в.): В 2 т. СПб., 1999. Т. 1. С. 247.

446

Там же. С. 263.

447

Иванов В. К. Женский вопрос. Литературные заметки // Северная пчела. 1863. № 234. С. 1019–1020.

448

Кропоткин П. А. Записки революционера. М., 1988. С. 242.

449

Водовозова Е. Н. К свету (из жизни людей 60‐х годов) // Голос минувшего. 1916. № 4. С. 5.

450

Ковалевская С. Воспоминания. Повести. М., 1974. С. 57.

451

Скабичевский А. М. Литературные воспоминания. М.; Л., 1928. С. 249–250.

452

Павлюченко Э. А. Женщины в русском освободительном движении. М., 1988. С. 89–94.

453

Шелгунов Н. В., Шелгунова Л. П., Михайлов М. И. Воспоминания. Т. 1. М., 1967. С. 140.

454

Павлюченко Э. А. Женщины в русском освободительном движении. М., 1988. С. 70–71.

455

См.: Там же. С. 75–83.

456

Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч.: В 15 т. М., 1939. Т. 1. С. 444.

457

Богданович Г. А. Любовь людей 60‐х. М., 1929. С. 429.

458

Чернышевская Н. М. «Озарена тобою жизнь моя…» Николай Гаврилович и Ольга Сократовна Чернышевские // Русская литература. 1978. № 1. С. 128.

459

См. в сочинениях Д. И. Писарева «Реалисты» (1864) и Чернышевского «Что делать?» (1863).

460

Политические процессы 60‐х годов / Под ред. Б. П. Козьмина. М.; Л., 1923. С. 267.

461

Шелгунов Н. В., Шелгунова Л. Н., Михайлов М. Л. Воспоминания. Т. 1. М., 1967. С. 141.

462

Лесков Н. С. Рецензия // Отечественные записки. 1866. Т. 169. № 12. С. 275.

463

Де-Пуле М. Нигилизм как патологическое явление русской жизни // Русский вестник. 1881. № 11. С. 73–123.

464

Писарев Д. И. Разрушение эстетики // Писарев Д. И. Полн. собр. соч.: В 6 т. СПб., 1914. Т. 4. С. 495–515.

465

Стайтс Р. Указ. соч. С. 149.

466

В коммуне проживали А. Ф. Головачев, Е. Коптева, Е. А. Макулова, А. Г. Маркелова, В. А. Слепцов, Е. И. Ценина, В. И. Языков.

467

Антонович М. А. Литературный кризис // Современник. 1863. Т. XCIV. № 2. С. 95.

468

Степняк С. Подпольная Россия. Вып. 6. Лондон, 1893. С. 1–2.

469

Де-Пуле М. Нигилизм как патологическое явление русской жизни // Русский вестник. 1881. № 11. С. 73–123.

470

Щеглов В. Г. Пол и права женщин. [Б. м.,] 1888.

471

Цитович П. Объяснение по поводу «Внутреннего обозрения» (Вестник Европы. 1878. № 12). Одесса, 1878. С. 24.

472

Там же. С. 25.

473

См. Комарова А. А. Одна из многих: Из записок нигилистки. СПб., 1881.

474

См.: Де-Пуле М. Нигилизм как патологическое явление русской жизни // Русский вестник. 1881. № 11. С. 83.

475

Там же.

476

См.: Шабанова А. Н. Очерк женского движения в России. СПб., 1912. С. 7; Щепкина Е. Н. Из истории женской личности в России: Лекции и статьи. СПб., 1914. С. 305.

477

Это не бунт, это революция (фр.).

478

Герцен А. И. Былое и думы. 1852–1868 // Собрание сочинений: В 30 т. М., 1957. Т. 11. С. 465.

479

Стайтс Р. Указ. соч. С. 104.

480

Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. М., 1955. Т. 2. С. 143.

481

Буланова-Трубникова О. К. Три поколения. М.; Л., 1928. С. 103.

482

Энгельгардт Н. А. Давние эпизоды // Исторический вестник. 1910. № 2. С. 531–532.

483

Кропоткин П. А. Записки революционера. М., 1988. С. 421.

484

Амфитеатров А. Женское нестроение. Очерки и заметки. СПб., 1908. С. 255.

485

Тыркова А. В. Анна Павловна Философова и ее время. Пг., 1915. С. 132.

486

Всемирный вестник. 1907. № 3–4. С. 5.

487

Амфитеатров А. Женщина в общественных движениях России. Женева, 1905. С. 36.

488

Энгл Б. А. Русские женщины и революционное наследие: отказ от личной жизни // Дайджест теоретических материалов информационного листка «Посиделки» 1996–1998. СПб., 1999. С. 9.

489

Стайтс Р. Указ. соч. С. 208.

490

Тыркова А. В. Анна Павловна Философова и ее время. Пг., 1915. С. 133.

491

Будницкий О. В. Женщины-террористки в России. Бескорыстные убийцы. Ростов-н/Д., 1996. С. 3–28.

492

Амфитеатров А. Женщина в общественных движениях России. Женева, 1905. С. 41.

493

Там же. С. 39.

494

Мемуары г. Старика // Богучарский В. Активное народничество семидесятых годов. М., 1912. С. 187.

495

Амфитеатров А. Указ. соч. С. 35–36.

496

Энгл Б. А. Русские женщины и революционное наследие: отказ от личной жизни // Дайджест теоретических материалов информационного листка «Посиделки» 1996–1998. СПб., 1999. C. 9–11.

497

Там же. С. 10.

498

Богучарский В. Активное народничество семидесятых годов. М., 1912. С. 226.

499

Кропоткин П. А. Записки революционера. Лондон – СПб., 1906. С. 216.

500

Белкин М. С. Особый женский курс. Женские врачебные курсы // Советский врачебный сборник. 1947. № 8. С. 31.

501

См.: Владимиров В. Мария Спиридонова. М., 1905.

502

Там же. С. 9.

503

Кропоткин П. А. Записки революционера. М., 1988. С. 241.

504

Там же. С. 255.

505

Серно-Соловьевич Н. А. Ссудные кассы для дворовых людей // Северная пчела. 1861. № 77. С. 506.

506

Стасов Д. В. Каракозовский процесс. Воспоминания // Былое. 1906. № 4. С. 277–278.

507

Стасова П. Памяти Надежды Васильевны Стасовой // Женское дело. 1900, кн. I. Январь. С. 19.

508

ИРЛИ РАН. Рукописный отдел Пушкинского дома. Архив Стасовых. Ф. 294. Оп. 1. Д. 318. Л. 222.

509

Буланова-Трубникова О. К. Три поколения. М.; Л., 1928. С. 75.

510

При сборе материала для статьи «Женское движение за 25 лет» М. К. Цебрикова опросила А. М. Евреинову, А. П. Философову, Л. Х. Хохрякову (псевд. Симонова), А. В. Жаклар, Н. А. Белозерскую, С. В. Ковалевскую и др.

511

Цебрикова М. К. Воспоминания М. К. Цебриковой. Двадцатипятилетие женского вопроса. 1861–1886 // Звезда. 1935. № 6. С. 196.

512

ИРЛИ РАН. Рукописный отдел Пушкинского дома. Архив Стасовых. Ф. 294. Оп. 1. Д. 819. Л. 222.

513

Там же. Оп. 5. Д. 399. Л. 45–47.

514

Буланова-Трубникова О. К. Три поколения. М.; Л., 1928. С. 75.

515

Там же. С. 101.

516

Оболенский В. А. Моя жизнь. Мои современники. Paris, 1988. С. 20–21.

517

Имеются в виду женщины, «выпавшие» из традиционных общественных и институциональных структур общества в силу глобальных изменений последнего, что привело их к социальной изоляции и поиску новых форм коллективности.

518

Ваховская В. И. (Бонч-Осмоловская). Жизнь революционерки. М., 1928. С. 8.

519

Цебрикова М. К. Воспоминания М. К. Цебриковой. Двадцатипятилетие женского вопроса. 1861–1886 // Звезда. 1935. № 6. С. 198.

520

Женский вестник. 1905. № 1. С. 2.

521

Saarinen A. Patronesses, Gentlewomen, Feminists and Common Wives. Political Gender and Class Systems in Tampere during the Period of Industrialization // Moving On. New Perspectives on the Women’s Movement. Aarhus University Press, 1991. P. 38–67.

522

Killian L. Social Movements // Handbook of Modern Sociology / Ed. by R. Faris. Chicago, 1964. P. 426–455; Smelser N. Social and Psychological Dimensions of Collective Behavior // Smelser N. Essays in Sociological Explanation. N. J.: Englewood Cliffs, 1968. P. 92–121.

523

Правовая доктрина, согласно которой замужняя женщина не имела никаких гражданских прав и находилась под опекой мужа. В том числе она была недееспособна экономически, то есть не имела юридического права владеть и распоряжаться собственностью, включая приданое. Вся собственность женщины с момента заключения брака поступала в полное владение и распоряжение ее супруга.

524

Орович Я. Женщина в праве. С приложением всех постановлений действующего законодательства, относящихся до лиц женского пола. СПб., [б. г.]. 3‐е изд. С. 88.

525

В семье воспитывалось пять детей самой Хованской и семеро племянников и племянниц.

526

Буланова-Трубникова О. К. Указ. соч. С. 75.

527

Там же. С. 82.

528

Стасов В. В. Надежда Васильевна Стасова: Воспоминания и очерки. СПб., 1899. С. 21.

529

Памяти Надежды Васильевны Стасовой. В пользу фонда имени Н. В. Стасовой при «О-ве вспоможения окончившим курс наук на Высших женских курсах». СПб., 1896. С. 30.

530

См.: Тыркова А. В. Анна Павловна Философова и ее время. Пг., 1915.

531

Тыркова А. В. Анна Павловна Философова и ее время. С. 109.

532

См.: История возникновения Высших женских курсов // Первый женский календарь на 1899 год / Сост. П. Н. Ариян. СПб., 1899. С. 115–131.

533

Тыркова А. В. Указ. соч. C. 427.

534

Там же. С. 334.

535

Мангейм К. Проблема поколений // Новое литературное обозрение. 1998. № 2 (30). С. 7–47.

536

Официальное название – Высшие женские курсы в Санкт-Петербурге (ВЖК). Их часто называли Высшими женскими Бестужевскими курсами или даже просто Бестужевскими курсами по фамилии первого директора, профессора К. Н. Бестужева-Рюмина.

537

Стайтс Р. Указ. соч. С. 268.

538

Killian L. Op. cit.; Smelser N. Op. cit.

539

Буланова-Трубникова О. К. Указ. соч. С. 73.

540

Де-Пуле М. Нигилизм как патологическое явление русской жизни // Русский вестник. 1881. № 11. С. 95; Иванов-Разумник Р. В. Общественные и умственные течения 60‐х гг. и их отражение в литературе // История русской литературы XIX века / Под ред. Д. Н. Овсянико-Куликовского. Т. 3. М., 1909. С. 45–64.

541

Бельская А. Очерки институтской жизни прошлого времени // Заря. 1870. № 8. С. 109–126; № 9. С. 39–48.

542

РГАЛИ. Архив Энгельгардт. Ф. 572. Оп. 1. Ед. хр. 343.

543

Там же.

544

Шелгунов Н. В., Шелгунова Л. П., Михайлов М. Л. Воспоминания. Т. 1. М., 1967. С. 134.

545

Мазовецкая Э. Анна Энгельгардт. Санкт-Петербург второй половины XIX века. СПб., 2001. С. 51.

546

Цит. по: Кулиш Ж. В. М. К. Цебрикова – общественная и литературная деятельность. Воронеж, 1988. С. 12.

547

Там же. С. 18.

548

См.: Цебрикова М. К. Наши бабушки // Отечественные записки. 1868. Т. 178. Отд. 2. № 6. С. 167–192; Она же. Из огня да в полымя // Вестник Европы. 1871. Кн. 6. Июнь. С. 605–647; Она же. Гуманный защитник женских прав (По поводу романа г. Писемского «Люди сороковых годов») // Отечественные записки. 1870. № 2. С. 209–227; Она же. Женские типы Джорджа Элиота // Женское дело. 1899. Кн. IX. Сентябрь. С. 20–37; X. Октябрь. С. 23–54; XI. Ноябрь. С. 67–78; XII. Декабрь. С. 90–120.

549

Цебрикова М. Наши недоразумения // Сборник на помощь учащимся женщинам. М., 1901. С. 15.

550

Белозерская Н. А. Надежда Александровна Белозерская, урожденная Ган (Автобиография) // Исторический вестник. 1913. Т. 132. № 6. C. 925–941.

551

Там же. С. 933.

552

Там же. С. 929–930.

553

Анзимирова М. Н. (Маран). Причины нравственной физиономии женщины: Исторический очерк. СПб., 1901.

554

Там же. С. III.

555

Там же. С. IV.

556

Анзимирова М. Правда о мужчинах. По поводу брошюры гр. Толстого «Правда о женщинах». М., 1905.

557

Цебрикова М. К. Воспоминания М. К. Цебриковой. Двадцатипятилетие женского вопроса. 1861–1886 // Звезда. 1935. № 6. С. 196.

558

Там же. С. 205.

559

Там же. С. 208.

560

Ядов В. А. Социальные движения с точки зрения социологического и социопсихологического подходов // Информационные материалы. Академия наук СССР Институт социологии. Вып. 4. М., 1990. С. 2.

561

См.: Буланова-Трубникова О. К. Указ. соч. С. 77–78.

562

Ш. [Шабанова А. Н.] Женские врачебные курсы. Из воспоминаний бывшей слушательницы // Вестник Европы. 1886. Т. I (117). Кн. 1 (январь). С. 347.

563

См.: Литвинова Е. а), б), в) и г) «Русского женского взаимно-благотворительного общества» // Женское дело. 1899. Кн. I (январь). С. 134–142; Кн. II (февраль). С. 140–148; Кн. IV (апрель). С. 144–151.

