Игорь Евгеньевич Суриков

Полис, логос, космос

© Суриков И.Е., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

От автора

Эта книга была в основном написана к концу 2007 г. В дальнейшем, еще на протяжении года или двух, в текст вносились некоторые дополнения. А потом рукопись «зависла», ее выход по не зависящим от автора причинам (не будем вдаваться в подробности, дабы никого не обидеть) отложился на довольно долгое время. И только теперь появилась возможность издать книгу, за что мы глубоко благодарны Русскому фонду содействия образованию и науке, лично А.А. Гореву и М.В. Поваляеву.

Ряд принципиальных положений, высказываемых в книге, апробировался (так сказать, проходил обкатку) в наших лекциях и докладах перед самыми различными аудиториями. Последние далеко не всегда состояли из специалистов-антиковедов; нам казалось важным изложить свои взгляды в кругу максимально разных людей – от московских школьников до представителей русских диаспор за пределами нашей страны. Каждый раз мы бывали приятно удивлены тому неподдельному, искреннему интересу, который вызывали у слушателей проблемы, связанные с менталитетом античных греков. Всегда в ходе таких встреч чувствовалось, что «все мы – из Эллады»… Благодарим П.А. Евдокимова, Х.Р. Туманса, Д.Э. Харитоновича, Э.В. Рунга за любезно организованные ими возможности для таких апробаций.

Просто не можем умолчать о человеке, перед которым наш долг особенно велик. Это М.Н. Боярский, редактор издательства «Аванта», в котором первоначально планировалась публикация этой книги. Собственно говоря, если бы не он, книги просто не было бы. Именно по его инициативе она была написана; затем Михаил Наумович принимал самое активное участие в работе над рукописью, как в концептуальном, так и в структурном плане (например, часть I появилась всецело по его совету, в первоначальном варианте рукописи она отсутствовала). Вклад М.Н. Боярского неизмеримо больше, чем обычно бывает вклад редактора в работу автора над текстом. По сути дела, его роль – если не роль соавтора, то уж, во всяком случае роль сотрудника (не в современном, а в исконном смысле слова: «со-трудник» как сотоварищ по труду).

И последнее. Читатель легко заметит, что книга написана популярно. Не в смысле «упрощенно» (как раз на «прием упрощения» мы никогда не шли, будучи убеждены, что самые сложные материи можно, если постараться, изложить в доступной форме), а в смысле «живо и понятно». Здесь мы ориентируемся на давнюю традицию в мировом антиковедении, согласно которой книги всегда пишутся более популярно, чем статьи (поскольку круг их потенциальных читателей резонно предполагается более широким). Эта традиция устойчиво поддерживается в англосаксонской науке, отчасти и во французской (в немецкой – иначе, но и в ней в последние годы проявляются тенденции того же рода). Соответственно, и справочный аппарат сознательно сведен нами к минимуму (в основном это ссылки на источники) и – дабы не мешал восприятию самого текста – вынесен в примечания, находящиеся в конце работы.

И.Е. Суриков

Январь 2012 г.

Пролог: иные, но понятные?

Точки над «i» обычно расставляют в конце. Однако бывает и так, что это уместно сделать с самого начала. Сейчас именно такой случай: хотелось бы сразу вкратце пояснить, о чем и – главное – о ком далее пойдет речь.

Книга посвящена античным грекам – эллинам; те события и процессы, о которых в ней будет говориться, развертывались в основном на территории населяемой ими страны – Греции, или Эллады. В основном, но не только: эллины – народ путешественников, мореплавателей, купцов – уже очень рано в своей истории вышли за пределы своей исконной родины и начали расселяться по обширным пространствам на побережьях Средиземного и Черного морей.

В предыдущем абзаце впервые появилось слово «античный», и оно, конечно, тоже требует разъяснения. В переводе с латинского это обозначает просто «древний». Однако на самом деле два прилагательных – не синонимы.

Античными называют не все древние цивилизации, а только две из них. А именно – древние цивилизации Европы: древнегреческую и возникшую несколько позднее римскую. Иногда их даже рассматривают как единую античную греко-римскую цивилизацию. А ко всей этой эпохе европейской истории прилагают название «Античность».

Античность принято отделять от цивилизаций древневосточных, существовавших на обширных пространствах Азии и отчасти Африки – от Египта до Китая. В этом разделении древней истории на восточную и античную есть глубокий внутренний смысл: оно не сводится к формальному, чисто географическому противопоставлению частей света. Античное общество, государственность, культура развивались уж очень своеобразным путем, совершенно не похожим на все то, что было раньше. Можно сказать, что тогда впервые возникла цивилизация «западного» типа.

Однако подробно рассказываться в книге будет не обо всей многовековой протяженности древнегреческой истории, а в основном о ее так называемой полисной эпохе, самой важной и самой блистательной (на том, что такое полис, каковы особенности этой уникальной формы общности людей, мы специально остановимся чуть ниже). Ее хронологические рамки можно определить как XI–IV вв. до н. э. А внутри этих рамок существует довольно четкое разделение на несколько различных по своему значению периодов. Приведем эту периодизацию с краткими характеристиками.

1. Гомеровский период, или «Темные века» (XI–IX вв. до н. э.): крушение ахейской цивилизации II тысячелетия до н. э., тоже созданной греками, но еще не имевшей античного в строгом смысле слова характера. Время политического, социального, культурного упадка, когда полис находился еще на стадии зарождения.

2. Архаический период (VIII–VI вв. до н. э.): резкий подъем во всех областях жизни. Складывание государственности в форме полиса, рождение полисной цивилизации и культуры. Великая греческая колонизация, то есть то самое расселение греков по берегам Средиземного и Черного морей, о котором упоминалось выше.

3. Классический период (V–IV вв. до н. э.): высший расцвет древнегреческого общества, полисного строя, период величайших достижений в области культуры. Победа греков над колоссальной Персидской державой. В конце периода – серьезный кризис классических полисных структур.

Походы Александра Македонского (334–323 гг. до н. э.) представляли собой переход к эллинистической цивилизации, когда античный мир приобрел во многом новый облик. Эта цивилизация также была создана греками, но уже не являлась чисто полисной. Некоторые сюжеты как из ахейского, так и из эллинистического времени мы будем затрагивать по ходу изложения – когда в этом возникнет необходимость для лучшего понимания основной тематики. Но в целом эти эпохи все-таки останутся на периферии нашей книги. Они заслуживают специального рассмотрения, а мы сосредоточимся на эпохе полисной. Она того достойна, не только по своей большой протяженности (более полутысячелетия!), но главным образом из-за того, что самый замечательный вклад в мировую историю и культуру был сделан эллинами именно в эти века.

Почему перечисленные периоды носят такие названия? Гомеровский период – от имени Гомера, из поэм которого «Илиада» и «Одиссея» ученые черпают основные сведения о жизни людей этого времени. Термин «архаический» происходит от греческого слова архайос («древний, изначальный»): когда этот термин утвердился в науке (а было это довольно давно, в XIX веке), архаическую эпоху считали древнейшей, и ныне, хотя уже известно, что это не так, название решили не менять, поскольку оно прочно укоренилось. Наконец, «классический» – от латинского слова классикус («образцовый»).

* * *

Вклад древних греков в развитие мировой, и особенно европейской, цивилизации колоссален. И по сей день практически во всех областях жизни мы, зачастую даже не подозревая об этом, пользуемся богатейшим наследием этого маленького, по современным меркам, народа. Античная греческая цивилизация – в полном смысле слова – фундамент всей последующей европейской цивилизационной истории.

Без преувеличения можно сказать, что никакой другой народ не обогатил культурную сокровищницу человечества таким количеством шедевров и плодотворных идей. Успехи эллинов во всех областях культурного творчества были феноменальными, неповторимыми. Достаточно привести лишь несколько примеров.

В сфере религии греки оставили миру непревзойденную по яркости, разработанности и глубине систему мифологии. В Древней Греции родилось само понятие философии, заложены основы главных философских направлений, существующих и по сей день, поставлены глубокие вопросы о сущности бытия, которые с тех пор волнуют мыслителей всех времен и народов. Наука, как отдельная сфера культуры, также возникла в Элладе; во многих научных дисциплинах достижения древнегреческих ученых оставались последним словом вплоть до XVII–XVIII вв. Греки первыми среди народов мира перешли на стадию полноценной алфавитной письменности, и практически у всех ныне существующих алфавитов один общий «предок» – алфавит древнегреческий. Эллины были основоположниками европейского театра, изобрели ораторское искусство, создали большинство ныне существующих жанров литературы, сделали открытия мирового значения в сфере литературы и скульптуры… И во всех этих областях им принадлежат произведения высочайшего уровня, ни в коей мере не утратившие своей значимости и поныне. Имена Гомера и Сократа, Демосфена и Аристотеля, Геродота и Фидия известны каждому.

Вновь и вновь мы обращаемся к великому наследию античной Греции, без знания которого попросту нельзя считаться образованным человеком. Вообразим на минуту, что греков не было; трудно даже представить, насколько иной была бы тогда вся наша жизнь. Во всяком случае, совершенно ясно, что западная цивилизация в своем нынешнем облике просто не сложилась бы.

Из всего вышесказанного вытекает, что книга о древнегреческой культуре, о народе, создавшем эту культуру, об особенностях его мировосприятия, сознания, системы ценностей, о его «картине мира» – это книга о важном, основополагающем, фактически о наших корнях. Это – одна «сторона медали».

Другая же заключается в том, что необходимо учитывать в том числе и специфику мировоззрения античных греков: не только то, чем эллин был похож на нас, но и – в особенности! – то, чем он отличался от нас. Этому последнему аспекту часто вообще не придается значения. Ученые-историки привыкли в первую очередь обращать внимание на черты, которые роднят между собой самые далекие друг от друга общества. Считается, что это позволяет подойти к постижению общих, единых законов исторического развития. Вероятно, так оно и есть. Однако любая односторонность вредна. Стоит порой задумываться и о том, что было неодинакового, своеобразного у людей разных эпох.

Выдающийся французский исследователь Античности Жан-Пьер Вернан высказал в предисловии к одному из сборников своих статей очень плодотворную мысль: эллины одновременно далеки от нас и к нам близки. С одной стороны, достаточно далеки, чтобы мы могли изучать их «извне». С другой стороны, достаточно близки, чтобы мы могли, несмотря на прошедшие века и тысячелетия, вступить с ними в живое общение, понимать их – и при этом быть уверенными, что понимаем их адекватно[1].

Чтобы было понятно, о чем идет речь, приведем такой пример. Никто не усомнится, что человек Древнего Востока – будь то житель Страны фараонов или китаец времен первых императоров – не такой, как мы, в сущности, даже чуждый нам. Кстати, не потому ли большая популярность сюжетов, связанных с этими цивилизациями, присутствует в современной массовой культуре – беллетристике, кино? Напишите или снимите что-нибудь об оживших и разгуливающих мумиях, о «тайнах пирамид» или, к примеру, о глиняных солдатах Цинь Шихуанди – и успех обеспечен.

Пресловутый «эффект чуждости» порождает налет экзотики, вызывает естественный интерес. Мы сталкиваемся с иным. Настолько иным, что ученый, занимаясь изучением подобных обществ, живших в них людей, читая созданные в них тексты, никогда не может быть на сто процентов уверен в том, что он правильно понимает смысл этих текстов, духовный мир этих людей. Всегда остается сомнение: может быть, они говорили совсем не о том, что мы пытаемся вложить в их уста, исходя из наших сегодняшних представлений? По сути дела, общение идет как бы на разных языках (имеется в виду язык не в лингвистическом, а в цивилизационном понимании), и кто может быть абсолютно достоверным переводчиком?

С греками же все одновременно и проще, и сложнее. С ними мы говорим, на одном «цивилизационном языке». А если и на разных – то, во всяком случае, на очень родственных. В своей философской, этической, общественно-политической, научной мысли они поднимали все те же самые вопросы, которые волнуют и нас теперь. Мы, повторим и подчеркнем, их понимаем! И отсюда рождается иллюзия, что они вообще от нас не отличались. Однако же это именно иллюзия.

Античная цивилизация ныне тоже не обделена интересом. О ней пишутся романы, снимаются фильмы, и они очень популярны. Но их герои – будь то Александр Македонский, или Клеопатра, или «триста спартанцев» – выглядят буквально нашими современниками, разве что носящими другую одежду. У них те же структуры мышления, те же модели поведения, те же реакции на различные жизненные ситуации.

Иными словами, здесь перед нами случай противоположный, чем с египтянами или китайцами. Налицо другая крайность: древних греков изображают такими же людьми, как мы. А на самом деле это не так. Нужно отдавать себе отчет в том, что можно быть понятным, но при этом непохожим. С греками именно так: они были во многом иными, и главное для нас – увидеть, в чем именно они были иными. Мы не сможем полноценно узнать человека прошлого, если не научимся хотя бы немного понимать его язык – тот самый «цивилизационный язык», о котором только что шла речь. А иначе получается так: изучая этого человека, мы как бы задаем ему вопросы, но при этом не хотим пристально вслушаться в его настоящие ответы, а вместо этого сами придумываем ответы за него и ему их навязываем.

В книге, которую открыл читатель, мы и хотим рассказать именно об особенностях мировоззрения, мышления, поведения, жизнеотношения античных греков – о тех основах, на которых выросла вся их великая культура.

* * *

Подзаголовок книги – «Категории древнегреческой культуры» – сознательно отсылает к замечательному труду крупнейшего отечественного историка-медиевиста Арона Яковлевича Гуревича «Категории средневековой культуры»[2]. В этой книге предлагалось по отношению к человеку Средневековья именно то, что автор этих строк попытается сделать по отношению к древнему эллину: оттенялось своеобразие его мироощущения, мышления, поведения. Новый подход оказался чрезвычайно плодотворным. Под влиянием А.Я. Гуревича в нашей стране сложилась целая школа ученых, изучающих Средние века с таких позиций, а сам он прочно вошел, как сейчас модно выражаться, в число «знаковых фигур» российских гуманитарных наук.

История Античности – дисциплина более консервативная и традиционная, так уж сложилось за века ее существования. Новые, нестандартные подходы гораздо труднее в ней прививаются, а зачастую даже встречают противодействие со стороны авторитетных коллег. Однако двигаться вперед все-таки надо, иначе мы рискуем погрузиться в застой.

Мы не скрываем, что труд Гуревича в известной мере послужил для нас образцом. Правда, образцом в самом общем смысле: никаких заимствований оттуда мы себе не позволяли, структуру изложения приняли совершенно другую, да и темы, рассмотренные нами, далеко не всегда те же, что привлекли внимание Арона Яковлевича. Тем более неуместно говорить о каком-то «соперничестве» с мэтром. Нет, наша задача достаточно скромна: попытаться описать некоторые стороны мысли и жизни эллина такими, какими они были, не уходя при этом от острых вопросов и спорных проблем, и тем самым заложить, если получится, хотя бы несколько «кирпичиков» в более полнокровное и многогранное постижение нашего «обобщенного героя». Насколько попытка окажется удачной, судить читателю.

Часть I

Феномен полиса

«Греческое чудо» и полис

Чуть выше уже говорилось о поразительной творческой одаренности древнегреческого этноса. Именно она часто заставляет ученых говорить о настоящем «греческом чуде». Это словосочетание (насколько известно, первым его ввел в обиход знаменитый французский писатель и мыслитель XIX века Эрнест Ренан) нередко употребляют даже вполне серьезные историки, и, наверное, все-таки не зря. Действительно, с трудом поддается рациональному объяснению, каким образом на довольно-таки раннем этапе истории человеческого общества был достигнут такой колоссальный взлет духа. И насколько не похожи были античные эллины на своих соседей и современников – народы Древнего Востока! Они породили какой-то совсем иной тип менталитета, мироощущения, духовной жизни.

Впрочем, к категории «греческого чуда» однозначного отношения в науке нет. Часто его реальность просто отрицают. Приведем слова швейцарского ученого Андре Боннара, автора в свое время переведенной на русский язык и нашумевшей у нас, неоднократно переиздававшейся книги «Греческая цивилизация»: «Греческий народ был совершенно таким же народом, как и всякий другой… Его цивилизация распускалась и взращивалась на том же черноземе суеверий и мерзостей, на котором выросли все народы мира, – в этом нет никакого чуда…»[3]. По мнению Боннара, греческая цивилизация – просто закономерный итог длительного предшествующего развития человечества.

Этой точке зрения решительно возражал выдающийся российский историк Античности Юрий Викторович Андреев. Он считал, что огромные успехи древних греков в деле цивилизационного строительства были во многом обусловлены таким субъективным фактором, как одаренность греческого этноса, не имеющая себе равных. Он пишет: «Главная причина этих успехов заключалась, конечно же, в самих греках, в особой изощренности и мощи их интеллекта, в необыкновенной утонченности их душевного, эмоционального склада, в их необычайно высокой для древнего человека жизненной активности, в их обостренном интересе ко всему окружающему миру и т. д. и т. п. Иначе говоря, “греческое чудо” было создано гением греческого народа. Но гений – это всегда неожиданность, всегда отклонение от нормы, всегда счастливый случай. Его невозможно вывести прямо и непосредственно из длинного ряда предшествующих ему предков. Именно поэтому греческая цивилизация не может считаться простым итогом предшествующей ей многовековой истории всего Древнего мира, как хотелось бы думать А. Боннару и всем, кто разделяет его взгляды»[4].

Но такой вариант ответа на вопрос – греки создали великую культуру потому, что они были гениальны – тоже трудно признать вполне удовлетворительным. Мы попадаем в какой-то порочный круг. Конечно, там, где заходит речь о «чуде», науке, казалось бы, остается только замолчать. Ведь чудо – это всегда нечто в конечном счете непостижимое: как бы ни объяснять его средствами человеческого разума, все равно останется какой-то необъяснимый «осадок».

Есть, конечно, и промежуточные точки зрения между отрицанием «греческого чуда» и объяснением его сугубо иррациональными, не поддающимися какой-либо проверке причинами. Имеются они и в нашей российской науке. Только что упомянутый Ю.В. Андреев был представителем блестящей санкт-петербургской (ранее ленинградской) школы антиковедения второй половины XX века. Так сложилось, что именно во «второй столице на Неве» специалисты особенно внимательно относились к проблемам становления греческой цивилизации и добивались больших успехов. Помнится, в свое время у нас, тогда еще молодых ученых, всегда были на устах имена «трех китов» этой школы: Андреев, Зайцев, Фролов. Увы, на момент, когда пишутся эти строки, жив из них только Эдуард Давидович Фролов, уже многие годы занимающий пост заведующего кафедрой истории Древней Греции и Рима Санкт-Петербургского государственного университета.

Э.Д. Фролов, конечно, тоже не мог не отдать дань проблеме «греческого чуда». Он назвал цивилизацию античных эллинов «цивилизацией досуга» и именно этим объяснял ее достижения и свершения. Он писал: «В античном мире отличительным качеством свободного человека считалось в принципе обладание досугом… Сложившаяся в античном обществе ситуация создавала исключительно благоприятные условия для творческого труда свободных людей, для развития своеобразной духовной культуры…»[5]

Но откуда пресловутый досуг? Все объясняется просто: за свободных граждан скучным, повседневным трудом занимались рабы, и те поэтому были вполне свободны для реализации своих творческих потенций. «Основанное в значительной степени на рабском труде производство не интересовало интеллектуальную элиту античного общества»[6]. На этом круге вопросов – была ли древнегреческая цивилизация основана на рабском труде, действительно ли рабовладение, и только оно, порождало досуг свободных, да и являлись ли эти свободные столь уж «досужими бездельниками» – мы еще остановимся по ходу дальнейшего изложения. Пока отметим только, что все-таки перед нами предстает несколько односторонняя картина. Возможно, столь же односторонняя, как у Андреева, но только ориентированная в иную (не духовную, а чисто экономическую) сторону.

Впрочем, Э.Д. Фролов всегда стремился и стремится максимально взвешенно подходить к оценке прошлого. Он подчеркивает еще и другое: «решающую, на наш взгляд, особенность цивилизации древних греков и римлян – ее сугубый рационализм, повышенную роль сознательного творческого начала»[7].

А третий из только что упомянутых крупнейших санкт-петербургских антиковедов этого поколения, Александр Иосифович Зайцев, написал специальную книгу «Культурный переворот в Древней Греции VIII–V вв. до н. э.», в которой как раз и попытался раскрыть предпосылки «греческого чуда». Он сделал упор на два основных момента. Во-первых, на быстро шедший в Элладе интересующей нас эпохи «процесс разрушения традиционных норм жизни»[8]. В результате греки жили в обстановке очень большой мобильности, как чисто географической (в том смысле, что многие из них, особенно деятели культуры, отправлялись в долгие и далекие путешествия, постоянно переезжали из города в город и тем самым расширяли свой кругозор), так и социальной. Последнее означает, что мыслящему, одаренному, инициативному человеку, даже если он происходил из низких слоев общества (речь, конечно, не идет о слое самом низком, о рабах), в подобной системе было возможно добиться успеха, существенно повысить свой престиж, улучшить материальное и общественное положение. Жизнь каждого была, если можно выразиться, не «запрограммирована», человек становился сам «кузнецом своего счастья», пользуясь невиданной до того в мире свободой.

Второй момент, на котором подробно останавливается А.И. Зайцев, – это присущий античным грекам дух состязательности – «агональный дух», как его принято называть ныне в науке. Эта особенность эллинского характера, действительно, прямо-таки бросается в глаза и была поэтому тоже замечена уже довольно давно (первым ее подчеркнул в XIX веке крупный швейцарский ученый Якоб Буркхардт, друг Ницше и автор фундаментального труда «История греческой культуры»). Что бы греки ни делали – они соревновались друг с другом. Причем очень часто – совершенно бескорыстно, просто ради горделивого ощущения победы. Об «агональном духе» еще неоднократно будет говориться далее на страницах нашей книги.

А.И. Зайцев отмечает также значение распространение железа и техники его обработки как одного из факторов «греческого чуда»[9]. Это, однако, вызывает серьезные вопросы. «Железный век» в значительной части Европы и Азии наступил примерно одновременно – в начале I тысячелетия до н. э., но такого же духовного эффекта, как в Греции, он почему-то больше нигде не вызвал. Не лишено поэтому оснований ироническое возражение историка античной философии Феохария Харлампиевича Кессиди (он сам из российских этнических греков): «Бесспорно, выплавка железа и выращивание картофеля играли и играют большую роль в экономической жизни народов мира, тем не менее “взрыв интеллектуальной энергии” в Греции VI–V вв. до н. э. невозможно объяснить “диффузией железа”, как и возникновение, например, марксизма потреблением картофеля»[10].

Однако что же предлагает взамен сам Ф.Х. Кессиди? Он… апеллирует к греческому «национальному характеру»[11]. И в этом его концепция близка к уже знакомым нам взглядам Ю.В. Андреева: мы опять пошли по кругу. Да и что же такое этот самый «национальный характер»? Это некая константа, постоянная и неизменная величина, общая для всех представителей этноса? Но такого не бывает. И потом, если греки – обладатели такого замечательного, уникального характера, почему же он проявился «во всей своей красе» лишь на какие-нибудь несколько веков? Ведь греки – народ, известный из источников на протяжении как минимум четырех тысячелетий, существуют они и по сей день. Почему среди них не появляется новых Сократов, Фидиев, Демосфенов?

Итак, перед нами прошла череда «объяснений» греческого чуда. Большинство из них не столько противоречат друг другу, сколько друг друга дополняют. Почти в каждой из перечисленных точек зрения есть доля истины, но только доля. Действительно, все это было: и высокая мобильность, и рационализм, и дух состязательности. Но чем все это обусловливалось в свою очередь? Иными словами, не задуматься ли о первопричине?

В любом случае следует помнить вот о какой очень важной вещи. Для того чтобы были созданы культурные шедевры, недостаточно одной только субъективной гениальности (личности или целого этноса). Необходимо еще, чтобы сложились объективные условия для полномасштабной реализации этой гениальности, для того, чтобы она нашла себе применение в жизни.

И вот в античном греческом мире такие условия – наверное, впервые в человеческой истории – в полной мере сложились. А сложились они потому, что возник такой уникальный социальный, политический и культурный феномен, как полис. Когда мы говорим, что древнегреческая цивилизация есть полисная цивилизация, это – не пустые слова. Их так и следует понимать, в самом прямом смысле слова: греческая Античность – это полис, полисные структуры, полисная система ценностей, полисный жизненный уклад. Этим объясняется вся судьба античной Эллады: и ее взлеты, и ее падения.

Только в полисных рамках было возможно то беспрецедентное по меркам Древнего мира раскрепощение творческой человеческой личности, которое имело место в городах Греции и выразилось в одновременном появлении десятков выдающихся деятелей культуры. И в то же время только в полисных рамках было возможно сознательное (именно сознательное, а не навязанное «сверху») сплочение этих ярких индивидов во имя общей цели, что придало античной цивилизации – при всех ее разнообразных формах – неповторимое единство и целостность. О том, как это происходило, далее и пойдет речь.

* * *

И прежде всего давно уже назрело время поговорить о том, что же, собственно, это такое – полис, который столь часто упоминался на предшествующих страницах, хотя книга только-только началась. Он уже поэтому явно претендует на то, чтобы стать едва ли не главным героем нашего повествования, и претендует с полным основанием.

Одной из определяющих черт эллинской цивилизации на протяжении всей античной эпохи была и оставалась крайняя политическая раздробленность. Никогда в своей истории Древняя Греция не обладала единой государственностью. Она делилась на множество – несколько сотен – отдельных политических и социокультурных единиц – в полном смысле слова мини-государств. Каждое из них и носило название «полис». Полисы могли быть разного значения и размера – от относительно крупных до крохотных, но каждый из них, даже самый маленький, представлял собой, повторим и подчеркнем, полноценное государство. И обладал всеми необходимыми признаками такового: политическим суверенитетом и независимостью, системой государственной власти, армией, сводом письменно зафиксированных правовых норм – законов, стабильной территорией.

Правда, пожалуй, нельзя категорично сказать, что Эллада состояла только из полисов. Полисы имели наибольшее распространение в Южной Греции (полуостров Пелопоннес), на островах Эгейского моря, в заморской Ионии (западное побережье Малой Азии). А на периферии полисного мира, в более отсталых областях Северной и отчасти Средней Греции, где полис не получил полного развития, преобладал иной тип государственного образования – т. н. этнос, более рыхлый и сохранявший значительные пережитки древнего племенного устройства. Но не он определял главный вектор развития древнегреческой цивилизации: таким вектором был именно полис. Полисную форму имели все наиболее передовые эллинские государства, внесшие наибольший вклад в развитие общества и культуры, будь то Афины или Спарта, Коринф или Милет, Фивы или Сиракузы…

Древнегреческий язык принадлежит к индоевропейской языковой семье, поэтому многие слова из его лексического запаса имеют «родственников» в других языках той же семьи, особенно в языках наиболее архаичных, например в санскрите, на котором говорили в Древней Индии. Именно так обстоит дело и с термином «полис». Ученые-лингвисты ответственно утверждают: здесь перед нами тот же (только видоизмененный) корень, что и в санскритском слове «пур» (крепость).

Но только в древнейшую, доисторическую эпоху слово «полис» у греков ограничивалось значением «крепость». Позже в древнегреческом языке (и, пожалуй, только в нем) это слово приобрело новые смыслы, которые со временем стали важнейшими, – «город» и «государство». Данные смыслы тесно переплетались друг с другом, так что их зачастую просто нельзя разделить: они сливаются в один.

Соответственно, в западной исторической науке античный полис чаще всего определяют как «город-государство», государство, включающее в себя город и его сельскую округу (хору). Это определение не раз подвергалось критике. Все же оно, несмотря на присущие ему недостатки, может считаться в принципе приемлемым, но с существенной оговоркой. И понятие «город», и понятие «государство» в связи с полисом должны пониматься в специфически античном смысле, а он значительно отличался от того смысла, который мы ныне вкладываем в эти слова.

Говоря конкретнее, слово «полис» по-древнегречески действительно означает «город». Но город не в смысле зданий, улиц и площадей, оборонительных сооружений и т. п., а в смысле совокупности своих свободных и полноправных жителей – граждан. Иными словами, полис – это городская гражданская община. С другой стороны, слово «полис» (а также родственный ему термин полития) означает также и государство. Но опять же – не столько в смысле некой территории, находящейся в управлении определенной суверенной власти, а в том же смысле гражданской общины, гражданского коллектива, осуществляющего своими силами власть над принадлежащей ему территорией.

Полис, покинутый своими гражданами, в древнегреческом восприятии никак уже не мог считаться полисом: он не был больше ни городом, ни государством. А в то же время войско на походе могло в некоторых ситуациях оформляться в качестве полиса – постольку, поскольку оно являлось коллективом граждан, хотя понятно, что оно не располагало в данный момент какой-либо территорией, не говоря уже о городских постройках.

Приведем несколько примеров таких «полисов без территории». В 411 г. до н. э. в Афинах произошел переворот: было свергнуто демократическое правление, установлен олигархический режим. В тот момент шла война со Спартой, и афинский флот находился далеко от родины – на военной базе на острове Самос. Моряки зарекомендовали себя убежденными сторонниками демократии. Они не признали олигархию, утвердившуюся на родине, отказались ей подчиняться и избрали собственные, независимые органы власти. Флот практически превратился в «полис на кораблях» и представлял собой отдельную политическую единицу вплоть до того момента, когда олигархи в Афинах были свергнуты и народовластие восстановлено.

Еще один пример такого же рода относится к 400 г. до н. э. Большой отряд греческих воинов-наемников (около 10 тысяч человек) двигался в центральные области Персидской державы. Вел греков (а вместе с ними – гораздо большее по размеру «варварское» войско) знатный перс – Кир Младший, брат царя Артаксеркса II: с их помощью он хотел прогнать Артаксеркса с престола и овладеть властью в огромной империи. Но неподалеку от Вавилона в одном из сражений с правительственными войсками Кир погиб, и эллинам пришлось с огромными трудностями возвращаться на родину, много месяцев пробивая себе путь через вражеское окружение. Во время этого похода «отряд десяти тысяч» был самым настоящим «движущимся полисом», избравшим себе органы управления и жившим по собственным законам.

Конечно, такие ситуации случались нечасто, но в принципе они были возможны. Великий греческий историк Фукидид справедливо писал: «Полис – это люди, а не стены и не порожние корабли»[12].

Поэтому наиболее взвешенным будет, пожалуй, следующее определение: полис – это городская гражданская община, конституирующая себя в качестве государства. В этом определении делается особенный акцент именно на роли гражданского коллектива, которая действительно была основополагающей для полисного типа государственности.

Неслучайно в правовой теории и практике греческого мира полис – это именно граждане. Так, в межгосударственных отношениях не существовало правовых субъектов «Афины», «Спарта» или «Коринф»; таковыми были «афиняне», «спартанцы», «коринфяне». Это хорошо видно даже при беглом прочтении как античных исторических трудов, так и сохранившихся документов: воюют друг с другом, заключают мир, вступают в союз не Афины и Спарта, а только афиняне и спартанцы (или, скажем, милетяне и самосцы). Судя по всему, это и было официальным наименованием полисов.

Конечно, граждане были не единственными людьми, населявшими полис. На его территории жили и другие лица, не пользовавшиеся гражданскими правами: рабы, женщины, переселившиеся в данный полис чужеземцы (метэки). Они, разумеется, не могли не быть частью общества. Но в состав гражданской общины, в состав полиса как такового они парадоксальным образом не входили.

* * *

Поскольку категория гражданина имела ключевое значение для всего бытия полиса, на ней необходимо остановиться подробнее. Статус гражданина был, в сущности, новаторским: он впервые появился в широких масштабах и стал общераспространенным как раз в греческом полисном мире. Ранее, в древневосточных цивилизациях, безусловно доминирующим был статус подданного. Подданный – человек, полностью подчиненный правителю и чиновникам, всецело зависящий от произвола начальства, не обладающий политической свободой; то, что он может или не может, должен или не должен делать, определяется волей вышестоящих лиц, их разрешениями, запрещениями, приказаниями. Гражданин, в отличие от подданного, наделен совокупностью неотъемлемых прав и обязанностей, тесно связанных друг с другом. Можно даже сказать, что каждое из прав гражданина является, если посмотреть на него под другим углом, одновременно и обязанностью.

Для того чтобы входить в состав граждан, индивид должен был удовлетворять целому ряду необходимых требований. Прежде всего, гражданином мог быть только свободный человек; понятия «гражданин» и «раб» были не совместимыми друг с другом – во всяком случае, после того как полисный тип устройства общества сформировался в своем окончательном виде. Далее, чтобы стать гражданином греческого полиса, необходимо было родиться мужчиной. Полисная цивилизация всецело построена на решительном преобладании мужской части населения. Женщины не имели не только политических, но и остальных гражданских прав, даже имущественных.

К важнейшим требованиям относилось происхождение от предков-граждан – по меньшей мере по прямой мужской линии. С «приезжими», выходцами из других городов и их потомками, любой (без исключения) полис делился гражданскими правами в высшей степени неохотно – разве что за особые заслуги и лишь в очень редких случаях. В некоторых полисах это требование еще ужесточалось. Так, в демократических Афинах с середины V в. до н. э. гражданином могло быть только лицо, происходящее от граждан не только по мужской, но и по женской линии.

Кстати, это не кто иной, как самый выдающийся деятель афинской демократии Перикл, провел в 451 г. до н. э. закон, согласно которому лишь тот человек мог входить в число граждан, у кого и отец и мать были афинянами. Перикл тогда и не подозревал, что через двадцать лет жертвой этого закона станет он сам. У него было два сына от первой жены, афинянки. Потом он женился на милетянке Аспазии и от нее тоже имел сына, но этот юноша не мог быть гражданином и наследовать отцу. А затем случилось так, что оба законных сына Перикла в одночасье умерли от чумы. Перед Периклом встала опасность остаться вовсе без наследника; тогда пресекся бы его род. И пришлось лидеру государства обращаться в народное собрание с ходатайством принять в граждане своего «незаконнорожденного» отпрыска от Аспазии. Перикл буквально со слезами умолял афинян сделать ради него исключение из его же собственного закона. Демос, чтя заслуги своего вождя, пошел ему навстречу. А вот закон отменен так и не был.

Полноправный гражданин должен был обладать земельным наделом. Человек был собственником земли постольку, поскольку он являлся гражданином, и наоборот. Эти два статуса были, как правило, неотъемлемы друг от друга, обусловливали друг друга. Иными словами, индивид лично свободный, но не входивший в число граждан, не мог получить в собственность земельный надел. С другой стороны, гражданская община наделяла такими наделами всех своих членов (а при необходимости могла и отобрать участок). Таким образом, именно эта община, весь коллектив граждан полиса выступал как верховный собственник всей полисной земли.

Гражданский коллектив в принципе мог провести и принудительный передел всех частновладельческих земель – например, на началах полного равенства между гражданами. Впрочем, такая мера считалась революционной и осуществлялась крайне редко.

Гражданин был обязан участвовать в военных мероприятиях полиса, то есть служить в полисной армии. Собственно армии всех полисов (вплоть до того момента, когда в этом типе социально-политического устройства наметились кризисные явления) представляли собой не какие-то отдельные структуры, а именно ополчение граждан – земельных собственников, тождественное народному собранию. Потому-то войско в походе и могло при желании так легко превратиться в «полис без территории».

Всеобщая воинская повинность порождалась необходимостью защищать свободу и целостность полиса, его независимость и законы, собственность членов гражданской общины. Эта повинность, впрочем, была не только обязанностью, но и правом, ибо она тоже являлась одним из критериев статуса гражданина. Лица, не входившие в гражданский коллектив, привлекались в войско лишь в редчайших случаях самой крайней необходимости, ведь участие в военных походах – это не только труд, лишения, опасность для жизни. Это еще и возможность обогатиться за счет добычи, а, кроме того, отличившись на поле боя, заслужить почет от сограждан и повысить свой авторитет, влиятельность в государственных делах.

Граждане имели право (и это одновременно было их обязанностью, гражданским долгом) принимать участие в управлении государством. Именно гражданский коллектив в форме народного собрания осуществлял – реально или во всяком случае номинально – высшую власть. В любом полисе именно народное собрание считалось верховным органом управления, выносящим окончательное решение по всем важнейшим вопросам.

Полисная государственность не предусматривала особых органов власти, оторванных от народа. Полисы являлись государствами без бюрократии. Должностные лица в них были не назначенными вышестоящим начальством (чиновниками или бюрократами), а исключительно избранными (магистратами, как их называют в науке). Выборы проводились либо путем прямого голосования граждан, либо – что для нас совсем уже необычно – путем жеребьевки. Жребий считался самым объективным способом избрания, поскольку он исключал любые симпатии и пристрастия сограждан. Кроме того, в жребии видели проявление воли богов, а в богов верили все: религиозное мировоззрение было абсолютно преобладающим, атеистов практически не существовало.

Гражданин полиса мог с полным основанием сказать о себе то, что в XVIII в. заявил абсолютный монарх Людовик XIV: «Государство – это я». Но при этом гражданин полиса являлся представителем и воплощением государства не в одиночку, а лишь в совокупности с другими такими же, как он, гражданами. Таким образом, в греческом полисе, пожалуй, впервые в мировой истории сформировалось правильное и стабильное республиканское устройство, причем такое, при котором общество и государство не были отделены друг от друга. Многие особенности полисного типа государственности проистекали из того, что гражданская община как бы «растворила» внутри себя государственные структуры.

Полисный тип государственности очень оригинален и своеобразен. В частности, его весьма рельефной особенностью, бросающейся в глаза каждому, кто его сколько-нибудь углубленно изучает, является следующее обстоятельство: полис, как отмечалось выше, был «государством без бюрократии». Вот этот-то момент в наибольшей степени поражает, причем не столько историков, сколько многих представителей политических наук. Последним обычно приходится иметь дело с более традиционными государственными формами, вполне бюрократическими, ведь таковые на протяжении человеческой истории в целом, конечно, решительно преобладали.

В связи со сказанным ряд влиятельных специалистов (повторим, что речь идет в основном не об исторической, а о политологической литературе) высказывают сомнения, можно ли вообще считать полис государством, не является ли он какой-то иной формой общности людей. Нередко предлагается применять к полису определение «протогосударства».

Данный тезис, проведенный в категоричной форме, бесспорно, являет собой досадную крайность и не может вызвать одобрения у историков – хотя бы потому, что они прекрасно знают: государства в мировой истории могут принимать самые разнообразные формы, они совершенно не обязательно должны быть похожи на то, что привычно нам. Однако даже и крайние точки зрения не возникают немотивированно. В данном случае объективным основанием для недоразумения послужило то обстоятельство, что полис действительно уникален. Он не просто не похож, а кардинально не похож на большинство иных государств, будь то древние или современные. Его специфика, возможно, и заслуживала бы какого-то специального места в категориальном аппарате.

Но при всем том отнесение полиса к разряду протогосударств решительно неприемлемо. На этой шкале полис оказался бы уравнен, скажем, с потестарными образованиями позднего родо-племенного строя, накануне перехода к «настоящей» государственности. Но на самом деле полис – нечто совсем, совсем иное. Кроме того, в самой приставке «прото-», хотим мы того или не хотим, присутствует некий пренебрежительный оттенок, предполагающий как бы в известном смысле что-то недоделанное, несовершенное по сравнению с традиционными бюрократическими государствами. А в действительности ситуация прямо противоположна. В полисе нет ничего «недоделанного». Он напоминает произведение искусства, поражающее совершенством своего исполнения, является системой, настолько продуманной и отточенной во всех деталях, что уже ничего ни прибавить, ни убавить. Полис – некая великолепная целостность, социальный и духовный «космос» (слово «космос» мы здесь, разумеется, употребляем в античном смысле, который подробнее будет разъяснен в одной из следующих глав). По нашему глубокому убеждению, это вообще самый совершенный тип общности людей, какой только существовал когда-либо в мировой истории. Он в наибольшей степени способствовал развитию как личности, так и коллектива, давал реальное, а не фиктивное равенство граждан, реальное, а не фиктивное широкое политическое участие. Все остальные формы государственности по сравнению с полисом выглядят уже некоторой деградацией, пусть даже и неизбежной. Ни в каких других типах государств не было такого раскрепощения творческого, состязательного духа, такого взлета и процветания культуры и т. д.

Здесь мы хотели бы высказать мысль, которая, несомненно, покажется парадоксальной: полис – не «протогосударство», а, если можно так выразиться, «постгосударство», более высокая и совершенная ступень человеческого общежития, нежели обычные государства. Подчеркнем, что данный тезис предлагается в сугубо гипотетической форме, как тезис заведомо спорный; если введение нового термина вызовет дискуссию, с чьей-то стороны – несогласие, то это будет только полезно для развития науки об Античности.

Такой тип общности людей, «постгосударство», насколько можно судить, был редчайшим и нигде более за пределами полисного мира не встречающимся. Да и полисному миру античной Греции на этой высоте суждено было удержаться не очень долго – всего лишь несколько веков, а потом, в эпоху эллинизма, в основном произошел «откат» к обычному для древности типу государственности, к бюрократическим монархиям, процесс эволюции «от гражданина к подданному», как его часто характеризуют в историографии. Может быть, дух «постгосударства» дольше, чем в эллинистическом мире, удержался в Риме: Римская империя, например, в годы правления династии Антонинов (II в. н. э.) производит очень благоприятное впечатление. В Риме, впрочем, тоже полисная по истокам система принципата в конце концов сменилась чуждой полису системой домината, но на римских реалиях мы, естественно, специально останавливаться здесь не будем.

Вернемся к полису греческому. Этот уникальный феномен мог сложиться только в уникальных исторических условиях. «Постгосударство» уже по определению должно формироваться после государства. Ниже нам предстоит увидеть, что в Греции имел место как раз такой случай: повторное рождение государственности на обломках микенских дворцовых царств – государств обычного, «бюрократического» типа. Для греков речь шла о второй попытке создания цивилизации, и этим уже многое сказано.

Иными словами, полис был вторичным образованием. Государственность же, формирующаяся не «с нуля», а на руинах предыдущей государственности, вольно или невольно учащаяся на ее ошибках и старающаяся этих ошибок не делать, вырастает в конечном счете во что-то новое, невиданное.

* * *

Итак, в системе полисного типа цивилизации понятия гражданства, участия в управлении, воинской обязанности и земельной собственности были неразрывно связаны. Все граждане пользовались политической свободой. При этом следует подчеркнуть: свободу греки понимали отнюдь не как вседозволенность. Свобода мыслилась только в рамках законности: она предполагала независимость человека от произвола какого-либо другого лица, его подчинение только законам и законным властям.