564

ИРЛИ РАН. Рукописный отдел Пушкинского дома. Ф. 294. Архив Стасовых. Оп. 5. Д. 408. Л. 294.

565

Стасов В. В. Надежда Васильевна Стасова: Воспоминания и очерки. С. 150.

566

См.: Там же. С. 68.

567

ИРЛИ. Рукописный отдел Пушкинского дома. Ф. 294. Архив Стасовых. Оп. 5. Д. 408. Л. 294.

568

Менжинская М. Мое знакомство с М. А. Трубниковой // Женское дело. 1899. № 12. С. 39.

569

Буланова-Трубникова О. К. Три поколения. М.; Л., 1928. С. 72.

570

Общие основания проекта «Общества женского труда». СПб., 1863.

571

Штакеншнейдер Е. А. Дневник и записки. М.; Л., 1934.

572

Кривошеин А. По поводу проектированного «Общества женского труда». СПб., 1863.

573

Кривошеин А. Указ. соч. С. 1.

574

Там же.

575

Черкасова В. М. А. Трубникова // Женское дело. 1899. № 12. С. 26.

576

Мазовецкая Э. Анна Энгельгардт. Санкт-Петербург второй половины XIX века. СПб., 2001. С. 53–54.

577

Тыркова А. В. Анна Павловна Философова и ее время. Пг., 1915. С. 128–132.

578

Штакеншнейдер Е. А. Указ. соч. С. 325.

579

Там же. С. 149.

580

Там же. С. 121.

581

Там же. С. 125.

582

Там же. С. 118.

583

Там же. С. 126.

584

Так, первый перевод и издание сказок Г. Х. Андерсена были осуществлены Женской издательской артелью.

585

Там же. С. 128.

586

В деятельности артели принимали участие Е. Г. Бекетова, Н. А. Белозерская, М. Г. Ермолова, В. В. Ивашева (Черкесова), М. Н. Коптева, А. Г. Маркелова-Каррик, М. А. Менжинская (Шакеева), М. С. Ольхина, В. И. Печаткина, П. С. Стасова, В. П. Тарновская, М. В. Трубникова, А. П. Философова, Е. И. Ценина, А. Н. Шульговская, Е. А. Штакеншнейдер, А. Н. Энгельгардт и др.

587

В. А. Иностранцева также принадлежала к кругу образованных женщин, была увлечена идеями организации женского труда и взаимопомощи и организовала переплетную артель по «идейным» причинам.

588

Водовозова E. H. На заре жизни: Мемуарные очерки и портреты. Т. 2. Гл. XXII. М., 1987. http://az.lib.ru/w/wodowozowa_e_n/text_0022_na_zare_zhizni-3.shtml.

589

Ленин В. И. Сочинения. 4‐е изд. Т. 17. [М.], 1952. С. 90.

590

Болотова А., Тысячнюк М., Воробьев Д. Анализ и классификация экологических неправительственных организаций Санкт-Петербурга // Экологическое движение в России. СПб., 1999. С. 14.

591

Tilly Ch. From Mobilization to Revolution. Reading, Mass.: Addison-Wesley, 1978.

592

Фарафонтова Т. «Общество попечения о молодых девицах» в Санкт-Петербурге // Женское дело. 1899. Кн. IV (апрель). С. 152.

593

См.: Стайтс Р. Указ. соч.; Либоракина М. И. Обретение силы: российский опыт. Пути преодоления дискриминации в отношении женщин (культурное измерение). М., 1996.

594

Стасов В. В. Указ. соч. С. 73.

595

Там же. С. 74.

596

Стайтс Р. Указ. соч. С. 68.

597

Например, дом в Измайловском полку, купленный «Обществом дешевых квартир», и построенный рядом еще один (2‐я рота, д. 8; 3‐я рота, д. 7), собственные здания Высших женских Бестужевских курсов (10‐я линия, д. 33; Средний пр., д. 43 на Васильевском острове), собственное здание Женского медицинского института (Архиерейская ул., д. 8), «Дом курсистки» (общежитие), построенный «Обществом вспомоществования слушательницам ВЖК», «Обществом окончивших курс наук на ВЖК» и «Обществом вспоможения слушательницам врачебных и педагогических курсов».

598

Тыркова А. В. Указ. соч. С. 99–100.

599

Там же. С. 221.

600

Чехов Н. В. Лица женского пола не принимаются // Советское студенчество. 1936. № 10. С. 66.

601

Там же.

602

Котлова Т. Б. Проблемы развития образования в России на рубеже XIX–XX веков: гендерные аспекты // Женщина в российском обществе. 1999. № 2. С. 52.

603

По поводу 10-летнего юбилея Московских высших женских курсов // Женское дело. 1911. № 2. С. 6–7.

604

Чехов Н. В. Курсы и курсистки // Советское студенчество. 1938. № 3. С. 50.

605

Отдел критики и библиографии // Женское дело. 1899. Кн. III. С. 147.

606

Тыркова А. В. Анна Павловна Философова и ее время. Пг., 1915. С. 371.

607

В. В. Стасов прямо написал в своих воспоминаниях о сестре, что только благодаря «могучему и великодушному содействию» фрейлины Государыни императрицы Екатерины Сергеевны Озеровой «дело устава получило быстрый ход» // Стасов В. В. Указ. соч. С. 440.

608

Стасов В. В. Указ. соч. С. 442–443.

609

Безобразова М. В. Идея, принцип и будущее «Русского женского взаимно-благотворительного общества» // О «Русском женском взаимно-благотворительном обществе». СПб., 1898. С. 3–17.

610

Н. В. Стасова пробыла на посту председательницы недолго, в сентябре того же года она умерла. Председательницей «Общества» стала А. Н. Шабанова, которая возглавляла «Общество» все годы его существования.

611

Глинский Б. Б. Права и обязанности женщин // Очерки русского прогресса. СПб., 1900. С. 358.

612

Устав «Русского женского взаимно-благотворительного общества» в С.‐Петербурге. СПб., 1895. С. 3.

613

Там же. С. 3.

614

Тыркова А. В. Анна Павловна Философова и ее время. Пг., 1915. C. 378.

615

Список членов «Русского женского взаимно-благотворительного общества». [Санкт-Петербург, б/г].

616

Чебышева-Дмитриева Е. О. Шапир. Ее жизнь и деятельность // Вестник Европы. 1916. Кн. 10. С. 391.

617

Безобразова М. В. О «Русском женском взаимно-благотворительном обществе». СПб., 1898. С. 6–7.

618

См.: Jenkins С. Resource Mobilization Theory and the Study of the Social Movement // Annual Review of Sociology. 1983. Vol. 9. P. 527–553.

619

См.: Freeman J. The Politics of Women’s Liberations. А Case Study of an Emerging Social Movement and its Relation to the Policy Process. New York, 1975.

620

Чебышева-Дмитриева Е. Первый женский союз. (Очерк 10-летней деятельности «Русского женского взаимно-благотворительного общества») // Русское женское взаимно-благотворительное общество. Отчет за 1906 год. СПб., 1906. С. 154–155.

621

См.: Литвинова Е. а), б), в) и г) «Русского женского взаимно-благотворительного общества» // Женское дело. 1899. Кн. I (январь). С. 134–142; Кн. II (февраль). С. 140–148; Кн. IV (апрель). С. 144–151.

622

Глинский Б. Б. Права и обязанности женщин // Очерки русского прогресса. СПб., 1900. C. 352.

623

Женское дело. 1900. № 4. С. 102–103.

624

Друг женщин. 1882. № 6. С. 190.

625

Там же. С. 79.

626

Женское дело. 1900. № 6–7. С. 193.

627

В Санкт-Петербурге первая женская воскресная школа открылась 28 августа 1860 года.

628

Литвинова Е. Указ. соч. // Женское дело. 1899, Кн. II (февраль). С. 147.

629

Глинский Б. Б. Права и обязанности женщин // Очерки русского прогресса. СПб., 1900. С. 340.

630

Корнилов А. А. Курс истории России XIX века. М., 1993. С. 306.

631

Мнения советов университетов по вопросу о допущении лиц женского пола к слушанию университетских лекций // Замечания на проект общего устава Императорских Российских университетов. СПб., 1862. С. 523.

632

Корнилов А. А. Курс истории России XIX века. М., 1993. С. 306.

633

Стасов В. В. Указ. соч. С. 159.

634

Одним из проводников идеи в профессорско-преподавательской среде был профессор А. Н. Бекетов, жена которого Е. Г. Бекетова входила в кружок Трубниковой и работала в Женской издательской артели.

635

В частности, поддержка 43 профессоров – участников совещания 1868 года у Трубниковой – приняла форму отказа от оплаты за преподавание в первый год существования женских курсов.

636

История возникновения Высших женских курсов // Первый женский календарь на 1899 год / Сост. П. Н. Ариян. СПб., 1899. С. 117.

637

Там же. С. 115.

638

Женский вестник. 1906. № 1. С. 13.

639

История возникновения Высших женских курсов. С. 117.

640

ЦГИА СПб. Ф. 733. Оп. 191. Д. 124. Л. 89.

641

Белкин М. С. Особый женский курс. Женские врачебные курсы // Советский врачебный сборник. 1947. № 8. С. 28.

642

Глинский Б. Б. Женщины-врачи // Очерки русского прогресса. СПб., 1900. С. 248.

643

Там же. С. 261.

644

Белкин М. С. Особый женский курс. Женские врачебные курсы // Советский врачебный сборник. 1947. № 8. С. 31.

645

Ш. [Шабанова А. Н.] Женские врачебные курсы. Из воспоминаний бывшей слушательницы // Вестник Европы. 1886, Т. I (117). Кн. 1 (январь). С. 350.

646

Глинский Б. Б. Женщины-врачи // Очерки русского прогресса. СПб., 1900. С. 267.

647

Там же.

648

Заявление Правительства о цюрихских студентках (21‐го мая 1973 года) // Женский календарь на 1874 год. Одесса, 1873. С. 54–56.

649

Там же. С. 54.

650

Там же.

651

Нагрудный «знак отличия на право самостоятельной практики» выполнял роль диплома, которого женщины не получали по окончании Женских врачебных курсов (приказ № 183 по военному ведомству от 23 июня 1880 года).

652

Тыркова А. В. Анна Павловна Философова и ее время. С. 365.

653

История возникновения Высших женских курсов. С. 116.

654

Черкесова В. В. М. В. Трубникова // Женское дело. 1899. № 12. С. 34.

655

Овцын В. Развитие женского образования: Исторический очерк. СПб., 1887. С. 39.

656

Тыркова А. В. Указ. соч. С. 298.

657

Речь проф. И. М. Гревса // Ольга Константиновна Нечаева. 1860–1921. Л., 1928. С. 80.

658

Ольховский Е. Р. Начало женского сельскохозяйственного образования в России в конце XIX – начале ХХ вв. и И. А. Стебут // «Ей не дано прокладывать новые пути…»? Из истории женского движения России. Вып. 2. СПб., 1998. С. 128–136.

659

Энциклопедический словарь. Изд. Ф. А. Брокгауз и И. А. Ефрон: В 86 т. Т. XIа. СПб., 1894. С. 675.

660

Известия Министерства земледелия и государственных имуществ. 1897. Т. 1. № 23. C. 368.

661

Глинский Б. Б. Расширение образовательных прав женщин // Очерки русского прогресса. СПб., 1900. С. 309.

662

РГИА. Ф. 733. Оп. 153. Д. 610. Л. 8.

663

Женский вестник. 1906. № 3. С. 86.

664

Женский вестник. 1915. № 11. С. 198.

665

Иванов А. Е. Высшая школа России в конце XIX – начале ХX веков. М., 1991. С. 361–368.

666

Водовозова Е. Н. На заре жизни. Т. I. М., 1987. С. 466.

667

См.: Материалы науч. конф. Российской ассоциации исследователей женской истории (РАИЖИ). Вып. I–XV.

668

Тыркова А. В. Анна Павловна Философова и ее время. Т. 1. С. 371.

669

Глинский Б. Б. Права и обязанности женщин // Очерки прогресса. СПб., 1900. С. 358.

670

Blumer H. Social Movements // Studies in Social Movements. A Social Psychological Perspective / Ed. by B. McLaughlin. New York, 1969. P. 8–29.

671

Стайтс Р. Указ. соч. С. 278.

672

Блюм А. Инцидент с «Египетскими ночами» // Рифей. Челябинск, 1976. С. 152.

673

Искра. 1861. № 12. С. 170.

674

Достоевский Ф. М. Образцы чистосердечия // Время. 1861. № 3. С. 68.

675

Блюм А. Указ. соч. С. 151.

676

Указ о создании Государственной Думы от 6 августа 1905 года предполагал ее законосовещательный характер, но 11 декабря того же года был изменен, и Дума получила законодательные права. Положение о выборах сохранилось без изменений.

677

Полное собрание законов Российской империи. 3‐е изд. Т. XXV. СПб., 1905. № 26662.

678

Новиков Ю. А. Избирательная система России. 90 лет истории. М., 1996. С. 7.

679

Там же.

680

Шабанова А. Н. Текст обращения «Р. ж. вз.-благ. общ». в Государственную Думу // Первый женский календарь на 1907 год. СПб., 1907. С. 372.

681

Щепкина Е. Женское движение в 1905 г. в отзывах современных деятелей. СПб., 1906. С. 1.

682

См.: Первый женский календарь на 1904 год. СПб., 1904. С. 404; Земский съезд 6 ноября 1904 г. Краткий отчет. Париж, 1905. С. 30.

683

Женский вестник. 1905. № 5. С. 159.

684

Там же. С. 145.

685

Новые течения в женском движении в России. Борьба за политические права // Первый женский календарь на 1904 год. СПб., 1904. С. 326–329.

686

Женский вестник. 1905. № 5. С. 143–148; № 7. С. 205–210; № 12. С. 366–371.

687

Щепкина Е. Н. Женское движение в 1905 г. в отзывах современных деятелей. СПб., 1906. С. 2.

688

ГАРФ. Ф. 2251. Оп. 1. Ед. хр. 14. Л. 144. (Чехова М. А. Воспоминания москвички.) Не опубликовано. Архивное хранение.

689

Женский вестник. 1905. № 5. С. 140.

690

Там же.

691

Женский вестник. 1905. № 4. С. 126.

692

Женский вестник. 1905. № 5. С. 144.

693

Кальманович А. А. Женское движение и отношение партий к нему: Речь на Первом Всероссийском женском съезде // Труды Первого Всероссийского женского съезда. СПб., 1909. С. 748.

694

Шаханов А. Историк С. М. Соловьев и открытие Высших женских курсов в Москве // Россияне. 1995. № 1. С. 135–136.

695

Русские ведомости. 1905. № 86. С. 1.

696

М. А. Р. Борьба за право как нравственная обязанность женщины // Союз женщин. 1907. № 2. С. 4.

697

Blumer H. Social Movements // Studies in Social Movements. A Social Psychological Perspective / Ed. by B. McLaughlin. New York, 1969. Р. 8–29.

698

Женское движение последних дней. Одесса, 1905. С. 67.

699

Кулик В. Н. Гендерный подход к изучению истории российской многопартийности // Пути и перспективы интеграции гендерных методов в преподавании социально-гуманитарных дисциплин. Тверь, 2000. С. 80.

700

Программные документы политических партий дооктябрьского периода. М., 1991. С. 40.

701

Крупская Н. К. Женщина-работница. Мюнхен, 1901.

702

Сигалов А. А. Женский вопрос в программах и деятельности общероссийских политических партий (1900–1914): Автореф. дис. … канд. ист. н. М., 1997. С. 19.

703

Там же.

704

Равноправие женщин: Отчеты и протоколы. СПб., 1906. С. 7.

705

Гуревич Л. Вопрос о равноправии женщин в Первой Государственной Думе. Пг., 1917. С. 6.

706

Цит. по: Лучинская А. Новые законы о «расширении» прав женщин и об «уравнении» их с правами мужчин // Первый женский календарь на 1913 год / Сост. П. Н. Ариян. СПб., 1913. С. 5.

707

Ответ москвички Союзу 17 Октября // Союз женщин. 1907. № 3. С. 2.

708

Там же. С. 3.

709

Резолюция М<осковского> О<тделения> СРЖ // Союз женщин. 1907. № 3. С. 13.

710

Первый женский календарь на 1907 год / Сост. П. Н. Ариян. СПб., 1907. С. 358.

711

Мирович Н. Из истории женского движения России. М., 1908. С. 18.

712

Равноправие женщин: Отчеты и протоколы. СПб., 1906. С. 4.

713

См.: Рябов О. В. Женщина и женственность в философии Серебряного века. Иваново, 1997; Edmondson L. Feminism in Russia, 1900–1917. Stanford, 1984.

714

Янчевская М. М. Женщина у Вейнингера // Труды Первого Всероссийского женского съезда. СПб., 1909. С. 557.

715

Шопенгауэр А. Афоризмы житейской мудрости. Л., 1991. С. 192.

716

Там же. С. 187–188.

717

Там же. С. 192.

718

Там же. С. 193–194.

719

Там же. С. 194.

720

Там же.

721

Там же. С. 196.

722

Там же. С. 191.

723

Чуковский К. Русская литература // Речь. 1909. 1 (14 января). С. 7.

724

Вейнингер О. Пол и характер. М., 1991. С. 7.

725

Осипович Т. Е. В поисках «третьего» пола: «новая женщина» и мужчина-гомосексуалист в литературном дискурсе Серебряного века // Эрос и Логос в современной культуре. М., 2003. С. 6.

726

Там же. С. 12.

727

Там же.

728

Вейнингер О. Пол и характер. М., 1991. С. 192.

729

Там же. С. 28.

730

Там же.

731

Там же.

732

Там же. С. 192.

733

Там же. С. 32.

734

Мебиус П. Пол и неучтивость. Критический разбор книги «Пол и характер» Отто Вейнингера. М., 1909. С. 16.

735

Мебиус П. Ю. Физиологическое слабоумие женщины. М., 1909.

736

Розен К. фон. Моральное слабоумие женщины. С предисл. д-ра П. Мебиуса. М., 1909.

737

См.: Мебиус П. Пол и неучтивость.

738

Розен фон К. Моральное слабоумие женщины. С. 21.

739

Там же. С. 50.

740

Ашкинази И. Г. Женщина и человек. Отто Вейнингер и его книга «Пол и характер». СПб., 1909. С. 16–17.

741

Там же.

742

Там же. С. 26.

743

Там же. С. 27.

744

Там же. С. 34.

745

Берштейн Е. Трагедия пола: две заметки о русском вейнингерианстве // Гарборг Х. Исповедь женщины: ответ Вейнингеру. СПб.: ДА, 2023. С. 102–143.

746

Цит. по: Янчевская М. М. Женщина у Вейнингера // Труды Первого Всероссийского женского съезда. СПб., 1909. С. 564.

747

Там же.

748

Соловьев В. С. Женский вопрос // Соловьев В. С. Собр. соч.: В 9 т. СПб., 1903. Т. 8. С. 111.

749

Осипович Т. Указ. соч. С. 6.

750

Михельсон Б. О. Пол и красота. Беседа о красоте по поводу статьи О. Вейнингера «Эротика и эстетика». М., 1910.

751

Михельсон Б. О. Указ. соч. С. 17–18.

752

Там же. С. 18.

753

Рябов О. В. Женщина и женственность в философии Серебряного века. Иваново, 1997. С. 30.

754

Розанов В. В. Женщина перед великою задачею. Н. А. Лухманова. Черты общественной жизни. СПб., 1898 // Религия и культура: Сб. статей. СПб., 1899. С. 188.

755

Бердяев Н. А. Метафизика пола и любви // Русский Эрос, или Философия любви в России. М., 1991. С. 249.

756

Поляков Л. Женская эмансипация и теология пола в России XIX века // Феминизм. Восток. Запад. Россия. М., 1993. С. 167.

757

Там же. С. 174.

758

Савкина И. Л. Кризис идентичности: мужская и женская версии. Дневники и письма Александра и Натальи Герценов (1841–1846) // Женщина в российском обществе. 2000. № 3. С. 17–28.

759

Рябов О. В. Указ. соч. С. 33–34.

760

Гиппиус З. Петербургские дневники. Нью-Йорк; М., 1990. С. 121–122.

761

Бердяев Н. А. Метафизика пола и любви // Русский Эрос, или Философия любви в России. М., 1991. С. 232–265.

762

Иванов В. И. О достоинстве женщины // Иванов В. И. По звездам. СПб., 1909. С. 376–392.

763

Мережковский Д. С. Тайна трех: Египет и Вавилон. Прага, 1925.

764

Берштейн Е. Указ. соч.

765

Розанов В. В. Опавшие листья. Короб первый // Уединенное. М., 1990. С. 98.

766

Фриче В. М. Торжество пола и гибель цивилизации. По поводу книги О. Вейнингера «Пол и характер». М., 1909.

767

Фриче В. М. Указ. соч. С. 21.

768

Там же. С. 52.

769

Там же. С. 53–54.

770

Там же. С. 9.

771

Там же. С. 18–19.

772

Князев В. Сатирические песни. СПб., 1910. С. 27.

773

Женский вестник. 1909. № 1. С. 27–28.

774

Союз женщин. 1907. № 4. С. 24.

775

Базанкур О. Г. Высшее художественное образование женщины // Труды Первого Всероссийского съезда по образованию женщин. Пг., 1915. С. 855–866; Искусство женщин // Солнце России. 1911. № 33; Древнерусские художницы // Свобод. художества. 1912. Дек.; XIX век и женщина-художница // Там же. 1912. Дек.; 1913. Янв.; О художницах-москвичках // Дамский мир. 1914. № 4; Московские художницы // Дамский мир. 1914. № 7; Женщина в искусстве в Александровскую эпоху // Труды Всерос. съезда художников. Пг., [1914]. Т. 1; Характерные черты современной художественной критики и влияние ее на художественный мир // Труды Всерос. съезда художников. Пг., [1915]. Т. 3; Академия и женщины-художницы // Дамский мир. 1915. № 13; Художница и гениальность // Новое слово. 1916. № 6; Забытые художницы // Столица и усадьба. 1916. № 70; Тени минувшего: кн. Мария Петровна Волконская // Столица и усадьба. 1916. № 73; София Ивановна Юнкер // Столица и усадьба. Дек.; XIX век и женщина-художница // Столица и усадьба. 1912. Дек.; 1913. Янв.

776

См.: Казакова И. Критика и публицистика конца XIX – начала ХX века о творчестве русских писательниц // Преображение: Русский феминистский журнал. 1995. № 3. С. 63–67.

777

Башкирцева М. К. Из «Дневника Марии Башкирцевой». СПб., 1889.

778

Цит. по Эндерлайн Э. Размышления о дневнике Марии Башкирцевой // CD Энциклопедия «Российские женщины в ХX веке».

779

Там же.

780

Янчевская М. М. Женщина у Вейнингера // Труды Первого Всероссийского женского съезда. СПб., 1909. С. 556–566.

781

Там же. С. 558.

782

Там же. С. 560.

783

Там же. С. 562.

784

Там же. С. 560.

785

Юкина И. И. История женщин России: женское движение и феминизм (1850–1920‐е годы): Материалы к библиографии. СПб., 2003. С. 16.

786

Шмидт С. О. Художественная литература и искусство как источник формирования исторических представлений // Шмидт С. О. Путь историка: Избр. труды по источниковедению и историографии. М., 1997. С. 114.

787

Сковронская М. Записки корректорши // Друг женщин. 1882. № 4. С. 19.

788

Ср.: Женский вестник. 1917. № 5–6. С. 1.

789

Барт Р. Разделение языков // Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М., 1989. С. 524.

790

Женский вестник. 1910. № 10. С. 216.

791

Друг женщин. 1884. № 7. С. 104.

792

Мирович Н. Женское движение в Европе и Америке. М., 1907. С. 10.

793

Друг женщин. 1884. № 7. С. 104.

794

Сборник на помощь учащимся женщинам. М., 1901. С. 245.

795

Было общепринятым и широко употреблялось.

796

Мирович Н. Женское движение в Европе и Америке. М., 1907. С. 10.

797

Женское дело. 1899. № 12. С. 152.

798

Женское дело. 1899. № 1. С. 143; Женский вестник. 1910. № 10. С. 214; Союз женщин. 1908. № 2. С. 18.

799

Друг женщин. 1882. № 3. С. 79.

800

Союз женщин. 1908. № 12. С. 279.

801

Сборник на помощь учащимся женщинам. М., 1901. С. 245.

802

Там же. С. 250.

803

Ассистентка – помощница; лицо, состоящее при профессоре университета и др. высших учебных заведений, при враче больницы, госпиталя и т. д. А. должна иметь высшее образование по той специальности, которой посвятил себя ученый или врач, пользующийся ее услугами. Ассистирование всегда имеет целью усовершенствование А. под опытным руководством (Женская энциклопедия: В 2 т. М., 1915. Т. I–II. С. 201). Доверительница – женщина, выдавшая доверенность (С. 165). Диспутантка – женщина, защищающая свою диссертацию на ученом диспуте с целью получения ученой степени магистра, доктора и т. п. (С. 205). Журналистка – лицо, пишущее для периодической печати (Там же). Копиистка – лицо, заведующее снятием копий с деловых бумаг (С. 220). Кастелянша – женщина, заведующая бельем или всем хозяйством в каком-нибудь учреждении (институте, приюте, больнице и т. п.) (С. 205). Корректорша – лицо, исправляющее или, вернее, отмечающее ошибки, встречающиеся в типографском наборе. С этой целью К. получает для прочтения «корректурный» оттиск с избранного материала. На этом оттиске отмечаются все найденные ошибки (посредством особых корректурных знаков), что облегчает наборщику исправление их в наборе (С. 205). Корреспондентка – лицо, ведущее деловую переписку учреждения, на службе которого состоит К. Русская К., ведущая переписку по-русски; иностранная К., ведущая переписку на иностранных языках (С. 221). Лектриса – чтица при больницах или вообще не могущих или не желающих утруждать свое зрение чтением. Труд Л. обычно оплачивается по часам. Женщина, читающая лекции, называется лектором (С. 206). Магистрантка – женщина, выдержавшая экзамен на степень магистра, но не защитившая еще магистерскую диссертацию (С. 205). Операторша – женщина-врач, производящая операцию (Друг женщин. 1883. № 7. С. 81). Присяжная переводчица – состоит в суде для проверки и изготовления переводов в тех документов, кои предоставляются на иностранных языках (Женская энциклопедия. Т. 1. С. 177). Фельдшерица – женщина, получившая общее сокращенное медицинское образование, не дающее право на звание врача или соискание ученой степени (С. 104).

804

Там же.

805

Барт Р. Разделение языков // Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М., 1989. С. 519–534.

806

Союз женщин. 1908. № 2. С. 12.

807

Ватсон М. Международный женский конгресс в Париже // Женское дело. 1900. Кн. VI–VII. С. 146–157.

808

Диаконисы – институт древней церкви; Д. назначались к помощи пресвитерам для совершения, например, таинства крещения и для наблюдения над частью храма, в которой стояли женщины. Д. имели доступ в св. алтарь, где они и принимали после епископа св. причастие. В 1911 году предполагалось восстановить институт Д. в России, и первая община Д. в Москве была уже готова открыть действия, но начинание было приостановлено (Там же. С. 205).

809

Покровская М. И. Женщина и суд // Женский вестник. 1910. № 11. С. 217–219.

810

Женское дело. 1900. № 3. С. 77.

811

Барт Р. Указ. соч.