Перед законом граждане считались равными. В условиях коллективного управления государством закономерным было нарастание в ряде полисов эгалитарных, уравнительных тенденций. Так, для поддержания равенства самые знатные и богатые граждане порой были обязаны в интересах общественной пользы нести наибольшие затраты (особенно часто это наблюдалось в демократических полисах). Справедливости ради следует сказать, что эти повышенные требования в эпоху расцвета полиса встречались представителями элиты с пониманием и даже с энтузиазмом.

В целом в полисе приобрело очень выраженную форму противопоставление граждан всем прочим категориям населения. Гражданский коллектив был в известной степени замкнутой кастой, держащей в своих руках всю власть в государстве. Можно назвать полис корпорацией граждан, сплотившихся перед лицом всего остального мира, – как окружавшего полис, так и «проникавшего» в него в лице жителей без гражданских прав. Отсюда – определенная военизированность полиса, постоянная готовность к мобилизации всех сил перед угрозой враждебной внешней среды. Идеальным воплощением полиса была изобретенная в нем фаланга – этот замкнутый и сомкнутый строй тяжеловооруженных пехотинцев (гоплитов), как бы «ощетинившийся» навстречу противнику и могучий своим коллективным порывом.

Атаку фаланги великолепно описывает, например, спартанский поэт VII в. до н. э. Тиртей, снова и снова возвращающийся к этой теме. Он призывает сограждан:

…Стойте под сводом щитов, ими прикрывши ряды,

Каждый в строю боевом…

Копья, угрозу мужам, крепко сжимая в руках.

И на бессмертных богов храбро во всем положившись,

Без промедленья словам будем послушны вождей.

Тотчас все вместе ударим…

Возле копейщиков свой близко поставивши строй.

Скоро с обеих сторон железный поднимется грохот:

Это по круглым щитам круглые грянут щиты.

Воины копья метнут, друг друга железом сражая,

В панцири, что у мужей сердце в груди берегут.

Вот уж колеблется враг, отступая с пробитым доспехом,

Каменный сыплется град, шлемы стремясь поразить,

Медный разносится звон…[13]

Так как потомки вы все необорного в битвах Геракла,

Будьте бодры, еще Зевс не отвратился от нас!

Вражеских полчищ огромных не бойтесь, не ведайте страха,

Каждый пусть держит свой щит прямо меж первых бойцов,

Жизнь ненавистной считая, а мрачных посланниц кончины —

Милыми, как нам милы солнца златые лучи!

Опытны все вы в делах многослезного бога Ареса,

Ведомы вам хорошо ужасы тяжкой войны,

Юноши, вы и бегущих видали мужей и гонящих;

Зрелищем тем и другим вдоволь насытились вы!

Воины те, что дерзают, смыкаясь плотно рядами,

В бой рукопашный вступить между передних бойцов,

В меньшем числе погибают, а сзади стоящих спасают;

Труса презренного честь гибнет мгновенно навек…

Пусть же, широко шагнув и ногами в землю упершись,

Каждый на месте стоит, крепко губу закусив,

Бедра и голени снизу и грудь свою вместе с плечами

Выпуклым кругом щита, крепкого медью, прикрыв;

Правой рукою пусть он потрясает могучую пику,

Грозный шелома султан над головой всколебав…

Пусть он идет в рукопашную схватку и длинною пикой

Или тяжелым мечом насмерть врага поразит!

Ногу приставив к ноге и щит свой о щит опирая,

Грозный султан – о султан, шлем – о товарища шлем,

Плотно сомкнувшись грудь с грудью,

пусть каждый дерется с врагами,

Стиснув рукою копье или меча рукоять![14]

Будем за эту страну с отвагою биться и сгибнем

За малолетних детей, жизни своей не щадя!

Юноши, не отходя ни на шаг друг от друга, сражайтесь,

И да не ляжет на вас в бегстве позорном почин, —

Нет, себе в грудь вы вложите великое, мощное сердце,

В битву вступая с врагом, жизнь не щадите свою

И не бегите из боя, старейших годами покинув,

Старцев, чьи ноги уже легкости чужды былой!..

Жив если юноша, дорог мужам он и сладостен женам,

Сгибнет он в первых рядах – смерть красоты не возьмет!

Пусть же, шагнув широко, обопрется о землю ногами

Каждый и крепко стоит, губы свои закусив![15]

Не случайно одним из самых основополагающих элементов всего бытия полиса являлась политическая независимость, обозначавшаяся термином автономия (в переводе с древнегреческого – «жизнь по собственным законам»). Конечно, случалось, что эта автономия нарушалась, полис на время подпадал под чью-либо чужую власть. Но свободолюбие греков, как правило, не позволяло им терпеть такую ситуацию. Они продолжали бороться за возвращение своему государству независимости и чаще всего рано или поздно добивались своего.

Естественно, что ввиду всего вышесказанного греческие полисы могли быть лишь очень небольшими по территории и особенно по населению. В этом отношении их можно условно сопоставить разве что с карликовыми государствами современной Европы, типа Лихтенштейна, Монако, в крайнем случае Люксембурга. Да и то далеко не все полисы, а лишь самые крупные из них, нетипичные, такие, как Спарта или Афины.

Так, Спарта – крупнейший по территории полис греческого мира – имела в период своего наибольшего расширения площадь 8400 кв. км, куда входили область изначального обитания спартанцев – Лаконика – и завоеванная ими позже Мессения. Население этого полиса составляло около 200–300 тысяч человек, из них полноправных граждан – не более 9 тысяч. Афинский полис, если рассмотреть его в высшей точке процветания, в середине V в. до н. э., охватывал собой Аттику – область площадью 2500 кв. км. Население было побольше, чем в Спарте: по разным подсчетам, от 250 до 350 тысяч человек, из них полноправных граждан – в пределах 45 тысяч.

Если же не брать в расчет эти «полисы-гиганты» греческого мира, у типичных полисов территория, по большей части, не превышала 100–200 кв. км, а общее население – 5 тысяч человек, из которых граждан было не более тысячи. Иными словами, типичный полис был крошечным государством, состоявшим из города (скорее городка) и его ближайших окрестностей. Такой полис можно было полностью обойти из конца в конец за несколько часов или, поднявшись на какой-нибудь холм, увидеть все государство целиком. А все граждане должны были знать друг друга в лицо. В Афинах, разумеется, было не так, и на их улицах можно было встретить сколько угодно незнакомых людей. Но Афины, повторим, были редкостным исключением, каким-то «греческим Нью-Йорком», и у попавшего в них жителя каких-нибудь Платей или Флиунта наверняка сразу же начинала идти кругом голова.

Следует сказать, что ученые, как правило, только с огромным трудом, да и то лишь очень приблизительно, могут определять количество населения в том или ином полисе. Если переписи жителей и проводились, их данные практически не сохранились. Археологические раскопки позволяют определить число домов в полисе и через это примерно подсчитать, сколько в них могло обитать людей. Но раскопки помогают лишь отчасти: редко удается раскопать античный город целиком и в «чистом» виде, ведь на его месте, как правило, и в последующие эпохи продолжалась жизнь, оставляя свои следы.

Одно из счастливых исключений – Смирна в Ионии, которая в архаическую эпоху была одним из значительных полисов эгейского побережья Малой Азии. В начале VI в. до н. э. Смирну разрушили лидийцы, и в течение нескольких веков она просто не существовала. В начале эпохи эллинизма город был восстановлен, но не на том же самом месте, а несколько поодаль. В результате остатки архаической (так называемой Старой) Смирны, не уничтоженные позднейшей застройкой, хорошо поддаются археологическому изучению. Подсчитано, что на городской территории размещалось всего лишь около 500 жилищ, что предполагает население около 2 тысяч человек. Соответственно, граждан в Старой Смирне как раз и должно было быть около 500.

«Миниатюрность» полиса была обусловлена рядом причин экономического, политического и культурного характера. Играла важную роль так называемая стенохория – земельный голод, недостаток пригодных для возделывания земель. В большинстве греческих областей полисы находились буквально вплотную друг к другу, и расширяться им было просто некуда: ни один из них не мог расти больше, чем позволяли соседи.

Малые размеры гражданского коллектива порождались необходимостью сохранять и поддерживать этот коллектив как реальное единство. В чрезмерно разросшемся полисе народное собрание переставало быть подлинным воплощением общины граждан. Так, в огромных по греческим меркам Афинах из 45 тысяч граждан регулярно посещали народное собрание около 6 тысяч. А это, конечно, уже непорядок, искажение принципа полисного народоправства. Хотя искажение не такое уж и сильное. Дело в том, что, когда в народном собрании решался действительно жизненно важный вопрос, на его заседание приходило гораздо больше людей – даже те, кто в менее серьезных случаях проявляли аполитичность.

Кроме того, мировоззрению античных эллинов была в высшей степени свойственна пластическая, «скульптурная» идея меры и формы. Ко всему безмерному, беспредельному грек испытывал инстинктивное отвращение, отождествляя его с неоформленным, хаотичным. «Ничего слишком», «Лучшее – мера» – такие афоризмы часто раздавались из уст мудрецов архаической эпохи. Именно чувство меры породило едва ли не все крупнейшие достижения древнегреческой культуры: и доведенные до совершенства очертания статуй, и отточенную ритмику поэтических произведений, и «самодостаточные» космогонические системы философов… А на политическом уровне то же чувство меры жило в концепции полиса.

Полис был, помимо всего прочего, еще и произведением искусства. Грек любовался им, как художественным изделием своего ума и рук. Огромные древневосточные державы, непрерывно расползавшиеся вширь и не знавшие предела, должны были представляться ему чем-то чуждым и даже чудовищным.

Вот что пишет по этому поводу самый универсальный древнегреческий мыслитель – Аристотель, которому, пожалуй, удалось в своих многочисленных трудах с наибольшей полнотой выразить дух античного мировоззрения: «Опыт подсказывает, однако, как трудно, чтобы не сказать невозможно, слишком многонаселенному государству управляться хорошими законами; по крайней мере мы видим, что все те государства, чье устройство слывет прекрасным, не допускают излишнего увеличения своего народонаселения… Для величины государства, как и всего прочего – животных, растений, орудий, существует определенная мера. Так, например, судно в одну пядь не будет вообще судном, равно как и судно в два стадия (стадий – около 180 метров. – И.С.)»[16].

Греческий полис как бы сам обозначал себе пределы, ставил в какой-то момент точку в собственном расширении. Для каждого конкретного полиса эти пределы роста, разумеется, были неодинаковыми. Для Афин они совпали с пределами области Аттики. Спарта пошла дальше: для нее точкой в расширении полисной хоры стало покорение, вдобавок к Лаконике, еще и Мессении. Да, собственно, Спарта, насколько можно судить, уже переросла необходимые пределы, превзошла заданную ей меру, и отсюда – все трудности, которые это государство в дальнейшем испытывало, и все перипетии его странной судьбы.

Но для подавляющего большинства полисов этот предел расширения должен был наступать едва ли не сразу же после их возникновения. Приходилось переходить с экстенсивного пути развития на интенсивный, то есть выживать не за счет присоединения новых территорий, а за счет оптимального использования имеющихся ресурсов – как материальных, так и духовных, человеческих. А это в цивилизационном плане, конечно же, было благом.

* * *

Город был центром полиса, его столицей, в нем порой проживало более половины всего полисного населения. Впрочем, такое случалось не всегда. Например, в Афинах – одном из крупнейших полисов – ситуация была иной. Вот как рассказывает Фукидид об эвакуации всех жителей афинского полиса из сельской местности в город в начале Пелопоннесской войны со Спартой, чтобы враг, вторгнувшись на территорию государства, не нанес ущерба людской силе.

«Тяжко было афинянам покидать насиженные места, так как большинство их привыкло жить на своих полях. Такой образ жизни, более характерный для них, чем для других эллинов, афиняне вели с давних пор… Афиняне долго жили на своей земле самостоятельными общинами. И даже после политического объединения большинство населения Аттики (как в древности, так и в последующее время, вплоть до этой войны) по старинному обычаю все-таки жило со всеми семьями в деревнях. Поэтому-то теперь афинянам было нелегко переселиться в город и бросать свое добро… С грустью покидали они домашние очаги и святыни, которые всегда привыкли почитать еще со времен древних порядков как наследие предков. И для всех них – деревенских жителей – предстоящая перемена в образе жизни была равносильна расставанию с родным городом»[17].

Однако характерно, что противопоставления города и деревни в греческой Античности еще не возникло. В обществах многих других эпох город и деревня воспринимаются как антагонистические, противоположные друг другу начала. Город выступает как средоточие деятельности торгово-ремесленной части населения, где вырабатывается специфический городской образ жизни, а крестьянство обитает исключительно в сельской местности. Такая ситуация сложилась в эпоху Средневековья и существует, в общем, по сей день. В античной Греции было иначе: противопоставления города и деревни не наблюдалось, они воспринимались не как противопоставленные элементы, а как необходимые части единого целого. Применительно к полисному миру Древней Эллады приходится говорить о самых настоящих аграрных городах.

В подавляющем большинстве этих городов весьма значительную, часто преобладающую часть жителей составляли не ремесленники и не торговцы (хотя они, вне всякого сомнения, наличествовали почти в любом полисе), а те же крестьяне. Они имели земельные участки на хоре и ежедневно отправлялись туда на работу из своих городских домов. Это тесно связано с тем, что одним из основных критериев статуса гражданина полиса был земельный надел. Таким образом, каждый член гражданского коллектива, каково бы ни было его основное занятие (он мог быть, например, владельцем ремесленной мастерской, крупным оптовым торговцем, профессиональным политиком), одновременно являлся землевладельцем. А для большинства граждан участок земли был, несомненно, главным средством существования.

Противопоставление горожан и крестьян уже поэтому не могло возникать. Точнее, такое противопоставление возникало, но имело не социально-экономический, а культурный характер: слово астейос, «горожанин», означало воспитанного человека «с манерами», а агройкос, «селянин» – неотесаного «мужика». Кстати, тип населенного пункта, который мы ни в коем случае не признали бы городом, в греческом мире вполне мог считаться таковым. Собственно, само слово «город» в русском языке представляется каким-то слишком недифференцированным, если пытаться использовать его в качестве термина. Под это понятие подпадет и многомиллионный мегаполис, и крохотный заштатный городишко. Несколько лучше в этом отношении обстоит дело в английском, где существуют два слова – city (для крупных городов) и town (для небольших). Во всяком случае, практически в каждом полисе наличествовал если не город, то хотя бы городок, выполнявший роль его центра, и тесно связанная с этим центром сельская округа, хора. Эти два элемента были теснейшим образом взаимосвязаны, не мыслились друг без друга.

В свете вышесказанного неудивительно, что основу экономики в древнегреческом мире составляло именно сельское хозяйство, прежде всего земледелие. Вся экономическая жизнь полиса зиждилась на принципе так называемой автаркии – самообеспеченности, самодостаточности, стремлении опираться только на собственные силы и ресурсы, не зависеть ни от кого в экономической области так же, как и в политической.

Автаркии старался добиться не только каждый полис, но и внутри полиса – каждый ойкос. Ойкос (слово означает «дом) – крестьянское домохозяйство, минимальная ячейка древнегреческой экономики. Земли ойкоса обрабатывались самим крестьянином, его семьей и принадлежащими ему рабами, если таковые были.

Неслучайно крестьянин – одна из основных фигур в древнегреческой литературе, причем на самых разных этапах ее развития. Вот один из первых античных поэтов – Гесиод (рубеж VIII–VII вв. до н. э.), кстати, сам крестьянин из Беотии. Его главное произведение, «Труды и дни», часто даже называют «земледельческой поэмой». Ведь это, по сути, стихотворный свод советов крестьянам, включающий широкий спектр тем – от конкретных рекомендаций по сельскохозяйственным работам до своеобразного «морального кодекса» главы ойкоса.

…Голод, тебе говорю я, всегдашний товарищ ленивца.

Боги и люди по праву на тех негодуют, кто праздно

Жизнь проживает, подобно безжальному трутню, который,

Сам не трудяся, работой питается пчел хлопотливых.

Так полюби же дела свои вовремя делать и с рвеньем —

Будут ломиться тогда у тебя от запасов амбары.

Труд человеку стада добывает и всякий достаток,

Если трудиться ты любишь, то будешь гораздо милее

Вечным богам, как и людям: бездельники всякому мерзки.

Нет никакого позора в работе: позорно безделье…

Друга зови на пирушку, врага обходи приглашеньем.

Тех, кто с тобою живет по соседству, зови непременно:

Если несчастье случится, – когда еще пояс подвяжет

Свойственник твой! А сосед и без пояса явится тотчас.

Истая язва – сосед нехороший; хороший – находка…

Только дающим давай; ничего не давай недающим.

Всякий дающему даст, недающему всякий откажет…

Другу всегда обеспечена будь договорная плата.

С братом и с тем, как бы в шутку, дела при свидетелях делай.

Как подозрительность, так и доверчивость гибель приносит…

Единородным да будет твой сын. Тогда сохранится

В целости отческий дом и умножится всяким богатством.

Пусть он умрет стариком – и опять одного лишь оставит[18].

В этих строках, как на ладони, видна психология эллинского крестьянина – трудолюбивого, расчетливого, бережливого, чтобы не сказать скуповатого. Впрочем, скупость зависела, конечно, от скудных материальных условий жизни.

А вот – еще один крестьянин, но уже из классической эпохи. Это Дикеополь, герой комедии Аристофана «Ахарняне», поставленной в 425 г. до н. э. Он пришел из своей деревни в Афины, на народное собрание, и, дожидаясь начала, откровенно высказывает свое неприятие городской жизни:

Мне город мерзок. О село желанное!

Там не кричит никто: «Купите уксусу!»,

«Вот угли! Масло!» Это там не водится:

Там все свое, и нет там покупателей[19].

Писатель Ксенофонт в IV в. до н. э. нарисовал образ идеального крестьянина Исхомаха. Это человек богатый, он – один из именитых граждан. Ойкос Исхомаха обширен, есть в нем и рабы, и управляющий. Самому хозяину нет нужды заниматься физическим трудом; если он иногда это и делает, то скорее «для моциона», чем из реальной необходимости. В основном же он руководит работами. Живет сам Исхомах в городе, но свой надел посещает ежедневно. «Слуга мой отводит лошадь вперед меня в деревню, а мне прогулкой служит дорога в деревню – это, пожалуй, полезнее, Сократ, чем гулять в галерее. По приходе в деревню, сажают ли там у меня деревья, или подымают пар, или сеют, или подвозят хлеб, я смотрю, как идут работы, и приказываю работать по-иному, если знаю какой лучший способ» – так он рассказывает о себе[20].

Таким образом, греческие крестьяне могли быть весьма различными: от таких, как Исхомах, до таких, как Гесиод, трудящийся «в поте лица своего» (а на досуге, кстати, успевающий еще и сочинять поэмы).

* * *

На практике, безусловно, принцип автаркии часто нарушался и не мог не нарушаться, ведь практически ни один из полисов не располагал абсолютно всеми необходимыми для нормальной жизни ресурсами, особенно если учитывать миниатюрные размеры этих государств, а также скудость природных условий Эллады. Например, на территории афинского полиса были серебряные рудники, но не встречалось месторождений меди. На соседней Эвбее, напротив, имелась медь, но отсутствовало серебро. Беотия отличалась плодородными по греческим меркам землями, притом в большом количестве, но в ней не хватало удобных гаваней для развития мореплавания. В Коринфе – все наоборот: земля была в катастрофическом дефиците, зато для морской торговли город располагался более чем удобно.

А вот «портрет» одного из малых полисов, зарисованный писателем-путешественником Павсанием: «Стадиях в 20 от Херонеи находится фокидский город Панопей, если его вообще можно назвать городом, так как нет в нем ни правительственных зданий, ни гимнасия (гимнасий – помещение для спортивных состязаний. – И.С.), ни театра, ни площади, нет водоема, куда бы собиралась вода, но жители обитают здесь вдоль горного потока в полуземлянках, более всего похожих на горные лачуги. Однако у них есть границы их области с соседями, и на всефокейское собрание они тоже посылают своих представителей (синедров)»[21].

Таким образом, политическая независимость налицо, а вот в экономическом отношении подобному полису наверняка недоставало очень и очень многого. Пожалуй, ближе всего подошла к идеалу автаркии Спарта. Она из-за необычно крупных размеров своей хоры была богатым природными ресурсами государством. Тут и неплохо подходившие для пахоты почвы, и полезные ископаемые, и гавани. Как бы то ни было, Спарту можно назвать скорее исключением, чем типичным для Эллады случаем.

Волей-неволей приходилось вступать в экономические отношения с другими городами и странами, организовывать торговлю. Греческая торговля была предметом исключительно частной инициативы. Государственных торговых агентов, как на Древнем Востоке, не было. Однако многие полисы проводили определенную торговую политику, стремясь максимально обеспечить граждан всем необходимым. В частности, в демократических Афинах регулировались рыночные цены на хлеб, и за превышение установленных цен торговцы могли нести суровое наказание, вплоть до смертной казни.

Сохранилась, например, речь, произнесенная обвинителем в суде против группы хлебных торговцев, уличенных в том, что они путем сговора держали чрезмерно высокие цены на свой товар – более высокие, чем разрешал закон. Этих спекулянтов вначале хотели вообще казнить без всяких формальностей, но потом все-таки было решено провести правильный судебный процесс, предоставить обвиняемым слово в свою защиту и т. д. Речь была произнесена в 380‐х гг. до н. э., ее автор – знаменитый оратор Лисий. Приведем несколько строк из нее:

«Их (хлебных торговцев. – И.С.) интересы противоположны интересам других: они всего больше наживаются тогда, когда, при известии о каком-нибудь государственном бедствии, продают хлеб по дорогим ценам. Ваши несчастия так приятно им видеть, что иногда о них они узнают раньше всех, а иногда и сами их сочиняют… Вражда их дошла до того, что они в удобный момент нападают на вас, как неприятели. Когда вы всего более нуждаетесь в хлебе, они вырывают его у вас изо рта и не хотят продавать, чтобы мы не разговаривали о цене, а были бы рады купить у них хлеба по какой ни на есть цене. Таким образом, иногда во время мира они держат нас в осадном положении… Примите во внимание, что вам невозможно их оправдать… Кроме того, господа судьи, я думаю, всем ясно, что подобного рода процессы наиболее затрагивают интересы всех в городе. Поэтому все будут спрашивать о вашем приговоре по этому делу, имея в виду, что если вы присудите их к смертной казни, то остальные будут больше обращать внимания на закон; а если вы их отпустите без наказания, то своим решением предоставите им полную свободу делать, что им угодно… Так, если вы им вынесете обвинительный приговор, то удовлетворите справедливость и хлеб будете покупать дешевле; в противном случае – дороже»[22].

Внешняя торговля греческих полисов – как друг с другом, так и с негреческими государствами и племенами – была ориентирована всецело на импорт, а не на экспорт. Иными словами, главной ее целью был не поиск рынков сбыта собственных товаров, а, наоборот, приобретение тех товаров, которые местные жители не могли произвести своими силами (а уже в обмен на эти товары, естественно, приходилось продавать собственные – для поддержания торгового баланса). В особенно больших масштабах ввозилось зерно, которого на малоплодородных землях большинства областей Эллады регулярно не хватало.

Торговля служила не возрастанию экономического могущества государства и частных лиц, а достижению все той же автаркии. Аналогично велись и внутренние торговые операции. Скажем, на рыночной площади Афин – агоре – можно было в любой момент купить все основные продукты питания и виды ремесленных изделий. Однако в целом хозяйство граждан имело преимущественно натуральный, а не товарный характер: на рынок чаще всего шли излишки, ненужные в семье, а не специально произведенная для продажи продукция. Очень немного было людей, подобных выдающемуся афинскому государственному деятелю Периклу (494–429 до н. э.), который попытался полностью перестроить свое домашнее хозяйство на «рыночный лад».

Биограф Плутарх пишет о Перикле так: «Для управления состоянием, доставшимся ему от отца на законном основании, он придумал такую систему, которую считал наиболее удобной и точной, чтобы оно не растратилось из-за его нерадения и, с другой стороны, чтобы не доставляло ему, при его занятиях, много хлопот и не отнимало времени, именно: годовой урожай он продавал весь сразу и потом покупал все нужное на рынке; такого порядка он держался в жизни и в повседневных расходах. Это не нравилось его взрослым сыновьям, и для их жен он был не щедрым давальцем; они жаловались на то, что расходы были рассчитаны по дням и сведены до минимума с величайшей аккуратностью, так что ничего не было лишнего, как должно было быть в большом доме при богатом хозяйстве, а напротив, все расходы и приходы были высчитаны и вымерены. Поддерживал весь этот аккуратный порядок его слуга Эвангел, один, как никто другой, по натуре ли своей способный к хозяйству или приученный к нему Периклом»[23].

Сограждане воспринимали такое поведение «Перикла-рыночника» как странный каприз. Как видим, оно не находило понимания и желания подражать даже со стороны сыновей-наследников. Откровенно говоря, и нам не кажется, что такой тип ведения хозяйства (продавать весь годовой урожай оптом, а стало быть – недорого, а потом, не оставив себе ничего, оказаться перед необходимостью покупать необходимые продукты в розницу, то есть заведомо дороже) был наиболее эффективным и доходным. Да, впрочем, Перикл, как ясно из приведенной цитаты, заботился не о доходе, а о том, чтобы домохозяйство не обременяло его, оставляло как можно больше времени для общественной деятельности: определяющими даже для него и даже в экономической сфере выступали все-таки неэкономические соображения.

В целом полисные условия не порождали в экономике нарастающую коммерциализацию, создания капиталов – «денег ради денег», стремления к постоянному возрастанию прибылей любой ценой. Крупные состояния, конечно, возникали. Но они потом не пускались в оборот, не инвестировались, одним словом, не приумножались, а обычно, наоборот, растрачивались на политические цели или просто для укрепления престижа.

Это могло приводить к прямому разорению богатых граждан. Оратор Лисий в начале IV в. до н. э. так рассуждал о динамике крупных афинских состояний: «Не только теперь, но и в прежнее время вы обманывались относительно состояния многих лиц: при жизни они считались богачами, а по смерти оказывались гораздо беднее, чем вы думали. Вот, например, Исхомах: при его жизни все думали, что у него больше семидесяти талантов (талант – мера стоимости, соответствующая 26 кг серебра. – И.С.), как я слышал; а по смерти его два сына при дележе не получили и по десяти талантов каждый. У Стефана, Фаллова сына, как говорили, было больше пятидесяти талантов, а по смерти его состояние оказалось лишь около одиннадцати талантов. Далее, у Никия имущества, как предполагали, было не меньше чем на сто талантов, и большая часть его была будто бы в наличных деньгах; а Никерат (сын Никия. – И.С.) перед казнью сам говорил, что серебра и золота он не оставляет, а имущество, оставленное им сыну, стоило не больше четырнадцати талантов. Далее, Каллий, Гиппоников сын, в ближайшее время по смерти отца считался самым богатым человеком в Элладе, и, говорят, дед оценил свое состояние в двести талантов, а теперь его имущество не ценится в два таланта»[24].

Разумеется, принцип автаркии, о котором шла речь, был скорее идеалом, чем реальностью. Но в идеале полис воспринимался его гражданами именно как самодостаточная единица, опирающаяся по мере возможности на собственные силы. Ближе всего к подобному идеалу подошла в древнегреческой истории, пожалуй, Спарта. Но здесь нам пора уже переходить к характеристике различных вариантов полисного пути развития, реально существовавших типов полисов.

Единство в многообразии

Греческий мир в целом характеризовался многообразием общественных отношений при общей полисной основе. Это разнообразие проявлялось в различных сферах жизни. В экономике встречается то всецелое преобладание сельского хозяйства, то значительная роль ремесла и торговли. С социально-политической точки зрения наблюдается разная степень участия широких масс населения в общественной жизни, что порождало различные типы полисного устройства: олигархическое (аристократическое) правление, власть тирана, постепенное формирование демократических структур… Эти политические формы не оставались неизменными, сменяли друг друга, порой путем насильственных переворотов.

Кстати, не поэтому ли мыслители Древней Греции первыми в человеческой истории начали задумываться о типах политических систем, пытались систематизировать их? В условиях полиса это впервые оказалось возможным: политические формы стали разнообразными, что побуждало сравнивать их друг с другом и делать из такого сравнения теоретические выводы.

В V в. до н. э. великий историк Геродот высказал необыкновенно плодотворную мысль о том, что в принципе существуют три формы государственного устройства: монархия, олигархия и демократия. В первом случае власть принадлежит одному человеку, во втором – небольшой группе людей, в третьем – всему народу. Собственно, эти три термина так и переводятся с древнегреческого: «власть одного», «власть немногих», «народоправство»[25].

Чрезвычайно интересен и необычен контекст, в котором появляется у «отца истории» рассуждение о трех формах правления. Если верить Геродоту, то дело будто бы было так. В 522 г. до н. э. три знатных перса – Отан, Мегабиз и Дарий – собрались на совет, чтобы решать дальнейшую судьбу своей державы. И вступили в спор о том, какую теперь ввести политическую систему. Отан выступал за демократию, Мегабиз – за олигархию, Дарий – за монархию. Каждый из троих сказал речь в защиту своей точки зрения. Аргументы Дария показались самыми сильными, и двое персов примкнуло к нему.

Речи трех персов Геродот приводит, снабжая их следующим комментарием: «Они держали речи, которые иным эллинам, правда, кажутся невероятными, но все же они действительно были произнесены». Надо сказать, что эти речи не только «иным эллинам» кажутся невероятными. Среди современных историков тоже господствует практически единодушное мнение: не могли персидские вельможи вести такие дебаты. Однозначно не могли! На самом деле перед нами – образчик отнюдь не персидской и вообще не древневосточной, а типично греческой классической политической мысли. В таких терминах и категориях рассуждали сам Геродот и его современники.

Приведем самые важные отрывки из «речей трех персов» – то, что является их, так сказать, квинтэссенцией.

Отан: «По-моему, не следует опять отдавать власть в руки одного единодержавного владыки. Это и неприятно, и нехорошо… Как же может государство быть благоустроенным, если самодержец волен творить все, что пожелает?.. Что до народного правления, то оно прежде всего обладает преимуществом перед всеми другими уже в силу своего прекрасного имени – “исономия” (о том, что такое исономия, будет сказано чуть ниже. – И.С.). Затем народ-правитель не творит ничего из того, что позволяет себе самодержец. Ведь народ управляет, раздавая государственные должности по жребию, и эти должности ответственны, а все решения зависят от народного собрания. Итак, я предлагаю уничтожить единовластие и сделать народ владыкой, ибо у одного народоправства все блага и преимущества».

Мегабиз: «То, что сказал Отан об отмене самодержавной власти, повторю и я. Но что до его второго предложения – отдать верховную власть народу, то это далеко не самый лучший совет. Действительно, нет ничего безрассуднее и разнузданнее негодной черни… Мы же облечем верховной властью тесный круг высшей знати (в их числе будем и мы). Ведь от “лучших” людей, конечно, исходят и лучшие решения в государственных делах».

Дарий: «Если мы возьмем из трех предложенных нам на выбор форм правления каждую в ее самом совершенном виде, т. е. совершенную демократию, совершенную олигархию и совершенную монархию, то последняя, по-моему, заслуживает гораздо большего предпочтения. Ведь нет, кажется, ничего прекраснее правления одного наилучшего властелина. Он безупречно управляет народом, исходя из наилучших побуждений… Напротив, в олигархии, если даже немногие лучшие и стараются приносить пользу обществу, то обычно между отдельными людьми возникают ожесточенные распри. Ведь каждый желает первенствовать и проводить в жизнь свои замыслы… При демократии опять-таки пороки неизбежны, а лишь только низость и подлость проникают в общественные дела, то это не приводит к вражде среди подлых людей, а напротив, между ними возникают крепкие дружественные связи. Ведь эти вредители общества обычно действуют заодно, устраивая заговоры…»

Тут знатные персы рассуждают как какие-нибудь завзятые риторы-софисты, блистая логической аргументацией. Три стороны исходят из разных посылок. Мегабиз – из эгоистической: олигархия мила ему тем, что при ней править будет не «чернь» и не «тиран», а он сам со своими единомышленниками. Дарий – из идеалистической: если взять идеальную демократию, идеальную олигархию и идеального монарха, то последний будет всего лучше, потому что он – муж безупречный. Отан – из реалистической: идеальный монарх и существует лишь в мире идей, а реальный единодержец, обычный человек из плоти и крови, обязательно будет злоупотреблять доставшейся ему огромной властью.

В споре персов у Геродота упомянут термин «исономия». Что это такое? В буквальном переводе с древнегреческого – «равнозаконие», то есть равенство всех перед законом. Это было самое раннее слово, употреблявшееся для обозначения народовластия тогда, когда понятие «демократия» еще не появилось. Оно стало выковываться как раз в V в. до н. э., в эпоху Геродота. И именно у него, у «отца истории», мы встречаем слово «демократия» впервые во всей мировой литературе.

В дальнейшем схема, предложенная Геродотом, конечно, видоизменялась греческими политическими теоретиками последующих эпох – Платоном, Аристотелем, Полибием и др. В нее вводились дополнительные и «смешанные» формы, а три исходные подвергались членению. Наиболее стройной и разработанной выглядит концепция Аристотеля. Есть два вида единоличной власти: справедливая, законная (монархия) и основанная на произволе и насилии (тирания). Есть два вида власти немногих: власть действительно лучших людей, управляющих государством в общих интересах (аристократия), и власть самых богатых граждан, преследующих только свои корпоративные цели (олигархия). Есть, наконец, два вида власти народа: такая, при которой народ подчиняется законам и опять же блюдет общегосударственные интересы (Аристотель вводит для такой формы название полития), и такая, при которой народ не считается с законами, управляет самовластно, как деспот (демократия). Всего получается шесть типов государственного устройства: три «хороших» и три «плохих». Но в основе этой классификации, как видим, все то же исходное троичное деление: власть одного – власть немногих – власть народа.

Но задержимся на только что высказанной мысли о разнообразии полисного бытия. Именно по этой причине, когда мы выше описывали основные характеристики полиса, мы имели в виду в определенной степени полис теоретический, «идеальный». Принципиальные черты, сведенные в этом описании воедино, по-разному, в том или ином соотношении проявлялись в реальной жизни фактически существовавших полисов. При наличии общих тенденций историческое развитие конкретных полисов имело серьезные особенности.

Соответственно, неизбежен вопрос о возможной типологии полисов. В науке наиболее распространено разделение греческих полисов на «аграрные» (в качестве образца приводится обычно Спарта) и «торгово-ремесленные» (образцом служат Афины). Эту типологию в целом можно принять, но с несколькими важными оговорками.

Во-первых, строго говоря, ни Афины, ни Спарта не могут служить образцом чего бы то ни было. Это полисы-исключения, полисы, нетипичные во всех отношениях, начиная с размера. Они являлись в своем роде «полюсами возможного» и непригодны поэтому для роли иллюстраций к общим закономерностям.

Во-вторых, сельское хозяйство являлось главным, преобладающим сектором экономики не только в «аграрных» полисах, но и в подавляющем большинстве так называемых торгово-ремесленных. В них товарно-денежные отношения играли более значительную роль, чем в первых, но основу экономической жизни все же не составляли.

В-третьих, часто ставят политическую систему того или иного полиса в прямую зависимость от характера экономики в нем. Считают, что аграрная экономика порождала олигархическое государственное устройство, а экономика с высоким весом ремесленного производства и торговли – демократическое. Но такой подход вряд ли верен. В реальном полисном мире встречается настолько большое число отклонений от этого правила, что возникает сомнение: можно ли вообще говорить о правиле?

Так, Коринф с хозяйственной точки зрения представлял собой едва ли не самый яркий пример «торгово-ремесленных» полисов (полисов второго типа). А в то же время в его политической жизни демократические институты никогда не получали сколько-нибудь заметного развития, у власти на протяжении веков находилась олигархия. С другой стороны, скажем, Аргос был экономически развит значительно менее, чем Коринф, по удельному весу ремесел и торговли в системе хозяйства тем более уступал ему. В этом полисе использовались даже архаичные формы зависимости – эксплуатация подневольных работников-гимнетов. Но при этом в Аргосе уже достаточно рано, в VI в. до н. э., начались демократические преобразования, а в классическую эпоху там установилась полноценная демократия. В целом в античную эпоху, как и во всех докапиталистических обществах, скорее не политика определялась экономикой, зависела от нее, а, наоборот, во многих отношениях экономическая жизнь была подчинена политической.

Как бы то ни было, в полисах всех типов имелась общая, сближающая их черта – наличие трех обязательных элементов государственного устройства. Прежде всего, народное собрание, воплощавшее собой коллектив граждан. Оно пользовалось верховным суверенитетом, обладало законодательными, судебными, контрольными функциями. Но по понятным причинам даже в самых демократических полисах народное собрание не могло заседать ежедневно. Поэтому возникала необходимость в постоянно действующем органе. Именно эту роль брал на себя второй компонент политической системы – совет (греч. буле). Он рассматривал и решал текущие дела, но главное заключалось в том, что совету принадлежала прерогатива законодательной инициативы. Он разрабатывал и вносил на голосование в народном собрании проекты законов и постановлений (пробулевмы). Третьим обязательным элементом была более или менее развитая в разных полисах система магистратур – полисных должностей. Магистратам принадлежала, выражаясь современным языком, в основном исполнительная власть. Однако в ряде полисов эти должностные лица (или по крайней мере некоторые из них) также обладали правом законодательной инициативы.

Три перечисленных компонента являлись обязательными, а вот взаимное соотношение между ними было разным в различных типах полисов. Где-то народное собрание реально пользовалось всей полнотой власти, а где-то его роль была скорее формальной, фактически же все решения принимались элитой, политической «верхушкой». Неодинаковыми были и способы назначения должностных лиц и членов совета: практиковались то всеобщие выборы, то жеребьевка, то кооптация (порядок, при котором члены какого-либо органа сами избирают себе «сотоварищей» из числа остальных граждан). Разнились также и критерии пригодности кандидатов: знатность происхождения, богатство, личные заслуги и пр., либо та или иная комбинация этих качеств. В народное собрание могли включаться либо все граждане, либо лишь какая-то их часть.

В результате совместного действия всех этих факторов в полисах устанавливались режимы умеренной или крайней олигархии, умеренной или крайней демократии. Впрочем, всего разнообразия полисных форм государственности, пожалуй, не охватит никакая, даже самая лучшая, типология. Как бы ни были схожи полисы по своим принципиальным параметрам, проявлялись эти параметры всякий раз несколько иначе. Можно сказать, что двух «полисов-близнецов» в Элладе нельзя было бы найти.

* * *

Некоторые наиболее характерные типы полисов стоит хотя бы вкратце рассмотреть. Исторически самой ранней формой полисной республики была республика олигархическая. Первоначально в таком государстве ведущую роль безраздельно играли именно аристократы. Им принадлежали все рычаги политической власти. Исключительно из среды знати комплектовались органы управления полисами – советы. Они реально распоряжались всеми государственными делами наряду с магистратами, которых было немного и которые избирались также аристократами и из аристократов.

Вот, например, как описывает Аристотель ранние олигархические Афины начала архаического периода:

«Надо иметь в виду, что вообще государственный строй был олигархический… Порядок древнего государственного устройства, существовавшего до Драконта (законодателя, введшего свод законов в 621 г. до н. э. – И.С.), был следующий. На высшие должности выбирали по благородству происхождения и по богатству; правили должностные лица сначала пожизненно, а впоследствии – в течение десяти лет… Архонты имели право решать дела окончательно, а не так, как теперь, производить только предварительное расследование. Вот как обстояло дело с должностями архонтов. Наконец, совет ареопагитов, хотя имел обязанность быть только блюстителем законов, распоряжался большинством важнейших дел в государстве, налагая кары и взыскания на всех нарушителей порядка. Это объясняется тем, что выбор архонтов производился по благородству происхождения и по богатству, а из них-то и избирались ареопагиты»[26].

Случалось, что олигархическое правление прерывалось «тиранической интерлюдией». В ходе борьбы между аристократическими лидерами одному из них удавалось одержать верх над всеми остальными и стать тираном, единоличным правителем. Тирания, как правило, не становилась долговечным режимом. Несколько десятилетий спустя ее свергали, и олигархия восстанавливалась.

В таком крупном и процветающем полисе, как Коринф, события развивались именно по такому сценарию. С начала архаической эпохи в городе существовала жесткая олигархия. Вся власть находилась в руках одного аристократического рода – Бакхиадов, потомков древних царей. Этот клан не допускал к участию в политической жизни никого, кроме своих членов. Затем в Коринфе установилась тирания: в 657–584 гг. до н. э. правила династия Кипселидов. А когда последний тиран из этой династии был свергнут, восстановился олигархический режим. Однако новая олигархия являлась более умеренной, более широкой по составу правящей элиты, основанной не столько на знатности происхождения, сколько на богатстве. Коринфская олигархия оказалась очень прочной: она просуществовала вплоть до конца независимости греческих полисов.

Итак, олигархическое правление могло быть долговечным и стабильным. Может быть, в чисто количественном отношении полисы именно с таким государственным устройством преобладали в Элладе.

Вот еще один пример. Древнегреческий город Массалия (нынешний Марсель) был основан на южном побережье Франции около 600 г. до н. э. В полисе сразу утвердилось олигархическое правление, которое тоже оказалось на редкость жизнеспособным и продержалось на протяжении многих веков. Вот как описывает государственное устройство Массалии географ Страбон (I в. н. э.):

«Массалиоты придерживаются аристократического и строго законного образа правления. Они установили совет из 600 человек, занимающих эту почетную должность пожизненно; они называют их “тимухами”. Во главе совета стоят 15 человек из числа тимухов; им вручена исполнительная власть в текущих делах. И опять 3 человека, обладающие высшей властью, председательствуют над этими 15. Однако из них никто не может стать тимухом, если не имеет детей или не происходит от лиц, бывших гражданами в течение трех поколений»[27].

Народного собрания в подобном аристократически-олигархическом полисе не то чтобы совсем не существовало. По полисным нормам оно просто должно было созываться, номинально воплощая верховную власть. Но в действительности эти собрания, в которых участвовали рядовые граждане, собирались так редко, а главное – нерегулярно, представляли собой такую аморфную, послушную своим вождям массу, имели так мало реальных полномочий, что, в сущности, не представляли собой весомый элемент политической структуры.