812

М. П. Неподражаемый путь // Женский вестник. 1909. № 5–6. С. 118–120.

813

Женский вестник. 1909. № 2. С. 52–56; № 3. С. 74–80.

814

Женский вестник. 1909. № 9. С. 172–174; № 10. С. 199–203; № 11. С. 236–240; № 12. С. 253–259.

815

Женский вестник. 1917. № 2. С. 17–22.

816

Женский вестник. 1916. № 2. С. 44. Ответы на анкету о самозащите женщин: Женский вестник. 1916. № 3. С. 61; № 4. С. 74; № 5–6. С. 89–90; № 7–8. С. 101–102; № 9. С. 116–119; № 10. С. 141–142.

817

Женский вестник. 1917. № 9–10. С. 110–111.

818

Женский вестник. 1909. № 1. С. 28–30; № 2. С. 59–63.

819

Там же.

820

Женский вестник. 1909. № 1. С. 26–27.

821

Женский вестник. 1908. № 3. С. 65–66; 1909. № 1. С. 1–4.

822

Женский вестник. 1908. № 6. С. 145–147; № 9. С. 204–206.

823

Женский вестник. 1908. № 6. С. 156–157.

824

Женский вестник. 1905. № 1. С. 15–17.

825

Женский вестник. 1908. № 6. С. 159–160.

826

Женский вестник. 1908. № 1. С. 5–8; № 4. С. 97–104.

827

Женский вестник. 1908. № 2. С. 37–42; № 3. С. 74–78.

828

Женский вестник. 1916. № 11. С. 148–153; № 12. С. 162–166; Женский вестник. 1917. № 1. С. 7–9; № 2. С. 23–25; № 3. С. 35–37; № 4. С. 52–55.

829

Женский вестник. 1908. № 10. С. 223–228; № 11. С. 242–245.

830

Женский вестник. 1916. № 12. С. 173.

831

Женский вестник. 1917. № 3. С. 34.

832

Женский вестник. 1916. № 12. С. 174.

833

Женский вестник. 1908. № 4. С. 115–117.

834

Женский вестник. 1916. № 12. С. 162.

835

Женский вестник. 1908. № 11. С. 263–264.

836

В разные годы ими были А. И. Бак, М. Е. Бландова, А. Г. Богдановская, М. А. Вахтина, Н. В. Волконская, Гончарова, О. В. Григорьева, Л. Я. Гуревич, С. Э. Евдокимова, Ефремова, З. Н. Журавская, Е. М. Зотова, А. А. Кальманович, О. Н. Клирикова, П. М. Коган, Ф. Л. Левкович, Л. Н. Ленская, Е. А. Мерхелевич, В. М. Невежина, А. А. Поляк, Л. Н. Рутцен, А. А. Саксаганская, Синани, З. С. Соколова, Тищенко, С. А. Тюрберт, Фельман, А. П. Философова, М. А. Чехова, С. Ф. Чирвинская, С. Л. Шабад, Р. А. Шмерлинг, Е. Н. Щепкина.

837

Союз женщин. 1907. № 1. С. 1–2.

838

Союз женщин. 1908. № 9. С. 5.

839

Союз женщин. 1907. № 4. С. 2–4; № 5. С. 10–12.

840

Союз женщин. 1907. № 3. С. 12–13.

841

Союз женщин. 1907. № 5. С. 14–15; 1908. № 2. С. 19–20; № 5–6. С. 26–28.

842

Союз женщин. 1907. № 5. С. 4–6; 1908. № 3. С. 1–8.

843

Союз женщин. 1907. № 5. С. 23.

844

Союз женщин. 1908. № 2. С. 18.

845

Союз женщин. 1909. № 2. С. 1–6.

846

Союз женщин. 1909. № 4. С. 11–14.

847

Союз женщин. 1908. № 1. С. 2–5; № 2. С. 9–10.

848

Союз женщин. 1909. № 1. С. 24.

849

Союз женщин. 1908. № 9. С. 5.

850

Союз женщин. 1907. № 5. С. 7.

851

Союз женщин. 1909. № 12. С. 2.

852

Женская мысль. 1909. № 1. С. 2.

853

Женский вестник. 1910. № 3. С. 79–80.

854

Тыркова А. В. В провинции // Союз женщин. 1909. № 5–6. С. 20.

855

Hertzler J. O. A sociology of language. New York, 1965. Доступно: https://openlibrary.org/books/OL5945877M/A_sociology_of_language.

856

Архив Дома Г. В. Плеханова. Ф. 352. Оп. 1. № 1529.

857

Союз женщин. 1907. № 1. С. 1.

858

Архив Дома Г. В. Плеханова. Ф. 352. Оп. 1. № 1529.

859

Хроника // Женское дело. 1900. Кн. V. С. 133.

860

Бурдье П. Социология политики. М., 1993. С. 66.

861

Тыркова А. В. Анна Павловна Философова и ее время. С. 434.

862

Шмидт С. О. Художественная литература и искусство как источник формирования исторических представлений // Шмидт С. О. Путь историка: Избр. труды по источниковедению и историографии. М., 1997. С. 115.

863

Showalter E. A Literature of Their Own. British Women Novelists from Bronte to Lessing. Princeton, N. J., 1977. Р. 13–19.

864

См.: Куницкий В. Русские женщины: разбор главнейших женских типов в нашей литературе // Женское образование. 1883. № 6–7. С. 385–398; Протопопов М. Женское творчество. (Г-жи Смирнова и Ольга Шапир) // Русская мысль. 1891. № 4. С. 123–138.

865

См.: Куницкий В. Указ. соч.

866

Первые литературные шаги: Автобиографии современных русских писателей / Сост. Ф. Ф. Фидлер. М., 1911. С. 54.

867

Чуйко В. Современные женщины-писательницы. (Г-жи О. Шапир, М. Крестовская, К. Назарьева, О. Чюмина) // Наблюдатель. 1889. № 4. С. 45.

868

Там же. С. 46.

869

Первые литературные шаги. С. 54.

870

[Б. п.] Не поверили. Повесть О. Шапир // Русский вестник. 1898. № 9. С. 300–303.

871

Николаева М. К. (Цебрикова). Превыспренные героини // Русское богатство. 1891. № 12. С. 104.

872

Там же. С. 109.

873

Надсон С. Я. Роман г-жи Шапир «Без любви» // Надсон С. Я. Литературные очерки. СПб., 1888. С. 22.

874

Шапир О. Вопреки обычаю // Новости и Биржевая газета. 1‐е изд. 1891. № 132. 14 мая. С. 2–5.

875

Протопопов М. Женское творчество. (Г-жи Смирнова и Ольга Шапир) // Русская мысль. 1891. № 4. С. 123–138.

876

Шапир О. Вопреки обычаю. С. 2.

877

Там же. С. 3.

878

Там же. С. 5.

879

Там же.

880

Там же.

881

Цит. по: Колтоновская Е. А. Творчество, утверждающее жизнь: В. И. Дмитриева // Новая жизнь: Критические статьи. СПб., 1910. С. 136.

882

Там же. С. 135–136.

883

Венгерова З. А. Феминизм и женская свобода // Образование. 1898. № 5. С. 73–90.

884

См. Попов В. В. Женщина о себе. (Мария Моравская) // «Ей не дано прокладывать новые пути…»? Из истории женского движения в России. СПб., 1998. С. 51–59.

885

Журнал журналов. 1915. № 34 (декабрь). С. 5.

886

Аполлон. 1916. № 1. С. 61.

887

Л. Я. Посвящаю музыке // Альманах: Изд-е литературно-научного кружка при женском медицинском институте. СПб., 1914. С. 1.

888

Л. Г. Сытые и голодные // Там же. С. 21.

889

Смоликова Е. Письмо // Там же. С. 12.

890

Андреева А. Трагедия сменяющихся мировоззрений. «Привидения» Ибсена. Критический этюд // Сборник на помощь учащимся женщинам. М., 1901. С. 66.

891

См. Гусельщиков М. Из студенческой анкеты. По данным переписи 1909/1910 в С.-Петербургском Технологическом институте // Русское богатство. 1910. № 6. С. 88–104; Каблуков Н. А. Студенческий квартирный вопрос в Москве (Студенческая квартирная перепись в Москве в 1907 году). М., 1908; Радин Е. П. Душевное настроение современной учащейся молодежи по данным Петербургской общестуденческой анкеты 1912 года. СПб., 1913; Сватиков С. Г. Русская студентка (1860–1915) // Путь студенчества. М., 1916. С. 90–111; Он же. Русское студенчество прежде и теперь // Путь студенчества. М., 1916. С. 1–19.

892

Гусельщиков М. Из студенческой анкеты. По данным переписи 1909/1910 в С.-Петербургском Технологическом институте // Русское богатство. 1910. № 6. С. 95.

893

Радин Е. П. Душевное настроение современной учащейся молодежи по данным Петербургской общестуденческой анкеты 1912 года. С. 61.

894

Овсянико-Куликовский Д. Н. История русской интеллигенции. Итоги русской художественной литературы XIX века. Ч. 2: От 50‐х до 80‐х годов. М., 1907. С. 131.

895

Chafetz J. and Dworkin A. Female Revolt. Women’s Movement in World and Historical Perspective. N. J.: Rowman & Allanheld, 1986. P. 157–158.

896

Женский вестник. 1906. № 5. С. 154.

897

Женский вестник. 1905. № 1. С. 2.

898

Женский вестник. 1904. № 1. С. 2.

899

Там же. С. 1.

900

Там же. С. 2.

901

Женский вестник. 1905. № 5. С. 1.

902

Женский вестник. 1906. № 5. С. 154–155.

903

Женский вестник. 1904. № 4. С. 99.

904

Там же.

905

Женский вестник. 1904. № 1. С. 22.

906

Покровская М. И. О жертвах общественного темперамента. СПб., 1902. С. 28–29.

907

Женский вестник. 1905. № 9. С. 191.

908

Женский вестник. 1905. № 5. С. 130.

909

Шапир О. Идеалы будущего // Труды Первого Всероссийского женского съезда. СПб., 1909. С. 898.

910

Там же. С. 896.

911

Там же. С. 897.

912

Шапир О. Женское бесправие // Биржевые ведомости. Утренний выпуск. 1916. 16 июля. № 15681. С. 2.

913

Там же.

914

Там же.

915

Шапир О. Идеалы будущего // Труды Первого Всероссийского женского съезда. СПб., 1909. С. 897.

916

Там же.

917

Там же.

918

Там же.

919

Там же. С. 896.

920

Там же.

921

Там же. С. 898.

922

Там же.

923

Там же. С. 897.

924

Там же. С. 896.

925

Там же. С. 895.

926

Женский съезд. Впечатления и итоги. О. Шапир // Русские ведомости. 1908. № 295. 20 декабря. С. 3.

927

Там же.

928

Шапир О. Идеалы будущего // Труды Первого Всероссийского женского съезда. СПб., 1909. С. 897.

929

Там же.

930

Женский съезд. Впечатления и итоги. О. Шапир // Русские ведомости. 1908. № 295. 20 декабря. С. 3.

931

Темкина А. А. Женское движение второй волны: истоки, концептуализация, результаты // Введение в гендерные исследования: Учеб. пособие / Под ред. И. Жеребкиной. Ч. I. Харьков; СПб., 2001. С. 689.

932

Ратчилд Р. Возвращение женской истории: пол, класс и феминизм в дореволюционной России // Гендерные истории Восточной Европы. Минск, 2002. С. 71.

933

См. Кальманович А. А. Женское движение и отношение партий к нему // Труды Первого Всероссийского женского съезда при Русском женском обществе в Санкт-Петербурге, 10–16 декабря 1908. СПб., 1909. С. 790; Она же. Претензии к женскому движению вообще и к 1‐му Всероссийскому женскому съезду в частности: Несколько слов о кн. г-жи Коллонтай: «Социальные основы женского вопроса». Докл., чит. публично 18 дек. 1909 г. в Петербурге СПб., 1910.

934

Коллонтай А. М. Женщины-работницы в современном обществе // Труды Первого Всероссийского женского съезда при Русском женском обществе в Санкт-Петербурге, 10–16 декабря 1908. СПб., 1909. С. 792–801.

935

Там же. С. 799–800.

936

Труды Первого Всероссийского женского съезда при Русском женском обществе в Санкт-Петербурге, 10–16 декабря 1908. СПб., 1909. С. 820.

937

Ратчилд Р. Указ. соч. С. 69.

938

Стайтс Р. «Социальные основы женского вопроса» А. М. Коллонтай // Женское освободительное движение в России. Феминизм, нигилизм и большевизм. 1860–1930. М., 2004. С. 582–586.

939

Там же. С. 582–583.

940

Там же. С. 584.

941

Программа немецких социал-демократов, принятая на партийном съезде в городе Гота (22–27.05.1875). Женщина – наемная труженица, пролетарка рассматривалась в программе как часть пролетариата, и задача ее освобождения определялась частью общей задачи освобождения пролетариата.

942

Там же. С. 585.

943

Кускова Е. Женский вопрос и женский съезд // Образование. 1909. № 1. С. 74–99; № 2. С. 33–43.

944

Коллонтай А. М. Из истории движения работниц в России. Харьков, 1920. С. 17.

945

РГАСПИ. Ф. 134. Оп. 1. Ед. хр. 318. Л. 19.

946

Chafetz J. and Dworkin A. Female Revolt: Women’s Movement in World and Historical Perspective. Р. 158.

947

Коллонтай А. М. К истории движения работниц в России.

948

Коллонтай А. М. Из моей жизни и работы. М., 1974.

949

Коллонтай А. М. К истории движения работниц в России. С. 13.

950

Там же.

951

Там же. С. 14.

952

Заблудовская Д. Е. Одна из первых женщин-врачей-педиатров А. Н. Шабанова // Педиатрия. 1957. № 6. С. 76.

953

Это был нагрудный знак, дающий право самостоятельной практики и дарованный лично Александром III по просьбе выпускниц женских врачебных курсов «для внушения уважения военным фельдшерам, не признававших распоряжений женщин-ординаторов» (приказ № 183 от 23.06.1880 по Военному ведомству). Знак был единственным «документом» женщин-врачей до 1883 года.

954

В январе 1883 года по инициативе министра внутренних дел графа Д. А. Толстого правительство приняло решение о переименовании женщин-врачей в «ученых акушерок». Шабанова была одной из организаторов кампании подачи Александру III докладной записки с объяснением причин, не позволяющих женщинам-врачам принять это звание, как умаляющее их профессиональные достижения и не соответствующее действительности. От общего собрания женщин-врачей всех выпусков Шабанову и Е. П. Казакевич делегировали для передачи петиции к министру двора И. И. Воронцову-Дашкову. В результате 18 февраля 1883 года решение было отменено и женщинам-врачам присвоено звание «врач женщин и детей», что оценивалось Шабановой как победа женщин над самым могущественным министерством России.

955

Шабанова А. Н. Воспоминания о женском Международном конгрессе в Берлине // Новое слово. 1896. Ноябрь. С. 88.

956

Шабанова А. Н. Очерк женского движения в России. СПб., 1912. С. 27.

957

Шабанова А. Н. Воспоминания о женском Международном конгрессе в Берлине // Новое слово. 1896. Ноябрь. С. 82–93.

958

Там же. С. 92.

959

Там же.

960

Шабанова А. Н. О международных женских конгрессах. Пг., 1917. С. 23.

961

Шабанова А. Н. Воспоминания о женском Международном конгрессе в Берлине // Новое слово. 1896. Ноябрь. С. 87.

962

Шабанова А. Н. О международных женских конгрессах. С. 23.

963

Шабанова А. Н. Очерк женского движения в России. С. 19.

964

Там же.

965

Там же. С. 26.

966

Шабанова А. Н. О международных женских конгрессах. С. 4.

967

Ответ на женский вопрос. Речи, произнесенные 10 февраля 1914 г. в зале Тенишевского училища на публичном собрании, устроенном отд. изб. прав при «Русском женском вз.-благ. обществе». СПб., 1914. С. 59.

968

Шабанова А. Н. О международных женских конгрессах. С. 12.

969

Шабанова А. Н. Очерк женского движения в России. С. 27.

970

Тыркова А. В. Анна Павловна Философова и ее время. Т. 1. С. 371.

971

Шенкман Д. И. Врач А. Н. Шабанова // Вестник современной медицины. 1928. № 2. С. 130–131.

972

К истории женского врачебного образования в России. Памяти И. Я. Чистовича // Ленинградский медицинский журнал. 1926. № 5. С. 59.

973

ОР РНБ. Ф. 1000. Оп. 2. № 1549. Л. 1.

974

Fireman B., Gamson W. Utilitarian Logic in the Resource Mobilization Perspective // The Dynamics of Social Movements / Ed. by M. Zald, J. McCarthy. Cambridge, 1979. P. 8–44.

975

Черкесов Александр Александрович (1833–1908) – общественный деятель, владелец библиотеки и книжных магазинов в Санкт-Петербурге и Москве.

976

Амфитеатров А. Женщина в общественных движениях России: Публичная лекция, прочитанная в Париже в пользу Высшей Русской школы общественных наук в Париже // Женское нестроение. СПб., 1908. С. 287.

977

Чебышева-Дмитриева Е. Ольга Шапир. Ее жизнь и деятельность // Вестник Европы. 1916. № 10. С. 391.

978

Шапир О. А. Идеалы будущего // Труды Первого Всероссийского женского съезда при Русском женском обществе в Санкт-Петербурге, 10–16 декабря 1908. СПб., 1909. С. 895–898.

979

Борисов М. Некролог // Северные записки. 1916. № 10. С. 255.

980

Покровская М. И. Как я была городским врачом для бедных. СПб., 1903.

981

Покровская М. И. Указ. соч. С. 6.

982

Там же.

983

Там же. С. 7.

984

Там же. С. 61.

985

Там же. С. 35.

986

В 1894 и в 1897 годах М. И. Покровская проводила исследования жилищ рабочих в Петербурге.

987

Из популярных брошюр М. И. Покровской можно назвать: «Меры, применяемые в Европе против заразных болезней» (1890), «Популярная гигиена» (1893), «О детских развлечениях. Их психологическое и гигиеническое значение» (1896), «Санитарный надзор над жилищами и санитарная организация в различных государствах» (1897), «О влиянии жилища на здоровье, нравственность, счастье и материальное благосостояние» (1896), «Жилые подвалы» – доклад III Отделению «Русского общества охранения народного здравия» (1899), «Улучшение жилищ рабочих в Англии» (1899), «Популярные статьи по гигиене» (1899), «К вопросу об улучшению жилищ» (1900), «Как вести бедное (скромное) хозяйство, чтобы сохранить здоровье» (1900).

988

Покровская М. И. Как я была городским врачом для бедных. С. 65–66.

989

Женский вестник. 1905. № 2. С. 36.

990

Аболиционизм (от лат. abolitio – уничтожение, отмена) – социальное движение за отмену какого-либо закона, устоявшейся практики или социального института по морально-нравственным причинам.

991

См.: Голосенко И. А., Голод С. И. Социологические исследования проституции в России. СПб., 1998. Гл. I. C. 7–57.

992

Женский вестник. 1905. № 1. C. 2.

993

Лебина Н. Б., Шкаровский М. В. Проституция в Петербурге. М., 1994.

994

Калинкинская больница основана в 1762 году как лечебное и исправительное учреждение под названием Калинкинский исправительный дом с госпиталем при нем. Позднее это учреждение стало городской больницей для бедных, куда принимались женщины с венерическими и кожными заболеваниями.

995

Труды Первого Всероссийского съезда по борьбе с торгом женщинами. СПб., 1912. Т. 2. С. 272, 315.

996

Женский вестник. 1905. № 2. С. 37.

997

Женский вестник. 1910. № 4. С. 90.

998

Покровская М. И. I Всероссийский женский съезд // Женский вестник. 1908. № 5. С. 122.

999

Там же.

1000

Женский вестник. 1908. № 12. C. 304.

1001

Женский вестник. 1908. № 1. С. 1–2.

1002

ЦАГМ. Ф. 2251. Оп. 3. Ед. хр. 2. Л. 171.

1003

Оболенский В. А. Моя жизнь. Мои современники. Париж, 1988. С. 106.

1004

ЦАГМ. Ф. 2251. Оп. 3. Ед. хр. 17. Л. 4. (Чехова Е. Н. Жизнь моей мамы: семена грядущего.)

1005

ГАРФ. Ф. 516. Оп. 1. Ед. хр. 17. Л. 12.

1006

Союз женщин. 1907. № 1. С. 2.

1007

Там же.

1008

Союз женщин. 1908. № 12. С. 24.

1009

Шабанова А. Н. Очерк женского движения в России // Мужчина и женщина. СПб., 1911. Т. 1. С. 729.

1010

Wilson J. Q. The Strategy of Protest: Problems of Negro Civic Action // The Journal of Conflict Resolution. 1961. Vol. 5. № 3. Р. 291–303.

1011

Тыркова-Вильямс А. В. Воспоминания. То, чего больше не будет. М., 1998. С. 227.

1012

Там же. С. 229.

1013

«Союз освобождения» – нелегальная организация в Российской империи, созданная в 1903–1904 годах. Объединяла деятелей земского движения и широкие круги либеральной интеллигенции. Союз сформировался вокруг журнала «Освобождение». Основное требование организации – введение политических свобод в России.

1014

Гиппиус З. Петербургский дневник. М., 1991. С. 8–9.

1015

Тыркова А. В. То, чего больше не будет. Париж, 1954.

1016

Голос жизни. 1905. № 5–6. С. 95–96.

1017

Женский вестник. 1914. № 5–6. С. 134.

1018

Там же. М. 134–135.

1019

Тыркова А. В. На путях к свободе. Нью-Йорк, 1952. С. 240.

1020

Там же. С. 243.

1021

Архив Дома Г. В. Плеханова. Ф. 352. Оп. 1. № 1529.

1022

Тыркова А. В. Приветственное слово // Труды Первого Всероссийского женского съезда. СПб., 1909. С. 18.

1023

Тыркова А. В. Женский съезд // Слово. 1908. 10 декабря. № 646. С. 2.

1024

Архив Дома Г. В. Плеханова. Ф. 352. Оп. 1. № 1529.

1025

Тыркова А. В. Анна Павловна Философова и ее время. Т. 1. С. 379.

1026

Там же. С. 471.

1027

Цит. по: Волпянская З. Накануне съезда // Слово. 1908. 11 декабря. № 647. С. 5.

1028

Женский съезд. Впечатления и итоги. А. Тыркова // Русские ведомости. 1908. № 295. С. 3–4.

1029

Тыркова А. В. Женское сословие // Слово. 1908. 14 декабря. № 650. С. 4.

1030

Там же.

1031

Союз женщин. 1909. № 3. С. 2.

1032

Союз женщин. 1909. № 5–6. С. 20.

1033

Тыркова А. В. Приветственное слово // Труды Первого Всероссийского женского съезда. СПб., 1909. С. 18.

1034

Тыркова А. В. Изменение женской психологии за последнее столетие // Труды I Всероссийского съезда по образованию женщин. Пг., 1915. Т. 1. С. 2.

1035

Тыркова-Вильямс А. В. На путях к свободе. М., 2007.

1036

Филиппов Б. Памяти Ариадны Владимировны Тырковой // Грани. 1963. Кн. 53. С. 55.

1037

Шишкина-Явейн П. Н. Женщина-гласный: Стенограф. отчет речи, произнесенной на публичном собрании, организованном Всерос. лигою равноправия женщин в Петрограде. Пг., 1917. С. 15.

1038

Рижский вестник. 1914. 3 марта. С. 3.

1039

Шишкина-Явейн П. Н. Женщина-гласный.

1040

Там же. С. 11–12.

1041

Там же. С. 17–18.

1042

Dagens Nyheter. 1911. 11 Juni. P. 1.

1043

Успенский Л. Записки старого петербуржца. Л., 1990. С. 187.

1044

Семейный архив Н. И. Рощиной-Явейн. Сохранилась только вырезка из газеты «День».

1045

Кальманович А. А. Женское движение и отношение партий к нему // Труды Первого Всероссийского женского съезда. СПб., 1909. С. 790.

1046

Там же. С. 784.

1047

Там же. С. 786.

1048

Труды Первого Всероссийского женского съезда. СПб., 1909. С. 769.

1049

Союз женщин. 1908. № 9. С. 6.

1050

Прения по докладу А. С. Милюковой // Труды Первого Всероссийского съезда по борьбе с торгом женщинами и его причинами. СПб., 1911. Т. 1. С. 231.

1051

Кускова Е. Д. Женский вопрос и женский съезд // Образование. 1909. № 1. С. 74–99; № 2. С. 33–43.

1052

Кускова Е. Д. Женщины и равноправие. По поводу Первого Всероссийского женского съезда // Союз женщин. 1908. № 12. С. 2.

1053

Там же.

1054

Кускова Е. Д. Женский вопрос и женский съезд // Образование. 1909. № 2. С. 38.

1055

Там же.

1056

Кускова Е. Д. Женский вопрос и женский съезд // Образование. 1909. № 1. С. 98.

1057

Кускова Е. Д. Женский вопрос и женский съезд // Образование. 1909. № 2. С. 42.

1058

ГАРФ. Ф. 516. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 41.

1059

Там же. Ед. хр. 14. Л. 145.

1060

Женский вестник. 1905. № 4. С. 126.

1061

ГАРФ. Ф. 516. Оп. 1. Ед. хр. 14. Л. 144.

1062

Там же. Л. 14.

1063

Щепкина Е. Н. Женское движение в 1905 г. в отзывах современных деятелей. СПб., 1906. С. 1.

1064

Женский вестник. 1904. № 3. С. 84.

1065

См.: Там же; Женское дело. 1899. № 1. С. 135.

1066

Русское женское взаимно-благотворительное общество: Отчет за 1906 г. СПб., 1907. С. 152.

1067

Союз женщин. 1909. № 1. С. 23.

1068

Вопросы равноправия: Отчеты и протоколы. СПб., 1906. С. 7.

1069

Русское женское взаимно-благотворительное общество: Отчет за 1907 г. СПб., 1908. С. 102.

1070

Русское женское взаимно-благотворительное общество: Отчет за 1911 г. СПб., 1912. С. 6–7.

1071

Тыркова А. В. Анна Павловна Философова и ее время. С. 427.

1072

Русское женское взаимно-благотворительное общество: Отчет за 1906 г. СПб., 1907. С. 152–153.

1073

Мижуев П. Женский вопрос и женское движение // Новый энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона: В 29 т. СПб., 1914. Т. 17. С. 784.

1074

[Петражицкий Л. И.] О пользе политических прав женщин: речь проф. Л. И. Петражицкого, депутата I Государственной Думы. СПб., 1907.

1075

Русское женское взаимно-благотворительное общество: Отчет за 1907 г. СПб., 1908. С. 103.

1076

Там же. С. 104.

1077

Там же. С. 8.

1078

Шишкина-Явейн П. Н. Женщина-гласный. С. 18.

1079

Фуко М. Интеллектуалы и власть: Избр. полит. статьи, выступления и интервью. М., 2002.

1080

См.: Веременко В. А. «Лицо с видом на жительство». Гендерные аспекты паспортной системы в России конца XIX – начала ХX века // Адам и Ева: Альманах гендерной истории. М., 2004. № 7. С. 201–242.

1081

Русское женское взаимно-благотворительное общество: Отчет за 1912 г. СПб., 1913. С. 104.

1082

См.: Давыдова Л. На женском международном конгрессе: письмо из Лондона // Мир Божий. 1899. № 8.