Лидеры общины – аристократы – созывали народ на собрание, когда им заблагорассудится: каких-то норм на сей счет не существовало. И, собравшись, граждане лишь послушно утверждали решения, уже кулуарно принятые знатью в совете, то есть выступали в роли безотказного орудия в руках аристократов. Что представляло собой народное собрание в начале эпохи архаики, очень хорошо видно из второй песни «Илиады» Гомера. В ней поэт описал картину, прекрасно знакомую его слушателям.

Агамемнон, главнокомандующий греческими силами под Троей, созывает собрание воинов. Греки, собираясь, шумят и волнуются, но вот, поднявшись со скипетром в руке, слово берет сам Агамемнон. Его предложение окончить войну и отправиться по домам встречено с энтузиазмом: народ бросается к кораблям. Но тут другой вождь, Одиссей, применяя то убеждение, то насилие, возвращает людей на место сходки. Народ и это воспринимает безропотно:

…И на площадь собраний

Бросился паки народ, от своих кораблей и от кущей

С воплем…

Продолжает смущать воинов лишь «бунтарь» Терсит, но Одиссей быстро усмиряет его ударами скипетра. Это, кстати, тоже встречает сочувствие войска. Потом Одиссей выступает с речью, призывая довести войну до победного конца. Его речь воспринята бурными приветствиями. Говорит Нестор, поддерживая Одиссея, затем отвечает ему Агамемнон, на сей раз тоже выступая за продолжение военных действий… И все речи сопровождаются одним и тем же: народным одобрением.

Демос во всей этой ситуации выступает в довольно неприглядной роли. Говорят речи, вступают друг с другом в дискуссию только аристократы, а народ (при этом не забудем, что речь идет о войске, о народе вооруженном) покорно и даже с энтузиазмом принимает буквально все, что ему предложат, будь то даже полярно противоположные мнения. Даже не очень понятно, зачем вообще созывать такое собрание. Скорее это делается по традиции, чем в силу какой-то реальной надобности.

Но даже такие народные собрания выполняли определенную образовательную роль. Демос, наблюдая дебаты аристократов, медленно, но верно воспринимал их политическую культуру. И со временем начинал задумываться: а почему, собственно, он сам лишен права голоса? Безусловно, приобщение народных масс к реальному политическому участию, пусть даже в минимальных масштабах, было процессом сложным и долгим.

Однако не случайны же, например, такие вот строки, написанные мегарским поэтом-аристократом Феогнидом в VI в. до н. э.:

Город наш все еще город, о Кирн, но уж люди другие.

Кто ни законов досель, ни правосудья не знал,

Кто одевал себе тело изношенным мехом козлиным

И за стеной городской пасся, как дикий олень,

Сделался знатным отныне. А люди, что знатными были,

Низкими стали. Ну, кто б все это вытерпеть мог?..

Кирн! Выбираем себе лошадей мы, ослов и баранов

Доброй породы, следим, чтобы давали приплод

Лучшие пары. А замуж ничуть не колеблется лучший

Низкую женщину брать, только б с деньгами была!

Женщина также охотно выходит за низкого мужа,

Был бы богат! Для нее это важнее всего.

Деньги в почете всеобщем. Богатство смешало породы.

Знатные, низкие – все женятся между собой.

Полипаид, не дивись же тому, что порода сограждан

Все ухудшается: кровь перемешалася в ней[28].

Итак, хоть и сетовали чопорные аристократы, им приходилось считаться с реалиями новой эпохи и включать в свой «клуб» отдельных представителей более низких слоев, делиться с ними властью. От этого изменялся состав правящей элиты в олигархическом полисе: теперь это была уже не столько олигархия знатных, сколько олигархия богатых.

Впрочем, говоря о богатстве, нужно иметь в виду одно немаловажное обстоятельство. Архаическая Греция в целом была бедным обществом, и понятие «богатство» было в ней весьма относительным. Слой сказочно богатых магнатов, характерный, скажем, для Востока, в греческом мире так и не сложился. Даже самые крупные состояния были по нашим меркам довольно скромными, чему, безусловно, способствовали и малые размеры эллинских государств. Выше мы уже видели, что имущество Каллия, считавшегося в V в. до н. э. самым богатым человеком в Элладе, оценивалось в 200 талантов (т. е. ок. 5200 кг серебра). Такое богатство не давало стабильности. Поэт Архилох, живший в VII в. до н. э., так говорил о богатстве:

Часто копишь, копишь деньги – копишь долго и с трудом,

Да в живот продажной девке вдруг и спустишь все дотла.

Часто бывало и так, что олигархия со временем становилась все более мягкой, к управлению государством допускались все те граждане, которым средства позволяли приобрести вооружение гоплита и сражаться в рядах фаланги. Такую форму государственного устройства в науке часто называют гоплитской демократией, а некоторые античные политические теоретики (например, Аристотель) определяли ее специальным термином «полития». В сущности, здесь перед нами уже форма, лежащая на грани между олигархией и демократией. Политических прав в таком полисе были лишены только самые бедные члены гражданского коллектива. Одним словом, эгалитарные (уравнительные) тенденции нарастали. Оставалось сделать последний шаг – допустить к власти также и этих бедняков, и тогда сформировалась бы уже полноценная демократия. Но вот этот последний шаг почти нигде в древнегреческих полисах сделан не был.

«Гоплитская демократия», например, получила широкое распространение в полисах Беотии. Можно говорить даже о «беотийском варианте» развития полисной государственности. Эта область представляла собой обширную, плодородную по греческим меркам, хорошо орошаемую равнину. В Беотии традиционно был очень мощным и многочисленным слой зажиточных, трудолюбивых крестьян-гоплитов. Это были люди спокойные, неспешные до медлительности; остальные греки даже считали беотийцев туповатыми. По темпам развития Беотия отставала от других развитых регионов Эллады. Характерно, что в своей истории она не прошла стадию тирании.

Но при необходимости жители Беотии, объединившись под руководством самого крупного города этой области – Фив, могли стать по-настоящему могучей силой, которой мало кто в Греции мог противостоять. Характерно, что именно беотийское войско в конце концов (в 371 г. до н. э.) смогло наголову разгромить спартанцев, которые раньше считались совершенно непобедимыми.

Своеобразный тип полисной государственности – «ионийский вариант» – сложился в Ионии, греческой области за Эгейским морем, на западном побережье Малой Азии и прилегающих островах. Местные особенности во многом обусловливались географическим положением и природными условиями региона. С одной стороны, ионийские полисы (Милет, Эфес, Фокея, Самос, Хиос и др.) лежали на оживленных торговых путях, обладали удобными гаванями. С другой стороны, их хора (сельская территория) была хотя и достаточно плодородной, но явно недостаточной по размеру для сколько-нибудь крупного населения. Поэтому уже в архаическую эпоху в Ионии существовал значительный «земельный голод», а это стало одной из главных причин активнейшего участия греков-ионийцев в Великой греческой колонизации (об этой колонизации подробнее будет сказано чуть ниже).

В целом в Ионии сложилась как бы особая ветвь древнегреческой цивилизации, отделенная морем от самой Эллады, но ни в коей мере не отрезанная от нее каким-то непроходимым барьером. Ионийцы вполне разделяли все перипетии исторической судьбы остальных греков, а через какие-то стадии развития порой проходили даже несколько раньше других.

В архаическую эпоху Иония во многих отношениях шла в «авангарде» греческого мира. Бурно прогрессировали ремесленное производство и торговля. Процветала культура: именно ионийские города – родина эллинской философии и науки. Поэт Ксенофан (VI в. до н. э.) так писал о жителях ионийского города Колофона, в котором он родился:

К роскоши вкус переняв у изнеженных ею лидийцев,

Не помышляли они, что тирания близка,

И на собрания шли, щеголяя одеждой пурпурной;

Многие тысячи их, ежели всех посчитать.

Гордо они выступали, искусной прической красуясь,

Распространяя вокруг мазей и смол аромат[29].

Как во всех высокоразвитых областях Греции, в полисах ионийцев постоянно шла напряженная внутриполитическая борьба. По ее накалу и продолжительности мало какой регион Эллады мог сравниться с Ионией. Боролись друг с другом группировки аристократов; известны и случаи противостояния богатых и бедных. Междоусобные конфликты очень часто приводили к установлению тиранических режимов, и тирания стала в архаической Ионии особенно распространенным явлением.

Еще одним важным фактором формирования «ионийского варианта» являлось расположение области на периферии древневосточных царств, которые были источником постоянной угрозы. И не только угрозы: уже в VII – начале V в. до н. э. соседняя Лидия подчинила своей власти ряд греческих городов Ионии. Впрочем, лидийское владычество было еще довольно мягким. Гораздо более суровым оказалось персидское, установившееся с 546 г. до н. э. Персы вмешивались во внутренние дела ионийских полисов, устанавливали там политические режимы по своему усмотрению.

В ходе Греко-персидских войн 500–449 гг. до н. э. Иония была освобождена от власти Персии. Но уже вскоре на смену ей пришло засилье Афинской морской державы. Афиняне опять же весьма жестко диктовали ионийцам свою волю. После Пелопоннесской войны афинское господство в регионе сменилось спартанским. А в 387 г. до н. э. Иония вновь попала под персидский контроль и оставалась под ним вплоть до походов Александра Македонского.

Иными словами, на протяжении всей классической эпохи ионийские полисы практически никогда не были вполне независимыми. Это пагубно сказалось и на их общеисторической роли. В V–IV вв. до н. э. Иония уже не была передовой областью греческого мира, как прежде: она утратила былое политическое, экономическое и культурное значение.

Приведем небольшую подборку цитат, характеризующих особенность двух вышеописанных вариантов «полисного характера».

Вот беотийцы.

Эпаминонд говорил, что граждане должны упражнять свое тело не только для атлетики, но и для боя. Поэтому он терпеть не мог толстяков и одного такого даже изгнал из войска, сказав, что ни трех, ни четырех щитов не хватит, чтобы прикрыть такое брюхо.

Однажды Эпаминонда пригласили на ужин. Угощение оказалось очень богатым, и Эпаминонд, не прикоснувшись ни к чему, тут же ушел, сказав: «Я думал, здесь чтут богов, а не оскорбляют!»

Полководец Пелопид шел на войну. Жена просила его поберечь себя. «Это нужно говорить другим, – ответил Пелопид, – а военачальник должен беречь не себя, а своих сограждан».

Мужественная трезвость, крестьянская сметка и деловитость – вот что выступает из этих изречений.

А вот ионийцы.

Когда царь Лидии Крез задумал построить флот, чтобы напасть на греческие острова Эгейского моря, в его столицу Сарды прибыл Биант – мудрец из ионийской Приены. На вопрос Креза: «Что нового в Элладе?» – Биант ответил следующей выдумкой: «О царь! Островитяне закупают множество коней, собираясь в поход на тебя». Крез только рассмеялся: пусть идут, посмотрим, как они, неопытные в кавалерийском деле, будут воевать с лидийцами – великолепными всадниками! А Биант отпарировал: «Чего же, ты думаешь, желают островитяне, узнав, что ты намерен построить флот против них? Ничего другого, как захватить лидийцев на море…» Крез задумался – ведь действительно его аргумент обращался против него же – и отказался от экспедиции на острова.

Тот же Биант однажды плыл на корабле среди нечестивых людей, и вдруг разразилась буря. Пассажиры начали взывать к богам, а Биант прикрикнул на них: «Тише, чтобы боги не услышали, что вы здесь!»

Характерно упоминание о «нечестивых». Несомненно, в Ионии раньше, чем где-либо в греческом мире, основы традиционных верований стали подрываться духом рационалистического поиска. Вот еще один типичный эпизод. В 500 г. до н. э. ионийцы подняли восстание против персидского владычества. Их вожди собрались на совет; пригласили туда и видного историка Гекатея Милетского. Тот сказал, что, ввиду военной слабости ионийцев и недостатка денег, чтобы набрать сильное войско, он видит только один путь спасения – взять сокровища, хранившиеся в главном святилище Милета, храме Аполлона. «Благочестивому» и истово верующему человеку такое даже в голову не пришло бы: как же можно оскорбить божество?! Впрочем, совет Гекатея не был принят, а ионийское восстание в конечном счете было подавлено.

* * *

Говоря об Античности, просто невозможно не остановиться на Великой греческой колонизации – освоении эллинами новых территорий, развернувшемся в VIII–VI вв. до н. э., то есть на протяжении архаического периода. В ходе этого переселенческого движения сетью эллинских городов и поселений оказались покрыты значительная часть средиземноморского и все черноморское побережье. Распространившись на эти регионы, древнегреческая цивилизация самым решительным образом расширила свои географические рамки.

В чем же причины столь грандиозного и уникального явления? Действовали несколько факторов как экономического, так и политического характера. Прежде всего, в архаической Греции возник в результате демографического взрыва острый «земельный голод». Греческие полисы обладали лишь весьма ограниченными природными ресурсами. Их сельскохозяйственная территория (хора) была, как правило, невелика, почвы Эллады недостаточно плодородны. В результате уже не удавалось обеспечить нормальное существование гражданам; часть населения порой была вынуждена эмигрировать и искать средства к жизни на чужбине.

Так, в VII в. до н. э. на островок Фера в южной части Эгейского моря обрушились засуха и голод. Жители Феры решили вывести колонию в Северную Африку и отправили группу поселенцев во главе с аристократом Баттом. Оказавшись в незнакомых местах, колонисты поначалу растерялись. «Батт и его спутники не знали, что им предпринять, и снова возвратились на Феру. Ферейцы же начали метать в них стрелы, не позволяя пристать к берегу, и приказывали плыть обратно. Тогда переселенцы были вынуждены снова выйти в море», – сообщает Геродот[30]. Прибыв опять в Африку, Батт основал там город Кирену, который стал впоследствии большим и процветающим.

Сыграли свою роль и другие предпосылки колонизации. Греческие полисы стремились получить доступ к месторождениям полезных ископаемых, которых не было на родине, а также закрепиться на торговых путях. Что же касается политических причин колонизации, в городах Эллады кипела ожесточенная борьба за власть. Группировке, потерпевшей в этой борьбе поражение, зачастую оставалось только одно – покинуть родной полис и отправиться на новое место.

Вполне закономерно, что главными центрами выведения колоний (метрополиями) стали самые развитые в экономическом и политическом отношении греческие государства, густонаселенные и при этом обладавшие малой хорой. В их числе – Коринф и Мегары на перешейке Истм, Халкида и Эретрия на острове Эвбея, полисы малоазийской Ионии. Особенно отличился Милет, основавший, по сообщениям некоторых источников, более 70 колоний! Еще одним очагом ранней колонизации была область Ахайя на севере Пелопоннеса. Этот отсталый аграрный регион, казалось бы, представляет исключение из общего правила, но нужно учитывать, что на каменистых почвах Ахайи тоже крайне остро ощущался земельный голод. С другой стороны, те полисы, хора которых была более обширной, а темпы развития – более медленными, сыграли гораздо меньшую роль в Великой греческой колонизации. Почти не основывали или совсем не основывали колоний в течение эпохи архаики Афины, Спарта, города Беотии, Фессалии.

Колонизационное движение греков развивалось в двух основных направлениях – западном и северо-восточном. Первые шаги были предприняты еще в VIII в. до н. э. На западе греков особенно манили к себе плодородные земли Апеннинского полуострова и прилегавшего к нему с юга острова Сицилии. Уже в первой половине VIII в. до н. э. выходцами из эвбейской Халкиды было основано небольшое поселение на островке Питекуссы у западных берегов Италии. Вскоре после этого колонисты перебрались на материк, и там возник греческий полис Кумы. Прошел какой-нибудь век – и южное побережье италийского «сапожка», а также вся Сицилия по периметру оказались буквально усеяны новыми эллинскими городами. В колонизации региона приняли активное участие, наряду с эвбейцами, выходцы из Коринфа, Мегар, Ахайи и других центров.

Южная Италия и Сицилия оказались в конечном счете настолько интенсивно освоены греками, что вся эта область даже получила название Великой Греции. Самым крупным и значительным полисом здесь были Сиракузы, основанные в 733 г. до н. э. коринфянами на восточном побережье Сицилии. Сиракузы стали настолько влиятельным экономическим и политическим центром, что могут считаться самой знаменитой греческой колонией вообще. Из других городов Великой Греции следует упомянуть: на Сицилии – Гелу (колония острова Родос), в Южной Италии – Сибарис, Кротон (основанные выходцами из Ахайи), Тарент (едва ли не единственная колония Спарты) и др.

Греки проникали, хотя и не столь активно, и еще дальше в западном направлении. Особую роль в колонизации крайнего запада Средиземноморья сыграла Фокея – полис в Ионии, родина великолепных мореходов. Около 600 г. до н. э. фокейцы основали на южном побережье Галлии (нынешней Франции) Массалию (современный Марсель), тоже ставшую крупным и богатым городом. Продвигались колонисты из Фокеи и на берега Испании, создав там ряд своих поселений.

Второе направление Великой греческой колонизации, северо-восточное, привлекало жителей полисов Балканской Греции многими «плюсами»: наличием полезных ископаемых (серебра, золота), плодородием земель, возможностью установления выгодных торговых связей. На этом направлении греки освоили прежде всего северное, фракийское побережье Эгейского моря. Особенно густой была сеть эллинских поселений на полуострове Халкидика, имеющем характерную форму трезубца. Не могли не возникнуть колонии греков и в зоне Черноморских проливов.

Так часто называют проливы Геллеспонт (ныне Дарданеллы), Боспор Фракийский (ныне Босфор), а также находящуюся между ними Пропонтиду (ныне Мраморное море). Зона Черноморских проливов – один из ключевых стратегических пунктов Старого Света, место пересечения важнейших торговых путей, как морских, так и сухопутных, «мост из Европы в Азию». Не только в эпоху Античности, но и позже, вплоть до ХХ века, этот регион неоднократно был ареной борьбы различных держав.

Здесь большую активность проявили Мегары. В VII в. до н. э. мегаряне основали на противоположных берегах Боспора Фракийского две колонии – Халкедон и Византий. Последний стал впоследствии городом великой, уникальной судьбы: это – будущий Константинополь и нынешний Стамбул.

Наконец, греки вышли на просторы Черного моря, которое они называли Понтом Эвксинским («Гостеприимным морем»). Особенно деятельное участие в колонизации на понтийском направлении принял Милет, основавший большинство своих колоний именно в этом регионе. Новые эллинские полисы возникли на всех черноморских побережьях. Но, пожалуй, наибольшее количество поселений греческих колонистов появилось в Северном Причерноморье.

Впервые милетяне обосновались в конце VII в. до н. э. на небольшом острове Березань близ устья Днепра. Несколько позже они (как и в случае с италийскими Кумами) совершили «прыжок на материк», основав город Ольвию. Настоящая россыпь городов греков, в подавляющем большинстве тоже милетских колоний, покрыла в VI в. до н. э. окрестности Боспора Киммерийского (древнее название Керченского пролива, соединяющего Черное и Азовское моря). Крупнейшим центром античной цивилизации в этой области стал Пантикапей, находившийся на месте нынешней Керчи. Меньше по размеру и значению были Нимфей, Феодосия, Фанагория и др. Со временем эти города создали религиозный и военно-политический союз, во главе которого стал Пантикапей. Из союза уже позже, в V в. до н. э., выросло крупнейшее в Северном Причерноморье государственное образование – Боспорское царство.

Интересно, что Великая греческая колонизация почти не распространялась в восточном и южном направлениях. В Восточном Средиземноморье издавна существовали развитые государства (Египет, финикийские города), которые отнюдь не были заинтересованы в появлении на своих землях поселений «чужаков». Поэтому здесь, как правило, возникали лишь торговые фактории греков (например, Навкратис в дельте Нила), а не полноценные колонии. Фактория, в отличие от колонии, практически не имела постоянного населения, коллектива граждан (купцы приплывали и уплывали), не являлась независимым полисом с органами государственной власти.

Что же касается типичных колоний (апойкий, как их называли греки), то практически каждая из них с самого момента своего основания становилась совершенно независимым полисом. Во главе государства вставал основатель, ойкист – глава колонизационной экспедиции. После его смерти жители нового города оказывали ему почести как герою-полубогу. Прибыв на место, колонисты первым делом приступали к созданию всех атрибутов нормального греческого полиса: возводили оборонительные стены, храмы богов и постройки общественного назначения, делили между собой окрестную территорию на земельные участки (клеры) равного размера.

Поэт Архилох рассказывает об интересном случае, который произошел с неким жителем Коринфа по имени Эфиоп. Он вошел в состав экспедиции, отправившейся основывать Сиракузы. Еще до отплытия колонисты договорились о разделе будущих владений на клеры. Но на корабле, даже не прибыв на место назначения, Эфиоп «по крайней своей невоздержности… за медовую коврижку продал приятелю свой надел, который должен был получить в Сиракузах»[31].

В ходе Великой греческой колонизации огромные территории были заселены и прекрасно освоены греками. Полисы колонистов основывались не стихийно, а на рациональных началах. Перед отправлением поселенцев стремились разведать место их будущего проживания, позаботиться об удобных гаванях, плодородной земле, по возможности – о дружественности местных племен. Поэтому в большинстве случаев колонии быстро становились богатыми и процветающими городами. Поддерживая активные «обратные связи» со своими метрополиями, со «старыми» греческими землями, они способствовали их интенсивному развитию.

Полис Сибарис на юге Италии отличался огромным богатством даже на фоне остальных городов этого региона. Жители Сибариса – сибариты – были известны в Греции крайне изнеженным образом жизни. Один тамошний богач, по имени Сминдирид, спал на постели из розовых лепестков, а наутро еще жаловался, как ему было жестко. Отправляясь свататься к знатной невесте в другой город, Сминдирид взял с собой тысячу рабов-поваров: без такого «штата» он просто не мог обходиться. Неудивительно, что, побывав как-то в Спарте, прославленной простотой и непритязательностью жизненного быта, сибарит сказал: «Понятно, что спартанцы – самый храбрый из всех народов: кто в здравом уме, тот лучше тысячу раз умрет, чем согласится жить так убого». Это изречение приводит позднеантичный писатель Афиней[32].

Слово «сибарит» стало даже нарицательным для обозначения праздного, избалованного роскошью человека. Впрочем, кончилось все это для жителей Сибариса очень плохо: начав в конце VI в. до н. э. войну с соседним полисом Кротоном, они не смогли оказать врагам никакого сопротивления, и их город был стерт с лица земли.

Колонии, коль скоро они были типичными полисами, подпадали под те же законы общественного развития, что и полисы Балканской Греции. В частности, их бурный рост породил те же социальные и политические проблемы: «земельный голод», борьбу различных группировок элиты за власть и т. д. Неудивительно поэтому, что многие из колоний со временем сами становились метрополиями, выводя в целях разрядки напряженности собственные субколонии. Так, Гела на Сицилии основала Акрагант – город, который уже вскоре не уступал ей самой по размерам и значению. Несколько новых колоний было основано Гераклеей Понтийской – мегарской апойкией в Южном Причерноморье; из ее «дочерних» городов наиболее известен Херсонес Таврический (в Крыму, на территории нынешнего Севастополя), возникший, по новейшим данным, уже во второй половине VI в. до н. э.

Два народа – греки и финикийцы – конкурировали друг с другом на просторах Средиземноморья начиная уже с архаической эпохи. Финикийцы, народ семитского происхождения, населяли узкую полоску восточного берега Средиземного моря; там находились их богатые торговые города – Тир, Сидон, Библ и др. Финикийцы, как и греки, были великолепными мореходами, активно вели свою собственную колонизацию на побережьях. Неудивительно, что греческие и финикийские интересы постоянно приходили в столкновение, а это вело к конфликтам и войнам. В VI в. до н. э. Финикия вошла в состав великой Персидской державы, и впоследствии финикийцы активно участвовали в Греко-персидских войнах на стороне персов. Так, персидский флот состоял в основном именно из финикийских кораблей.

Особенно много забот доставила грекам финикийская колония Карфаген на северном побережье Африки. Карфаген вырос в мощное, влиятельное государство, по своему устройству очень напоминавшее античный полис. Карфагеняне мечтали овладеть лежавшей неподалеку от них Сицилией и на протяжении нескольких веков вели войны с тамошними греческими городами. Войны шли с переменным успехом: то Карфагену удавалось захватить большую часть острова, то, наоборот, греки теснили своих врагов. Гораздо позже, в III в. до н. э., в этот конфликт вмешался Рим и подчинил Сицилию, сделав ее своей первой провинцией.

* * *

Говоря о вариантах и разновидностях развития полиса, просто нельзя не остановиться на двух, хотя и уникальных, не типичных, но по ряду причин ставших, пожалуй, самыми известными. Речь идет, конечно, о Спарте и Афинах.

Спартанский полис возник в результате завоевания греческой племенной группой дорийцев юга полуострова Пелопоннес. Завоевание сопровождалось покорением местных жителей. Сложившаяся в итоге структура отличалась жесткой стратификацией (расслоением населения), наличием нескольких сословий, четко отделенных друг от друга.

Высшим сословием были спартиаты – потомки завоевателей-дорийцев, жители города Спарты. Только они являлись полноправными гражданами, из их числа комплектовались все органы власти. Спартиаты были освобождены от физического труда и составляли военную прослойку в государстве. Ниже спартиатов стояли периэки – жители других городов и городков области Лаконика (кроме Спарты). Периэки сохраняли личную свободу, но при этом не имели гражданских прав и не участвовали в управлении полисом. Низшим и самым многочисленным сословием были илоты – покоренное население, зависимые земледельцы. Им приходилось содержать собственным трудом своих господ – спартиатов. За каждым спартиатским семейством было закреплено несколько хозяйств илотов, которые обеспечивали его пропитание, выплачивая очень высокий натуральный оброк – около половины урожая. Спартанский поэт Тиртей так характеризовал положение илотов:

Словно ослы, что несут тяжкую долю свою,

Волей владык отдают, уступая мрачной судьбине,

Равную долю плодов пашни своей господам[33].

Древнегреческий историк Ксенофонт, хорошо знавший спартанские реалии, так пишет об илотах: «Когда среди них заходит разговор о спартиатах, то никто не может скрыть, что он с удовольствием съел бы их живьем»[34]. При этом между спартиатами и илотами существовало резкое численное неравенство. Спартиатов в архаическую эпоху было около 9 тысяч. А в дальнейшем их количество из-за военных потерь постоянно снижалось. Число илотов точно неизвестно, но их было как минимум в семь раз больше (даже если считать только взрослых мужчин). Жизнь маленькой горстки спартиатов среди огромных масс подчиненного населения, которые было необходимо держать в покорности, являлась в высшей степени опасной.

Потому-то сословие спартанских граждан и жило, можно сказать, постоянным военным лагерем. В результате так называемых реформ полулегендарного законодателя Ликурга, продолжавшихся на протяжении нескольких веков, в среде спартиатов были насаждены твердая дисциплина и безоговорочное повиновение властям, непомерно усилены начала коллективизма, сплоченности, установлено имущественное равенство. Весь образ жизни был регламентирован, сделан максимально простым и неприхотливым, любые проявления роскоши запрещались. Спартиату не разрешалось даже обедать дома, в кругу семьи: он должен был являться на общественные трапезы – сисситии. Не то чтобы имущественного неравенства совсем не было. Конечно, и в Спарте имелись граждане побогаче и победнее. Но вот получить какие-либо преимущества от крупного состояния, «блеснуть» им в спартанских условиях было невозможно. А значит, не существовало и никакого стимула к накоплению богатств.

Существовала жесткая система государственного воспитания детей, призванная вырабатывать в подрастающем поколении мужество, стойкость, умение переносить лишения. Спартиатам нельзя было покидать пределы родного государства. Кроме того, из самой Спарты были во избежание «дурного примера» изгнаны чужеземцы, жители других полисов.

Таким образом, Спарта как бы отгородилась от всего греческого мира неким подобием «железного занавеса». Государство приняло совершенно военизированный характер; индивид был всецело подчинен общине. Социально-политическое развитие было законсервировано и практически остановлено.

Наступила стабильность, прекратились гражданские смуты, ведь отпала почва для зависти: все были равны, не только по правам, но и по всему бытию. Именно «равными» гордо называли себя спартиаты. Спарта не познала такого зла, как тирания. В результате спартанский полис чрезвычайно усилился в военно-политическом отношении, стал самым могущественным и авторитетным в Элладе.

Но за эти преимущества пришлось заплатить большим культурным отставанием. В прошлом достаточно богатая духовная жизнь спартанцев приобрела однообразные, застывшие формы. Впрочем, не следует считать спартиатов совсем уж грубыми и некультурными людьми, солдафонами. Грамотностью они, безусловно, владели. Античные авторы подчеркивают, что им было свойственно, в частности, умение кратко и остроумно выражать свои мысли (отсюда термин лаконизм).

Вот несколько примеров «лаконических», то есть спартанских, изречений (некоторые стали просто-таки хрестоматийными).

Ксеркс угрожал, что из-за тучи персидских стрел не будет видно солнца. Спартанцы воскликнули: «Отлично, будем сражаться в тени!»

Спартанцу сообщили, что его сын погиб в бою. Отец ответил: «Я знал, что он смертен».

Спартанского царя Клеомена спросили, почему Спарта никак не уничтожит окончательно соседний Аргос. Клеомен ответил: «Нам же нужно на ком-то упражняться».

Врач сказал спартанцу: «Ты состарился». Тот ответил: «Это потому, что не лечился у тебя».

Спартанцу сказали, что вражеское войско очень многочисленно. «Тем лучше, больше убьем», – ответил он.

Спартанец проходил ночью мимо кладбища, и вдруг ему почудился призрак мертвеца. Спартанец выставил копье и закричал: «А ну-ка, подойди – умрешь второй раз!»

Однако тщетно мы стали бы искать спартанских философов, спартанских ученых, спартанских ораторов… Таких просто не было. Граждане Спарты были по-своему воспитанными и образованными людьми, но их воспитание имело особую специфику. По строю своих представлений о жизни они больше напоминали средневековых рыцарей или японских самураев, чем своих сородичей афинян или коринфян. Спартиаты жили в обстановке особого «духовного космоса», для которого был характерен ряд черт, свойственных архаичным, традиционным обществам. Среди них твердая и прочная религиозность, ориентация на авторитет предков, своеобразный кодекс чести, делавший решительно невозможными сдачу в плен, бегство с поля боя или окружение собственного города кольцом оборонительным стен. Впрочем, строго говоря, Спарта была обществом не архаичным в собственном смысле слова, а искусственно архаизованным, «подмороженным».

По словам Плутарха, Ликург «был убежден, что отдельные законы не принесут никакой пользы, если, словно врачуя больное тело, страдающее всевозможными недугами… не назначить нового, совершенно иного образа жизни. Он вовсе не стремился поставить свой город во главе огромного множества других, но, полагая, что благоденствие как отдельного человека, так и целого государства является следствием нравственной высоты и внутреннего согласия, все направлял к тому, чтобы спартанцы как можно дольше оставались свободными, ни от кого не зависящими и благоразумными»[35].

Уникальным в греческом мире являлось и государственное устройство спартанского полиса. В этом устройстве, созданном усилиями поколений реформаторов, причудливо переплетались черты, свойственные монархии, олигархии и даже демократии. Как для образа правления, так и для всего образа жизни спартанцев были характерны такие начала, как сплоченность, коллективизм, дисциплина, беспрекословное повиновение вышестоящим.

Во главе государства стояли два царя (в Спарте одновременно правили две династии – Агиады и Эврипонтиды). Но они не были монархами в нашем понимании, так как их власть была сильно ограниченной. Фактически она ограничивалась функциями верховных главнокомандующих и верховных жрецов. Таким образом, Спарта, как и Афины, была республикой.

Цари были постоянными членами совета старейшин – герусии, в которую вместе с ними входили 28 старцев (не моложе 60 лет), избиравшихся пожизненно. Именно герусия на деле руководила всеми делами: военными, финансовыми, судебными. Важную роль играла также коллегия из 5 ежегодно переизбиравшихся эфоров («надзирателей»). Эфоры контролировали деятельность должностных лиц, особенно царей, во избежание перерастания их власти в монархическую. Эфоры могли отстранить царя от власти и даже приговорить его к казни.

Формально высшим органом власти в Спарте, как и в любом греческом полисе, было народное собрание. В Спарте оно называлось апелла. Оно объявляло войну и заключало мир, избирало должностных лиц. Но значение апеллы было сильно урезанным. Она созывалась редко; в ней, в отличие от афинской экклесии, не допускались дискуссии, спартиаты только голосовали «за» или «против». Более того, любое решение апеллы могло быть отменено герусией.

Весь этот порядок регулировался главным спартанским «конституционным законом» – Великой ретрой. Этот документ приписывался самому Ликургу, причем, по одной из версий, законодатель не сочинил его сам, а привез из Дельфийского святилища, то есть получил от бога Аполлона. «Ретра» обозначает «сказанное», из чего уже видно, что речь идет о чисто устном законе. И действительно, текст его не был зафиксирован письменно: считалось, что граждане должны знать свою главную государственно-правовую норму наизусть.

Процитируем Великую ретру. Ее текст сохранил для нас Плутарх. С учетом внесенной уже после Ликурга поправки закон гласил следующее:

«Воздвигнуть храм Зевса Силланийского и Афины Силланийской. Разделить на филы и обы. Учредить тридцать старейшин с вождями совокупно. От времени до времени созывать Собрание меж Бабикой и Кнакионом, и там предлагать и распускать, но господство и сила да принадлежит народу. Если народ постановит неверно, старейшинам и царям распустить»[36] (именно последняя фраза и представляет собой позднейшую поправку).

Как видим, текст очень архаичен по языку и стилю, а, кроме того, отличается типично спартанским лаконизмом. Для современного читателя многие его детали нужно просто-таки растолковывать, пояснять. Так, филы и обы – подразделения спартанского полиса; Бабика и Кнакион – местности на его территории. Но общее содержание понятно. В законе говорится и о царях, и о герусии, и об апелле. Впечатляют слова: «Господство и сила да принадлежит народу». В Спарте они были сказаны раньше, чем где-либо в греческом мире. Таким образом, отрицать наличие элементов демократии в этом государстве и полагать, что оно было чисто олигархическим (как часто считают в научной литературе) неправомерно. Однако поправка в значительной мере сводила на нет достигнутое ранее. Согласно ей, если цари и члены герусии, председательствующие в народном собрании, видели, что демос по какому-либо вопросу голосует не так, как бы им хотелось, они были вправе прервать голосование, распустить апеллу. Соответственно, вопрос оставался нерешенным и через какое-то время вновь мог быть поставлен на рассмотрение народа. Типичный образчик использования «административного ресурса»!

Однако приуменьшать значение спартанской апеллы не следует. Какие бы ограничения ни накладывались на ее деятельность, все же главный закон гласил: «Господство и сила да принадлежат народу». Иными словами, без согласия народного собрания ни одно сколько-нибудь важное решение не могло быть проведено в жизнь.

Следует сказать, что для политических мыслителей Древней Греции спартанское государственное устройство и в целом спартанские порядки стали предметом настоящего обожания. Такие великие умы, как Сократ, Платон, Аристотель, искренне считали Спарту образцовым полисом, достигшим наибольших успехов в государственном строительстве и сумевшим поэтому избежать междоусобных смут. Такое отношение в современной науке называют «спартанским миражом».

Интересно, однако, что на практике другие греческие государства отнюдь не спешили заимствовать те или иные элементы полисного устройства спартанцев. «Что удивительнее всего, ведь все хвалят эти порядки, а подражать им не хочет ни один полис», – пишет историк Ксенофонт, сам горячий поклонник Спарты[37].

Спарта, превратившаяся в настоящее «закрытое общество», выглядела инородным телом внутри греческого мира, осколком какого-то совершенно отличного социокультурного организма. Однако это лишь одна сторона медали. С другой стороны, «спартанский космос» был проявлением, пусть в крайней и утрированной форме, определенных тенденций, характерных для греческого полиса в целом, – тенденций, приведших к господству коллективистского начала.

Совсем другое дело – Афины. В них в конце VI в. до н. э. начала формироваться, а к середине следующего столетия сложилась окончательно демократия. Причем такая демократия, которая стала, во-первых, самой развитой, сильной и яркой во всей античной истории, во-вторых, наиболее долговечной (она просуществовала почти два столетия), в-третьих, оказала, бесспорно, наибольшее влияние на всю последующую историю человечества.

Уже в архаический период в некоторых полисах Эллады происходили стихийные взрывы народного недовольства. Демос, сметая все элиты, приходил к власти в государстве; устанавливалось демократическое правление. Эти первые в греческом мире демократии были еще довольно примитивными. «Беспорядок и безвластие» – так характеризовал их Аристотель. Господство демоса сопровождалось разного рода эксцессами, расправой над политическими противниками, произволом по отношению к состоятельным гражданам. Именно такой режим несколько десятилетий существовал, например, в Мегарах в первой половине VI в. до н. э., о котором Плутарх рассказывает следующее:

«В Мегарах сторонники демократии дошли до полного бесчинства, позволяя себе “обратную лихву” и ограбление храмов… Их предводители совершенно развратились, упиваясь на своих пирушках, по выражению Платона, “несмешанною свободою”. Неимущие обращались с богатыми до последней степени нагло; они, к примеру, являлись в дом и требовали богатого угощения, а не добившись, брали силой и наглостью все, что хотели. Под конец они даже издали указ заимодавцам вернуть уже полученные ими проценты с долгов; это и было названо “обратной лихвой”»[38].

Подобные демократии оказались недолговечными и вскоре были ликвидированы. А наиболее стабильной оказалась та демократия, которая складывалась неспешно, на протяжении многих десятилетий. Это и была демократия в Афинах.

Классическая афинская демократия предусматривала реальное, полномасштабное и непосредственное участие всего коллектива граждан в управлении государством. Это выражалось в принципе суверенитета демоса, в неограниченном характере власти народного собрания, которому были подотчетны все остальные государственные структуры.

При этом следует учитывать, что классическая демократия, возникшая в полисных условиях, была прямой, а не представительной, как демократии современности. Это означает, что граждане именно реально осуществляли высшую власть: они не делегировали своих властных полномочий какому-нибудь выборному органу типа парламента. По сути дела, классическая демократия – даже не столько форма государственного устройства и организации государственного аппарата, сколько форма наиболее полного и всестороннего вовлечения граждан в систему власти и управления государством.

Одним из ключевых принципов классической демократии было равенство всех граждан перед законом (исономия). Ни одна группа внутри гражданского населения не располагала какими-либо привилегиями благодаря знатности или богатству. Каждый афинянин имел равное право на активное участие в политической жизни. Это обеспечивалось рядом эффективных средств. Так, все должности были только коллегиальными, никакую из них нельзя было занимать единолично. При выборах должностных лиц широко применялась жеребьевка. Считалось, что жребий, во-первых, являет собой волю богов, во-вторых, объективен и исключает проявление личных пристрастий, в-третьих, имеет наиболее демократический характер.

В органах власти происходила постоянная ротация, ведь срок пребывания человека на государственной должности был очень кратким (как правило, лишь один год). Широкому политическому участию масс способствовало и обсуждение всех вопросов полисной жизни в народном собрании, когда каждый гражданин пользовался полной свободой слова в дискуссии.

Афинское народное собрание (экклесия) было верховным и ничем не ограниченным органом власти. Экклесия, охватывавшая весь круг граждан, созывалась часто (около 40 раз в год) и решала все важнейшие вопросы государственной жизни: принимала законы, объявляла войну и ратифицировала мир, избирала должностных лиц и заслушивала их отчеты, определяла всю внутреннюю, в том числе финансовую, политику. Словом, ни одно сколько-нибудь значимое дело не миновало народного собрания. В качестве постоянно действующего органа при экклесии существовал так называемый Совет Пятисот (по количеству членов), который готовил ее заседания, предварительно обсуждал их повестку, решал текущие вопросы.

Главным судебным органом Афин была гелиея – суд присяжных. Этот суд был огромен, особенно по меркам такого относительно небольшого государства (в сравнении с современными), каким был афинский полис: в состав гелиеи входили 6000 человек. Столь колоссальная численность была определена, чтобы подчеркнуть демократический, общенародный характер судебной власти, а также чтобы предотвратить ее подкуп. Судьей-присяжным мог стать любой гражданин в возрасте от 30 лет. Для разбора судебных дел гелиея делилась на комиссии по 500 человек; только в исключительно важных, редких случаях она собиралась в полном составе. Помимо чисто судебных функций, гелиея играла еще и роль своеобразного «конституционного суда»: она могла утверждать или аннулировать решения народного собрания.

Нужно сказать, что афинские судьи в массе своей не отличались хорошим знанием законов. Это и неудивительно: они были не профессионалами-юристами, а обычными гражданами. И при вынесении приговоров присяжные руководствовались по большей части своей «гражданской совестью», а то и просто личными симпатиями и антипатиями.

Вот как характеризует психологию судьи-присяжного комедиограф Аристофан в драме «Осы». Он выводит такого судью главным персонажем и заставляет его говорить от первого лица:

Есть ли большее счастье, надежней судьба в наши дни,

чем судейская доля?

Кто роскошней живет, кто гроза для людей,

несмотря на преклонные годы?

С ложа только я сполз, а меня уж давно

у ограды суда поджидают

Люди роста большого, преважный народ…

Подойти я к суду не успею,

Принимаю пожатия холеных рук,

много денег покравших народных,

И с мольбой предо мной они гнутся в дугу,

разливаются в жалобных воплях:

«Умоляю тебя, пожалей, мой отец! Может быть,

ты и сам поживился,

Когда должность имел или войско снабжал

провиантом в военное время».

Я – ничто для него, но он знает меня потому,

что оправдан был мною…

Наконец, размягченный мольбами, вхожу,

отряхнувши всю ярости пену,

Но в суде никаких обещаний моих исполнять

не имею привычки,

Только слушаю я, как на все голоса у меня оправдания просят.

И каких же, каких обольстительных слов в заседанье

судья не услышит?

К нищете сострадания просит один и к несчастьям своим

прибавляет

Десять бедствий еще; до того он дойдет,

что ко мне приравнять его можно.

Тот нам сказку расскажет, исполнит другой

из Эзопа забавную басню,

А иные острят, чтобы нас рассмешить и смирить

раздражение наше.

Но, увидев, что мы не поддались ему,

он ребят поскорее притащит,

Приведет сыновей, приведет дочерей…

Я сижу и внимаю защите,

А они, сбившись в кучу, все вместе ревут,

и опять их отец, точно бога,

Умолять нас начнет, заклиная детьми,

и пощады, трепещущий, просит…[39]

Должностных лиц в системе афинской демократии было очень много, обязанности их весьма дробны (для предотвращения концентрации власти в руках одного человека). Но эти должностные лица, как мы уже знаем, не были чиновниками, бюрократами. Все они не назначались вышестоящим начальством, а ежегодно избирались, причем на одну и ту же должность, как правило, нельзя было быть переизбранным дважды. Кстати, ежегодно избирались и члены Совета Пятисот; им переизбрание было разрешено, но только один раз. Главным способом избрания был жребий. Исключение делалось для военных и финансовых должностей: на них избирали голосованием.