1083

Юбилей О. А. Шапир // Первый женский календарь на 1905 г. СПб., 1905. С. 375.

1084

Там же. С. 374.

1085

Чебышева-Дмитриева Е. А. Первый женский союз: очерк 10-летней деятельности Русского женского взаимно-благотворительного общества // Русское женское взаимно-благотворительное общество: Отчет за 1906 г. СПб., 1907. С. 155.

1086

Мирович Н. Из истории женского движения в России. М., 1908. С. 4–5.

1087

Союз равноправности женщин // Сын Отечества. 1‐е изд. 1905. 24 апреля. № 58. С. 3.

1088

Мирович Н. Из истории женского движения в России. С. 5.

1089

Айвазова С. Г. Русские женщины в лабиринте равноправия. М., 1998; Она же. Женское движение как ресурс модернизации России // Гендерная реконструкция политических систем. М., 2004. С. 641–656.

1090

Айвазова С. Г. Женское движение как ресурс модернизации России // Гендерная реконструкция политических систем. М., 2004. С. 641–656.

1091

Союз женщин. 1907. № 2. С. 1.

1092

Там же.

1093

Делегатки прибыли из Петербурга, Владимира, Воронежа, Екатеринославля, Калуги, Киева, Малоархангельска, Минска, Орла, Рыбинска, Рязани, Пензы, Саратова, Смоленска, Твери, Тулы, Ялты, Ярославля.

1094

Мирович Н. Из истории женского движения в России. С. 5.

1095

Там же.

1096

Союз женщин. 1907. № 2. С. 1.

1097

Устав Союза равноправности женщин. Казань, 1906. С. 1.

1098

Там же.

1099

Гришина З. В. Движение за политическое равноправие женщин в годы Первой русской революции // Вестник МГУ. История. 1982. № 2. С. 35.

1100

Равноправие женщин. Отчеты и протоколы. СПб., 1906. С. 2.

1101

Российские партии, союзы и лиги. СПб., 1906. С. 233.

1102

В том числе были открыты отделения в Вильно, Воронеже, Курске, Новгороде, Одессе, Полтаве, Пскове, Самаре, Симферополе, Ставрополе, Харькове. Центральное бюро союза вело переписку с 74 городами и населенными пунктами.

1103

Равноправие женщин. Отчеты и протоколы. С. 5.

1104

Там же.

1105

ЦАГМ. Ф. 2251. Оп. 1. Ед. хр. 479. Л. 34.

1106

Равноправие женщин: Отчеты и протоколы. С. 7.

1107

Там же.

1108

К маю 1905 года уже были изданы брошюры: «Русская женщина к крестьянам и рабочим», «Русская женщина к крестьянкам и работницам»; «Женщина-избирательница» и «Женский вопрос в Государственной Думе» О. Волькенштейн; «О равноправности женщины» И. Кудрина; «Женское движение в России в 1905 г. в отзывах современных деятелей» Е. Щепкиной; «Почему нужно дать женщинам все права и свободу» Л. Гуревич и «Послание австралийских гражданок к женщинам других стран» Н. Мирович.

1109

В 1905 году участницы СРЖ ездили по провинции с лекциями: Н. Мирович читала «О женском движении в Англии», Л. Ленская давала лекцию «Женщина средних классов», лекция А. Кальманович называлась «Женское движение за границей».

1110

Равноправие женщин: Отчеты и протоколы. С. 4.

1111

Мирович Н. Из истории женского движения России. С. 18.

1112

Голос жизни. 1905. № 16–18. С. 95–96.

1113

Съезд Конституционно-демократической партии // Русские ведомости. 1906. 13 января. № 13. С. 4.

1114

Женский вестник. 1906. № 5. С. 134–135.

1115

Женский вестник. 1914. № 5–6. С. 133.

1116

McCarthy John D., Zald Mayer N. Resource Mobilization and Social Movements: A Partial Theory // American Journal of Sociology. Vol. 82. № 6 (May, 1977). P. 1212–1241.

1117

Например, издательская комиссия выпустила брошюры: «Обновление мира» Н. Туркиной; «Женская доля» О. Кайдановой; «Женщина перед законом» С. Гинзбург; «Одна из многих» А. Волковой; «Свободная женщина и христианство» Е. Люлевой и др.

1118

ГАРФ. Ф. 516. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 6.

1119

Владимиров В. Мария Спиридонова. М., 1905.

1120

Равноправие женщин. Отчеты и протоколы. С. 5.

1121

Союз женщин. 1907. № 1. С. 6.

1122

Первый женский календарь на 1907 год / Сост. П. Н. Ариян. СПб., 1907. С. 358.

1123

Иван Платонович Каляев (1877–1905) – революционер, эсер, поэт, участник боевой организации эсеров. В феврале 1905 года метнул бомбу в великого князя Сергея Александровича. Великий князь погиб, Каляев был осужден и казнен через повешение в Шлиссельбургской крепости.

1124

Союз женщин. 1907. № 1. С. 9.

1125

Равноправие женщин. Отчеты и протоколы. С. 6–7.

1126

ГАРФ. Ф. 516. Оп. 1. Ед. хр. 17. Л. 14.

1127

Первый женский календарь на 1907 год. С. 358.

1128

Мирович Н. Из истории женского движения в России. С. 56.

1129

Равноправие женщин. Отчеты и протоколы. С. 51.

1130

Там же. С. 13.

1131

Мирович Н. Из истории женского движения в России. С. 47–48.

1132

Там же. С. 48–49; см. также: Рутцен Л. Равноправность женщин. М., 1907. С. 18.

1133

Мирович Н. Из истории женского движения в России. С. 28–29; Рутцен Л. Равноправность женщин. С. 16–17.

1134

Союз женщин. 1907. № 1. С. 8–9.

1135

Первым считалось международное женское совещание в Вашингтоне, состоявшееся в 1902 году по инициативе Американского женского союза. В его работе принимали участие и деятельницы русского движения.

1136

Новикова Н. Либеральный феминизм в России и на Западе: опыт сравнительного анализа // www.kenan.yar.ru/seminars/novikova-24102000.html.

1137

Мирович Н. Женское движение в Европе и Америке. М., 1907. С. 37–43.

1138

Там же. С. 42.

1139

Равноправие женщин. Отчеты и протоколы. С. 5.

1140

См.: Союз женщин. 1908. № 12. С. 24.

1141

Тыркова А. В. Анна Павловна Философова и ее время. С. 426.

1142

Женский вестник. 1914. № 5–6. С. 132–133.

1143

Равноправие женщин. Отчеты и протоколы. С. 30.

1144

Программа женской политической партии // Российские партии, союзы и лиги: Сб. программ, уставов и справочных сведений о российских политических партиях, всероссийских профессионально-политических профессиональных союзах и всероссийских лигах / Под ред. Г. Фальборка, В. Чарнолуского. СПб., 1906. С. 137.

1145

Женский вестник. 1906. № 5. С. 154.

1146

Там же. С. 155.

1147

Равноправие женщин. Отчеты и протоколы. СПб., 1906. С. 30.

1148

Женский вестник. 1908. № 1. С. 28.

1149

Женский вестник. 1914. № 1. С. 21.

1150

Женский вестник. 1914. № 5–6. С. 132–133.

1151

Женский вестник. 1909. № 2. С. 52.

1152

Женский вестник. 1909. № 2. С. 52–56; № 3. С. 74–80.

1153

Женский вестник. 1909. № 9. С. 90–91; С. 92–93; С. 162–167.

1154

Женский вестник. 1915. № 10. С. 170–171; № 11. С. 192–195.

1155

Женский вестник. 1916. № 3. С. 63.

1156

Так, депутат Государственной Думы А. И. Шингарев и профессор А. И. Елистратов сотрудничали с Женской партией по вопросу отмены регламентации проституции. Депутаты IV Думы П. Н. Гронский, М. М. Александров, профессор М. П. Чубинский поддерживали акции партии по достижению избирательных прав женщин.

1157

Екатерина Ивановна Гарднер (1849–1936) была секретарем Международной Женской Лиги (пред. Е. Томпсон), созданной в США в 1873 году. Она пыталась учредить отделение Лиги в России и была одной из основательниц «Русского женского взаимно-благотворительного общества».

1158

Отчет о деятельности Российской лиги равноправия женщин за 1909–1910 гг. СПб., 1911. С. 14.

1159

Там же.

1160

Там же. С. 9.

1161

Первый женский календарь на 1913 год / Сост. П. Н. Ариян. СПб., 1913. С. 11.

1162

Отчет о деятельности Российской лиги равноправия женщин за 1912 г. СПб., 1913. С. 10.

1163

Там же. С. 9.

1164

Там же. С. 1.

1165

Шишкина-Явейн П. Н. Женщина-гласный. С. 15.

1166

Адвокатессы и Государственный Совет // Женское дело. 1913. № 3. С. 1.

1167

Ф-в Ал. Женские банки // Женское дело. 1912. № 3. С. 15.

1168

Там же. С. 16.

1169

Там же. С. 15.

1170

Павлова В. Женская фабричная инспекция // Женское дело. 1913. № 4. С. 1.

1171

Там же.

1172

Там же. С. 2.

1173

Попов И. Фабричные инспектрисы // Женское дело. 1913. № 10 (15 мая). С. 1.

1174

Там же.

1175

Отчет Российской лиги равноправия женщин за 1914 и 1915 гг. Пг., 1917. С. 49.

1176

Там же. С. 4.

1177

Там же. С. 3.

1178

Отчет Российской лиги равноправия женщин за 1912 г. СПб., 1913. С. 12.

1179

Отчет Российской лиги равноправия женщин за 1914 и 1915 гг. Пг., 1917. С. 3.

1180

Там же. С. 1.

1181

Отчет Московского отдела Лиги равноправия женщин за 1911–1912 гг. М., 1913. С. 19.

1182

Там же. С. 20.

1183

Там же.

1184

Там же. С. 21.

1185

Там же. С. 10.

1186

Там же. С. 11.

1187

Там же. С. 23.

1188

Там же. С. 5.

1189

Там же. С. 16.

1190

См.: Новый женский клуб в Петербурге // Спутник женщин. Настольная книга для женщин / Под ред. Н. А. Лухмановой. СПб., 1898. С. 109.

1191

Маргулиес М. Н. Женский политический клуб // Первый женский календарь на 1907 год / Сост. П. Н. Ариян. СПб., 1907. С. 373.

1192

См.: Там же.

1193

Коллонтай А. М. К истории движения работниц в России. Харьков, 1920. С. 17.

1194

Цит. по: Миловидова Э. Женский вопрос и женское движение: Хрестоматия. М., 1926. С. 366.

1195

Коллонтай А. М. К истории движения работниц в России. С. 17.

1196

Цит. по: Миловидова Э. Женский вопрос и женское движение. С. 368.

1197

Там же.

1198

Союз женщин. 1909. № 4. С. 16.

1199

Пролетарская революция. 1921. № 3. С. 274–275.

1200

Женский вестник. 1908. № 10. С. 238.

1201

Женский вестник. 1908. № 1. С. 28.

1202

Женский вестник. 1908. № 6. С. 166.

1203

Союз женщин. 1909. № 5–6. С. 32.

1204

Устав Московского женского клуба. [Б. м.], 1907. С. 1.

1205

Мирович З. Первый Московский женский клуб // Труды Первого Всероссийского съезда женщин. СПб., 1909. С. 569.

1206

Там же.

1207

Там же. С. 566–567.

1208

Союз женщин. 1909. № 1. С. 15–16.

1209

Klandermans B. Mobilization and Participation: Social-psychological Expansions of Resource Mobilization Theory // American Sociological Review. 1984. Vol. 49.

1210

См. об этом: Новикова Н. Под вывеской легального клуба. М., 1974.

1211

Боголюбов А. А. Женский русско-славянский союз. Записка. СПб., 1899.

1212

См.: Союз русских женщин. Устав. СПб., 1908.

1213

Кулик В. Н. Женщина в российском обществе. ХX век: история и современность: Специальный курс. М., 1996. С. 45.

1214

Устав Союза русских женщин. СПб., 1908. С. 1.

1215

Там же. С. 14.

1216

Там же.

1217

Темкина А. А. Женское движение как общественное движение: история и теория // Гендерные тетради. Вып. 1. СПб., 1997. С. 183–190.

1218

Там же.

1219

Отчет Союза русских женщин за 1915 год. Пг., 1916.

1220

Кулик В. Н. Женщина в российском обществе. ХX век: история и современность. С. 46.

1221

Там же. С. 43.

1222

Союз женщин. 1908. № 2. С. 17.

1223

Хасбулатова О. А. Опыт и традиции женского движения в России (1860–1917). Иваново, 1994. С. 59.

1224

Кулик В. Н. Женщина в российском обществе. ХX век: история и современность. С. 48.

1225

Союз женщин. 1909. № 10. С. 21.

1226

McCarthy J., Zald M. Resource Mobilization and Social Movements: a Partial Theory // American Journal of Sociology. 1977. Vol. 82 (6). P. 1220.

1227

Движение женского дела // Первый женский календарь на 1909 год / Сост. П. Н. Ариян. СПб., 1909. С. 104.

1228

Съезд должен был открыться 1 июня 1905 года.

1229

Тюрберт С. Женский вопрос и политический строй // Труды Первого Всероссийского женского съезда. СПб., 1909. С. 511.

1230

Там же.

1231

Труды Первого Всероссийского женского съезда. СПб., 1909. С. 18.

1232

См.: Айвазова С. Г. Русские женщины в лабиринте равноправия. М., 1998. С. 61.

1233

Айвазова С. Г. Женское движение как ресурс модернизации России // Гендерная реконструкция политических систем. М., 2004. С. 641–656.

1234

Труды Первого Всероссийского женского съезда. СПб., 1909. С. 744.

1235

Там же.

1236

Открытие съезда происходило в здании Городской думы Санкт-Петербурга.

1237

Там же. С. 2.

1238

Там же. С. 11.

1239

Там же. С. 12.

1240

Там же. С. 769.

1241

Санкт-Петербургские ведомости. 1908. № 284. 16 декабря. С. 2.

1242

Труды Первого Всероссийского женского съезда. СПб., 1909. С. 799–800.

1243

Там же. С. 794–795.

1244

Там же.

1245

См. об этом: Новикова Н. В. Суфражистки и суфражетки: идеология и политики британского феминистского движения в начале ХX века // Женщины в истории: возможность быть увиденными. Минск, 2001. С. 154–180.

1246

Труды Первого Всероссийского женского съезда. СПб., 1909. С. 800.

1247

Там же.

1248

Кальманович А. А. Женское движение и отношение партий к нему // Труды Первого Всероссийского женского съезда. СПб., 1909. С. 785.

1249

Кувшинская Е. А. Женщина и политика // Труды Первого Всероссийского женского съезда. СПб., 1909. С. 498.

1250

См.: Тыркова А. В. Первые шаги. Первый Всероссийский женский съезд // Новый журнал для всех. 1909. № 3. С. 114.

1251

Кальманович А. А. Женское движение и отношение партий к нему // Труды Первого Всероссийского женского съезда. СПб., 1909. С. 784–785.

1252

Там же. С. 784.

1253

Там же.

1254

Там же. С. 791.

1255

Там же. С. 788.

1256

Заявление рабочей группы // Бюллетени I Всероссийского женского съезда. СПб., 1908, № 8. С. 6.

1257

Труды Первого Всероссийского женского съезда. СПб., 1909. С. 10.

1258

Там же. С. 12.

1259

Там же. С. 13.

1260

Шапир О. Идеалы будущего // Труды Первого Всероссийского женского съезда. СПб., 1909. С. 897.

1261

Там же. С. 898.

1262

Тыркова А. Первые шаги. Первый женский всероссийский съезд // Новый журнал для всех. 1909, январь. № 3. С. 122.

1263

Там же. С. 119.

1264

См.: О. Б-р. Первый Всероссийский женский съезд // С.-Петербургские ведомости. 1908. 11 (24) декабря. № 280. С. 3; Ирина Дз. Женские мысли и женские дела // Новая Русь. 1908. 11 (24) декабря. № 118. С. 4.

1265

Положение о Российском обществе защиты женщин. [Б. м., б. г.] С. 1.

1266

Там же. С. 3.

1267

См.: Голосенко И. А. Отечественная наука о возникновении, функционировании и ограничении проституции (середина XIX – начало ХX века) // Голосенко И. А., Голод С. И. Социологические исследования проституции в России: история и современное состояние вопроса. СПб., 1998. С. 52–53.

1268

Покровская М. И. Единая половая нравственность // Женский вестник. 1910. № 4. С. 89.

1269

Шабанова А. Н. Очерк женского движения в России // Мужчина и женщина. СПб., 1911. Т. 1. С. 731.

1270

Труды Первого Всероссийского съезда по борьбе с торгом женщинами и его причинами, происходившего в С.-Петербурге с 21 по 25 апреля 1910 года. В 2 т. СПб., 1911–1912. Т. I. СПб., 1911. С. 195.

1271

Труды Первого Всероссийского съезда по борьбе с торгом женщинами и его причинами, происходившего в С.-Петербурге с 21 по 25 апреля 1910 года. Т. II. СПб., 1912. С. 421.

1272

Покровская М. И. Первый Всероссийский съезд по борьбе с торгом женщин // Женский вестник. 1910. № 5–6. С. 114–119.

1273

Там же. С. 119.

1274

Там же.

1275

Женский вестник. 1913. № 12. С. 265.

1276

Голосенко И. А. Отечественная наука о возникновении, функционировании и ограничении проституции (середина XIX – начало ХX века) // Голосенко И. А., Голод С. И. Социологические исследования проституции в России: история и современное состояние вопроса. С. 57.

1277

Толстой И. И. Дневник 1906–1916. СПб., 1997. С. 358.

1278

Там же. С. 419.

1279

Там же. С. 421.

1280

Там же. С. 420.

1281

Там же. С. 440–441.

1282

Edmonson L. H. Feminism in Russia, 1900–1917. Stanford, 1984. P. 154.

1283

Стайтс Р. «Социальные основы женского вопроса» А. М. Коллонтай // Женское освободительное движение в России. Феминизм, нигилизм и большевизм. 1860–1930. М., 2004. С. 398.

1284

Бочкарева М. Яшка. Моя жизнь крестьянки, офицера и изгнанницы. М.: Воениздат, 2001.

1285

Женский вестник. 1916. № 9. С. 124–125.

1286

Женский вестник. 1916. № 2. С. 10–11.

1287

Женский вестник. 1916. № 1. С. 9.

1288

Отчет отдела избирательных прав Русского женского взаимно-благотворительного общества за 1914 г. СПб., 1915. С. 7.

1289

Женский вестник. 1916. № 1. С. 12.

1290

Женский вестник. 1916. № 3. С. 60.

1291

Цит. по: Шаханов А. Историк С. М. Соловьев и открытие высших женских курсов в Москве // Россияне. 1995. № 1. С. 136.

1292

Эсмен А. Общие основания конституционного права. СПб., 1898. С. 158.

1293

Шишкина-Явейн П. Н. Женщина-гласный. С. 12.

1294

Женский вестник. 1917. № 3. С. 48.

1295

Кулешов С. В., Волобуев О. В. Наше отечество: опыт политической истории. М., 1991. С. 342.

1296

Стайтс Р. «Социальные основы женского вопроса» А. М. Коллонтай // Женское освободительное движение в России. Феминизм, нигилизм и большевизм. 1860–1930. С. 397–398.

1297

Там же. С. 397.

1298

Женское дело. 1917. № 6–7. С. 1.

1299

Женский вестник. 1917. № 3. С. 34.

1300

Вестник Временного правительства. 1917. № 1 (46). 5 марта. С. 1.

1301

Покровская М. И. Права женщин // Женский вестник. 1917. № 3. С. 40.

1302

Закута О. Как в революционное время Всероссийская лига равноправия женщин добилась избирательных прав для русских женщин. Пг., 1917. С. 3.

1303

Там же.

1304

Известия. 1917. 8 марта. № 9. С. 5.

1305

Закута О. Указ. соч. С. 5.

1306

Там же.

1307

См.: Известия. 1917. 21 марта. С. 7.

1308

Гиппиус З. Петербургские дневники. 1914–1919. Нью-Йорк; М., 1990. С. 121.

1309

Закута О. Указ. соч. С. 6.

1310

Там же.

1311

Равноправие женщин: Отчеты и протоколы. СПб., 1906. С. 2.

1312

Там же. С. 3.

1313

Станкевич Н. Женский месяц // Современник. 1914. Кн. 5. С. 129.

1314

Там же. С. 127.

1315

Целью практически всех женских организаций этого времени являлось распространение идей равноправия среда работниц. Формами работы были вечерние классы для работниц, разного рода курсы. Ср., например: Равноправие женщин. Отчеты и протоколы. СПб., 1906.

1316

Интервью с Н. И. Рощиной-Явейн. Архив И. Юкиной.

1317

Цит. по: Закута О. Указ. соч. С. 6.

1318

Там же.

1319

Женский вестник. 1917. № 3. С. 33.

1320

В делегацию вошли А. М. Калмыкова, А. С. Милюкова, О. К. Нечаева, С. В. Панина, М. И. Покровская, А. Н. Рынкевич, А. В. Тыркова, В. Н. Фигнер, А. Н. Шабанова, П. Н. Шишкина-Явейн и представительницы московских организаций М. Н. Никольская и Е. В. Горовиц.

1321

Русские ведомости. 1917. 20 апреля (3 мая). С. 3.

1322

Женский вестник. 1917. № 4. С. 64.

1323

Русские ведомости. 1917. 27 апреля (9 мая). С. 5.

1324

Женский съезд // Речь. 1917. 9 апреля. С. 6.

1325

Там же.

1326

В. Ал. Женский делегатский съезд // Женское дело. 1917. № 8. С. 15.

1327

Женский съезд // Речь. 1917. 9 апреля. С. 6.

1328

В. Ал. Указ. соч. С. 15.

1329

См.: Постановление Временного правительства от 25 марта 1917 г.

1330

Закон о выборах в Учредительное Собрание. Официальное положение, утвержденное Временным правительством 20 июля 1917. Пг.; М., 1917. С. 4.

1331

Там же. С. 5.

1332

Макаров А. Н. Закон о выборах в Учредительное Собрание // Вестник Европы. 1917. Кн. 9–12. С. 328.

1333

Постановление «О производстве выборов гласных городских дум, об участковых городских управлениях» от 15.04.1917 г.

1334

Женский вестник. 1917. № 5–6. С. 75.

1335

Женский вестник. 1917. № 9–10. С. 108.

1336

См.: Кулик В. Н. Тверитянки в 1917 году // Женщина. История. Общество. Вып. 1. Тверь, 1999. С. 138–148; Она же. Гендерный подход к изучению истории российской многопартийности. Доступно: https://fixed.ru/prikling/conf/gender/tezis3/gendeketzxas.html; Она же. Первые выборы после победы суфражизма в 1917 г.: избирательницы и политические партии (на примере Тверской губернии) // Гендерная реконструкция политических систем. СПб., 2004. С. 319–328.

1337

Кулик В. Н. Гендерный подход к изучению истории российской многопартийности // Пути и перспективы интеграции гендерных методов в преподавании социально-гуманитарных дисциплин. С. 85.

1338

Речь. 1917. 22 сентября. С. 000.

1339

Устав Всероссийского женского совета // Первый женский календарь на 1912 год / Сост. П. Н. Ариян. СПб., 1912. С. 3.

1340

Отчет Лиги равноправия женщин за 1914 и 1915 гг. Пг., 1917. С. 86.

1341

Иванова. Объединение женских организаций // Женский вестник. 1916. № 7–8. С. 103.

1342

Женский вестник. 1916. № 11. С. 159.

1343

Шабанова А. Н. О международных женских конгрессах. Пг., 1917. С. 4.

1344

Женский вестник. 1917. № 4. С. 64.

1345

Женский вестник. 1917. № 9–10. С. 111.

1346

Алферова И. В. «Женский вопрос» в теории и практике большевизма. Брянск, 2011. С. 68.

1347

Там же.

1348

Цит. по: Кулик В. Н. Женщина в российском обществе ХX века: история и современность. Специальный курс. М., 1996. С. 57.

1349

Стайтс Р. Приложение. «Социальные основы женского вопроса» А. М. Коллонтай // Женское освободительное движение в России. Феминизм, нигилизм и большевизм. 1860–1930. М., 2004. С. 582–586.

1350

Кулик В. Н. Женщина в российском обществе ХX века: история и современность. С. 59.

1351

Женский вестник. 1917. № 9–10. С. 111.

1352

Кулик В. Н. Гендерный подход к изучению истории российской многопартийности // Пути и перспективы интеграции гендерных методов в преподавании социально-гуманитарных дисциплин. Тверь, 2000. С. 85.

1353

Ср.: Суханов Н. Н. Записки о революции. М., 1992. Кн. 3. С. 271.

1354

См.: Gamson W. The Strategy of Social Protest. Homewood, IL, 1975. https://archive.org/details/strategyofsocial0000gams.

1355

Turner R. H., Killian L. M. Collective Behavior. Englewood Cliffs. New Jersey, 1987. https://openlibrary.org/books/OL2723472M/Collective_behavior.

1356

Либоракина М. И. Обретение силы: российский опыт. Пути преодоления дискриминации в отношении женщин (культурное измерение). М., 1996. С. 30.

1357

15 апреля 1917 года Временное правительство приняло постановление «О производстве выборов гласных городских дум, об участковых городских управлениях», по которому избирательными правами обладали лица обоего пола, достигшие 20 лет, без различия национальности и вероисповедания.

1358

20 июня 1917 года Временное правительство приняло Положение о выборах в Учредительное собрание, оно вступило в силу с 11 сентября 1917 года.

1359

Лебина Н. Б., Шкаровский М. В. Проституция в Петербурге. М., 1994. С. 62.

1360

См.: Троцкий Л. Вопросы быта. М., 1921.

1361

См.: Куйбышев В. В. Новая экономическая политика и задачи женотделов // Коммунистка. 1921. № 16–17.

1362

Коллонтай А. М. Автобиография сексуально эмансипированной коммунистки // Марксистский феминизм: Коллекция текстов Александры Коллонтай. Тверь, 2003. С. 15.

1363

Ср.: Журженко Т. Ю. Социальное воспроизводство и гендерная политика в Украине. Харьков, 2001. С. 76.

1364

См. об этом: Здравомыслова Е., Темкина А. Гендерное (gendered) гражданство и советский этакратический порядок // Трансформация гендерных отношений: западные теории и российские практики. Самара, 2003. С. 33.

1365

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. 1898–1925. Ч. I. М., 1953. С. 754.

1366

Журженко Т. Ю. Социальное воспроизводство и гендерная политика в Украине. С. 81.

1367

Здравомыслова Е., Темкина А. Гендерное (gendered) гражданство и советский этакратический порядок // Трансформация гендерных отношений: западные теории и российские практики. С. 34.

1368

Коллонтай А. Мы победили // Работница. 1917. № 1–2. С. 7.

1369

Журженко Т. Ю. Социальное воспроизводство и гендерная политика в Украине. С. 78.

1370

Коллонтай А. М. Автобиография сексуально эмансипированной коммунистки // Марксистский феминизм: Коллекция текстов Александры Коллонтай. Тверь, 2003. С. 14.

1371

Там же.

1372

Там же.

1373

Там же. С. 16.

1374

Там же.

1375

Успенская В. И. Радикальный проект женской эмансипации Александры Коллонтай // Александра Коллонтай: теория женской эмансипации в контексте российской гендерной политики. Тверь, 2003. С. 26.