Высшими должностными лицами первоначально, еще с архаического периода, были 9 архонтов, но в V в. до н. э. они выполняли в основном религиозные функции. Фактическая власть перешла к 10 стратегам: в военное время они командовали войском, в мирное – руководили ключевыми вопросами государственной политики. Только на эту должность можно было переизбираться неограниченное количество раз.

Низшие должности, на которые свободные граждане не пошли бы, замещались государственными рабами. Так, полицейскую службу в Афинах нес специально закупленный в Северном Причерноморье отряд рабов-скифов. Бросаясь в глаза своими экзотическими «варварскими» одеяниями (остроконечные шапки, а также штаны, которых эллины в принципе не носили), вооруженные луками, расхаживали эти стражники по площади и улицам, наблюдая за порядком.

В целом афинская демократия являлась такой политической системой, при которой практически каждый гражданин хотя бы раз в жизни (а обычно – гораздо чаще) был либо должностным лицом, либо судьей, либо членом Совета и к тому же регулярно посещал народное собрание. Участие в государственной жизни было одновременно и правом, и обязанностью (если не юридической, то, во всяком случае, моральной); уклонение от него порицалось.

Классическая демократия, помимо равенства всех, обеспечивала также свободу частной жизни граждан в рамках законов. Впрочем, следует сказать, что демократия в античных греческих полисах в целом была коллективистской и в первую очередь принимала во внимание интересы целого – всего государства, коллектива граждан, а не права и свободы личности. Отдельные индивиды всегда должны были быть готовы на жертвы во имя общественных интересов.

Лучшим примером этого может служить обычай литургий – общественных повинностей, которые демократический полис налагал на своих состоятельных граждан. Литургии могли быть различными. Одной из них, например, являлась триерархия. Афинянин, которому выпала эта обязанность, должен был за свой счет оснастить и укомплектовать экипажем военный корабль, а потом в течение года служить на нем капитаном. Вот так и комплектовался прославленный афинский флот – почти без всяких расходов со стороны государства.

Были и другие литургии. Среди них гимнасиархия – организация спортивных состязаний, устройство гимнасиев (помещений для занятий спортом); хорегия – набор, оплата и подготовка хора и актеров для праздничных представлений, в том числе театральных. Иными словами, государство перекладывало значительную часть своих трат на частных лиц. Наверное, это было и неизбежно, ведь в полисных условиях граждане не платили регулярных прямых налогов типа подоходного. Лишь в экстренных ситуациях взимался единоразовый чрезвычайный налог – эйсфора. Так что литургии в известной степени должны были заменять собой налогообложение.

Демократия в тех греческих полисах классической эпохи, в которых она сложилась (справедливости ради стоит все-таки отметить, что таких полисов было в Элладе, пожалуй, меньшинство), и особенно в Афинах, оказалась чрезвычайно эффективной системой. Она позволяла учитывать интересы различных слоев граждан, динамично реагировать на многообразные вызовы, как внешнего, так и внутреннего характера.

В демократических Афинах власть широких масс граждан, власть народа (не будем забывать, что именно это означает слово «демократия») была несравненно более полной и реальной, чем в любом из нынешних демократических государств. Очень важно и то, что в античных демократиях принцип свободы неразрывно сопрягался с принципом строгой ответственности. И тут нам тоже есть чему поучиться у афинян.

Даже всесильный Перикл, находясь на пике своего влияния и авторитета, каждый год давал демосу полнейший отчет в своей деятельности. Точно так же, разумеется, должны были поступать и все остальные магистраты. Если отчет по какой-то причине признавался неудовлетворительным (например, если выяснялось, что магистрат без необходимости израсходовал денежные суммы или превысил свои полномочия), «проштрафившийся» политик отдавался под суд. Впрочем, любое должностное лицо могло быть смещено и привлечено к судебной ответственности даже и до истечения срока своего пребывания у власти.

Кстати, Перикл к своим ежегодным отчетам всегда относился в высшей степени ответственно, подолгу и тщательно готовился к ним, чем, кстати, удивлял своего молодого родственника Алкивиада. Как-то Алкивиад, по словам Плутарха, «хотел повидаться с Периклом и пришел к дверям его дома. Ему ответили, что хозяину недосуг, что он размышляет над отчетом, который должен будет дать афинянам, и, уходя, Алкивиад заметил: “А не лучше ли было бы ему подумать о том, как вообще не давать отчетов?”»[40]

Рассказ о принципах афинской демократии будет неполон, если не проиллюстрировать его несколькими отрывками из знаменитейшей речи Перикла, в которой он прославлял свой полис и установившееся в нем государственное устройство. Эта речь – самый главный памятник античной демократической идеологии – была произнесена в 431 г. до н. э., а до нас дошла в передаче историка Фукидида:

«Так как у нас городом управляет не горсть людей, а большинство народа, то наш государственный строй называется народоправством. В частных делах все пользуются одинаковыми правами по законам. Что же до дел государственных, то на почетные государственные должности выдвигают каждого по достоинству, поскольку он чем-нибудь отличился не в силу принадлежности к определенному сословию, но из-за личной доблести. Бедность и темное происхождение или низкое общественное положение не мешают человеку занять почетную должность, если он способен оказать услуги государству. В нашем государстве мы живем свободно и в повседневной жизни избегаем взаимных подозрений: мы не питаем неприязни к соседу, если он в своем поведении следует личным склонностям, и не выказываем ему хотя и безвредной, но тягостно воспринимаемой досады. Терпимые в своих частных взаимоотношениях, в общественной жизни не нарушаем законов, главным образом из уважения к ним, и повинуемся властям и законам, в особенности установленным в защиту обижаемых, а также законам неписаным, нарушение которых все считают постыдным…

Мы развиваем нашу склонность к прекрасному без расточительности и предаемся наукам не в ущерб силе духа. Богатство мы ценим лишь потому, что употребляем его с пользой, а не ради пустой похвальбы. Признание в бедности у нас ни для кого не является позором, но больший позор мы видим в том, что человек сам не стремится избавиться от нее трудом. Одни и те же люди у нас одновременно бывают заняты делами и частными, и общественными. Однако и остальные граждане, несмотря на то что каждый занят своим ремеслом, так же хорошо разбираются в политике. Ведь только мы одни признаем человека, не занимающегося общественной деятельностью, не благонамеренным гражданином, а бесполезным обывателем. Мы не думаем, что открытое обсуждение может повредить ходу государственных дел. Напротив, мы считаем неправильным принимать нужное решение без предварительной подготовки при помощи выступлений с речами за и против…

Одним словом, я утверждаю, что город наш – школа всей Эллады, и полагаю, что каждый из нас сам по себе может с легкостью и изяществом проявить свою личность в самых различных жизненных условиях. И то, что мое утверждение – не пустая похвальба в сегодняшней обстановке, а подлинная правда, доказывается самим могуществом нашего города, достигнутым благодаря нашему жизненному укладу»[41].

Как в свое время мы привели подборку «лаконических» выражений спартанцев, так, наверное, завершить рассказ о демократических Афинах уместно несколькими цитатами выдающихся деятелей этого полиса, которые подчеркивали бы своеобразие афинского мышления.

Фемистокл торопил греков начать морской бой при Саламине. Ему сказали: «Кто на состязаниях стартует слишком рано, того бьют». Он ответил: «А кто стартует слишком поздно, тот не получает венка!»

Фемистокл шутил, что его маленький сын – самый могущественный человек в Элладе: «Над эллинами властвуют Афины, над Афинами – я, надо мной – моя жена, а над ней – сын».

Перикл часто говорил себе: «Осторожней, Перикл: ты начальствуешь над свободными людьми, и к тому же над эллинами, и к тому же над афинянами».

Полководец Ификрат, происходивший из простой семьи, как-то сказал попрекавшему его человеку, знатному, но порочному: «Мой род на мне начинается, твой на тебе кончается».

* * *

Стоит прочесть эти строки – и во многом становится ясно, почему именно Афины в V–IV вв. до н. э. стали подлинной «культурной столицей» Эллады, местом, где создавались шедевры архитектуры и искусства, на сцене театра ставились гениальные драмы, появились всемирно известные и по сей день философские школы, достигло высшего расцвета древнегреческое ораторское искусство…

Причем, что интересно, далеко не все выдающиеся деятели культуры, творившие в Афинах, являлись коренными уроженцами этого полиса. Нет, очень многие из них – выходцы из самых разных мест Греции, в которой даже маленький городок не был обделен талантами. Так, философ Анаксагор родился в ионийских Клазоменах, «отец истории» Геродот – в расположенном южнее Галикарнасе, знаменитый врач Гиппократ – на соседнем острове Кос. Основатель атомизма Демокрит – уроженец городка Абдеры на северном побережье Эгейского моря, оттуда же родом был Протагор, крупнейший представитель философского движения софистов, а из находившихся неподалеку Стагир – великий Аристотель. Родина еще одного видного софиста, Горгия, – крохотные Леонтины, на Сицилии, а неподалеку, в Южной Италии, в городке Элея, возникла целая школа весьма оригинальных мыслителей (Парменид, Зенон)… Примеры можно было бы множить и множить.

Но Афины властно, подобно магниту, притягивали к себе лучшие интеллектуальные силы со всего эллинского мира. Туда происходила настоящая «утечка мозгов». Особенно много философов, ученых, поэтов приехали из разоренной персами Ионии.

Итак, можно увидеть, что различные типы полисов находились в неодинаковом отношении к культурному творчеству. В каких-то из них оно особенно поощрялось, в каких-то, напротив, фактически находилось в небрежении. Этих последних, конечно, было лишь ничтожное меньшинство, и среди них особенно рельефно выступает Спарта. Спартанцы как бы бравировали скромностью и непритязательностью своего повседневного бытия, отсутствием каких бы то ни было эстетических запросов.

Характерен переданный Плутархом[42] эпизод из жизни спартанского царя Клеомена I: «Кто-то хотел представить ему музыканта и всячески расхваливал достоинства этого человека, утверждая, что это лучший музыкант из всех эллинов. Клеомен же, указав на одного из стоящих возле, воскликнул: “А вот этот у меня, клянусь богами, лучший кашевар!”» А ведь музыка еще была тем единственным родом искусства, который спартиаты все-таки признавали, не считали совсем уж ненужным. Другого спартанского царя, Агесилая Великого, «пригласили послушать человека, подражавшего пению соловья. Он отказался и сказал: “Я уже не раз слышал самих соловьев”»[43].

…При всем разнообразии политических условий все государства Эллады были объединены общностью исторической судьбы, единством цивилизационного развития. Важнейшие процессы (колонизация, законодательные реформы, возникновение тирании, эволюция религии и культуры) не ограничивались рамками того или иного полиса, а распространялись на весь греческий мир, проявляясь в каждой или почти каждой его части. Раздробленность и единство – эти два начала одновременно определяли все бытие древнегреческого общества.

Крайний политический сепаратизм сочетался с четким, однозначным осознанием общего культурного пространства. Повсюду говорили на одном языке (который, правда, делился на несколько диалектов – ионийский, дорийский и др., но их носители свободно понимали друг друга). Повсюду поклонялись одним и тем же богам, зачитывались одними и теми же поэмами Гомера. Повсюду придерживались примерно одинаковых базовых стандартов образа жизни – вести ли речь о постройке жилых домов, одежде, пище, способах проведения досуга… Отовсюду съезжались на Олимпийские игры, чтобы вступить в борьбу на арене состязаний.

Понимая себя как единый народ, эллины, тем не менее, – вот парадокс – не испытывали ни малейшего желания объединиться в одно государство, продолжали жить «по полисам». Что же в конечном счете объединяло греков? Может быть несколько упрощенным и схематичным ответом, но все же таким, который кроет в себе глубокую истину, будет ответ следующий: именно идея полиса.

В предполисную эпоху

Бассейн Эгейского моря (Эгеида) – в полном смысле слова колыбель европейской истории. Именно на его побережьях и островах возникли первые в Европе цивилизации[44]. До недавнего времени их обозначали общим термином «крито-микенская цивилизация». Однако термин этот неточен и на сегодняшний день может считаться устаревшим. Речь следует вести не об одной, а именно о нескольких цивилизациях и культурах, существовавших в древнейшую эпоху в данном регионе и потому называемых «эгейскими». Они были созданы различными народами, имели в своей исторической судьбе как общие черты, так и особенности, достигли неодинакового уровня развития.

От всех этих цивилизаций сохранилось довольно мало материала, позволяющего полноценно исследовать их. В основном это данные археологических раскопок. Поэтому неслучайно, что ранние эгейские цивилизации изучены и в целом известны гораздо хуже, чем сменившая их античная греческая цивилизация. К ним не столь часто бывает привлечено внимание ученых и тех, кто просто интересуется прошлым.

И все-таки они заслуживают специального рассмотрения. Заслуживают уже хотя бы потому, что на их корнях выросло потом прославленное «греческое чудо», родился неповторимый мир классической Эллады. Хотя позднейшую, полисную Грецию ни в коей мере не следует рассматривать как простое продолжение эгейских цивилизаций. Ее отделяет от них историческая «лакуна», разрыв преемственности, и она развивалась во многом особыми путями, не похожими на пути непосредственно предшествовавших ей обществ.

* * *

Первые очаги высокой культуры складываются в бассейне Эгейского моря в III тысячелетии до н. э. Это – весьма ранняя эпоха. Достаточно напомнить, что как раз в это время в долине Нила возводились великие пирамиды, а, скажем, такой знаменитый древний город, как Вавилон, возможно, просто еще не существовал.

Греки тогда не пришли еще на впоследствии столь хорошо обжитые ими берега. В качестве творцов культуры выступали другие, догреческие народы Эгейского региона. Об этих народах, об их этнической и языковой принадлежности почти ничего неизвестно даже специалистам. Сохранились лишь названия некоторых этносов – пеласги, лелеги и др. Но далеко не всегда даже можно точно приурочить тот или иной народ к конкретной области обитания.

Для развития эгейских культур III тысячелетия до н. э. характерен ряд важных черт, появившихся впервые. Назовем некоторые из них. Сформировались новые навыки ремесленного производства: изготовление глиняных сосудов на гончарном круге, строительство домов и крепостных стен из кирпича-сырца и камня, первые робкие шаги металлообработки, начало судостроения. Достаточно быстро росла численность населения. В обществе возникало имущественное расслоение. Активизировались торговые связи как внутри региона, так и за его пределами. Делала первые успехи урбанизация, складывались протогорода. Весьма высокого уровня достигли некоторые виды искусства.

И все же эти культуры нельзя еще назвать полноценными цивилизациями. В частности, в них отсутствовала письменность – важнейший признак, отделяющий настоящую цивилизацию от всего, что ей предшествует. Не вполне ясно, сложились ли уже в Эгеиде III тысячелетия до н. э. правильные государственные структуры: скорее нет, чем да.

Просуществовали почти все эти культуры довольно недолго, а потом они, за редкими исключениями, по различным причинам пришли в упадок и не имели прямого продолжения. В любом случае они были лишь разрозненными островками относительно высокого уровня общественного развития на фоне окружающего варварства. Иногда их называют «несостоявшимися цивилизациями». Нам кажется уместным определить их как «протоцивилизации», своего рода промежуточный этап на пути от первобытности к цивилизованному образу жизни.

О каких же культурах идет речь? Одна из самых ярких среди них – кикладская протоцивилизация, возникшая на островах Кикладах, в центральной части Эгейского моря (острова Мелос, Сирос, Кеос и др.). Ее расцвет пришелся примерно на 2700–2200 гг. до н. э. Народ, создавший ее, неизвестен.

Кикладцы не достигли крупных успехов в монументальном строительстве. Для них характерны небольшие неукрепленные поселки со скромными каменными постройками. Зато жители островов опередили прочие культуры тогдашней Эгеиды в ряде других отношений. Высокоразвитыми были их ремесла: керамическое производство, обработка камня и особенно судостроение. Корабли кикладцев (строго говоря, большие лодки) были гораздо совершеннее, чем у всех их соседей, и могли совершать плавания не только в ближайших окрестностях, но и, похоже, за пределы Эгейского моря.

Исключительно оригинальным явлением художественной жизни Древнего Средиземноморья стало кикладское искусство. По словам видного исследователя эгейских цивилизаций Ю.В. Андреева, «в сравнении со своими ближайшими соседями по эгейскому региону… кикладцы способны произвести впечатление утонченных эстетов и аристократов духа»[45]. Необходимо особенно отметить скульптуру, самыми известными произведениями которой являются так называемые кикладские идолы. Это мраморные статуи и статуэтки различного размера – от миниатюрных до 1 метра и выше. Памятники, о которых идет речь, еще несут на себе несомненные черты примитивизма, но при этом отличаются изяществом исполнения, плавностью, «текучестью» линий. Парадоксальным образом они напоминают скульптуры некоторых мастеров европейского авангарда ХХ века. Собственно, на творчество этих последних оказало определенное влияние открытие археологами «кикладских идолов». Так шедевры чрезвычайно древней эпохи неожиданно оказались созвучными духу нашего времени.

Ближе к концу III тысячелетия до н. э. кикладская протоцивилизация прекратила существование. Произошло это в силу до сих пор не выясненных наукой причин. Кажется, говорить о каком-то внешнем вторжении, о военном поражении не приходится. Факторы упадка, видимо, были главным образом, внутренними. Может быть, преждевременное исчерпание творческого потенциала? Создается впечатление, что кикладцы, в ходе слишком уж бурного и интенсивного прогресса очень сильно обогнав окружающие регионы, в дальнейшем не могли поддерживать тот же темп развития. Они, так сказать, устали, рано состарились и сошли в небытие. В любом случае, это только догадки. Перед нами – одна из «загадок истории».

Еще один очаг ранней, но высокой культуры сформировался на северо-востоке Эгеиды. Главным центром здесь, несомненно, следует назвать всем известную Трою, которая находилась в Малой Азии, в районе проливов, соединявших Эгейское море с Черным. Троя тоже возникла еще в III тысячелетии до н. э. и впоследствии переживала периоды как расцвета, так и упадка. Неоднократно подвергаясь разрушению и вновь возрождаясь, она оставалась значительным центром вплоть до окончательного поражения в Троянской войне XII в. до н. э.

Широко известно в мире имя первооткрывателя Трои – Генриха Шлимана, немецкого коммерсанта и археолога-самоучки. Вопреки скептицизму большинства специалистов-ученых, он был убежден, что город, воспетый Гомером, – не миф, а реальность. Начав в 1872 г. раскопки на холме Гиссарлык (в Турции, на северо-западе Малой Азии), он блестяще подтвердил свои догадки и доказал, что этот холм скрывает в себе остатки Трои.

Однако, отдавая должное энтузиазму и интуиции Шлимана, нельзя не упомянуть и о его вопиющем дилетантизме, который стоил ему самому грубейших ошибок, а исторической науке – невосполнимых утрат. Шлиман имел довольно смутное понятие о том, как ведутся правильные археологические раскопки, особенно на таком сложном, много веков существовавшем поселении, каким была Троя. В подобных случаях следует крайне осторожно и аккуратно снимать один за другим тонкие слои почвы, тщательно документировать и локализовать все сделанные находки, чтобы как можно точнее датировать каждую из них.

А Шлиман приказал своим рабочим просто копать на троянском городище глубокие траншеи в разных направлениях. Это было больше похоже не на археологию, а на кладоискательство. И своей цели Шлиман добился: отыскал большое количество драгоценных вещей, лежавших в слоях разных эпох, выдал их за единый и целостный «клад Приама», попал с этим кладом на первые страницы всех газет. Но зато почти непоправимо испортил сам памятник.

Из-за этого больших трудов стоило «второму открывателю» Трои – американскому ученому Карлу Блегену – хотя бы в какой-то мере ликвидировать последствия ошибок Шлимана. Блеген вел раскопки на холме Гиссарлык в 1930‐е гг. Именно ему удалось, скрупулезно изучая последовательность археологических слоев, восстановить в общих чертах основные этапы длительной троянской истории.

Наконец, уже на наше время пришлось «третье открытие» Трои. С 1988 г. на ее месте начала работу международная экспедиция под руководством Манфреда Корфмана. Новые раскопки уже дали важные результаты. В частности, если раньше исследовался исключительно троянский акрополь, центральная цитадель, то Корфман обнаружил у подножия холма нижний город, «посад», о наличии которого до того и не подозревали. А ведь именно там, очевидно, жила большая часть населения. Таким образом, изучение Трои оказалось поставлено в более широкий и более верный контекст. Несомненно, раскопки будущего принесут нам и другую ценную информацию.

Троя была богата и славилась искусными мастерами. Свидетельство этого – в изобилии найденные при ее раскопках драгоценности из золота, серебра, редких камней. Мощные оборонительные стены, окружавшие город, говорят о большой силе властных структур. Однако при этом Троя на протяжении всей своей длительной истории так и не имела письменности. Судя по всему, цивилизация в полном смысле слова в ней так и не смогла сформироваться, она осталась на стадии протоцивилизации.

Несколько менее яркое и, так сказать, более «провинциальное» впечатление производит догреческая протоцивилизация юга Балканского полуострова, то есть самой будущей Эллады. Создателем этой культуры был, судя по всему, народ пеласгов (индоевропейского происхождения). Ее наиболее значительное и лучше всего изученное поселение – Лерна на северо-востоке Пелопоннеса. Интересно, что Лерна вошла в позднейшую греческую мифологию: с ней связано сказание об одном из двенадцати подвигов Геракла – поединке героя с ужасной Лернейской гидрой.

Раскопки показали, что Лерна была довольно крупным поселком (хотя все-таки еще не городом). В ее центральной части располагалось большое, монументальное здание (25 х 12 м в плане), условно названное в науке «Домом черепиц». Что это было – дворец правителя, святилище или постройка какого-нибудь иного назначения? На этот вопрос пока нет однозначного ответа. Вообще в истории древнейшей Эгеиды «белых пятен» еще едва ли не больше, чем достоверно известных фактов.

К концу III тысячелетия до н. э. и эта пеласгическая протоцивилизация тоже внезапно погибла. Но в данном случае причины гибели все-таки можно определить с известной степенью достоверности. Скорее всего, поселения пеласгов были разрушены греками, которые как раз тогда начали отдельными волнами переселений приходить на свою новую родину.

* * *

Итак, почти все ранние культуры бассейна Эгейского моря одна за другой прекратили существование. Но было одно чрезвычайно значимое исключение. Речь идет о культуре, сложившейся на острове Крит. Она возникла тоже в III тысячелетии до н. э., но на первых порах отставала от своих быстрее развивавшихся соседей – протоцивилизаций, созданных кикладцами, троянцами, пеласгами.

Однако в дальнейшем ситуация изменилась. Критская культура оказалась долговечнее остальных (может быть, здесь сыграло свою роль отдаленное, изолированное положение острова, труднодоступного для внешних вторжений). Более того, в первой половине II тысячелетия до н. э. она достигла своего высшего расцвета, выдвинулась на ведущее место в Эгеиде и первой во всем этом регионе перешла на ступень настоящей, полноценной цивилизации. В науке эту древнейшую критскую цивилизацию обычно называют минойской – по имени Миноса, легендарного царя Крита.

Соответственно придумали ученые и условное наименование для народа, обитавшего тогда на острове и создавшего там цивилизацию. Этнос, издревле населявший Крит, называют минойцами. А каково было самоназвание этих критян – неизвестно. Минойцы не являлись индоевропейцами; их язык до сих пор не расшифрован, удалось установить лишь значение отдельных слов.

Вплоть до рубежа XIX–XX веков о древнейшей истории Крита науке не было известно почти ничего достоверного. Один из циклов греческих мифов рассказывал о правившем некогда на этом острове мудром и могущественном царе Миносе, о построенном по его приказу Лабиринте – огромном здании со множеством комнат и запутанных переходов, об обитавшем в глубине Лабиринта Минотавре – страшном чудовище с телом человека и головой быка, пожиравшем приносимых ему в жертву юношей и девушек… К мифам этим ученые относились без всякого доверия. Новый этап в изучении Крита наступил, когда в 1898 г. на остров впервые прибыл известный английский археолог Артур Эванс. Именно ему было суждено стать первооткрывателем критской цивилизации.

Имена Шлимана и Эванса часто ставят рядом, ведь каждый из них вписал новую страницу в историю Древнего мира. Но людьми они были разными до противоположности. Шлиман – дилетант-самоучка; Эванс – по-настоящему серьезный ученый (позже он даже занимал пост президента Королевской Британской академии). И раскопки на Крите он провел на самом высоком научном уровне.

Работы, начавшиеся на месте Кносса – древней критской столицы, – уже в первые годы принесли сенсационные результаты. Под лопатами рабочих из земли выступали остатки колоссального дворца. Когда он был полностью исследован, выяснилось, что в нем около 300 помещений разного характера и назначения, совокупной площадью до 2 гектаров! Ни одно другое здание древней Эгеиды даже отдаленно не могло сравниться с ним.

Обращала на себя внимание хаотичная, запутанная планировка дворца. Становилось ясным, что именно этот памятник описывали греческие мифы под названием Лабиринта. Возможно, так он на самом деле и именовался. Название «Лабиринт» происходит от критского слова «лабрис» (обоюдоострая секира). Лабрис являлся одним из главных символов религии и власти на Крите. Другим символом было часто встречавшееся изображение бычьих рогов, что заставляло вспомнить миф о Минотавре.

Постепенно Крит раскрывал все больше своих тайн. Наряду с кносским в разных частях острова было открыто еще несколько дворцов, хотя и несколько меньших по размерам (Фест, Маллия и др.). Самая ранняя из крупных цивилизаций бассейна Эгейского моря как бы возвратилась из небытия.

Крит – длинный гористый остров, замыкающий с юга вход в Эгейское море. Он представлял собой естественный форпост Европы, выдвинутый в сторону Восточного Средиземноморья. Здесь уже с глубокой древности скрещивались морские пути, соединявшие Эгеиду с Малой Азией, Сирией и Северной Африкой. Культура Крита испытала значительное влияние цивилизаций Ближнего Востока – Египта, Месопотамии и др. Повлияла на ее развитие (на самом раннем этапе) также и соседняя кикладская культура эгейских островов.

На Крите раньше, чем в материковой Греции, начали пробиваться ростки цивилизации. В III тысячелетии до н. э. было постепенно освоено производство меди, а затем и бронзы: Крит перешел из каменного в бронзовый век. Основой земледелия стала знаменитая средиземноморская триада, которая впоследствии господствовала в сельском хозяйстве всего античного мира. В триаду входили зерновые культуры (главным образом пшеница и ячмень), виноград и оливы. В эту же эпоху на Крите стал известен гончарный круг, что позволило добиться большого прогресса в производстве глиняной посуды. Критяне овладели искусством мореплавания и начали осваивать близлежащие острова.

Все эти перемены способствовали росту населения, появлению большого количества новых поселений. Усложнившиеся потребности общества привели к возникновению письменности. Наконец, на рубеже III–II тысячелетий образовались первые государства.

* * *

Огромную роль в жизни критской цивилизации играли дворцы, являвшиеся административными и религиозными центрами. Поэтому критские государства часто называют дворцовыми царствами.

В каждом огромном дворце жили тысячи, а то и десятки тысяч человек: правитель, жречество, придворная знать, многочисленная прислуга и ремесленники. Остальное население – крестьяне, занимавшиеся земледелием, – обитало в небольших деревнях, разбросанных в окрестностях дворцов. Жители деревень доставляли во дворец скот, зерно, вино, масло и другие продукты. Дворец превращался, таким образом, в колоссальный склад самых различных припасов.

Что же представляли собой знаменитые критские дворцы? Рассмотрим это на примере самого грандиозного из них – открытого Эвансом «дворца Миноса» в Кноссе, «Лабиринта» греческих мифов.

Это огромное строение впервые возникло около 2000 г. до н. э. Затем оно неоднократно расширялось и перестраивалось после землетрясений, происходивших на острове в среднем раз в 50–60 лет. При каждой перестройке новые помещения добавлялись к старым, комнаты как бы нанизывались одна на другую, образуя анфилады. Отдельно стоящие постройки постепенно сливались в единый жилой массив. Некоторые его части были двух-, трех– и даже четырехэтажными. От всего этого планировка здания стала необычайно сложной, запутанной и живописной. Иными словами, «лабиринтообразность» кносского дворца – результат веков строительной деятельности, а не чьего-то сознательного плана.

Внутри дворца жилые и хозяйственные помещения, внутренние дворики, коридоры, лестницы располагались без всякой видимой системы. Однако все они концентрировались вокруг большого прямоугольного двора, расположенного в центре дворца. Двор использовался, видимо, для культовых целей. Возможно, в нем проводились ритуальные игры со священными быками.

Дворец был снабжен всем необходимым для спокойной и удобной жизни его обитателей. В нем, наверное, можно было жить, годами не выходя наружу! Имелись даже водопровод и канализация. Нижний, цокольный этаж был занят обширными кладовыми для хранения съестных припасов. Здание в его многоэтажных частях пронизывали сверху вниз световые колодцы, по которым в нижние этажи поступали свет и свежий воздух.

Археологи обратили внимание на то, что многие помещения дворца явно использовались для религиозных обрядов и церемоний. В сущности, все сооружение было огромным святилищем, дворцом-храмом. Все его обитатели, включая самого правителя, выполняли различные жреческие обязанности.

В том, что Кносское государство являлось монархией, ни у кого не возникает сомнения. Во дворце Эвансом был раскопан даже тронный зал с царским троном у одной из стен. Но конкретная форма этой монархии неясна. Многие ученые, начиная с самого Эванса, считают, что на Крите имела место такой специфический вид царской власти, как теократия – священная монархия: правитель одновременно являлся светским главой государства и верховным жрецом. Более того, сама особа царя считалась сакральной, «простым смертным» было запрещено даже лицезреть его. Вся жизнь монарха была настоящим религиозным ритуалом; он не жил, а священнодействовал.

Еще одна очень интересная черта критских дворцов заключается в том, что они не имели оборонительных укреплений. Это уникальный случай в истории древности! Видимо, жители острова чувствовали себя в полной безопасности от внешних врагов. Крит был надежно защищен волнами моря.

* * *

Религия населения древнейшего Крита была, безусловно, политеистической (как и подавляющее большинство религий Древнего мира), то есть признавалось существование многих богов. Насколько можно судить, в центре религиозных воззрений стояло великое женское божество, Богиня-Владычица. Она почиталась в целом ряде ипостасей: и как благостная покровительница земледелия, и как грозная повелительница диких зверей, и как зловещая царица подземного мира.

Другим главным божеством минойцев был могучий и свирепый бог-бык, воплощавший разрушительные силы природы – землетрясения, бушующее море. Чтобы умилостивить его, критяне устраивали празднества, проводили в центральном дворе дворца крайне опасные акробатические игры со священными быками. Эти игры (тавромахия), как их изображают критские настенные росписи, в чем-то напоминали современную испанскую корриду и, не исключено, были ее отдаленным прообразом. Богу приносились человеческие жертвы, причем жертвоприношения совершал, очевидно, жрец, одетый в маску быка, – отсюда миф о Минотавре.

В начале II тысячелетия до н. э. на Крите появилась письменность. Вначале она была иероглифической, но уже вскоре было создано так называемое слоговое письмо, в котором знак передает один слог речи. Критская слоговая письменность («линейное письмо А») до сих пор не поддалась однозначной расшифровке, поскольку неизвестен язык критян. Впрочем, уже твердо установлено, что найденные археологами глиняные таблички с надписями этим письмом представляют собой в основном документы хозяйственной отчетности. Литература на минойском Крите, видимо, еще не сложилась.

Очень высокого уровня достигло критское искусство. О мастерстве архитекторов можно судить по самим грандиозным дворцам. Скульпторы изготовляли изящные фаянсовые статуэтки, изображавшие богов и – особенно часто – богинь.

Критская живопись – одно из самых поразительных художественных достижений древности. Внутренние покои дворцов были украшены настенными росписями – фресками. Главные особенности этой живописи – обостренное чувство цвета, приводившее к богатству колоритов и оттенков, и замечательный динамизм, умение передавать движения. Некоторые из фресок изображают сцены из жизни природы – растения, птиц, морских животных. На других запечатлены люди: стройные, загорелые, широкоплечие мужчины в набедренных повязках и женщины в широких юбках и тугих корсажах с очень глубоким вырезом, полностью открывавшим грудь. Что бы ни изображали критские художники – религиозные обряды, игры с быками, морскую экспедицию, – они прибегают к извилистым, гибким линиям контуров, ярким и сильным цветам. Их искусство буквально ласкает взгляд зрителя.

Обращает на себя внимание тот факт, что все искусство минойского Крита отличалось безмятежностью и жизнерадостностью. Этому искусству совершенно чужды кровавые сцены войны и охоты, излюбленные многими народами мира. Возможно, здесь отразился характер критян-минойцев.

* * *

В XVII–XVI вв. до н. э. критская цивилизация достигла своего высшего подъема. В этот период, по археологическим данным, все «дворцовые царства» острова объединились в единое государство со столицей в Кноссе. Неясно, произошло это посредством завоевания или мирным путем.

По всему Криту была проложена сеть широких дорог, ведших к Кноссу. Ввели единую систему мер и весов, появились первые прообразы денег – большие бронзовые слитки в форме растянутой бычьей шкуры. Сам кносский дворец стал в это время особенно огромным и роскошным. Возможно, именно тогда на Крите правил легендарный Минос, если он был реальной личностью. Впрочем, есть мнение, что «минос» – вообще не личное имя, а титул критских царей (как например, «фараон» – титул правителей Египта).

По преданиям, Минос создал мощный флот и установил критское господство (талассократию) над всем Эгейским морем, его островами и побережьями. Жители этих территорий платили в Кносс дань. Критяне плавали по всему Средиземному морю. Археологи обнаружили места их корабельных стоянок в Италии и даже Испании. Завязались оживленные торговые и дипломатические отношения с Египтом и городами Сирии. Одним словом, Крит стал крупной морской державой Восточного Средиземноморья.

Однако в середине XV в. до н. э. на безмятежный остров внезапно обрушилась какая-то катастрофа, приведшая к упадку цивилизации на нем. Характер этой катастрофы и по сей день остается предметом научных споров. Наиболее доказательной выглядит гипотеза, которую выдвинул греческий ученый Спиридон Маринатос: произошло извержение гигантского вулкана на островке Фера (ныне Санторин), примерно в 100 км к северу от Крита.

Это было одно из самых грандиозных стихийных бедствий за последние несколько тысячелетий. Большая часть самой Феры была стерта с лица земли. Кстати, на островке тоже были поселения критян-минойцев. Маринатос раскопал из-под многометрового слоя лавы и пепла хорошо сохранившиеся здания с великолепными фресками.

Одновременно с извержением на Фере на самом Крите произошло сильнейшее землетрясение. Через несколько секунд от эпицентра докатилась до Кносса и других критских дворцов мощная взрывная волна, усугубившая разрушения. А вскоре на северное критское побережье обрушились гигантские волны-цунами, достигавшие высоты в несколько десятков метров. Прославленный критский флот, царивший в Эгейском море, был уничтожен. Наконец, на Крит выпал вулканический пепел, покрывший землю толстым слоем. Земледелие и скотоводство на длительное время оказались невозможными. Селения лежали в развалинах.

Обескровленный остров стал легкой добычей завоевателей. Воспользовавшись бедственным положением критян, на него вторглись с материка греки, ранее находившиеся в зависимости от Крита и платившие ему дань. Местное население, деморализованное катастрофой и сильно уменьшившееся, не смогло оказать сопротивления. В полуразрушенных дворцах критских царей поселились греческие вожди, принесшие на остров новый образ жизни и новые, воинственные нравы. Они сразу начали бороться друг с другом. Видимо, в результате этой борьбы кносский дворец еще через полвека окончательно погиб в огне пожара и больше уже никогда не восстанавливался. Со временем его руины ушли под землю, и память о «Лабиринте» сохранилась только в мифах.

Строго говоря, нарисованная здесь яркая картина гибели минойской цивилизации – не факт, а гипотеза. И нельзя сказать, что у нее совсем нет слабых сторон. В частности, неоднократно ставился вопрос: если от извержения вулкана так сильно пострадал Крит, то почему его последствия не ударили с той же силой по материковой Греции, которая находится лишь ненамного дальше от Феры? Может быть, на этот и другие вопросы вообще никогда не будет дан исчерпывающий ответ. Однако ничего более убедительного, чем концепция Маринатоса, наука на сегодняшний день, кажется, не предложила. И во всяком случае вулканическая катастрофа на Фере, несомненно, имела место, о чем говорят многометровые напластования лавы и пепла на острове.

Возможно, воспоминания о происшедшей в Эгеиде в середине II тысячелетия до н. э. природной катастрофе сохранились в искаженной форме в греческой мифологической традиции. Так, согласно мифам эллинов, как раз около этого времени произошел «всемирный потоп», в ходе которого погибли почти все люди. Спаслась только одна супружеская пара – Девкалион и Пирра, и от них заново пошел человеческий род.

Конечно, предания о «всемирном потопе» нередки в мифологиях народов Передней Азии – шумеров, аккадцев и др. Наиболее известна библейская версия о Ное, позаимствованная древними евреями из Вавилонии. Однако сложение легенд о потопе в Месопотамии вполне объяснимо природными условиями данного региона: Тигр и Евфрат периодически выходили из берегов, случались разрушительные наводнения.

Совсем другое дело – Греция. Эта страна засушлива, крупных рек в ней нет. Причиной катастрофического наводнения, повлекшего гибель больших масс людей, могли здесь стать только гигантские морские волны, особенно если учитывать, что греки, как правило, селились на побережьях.

Есть также мнение, согласно которому в рассказе Платона о гибели мифической страны Атлантиды тоже отразилась смутная память о катастрофе на Фере и Крите.

Как бы то ни было, Крит в XV в. до н. э. был завоеван и заселен греками. Блистательная минойская цивилизация пришла в упадок и была полузабыта. Остров, бывший некогда крупнейшим очагом культуры, постепенно превратился в глухую провинцию эгейского мира. Главный очаг цивилизационного развития переместился севернее – в материковую Грецию, на юг Балканского полуострова.

* * *

Начиная с конца III тысячелетия до н. э. в страну, получившую позже название Эллады, начали вторгаться с севера, из района Придунайской низменности, первые волны греков. На этом раннем этапе ведущую роль среди них играла племенная группа ахейцев, поэтому первую греческую цивилизацию, существовавшую на протяжении II тысячелетия до н. э., обычно называют ахейской.

Догреческие пеласгические культуры юга Балканского полуострова были сокрушены греками. Местное население частью, видимо, было истреблено, частью смешалось с завоевателями. Несколько столетий длился застой и упадок, вызванный вторжением и войнами. Однако примерно с XVI в. до н. э. в Греции начался экономический и культурный подъем. В земледелии была освоена «средиземноморская триада». В сфере ремесла внедрилось изготовление бронзовых изделий, появился гончарный круг, развились навыки монументального каменного строительства. В военном деле важнейшим нововведением была боевая колесница с запряженными в нее лошадьми. Стали формироваться государственные образования, на первых порах еще довольно примитивные, но быстро прогрессировавшие.

Греки-ахейцы не могли не испытать сильное влияние гораздо более древней и развитой минойской цивилизации Крита. Критяне властвовали на море, и жители побережий материка вынуждены были признавать их верховенство. С Крита были заимствованы многие важные элементы ахейской культуры: некоторые религиозные культы, фресковая живопись, водопровод и канализация, фасоны одежды. Переняли греки у критян и письменность, приспособив ее к своему языку.

Крупнейшим центром ахейской цивилизации был город Микены на северо-востоке Пелопоннеса. Поэтому саму эту цивилизацию очень часто называют также микенской. Однако возникли и другие важные центры: Тиринф по соседству с Микенами, Пилос на юго-западе Пелопоннеса, Иолк на севере Греции (в области Фессалия), Фивы в Беотии и др. Уже тогда существовали столь прославленные в последующие эпохи Афины, но во II тысячелетии до н. э. они были еще второстепенным по размеру и значению городом.

Ахейская (микенская) цивилизация в период своего высшего расцвета охватывала почти всю материковую Грецию и многие острова Эгеиды. Создав мощные флоты, тогдашние греческие государства развернули даже территориальную экспансию. Они перехватили инициативу из рук своих предшественников-критян, захватили и обжили сам Крит, а затем основали ряд поселений на западном побережье Малой Азии. Уже тогда возник Милет, ставший важнейшим центром греческой культуры в этом «заморском» регионе.

* * *

Во II тысячелетии до н. э., как и позже, Эллада не представляла собой политического единства. Она делилась на отдельные «дворцовые царства», которые вели вполне независимое существование, часто вступая друг с другом в конфликты и войны. Микены были лишь самым сильным из этих царств, но все-таки недостаточно могущественным, чтобы диктовать свою волю остальным.

Таким образом, ахейская государственность, как и критская, концентрировалась вокруг дворцов. Остатки этих крупных построек были раскопаны археологами в Микенах, Тиринфе, Пилосе и ряде других раннегреческих центров.

Однако ахейские дворцы по ряду ключевых параметров существенно отличались от критских. Они были значительно меньше по своим размерам. Кроме того, их планировка была более упорядоченной и симметричной, не столь хаотичной, как на Крите. Помещения ахейского дворца обычно группировались вокруг мегарона – обширного прямоугольного зала. В центре мегарона находился большой очаг, дым от которого выходил через отверстие в потолке; вокруг очага стояли четыре деревянные колонны, поддерживавшие крышу. Мегарон являлся центром дворца, тронным залом. Здесь царь пировал со своими приближенными, устраивал официальные приемы и т. п.

Наконец, важнейшим отличием ахейских дворцов от критских были их мощные укрепления. Эти дворцы – настоящие неприступные цитадели. Так, толщина стен дворца-крепости в Тиринфе (согласно мифам – «городе Геракла») достигала 17 метров. Они были сложены из огромных необработанных каменных глыб. Внутри стен были устроены сводчатые галереи со складами оружия и провианта. Из крепости наружу вел потайной подземный ход. Вся система оборонительных сооружений была тщательно продумана.

Здесь перед нами, конечно, резкий контраст с мирной безмятежностью критян. Очевидно, ахейским владыкам было кого бояться: и не менее воинственных соседей, правителей сопредельных греческих царств, и, возможно, собственного народа.