1376

Коллонтай А. М. Автобиография сексуально эмансипированной коммунистки // Марксистский феминизм: Коллекция текстов Александры Коллонтай. С. 15.

1377

Хасбулатова О. А. Обзор опыта советской государственной политики в отношении женщин // Гендерная реконструкция политических систем. М., 2004. С. 400.

1378

Журженко Т. Ю. Социальное воспроизводство и гендерная политика в Украине. С. 81.

1379

Успенская В. И. Радикальный проект женской эмансипации Александры Коллонтай // Александра Коллонтай: теория женской эмансипации в контексте российской гендерной политики. С. 24.

1380

Тыркова А. В. Первые шаги. Первый Всероссийский женский съезд // Новый журнал для всех. 1909. № 3. С. 114.

1381

Там же.

1382

К примеру, тираж «Работницы» вырос с 10 тысяч экземпляров в 1923 году до 329 тысяч в 1930‐м.

1383

Айвазова С. Г. Русские женщины в лабиринте равноправия. М., 1998. С. 72.

1384

Успенская В. И. Радикальный проект женской эмансипации Александры Коллонтай // Александра Коллонтай: теория женской эмансипации в контексте российской гендерной политики. С. 24.

1385

Здравомыслова Е., Темкина А. Гендерное (gendered) гражданство и советский этакратический порядок // Трансформация гендерных отношений: западные теории и российские практики. Самара, 2003. С. 29.

1386

Арватов Б. Гражданка Ахматова и тов. Коллонтай // Молодая гвардия. 1923. № 4–5 (11–12). Июнь – июль. С. 147–151; Лин И. Эрос из Рогожско-Симоновского района. Мысли вслух о статье тов. Коллонтай «Дорогу крылатому Эросу» // Там же. С. 152–155; Виноградская П. Вопросы морали, пола, быта и тов. Коллонтай // Красная новь. 1923. № 6 (16). Октябрь – ноябрь. С. 176–214.

1387

Виноградская П. Указ. соч. С. 213.

1388

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. 1898–1925. Ч. I. М., 1953. С. 894.

1389

См.: Градскова Ю. В. Равноправие по принуждению. Советский тоталитаризм и «освобождение» женщины // www.ug.ru/01.19/pg7.htm; Она же. Советский тоталитаризм и «освобождение» женщины: К проблеме идентичности «советской женщины» // Права человека в России: прошлое и настоящее. Пермь, 1999. С. 79–86; Журженко Т. Ю. Социальное воспроизводство и гендерная политика в Украине. Харьков, 2001; Козлова Н. Н. Фонды Тверского центра документации новейшей истории России как источник материалов по женскому вопросу в Советской России // Женщины. История. Общество. Вып. 2. Тверь, 2002. С. 60–76; Костюшева Е. К. Женотделы и феминизм // Женские и гендерные исследования. Вып. 5. СПб., 2000. С. 72–82.

1390

Козлова Н. Н. Фонды Тверского центра документации новейшей истории России как источник материалов по женскому вопросу в Советской России // Женщины. История. Общество. Тверь, 2002. С. 61.

1391

Известия ЦК РКП(б). 1926. № 33–34 (154–155), 23 авг. Положение об отделе ЦК ВКП(б) по работе среди работниц и крестьянок. Утверждено ЦК 9 июля 1926 г. С. 6–8.

1392

Известия ЦК РКП(б). 1923. № 7–8 (55–56), Август – сентябрь. Положение о делегатском собрании работниц и крестьянок. Прил. к циркулярным указаниям ЦК № 5, п. 4. С. 97–98; 1925. № 28 (103), 27 июля. Циркуляр ЦК ВКП(б) Положение о работе делегатских собраний работниц и крестьянок. К перевыборам 1925 г. Утверждено Секретариатом ЦК 19 июня 1925 г. С. 13–15; 1927. № 28 (201), 18 июля. Положение о работе делегатских собраний работниц и крестьянок. Утверждено ЦК 8 июля 1927 г. С. 4–7; 1929. № 23–24 (282–283), 25 авг. О перевыборах делегатских собраний работниц и крестьянок. Всем ЦК нацкомпартий, облбюро ЦК, крайкомам, обкомам, губкомам и окружкомам ВКП(б). С. 8–12.

1393

Козлова Н. Н. Указ. соч. С. 65.

1394

Цит. по: Костюшева Е. К. Женотделы и феминизм // Женские и гендерные исследования. Вып. 5. СПб., 2000. С. 77.

1395

Коллонтай А. М. Задачи отделов по работе среди женщин // Коммунистка. 1920. № 6. С. 3.

1396

Материалы к перевыборам делегатских собраний работниц и крестьянок на 1927–1928 гг. М., 1927. С. 18.

1397

Костюшева Е. К. Женотделы и феминизм // Женские и гендерные исследования. Вып. 5. СПб., 2000. С. 81.

1398

Бакли М. Политика большевиков и женотделы в 1920‐х годах // Гендерная реконструкция политических систем. М., 2004. С. 356.

1399

Цирлина Е. Работа комиссий по изучению и улучшению женского труда // Коммунистка. 1926. № 1. С. 8.

1400

Градскова Ю. В. «Обычная» советская женщина – обзор описаний идентичностей. М., 1999. С. 26.

1401

Бакли М. Политика большевиков и женотделы в 1920‐х годах // Гендерная реконструкция политических систем. М., 2004. С. 373; Окорочкова Т. С. Деятельность женотделов партийных комитетов в 1919–1929 гг. // Вестник МГУ. 1990. № 1. С. 15.

1402

Бороздина Н. А. Деятельность женсоветов в 1919–1929 годы: опыт и уроки. На материалах партийных и советских организаций Архангельской и Вологодской губерний: Автореф. дис. … канд. ист. н. Л., 1991. С. 6.

1403

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. 1898–1925. Ч. I. М., 1953. С. 754.

1404

Там же. С. 755.

1405

Костюшева Е. К. Женотделы и феминизм // Женские и гендерные исследования. Вып. 5. СПб., 2000. С. 81.

1406

Большаков А. М. Советская деревня за 1917–1925 годы. Л., 1925.

1407

А. В. Артюхина, А. Васильева, В. П. Голубева, П. Ф. Куделли, К. И. Николаева, К. Н. Самойлова, С. Н. Смидович, И. Унскова, М. А. Шабурова и др.

1408

См.: Постановление ЦК ВКП(б) от 5.01.1929 «О реорганизации аппарата ВКП(б)» // Партийное строительство. 1930. № 2. С. 70–72.

1409

Каганович Л. Реорганизация партаппарата и очередные задачи партработы // Коммунистка. 1930. № 2–3. С. 5.

1410

Любимова С. Т. Из истории деятельности женотделов // Вопросы истории КПСС. 1969. № 9. С. 68–77.

1411

Успенская В. И. Радикальный проект женской эмансипации Александры Коллонтай // Александра Коллонтай: теория женской эмансипации в контексте российской гендерной политики. Тверь, 2003. С. 28.

1412

Кальманович А. А. Женское движение и отношение партий к нему // Труды Первого Всероссийского женского съезда при «Русском женском обществе» в Санкт-Петербурге, 10–16 декабря 1908. СПб., 1909. С. 786.

1413

Швейцер В., Ульрих А. Жены командиров тяжелой промышленности. М.; Л., 1936. С. 28.

1414

Кашкина И. В. Материалы Центрального музея революции СССР по истории движения жен-общественниц. 1934–1941 гг. // Формы и методы научно-просветительской работы музеев: Сб. научных трудов Центрального музея революции СССР. М., 1986. С. 75.

1415

Из неопубликованного интервью Н. Малаховской (запись моя. – И. Ю.).

1416

Женщина и Россия: Альманах женщинам о женщинах. Вып. 1. Л., 1979. С. 12.

1417

Мария. 1980. Вып. 1. С. 18.

1418

Там же. С. 7.

1419

Айвазова С. Г. Русские женщины в лабиринте равноправия. М., 1998. С. 93.

1420

Женское чтение. 1988. № 1. C. 1.

1421

См.: Айвазова С. Г. Женское движение как ресурс модернизации России // Гендерная реконструкция политических систем. М., 2004. С. 641.

1422

Алексеев А. Н. Опыт модели концептуализированного описания общественных движений (методологические заметки) // Социология общественных движений: концептуальные модели исследования. 1989–1990. М., 1992. С. 6–13.

1423

Смелзер Н. Социология. М., 1994. С. 602.

1424

См.: Айвазова С. Г. Женское движение как ресурс модернизации России // Гендерная реконструкция политических систем. М., 2004. С. 643.

1425

Turner R. H., Killian L. M. Collective Behavior. Englewood Cliffs. New Jersey, 1987.

1426

Айвазова С. Г. Женское движение как ресурс модернизации России // Гендерная реконструкция политических систем. М., 2004. С. 641.

1427

Лаперони Д. Социология социальных движений // Журнал социологии и социальной антропологии. 1999. № 2. С. 73.

Content

Ирина Юкина
От дам-патронесс до женотделовок. История женского движения России

Предисловие к новому изданию

Введение Женское движение как объект анализа

1. Методологическое введение

2. Теоретические подходы к изучению женского движения как общественного

3. Российское женское движение в отечественной и зарубежной историографии

Отечественная историография

Основные термины

Особенности изучения женского движения в отечественной историографии

Подходы к изучению темы

Периодизация женского движения

Зарубежная историография

Часть I. Первый этап женского движения России: 1858–1905

Глава 1 Внешние факторы генезиса женского движения

Кризис традиционного общества. Политический и социально-экономический контекст возникновения движения

Формирование новых социальных групп

Гендерное измерение сословно-классовой стратификации

Мобилизационный контекст движения

Первая постановка вопроса. Генерализированные убеждения образованных классов и групп о «женском вопросе»

Формирование дискурса движения

Официальный дискурс: 1830–1840‐е годы

1850–1860‐е годы

Дискурс демократической прессы: 1850–1860

Дискурс консервативной прессы: 1850–1860

Дискурс беллетристики: 1850–1860‐е годы

Дискурс женской прессы: 1850–1860‐е годы

Кризис патриархатной семьи

Политическая активность женщин: три русла протеста

Нигилистки

«Новые женщины»

Радикалки

Глава 2 Внутренние ресурсы движения

Пионерки и лидеры движения. Мотивы, роли, функции

Мария Васильевна Трубникова (Ивашева) (1835–1897)

Надежда Васильевна Стасова (1822–1895)

Анна Павловна Философова (Дягилева) (1837–1912)

Анна Николаевна Энгельгардт (Макарова) (1838–1903)

Мария Константиновна Цебрикова (1835–1917)

Надежда Александровна Белозерская (Ган) (1838–1912)

Евгения Ивановна Конради (Бочечкарова) (1838–1898)

Елена Осиповна (Иосифовна) Лихачева (1836–1904)

Мария Николаевна Анзимирова (Литке) (1831–1910)

Варвара Павловна Тарновская (Зурова) (1844–1913)

Социальная база движения

Организации движения

«Общество дешевых квартир и других пособий нуждающимся жителям Санкт-Петербурга»

«Общество женского труда»

Женская издательская артель

Кризис движения

«Русское женское взаимно-благотворительное общество» (1895–1918)

Коллективные действия движения

Коллективные действия в поддержку женского образования

Женские врачебные курсы

Высшие женские курсы (ВЖК)

«Общество доставления средств Высшим женским курсам»

«Общество содействия женскому сельскохозяйственному образованию»

Женское коммерческое, техническое и педагогическое образование

Выводы Цикл развития и результаты первого этапа движения

Часть II. Второй этап женского движения России (феминистский): 1905–1918

Глава 3 Внешние факторы развития женского движения. 1905–1914

Введение цензового избирательного права в России

Мобилизационный контекст движения

Отношение партий к женскому движению

Дискурс официальной прессы: мизогинистские тенденции

Дискурс феминистского движения

Феминистские исследования

Феминистская периодика

Женская литература

Идеологии русского феминизма

Феминизм «мужских прав» Марии Покровской

Феминизм «равенства при различии» Ольги Шапир

На пути к марксистскому феминизму. Деятельность Александры Коллонтай

Глава 4 Внутренние ресурсы движения

Нарушительницы конвенций. Лидеры движения: мотивы, функции, роли

Анна Николаевна Шабанова (1848–1932)

Ольга Андреевна Шапир (1850–1916)

Мария Ивановна Покровская (1852–1921?)

Мария Александровна Чехова (1866–1937)

Ариадна Владимировна Тыркова (1869–1962)

Поликсена Несторовна Шишкина-Явейн (1875–1947)

Анна Андреевна Кальманович

Екатерина Дмитриевна Кускова (1869–1958)

Социальная база движения. Мотивы участия

Организации движения

«Русское женское взаимно-благотворительное общество»

Союз равноправности женщин (Союз равноправия женщин)

Женская прогрессивная партия

Российская Лига равноправия женщин (после Февральской революции – Всероссийская Лига равноправия женщин)

Женские клубы

Союз русских женщин

Коллективные действия

Первый Всероссийский женский съезд. 10–16 декабря 1908 года

Первый Всероссийский съезд по борьбе с торгом женщинами (21–25 апреля 1910 года)

Первый Всероссийский съезд по образованию женщин (26 декабря 1912 года – 4 января 1913 года)

Глава 5 Внешние факторы развития женского движения. 1914–1918

Макроуровень. Первая мировая война. Февральская революция

Мезоуровень. Введение всеобщего избирательного права. Манифестация женщин

Всероссийский делегатский женский съезд (7–8 апреля 1917 года)

Первые всеобщие бесцензовые выборы

Создание Всероссийского женского совета

Борьба за женский электорат

Выводы Цикл развития и результаты второго этапа движения

Вместо заключения Советский феминизм

Марксистский феминизм А. М. Коллонтай

Женотделы

Заключение Женское движение как результат и условие модернизации и демократизации общества

1