Во главе каждого «дворцового царства» стоял монарх, носивший титул анакт («повелитель, владыка»). Второе место в системе государственного управления занималлавагет («военачальник») – командующий вооруженными силами. Кроме них, в круг высшей дворцовой знати входили, насколько можно судить, жрецы главных храмов и высокие военные чины.

Следующую ступень после военно-жреческой аристократии занимало многочисленное чиновничество. В ахейских царствах существовала целая разветвленная бюрократическая армия, ведавшая исправным функционированием дворцового хозяйства. Территория государства была разбита на округа во главе с наместниками (коретерами). Наместникам подчинялись чиновники низшего ранга – басилеи, управлявшие отдельными деревнями. В состав бюрократии входили также писцы, курьеры, ревизоры, с помощью которых центральная администрация контролировала положение дел на местах.

Основанием этой хорошо организованной пирамиды власти было рядовое население – крестьяне и ремесленники. Формально они считались свободными (не рабами), но фактически находились в зависимости от дворца. Они облагались натуральными податями, должны были нести повинности, выполнять различные работы для безбедного существования высших слоев. Собственно, именно для контроля над их трудом и был создан развитый бюрократический аппарат.

Имелись в ахейских царствах и рабы, возможно, в довольно большом количестве. Источником их поступления были, скорее всего, войны. Во дворцах активно применялся рабский труд. Руками рабов, по большей части женщин и детей, выполнялись домашние работы: они мололи зерно, пряли, шили одежду и т. п. Рабов-мужчин было очень немного: иметь с ними дело было небезопасно. Поскольку оружие бронзового века было довольно примитивным, даже небольшой отряд рабов мог легко выйти из-под контроля надсмотрщиков.

Все эти данные о структуре ахейского общества, об основных социальных статусах – от анакта и лавагета до рабов – стали достоверно известны ученым после прочтения записей слоговой письменностью на глиняных табличках, найденных в большом количестве в Пилосе. Судя по всему, был открыт настоящий дворцовый архив, где хранились документы хозяйственной отчетности. Писцы скрупулезно фиксировали, какие продукты и изделия поступили на склады дворца, какие и кому были выданы, сколько рабов выполняло ту или иную работу и т. д.

Свидетельства документов однозначно показывают, что в ахейских царствах сложилась система централизованной государственной экономики. Конечно, вряд ли дворцовое хозяйство охватывало полностью всю экономическую жизнь: крестьяне должны были иметь собственные небольшие участки. Тем не менее в целом первая греческая цивилизация существовала, безусловно, еще в рамках древневосточного пути развития. Ничего специфически античного, практически никаких намеков на будущий полис, на коллектив граждан мы в Элладе II тысячелетия до н. э. еще не встречаем.

Рядовые подданные не принимали никакого участия в управлении государством и были к нему, в общем, безразличны, воспринимая дворцовые структуры как грубую внешнюю силу. В сущности, дворцы и были именно такой силой. Они как бы тянули соки из собственной сельской округи, ничего не давая ей взамен. Достаточно высокое развитие ахейской цивилизации во многом основывалось именно на этом паразитизме. Разрыв между экономическим и культурным уровнем знати и народа наверняка был огромен.

Разумеется, не следует считать, что дворцовые структуры были совсем уж бесполезными для масс населения. Во всяком случае, на первых порах они должны были выполнять определенные перераспределительные функции: накапливавшиеся в них припасы в неурожайные годы могли служить для поддержки крестьян. Однако создается впечатление, что со временем ахейская верхушка приобрела гораздо более эксплуататорский характер, чем, например, критская. Уже мощные укрепления дворцов говорят о том, что отношения между знатью и народом в Микенах или Пилосе были отнюдь не такими идиллическими, как в минойском Кноссе.

* * *

Необходимо сказать несколько слов о культуре и мировоззрении греков-ахейцев II тысячелетия до н. э. Их религиозные воззрения сложились под значительным влиянием критской минойской цивилизации. Главным божеством, насколько можно судить, была, как и на Крите, Богиня-Владычица. Впрочем, в религии микенской эпохи обнаруживаются уже и черты, сближающие ее с позднейшей религией классической Греции. В частности, в ахейских надписях упоминаются Зевс, Посейдон, Гермес, Дионис и другие боги, почитавшиеся в Элладе в последующие эпохи.

Слоговая письменность греков-ахейцев, созданная на основе критской, называется в науке «линейным письмом Б». Эта письменность была расшифрована в 1953 г. английским ученым Майклом Вентрисом, что позволило гораздо лучше понять многие стороны жизни ахейской цивилизации. Правда, письменность в то время использовалась еще исключительно в хозяйственных целях. Литература еще не сложилась. Однако существовало устное народное творчество. Именно во II тысячелетии до н. э. возникли многие греческие мифы, начали складываться эпические песни о деяниях героев, в особенности о Троянской войне, потрясшей воображение современников.

Высокий уровень зодчества и инженерного искусства виден в монументальных сооружениях ахейских дворцов-крепостей. Не менее грандиозными были порой гробницы царей. Крупнейшая из таких гробниц, находящаяся близ Микен и датируемая XIII в. до н. э., известна как «гробница Атрея». Это впечатляющее сооружение скрыто под искусственным курганом. Ведущий в него дверной проем высотой более 5 метров перекрыт сверху громадным каменным блоком (вес около 120 тонн). Внутри гробница представляет собой круглое помещение с высоким (13,5 метра) куполом, выложенным из великолепно отесанных плит и украшенным бронзовыми позолоченными розетками.

Настенная фресковая живопись ахейских дворцов имеет немало общего с критской. Но есть и существенные отличия. Насколько весело, миролюбиво и жизнерадостно минойское искусство, настолько воинственно, сурово и даже жестоко ахейское. Обращает на себя внимание обилие кровавых сцен войны и охоты. Именно военная тематика, пожалуй, была главной для греков микенской эпохи. Изображаются сборы на войну, парадные выезды на колесницах, сражения ахейских воинов с какими-то варварами, одетыми в звериные шкуры. Кроме того, ахейским мастерам недостает критского динамизма и многокрасочности. Их живопись более суха, строга, статично-монументальна.

Очень высокого уровня достигла в Греции II тысячелетия до н. э. торевтика (художественная обработка металла). Неслучайно в мифах Микены часто называются «златообильными». Археологи извлекли из микенских гробниц множество драгоценных изделий. Не исключено, правда, что часть этих предметов не была изготовлена на месте, а попала к микенским владыкам как военная добыча. Были найдены массивные золотые перстни, украшенные резьбой, диадемы, серьги, браслеты, золотая и серебряная посуда, великолепно украшенное оружие из дорогих металлов (мечи, кинжалы, даже панцири, целиком сделанные из листового золота), наконец, уникальные золотые маски, покрывавшие лица погребенных царей и довольно реалистично передававшие их индивидуальные черты.

С одной из этих масок связана занятная история. Уже известный нам Шлиман после своих открытий в Трое обратился к раскопкам Микен, став основоположником археологического изучения также и этого города. Верный своему правилу, он и здесь искал прежде всего драгоценности. Обнаружив в одной из царских могил золотую маску, он почему-то решил, что она принадлежала не кому иному, как легендарному Агамемнону, и широко объявил об этом. Сенсация облетела мир. Это изделие и по сей день фигурирует в литературе под условным названием «маски Агамемнона». Однако на самом деле Шлиман и на этот раз допустил грубую хронологическую ошибку. В действительности маска была изготовлена для погребения какого-то царя, жившего на несколько столетий раньше Агамемнона, который, по преданию, правил на рубеже XIII–XII вв. до н. э.

В целом даже при беглом сравнении двух цивилизаций, созданных на одной и той же земле одним и тем же народом, – ахейской и возникшей позже классической греческой, полисной, – не может не броситься в глаза: они совершенно разные! Не только пути социально-политического развития не совпадали; очень непохожими друг на друга были и основные черты культуры. Во II тысячелетии до н. э. мы не встречаем еще тех особенностей, которые столь отличали впоследствии культурную жизнь античной Эллады, – пластичности, гармоничности, эстетически окрашенного рационализма… Словом, всего того, о чем еще пойдет речь на дальнейших страницах этой книги.

* * *

Ахейская цивилизация, в отличие от минойской, пала не в результате природной катастрофы, а под воздействием чисто «человеческих» причин. Племена, жившие к северу от основных очагов ахейской культуры, в Македонии и Эпире, стояли на более низком уровне развития, не шагнув еще на стадию цивилизации и государственности. Однако они уже были знакомы с употреблением металла, и их оружие не уступало микенскому. В этническом отношении эти племена были неоднородны: наряду с иллирийцами, фракийцами и др., важное место среди них занимала греческая племенная группа дорийцев.

В XII в. до н. э. весь мир этих племен по неясным науке причинам пришел в движение. Началось настоящее «великое переселение народов». Обитатели Северных Балкан снялись с насиженных мест и устремились на юг и восток, в соседние богатые и процветающие области, оставляя за собой развалины и пожарища. В результате этих передвижений пало могущественное Хеттское царство в Малой Азии; еще более сильный Египет едва смог отбить нападения на свои границы северных племен («народов моря»).

Ахейская Греция оказалась лишь слегка затронута этим грандиозным переселением. Но и это стало для нее смертельным ударом. Почти все дворцы, по археологическим данным, серьезно пострадали, некоторые были сожжены. Погибло множество людей; непоправимый ущерб был нанесен экономике. Затем пришельцы отхлынули из опустошенной страны обратно на север. В Греции остались только дорийцы и родственные им племена – греки, но непричастные к крито-микенской культуре. Они заселили почти весь Пелопоннес, часть Средней Греции. Побежденные ахейцы частью были оттеснены в суровые горные области, например в Аркадию (в центральной части Пелопоннеса), частью порабощены завоевателями, частью бежали из страны.

На территории Эллады вновь пресеклись традиции государственности и цивилизации. Заглохла городская жизнь. Были утрачены даже многие основные производственные навыки: забыты секреты каменного строительства, фресковой живописи, исчезла письменность. Прервались связи со странами Востока. В обстановке хаоса и разрухи кое-где еще доживали свой век последние островки ахейской культуры, но и они к концу XII в. до н. э. пришли в окончательный упадок.

Неизбежен вопрос: в чем же причина столь быстрого крушения блестящей ахейской цивилизации? Какими-то полудикими племенами были разгромлены мощнейшие цитадели. Это давно уже удивляло ученых, и неслучайно наряду с традиционной концепцией «дорийского вторжения» стали предлагаться и иные причины упадка.

Указывали, прежде всего, что нужно учитывать внутреннюю непрочность ахейских дворцовых царств. Дворцы были только центрами потребления, расточавшими ресурсы страны. Основная масса населения не ощущала практически никакой общности с собственной государственностью и, соответственно, в трудную минуту не оказала ей никакой поддержки. Вполне можно представить себе даже ситуации, когда рядовые ахейские крестьяне помогали дорийским пришельцам разрушать ненавистные дворцы.

Способствовать непрочности ахейских государств должны были и постоянные междоусобные конфликты между ними, ослаблявшие всех участников, что было только на руку завоевателям. Некоторые ученые считают, что положение усугубили также какие-то стихийные бедствия, обрушившиеся на страну, например засухи и неурожаи, продолжавшиеся несколько лет подряд. Все чаще высказывается точка зрения, согласно которой «дворцовые царства» стали жертвами системного кризиса: они рухнули под тяжестью собственных социально-экономических и социально-политических структур, чрезмерно усложнившихся по меркам бронзового века.

Причины данного «цивилизационного краха», таким образом, могли быть многообразными, действовавшими в сочетании. Во всяком случае, ясно одно: микенская цивилизация оказалась в какой-то степени эфемерной. Стоило уничтожить правящую верхушку ахейских государств, и вся стройная пирамида власти развалилась, как карточный домик. «Дворцовые царства» прекратили существование: на их месте остался раздробленный мир сельских общин, из которых впоследствии выросли полисы.

Рождение нового мира

Но все-таки – как и почему это произошло? Можно ли ответить на вопрос, каковы причины того, что именно в Элладе восточный путь развития оказался тупиковым и впервые в мире реализовался совершенно особый, уникальный вариант организации общества?

Иными словами: как и почему возник феномен полиса, какие факторы при этом действовали? Проблема, о которой теперь пойдет речь, – одна из самых сложных в истории Античности. Она издавна привлекает пристальное внимание ученых, но и поныне нельзя сказать, что эта проблема решена. В условиях острого дефицита информации о ранних этапах развития греческой цивилизации вообще можно скорее выдвигать более или менее вероятные гипотезы, чем претендовать на окончательную и безоговорочную истину. Часто мы можем ответить только на вопрос «как?», а вопрос «почему?» просто неразрешим.

Решающую роль сыграла, несомненно, специфика исторического развития. Чтобы понять, как сложился полисный мир, нужно обратиться к конкретным обстоятельствам и предпосылкам его формирования. Для того-то нам и пришлось вначале сделать «шаг назад» и поговорить о том, как выглядела Греция до появления полисов.

Напомним, что во II тысячелетии до н. э. полисы еще не существовали, основной политической формой было так называемое дворцовое царство. Этот тип государства был более крупным, чем позднейший полис. Более крупным не столько в территориальном, сколько в структурном плане: полис – одна отдельная община, а дворцовое царство было объединением ряда сельских общин под верховной властью монарха.

Монарх – анакт – управлял государством, опираясь на разветвленный бюрократический аппарат. В этом аппарате для нас особенно интересна должность, именовавшаяся «басилей». Этимология этого термина неясна ученым; возможно, слово имеет догреческое происхождение. Басилей не был высокопоставленным сановником. Он являлся главой отдельной сельской общины, подчинялся верховной власти анакта и занимал место одного из низших звеньев административной цепочки. Говоря современным языком, басилей в ахейском государстве – это что-то вроде деревенского старосты. Под контролем одного анакта могли находиться несколько десятков басилеев.

А впоследствии, в классической греческой цивилизации, ситуация резко изменилась. Титул «анакт» уже, как правило, не применялся к людям, а лишь к богам, да еще к мифологическим героям самого высокого ранга. Обычным словом для обозначения царя стало, как ни парадоксально, именно «басилей». Как же это получилось? Ответив на этот вопрос, мы тем самым раскроем (хотя бы отчасти) и загадку перехода от дворцового царства к полису.

В результате так называемого дорийского нашествия дворцовые царства рухнули. Однако мир сельских общин, входивший в состав этих государств, естественно, никуда не делся. Он продолжал существовать, жить своей жизнью. Если можно так выразиться, анакты исчезли, но басилеи остались. Они-то и стали теперь высшей, ни от кого не зависящей властью, «последней инстанцией».

С социума (общества) как бы сняли самый верхний этаж. И этот социум дворцового царства распался, расчленился, превратился в конгломерат мелких сельских общин, пестрый и в то же время единообразный. Каждая такая община представляла собой деревню или в лучшем случае поселок, окруженный сельскохозяйственными угодьями. Тем не менее эти селения гордо называли себя «полисами» (городами), хотя в стадиальном плане они были, если пользоваться современным определением, скорее протополисами. Однако каждое из них пользовалось полной независимостью, и в этом смысле они являлись зачатками будущих классических полисов. Дальнейшее их развитие было уже вполне естественным и закономерным развертыванием потенций, изначально заложенных в самом феномене. Развитие это заключалось прежде всего в том, что в ходе процесса интенсивной урбанизации, проходившего в течение архаической эпохи, деревни и поселки превращались в города. Следовательно, сельские общины перерастали в городские; тем самым из протополиса рождался полис, ведь выше полис как раз был определен как городская гражданская община.

Полис и даже протополис буквально с первых шагов своего существования замыкался на себя, «окукливался», превращался в самодовлеющий мирок, опирающийся по возможности только на собственные силы и противопоставленный остальному миру. Отношения с соседними такими же полисами были напряженными, враждебными и вообще сводились к минимуму, ведь от соседей всегда можно было ждать недоброго. В подобных условиях сложились идеалы автаркии и автономии – экономической и политической самостоятельности.

Главой протополиса оказывался басилей. Но, как бы этот правитель ни пытался уподобиться былому ахейскому анакту, в его распоряжении уже не было мощных властных механизмов: ни бюрократии, ни профессионального войска. Поэтому власть басилеев являлась весьма рыхлой и примитивной; иной она и не могла быть.

Басилея окружали аристократы. Вопрос о генезисе этого социального слоя в греческих полисах до сих пор неясен ученым. Аристократы противопоставляли себя низшим слоям населения, демосу, прежде всего своим происхождением. Они возводили свои родословные к легендарным героям ахейской эпохи, упоминавшимся в эпических поэмах: кто к Гераклу, кто к Аяксу, кто к Нелею… Достоверность этих генеалогий ныне, конечно, уже нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть.

Впрочем, известно, что в архаичных, традиционных обществах люди очень трепетно относятся к своим генеалогическим преданиям, помнят наизусть длинные перечни предков – десятки имен, сменяющих друг друга из поколения в поколение. Вносить в эти перечни произвольные изменения, приписывать себе чужих предков или придумывать несуществующих – кощунственно, недопустимо. Это чревато божественным наказанием. Вряд ли такие фальсификации родословных часто предпринимались, ведь атеистов на этой ранней стадии развития греческой цивилизации еще не было, все верили в богов и в возможность кары с их стороны. Так что в основном аристократические генеалогии греков заслуживают того, чтобы к ним относились серьезно.

Аристократия в полисе могла формироваться различными путями. Например, за несколько веков разрастается царский род. Отпрыски его боковых ветвей, так сказать, «принцы крови», уже не имеют законного права на престол, но знатного происхождения у них никто отнять не может, и им они гордятся. Другой вариант: в результате синойкизма (объединения) сливаются в единый полис несколько общин – каждая во главе со своим басилеем. Один из этих басилеев, самый сильный, становится главой нового государства, а другие превращаются в обычных аристократов.

Возможно было, наконец, и внедрение аристократии извне – путем иммиграции. Так, в Афины на рубеже II–I тысячелетий до н. э. переселились многие беженцы-аристократы из Пелопоннеса, спасавшиеся от нашествия дорийцев. Афиняне радушно их принимали, и эти высокородные изгнанники сразу занимали высокое положение в общине. Один из иммигрантских знатных родов – Медонтиды из мессенского Пилоса – стал даже правящей династией афинских царей-басилеев.

Чем больше становилось в полисе аристократов, тем больше их сословие усиливалось. А усиливаясь, стремилось к власти и постепенно ограничивало полномочия царей, отнимало у них одну за другой важнейшие функции. Слабые басилеи при всем желании не могли противиться этому массированному натиску и поневоле шли на уступки. Заканчивалось это практически всегда полным их отстранением от управления государством. Примитивная монархия превращалась в республику, вначале – с олигархическим устройством, где правил более или менее узкий круг знати.

Приведем пример такого перехода, который стал известен (точнее, реконструирован нами) совсем недавно. Археологами открыт на острове Эвбея, в районе современной деревушки Левканди, какой-то очень крупный раннегреческий город, впоследствии погибший. К сожалению, неизвестно его античное именование, из-за чего в научной литературе этот центр обычно так и именуют – Левканди.

Значение этого поселения в особенной степени выясняется по итогам раскопок его некрополей (кладбищ), на которых обнаружены почти две сотни могил и более сотни погребальных кострищ. Все они датируются XI–IX вв. до н. э., и, что чрезвычайно примечательно, ни одно не было разграблено в древности. В результате богатейший материал предстает во всей своей изначальной полноте.

На одном из левкандийских некрополей были обнаружены остатки постройки середины X в. до н. э. – здания размером 45х10 м, с рядом деревянных колонн вокруг и апсидой с одной стороны. Этот сенсационный памятник перечеркивает многие элементы устоявшихся воззрений на историю эволюции античной архитектуры и побуждает к серьезной ревизии всех этих взглядов. Еще недавно никому и в голову не могло прийти, что в столь раннюю эпоху возводились такие монументальные сооружения. Левкандийское здание сопоставимо по размерам со средним дворцом микенской эпохи, а с другой стороны уже приближается к среднему храму эпохи классической (хотя пропорции еще иные – более узкие и вытянутые).

В центральной части постройки открыты два очень пышных захоронения, мужское и женское. Труп мужчины был кремирован, а прах помещен в кипрскую бронзовую амфору середины XI в. до н. э., тело же женщины подверглось ингумации. Столь близкое соседство двух разных погребальных обрядов, кстати, само по себе наводит на далеко идущие размышления, но однозначного ответа пока нет.

Несомненно, похороненные лица – царь и царица. Здание же было, согласно двум основным точкам зрения, либо их дворцом, либо (это мнение ныне, кажется, преобладает) святилищем, специально возведенным над их могилами для почитания героизированной после смерти царственной четы. Впрочем, последний тезис имеет, как нам представляется, существенное слабое место: по археологическим данным, вскоре после погребения здание было разобрано. Довольно странной выглядит ситуация, когда столь монументальное сооружение, не имеющее сколько-нибудь близких аналогий в Греции этого времени (по крайней мере, пока такие аналогии неизвестны), вначале строится, а затем, чуть ли не сразу, ликвидируется, поэтому значительно более вероятным видится нам иной ход событий. Правитель Левканди, беспрецедентно возвысившись, возвел себе подобающий своему величию дворец. Затем он скончался – кстати, не была ли его смерть насильственной, происшедшей в результате государственного переворота? На эту мысль наводит тот факт, что царь и царица одновременно умерли и были погребены, а естественная смерть сразу мужа и жены случается редко. Владетельных особ похоронили в их же прежней резиденции, а после этого саму эту резиденцию разрушили, а весь прилегающий регион обратили в кладбище. Мотивы подобного поступка могли быть разными и, не исключено, действовавшими в комплексе. С одной стороны, если действительно имело место убийство, то неизбежным последствием для убийц становился страх ритуального осквернения и, несомненно, мести со стороны духа погибшего монарха. Неудивительно в подобных условиях, что дворец, в котором этот последний жил и был, вероятно, умерщвлен, а затем там же (прямо на месте умерщвления?) похоронен, уже никак не мог выполнять свою прежнюю функцию, становился в этом плане табуированным.

Во-вторых, разрушение царского дворца могло в политической сфере маркировать ликвидацию монархии и переход к иной форме государственного устройства. Таким устройством, скорее всего, была самая ранняя форма олигархии, при которой власть находится в руках бывшего царского рода.

Интересен в качестве исторической параллели тот факт, что примерно в то же самое время аналогичным образом (разве что без кровавых эксцессов, да и это нельзя утверждать с полной определенностью) развивались события в Афинах – государстве, соседнем с Эвбеей и конкурировавшем в эту пору с Левканди за положение важнейшего экономического и политического центра Эллады. Эти афинские события, в отличие от левкандийских, получили некоторое отражение в письменных источниках. Там происходил переход от царской власти к выборной коллегии архонтов, но участие в политическом процессе вплоть до конца VIII в. до н. э. принимали только члены царского рода Медонтидов. В целом этот процесс (как в Афинах, так и в Левканди) может быть охарактеризован как начальный шаг в становлении полиса. В любом случае характерно, что этот шаг был совершен примерно одновременно в двух самых развитых поселениях тогдашнего греческого мира.

Кажется, в пользу нашей интерпретации памятника говорит тот факт, что, по археологическим данным, у входа в разрушенный «героон» возникла группа необычайно богатых могил – особый сектор некрополя, функционировавший около 130 лет. В нем справедливо видят кладбище царского рода. Того самого царского рода, добавим мы, который, судя по всему, после смерти «правителя-героя» правил в Левканди.

Итак, происходила децентрализация власти, придание ей коллективного характера. Как в свое время на смену анактам пришли басилеи, так теперь их место у кормила полисов заняли аристократы. Эта тенденция продолжалась и в дальнейшем: в конце концов в ряде полисов (хотя отнюдь не во всех) появилось демократическое устройство. Аристократы, оттеснившие басилеев, в свою очередь были оттеснены демосом.

Небольшие размеры полиса, его обозримость и относительная простота государственного устройства делали возможным руководство им и для группы аристократов, и даже для собрания всей общины. Не было потребности в централизованной власти, решавшей сложные вопросы управления в огромном обществе. Позже, когда некоторые полисы разрослись, а общественная жизнь в Элладе усложнилась, усложнились и задачи управления. Но к этому времени граждане полисов уже приобрели значительные навыки совместного решения общественно значимых вопросов. Так формировался феномен греческого полиса, постепенно обретая присущие ему черты.

* * *

Время складывания и развития греческого полиса, пришедшееся на архаический и классический периоды, было одновременно временем рождения и становления личности – впервые в европейской истории. Это выражалось в параллельном существовании двух тенденций во всем общественном бытии античной Эллады: индивидуалистической и коллективистской.

Первая из них проявлялась в ярко выраженном стремлении формирующейся личности заявить о себе в полный голос на всех поприщах социально-политической жизни, в стремлении во всем быть первым. Характерным симптомом нарастания личностного начала уже на заре архаической эпохи стала почти повсеместно свершившаяся в Греции замена примитивных монархий во главе с басилеями на аристократические режимы. Это, в свою очередь, немедленно повело к острой борьбе за власть между знатными лидерами. Борьба, которую вели друг с другом яркие личности, зачастую имела результатом многолетнее состояние непрекращающейся междоусобной смуты. А в ряде развитых полисов выделилась и восторжествовала над остальными «сверхличность» – тиран.

Феномен греческой тирании был, без сомнения, порождением именно индивидуалистической тенденции в политической жизни. Как справедливо писал уже знакомый нам выдающийся историк Античности Ю.В. Андреев, «в тираническом государстве могущество и значимость отдельной, правда, одной-единственной личности намного превышали все допустимые, по греческим понятиям, нормы»[46]. Тирания являлась отклонением, но отклонением вполне органичным и естественным, следствием одностороннего и чрезмерного развития одной тенденции в ущерб другой.

Что же касается этой второй тенденции, коллективистской, то она тоже вызвала к жизни целый ряд явлений. Среди них – появление гоплитской фаланги, сплоченного коллектива воинов, согласованно действующего на поле боя. Коллективистские начала заметны в деятельности греческих законодателей. Изданные ими первые в Элладе своды письменных законов вводили единые, обязательные для всех нормы поведения в рамках гражданской общины. Яркое проявление полисного коллективизма – такой своеобразный институт, как остракизм, временное (до 10 лет) изгнание с территории полиса политиков, казавшихся «опасными»[47]. С его помощью община избавлялась от «чрезмерно» ярких и влиятельных личностей.

В прямой связи с коллективизмом стоит складывание полисного патриотизма в Греции. Это, следует сказать, произошло не сразу. Так, героям Гомера – а его поэмы отражают самую раннюю стадию в становлении полисного греческого социума – патриотизм был еще практически чужд. Для вождей, изображенных в «Илиаде», скорее характерно поведение ярчайшего их представителя – Ахилла, который под влиянием чисто личной обиды, нанесенной ему «главнокомандующим» Агамемноном, самоустраняется от общего дела, отказывается воевать, а возвращается на поле боя лишь под влиянием другой, опять же чисто личной обиды – гибели своего друга Патрокла от руки троянского героя Гектора. Кстати, как ни парадоксально, именно этот последний – не греки, а их главный враг! – выступает в гомеровском эпосе образцом пламенного патриота. Ему принадлежат знаменитые слова:

Знаменье лучшее всех – за отечество храбро сражаться![48]

А вот в архаическую и особенно в классическую эпоху нормой для грека стала беззаветная защита родного города-государства от любых внешних врагов. Правда, подчеркнем, то был патриотизм узколокальный, полисный в прямом смысле слова. Афинянин был патриотом Афин, спартанец – Спарты, коринфянин – Коринфа, а не всей Эллады.

Две названные тенденции, индивидуалистическая и коллективистская, были не только взаимодополняющими, но и, конечно, противостояли друг другу, находились в диалектическом противоборстве. Такого рода «единство и борьба противоположностей» во многом обусловили само формирование античной полисной цивилизации.

Лишь в очень редких, единичных случаях одной из тенденций удавалось взять верх над другой, достигнуть решительного преобладания. Так, в Спарте безусловно восторжествовал коллективизм, что повело к подавлению личности. Об этом мы уже говорили выше. В некоторых полисах, наоборот, значительно сильнее были индивидуалистические начала, а это порождало совсем иные явления. В качестве примера можно назвать Сиракузы на Сицилии. История этого полиса в течение нескольких веков шла по одному и тому же заколдованному кругу: постоянные вспышки внутренней смуты, очень частое установление и свержение тиранических режимов. Можно сказать, что единственным стабильным фактором была постоянная нестабильность. Политическая жизнь Сиракуз протекала в рамках какой-то непрерывной смены одних и тех же картинок в калейдоскопе.

Кстати, характерно опять же диалектическое сближение противоположностей. В Спарте мы видим «подмороженную», окостеневшую политическую структуру и, как следствие, отсутствие движения вперед. В Сиракузах же – видимость бурной активности, но при этом, в сущности, вращение на одном месте, и в результате – то же отсутствие движения вперед.

Весь же остальной греческий мир располагался между двумя этими «полюсами». В типовом полисе индивидуалистическая и коллективистская тенденции сосуществовали примерно «на равных». Соответственно, периоды стабильности и смуты чередовались, сменяя друг друга. И в каждом государстве приходилось искать какой-то свой баланс между двумя началами.

Не только в разных регионах, но и на разных этапах истории Эллады этот баланс, естественно, оказывался неодинаковым. Так, Греко-персидские войны, когда сильна была необходимость совместного отпора общему врагу, породили усиление коллективизма.

Временем наиболее гармоничного равновесия между индивидуалистической и коллективистской тенденциями стала в греческом мире, особенно в Афинах, середина V в. до н. э. И, наверное, неслучайно, что именно этот хронологический отрезок вошел в историю как период наивысшего, неповторимого взлета древнегреческой полисной цивилизации, «золотой век Греции».

А впоследствии, в IV в. до н. э., в эпоху кризиса классического полиса, индивидуализм решительно восторжествовал над коллективизмом – и, наверное, уже до такой степени, что это стало несовместимым с основными полисными принципами. Баланс, на котором они зиждились, был подорван, и история классической Эллады подошла к концу. Но об этом речь пойдет уже в заключительной части нашей книги.

А пока хотелось бы еще представить индивидуалистическую и коллективистскую тенденции, так сказать, в лицах, на примерах конкретных деятелей раннегреческой истории. Воплощением индивидуализма в максимальной степени может считаться тиран, воплощением коллективизма – мудрец-законодатель. Из этого и будем исходить.

Среди тиранов архаического периода особенно яркими фигурами выглядят Кипсел и его сын Периандр, правители Коринфа. О приходе этой династии к власти Геродот рассказывает следующее. Коринфский полис в VII в. до н. э. был олигархическим, у власти стоял знатный род Бакхиадов. Откуда-то Бакхиадам стало известно прорицание, согласно которому мальчик, родившийся в семье коринфянина Эетиона, должен в будущем свергнуть их и стать тираном.

«Бакхиады послали десять человек из своей среды в то селение, где жил Эетион, чтобы убить младенца. Так вот, эти люди… ворвавшись в дом Эетиона, потребовали младенца. Лабда же (жена Эетиона. – И.С.) вовсе не подозревала, зачем они пришли. Думая, что они требуют ребенка из дружелюбия к его отцу, она принесла младенца и отдала в руки одному из них. А они уговорились дорогой, что взявший сначала на руки ребенка и должен его бросить оземь. Когда же Лабда принесла и отдала младенца, то дитя по божественному внушению улыбнулось. Этот человек заметил улыбку младенца, и какое-то чувство жалости удержало его от убийства. Тогда он передал младенца второму, а тот – третьему. Так ребенок прошел через руки всех десяти человек, и ни один не захотел его погубить. Тогда они отдали дитя назад матери и вышли из дома»[49].

Разумеется, вскоре посланные убийцы опомнились и вернулись за мальчиком. Но мать к тому времени успела спрятать его в сундучок, и ребенок не был найден. Сундучок, или ларец, – по-древнегречески кипсел; от этого события, по преданию, будущий тиран и получил свое имя.

Так он спасся и выжил, а повзрослев, стал крупным полководцем и в конце концов захватил-таки единоличную власть в родном городе. «Кипсел, воцарившись в Коринфе, был жестоким правителем: многих коринфян он изгнал, а других лишил имущества, а больше казнил», – пишет Геродот[50]. Но впоследствии граждане Коринфа вспоминали об основателе династии как об относительно милосердном владыке, потому что его преемник Периандр затмил отца суровостью.

Периандр правил в 627–585 гг. до н. э. В его время Коринф стал одной из наиболее влиятельных сил во всем греческом мире, центром крупной морской державы. Имея флоты в Сароническом и Коринфском заливах, Периандр развернул крупномасштабную экспансию как на западном, так и на восточном направлении. Под его контролем находились острова Ионического моря, территории на Пелопоннесе (Эпидавр) и др. Коринфский тиран поддерживал выгодные отношения с сильнейшими иноземными державами: на востоке – с Лидийским царством, на юге – с Египтом.

Стоявший у власти более сорока лет Периандр считался одним из самых авторитетных греческих правителей своего времени. Неслучайно различные полисы нередко избирали именно его третейским судьей в своих пограничных спорах. Суждения, которые высказывали об этом ярчайшем представителе архаической тирании античные авторы, выглядят парадоксальными. С одной стороны, он считался мудрым и справедливым правителем, даже включался в перечни «Семи греческих мудрецов». С другой – популярны были рассказы о чудовищных жестокостях, злодеяниях, творившихся этим тираном.

Чего только не рассказывали о Периандре! Свою жену Мелиссу он убил в припадке гнева. Тестя Прокла, правившего в Эпидавре, сверг с престола и взял в плен. Собственного сына Ликофрона изгнал из дома и долгие годы преследовал. Жителям подвластного ему острова Керкиры приказал выдать 300 мальчиков и послал этих детей на корабле в Лидию, чтобы там из них сделали евнухов. А однажды собрал всех коринфских женщин на городской площади и… раздел их донага.

Это, так сказать, идеальный тиран, «великий и ужасный». А вот – идеальный законодатель: афинянин Солон, современник Периандра. В 594 г. до н. э. он ввел в своем полисе весьма прогрессивный свод законов, а также провел серию важных политических и социально-экономических реформ, улучшивших положение демоса и в значительной мере ставших первым шагом к классической афинской демократии.

Реформы, впрочем, шли со скрипом. Как всегда бывает в таких случаях, у реформатора оказалось очень много противников и недоброжелателей. А полномочия Солона были даны ему лишь на год. Возникала реальная опасность: как только их срок истечет, преобразования будут отменены. Поэтому сторонники законодателя предлагали ему прибегнуть к чрезвычайной мере – взять всю полноту власти в свои руки, то есть стать тираном. Иными словами, пожертвовать буквой закона ради того, чтобы довести до конца благое дело реформ.

Но не тут-то было! Солон оказался убежденнейшим противником тирании. Вот его собственные слова:

Хмурая туча дождем проливается или же градом;

Пламенной молнии блеск в громе находит ответ.

А от великих людей гибнет город, и к единодержцу

В плен попадает народ, если в нем разума нет.

Кто вознесется превыше других, нелегко того будет

После сдержать, – обо всем надо размыслить сейчас![51]

Однако многие люди, в теории вполне соглашаясь с подобными воззрениями, к себе самим их, однако, не применяют. Принципиальность Солона заключалась именно в том, что он, отрицая тиранию, и сам не представлял себя потенциальным тираном:

…Если землю пощадил

Я родную и тирана власть суровую не взял,

То свое тем самым имя не покрыл позором я,

И мне нечего стыдиться: так скорее всех людей

Я склоню к себе…[52]

Иронически пересказывает поэт-законодатель взгляды некоторых своих сограждан:

Нет, ни опытным, ни мудрым не был никогда Солон:

Божество ему давало много благ, но он не взял,

Радуясь, он сеть закинул, только вытащить не мог.

Помутился его разум, был он мужества лишен.

А вот я, чтоб только властью и богатством завладеть

Да тираном стать в Афинах на один всего денек,

Дал содрать с себя бы шкуру и весь род мой погубить[53].

А когда уже в конце жизни Солона к власти в афинском полисе все-таки пришел тиран, Писистрат, то восьмидесятилетний мудрец, по рассказу Аристотеля, «стал с оружием перед дверьми и говорил, что помог отечеству по мере своих сил (он был уже весьма престарелым) и что ждет того же самого и от остальных»[54].

Кстати, Писистрат – тоже одна из самых ярких фигур в истории греческой тирании. Особенно отличался он разного рода хитрыми уловками и трюками, с помощью которых ему не раз удавалось обманывать афинян. Об одной из таких уловок рассказывает Геродот: «В Пеонийском деме (демы – округа, на которые делилось афинское государство. – И.С.) жила женщина по имени Фия ростом в 4 локтя без трех пальцев и вообще весьма пригожая. Эту-то женщину в полном вооружении) они (Писистрат и помогавший ему аристократ Мегакл. – И.С.) поставили на повозку и, показав, какую она должна принять осанку, чтобы казаться благопристойной, повезли в город. Затем они отправили вперед глашатаев, которые, прибыв в город, обращались по их приказанию к горожанам с такими словами: “Афиняне! Примите благосклонно Писистрата, которого сама Афина почитает превыше всех людей и возвращает теперь из изгнания в свой акрополь!” Так глашатаи кричали, обходя улицы, и тотчас по всем демам прошел слух, что Афина возвращает Писистрата из изгнания. В городе все верили, что эта женщина действительно богиня, молились смертному существу и приняли Писистрата»[55].

А овладев властью, тиран «отобрал… оружие у народа следующим образом. Устроив смотр войска у Тесейона (одного из афинских храмов. – И.С.), он пробовал обратиться к народу с речью и говорил недолго. Когда же присутствующие стали говорить, что не слышат, он попросил их подойти к преддверию Акрополя, чтобы могли лучше слышать его. А в то время как он произносил свою речь, люди, специально получившие такое распоряжение, подобрав оружие, заперли его в ближайшем здании – Фесейоне – и, подойдя, знаком сообщили об этом Писистрату. Окончив говорить о других делах, он сказал и об оружии – что по поводу случившегося не надо ни удивляться, ни беспокоиться, но следует возвратиться по домам и заниматься своими делами, а о всех общественных позаботится он сам». Об этом сообщает Аристотель[56], который выражается не очень ясно, так что может возникнуть вопрос: почему люди сложили оружие?

А ответ на самом деле предельно прост. Комплект вооружения гоплита был очень тяжел, достигая в совокупности 26 килограммов (греческий талант), а то и больше. Далее, поскольку полисное ополчение совпадало с гражданским коллективом, устроенный Писистратом смотр войска органично «перетек» в народное собрание. Гражданам теперь не было никакого резона без нужды держать на себе нелегкое бремя, и, естественно, каждый, сняв оружие и доспехи, положил рядом. Ну, а потом получилось так, как и описано у Аристотеля: тиран, замыслив хитрость, намеренно говорил негромко и издали. Люди, чтобы лучше слышать, подошли к нему ближе; при этом оружие с собой, конечно, никто не понес, и оно осталось там, где лежало, ведь не могли же афиняне предположить, что, пока они внимают Писистрату, за спинами у них его подручные тихонько соберут и спрячут «бесхозные» мечи, копья, щиты…

Иногда случалось, что один и тот же человек совмещал в себе законодателя и тирана. На рубеже VII–VI вв. до н. э. на острове Лесбос в северо-восточной части Эгейского моря кипела ожесточенная политическая борьба. Группировки аристократов сменяли друг друга у власти, на улицах гремело оружие, лилась кровь. Встал вопрос о посреднике-примирителе (эсимнете). Им был избран Питтак, гражданин хотя и не знатный (он был мельником), но за свою мудрость пользовавшийся всеобщим уважением. Питтак стал единоличным правителем полиса. Многие считали его тираном, например знаменитый поэт Алкей, вначале союзник Питтака, а потом его непримиримый враг, бичевавший главу государства в издевательских стихах: «Стал тираном Питтак, города враг, родины выродок…» Питтак покончил со смутой, установил гражданский мир, ввел свод письменных законов. А пробыв у власти десять лет и исполнив свою миссию, добровольно сложил с себя полномочия и вроде бы даже ушел на свою мельницу, чем особенно всех поразил.

О многих ранних законодателях как личностях известно очень мало, или данные о них не слишком достоверны. Это относится, например, к Залевку и Харонду, которые действовали в VII–VI вв. до н. э. и ввели своды письменных законов в ряде полисов Великой Греции (то есть заселенном эллинами регионе Южной Италии и Сицилии). О них самих почти ничего не сообщается, сохранились лишь некоторые их узаконения, производящие, кстати говоря, впечатление крайне архаичных, порой даже примитивных.

Приведем некоторые примеры законов Залевка и Харонда. Если кто-нибудь выбьет другому глаз, то за это следует выбить глаз ему самому. А если выбьют глаз одноглазому, то обидчик должен в наказание лишиться обоих глаз. Если кто хочет предложить проект нового закона, тот обязан явиться в народное собрание с петлей на шее: если закон не принимался, то инициатора тут же вешали на этой петле. Эта норма вводилась для того, чтобы у граждан не возникало желания слишком часто вносить немотивированные изменения в существующее законодательство.

Лишался гражданских прав мужчина, приведший мачеху для своих детей: если человек плохо заботится о собственных отпрысках, не лучше он будет заботиться и о делах родного полиса. Вообще, если гражданин разводился, а потом хотел взять новую жену, то она ни в коем случае не должна была быть моложе, чем первая. Подобные законы, скорее всего, служили укреплению семейных устоев.

Воин, проявивший трусость в бою, приговаривался к довольно странному, на наш современный взгляд, наказанию: он должен был три дня сидеть на агоре, у всех на виду, в женской одежде. А, с другой стороны, на городскую площадь запрещалось входить вооруженным людям; наказанием была смертная казнь.

Вокруг этих законов со временем наросли различные легенды и анекдоты о создавших их законодателях. Вряд ли эти рассказы соответствуют действительности, тем более что в них Залевка и Харонда часто путают, связывают один и тот же эпизод то ли с одним, то ли с другим из них.

Например, сын Залевка (или Харонда) якобы однажды выбил глаз одноглазому и должен был, согласно закону своего отца, совсем лишиться зрения. Законодатель, желая и сыну помочь, и закон соблюсти, предложил компромиссный вариант: он готов принять на себя часть наказания, положенного виновнику. Пусть один глаз выколют сыну, а другой – ему самому. Так и поступили.

Опять же, как-то Харонд (а может быть, Залевк), задумавшись, вошел на агору с оружием в руке. Спохватившись, что он по недосмотру нарушил собственный закон, законодатель выхватил меч и закололся – казнил сам себя, чтобы другим неповадно было.

Разумеется, верить во все это мы совершенно не обязаны. Ясно одно: в сводах законов начала полисной эпохи, наряду с архаичными и примитивными элементами (а им удивляться не приходится – ведь это же были самые первые шаги в развитии греческого права), четко прослеживается тенденция к укреплению коллективистских, общинных устоев.

Часть II

Интеллектуальные искания

Порыв и мера

Итак, начиная с архаического периода (VIII–VI вв. до н. э.) во всем бытии Эллады сосуществовали и противоборствовали две мощные тенденции: индивидуализм и коллективизм. «Рождение полиса» и «рождение личности» происходили одновременно, были разнонаправленными (и даже противоположно направленными) процессами, но при этом взаимно дополняли друг друга. Как проявилась динамика этих процессов в сфере культуры, духовной жизни?

Индивидуалистические начала находили выражение в духе состязательности, соревновательности, который пронизывал собой буквально все поры общества, был заметен на всех его уровнях, от войны до поэзии, от атлетики, бывшей уделом знати, до керамического производства, которым, естественно, занимались лица невысокого статуса. Напомним, что состязательность, о которой идет речь, часто называют в науке «агональным духом» (от греческого слова агон – соревнование) и что этот термин был введен в XIX в. известным немецким историком культуры Якобом Буркхардтом[57].

Уже один из первых представителей древнегреческой литературы, поэт-мыслитель Гесиод (рубеж VIII–VII вв. до н. э.) говорит в поэме «Труды и дни» о том, что есть два вида зависти (для обозначения этого чувства Гесиод, творящий еще всецело в рамках мифологического мышления, употребляет имя Эриды – богини раздора). Одна зависть – пагубная, вызывающая вражду, а другая – полезная, творческая, побуждающая к соревнованию, к труду, к стремлению делать свое дело лучше, чем другие:

Видит ленивец, что рядом другой близ него богатеет,

Станет и сам торопиться с посадками, с севом, с устройством

Дома. Сосед соревнует соседу, который к богатству

Сердцем стремится. Вот эта Эрида для смертных полезна.

Зависть питает гончар к гончару и к плотнику плотник;

Нищему нищий, певцу же певец соревнуют усердно[58].

Эти слова, сказанные на заре истории античной Эллады, и в последующие эпохи неоднократно находят подтверждение. В высшей степени характерна надпись, сделанная художником-вазописцем на одном расписном сосуде рубежа VI–V вв. до н. э.: «Расписывал это Эвтимид, сын Полия, так, как еще не расписывал Эвфроний»[59]. Вот уж воистину: «зависть питает гончар к гончару»! И – горделивое осознание собственного превосходства.

Эвтимид (Евтимид) и Эвфроний (Евфроний) были двумя знаменитыми вазописцами своего времени, находившимися, как видим, в отношениях острой конкуренции. Собственно, их имена известны нам именно потому (и только потому), что они подписывали свои работы. Кстати, обратим внимание уже на сам этот обычай: он о многом говорит, ведь подписью-то снабжались не шедевры искусства, которым было суждено храниться в музеях и коллекциях, быть предметом внимания восхищенной публики, а самые обычные вазы, использовавшиеся рядовыми греками в своем повседневном быту, в основном на пирах. И цена-то этих изделий была ничтожной! Расписной сосуд самой тонкой и великолепной работы стоил в десять раз меньше, чем такого же размера сосуд из меди, в тысячу раз меньше, чем серебряный, в десять тысяч раз меньше, чем золотой[60]. Расписная керамическая посуда считалась в Греции «посудой для бедных». Соответственно, мастер, делающий такую посуду, был в глазах окружающих (да и в своих собственных) даже не художником, а просто ремесленником. И тем не менее он тоже стремился увековечить свое имя.

Наверное, ни в одной или почти ни в одной другой человеческой цивилизации состязательность не была развита до такой высокой степени. Причем, подчеркнем, зачастую это была состязательность практически бескорыстная, не ориентированная на получение материальной прибыли. На современных Олимпийских играх и других спортивных турнирах победители и призеры получают крупные денежные награды, которые для них, конечно, служат далеко не последним мотивом участия в соревновании. А победители в древнегреческих Олимпийских играх получали. венок из листьев оливы на голову. Такой приз не стоил ровно ничего: в принципе, каждый мог пойти в оливковую рощу, нарвать листьев и сделать себе такой же. Но за этот олимпийский венок боролись, не щадя сил! Иными словами, стремились к победе как таковой – ну и, конечно, к почету, который победа порождала.

Атлеты относились к своим успехам очень трепетно. Проиграть или вообще не удержаться на однажды достигнутой высоте означало ударить в грязь лицом перед всей общиной и воспринималось как страшный позор. Вот несколько примеров, взятых из труда Павсания.

Один кулачный боец во время боя убил своего соперника. «Осужденный элланодиками (так назывались судьи на состязаниях в Олимпии. – И.С.) и признанный бившимся неправильно и потому лишенный права считаться победителем, он от огорчения сошел с ума… Войдя в школу, где тогда занимались 60 мальчиков, он, став у колонны, на которой держался потолок школы, свалил ее… Крыша свалилась на мальчиков»[61].

Другой гордившийся мощью своих рук атлет, «перестав выступать…тем не менее продолжал испытывать свои силы, натягивая каждый день большой лук. Но как-то ему пришлось уехать из дому, и тогда ему пришлось прекратить упражнение с луком. Когда же он, вернувшись, уже не был в состоянии натянуть лука, он, разведя огонь, живым бросился в этот костер»[62].

Агональный дух оказал необычайно плодотворное воздействие на греческую культуру, определил ее самобытность и неповторимость. Неслучайно именно Древняя Греция – родина такого феномена, как спорт. Да, в сущности, вся жизнь греков в каком-то смысле была спортом. Что бы ни делал эллин – воевал или писал стихи, принимал законы или ваял статуи, он всегда соревновался, стремился быть первым, победить всех соперников, обрести славу.

Зрителями же и судьями любого такого состязания выступали сограждане, жители полиса. Собственно, только в силу их присутствия, их оценки агон был возможен. А порой и сами полисы вступали в состязание друг с другом. Скажем, битва гоплитских фаланг в период расцвета Эллады гораздо больше напоминает не привычную нам «тотальную войну», направленную на взаимное истребление, а именно соревнование, где важен был моральный триумф, возможность провозгласить себя победителями. Количество жертв в этих гоплитских сражениях было, как правило, очень невелико – десятки погибших, а то и единицы. Требовалось вытеснить противника с поля боя. После этого бегущих врагов не преследовали и не добивали, ведь они сами, показав спину, признали собственное поражение. А победители, торжествуя, воздвигали на месте битвы трофей – посвященный богам памятник, сложенный из захваченных вражеских доспехов.

У греков было принято сразу после битвы проводить своеобразный конкурс, выявлять лучшего, наиболее отличившегося воина или полководца и награждать его. Так поступали обязательно, даже если обстоятельства никоим образом этому не способствовали. Вот пример. В 480 г. до н. э. эллинский флот одержал славную победу над персидским в морском сражении при острове Саламин. Война еще отнюдь не была закончена, в Греции оставалось сильное войско персов, опасность не миновала. Но что же делают греки сразу после боя?

Они, как рассказывает историк Геродот, «отплыли на Истм (перешеек между Пелопоннесом и Средней Грецией. – И.С.), чтобы вручить там награду за доблесть тому эллину, который в эту войну совершил самый выдающийся подвиг. Прибыв на Истм, военачальники получили у алтаря Посейдона вотивные камешки (то есть камешки для голосования. – И.С.), чтобы избрать того, кто получит первую и вторую награду. Тогда каждый из них положил камешки себе, считая себя самым доблестным. Вторую же награду большинство присудило Фемистоклу. Итак, каждый военачальник получил по одному голосу, Фемистокл же далеко превзошел всех по числу голосов, поданных за вторую награду. Из зависти эллины не пожелали присудить Фемистоклу первую награду и, не приняв никакого решения, возвратились каждый к себе домой»[63].

На самом деле, конечно, именно Фемистокл стал главным героем Саламинской битвы. Но, как видим, его «забаллотировали» коллеги – все из того же агонального духа, поскольку каждый из них хотел, чтобы его самого признали первым. Геродот упоминает тут зависть, о которой уже шла речь выше, в связи с Гесиодом. Этой зависти греков, которую нельзя не признать одной из характерных черт их «народного характера», нам еще и в дальнейшем предстоит касаться.

Если же в одном войске сражались отряды из нескольких полисов, то после победы конкурс иногда проводился именно между этими отрядами, а не между отдельными людьми. В 479 г. до н. э. союзная греческая армия разгромила персидскую при Платеях. А сразу после победы над персами греки… едва не схватились друг с другом! Закипел горячий спор между спартанцами и афинянами. И те и другие утверждали, что они сражались лучше всех, и требовали приза за храбрость. Мечи, только что убранные в ножны, были снова вынуты. Едва-едва удалось найти компромиссное решение: и афиняне и спартанцы согласились отложить свои амбиции и, чтобы ни тем, ни другим не было обидно, присудить награду какому-нибудь третьему городу из числа участвовавших в битве. Выбор пал на маленький полис Платеи – в ознаменование того, что именно на его территории удалось одолеть врага. Об этом инциденте рассказывает Плутарх[64].

Иногда страсть греков к соревнованиям приводила к последствиям, которые нам могут показаться просто-таки безрассудными. Когда персидский царь Ксеркс в 480 г. до н. э. вторгся в Грецию, в первой битве с ним – в знаменитом Фермопильском ущелье – эллины потерпели поражение. Их армия во главе со спартанским царем Леонидом, хотя и сражалась мужественно и героически, все-таки не смогла сдержать натиск противников. И неудивительно: греков было всего-навсего около 7 тысяч. Очень мало… Особенно если учесть, что на противоположной стороне стояли несколько сот тысяч воинов.

Если бы греческие полисы выслали против персов тысяч 40–50 (а это было им вполне под силу), можно с уверенностью утверждать: врага удалось бы остановить, не пустить в центральные области Эллады[65], ведь Фермопилы представляли собой очень надежный оборонительный рубеж. И тогда весь дальнейший ход Греко-персидских войн был бы совершенно иным. Опасность была бы ликвидирована в самом начале, Ксеркс не смог бы захватить, разрушить и сжечь Афины.

Но почему же греки этого не сделали? Дело вот в чем. 480 г. до н. э. оказался годом Олимпийских игр. И они не были отменены, несмотря на надвигающиеся вражеские полчища! Игры проходили как раз в тот момент, когда отряд Леонида противостоял «варварам» у Фермопил. Именно потому-то этот отряд и был таким маленьким: он выполнял, по сути, роль авангарда. А основное эллинское войско, как сообщает Геродот[66], планировало присоединиться к нему после окончания игр. Но, когда они завершились, было уже поздно: персы разгромили Леонида и миновали Фермопильский проход.

Современному человеку подобная психология просто непонятна. Вместо того чтобы бросить все силы на отражение неминуемой военной угрозы, – отправляться в Олимпию и там соревноваться друг с другом в различных видах спорта, как будто ничего страшного и не происходит! Напомним для сравнения, что в XX веке Олимпийские игры в годы Первой и Второй мировых войн не проводились.

Конечно, необходимо учитывать и тот фактор, что древнегреческие Олимпийские игры, в отличие от современных, являлись в первую очередь религиозным праздником. С точки зрения верующих людей совсем отменить их и тем самым прогневить богов, чья помощь была столь необходима в пору грозной опасности, было бы неразумно. Но ведь можно же было найти компромиссный вариант. Например, справить праздник «по сокращенной программе»: полагающиеся религиозные церемонии провести, а от состязаний отказаться. Это позволило бы выиграть хоть несколько дней. Однако даже этого сделано не было: все состязания проходили, как положено. От удовольствия поучаствовать или посмотреть на них эллины не могли отказаться даже тогда, когда свобода и независимость их страны стояла под вопросом.

Впрочем, как ни парадоксально, сам тот факт, что греки даже в такой момент не изменили своему древнему обычаю, в каком-то смысле оказал им хорошую услугу: он произвел на Ксеркса сильное моральное впечатление. Можно себе представить реакцию персидского владыки и его окружения, когда они узнали, что эллины, как бы презирая многократно превосходящих врагов, предаются спортивным утехам! Знатные персы были поражены и обескуражены.

Вот как рассказывает об этом Геродот. Перед тем как процитировать, поясним: упоминающиеся ниже Тигран и Мардоний – персидские военачальники. Особенно знаменит был Мардоний. Зять Ксеркса, он выступил главным инициатором похода на Грецию.

«…К персам прибыли несколько перебежчиков из Аркадии… Их привели пред очи царя и спросили, что теперь делают эллины. Один из персов от имени всех задавал вопросы. Аркадцы отвечали, что эллины справляют олимпийский праздник – смотрят гимнические и иппические (т. е. спортивные и конные. – И.С.) состязания. На вопрос перса, какая же награда назначена состязающимся за победу, те отвечали: “Победитель обычно получает в награду венок из оливковых ветвей”. Тогда Тигран, сын Артабана, высказал весьма благородное мнение… Именно: услышав, что у эллинов награда за победу в состязании – венок, а не деньги, он не мог удержаться и сказал перед всем собранием вот что: “Увы, Мардоний! Против кого ты ведешь нас в бой? Ведь эти люди состязаются не ради денег, а ради доблести!”»[67]

* * *

Греческий агон – типично полисное явление. Если даже состязались индивиды, то состязались они перед лицом полиса, коллектива, стремясь прославить и увековечить свое имя среди сограждан. И целью состязания было именно заслужить высокую репутацию в глазах коллектива. Для этого не щадили себя. Античный грек прекрасно понял бы русскую пословицу «на миру и смерть красна».

Специалисты по исторической этологии – науке, изучающей моральные ценности различных эпох и народов, – делят все человеческие культуры на «культуры вины» и «культуры стыда». В первом случае регулятором поведения людей служит некое внутреннее чувство нравственно должного – то, что в христианской цивилизации называют совестью. Во втором же случае человек действует всецело с оглядкой на то, как его оценят другие. Главное – не «ударить в грязь лицом», чтобы не пришлось испытывать стыд.

Античная греческая культура была типичной «культурой стыда»[68]. Интересно, что само понятие «совесть», судя по всему, эллинам архаической и классической эпох было еще вполне чуждо, даже и слова такого в языке не существовало[69].

Пожалуй, первый грек, у которого мы встречаем некое предвосхищение категории совести, – это Сократ (469–379 до н. э.) с его внутренним «божественным» голосом (демонием). Сам термин происходит от слова демон, а «демон» по-древнегречески – это просто божество. Об этом необычном явлении сам философ рассказывал так: «Мне бывает какое-то чудесное божественное знамение. Началось у меня это с детства: вдруг – какой-то голос, который всякий раз отклоняет меня от того, что я бываю намерен делать, а склонять к чему-нибудь никогда не склоняет»[70]. Таков «демоний» Сократа в описании его великого ученика – Платона. Другой слушатель афинского мудреца, Ксенофонт, представляет дело несколько иначе. В его передаче Сократ выражается следующим образом: «Мне является голос бога, указывающий, что следует делать»[71].

Не будем, впрочем, придавать различию принципиальное значение. Важнее другое. При некотором желании действительно можно увидеть в сократовском «демонии» голос совести[72]. Однако Сократа ни в коем случае нельзя считать типичным образцом классического грека. Напротив того, он был для подавляющего большинства сограждан белой вороной, сильно опередил свое время.

Сократ был очень уж не похож на современников и эту непохожесть не скрывал. Собственно, именно за то, что он был не таким, как другие, философ в конце концов попал под суд, и ему вынесли смертный приговор. Один из главных пунктов обвинительного акта (этот документ сохранил для нас позднеантичный историк философии Диоген Лаэртский) заключался в том, что Сократ «вводит новые божества»[73].

Что же здесь имеется в виду? Да именно сократовский «демоний», «божественный голос». «Что это за голос такой странный? – рассуждали афиняне. – Ни у кого его нет, а у Сократа есть. Получается, что он общается с какими-то собственными богами, которых больше никто не знает. А это запрещено: полисная религия предписывает чтить только тех богов, которых почитает весь полис»[74]. В общем, хотим мы того или не хотим, но, выходит, Сократ был казнен именно за то, что у него была совесть?

Как «действовал» сократовский «демоний» – об этом достоверных сведений практически нет; видимо, сам философ не очень-то распространялся на сей счет. В источниках в основном встречаем общие фразы, как например, у Ксенофонта: «Многим друзьям своим он заранее советовал то-то делать, того-то не делать, ссылаясь на указание божественного голоса, и, кто следовал его совету, получал пользу, а кто не следовал, раскаивался»[75]. Известен, пожалуй, только один конкретный пример – да и то со слов самого Сократа, ставших известными Ксенофонту. На суде Сократ мог бы построить свою защиту так, чтобы его не приговорили к казни. Достаточно было самую малость покривить душой, говорить в оправдательной речи то, что было бы приятно судьям, – и над ним бы сжалились. Но, по словам мыслителя, «демоний» запретил ему делать это[76]. И он на суде произнес речь абсолютно бескомпромиссную, даже гордую, чем во многом и подписал себе смертный приговор.

Сократ, повторим, – грек необычный: он мог – и неоднократно делал это – смело пойти против воли всей общины, всех граждан, если считал, что они неправы. Истина для него даже дороже, чем жизнь. Ну, а для «нормального» грека суждение общины, суждение окружающих – превыше всего.

Именно таковы герои Гомера. Им абсолютно чужды те нравственные ценности, которые столь близки нам и которые сопряжены именно с внутренней самооценкой: доброта, милосердие, сострадание… Все это – порождение более поздних эпох, тесно связанное с возникновением христианства. Зато среди витязей, изображенных в эпосе, очень высоко котируются воинская доблесть, величественность, щедрость – словом, то, что характеризует человека с «внешней стороны». А ведь именно эти гомеровские герои служили образцом для греков последующих эпох, особенно для аристократов.

Согласно мифам, в греческом войске под Троей вторым по силе и мужеству после Ахилла был могучий герой Аякс. Когда Ахилл погиб, был объявлен конкурс на то, кому достанутся его великолепные доспехи. Аякс не без основания претендовал на них. Но хитроумный Одиссей, убедив своим красноречием главу «жюри» – верховного главнокомандующего Агамемнона, сумел обойти Аякса и получить этот приз. Разгневанный Аякс пылал жаждой мщения. Он решил ночью убить и Одиссея, и Агамемнона, и других вождей греков. Но боги наслали на него безумие, и вместо врагов он перебил стадо овец. Утром, придя в себя и увидев, что он натворил, Аякс покончил самоубийством. Его терзали отнюдь не угрызения совести за то, что он хотел убить людей, причем своих же соратников. Совсем наоборот: он сгорал от страшного стыда именно оттого, что не сделал этого, оттого, что совершил промашку и опозорился. Аякс буквально опустошен, жизнь стала ему не мила. Он горестно восклицает (цитируем по трагедии Софокла «Аякс»):

Увы!

Ночь, что дня милей, мрак, что солнца свет

Для меня затмил!

Я к вам, я к вам всей душой стремлюсь!

Да, к вам. Не в силах я

Видеть богов, видеть людей:

Ни радости, ни пользы нет

В моем для ближних взоре.

Дева сильная, Зевса дочь меня

В смерть позором гонит.

О, куда бежать? Где приют найти,

Если родовая рухнула слава?..

Что ж дальше будет? Явно ненавистен

Я стал богам; все войско мне враждебно,

Враждебна Троя и земля кругом…

С каким лицом пред очи я предстану

Родителя, без славы, без наград,

Которых он венец стяжал великий?

Невыносима эта мысль…

Нет, нет, не то. Исход найти я должен.

Пусть твердо знает старый мой отец,

Что не трусливого родил он сына.

Не стыдно ли желать продленья жизни,

Когда просвета в горе не видать?..

Прекрасно жить иль умереть прекрасно —

Вот благородства путь. Я все сказал[77].

* * *

Итак, агональный дух всячески способствовал культурному творчеству. Первый расцвет индивидуалистического принципа в Греции пришелся на архаический период. И характерно, что именно тогда свершилось, например, одно из важнейших событий в истории античной и мировой литературы: на смену эпосу, жанру в известной мере «безличному», без выраженного авторского начала, пришла лирика. А ведь лирическая поэзия как раз в высшей степени личностна, допускает и поощряет проявление индивидуальных чувств, эмоций, устремлений.

Авторов эпических поэм Гомера и Гесиода сменила появившаяся за короткий промежуток времени целая плеяда выдающихся творцов лирических стихов: Архилох и Солон, Феогнид и Тиртей, Алкей и Сапфо (первая женщина-поэтесса), Алкман и Анакреонт, Симонид и Пиндар… Имена некоторых из этих поэтов ныне, увы, известны далеко не каждому, даже образованному человеку. Дело в том, что, к сожалению, наследие большинства из них довольно плохо сохранилось и часто сводится к набору разрозненных фрагментов, дошедших в цитатах более поздних писателей или открытых уже в наше время на свитках папируса.

А между тем все перечисленные имена принадлежат, без преувеличения, великим представителям античной литературы. И к тому же новаторам, смело делавшим замечательные открытия в области стихосложения. Почти все они по происхождению были знатными аристократами, и, что интересно, многие из них не ограничивались работой на литературном поприще, были людьми деятельными, с широким кругом интересов и занятий. Афинянин Солон – законодатель, мудрец, путешественник; Архилох – воин-наемник, ведший полную трудностей и лишений жизнь – от похода к походу, от сражения к сражению; Алкей – активный участник политической борьбы на родном острове Лесбос, член одной из соперничающих за власть группировок (гетерий), подбодрявший сотоварищей «песнями гражданской смуты», как он сам назвал сборник своих стихов…

Раньше безраздельно царил величественный, но несколько однообразный гомеровский гекзаметр, – а в VII–VI вв. до н. э. возникло богатейшее разнообразие самых не похожих друг на друга стихотворных размеров. Некоторыеиз них получили названия по именам придумавших их поэтов (алкеев стих, сапфическая строфа, архилохов стих), а это ведь тоже проявление индивидуалистического начала. Гекзаметр никто никогда не называл «Гомеровым стихом».

На упоминавшемся выше Архилохе необходимо остановиться подробнее, поскольку это один из самых выразительных примеров яркой индивидуальности в архаической Греции. Как Гомера называют отцом греческого эпоса, так Архилоха – отцом лирической поэзии.

Он жил в середине VII в. до н. э. Родиной его был небольшой, малоплодородный эгейский остров Парос. Отцом будущего поэта был знатный аристократ, но матерью – рабыня-наложница. Иными словами, по греческим обычаям Архилох считался незаконнорожденным и не мог рассчитывать на получение гражданских прав.

Впрочем, отец относился к нему хорошо, вырастил в своем доме, дал хорошее образование, а потом взял с собой, когда отправился с отрядом соратников основывать колонию на острове Фасос, у северных берегов Эгеиды. Фасос юному Архилоху не понравился; впоследствии он описывал его такими словами:

…Как осла хребет,

Заросший диким лесом, он вздымается,

Невзрачный край, немилый и нерадостный[78].

А потом для поэта началась воинская жизнь. Война – одна из главных тем творчества Архилоха, он и изображает себя как поэта-воина:

Я – служитель царя Эниалия, мощного бога.

Также и сладостный дар муз хорошо мне знаком…

В остром копье у меня замешен мой хлеб. И в копье же —

Из-под Исмара вино. Пью, опершись на копье[79].

Будучи полукровкой, лирик с замечательным пренебрежением относится к традиционным аристократическим ценностям. Так, страшнейшим позором, худшим, чем сама смерть, считалось бежать с поля боя, бросив щит (щит был предметом громоздким, и для успешного бегства с ним поневоле приходилось расстаться). А для Архилоха ничего позорного в таком поступке нет:

Носит теперь горделиво саиец мой щит безупречный:

Волей-неволей пришлось бросить его мне в кустах.

Сам я кончины зато избежал. И пускай пропадает

Щит мой. Не хуже ничуть новый могу я добыть[80].

Щит для Архилоха уже не имеет былого сакрального, символического значения. Или скажем иначе: жизнь для него дороже чести, в отличие от высокородных героев Гомера.

Впрочем, первый лирик писал не только о войне. Дружба, любовь, ненависть – тоже среди сюжетов его поэзии. Язвительность, даже злоба нередко видна в архилоховских строках. О поэте сохранилось такое предание: он влюбился в юную девушку Необулу и посватался. Но ее отец Ликамб отказал незнатному жениху. Тогда Архилох начал буквально изводить Ликамба и Необулу издевательскими стихами.

Необуле:

Нежною кожею ты не цветешь уже: вся она в морщинах,

И злая старость борозды проводит[81].

Ликамбу:

Что в голову забрал ты, батюшка Ликамб?

Кто разума лишил тебя?

Умен ты был когда-то. Нынче ж в городе

Ты служишь всем посмешищем[82].

Не выдержав этих и других подобных поношений, и Ликамб и Необула будто бы даже повесились.

А вот знаменитейшее стихотворение Архилоха, полностью отражающее его жизненную позицию:

Сердце, сердце! Грозным строем встали беды пред тобой.

Ободрись и встреть их грудью, и ударим на врагов!

Пусть везде кругом засады – твердо стой, не трепещи.

Победишь – своей победы напоказ не выставляй,

Победят – не огорчайся, запершись в дому, не плачь.

В меру радуйся удаче, в меру в бедствиях горюй.

Познавай тот ритм, что в жизни человеческой сокрыт[83].

Позиция стойкого, мужественного жизнелюбия слышна в произведениях Архилоха. Причем это жизнелюбие не идеалиста «в розовых очках», а человека, реально смотрящего на мир, не понаслышке познавшего все подстерегающие в нем трудности. Человека, для которого «жить», по сути, означает «выживать», – и тем не менее он любит и ценит жизнь даже такой.

* * *

Однако индивидуализм, если он нарастал в слишком большой степени, переставал играть конструктивную историко-культурную роль. Напротив, он был способен подорвать целостность и стабильность гражданской общины, формирующегося полиса. Это «чрезмерное» акцентирование личностного принципа общественным мнением уже не поощрялось. Для его обозначения существовал труднопереводимый термин гибрис.

Обычно это слово переводят как «спесь, наглость, гордыня», но все это не вполне точно. Если попытаться передать значение термина «гибрис» описательно, то окажется, что это – дерзостное стремление человека подняться над своим человеческим уделом, превзойти его, стать существом высшего порядка. Слово «гибрис» происходит от предлога гипер – «над». Греческое гипер – то же самое, что латинское супер. «Гибрис» – это стремление стать «суперменом», сверхчеловеком.

В мифологии древних греков изобилуют примеры персонажей, которые проявили «гибрис» и были за это сурово наказаны. Царь Тантал, согласно мифологическим сказаниям, был одним из счастливейших людей на земле. Сами боги бывали у него в гостях. Впав в гордыню, Тантал решил проверить, на самом ли деле боги всеведущи, и как-то раз, убив собственного сына Пелопа, угостил их его мясом, не сказав им, из чего приготовлено поданное на стол блюдо. Олимпийцы, конечно, с отвращением отвернулись от подобной трапезы, воскресили Пелопа, а Тантала после его смерти осудили на вечные мучения. Танталовы муки вошли даже в поговорку.

Царь Иксион попытался соблазнить верховную богиню Геру. Царь Сизиф обманул бога смерти Танатоса и сумел, уже скончавшись, вернуться-таки на землю живым из подземного царства – Аида. Царь Салмоней хотел уподобиться самому Зевсу: разъезжая на колеснице, метал в небо зажженные факелы, подражая молниям Громовержца. Все они возжаждали «сверхчеловеческого» удела и понесли за это посмертную кару в Тартаре, самой глубинной части страны мертвых[84].

«Гибрис» осуждался. Считалось, что он способен только ввергнуть в пучину бед и самого человека, поддавшегося этому соблазну, и всю его общину, ведь греки были уверены в коллективной ответственности за деяния индивида. Опять процитируем Гесиода (упоминаемые далее «Кронид», «Кронион» – эпитеты Зевса, который, согласно мифам, был сыном бога Крона):

Кто же в надменности злой и в делах нечестивых коснеет,

Тем воздает по заслугам владыка Кронид дальнозоркий.

Целому городу часто в ответе бывать приходилось

За человека, который грешит и творит беззаконье.

Беды великие сводит им с неба владыка Кронион:

Голод совместно с чумой. Исчезают со света народы.

Женщины больше детей не рожают, и гибнут дома их

Предначертаньем владыки богов, олимпийского Зевса.

Или же губит у них он обильное войско, иль рушит

Стены у города, либо им в море суда потопляет[85].

Осуждение этого «сверхчеловеческого» порыва, стремления уподобиться богам стало общим местом древнегреческой поэзии. Вот, например, слова Пиндара, великого лирика рубежа архаического и классического периодов:

Не тщись быть Зевсом: у тебя есть все…

Смертному – смертное![86]

Существовало представление о качестве, противоположном «гибрису». Это качество обозначалось словом софросине и считалось одной из главных добродетелей. Перед нами снова слово, которое очень трудно однозначно перевести с древнегреческого на какой-нибудь другой язык, потому что оно включает целый комплекс взаимосвязанных смыслов. «Софросине» – это самообладание и самоограничение, воздержность во всем, умеренность, умение сдержать «сверхчеловеческий» порыв.

Так коллективистский дух полиса ставил на пути нарастающих индивидуалистических тенденций идею меры, гармонии личности с общиной. Именно это чувство меры стало одной из основополагающих черт греческого менталитета, породило многие крупнейшие достижения культуры античной Эллады. Чувством меры, по древнегреческим представлениям, должно руководствоваться поведение человека, который развивает и совершенствует свои физические и душевные силы, свободно распоряжается ими, но не должен ими злоупотреблять в ущерб коллективу.

В развитии, наверное, любой цивилизации мы найдем и индивидуалистические, и коллективистские принципы в том или ином соотношении. Но, пожалуй, именно древним грекам в их лучшие времена удалось найти между ними оптимальный, наиболее гармоничный баланс – почти идеальное равновесие между общим и частным, между единством общественного целого и свободным разнообразием граждан, между традицией и новизной. Причем все эти начала не взаимоисключали друг друга, а сочетались в творческом синтезе.

Так, может быть, в этом кроется секрет «греческого чуда»? Подобного равновесия, подобного синтеза индивидуализма и коллективизма, «порыва» и «меры» нигде и никогда более в истории человеческой культуры достигнуто уже не было. Где-то однобоко преобладал коллективизм, где-то, наоборот, он оказался всецело принесен в жертву индивидуалистическим началам. Полное растворение в коллективе («коллектив – все, остальное – ничто») унизительно для личности, разрушительно для нее, уничтожает индивидуальную свободу. А в то же время безудержный эгоизм аморален, бесчеловечен, ведет к полной изоляции, а следовательно, – вот парадокс! – опять-таки к разрушению личности. И только в Греции две «чаши весов» в какой-то момент уравновесились. Да ведь и сама Греция удержалась на этой вершине не слишком-то долго.

Во всяком случае несомненно, что время высшего взлета древнегреческой культуры – это одновременно и время наибольшего расцвета полиса, и время наиболее полного раскрытия потенций античной личности. Интересен еще и вот какой момент. Эллинские полисы, даже самые демократические по государственному устройству (например, Афины), были отчетливо аристократическими по своему внутреннему духу, системе ценностей, этическим представлениям, мировоззрению людей.

Сочетание политического демократизма с духовным аристократизмом. А ведь это в известной мере можно считать идеалом. О чем-то подобном мечтал в начале ХХ века выдающийся русский мыслитель Николай Александрович Бердяев: «Демократия может ставить своей целью подбор лучших и установление царства истинной аристократии… Торжеству начала аристократического может способствовать начало демократическое, когда оно не имеет самодовлеющих притязаний»[87].

* * *

Проповедником принципа умеренности, «софросине», стало в архаический период жречество великого святилища Аполлона в Дельфах, которое являлось с этого времени «главным храмом Эллады», самым почитаемым религиозным центром греческого мира. Дельфийские жрецы, насколько можно судить, были прекрасно образованными и информированными людьми, находились в курсе всех новых веяний – и политических, и этических. Не случайно именно Дельфы фактически руководили Великой греческой колонизацией: из священного города Аполлона шли указания о том, куда какой полис должен отправлять колонистов.

По инициативе дельфийского жречества в государствах архаической Греции принимались своды письменных законов. По преданию, все знаменитые законодатели – и спартанец Ликург, и афинянин Солон, и другой афинянин Клисфен – перед началом своей деятельности отправлялись консультироваться в Дельфы. А ведь законы, вводя единые, обязательные для всех граждан нормы, были ярким проявлением коллективистской, полисной тенденции. Они самим фактом своего существования противостояли «гибрису».

В Дельфах в VI в. до н. э. сложилась традиция о так называемых Семи мудрецах. В числе этих мудрецов мы встречаем людей самых разных, не похожих друг на друга: первого греческого философа Фалеса из Милета и афинского поэта-законодателя Солона, пророка-чудотворца Эпименида с острова Крит и Хилона, спартанского государственного деятеля… Даже Периандр, тиран Коринфа, был включен в перечень мудрецов.

Мудрецам приписывались краткие и выразительные изречения: «Лучшее – мера», «Ничего слишком», «Знай всему пору» и т. п. (традиция о «Семи мудрецах» наиболее подробно излагается и их изречения приводятся в первой книге сочинения Диогена Лаэртского[88]). Нам подобные сентенции могут показаться избитыми банальностями, однако нужно учитывать, что две с половиной тысячи лет назад они должны были выглядеть актуальными и новыми. Но самое главное – все они как бы били в одну точку, отражали и проводили в жизнь дельфийские нормы умеренности и справедливости, оказывались яркими и запоминающимися лозунгами этих норм.

Самое знаменитое из изречений мудрецов – «Познай самого себя». Кто именно первым сказал эти слова, доподлинно неизвестно (то ли Фалес, то ли Хилон, то ли Солон), но они были даже выбиты у входа в Дельфийский храм. Впоследствии этот афоризм очень любил Сократ. Однако он понимал его примерно так же, как и мы теперь, – как призыв к погружению в глубины собственной индивидуальности. А вот изначально, в архаическую эпоху, смысл данного лозунга был совсем иным. В нем фиксировался некий миропорядок, мировая субординация с твердо установленным для каждого человека местом, которое ему надлежит знать. По сути дела, можно сказать, что в дельфийском контексте «познай самого себя» означает: «познай, что ты всего лишь человек, и не стремись к большему». Несколько упрощая – «знай свое место».

Одним словом, Дельфы проводили в архаической Греции самую настоящую реформу этических воззрений, всемерно внедряли принцип «софросине». Это было тем легче делать именно дельфийским жрецам, что почитавшийся в этом городе Аполлон из всех богов древнегреческой религии в наибольшей степени воплощал идею меры, формы, гармонии.

Нужно сказать, что гармония – одно из важнейших понятий применительно к древнегреческой цивилизации. Именно этой гармонией, спокойной соразмерностью и красотой, величавой мощью так и дышат, например, созданные эллинами памятники скульптуры. Кстати, интересно, что именно ваяние, ныне находящееся скорее где-то на периферии круга искусств, в Греции являлось едва ли не главным среди них. Бронзовые и мраморные статуи буквально переполняли площади и улицы эллинских городов. Наверное, так было потому, что именно посредством мастерства скульптора удавалось наиболее полно воплотить гармонию и тесно связанный с нею идеал калокагатии. Этот последний термин происходит от древнегреческого словосочетания калос кагатос, которое на русский язык дословно перевести довольно трудно – приходится прибегать к описательным выражениям. Пожалуй, ближе всего к сути окажется перевод «прекрасный телом и душой».

Калокагатия – идеал человека, который гармонично сочетает в себе физические, интеллектуальные, нравственные достоинства. Человека без какого-либо одностороннего уклонения в развитии личности. Сколько в наши дни можно встретить людей умных, но хилых. Или сильных, но туповатых. Или умных и сильных, но при этом мерзавцев… Разумеется, все эти типы имелись и в греческих полисах. Но нормой считались не они, а такие, как например, Софокл. Этот драматург отличался редкостной красотой, был большим жизнелюбом, человеком с открытым, располагавшим к нему характером. Он занимался интенсивнейшей творческой деятельностью, написал более сотни драм. Но это не мешало ему активно участвовать и в политической жизни (Софокл не раз занимал высокие государственные должности, как военные, так и гражданские), а также в жизни религиозной (он ввел в Афинах культ бога врачевания Асклепия и, вполне вероятно, сам был хорошим знатоком медицины[89]). Прожив более девяноста лет, поэт и в глубокой старости сохранил полную ясность и здравость ума, продолжал создавать прекрасные литературные произведения.

А о Софокле как о высоконравственной личности хорошо говорит следующий эпизод. Его извечным соперником на афинской театральной сцене являлся Еврипид, который был на 16 лет моложе. Поскольку представления пьес в Афинах всегда происходили в форме конкурса и шла острая борьба за первое место, драматурги воспринимали друг друга как конкурентов, и обстановка во время сценических состязаний часто становилась накаленной. Друзьями Софокл и Еврипид, понятно, не были. Однако, когда в Афины пришла весть о кончине Еврипида в Македонии, куда он незадолго до того уехал, старый Софокл на ближайшую же постановку вывел актеров и хор в траурных одеяниях. Так он хотел почтить память своего младшего коллеги и соперника.

А несколько месяцев спустя умер и он сам. Сограждане, видевшие в Софокле живое воплощение калокагатии, оказали ему редчайшую честь: посмертно причислили к героям – существам сверхчеловеческого порядка.

Двойником-антиподом Аполлона был Дионис. Этот бог являлся олицетворением как раз противоположной стороны бытия – экстаза, порыва, слома всех и всяческих перегородок. В XIX в. выдающийся немецкий философ Фридрих Ницше, глубокий знаток Античности, предложил (в труде «Рождение трагедии»[90]) видение всей греческой цивилизации как сосуществования и борьбы двух начал – «аполлонического» и «дионисийского», светлого, рационального и темного, трагического. Сам Ницше симпатизировал «дионисийскому» началу.

Его концепция отнюдь не встретила однозначно положительного отношения. Напротив, у Ницше тут же появились жестокие критики, их немало и по сей день. Следует отметить, что философ и сам дал более чем достаточный повод для критических стрел по своему адресу, допустив целый ряд чрезмерно категоричных и недоказуемых суждений.

Но все-таки, знакомясь с пониманием Античности, предложенным Ницше, выносишь впечатление: несмотря на все ошибки и передержки, в этом что-то есть! До «Рождения трагедии» абсолютно господствовал взгляд на древнегреческую цивилизацию, наиболее полно развитый в XVIII веке великим немецким искусствоведом Иоганном-Иоахимом Винкельманом[91]. Винкельман провозгласил эллинское искусство высшим достижением культурной истории человечества, назвал его главными чертами «благородную простоту и спокойное величие». По сути, именно он создал тот образ греческой Античности, который и по сей день встает перед нашим мысленным взором, когда мы произносим слово «Эллада».

Однако чем дальше, тем больше становилась потребность в корректировке концепции Винкельмана, которая оказывалась несколько односторонней: какими-то уж слишком безмятежными и гармоничными выступали в ней греки. Ясно, что на самом деле они были не вполне такими, о чем свидетельствует хотя бы феномен классической трагедии с ее бурными, дикими, зачастую кровавыми страстями. Трагедия вообще не поддавалась интерпретации с точки зрения винкельмановских взглядов. И вот тут-то необходимые поправки внес Ницше, уделивший достаточное внимание второй – «трагической» – стороне эллинского духа.

Вот как описывает (естественно, в несколько мифологизированной, преувеличенной форме) неистовства фиванских почитательниц Диониса-Вакха (менад) драматург Еврипид в трагедии «Вакханки». Сразу поясним некоторые встречающиеся термины: кратер – сосуд, употреблявшийся на пирах; тирс – жезл, увитый плющом, символ Диониса; небриды – оленьи шкуры, которые надевали на себя вакханки.

Домá, детей фиванки побросали;

В вакхическом безумии они

Скитаются в горах, поросших лесом,

И бога Диониса… почитают пляской.

Среди их роев полные вином

Стоят кратеры…

…Легкий сон сгоняя с вежд, вскочили

Вакханки на ноги – все чудо как скромны:

Старухи, жены молодые и девицы…

Сначала кудри распускают по плечам,

А у кого небрида распустилась,

Те подвязать спешат и пестрой лани

Опять покров змеею подпоясать.

И змеи им при этом лижут щеки.

Те взяли на руки волчонка, сосунка

От лани и к грудям их приложили

Набухшим…

…Венками

Из плюща, из листвы дубовой или тиса

Цветущего украсились потом.

Вот тирс берет одна и ударяет

Им о скалу. Оттуда чистый ключ

Воды струится. В землю тирс воткнула

Другая – бог вина источник дал,

А кто хотел напиться белой влаги,

Тем стоило лишь землю поскоблить

Концами пальцев – молоко лилося.

С плюща натирсам капал сладкий мед…

…Там стада

У нас паслись, так с голыми руками

На них менады бросились. Корову

С набрякшим вымем и мычащую волочат.

Другие нетелей рвут на куски. Там бок,

Посмотришь, вырванный. Там пара ног передних

На землю брошена, и свесилось с ветвей

Сосновых мясо, и сочится кровью…[92]

Но вот историко-культурный парадокс: в Дельфах девять месяцев в году почитался Аполлон, а остальные три месяца – Дионис. Очевидно, сами греки не мыслили этих двух начал в отрыве друг от друга. Снова и снова, на самых разных уровнях выступает перед нами все та же диалектика «порыва» и «меры», создавшая античную Элладу.

Люди и боги, жизнь и смерть

Выше уже неоднократно шла речь о различных категориях древнегреческой религии. Знание некоторых важнейших черт этой религиозной системы необходимо, для того чтобы составить правильное представление об общем мировоззрении эллинов.

Религия древних греков, как и все в их жизни, имела полисный характер. В чем это выражалось? Прежде всего в теснейшей, неразрывной связи религии с политикой, полисной государственностью. Пожалуй, это даже слишком слабая формулировка. Вернее будет сказать, что религиозные и государственные структуры в принципе совпадали. В полисе было сакрализовано, то есть считалось священным, буквально все, любая сфера общественной деятельности. Он являлся не только политическим, но и религиозным феноменом.

Поясним эту мысль. В одной из предыдущих глав мы видели: полис есть городская гражданская община, конституирующая себя в качестве политической организации, то есть государства. Но в той же самой мере полис есть городская гражданская община, конституирующая себя в качестве религиозной организации, то есть по сути дела церкви.

Во всяком случае, церкви как отдельной от государства структуры не существовало ни в одном полисе. Соответственно, не сложилось такое замкнутое и отделенное от прочего населения сословие, как духовенство. Жрецы являлись полисными должностными лицами. В эпоху преобладания аристократических режимов ими становились выходцы из знатных родов. А в тех полисах, где победила демократия, большинство жрецов просто избирались – народным голосованием или по жребию. При этом жрецам ничто не мешало параллельно заниматься и политической деятельностью. Так, афинский дипломат Каллий, заключивший мир с Персией в 449 г. до н. э., был пожизненным жрецом очень высокого ранга. Другой видный жрец, Лампон, являлся одним из ближайших соратников Перикла и стал ойкистом (основателем) колонии Фурии.

Уже поэтому в полисе было абсолютно невозможно такое характерное для очень многих обществ явление, как конфликт между духовной и светской властями. Собственно, конфликтовать было некому и не с кем: духовная и светская власть воплощались в одних и тех же учреждениях и лицах. По той же самой причине любой религиозный праздник одновременно был и государственным праздником, и наоборот.

Главный афинский праздник издревле назывался Панафинеи и справлялся ежегодно, летом, в честь богини Афины. С VI в. до н. э. раз в четыре года этот праздник стал отмечаться с особенным блеском и пышностью; в таких случаях он назывался Великими Панафинеями. Существовал целый ряд праздников Диониса – бога умирающей и воскресающей природы, весеннего веселья, вина. Важнейший из них – проводившиеся весной Великие Дионисии – тоже был введен в VI в. до н. э. Именно из ритуалов этого праздника со временем вырос прославленный древнегреческий театр, первый в мире.

Важнейшим мероприятием каждого праздника была торжественная процессия (помпа). Все жители города, нарядно одетые, шли по улицам и площадям к святилищу того бога (или богини), которому был посвящен праздник. Там совершалось жертвоприношение: во славу божества закалывались быки, овцы или козы. Часть мяса жертвенных животных тут же сжигалась (считалось, что дым, восходя от костра к небесам, питает богов), а другую часть готовили и устраивали общее пиршество. Все эти совместные действия, несомненно, позволяли всем афинским гражданам почувствовать себя единым коллективом.

Характерно, что и сам пантеон олимпийских богов, почитавшихся греками, в какой-то мере организован как полис. Правда, полис этот – очень раннего типа, такой, во главе которого стоит царь-басилей, а его окружают аристократы. И это вполне понятно, ведь формирование религиозных воззрений происходило на самых первых этапах развития греческой цивилизации, и в религии отразились реалии именно этого времени.

Боги на Олимпе решают дела мира, собираясь на общий совет. Правда, на этом совете голос одного из участников звучит гораздо громче, чем голоса остальных. И этот участник, естественно, Зевс, «владыка бессмертных и смертных». Но на чем основана его власть? Прежде всего – на превосходстве в чисто физической силе. Вот как общается Зевс с остальными небожителями в «Илиаде» Гомера:

«Слушайте слово мое, и боги небес и богини:

Я вам поведаю, что мне в персях сердце внушает;

И никто от богинь, и никто от богов да не мыслит

Слово мое ниспровергнуть; покорные все совокупно

Мне поспешайте, да я беспрепятственно дело исполню!

Кто ж из бессмертных мятежно захочет, и я то узнаю,

С неба сойти, пособлять илионянам или данаям,

Тот пораженный позорно страдать на Олимп возвратится!

Или восхичу его и низвергну я в сумрачный Тартар,

В пропасть далекую, где под землей глубочайшая бездна:

Где и медный помост, и ворота железные, Тартар,

Столько далекий от ада, как светлое небо от дола!

Там он почувствует, сколько могучее всех я бессмертных!

Или дерзайте, изведайте, боги, да все убедитесь:

Цепь золотую теперь же спустив от высокого неба,

Все до последнего бога и все до последней богини

Свесьтесь по ней; но совлечь не возможете с неба на землю

Зевса, строителя вышнего, сколько бы вы ни трудились!..

Если же я, рассудивши за благо, совлечь возжелаю, —

С самой землею и с самым морем ее повлеку я

И моею десницею окрест вершины Олимпа

Цепь обовью; и вселенная вся на высоких повиснет —

Столько превыше богов и столько превышея смертных!»[93]

Читаешь это несколько наивное хвастовство, и не проходит впечатление: разница между Зевсом и другими богами только количественная, а не качественная. Да, он сильнее их, даже намного сильнее, а что еще? Лучше ли он их в моральном плане, благороднее, честнее, добрее, может ли служить для остальных божеств примером? Да ничуть! Он все привык решать именно грубой силой. Неудивительно, что ему не всегда охотно подчиняются. Еще одна цитата из «Илиады»: вестница богов Ирида приносит Посейдону, брату Зевса, приказ верховного владыки, но повелитель морей раздраженно отвечает:

«Так, могуществен он; но слишком надменно вещает,

Ежели равного честью меня укротить он грозится!

Три нас родилося брата от древнего Крона и Реи:

Он – громовержец, и я, и Аид, преисподних владыка;

Натрое все делено, и досталося каждому царство:

Жребий бросившим нам, в обладание вечное пало

Мне волношумное море, Аиду – подземные мраки,

Зевсу досталось меж туч и эфира пространное небо;

Общею всем остается земля и Олимп многохолмный.

Нет, не хожу по уставам я Зевсовым; как он ни мощен,

С миром пусть остается на собственном третьем уделе;

Силою рук он меня, как ничтожного, пусть не стращает!

Дщерей своих и сынов для Зевса приличнее будет

Грозным глаголом обуздывать, коих на свет произвел он,

Кои уставам его покоряться должны поневоле!»[94]

В конце концов, правда, морской бог, поворчав, смиряется и заявляет:

«Ныне, хотя негодующий, воле его уступаю»[95].

События, однако, могли развертываться и не столь мирно. Мифы рассказывают о том, как однажды несколько божеств – тот же Посейдон, Гера и Афина – даже восстали против Зевса, пытаясь его свергнуть и заковать в цепи. Перед нами просто-таки живая картинка атак аристократов на басилея в раннем полисе, отразившаяся в религиозной сфере. Властелин Олимпа лишь с большим трудом отстоял свое верховенство, да и то не без посторонней помощи. Его спасла Фетида, одна из второстепенных морских богинь. Она

…на Олимп многохолмный призвала сторукого в помощь,

Коему имя в богах Бриарей, Эгеон – в человеках:

Страшный титан, и отца своего превышающий силой,

Он близ Кронида воссел, и огромный, и славою гордый.

Боги его ужаснулись и все отступили от Зевса[96].

Сторукие великаны Бриарей, Котт и Гиес, дети первобогов Урана (Неба) и Геи (Земли), принадлежали к одному из самых старших «божественных поколений». Они издавна были заточены в земных недрах, но однажды Зевс уже вызывал их оттуда – когда боролся за власть со своим отцом Кроном и другими титанами. Вмешательство сторуких решило исход войны. Гесиод пишет:

В первых рядах сокрушающе-яростный бой возбудили

Котт, Бриарей и душой ненасытный в сражениях Гиес.

Триста камней из могучих их рук полетело в титанов

Быстро один за другим, и в полете своем затенили

Яркое солнце они. И титанов отправили братья

В недра широкодорожной земли и на них наложили

Тяжкие узы, могучестью рук победивши надменных[97].

А сами сторукие опять ушли в подземное царство – сторожить плененных ими узников. И вот теперь в очередной раз потребовались услуги одного из них. Похоже, как бы Зевс ни хвастался, как бы ни выставлял себя всемогущим, но и его силе был предел, когда приходилось прибегать к чужой подмоге.

* * *

Да, боги, как их рисует Гомер, а вслед за ним и вся древнегреческая литература, – самые настоящие аристократы. Весь образ их жизни как бы списан с реальной жизни знати архаической эпохи, которую автор «Илиады» мог наблюдать воочию: пиры и войны, войны и пиры…

Если Гомер изображает «повседневный быт» небожителей, то его младший современник – Гесиод – описывает жизнь божеств в «историческом» аспекте, в форме так называемой теогонии (учения о происхождении богов, а вместе с ними – и мира). Одна из двух главных поэм Гесиода так и называется – «Теогония».

У этого поэта история мироздания и божественного начала в нем оказывается путем от первоначального древнего Хаоса к стройному упорядоченному Космосу[98] (тут необходимо отметить, что космос по-гречески – не просто мир, но именно упорядоченное, «украшенное» мироздание, «космос» и «косметика» – однокоренные слова. Это соответствует тому же процессу формирования полиса. Вначале, согласно Гесиоду, из Хаоса родились и начали править миром стихийные силы природы – Гея и Уран (земля и небо):

Прежде всего во вселенной Хаос зародился, а следом

Широкогрудая Гея, всеобщий приют безопасный…

Гея же прежде всего родила себе равное ширью

Звездное Небо, Урана, чтоб точно накрыл ее всюду

И чтобы прочным жилищем служил для богов всеблаженных[99].

Потом на смену первобогам пришло поколение их детей, богов-титанов, в характере которых было еще много буйного и неукротимого. Глава титанов Крон и отца своего Урана сверг с престола, при этом оскопив его, а потом и детей собственных проглатывал, опасаясь «конкурентов»:

Каждого Крон пожирал, лишь к нему попадал на колени

Новорожденный младенец из матери чрева святого:

Сильно боялся он, как бы из славных потомков Урана

Царская власть над богами другому кому не досталась.

Знал он от Геи-Земли и от звездного Неба-Урана,

Что суждено ему свергнутым быть его собственным сыном[100].

Так и получилось. Мы уже знаем, что Крона в конце концов победил его сын Зевс. Он и стал владыкой мироздания, стоя во главе олимпийских богов – нового, третьего поколения правящих миром сверхъестественных сил. Согласно Гесиоду, только с приходом этого поколения во вселенной установились гармония, порядок и справедливость.

Сразу необходимо отметить, что, в отличие от современных монотеистических религий, в древнегреческих религиозных представлениях боги – только правители мира, но не его творцы. Напротив, они сами – порождения мира, космоса, действующие строго в его рамках. В противоположность, скажем, христианскому Богу, они не вне мира, а внутри его; они, выражаясь философским языком, не трансцендентны, а имманентны. И, более того, не духовны, а материальны. Боги-олимпийцы вынуждены питаться, хотя бы и своей особой пищей (амбросией и нектаром), чтобы поддерживать собственное бессмертие. В жилах их течет некое подобие крови, но это особое вещество (Гомер называет его «ихор»). Даже смертные люди могут ранить бога или богиню, причинить им боль. А уж причинить обиду, вызвать зависть какого-нибудь божества – это и вовсе проще простого.

Древнегреческая религия была политеистической, «многобожной», как и подавляющее большинство других религий Древнего мира. Но на фоне всех этих религий верования эллинов выделялись чрезвычайно ярко выраженным, доведенным до предела антропоморфизмом, «очеловечением» божеств (антропоморфизмом называют уподобление человеку, наделение человеческими свойствами явлений природы или мифологических существ). Боги греков – в сущности, те же люди, но люди идеальные: бессмертные, наделенные совершенной красотой, обладающие огромным могуществом, блаженные, то есть не ведающие горестей и забот.

Эти боги прекрасны с эстетической точки зрения, греки любовались ими. Но вот с точки зрения этической они отнюдь не могут служить примером для подражания. Олимпийским божествам «ничто человеческое не чуждо»: они настолько человекоподобны, что разделяют и все недостатки людей. Даже в отношениях между собой они ведут себя «не по-божески»: препираются, хвастают, лгут, прелюбодействуют, воруют и даже дерутся…

Приведем несколько примеров. Зевс и его жена Гера изображены Гомером как крайне недружная супружеская пара. Они постоянно ссорятся, бранятся. Вот образчик одного из их разговоров на Олимпе[101].

Гера:

«Кто из бессмертных с тобою, коварный, строил советы?

Знаю, приятно тебе от меня завсегда сокровенно

Тайные думы держать; никогда ты собственной волей

Мне не решился поведать ни слова из помыслов тайных!»

Зевс:

«Гера, не все ты надейся мои решения ведать;

Тягостны будут тебе, хотя ты мне и супруга!

Что невозбранно познать, никогда никто не познает

Прежде тебя, ни от сонма земных, ни от сонма небесных.

Если ж один, без богов, восхощу я советы замыслить,

Ты ни меня вопрошай, ни сама не изведывай оных…

Дивная! Все примечаешь ты, вечно меня соглядаешь!

Но произвесть ничего не успеешь; более только

Сердце мое отвратишь, и тебе то ужаснее будет!..

Ты же безмолвно сиди и глаголам моим повинуйся!

Или тебе не помогут ни все божества на Олимпе,

Если, восстав, наложу на тебя необорные руки».

Одним словом, «молчи, женщина». Под конец Зевс, как видим, угрожает попросту поколотить жену (вот уж воистину «джентльменское поведение»!). И все это происходит на пиру, на глазах других олимпийцев. Ситуацию разряжает хромоногий бог-кузнец Гефест: он быстренько берет на себя роль виночерпия и начинает разливать всем «сладостный нектар» из чаши. Видя, как калека неуклюже суетится между столами,

Смех несказанный воздвигли блаженные жители неба.

Инцидент на сей раз исчерпан, но он повторится снова и снова. Не говорим уж о том, что Зевс ни в малейшей степени не соблюдает супружеской верности, потому-то у него так много побочных детей – и от других богинь, и от смертных женщин. И владыка Олимпа в этом отнюдь не одинок. Чего стоит хотя бы смачно рассказанный в «Одиссее» того же Гомера пикантный эпизод: богиня любви, прекрасная Афродита, решила изменить своему мужу – уродливому Гефесту – с богом войны Аресом. А Гефест, застав любовников, что называется, «на месте преступления», подстроил им ловушку – приковал их невидимыми сетями к постели и в таком виде выставил на посмешище, созвав других богов.

А вот – битва богов! Получилось так, что во время Троянской войны все олимпийцы разделились на два лагеря: одни болеют за греков, другие – за троянцев. И каждый стремится в меру сил помочь своим любимчикам, даже если те поступают несправедливо. В конце концов боги и богини, не выдержав, и сами выстраиваются для схватки. Их сражение описано Гомером в совершенно комическом виде, как самая банальная драка. Вот сталкиваются Гера и Артемида. Супруга Зевса оказывается сильнее: она

…руки богини своею рукою

Левой хватает, а правою, лук за плечами сорвавши,

Луком, с усмешкою горькою, бьет вкруг ушей Артемиду:

Быстро она отвращаясь, рассыпала звонкие стрелы

И, наконец убежала в слезах…

Так Артемида в слезах убежала и лук свой забыла[102].

Куда же бежит плачущая Артемида? На Олимп, жаловаться папе Зевсу на то, как ее обидела мачеха:

Села, слезы лия, на колени родителя дева;

Риза на ней благовонная вся трепетала. Кронион

К сердцу дочерь прижал и вещал к ней с приятной усмешкой:

«Дочь моя милая! Кто из бессмертных тебя дерзновенно

Так оскорбил, как бы явное ты сотворила злодейство?»

Зевсу прекрасновенчанная ловли царица вещала:

«Гера, твоя супруга, родитель, меня оскорбила,

Гера, от коей и распря и брань меж богами пылает»[103].

А вот рассказ о детстве бога Гермеса, содержащийся в одном из так называемых гомеровских гимнов. Младенец, только что родившись, в тот же день вылез из люльки (на то он и бог!) и пошел… красть коров, принадлежащих Аполлону. Угнав стадо и спрятав его в потаенном месте, Гермес забрался в обратно в колыбель и устроился там, как ни в чем не бывало. Аполлон хватился пропажи, стал повсюду разыскивать свой скот и в конце концов набрел на дом, где лежал новорожденный. Сразу заподозрив, что это-то и есть воришка, он подверг Гермеса суровому допросу, а тот всячески отнекивался, не стесняясь самой наглой лжи:

«Я ли похож на коров похитителя, мощного мужа?

Нет мне до этого дела, совсем я другим озабочен:

Сон у меня на уме, молоко материнское – вот что.

Мысли мои – о пеленках на плечи, о теплом купанье»[104].

Хитроумные доводы, однако, не помогли Гермесу: Аполлон взял его под мышку и понес к Зевсу. Владыка богов, конечно, быстро разобрался в споре между двумя своими сыновьями и приказал коров вернуть. Неслучайно Гермеса считали своим покровителем не только путешественники и торговцы, но и воры.

Таковы гомеровские олимпийцы… Постоянно создается впечатление, что великий поэт, а с ним и слушатели его произведений, весело подсмеиваются над собственными божествами.

Как видим, греческие боги – отнюдь не блюстители нравственного начала в мире. Справедливость их вообще не интересует. Напротив того, они крайне пристрастны. Достаточно почитать ту же «Илиаду», чтобы увидеть: каждый бог и каждая богиня имеет своего «фаворита» среди людей и всячески стоит за него, даже если тот творит злодейства.

Неудивительно, что именно в древнегреческой среде родился знаменитый тезис «Человек есть мера всех вещей» (высказан философом Протагоромв V в. до н. э.[105]), ведь уже с первых этапов развития этой цивилизации человек фактически стал мерой для самих богов!

Великий поэт-лирик Пиндар писал: есть род людей, есть род богов, но оба – от одной матери[106]. Под матерью имеется в виду, конечно, Гея-Земля. Вот это-то родство и эта близость между людьми и богами – характернейшие черты древнегреческих религиозных представлений – во многом способствовали тому, что возникло такое, уже знакомое нам качество, как «гибрис» – стремление уподобиться богам, подражать им, ведь эллинским божествам в принципе можно подражать!

Уподобиться абсолютному Богу монотеистических религий даже и пытаться никто не будет: это дело заведомо невозможное, настолько велико и непроходимо в этих системах верований расстояние между Богом и человеком. А если иногда и говорят о «подражании Богу», то имеют в виду совсем иное: подражание не всемогуществу его, а добру, которое он воплощает. Так, в христианстве на протяжении веков одной из самых популярных проповеднических книг был труд позднесредневекового монаха-мистика Фомы Кемпийского «Подражание Христу». Ясно, что Фома под таким подражанием понимал совершение праведных дел, смирение и т. п.

А Зевс праведных дел не совершает, и смирение ему отнюдь не свойственно. Как мы видели, главное его качество – сила. Поэтому, если хочешь быть подобным верховному божеству, будь сильным, совершай великие подвиги. Неслучайно после деяний Александра Македонского, которые своей грандиозностью казались намного превосходящими то, что доступно смертному человеку, этот царь вполне естественно стал восприниматься как «живой бог». И для этого даже не нужно было восточных влияний, которые обычно подчеркивают: идея выросла из глубин собственно греческого мировоззрения.

* * *

Боги Олимпа могущественны, но не всемогущи. Дело, конечно, и в том, что их много – в политеистических религиях сталкивающиеся воли различных божеств неизбежно ограничивают друг друга, – но и не только в этом. Выше богов – слепая сила Судьбы, Рока, которой противостоять даже они не властны. В мифах судьба часто воплощалась в образах трех богинь-мойр. Эти три сестры, дочери Ночи, сидят где-то в глубокой пещере и определяют жизненный удел каждого человека. Одна сестра, Лахесида («дающая жребий»), назначает жребий каждому еще до его рождения. Другая, Клото («пряха»), прядет нить его жизни. Третья, Атропа («неотвратимая»), обрубает эту нить, когда приходит срок.

Но иногда судьбу представляли не в антропоморфных формах, а просто как принцип бытия. Тогда в связи с ней появлялась метафора весов. Вот столкнулись в бою не на жизнь, а на смерть два славнейших героя Троянской войны – ахеец Ахилл и троянец Гектор, старший сын царя Приама. Зевс хочет узнать исход их поединка. Вновь передадим слово Гомеру:

Зевс распростер, промыслитель, весы золотые; на них он

Бросил два жребия Смерти, в сон погружающей долгий:

Жребий один Ахиллеса, другой – Приамова сына.

Взял посредине и поднял: поникнул Гекторов жребий,

Тяжкий к Аиду упал; Аполлон от него удалился[107].

Весы показали: Гектору суждено погибнуть. И тут уж ничего не могли поделать ни сам Зевс, ни сочувствующий троянцам Аполлон. Греческие боги, при всех своих недостатках, безусловно человечны. А о судьбе этого сказать никак нельзя. Богов, как считалось, можно склонить на свою сторону жертвоприношениями и молитвами (ведь им «ничто человеческое не чуждо»), а Судьбу не подкупишь. Это – темная, неведомая бездна, так страшившая греков на всем протяжении всей их истории.

Две стороны было в античном эллинском мироощущении: светлая, солнечная, и вот эта темная, «ночная». Из этих двух сторон первая больше бросается в глаза, известна гораздо лучше, ведь именно с ней связаны самые известные достижения древнегреческой культуры, литературы, искусства, как бы лучащиеся ярким сиянием. Темную сторону своей души грек, судя по всему, старался подавить, вытеснить в подсознание. Но она то там, то здесь прорывалась, давала о себе знать.

Стоит только вспомнить некоторые мифологические сюжеты, нашедшие воплощение в трагедиях классической эпохи. Один герой (Орест) убивает свою мать; другой (Эдип), напротив, женится на собственной матери, перед этим убив отца; еще одна героиня (Медея) убивает своих малюток-детей, чтобы отомстить бросившему ее мужу… А ведь это лишь несколько примеров, взятых из трех самых знаменитых произведений величайших афинских драматургов («Орестея» Эсхила, «Эдип-царь» Софокла и «Медея» Еврипида). Примеры подобного же рода можно было бы еще долго продолжать. Как будто греков невольно тянули к себе столь чудовищные сцены.

В мироощущении эллинской цивилизации вообще немало парадоксов и загадок, с трудом поддающихся разрешению. Так, архаический период, казалось бы, был временем игры молодых сил, бурного развития, движения вперед. А в настроениях греков этого времени обнаруживаем самый черный пессимизм. Проявляется он, например, в стихах поэта-лирика Феогнида Мегарского (VI в. до н. э.):

Лучшая доля для смертных – на свет никогда не родиться

И никогда не видать яркого солнца лучей.

Если ж родился, войти поскорее в ворота Аида

И глубоко под землей в темной могиле лежать[108].

Но, может быть, Феогнид – исключение? У него ведь были личные причины для столь мрачных воззрений: жизнь этого поэта и политика действительно сложилась очень нелегко. Знатный аристократ, он оказался свидетелем демократического переворота в родных Мегарах. Власть победившей бедноты Феогнида никоим образом не устраивала, и он без обиняков об этом заявлял. Вот замечательная (хотя и очень тенденциозная) элегия, в которой возникает образ, ставший потом очень популярным в мировой литературе, – государство как корабль:

Знаю, ради чего понеслись мы в открытое море,

В черную канули ночь, крылья ветрил опустив.

Волны с обеих сторон захлестывают, но отчерпать

Воду они не хотят. Право, спастись нелегко!

Этого им еще мало. Они отстранили от дела

Доброго кормчего, тот править умел кораблем;

Силой деньги берут, загублен всякий порядок,

Больше теперь ни в чем равного нет дележа,

Грузчики встали у власти, негодные выше достойных.

Очень боюсь, что корабль ринут в пучину валы.

Вот какую загадку я гражданам задал достойным,

Может и низкий понять, если достанет ума[109].

Правящий демос, естественно, не мог стерпеть столь откровенной критики, и Феогнид был отправлен в изгнание. Долгие годы провел он на чужбине и получил возможность возвратиться на родину лишь под старость, когда мегарская демократия была свергнута. В подобных условиях неудивительно, что неприязнь поэта к народу в конце концов приобрела просто-таки экстремистский характер:

Крепкой пятою топчи пустодушный народ, беспощадно

Острою палкой коли, тяжким ярмом придави![110]

Так, может быть, и пессимизм Феогнида – это всего лишь раздраженные резиньяции защитника уходящих ценностей, озлобленного аристократа? Отнюдь нет, его процитированные слова о том, что лучше всего вообще не родиться, а уж если родился, то как можно скорее умереть, отражают мироощущение достаточно широких кругов. Возьмем уже знакомого нам Гесиода. Вот уж ни в малейшей мере не аристократ: зажиточный крестьянин из Беотии, посвящавший поэтическому творчеству досуги между своими трудами. Сам он это творчество метафорически выводит в образе муз:

Песням прекрасным своим обучили они Гесиода

В те времена, как овец под священным он пас Геликоном[111].

Так вот, взгляды этого представителя древнегреческой литературы не менее пессимистичны. Он изображает всю историю человечества как последовательность сменяющих друг друга и постоянно ухудшающихся поколений или «веков»: золотого, серебряного, медного… Наконец, наступает «железный век» – тяжелое, мрачное время жизни самого поэта. Но Гесиод и в будущее смотрит без малейшего признака надежды. Дальше будет еще хуже:

Дети – с отцами, с детьми – их отцы сговориться не смогут.

Чуждыми станут товарищ товарищу, гостю – хозяин.

Больше не будет меж братьев любви, как бывало когда-то.

Старых родителей скоро совсем почитать перестанут;

Будут их яро и зло поносить нечестивые дети

Тяжкою бранью, не зная возмездья богов; не захочет

Больше никто доставлять пропитанья родителям старым.

Правду заменит кулак. Города подпадут разграбленью.

И не возбудит ни в ком уваженья ни клятвохранитель,

Ни справедливый, ни добрый. Скорей наглецу и злодею

Станет почет воздаваться. Где сила, там будет и право.

Стыд пропадет. Человеку хорошему люди худые

Лживыми станут вредить показаньями, ложно кляняся.

Следом за каждым из смертных бессчастных пойдет неотвязно

Зависть злорадная и злоязычная, с ликом ужасным.

Скорбно с широкодорожной земли на Олимп многоглавый,

Крепко плащом белоснежным закутав прекрасное тело,

К вечным богам вознесутся тогда, отлетевши от смертных,

Совесть и Стыд. Лишь одни жесточайшие, тяжкие беды

Людям останутся в жизни. От зла избавленья не будет[112].

Справедливости ради следует сказать, что подчеркнуто пессимистической позиции Гесиода и Феогнида можно противопоставить, например, реалистическое жизнелюбие Архилоха, о котором говорилось выше. Но в целом идея исторического прогресса, движения «от худшего к лучшему», от низшего состояния к высшему упорно не приживалась в Греции. Лишь у некоторых авторов V в. до н. э., периода высшего расцвета эллинской цивилизации сразу после побед над персами, мы встречаем представление о прогрессе и исторический оптимизм. Таковы взгляды драматурга Эсхила, философа Протагора.

Неслучайно, например, Эсхил написал трагедию о титане Прометее – благодетеле человечества, «культурном герое», даровавшем людям огонь и приобщившим их к благам цивилизованной жизни. Его Прометей говорит о людях:

Они как дети были несмышленые.

Я мысль вложил в них и сознанья острый дар…

Смотрели раньше люди и не видели,

И слышали, не слыша. Словно тени снов

Туманных, смутных, долгую и темную

Влачили жизнь. Из кирпичей не строили

Домов, согретых солнцем. И бревенчатых

Не знали срубов. Врывшись в землю, в плесени

Пещер без солнца, муравьи кишащие —

Ютились…

Звезд восходы показал я им

И скрытые закаты. Изобрел для них

Науку чисел, из наук важнейшую.

Сложенью букв я научил их.

Я первый твари буйные в ярмо запряг,

Поработив сохе и вьюкам. Тяжести

Сложил я с плеч людских невыносимые…

А кто другой измыслил льнянокрылые,

Бегущие по морю корабельщиков

Повозки? Столько хитростей и всяческих

Художеств я для смертных изобрел…[113]

Примерно то же самое говорит о Прометее и Протагор (в пересказе Платона): титан увидел, что «все прочие животные заботливо всем снабжены, человек же наг и не обут, без ложа и без оружия. И вот в сомнении, какое бы найти средство помочь человеку, крадет Прометей премудрое искусство Гефеста и Афины (т. е. ремесло. – И.С.) вместе с огнем, потому что без огня никто не мог бы им владеть или пользоваться. В том и состоит дар Прометея человеку»[114].

Здесь прослеживается идея, что когда-то люди жили значительно хуже, а со временем условия их существования улучшились. Однако исключением были как раз «прогрессисты». Преобладали же иные концепции: либо регресс, постоянная деградация и ухудшение, либо в лучшем случае циклизм – движение истории «по кругу» и «вечное возвращение» к одному и тому же.

Собственно, именно на этой идее циклизма основывалось признание высокой ценности исторического знания, представление об истории как «учительнице жизни». Почему прошлое нужно изучать? Да именно потому, что в будущем ситуации повторятся, вот тогда-то и пригодятся сохраненные сведения. Об этом прямо пишет величайший древнегреческий историк Фукидид. Он горделиво называет свое сочинение «достоянием навеки» и адресует свой труд тому, «кто захочет исследовать достоверность прошлых и возможность будущих событий (могущих когда-нибудь повториться по свойству человеческой природы в том же или сходном виде)»[115].

В сущности говоря, любой автор, признающий дидактическую или вообще утилитарную цель изучения истории, должен иметь в своих исходных воззрениях какую-то толику циклизма. Ибо если исторический процесс имеет чисто линейный характер, то никакое повторение ситуаций в будущем невозможно, а, стало быть, прошлый опыт не способен иметь никакого значения. С другой стороны, чистый, последовательно проведенный циклизм, как ни парадоксально, приводит к тем же выводам. Это лучше всего видно на примере философской школы стоиков. Их учение, стопроцентно циклистское, предполагало многократное – как в прошлом, так и в будущем – «вечное возвращение», полное повторение вплоть до мельчайших деталей.

Мир, согласно стоикам, уже бессчетное количество раз сгорал в пламени вселенского пожара и бессчетное количество раз еще сгорит, а потом возродится снова и снова, причем в том же самом виде. История опять пройдет тот же самый путь. И вновь родится в Афинах Сократ, и вновь будет учить на улицах и площадях, и вновь будет браниться с ним его сварливая жена Ксантиппа, и вновь Сократа предадут суду, и приговорят к смерти, и философ выпьет поднесенную ему чашу цикуты… Как говорится, ничто не ново под луной. И изменить ничего нельзя: все идет по плану, от века предначертанному судьбой. В размеренный распорядок этого мирового круговорота человек, как бы он ни старался, не властен внести ни малейшего отклонения; остается ему подчиняться. «Покорных рок ведет, влечет строптивого», – писал стоик (правда, уже не греческий, а римский) Сенека[116]. Иными словами, хочешь – не хочешь, а будешь делать, сам о том не подозревая, то, что тебе свыше предназначено делать. У тебя всегда будет сохраняться мнение, будто ты сам принимаешь решения, сам являешься хозяином своей судьбы, но это не более чем иллюзия.

В подобных условиях применение прошлого опыта к будущему тоже оказывается бесполезным. Историописание возникает где-то на стыке циклистского и линейного пониманий развития общества. В самой упрощенной форме можно сказать, что в целом история понималась как чередование циклов, но в рамках каждого цикла время для греков имеет линейную направленность (чаще регрессивную, чем прогрессивную).

* * *

Снова и снова убеждаемся: греческий духовный мир на самых разных уровнях находился в состоянии постоянного напряжения между двумя «полюсами». Между ними развертывался диалектический процесс «единства и борьбы противоположностей». Индивидуализм и коллективизм. «Гибрис» и «софросине». Аполлон и Дионис. Боги и судьба. Дерзание и пессимизм. Линия и цикл…

Еще немало таких – новых и новых – противопоставлений нам предстоит встретить впереди. А сейчас поговорим о трагическом и комическом.

Всем известно: родиной мирового театра является античная Греция, а конкретно – Афины. Театр изначально имел вполне религиозное происхождение. Он зародился на основе культа одного из самых популярных эллинских богов – Диониса, воплощавшего умирающую и воскресающую природу, покровительствовавшего виноградарству и виноделию. Ежегодно в честь Диониса афиняне устраивали несколько праздников. Важнейшим из них были Великие Дионисии, проходившие, естественно, весной. На этом празднестве специально подготовленные хоры во славу бога исполняли священные песнопения – то серьезные и даже мрачные, повествующие о деяниях и невзгодах славных героев далекого прошлого, то веселые, шутливые, дурашливые. В конце VI в. до н. э. из общей массы хора выделился один исполнитель – актер, вступавший с хором в диалог и произносивший (или певший) сольные монологи. Так и возник первый театр, еще долго несший на себе отпечаток своих культовых истоков, воспринимавшийся как священное действо во славу Диониса.

Сразу сформировались два основных жанра театральных драм: трагедия, возникшая из серьезных песнопений, и комедия, выросшая из песнопений шуточных. Кстати, сами названия этих жанров, особенно первого из них, способны озадачить. Трагедия – в дословном переводе «козлиная песнь». Почему? Античные комментаторы разъясняют: козел, считавшийся священным животным Диониса, вручался в качестве приза драматургу, победившему на состязаниях трагедий. Не всех современных ученых это объяснение устраивает. Высказывалась и иная версия: может быть, изначально, на самых ранних этапах развития театра, актеры в трагедиях выступали в козлиных шкурах, воплощая, как выражаются, «демонов плодородия»? Не исключено. Козел ведь и на самом деле на мифологическом уровне связан с Дионисом. В свите этого бога, согласно преданиям, находятся сатиры – существа человекообразные, но с козлиными ногами и хвостом. Не все ясно и с названием комедии. По одному толкованию, это «песнь сельских жителей», по другому – «песнь веселого шествия».

Постепенно в Афинах появилось место, специально предназначенное для сценических представлений, то есть собственно театр. Театр Диониса находился неподалеку от храма этого бога, на южном склоне Акрополя, под открытым небом. Когда он был окончательно достроен (в IV в. до н. э.), в нем могли разместиться до 17 тысяч человек. Ряды сидений для зрителей, вырубленные в скале, полукругом спускались вниз. У их подножия находилась орхестра – круглая площадка с алтарем Диониса, на которой располагался хор и выступали актеры. Позади орхестры стояло помещение для переодевания актеров и хранения реквизита – скена (отсюда пошло новоевропейское «сцена», но уже с другим значением).

Высший расцвет древнегреческого театра наступил в V в. до н. э.: это тесно связано с расцветом афинской демократии, ведь драма была воистину всенародным, массовым искусством. Она отодвинула на второй план лирику – поэзию по определению более индивидуалистическую и аристократическую.

Театральные представления давались раз в год, во время Великих Дионисий, и принимали форму соревнования драматургов (и вновь перед нами соревнование, агон!). Три лучших автора трагедий и три лучших комедиографа ежегодно выставляли свои новые произведения на суд публики, а избранное народом жюри из 10 членов определяло победителей. Четыре полных дня, с утра до вечера, продолжались представления в театре. Афинские граждане оставляли все свои повседневные дела ради того, чтобы насладиться игрой актеров, пением хора, мастерством авторов. Театр выполнял огромную воспитательную роль, на его сцене поднимались важнейшие религиозно-философские, этические, политические вопросы. Посещение театра считалось делом государственным; при Перикле беднейшим гражданам даже стали выдаваться специальные «театральные деньги», чтобы они могли без ущерба для своих финансов посвящать несколько дней в году посещению театра.

Главным театральным жанром долгое время оставалась трагедия. В течение V в. до н. э. в ней происходят важные изменения: к одному актеру добавляется второй, а затем – и третий. Это позволило действию драмы стать более оживленным, динамичным. Но дальше трех актеров в одной пьесе дело не пошло. Все роли (в том числе и женские) исполнялись мужчинами. Актеры появлялись на орхестре в длинных, торжественных одеяниях, высокой обуви и закрывавших все лицо масках. Они говорили на старинном, вышедшем из разговорного употребления возвышенном языке, обязательно стихами. Сюжеты драм драматурги не придумывали, а брали из мифологии. Кстати, получается, что все сюжеты были зрителям уже знакомы: мифы-то все знали с детства, впитав их, так сказать, с молоком матери!

Если в наши дни пьесу или фильм смотрят не в последнюю очередь постольку, поскольку «интересно, а что же там дальше будет?» (а перестает быть интересным – зачастую бросают смотреть), то для афинянина такой мотивации не существовало вовсе. Само название трагедии уже все говорило. Если зритель шел на трагедию «Эдип», то прекрасно знал: заглавный герой по неведению убьет собственного отца и женится на собственной матери. Если шел на «Аякса», то знал не менее прекрасно: герой перебьет по ошибке стадо скота, а потом покончит с собой…

Поскольку миф – не сказка, а священное предание, любые изменения в нем (кроме разве что совсем мелких, незначащих деталей) со стороны поэтов-драматургов были абсолютно недопустимы. Никак нельзя было сделать так, чтобы, скажем, Орест пощадил свою мать Клитемнестру, если он должен пронзить ее мечом, или «заставить» Ахилла жениться на Ифигении (хоть он и был не против), коль скоро эту девушку ждала совсем иная судьба – быть таинственно перенесенной на крымские берега и стать там жрицей, свершающей человеческие жертвоприношения.

Одним словом, афинские зрители следили не за развитием событий, а за качеством пьесы, за тем, насколько хорошо автору, постановщику, актерам удалось воплотить замысел. Кстати, обычно сами же драматурги были одновременно и режиссерами своих драм, обучали актеров и хор, а порой и играли главную роль.

Первым великим афинским драматургом был Эсхил (525–456 до н. э.). Знатный аристократ, выходец из жреческого рода, он тем не менее был горячим приверженцем демократии, другом Перикла. Эсхил участвовал в сражениях с персами при Марафоне и Саламине. Он написал 90 драм, из которых до нас дошли только 7. Среди них – трагедия «Персы», почти единственный пример не мифологического, а исторического сюжета – о победе греков над персидским флотом при Саламине. В основу остальных трагедий Эсхила легли мифы: «Прометей прикованный» посвящен судьбе титана Прометея, даровавшего людям огонь, трилогия «Орестея» – родовому проклятию микенской царской династии Атридов. Именно Эсхил ввел в трагедию второго актера, что несколько оживило действие. Но в целом действие его драм еще довольно замедленно, герои малоподвижны, прямолинейны и однозначны, главное место продолжает занимать хор, являющийся полноправным действующим лицом.

Все произведения Эсхила пронизаны глубочайшей и сложнейшей религиозно-философской проблематикой. Драматурга волнуют насущные вопросы бытия: справедливо ли устроен мир? Добродетельны ли боги? А если это так, то почему невинные страдают и гибнут, а преступные остаются безнаказанными? Эсхил пытается дать ответ на эти вопросы на пути решительного примирения религии и этики. Боги, и особенно Зевс, в его понимании становятся идеалом справедливости, гарантом разумного миропорядка. Никто не страдает напрасно. Любое страдание есть лишь соразмерное воздаяние по делам каждого. Таким образом, мировоззрение Эсхила оптимистично. Основой этого оптимизма были блестящие победы греков над персами, расцвет демократии в Афинах.

Младшим современником Эсхила был Софокл (496–406 до н. э.), еще при жизни своего предшественника затмивший его талантом. О Софокле сохранились сведения как о личности в высшей степени цельной и гармоничной. Он был любим афинским народом и почти всегда оказывался победителем на состязаниях драматургов. Участвовал Софокл и в общественной жизни; он дважды избирался стратегом (высшая военная и государственная должность в классических Афинах), был казначеем, жрецом бога врачевания Асклепия. К Периклу Софокл относился двойственно: он признавал его огромные заслуги в деле укрепления мощи и величия Афин, но критически оценивал рациональный склад ума Перикла. Софокл написал 123 драмы, из которых до нас дошли 7, как и от Эсхила. Самые знаменитые из них – трагедии «Эдип-царь» и «Антигона» (их сюжеты взяты из мифов о царской династии Фив), считающиеся вообще самыми совершенными произведениями древнегреческого театра. Софокл ввел в действие трагедии третьего актера, что сделало его драмы более живыми, динамичными, чем эсхиловские. Монологи и реплики действующих лиц и хоровые партии находятся в них в идеальном равновесии. Это снискало Софоклу в критике Нового времени славу наиболее яркого выразителя классического античного мироощущения.

За свою долгую, девяностолетнюю жизнь драматург был свидетелем подъема Афин, их высшего расцвета и глубокого кризиса в ходе Пелопоннесской войны. Все эти события оказали влияние на его взгляды. Софокл – глубоко религиозный человек. Но боги для него – не воплощение справедливости, как для Эсхила, а могущественные и непостижимые силы. Их следует просто почитать, во всем повинуясь их велениям, установленным ими высшим законам. Человек, как бы он ни был могуч, доблестен и прекрасен сам по себе, бессилен перед их лицом и обречен на неудачу в борьбе с ними. Но в согласии с богами он достигнет рано или поздно, хотя бы и за пределом земной жизни, счастья и блаженства. Иными словами, эсхиловский оптимизм у Софокла уже значительно подорван; все упования возлагаются на безусловную и в чем-то даже слепую веру в благую силу божества.

* * *

Покажем это на примере лучшего софокловского произведения – уже не раз упоминавшегося выше «Эдипа-царя». Просто перескажем вкратце ее сюжет, а значит, и соответствующий миф. Он весь пронизан проявлениями того, что мы часто называем «иронией судьбы». Но это – очень мрачная, просто-таки грозная ирония! На ее фоне люди постоянно страдают оттого, что не могут ни предотвратить свершающиеся события, как бы ни старались, ни хотя бы постигнуть их. Они оказываются какими-то беспомощными игрушками в руках сил более высокого порядка.

…У фиванского царя Лая долго не было детей. Он отправился в Дельфы вопросить оракул: суждено ли ему иметь наследника? Тут, наверное, нужно пояснить, что такое оракулы в древнегреческом понимании. Так назывались специальные священные места, где, как считалось, боги различными способами дают предсказания и, соответственно, можно узнать будущее. Самый знаменитый в Элладе оракул был как раз при дельфийском храме Аполлона. Там жрица-пифия, вдыхая дурманящие пары, выходившие из расщелины в земле, произносила невнятные речения; другие жрецы «расшифровывали» их и приводили в стихотворную форму. Считалось, что устами пифии вещает само божество.

Итак, ответ, данный Лаю в Дельфах, был таким: «У тебя родится сын, но он-то тебя и убьет!» Услышав такие слова, Лай возвращался домой с твердым намерением больше и не думать о том, чтобы стать отцом. Но в Фивах жена Иокаста встретила его вестью: только-только муж уехал, и она почувствовала себя беременной.

Когда родился мальчик – а это и был Эдип, Лай решил избавиться от него. Он приказал своим пастухам отнести ребенка на горы, в лес, куда-нибудь подальше, к границам страны, и бросить там на съедение диким зверям. Те повиновались. Однако младенец не погиб: на него случайно наткнулись пастухи из соседнего Коринфского царства. Подобрав новорожденного, они взяли его в Коринф и отдали своему царю Полибу. Тот, тоже бездетный, порадовался такому «дару богов» и усыновил Эдипа.

Отвлечемся на минуту. Перед нами – очень распространенная фольклорная схема: обреченный на смерть, но чудесным образом спасшийся ребенок, который потом становится славным героем. Такие легенды рассказывали не только о персонажах мифов, но даже и о лицах вполне исторических: о древнем царе Шумера и Аккада Саргоне, об основателе персидского могущества Кире, о великом еврейском пророке Моисее, об основателе Рима Ромуле, о коринфском тиране Кипселе…

Итак, Эдип подрастал в коринфском царском дворце. Он, разумеется, не подозревал о том, что является подкидышем, и считал себя сыном царя и царицы Коринфа. Повзрослев, он, как водится, тоже отправился в Дельфы – поинтересоваться, как сложится в дальнейшем его жизнь. Аполлон устами прорицательницы-пифии возвестил: Эдип убьет своего отца и женится на своей матери.

Юноша ужаснулся и решил приложить все усилия к тому, чтобы такое никогда не случилось. А для этого – никогда больше не возвращаться в Коринф: ведь он был твердо убежден, что его родители там! И он пошел из Дельф не по коринфской дороге, а по другой, ведущей… в Фивы.

По пути встретился ему какой-то знатного вида незнакомец, едущий в колеснице. Он грубо оскорбил Эдипа, когда тот не уступил ему дорогу. Эдип был молодым человеком отнюдь не робкого десятка, к тому же получил воспитание, подобающее царскому сыну, и обиды стерпеть не мог. Он выхватил меч и заколол обидчика. Как уже догадался внимательный читатель, убит им был, конечно, не кто иной, как Лай.

Через некоторое время Эдип сумел освободить Фивы от чудовища Сфинкса, от которого долго страдал город. Фиванцы даже приняли закон: тому, кто сумеет сделать это, быть царем (тем более что прежний правитель, Лай, куда-то бесследно исчез, и престол был вакантен). И вот Эдипу вручают царский венец; он, исполняя обычай, вступает в брак с царицей, то есть с Иокастой.

Они прожили вместе много лет, у них родились дети – два сына и две дочери. Подчеркнем еще раз, что все это Эдип совершил по неведению, понятия не имея, что женат на собственной матери. Он думал, что родители его – Полиб и его супруга – мирно живут себе в Коринфе. А когда пришла весть об их кончине, естественная скорбь соседствовала в Эдиповой душе снекоторым чувством гордости: вот, он сумел избежать злосчастной судьбы – не убил отца, не женился на матери, перехитрил самих богов!

Но все тайное когда-то становится явным. На Фивы обрушивается эпидемия чумы. На вопросы – за что страдает город? – все оракулы дают единодушный ответ: среди фиванцев находится отцеубийца и нечестивец, за его вину и несут наказание сограждане.

Эдип лично приступает к расследованию. Собственно, именно на этом месте мифа и начинается трагедия Софокла: о том, что было раньше, зрители прекрасно знали. Можно даже сказать, что «Эдип-царь» в каком-то смысле – первый детектив в истории мировой литературы. Следствие, которое ведет фиванский владыка, оказывается успешным, но именно тем самым открывает перед ним страшную правду. Это он – отцеубийца, это он взял в жены собственную мать! Узнав о содеянном, Иокаста совершает самоубийство, а сам Эдип выкалывает себе глаза: он не может больше смотреть на свет дня.

Веками ученые спорили: в чем же смысл этого произведения Софокла? Что хотел сказать своей аудитории великий драматург? Выдвигались самые разные интерпретации, порой весьма экзотичные. Например, основатель психоанализа Зигмунд Фрейд, отталкиваясь от сюжета «Эдипа-царя», придумал так называемый Эдипов комплекс: будто бы у каждого мужчины с детства живет в подсознании желание убить отца и жениться на матери. Оставим эти рассуждения на совести венского психиатра. На самом-то деле Эдип отнюдь не желал ничего подобного – говорить ли о сознании или о подсознании, – напротив, всеми силами стремился к тому, чтобы этого не свершилось, но просто считал отцом и матерью не тех людей, которые ими являлись.

Нет, трагедия – совсем о другом. В чем вина Эдипа, за что несет он кару? Он доблестен, благороден, великодушен, справедлив. А жизнь все-таки привела его к столь горестному финалу. Почему?

Первое, что приходит в голову читателю наших дней: ведь все-таки Эдип убил оскорбившего его незнакомца. Да, он не знал, что перед ним его отец, но человекоубийство само по себе – грех достаточный, чтобы стать причиной божественного наказания. Однако античному греку такой ход мышления, вполне привычный для нас, был чужд. Напомним, мир, который перед нами проходит, – мир «культуры стыда», а не «культуры вины». В этом мире, как ни парадоксально, порой «правильнее» убить, чем не убить. Аякс – мы видели это – закалывается именно потому, что он не убил своих обидчиков. Эдип поступил именно так, как подсказывало его аристократическое самоощущение, и любой другой эллинский мифологический герой в схожей ситуации повел бы себя не иначе.

Ответ на вопрос о вине Эдипа опять ускользает от нас… Поэтому давно, уже лет двести тому назад, немецкими романтиками было предложено считать: «Эдип-царь» – вообще не трагедия вины, а трагедия Рока. Эдип ни в чем не повинен, а судьба, так сказать, ломает его через колено. Но это тоже, на наш взгляд, не самый удачный выход из ситуации. Показать беспричинные страдания невиновного человека – какой в этом мог быть смысл для Софокла, а главное, какой воспитательный заряд для зрителей несла бы такая трагедия? Нет, не принято было у классических греческих драматургов, чтобы зря страдал во всех отношениях положительный герой. К этому мы уже вскоре вернемся, когда придет черед говорить о категории катарсиса в трагедии.

Очевидно, вина за Эдипом все-таки есть. И, хотим мы того или не хотим, для Софокла она заключается в том, что он не последовал божьему велению, а пытался ему воспротивиться. «Но как?! – сразу же возникает недоуменный вопрос, ведь бог-то фактически велел совершить нечестивое, недоброе».

А для Софокла это неважно. Боги у него настолько превосходят людей, что вообще не в наших слабых человеческих силенках выносить оценки их приказаниям. Надо их просто слушаться. И воля богов обязательно будет благой, даже если нам и кажется несправедливой. Они лучше знают, что делать. Поэт прямо пишет (в одной из драм, сохранившихся лишь во фрагментах):

Мудр только тот, кого почтили боги:

Им вверь себя. Хотя бы против правды

Идти велели – нужды нет, иди:

Дурным не будет, что они прикажут[117].

Так что же, Софокл презирает человека, принижает его? Об этом и речи быть не может, ведь именно этому писателю принадлежат проникновенные строки, которые, наверное, во всей античной литературе с наибольшим основанием могут быть названы Гимном Человеку. Они содержатся в другой знаменитой софокловской трагедии, в «Антигоне»[118]. Из этого текста просто необходимо процитировать некоторые части:

Много в природе дивных сил,

Но сильней человека – нет.

Он под вьюги мятежный вой

Смело за море держит путь…

И беззаботных стаи птиц,

И породы зверей лесных

И подводное племя рыб

Власти он подчинил своей…

И речь, и воздушную мысль,

И жизни общественной дух

Себе он привил; он нашел охрану

От лютых стуж – ярый огнь,

От стрел дождя – прочный кров.

Благодолен! Бездолен не будет он в грозе

Грядущих зол…

Однако кончается этот гимн следующим противопоставлением:

Кто Правды дщерь, Клятву чтит,

Закон страны, власть богов, —

Благороден! Безроден в кругу сограждан тот,

Кого лихой Кривды путь

В сердце дерзостном пленил:

Ни в доме гость, ни в вече друг

Он мне да не будет!

Итак, человек достоин прославления, только если он – вместе с богами. Ибо, как бы ни был он велик и могуч сам по себе, в сравнении с ними он – ничто. Бесполезно противостоять небожителям. И как раз на примере Эдипа это показано с исчерпывающей полнотой. Гордый фиванец пытался противиться божественной воле – и попал в пучину бед. Слепой, он был в конце концов изгнан из города собственными сыновьями. Однако старец пришел в Афины, примирился со всем, что выпало на его долю, и прославил богов. В результате он получил посмертное блаженство. Этому посвящена самая последняя трагедия Софокла, «Эдип в Колоне», написанная им уже в глубокой старости (поставлена она была посмертно), но по сюжету представляющая собой прямое продолжение «Эдипа-царя».

* * *

Третий и последний великий трагедиограф Эллады – Еврипид (480–406 до н. э.) – фигура, во многом отличающаяся от первых двух представителей этого жанра. Общественная деятельность была ему чужда; он вел жизнь частного человека, собрал первую в Афинах крупную личную библиотеку. В конце жизни он даже уехал из родного города ко двору македонского царя. При жизни Еврипид не пользовался популярностью и обычно уступал пальму первенства Софоклу, но после смерти приобрел широкую известность. Благодаря этому его наследие сохранилось сравнительно хорошо: из 92 его драм до нас дошли 18. Лучшие из них – трагедии «Медея», «Ипполит», «Троянки», «Ифигения в Авлиде», «Вакханки». Еврипид делает следующий шаг в эволюции трагедии: роль хора сводится им к минимуму, действие окончательно утрачивает торжественную неторопливость, язык драм приближается к повседневному разговорному, герои становятся похожими на обычных земных людей со всеми их достоинствами и недостатками. Еврипид превратил трагедию из возвышенного священнодействия в светский литературный жанр.

Мировоззрение Еврипида, сформировавшееся в кризисной обстановке, лишено цельности, присущей Эсхилу и Софоклу. Полисный коллективизм уступает в нем место нарождающейся индивидуалистической тенденции, пристальному вниманию к внутреннему миру отдельной личности. Веры в справедливость богов Еврипид совершенно не питает. Но, в отличие от Софокла, это ведет у него не к безусловному благочестию, а, напротив, к критике традиционных религиозных воззрений, к поиску нового, личного божества. Но этот поиск не увенчивается успехом. Отсюда – безысходный пессимизм драм Еврипида, невозможность для него найти простой и ясный ориентир в хаосе и сложности реального мира, «оставленного богами». Неслучайно, кстати, основатели экзистенциализма видели именно в этом драматурге близкого себе по духу автора. Жан-Поль Сартр перевел на французский язык «Троянок» – самую мрачную из Еврипидовых трагедий.

Еврипиду и самому тяжко в тисках этого пессимистического мировоззрения, он пытается найти выход. Но выход получается несколько искусственным, в духе того, что называют «лакировкой действительности». А именно: третий великий афинский драматург – особенно в произведениях последнего периода своего творчества – значительно чаще, чем первые два, прибегает к «хеппи-энду», то есть сознательно выбирает для постановки такие мифы, в которых главный герой в конце не гибнет, и все для него завершается благополучно. Но это ведь уже нежелание или неумение смело смотреть в глаза беспощадной судьбе.

В V в. до н. э. древнегреческая трагедия прошла полный круг своего развития и практически прекратила существование. После Еврипида в этом жанре уже не работал ни один автор, сопоставимый по таланту с тремя вышеназванными гигантами.

Уже в IV в. до н. э. трагедию изучал – уже как факт истории литературы – глубокомысленный Аристотель. Он посвятил этому жанру первую книгу своего трактата «Поэтика». Кстати, во второй книге «Поэтики» говорилось о комедии, но эта часть труда безвозвратно утрачена. Может быть, кто-нибудь из читателей помнит, что в интеллектуальном бестселлере Умберто Эко «Имя розы» весь сложный детективный сюжет развертывается именно вокруг этой второй книги, рукопись которой якобы сохранилась в одной из монастырских библиотек.

Многие высказывания Аристотеля о трагедии очень интересны. Она, по мнению философа, должна порождать в зрителях сострадание и страх. Отсюда следует: «…Очевидно, что не следует: ни чтобы достойные люди являлись переходящими от счастья к несчастью, так как это не страшно и не жалко, а только возмутительно; ни чтобы дурные люди переходили от несчастья к счастью, ибо это уж всего более чуждо трагедии, так как не включает ничего, что нужно, – ни человеколюбия, ни сострадания, ни страха; ни чтобы слишком дурной человек переходил от счастья к несчастью, ибо такой склад хоть и включал бы человеколюбие, но не включал бы ни сострадания, ни страха, ибо сострадание бывает лишь к незаслуженно страдающему, а страх – за подобного себе, стало быть, такое событие не вызовет ни сострадания, ни страха. Остается среднее между этими крайностями: такой человек, который не отличается ни добродетелью, ни праведностью, и в несчастье попадает не из-за порочности и подлости, а в силу какой-то ошибки, быв до этого в великой славе и счастье, как Эдип, Фиест и другие видные мужи из подобных родов»[119].

Что такое ошибка, и чем она отличается от вины? Ошибка – тоже дурной поступок, но совершенный не сознательно, а по неведению. Именно это, как мы видели, происходит с Эдипом. Неслучайно он-то и назван здесь у Аристотеля как один из образцов типичного трагического героя. Не злой, не порочный – но и не во всех отношениях безупречный. Второй упомянутый здесь персонаж, Фиест, съел – тоже по незнанию – мясо собственных детей.

Итак, сострадание и страх. А зачем они нужны? И тут мы переходим к самому загадочному суждению Аристотеля о трагедии, тому самому, в котором упоминается знаменитый катарсис (буквально – очищение), на протяжении долгих веков будораживший умы литературных критиков. Это – определение, которое философ дает жанру трагедии. Мы процитируем его, а наиболее важное место выделим курсивом:

«Трагедия есть подражание действию важному и законченному, имеющему определенный объем, производимое речью, услащенной по-разному в различных ее частях, производимое в действии, а не в повествовании и совершающее посредством сострадания и страха очищение (катарсис. – И.С.) подобных страстей»[120].

Так что же здесь имеется в виду под катарсисом, как понимать пресловутое «очищение страстей»? Место очень сложное, и было предложено бесчисленное количество его толкований, объяснений трагического катарсиса, как его понимал Аристотель[121]. Нужно помнить еще, что термин «катарсис» не был изобретен этим философом, он применялся задолго до него, причем как в религии, так и в медицине.

А совсем недавно отечественная исследовательница Нина Владимировна Брагинская выдвинула совершенно новую гипотезу, которая, если она верна, решительно опровергает все предыдущие и делает бессмысленными многовековые дискуссии по этой проблеме[122]. Иными словами, мы имеем дело с открытием мирового значения. В чем же оно заключается?

Древнегреческие слова патема («страсть») и матема («урок») очень похожи, они отличаются друг от друга всего-навсего одной буквой. В одной из рукописей «Поэтики», кстати, в соответствующем месте так и стоит – не «патема», а «матема». А что если как раз это прочтение верно? Если Аристотель именно так и написал, а появившаяся потом в манускриптах «патема» – продукт ошибки переписчиков? Напутать, как видим, действительно было очень нетрудно.

Тогда мы должны будем весь процитированный пассаж понимать в совершенно ином смысле. В частности, и «катарсис» в таком случае будет обозначать не «очищение», а «уяснение, уразумение» (термин может иметь и такое значение). Опираясь на этот ход мысли, Н.В. Брагинская предлагает взамен традиционного перевода аристотелевского определения трагедии (перевод, кстати, принадлежит нашему выдающемуся филологу Михаилу Леоновичу Гаспарову) свой рабочий вариант перевода: «Трагедия есть воспроизведение поступков (событий)…приводящее через страх и жалость к уразумению (или уяснению) таких (т. е. страшных и вызывающих жалость) уроков».

Большой плюс пересказанной здесь новой концепции заключается в том, что в ней делается акцент на воспитательное значение трагедии, на то, что она являлась средством уяснения неких уроков. Несомненно, именно так оно и было, ведь не можем же мы предположить, что греки из чистого удовольствия ходили смотреть на то, как на сцене убивают людей. Греки – это все-таки не римляне, которым гораздо милее не театральные постановки, а бои гладиаторов.

Кстати, нельзя не отметить, что никаких убийств на сцене в эллинской трагедии на самом деле как раз и не было. Любые эпизоды с кровопролитием предполагались происходящими не на глазах у публики, а, как бы мы теперь сказали, «за кулисами». А зрителям о них просто рассказывал кто-нибудь из персонажей. Самое большее, режиссер мог повернуть платформу с помощью специального приспособления – и на орхестре оказывались лежащие актеры, изображающие погибших.

* * *

Второй важнейший жанр греческого театра – комедия – имел совершенно иной характер. Начнем с того, что в пьесах этого жанра никогда никого не убивали (хотя частенько поколачивали).

Комедия, в отличие от трагедии, не ставила глубоких философских и религиозно-этических вопросов. Ее главной задачей было погружение зрителей в атмосферу безудержного, ничем не омрачаемого веселья. Этой задаче служило все: шутовские одеяния и уродливые маски актеров, их потасовки и перепалки между собой и с хором, непринужденный, грубоватый язык и, конечно, сюжеты пьес. Главной тематикой комедии V в. до н. э. была политическая сатира. Комедиографы весело, дурашливо издевались над своими согражданами, в том числе и над самыми влиятельными людьми Афин. На сцену в смешном виде выводились известные государственные деятели, полководцы, писатели, философы, причем зачастую под своими собственными именами. Не избежал комедийных насмешек и обличений даже великий Перикл. А уж Еврипид, Сократ – они-то были постоянными мишенями авторов комедий.

Крупнейшим афинским комедиографом был Аристофан (445–386 до н. э.), о жизни которого почти ничего не известно. Из 44 комедий Аристофана до наших дней сохранились 11. Смех Аристофана не знал никаких ограничений, его объектом становилось буквально все и вся. С искрометным блеском сатиры он обрушивается и на пороки афинского демоса, например на его страсть к сутяжничеству (комедия «Осы»), и на конкретных лиц – демагога Клеона («Всадники»), философа Сократа («Облака»), поэта Еврипида («Лягушки»). Не избегают насмешки Аристофана даже олимпийские боги. Но это осмеяние святого – скорее требование комедийного жанра, чем сознательная позиция автора. Сам драматург был, насколько можно судить из нескольких серьезных мест в его пьесах, человеком, глубоко верившим в силу народных традиций, почитавшим полисные идеалы и святыни, убежденным противником кризисных, разрушительных тенденций в сознании – индивидуализма, космополитизма, критики религии. Живший в эпоху Пелопоннесской войны, Аристофан решительно осудил в комедиях «Мир» и «Лисистрата» братоубийственную распрю, призвал всех греков к миру между собой.

После Аристофана в комедии происходят в принципе те же изменения, что и в трагедии. Она отходит от широкой общественной проблематики; беднее становится ее содержание, все более сбивающееся на мелкие темы; сходит на нет значение хора. Долгое время в комическом жанре не появляется крупных творцов. Казалось, комедия обречена на медленное угасание.

Но комедия, в отличие от трагедии, не погибла. Новую жизнь в нее вдохнул афинский драматург Менандр (342–290 до н. э.), написавший более 100 пьес, из которых до нас дошли полностью лишь одна (комедия «Брюзга») и еще несколько – в отрывках. Менандр, возродив комедию, полностью изменил ее характер и направленность. Боги отныне совсем не появляются в ней; она стала чисто светским, «человеческим» жанром. Это – комедия уже отнюдь не политическая, а бытовая, сюжеты ее берутся из повседневной жизни. Молодые влюбленные, скупые старики, ловкие и изворотливые рабы, хвастливые солдаты – таковы теперь ее главные герои, как бы списанные с натуры. В этой комедии уже не властвует безраздельно не знающий удержу, радостный и язвительный, порой грубоватый и даже непристойный смех, как во времена Аристофана. Пьесы Менандра мягче, серьезнее, лиричнее, хотя им и недостает аристофановской художественной силы. Больше стало внимание к человеческой душе, к психологии, ярче, достовернее выписаны характеры действующих лиц. Именно тщательно разработанные, остроумные и изящные творения Менандра, а не переполненные буйным весельем драмы Аристофана стали впоследствии главным источником, из которого вырос европейский театр Нового времени.

Однако не на примере Менандра, а все-таки на примере Аристофана нужно судить о том, что же представлял собой классический греческий юмор. Об этом можно было бы написать целую книгу. А здесь мы ограничимся тем, что отметим лишь несколько важных черт.

Во-первых, как мы уже видели, этот юмор имел глубоко личный характер[123]. На сцене высмеивается, допустим, Перикл или Сократ: актеры, изображающие их, кривляются и вызывают общий хохот, – а в это время те же самые Перикл и Сократ сидят среди зрителей, веселятся и хлопают вместе с согражданами. Потому что все понимают: на комедию обижаться нельзя. Ее смех – пусть порой и едкий, и резкий, но в основе своей добрый, жизнеутверждающий. Хотя, конечно, в любом деле можно перегнуть палку. Комедиограф Гермипп из пьесы в пьесы высмеивал подругу Перикла Аспазию, а кончил тем – об этом сообщает Плутарх, – что подал на нее в суд[124].

Во-вторых, юмор классических комедиографов всегда – или почти всегда – на грани непристойности, нередко даже за этой гранью[125]. В драмах Аристофана и его сотоварищей по жанру изобилуют образы, связанные с сексом (в том числе однополым), гениталиями, экскрементами и т. п. Соответствует подобным темам и словарный набор – тут нужно еще учитывать, что древним грекам было незнакомо такое понятие, как ненормативная или нецензурная лексика, которую нельзя употреблять в письменном виде, так что в художественном произведении шли в ход любые словечки.

Переводчики стараются по возможности смягчать особенно резкие места, но даже и в таком виде Аристофановы комедии, если они не подвергнуты специальной адаптации, – чтение отнюдь не для «детей до 16 лет». Человек, впервые их открывший и не знающий об этой особенности, может быть даже шокирован. Приведем примера ради один отрывок из комедии «Плутос», который может считаться еще относительно «безобидным». Раб Карион рассказывает своей хозяйке о том, как он ночевал в храме бога врачевания Асклепия и лицезрел самого бога.

Карион: Лишь только сам он подошел поближе к нам,

Я грохнул – сильно так живот мне вспучило.

Хозяйка: Конечно, бог тут отвращенье выразил?

Карион: Клянусь, не обратил внимания!

Хозяйка: По-твоему, бог, видно, деревенщина!

Карион: Скорей, дерьма любитель он[126].

Нам, воспитанным на совершенно иной литературе, подобные пассажи могут показаться скорее отталкивающими, чем смешными. Однако афинские зрители, в массе своей люди с крестьянским мироощущением, надо полагать, вдоволь веселились над шуточками такого рода. Кстати, и герои комедий Аристофана – почти всегда крестьяне.

В-третьих, юмор, о котором здесь идет речь, тесно связан с фантастикой и даже абсурдом. В комедиях сплошь и рядом обыгрываются ситуации заведомо невозможные, такие, какие в реальной жизни не случаются никогда. Вот сюжеты некоторых Аристофановых пьес.

«Ахарняне»: афинскому крестьянину Дикеополю страшно надоела Пелопоннесская война, которую уже который год ведет его полис со Спартой. И он заключает сепаратный, «на одного», мирный договор со спартанцами. В то время как его сограждане выносят тяготы и лишения военного времени, Дикеополь наслаждается всеми благами и удовольствиями мирной жизни, ведет торговлю с представителями враждебных государств и т. п.

«Мир»: началом комедия очень похожа на предыдущую. Афинский крестьянин Тригей опять же измучен войной и понять не может, почему она никак не кончится. Наверное, боги у себя на небесах совсем забыли о делах людских, не хотят вмешаться и положить кровопролитию конец. Значит, надо до них как-то добраться. Но как? Выход прост: Тригей ловит навозного жука, несет к себе на конюшню и там его откармливает – естественно, именно тем, чем питаются навозные жуки. В конце концов насекомое и само становится величиной с хорошую лошадь – но только с крыльями! Оседлав этого своеобразного Пегаса, Тригей садится на него, летит на небо и там добивается прекращения военных действий.

«Лисистрата» – одно из самых знаменитых произведений Аристофана, но в то же время и одно из таких, которые в наибольшей степени способны вогнать читателя в краску. Тема все та же: война и мир. Основные действующие лица – афинские женщины, предводительствуемые заглавной героиней, Лисистратой. Стремясь заставить своих мужей прекратить наконец воевать, они объявляют им настоящую «сексуальную забастовку». Зная Аристофана и дух комедии его времени, можно догадаться, какое количество более чем пикантных эпизодов извлекает он из этого сюжета на протяжении пьесы.

«Птицы»: два друга, Писфетер и Евелпид, пресытившись жизнью в Афинах, уходят оттуда в птичье царство. Встав во главе пернатых, они основывают между землею и небом, на облаках, город, получивший название Нефелококкигия, что может быть переведено как «Тучекукуевск». Они вступают в борьбу с самими богами и одерживают верх, заставляя тех трусливо просить мира!

Еще на одной комедии Аристофана, «Женщины в народном собрании», мы остановимся в одной из следующих глав, в связи с иными проблемами. А пока отметим: в отличие от авторов трагедий, которые писали свои драмы на основе существующих мифов или – реже – реальных исторических событий, комедиографы полностью придумывали сюжеты «из головы». Кажется, афинские комедии классической эпохи – это вообще первые в мировой истории литературные памятники, в которых появляются заведомо вымышленная фабула и вымышленные герои.

* * *

А теперь от вещей веселых перейдем к проблеме куда более серьезной, даже мрачной. Поговорим об отношении античных греков к смерти. Это отношение было весьма своеобразным. Создается впечатление, что эллины старались просто как можно меньше думать о кончине и о том, что последует за ней. Греческая религия была в полном смысле слова религией «мира сего», а не иного. По словам английского историка Альфреда Циммерна, «греки сидели за жизненным столом честно и прямо, не ожидая никакого десерта»[127].

В религиях и культурах очень многих народов вопросы загробного существования занимают исключительно большое место. Знатный египтянин уже с молодости начинал строить для себя гробницу. Верующий христианин оценивает все свое поведение с точки зрения того, как он впоследствии даст ответ «на страшном судилище Христовом». В таких культурах люди часто думают о смерти, поэтому складываются обширные, хорошо разработанные комплексы верований и идей, относящихся к этой сфере. Один из величайших шедевров всей европейской христианской литературы – «Божественная комедия» Данте – целиком, от первой строки до последней, посвящен загробному миру.

Для греков такое было бы немыслимо. Они и здесь отличались от других. У них мы не найдем ничего даже отдаленно похожего, скажем, на египетскую «Книгу мертвых». Эллины были большими жизнелюбами (вспомним хотя бы Архилоха). Впрочем, нельзя все-таки сказать, что они считали жизнь высшей ценностью. Например, свобода для них (во всяком случае для многих из них) была важнее. Сплошь и рядом грек предпочитал погибнуть, чем попасть в рабство.

Но в целом греки представляли себе посмертную судьбу человека в неясных и довольно мрачных тонах: бесплотные души умерших ведут унылое и безрадостное существование на туманных лугах подземного царства – Аида.

Вполне естественно, что такая перспектива не казалась привлекательной. В «Одиссее» Гомера великий герой Ахилл, уже погибший и сошедший в Аид, удрученно говорит посетившему его Одиссею:

«О, Одиссей, утешения в смерти мне дать не надейся;

Лучше б хотел я живой, как поденщик, работая в поле,

Службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный,

Нежели здесь над бездушными мертвыми

царствовать, мертвый»[128].

Здесь нужно учитывать, что в гомеровские времена положение батрака-поденщика (фета) считалось даже худшим, чем положение раба. Ахилл – сам бывший царь! – согласен скорее батрачить на земле, чем владычествовать в Аиде. Неудивительно, что впоследствии сложился другой вариант мифа, согласно которому величайший герой Троянской войны, погибнув, не попал в Аид: волею богов он был перенесен на остров Левка (Белый) в Понте Эвксинском (Черном море) и ведет там блаженную жизнь, а супругой его стала Елена Прекрасная. Так греки со временем начали стремиться хотя бы самых славных из своих героев «освободить» от общей загробной участи. Другой пример – Геракл: он совершил настолько большое число подвигов (никто другой даже отдаленно не мог соперничать с ним в этом!), что после кончины боги взяли его на Олимп и причислили к своему сонму.

Из Леты – одной из мифических рек, находящихся в Аиде, – души пьют воду, которая дарует им забвение. Именно дарует: для мертвых благодеянием становится утратить память о той яркой, полноценной жизни, которая была у них на земле. Забыв о прошлом, они, однако, парадоксальным образом начинают «помнить будущее», то есть их память приобретает как бы обратное направление. Именно поэтому в Элладе среди других видов гаданий была распространена и так называемая некромантия, когда пытались узнать грядущее, вопрошая о нем у душ умерших людей. Сюжет 11‐й книги Гомеровой «Одиссеи» – а именно в этом тексте содержится, пожалуй, самый подробный рассказ, отражающий воззрения греков на загробное бытие, – в том и заключается, что заглавный герой поэмы подходит к вратам Аида и с помощью особых обрядов и заклинаний вызывает души. Одиссея интересует его дальнейшая судьба, о ней-то и расскажут ему покойники. Особенно нужен ему прорицатель Тиресий, который и при жизни слыл великим пророком, а теперь это его качество должно было усугубиться.

Кстати, позднейшее христианское слово «ад» происходит именно от «Аид» (так эллины называли и царство мертвых, и его владыку). Можно сказать, что древнегреческая религия – это религия «с адом, но без рая». Или, по крайней мере, почти без рая: как мы видели, для некоторых величайших героев делалось-таки исключение. Но подавляющее большинство людей ждала за порогом смерти совершенно одинаковая судьба.

Судьба эта беспросветна, но она могла быть и еще беспросветнее. Путь душ в подземную обитель лежал через реку Ахеронт, а переправлял их через нее знаменитый перевозчик Харон. За работу ему следовало заплатить мелкую монетку – обол. Не заплатишь – откажет, и останешься в каком-то совсем уж безвыходном положении: ни среди живых, ни среди мертвых, поэтому при погребении покойного греки снабжали его так называемым «оболом Харона». Монету вкладывали в рот: а куда же еще, у души на том свете карманов и кошельков не будет! И по сей день археологи, раскапывая древнегреческие могилы, часто находят в них, внутри черепов погребенных, эти «оболы Харона».

Сами родственники умершего были всегда заинтересованы, чтобы его душа благополучно прибыла в Аид: иначе, оставшись без какого-либо приюта, она будет тревожить живых, являясь в виде привидения. Подобная судьба – никогда не обрести загробного покоя – ждала всех тех, кто остался без положенного погребения. Поэтому, кстати, греки очень заботились о том, чтобы похоронить тело. Сосуществовали два основных погребальных обряда: предать тело земле (ингумация) или сжечь его на костре (кремация). Какой-то из двух ритуалов должен был быть обязательно выполнен.

Например, после сражения полководец отдавал приказ: собрать и схоронить трупы погибших. Это был прямой религиозный долг, за пренебрежение которым военачальника могла даже ждать суровая кара. Так, в 406 г. до н. э. афинский флот одержал крупную победу над спартанским при Аргинусских островах в Эгейском море. Но флотоводцы-победители, возвратившись на родину, были не удостоены почестей, а… казнены по приговору народного собрания. В вину им вменялось именно то, что они после битвы не подобрали тела убитых моряков для надлежащих похорон. Тщетно оправдывались злополучные командиры тем, что сделать это им не позволила начавшаяся сразу после боя буря; демос был неумолим.

В связи со сказанным не вызывает удивления история, рассказанная Плутархом об афинском политике и полководце Никии, известном набожностью и благочестием. Никий «высадился на коринфской земле и выиграл сражение… Случилось так, что афиняне оставили там непогребенными трупы двух воинов. Как только Никий об этом узнал, он остановил флот и послал к врагам договориться о погребении. А между тем существовал закон и обычай, по которому тот, кому по договоренности выдавали тела убитых, тем самым как бы отказывался от победы, ведь побеждает тот, кто сильнее, а просители, которые иначе чем просьбами не могут достигнуть своего, силой не обладают. И все же Никий предпочитал лишиться награды и славы победителя, но не оставить непохороненными двух своих сограждан»[129].

Итак, Никий, уже победив, признал свое поражение, чтобы до конца выполнить долг по отношению к мертвым. Возможно, военачальник опасался, что, если он этого не сделает, в Афинах ему предъявят такие же претензии, какие позже предъявили стратегам, выигравшим бой при Аргинусах: мы уже видели, чем для тех это кончилось.

Неслучайно в Элладе самым суровым наказанием для преступника – даже более тяжким, чем смертная казнь! – считалось именно лишение погребения. Философ Платон в большом утопическом трактате «Законы» разрабатывает подробнейший законодательный свод для вымышленного полиса Магнесии. Немало страниц посвящает он и карам, назначаемым за различные преступления. За довольно многие из них предписывается смерть – древнегреческое законодательство, как реальное, так и теоретическое, в этом плане вообще было достаточно жестким[130]. Но как быть с особо чудовищными деяниями – например, если кто-нибудь убил своего отца, или мать, или ребенка?

Платон считает, что для таких людей простой казни мало. С ними он предлагает поступать следующим образом: «И если человек будет уличен в подобном преступлении, то есть если он действительно убил кого-нибудь из своих родичей, его предают смертной казни служители судей и должностные лица, а тело его обнаженным должно быть выброшено за пределы государства, на отведенный для этого перекресток. Затем все должностные лица от лица всего государства пусть принесут каждый по камню и бросят его в голову трупа, чтобы таким образом очистить все государство. После этого труп выносят к крайним пределам страны и здесь выбрасывают, причем по закону он лишается погребения»[131]. Как видим, после казни тело преступника подвергается поруганию, а главное – его запрещается хоронить, чтобы душа и на том свете продолжала мучиться. Зато относительно убийств, не обремененных столь отягчающими обстоятельствами, Платон специально оговаривает: «Виновному дозволяется быть погребенным у себя на родине»[132]. Таким образом к нему проявляется некоторое снисхождение.

Кстати, не можем не отметить: во многих других культурах проблему решали совсем иначе; если считали, что просто умереть – для человека недостаточное наказание, то придавали казни особо мучительные формы (как колесование, сожжение на костре, сажание на кол и т. п.) или же предваряли ее жестокими пытками. В Элладе ни к чему подобному не обращались. Пытки были запрещены; правда, следует оговориться, что запрет относился только к свободным людям. Рабов не только разрешалось пытать, но при некоторых обстоятельствах закон даже прямо предписывал это. Например, во время судебного следствия снимать с раба свидетельские показания полагалось обязательно с использованием пытки. Считалось, что иначе раб ни за что не скажет правду.

Равным образом не получили распространения среди греков и «изощренные» способы смертной казни. Казнили достаточно просто: на ранних этапах сбрасывали в пропасть или наносили смертельный удар дубиной по голове. Ближе к концу V в. до н. э. в Афинах прибегли к более «гуманному» новшеству: стали применять сок ядовитого растения цикуты. Выпив его, приговоренный умирал почти безболезненно. Когда афинские присяжные осудили Сократа, великий философ ушел из жизни именно так – принял из рук палача чашу с ядом.

Но вернемся к проблеме погребения. Именно этой тематике посвящена одна из лучших трагедий Софокла – «Антигона». Сюжет ее взят из фиванского цикла мифов. Дети Эдипа, Этеокл и Полиник, унаследовав власть после отца, повздорили. Этеокл изгнал Полиника; тот бежал в Аргос, но вскоре пришел оттуда на Фивы с вражеским войском. В происшедшем сражении оба брата, вступив в схватку друг с другом, погибли. Новый царь Креонт постановил: Этеокла похоронить со всяческими почестями, а труп Полиника оставить на поле боя без погребения. Но заглавная героиня драмы, Антигона, дочь Эдипа, не могла допустить, чтобы ее брата постигла такая участь. Тайно пробравшись ночью к телу, она свершила над ним символический погребальный обряд. Бросить на покойного две-три горсти земли было уже достаточно, чтобы его душа обрела упокоение. Но Антигона была схвачена, приведена к Креонту, и царь распорядился: за нарушение его указа заточить непокорную девушку в темницу, чтобы она умерла там от голода. В тюрьме Антигона покончила с собой, но правота осталась за ней – такое впечатление должны были выносить зрители после просмотра трагедии, ведь она отстаивала священный, богами установленный обычай против человеческих распоряжений.

Описанная здесь тесная связь между участью тела и судьбой души, да и общие представления о посмертном бытии, характерные для греческой цивилизации, – все это свидетельствует: полноценная жизнь для грека была возможна прежде всего как жизнь тела. «Телесность» античного мироощущения не уставал подчеркивать выдающийся философ и исследователь древнегреческой культуры Алексей Федорович Лосев: «Термин “тело” как раз и употреблялся в Античности в значении “человек”… Вещественно-материальное тело как раз и являлось в Античности субстанцией всех человеческих жизненных событий, субстанцией, так сказать, всей его судьбы»[133].

Со временем отношение греков к смерти – по крайней мере, в некоторых кругах – начало претерпевать изменения. Об этом мы будем подробно говорить чуть ниже.

* * *

Там же имеют дома сыновья многосумрачной Ночи,

Сон со Смертью – ужасные боги. Лучами своими

Ярко сияющий Гелий на них никогда не взирает,

Всходит ли на небо он иль обратно спускается с неба.

Первый из них по земле и широкой поверхности моря

Ходит спокойно и тихо и к людям весьма благосклонен.

Но у другой из железа душа и в груди беспощадной —

Истинно медное сердце. Кого из людей она схватит,

Тех не отпустит назад. И богам она всем ненавистна.

Так пишет Гесиод, излагая родословные божеств[134]. В древнегреческой религии много символических фигур, воплощавших различные явления природы. Среди них – Гипнос (Сон) и Танатос (Смерть), считавшиеся братьями («смерть» в греческом языке мужского рода). Они – дети богини Никты (Ночи) и связаны преимущественно с мраком, потому-то на них «никогда не взирает» светлый бог солнца Гелий (Гелиос). Тем не менее отношение к ним, как видно из процитированного текста, совершенно разное, и это вполне естественно.

Сон неразрывно связан со сновидениями. Но последними в эллинской мифологии «ведает» особое божество – Морфей, сын Гипноса. Впрочем, это достаточно поздний мифологический персонаж, у Гомера и Гесиода он еще не встречается. Гесиод говорит только о том, что Ночь вместе со Смертью и Сном родила также «толпу Сновидений»[135].

Очень интересен вопрос: что видели античные греки в своих снах? Примерно то же, что и мы, или нечто совершенно иное? К счастью, для ответа на этот вопрос в распоряжении ученых есть достаточно обильный материал. Эллины, великие любители разного рода гаданий, охотно прибегали и к предсказанию судьбы по снам. Был широко распространен такой жанр (хорошо известный и нам), как сонник. Самая известная книга этого жанра принадлежит писателю Артемидору Далдианскому, жившему во II в. н. э. Она называется «Онейрокритика», что именно и означает «Толкование сновидений».

Приведем некоторые примеры из сонника Артемидора. Одному снится, что он прикован к статуе Посейдона; другому – что он разрубает свою жену на части и торгует ее мясом; третьему – что он потерял накануне суда оправдательные документы, а четвертому – что он потерял ключ от дома; пятому – что у него на голове выросло оливковое дерево; шестому – что он кормит грудью ребенка; у седьмого вместо рук медвежьи лапы, а восьмому орел вырвал когтями внутренности[136]…

Это лишь несколько случаев, их можно было бы дополнить десятками и десятками других. Но сразу бросается в глаза: среди описанных снов есть и такие, которые вполне могли бы присниться нашему современнику, и такие, каких мы себе даже и вообразить не можем. Видна все-таки специфика мироощущения людей, возросших в античных условиях. Обратим внимание хотя бы на сновидение об орле, вырывающем внутренности. Такое могло присниться только носителям культуры, породившей миф о прикованном Прометее. Вообще, судя по Артемидору, персонажи мифов – боги и герои – чрезвычайно часто являлись эллинам в их снах.

Как известно, сновидениями современного человека наиболее пристально занимался знаменитый австрийский психиатр, основатель психоанализа Зигмунд Фрейд. По Фрейду, образы наших снов порождены в основном половым влечением (либидо), вытесненным в подсознание. Но либидо проявляется в снах не в прямой, а в измененной, символической форме. Откровенные непристойности нормальному человеку, как правило, не снятся. А то, что снится, Фрейд подвергает своеобразной «расшифровке» и приходит к выводу: сплошь и рядом даже самые обычные и безобидные поступки, совершаемые во сне, скрывают под собой устремления сексуального характера. Даже такой, например, сон – женщине снится, что она стоит перед своим письменным столом и открывает его ящик, психоаналитик интерпретирует именно в подобном духе[137].

Получается, что сон – в некотором роде «цензор» нашего подсознания, не позволяющий ему «разгуляться вовсю». Что же касается эллинов, создается впечатление: у них подобная «цензорская» функция сновидений была не развита или значительно снижена. Судя по тому же Артемидору, им вполне могли сниться вещи, от которых человека нашего времени вгонит в краску. Например, гениталии, причем в каком-нибудь необычном виде: один видит во сне, что у него половой член из железа, другой – что он у него целиком покрыт волосами, третий – что у него появились целых три названных органа[138]. Часто снились эллинам и любовные соития – этому посвящены несколько глав в артемидоровском соннике[139]. Причем даже такие, как соединение с собственным отцом или матерью, сыном или дочерью, животным или трупом, даже… с божествами!

А уже на основе подобных снов делались следующие предсказания: «Видеть, будто ты обладаешь богом или богинею или бог тобою обладает, для больного человека означает смерть, ибо душа тогда лишь предвещает встречу и соединение с богами, когда близка к тому, чтобы покинуть тело, в котором живет. А для всех остальных, если они испытывают наслаждение от такого соединения, это означает выгоду от вышестоящих, если же не испытывают, то тревогу и страх. Только с Артемидой, Афиной, Гестией, Реей, Герой и Гекатой соединение неблагоприятно, даже если оно приносит наслаждение: такой сон сулит сновидцу скорую гибель, потому что эти богини неприкосновенны и кто на них посягнет, тому трудно ожидать добра»[140].

А вот конкретный, довольно пикантный случай. «Одному человеку приснилось, будто с ним совокупился Арес. У этого человека открылась язва в заднем проходе, и так как другого способа излечиться не было, он подверг себя хирургической операции и выздоровел. Арес, таким образом, означал хирургический нож, потому что железо иносказательно мы называем Аресом, а удовольствие от совокупления означало, что операция закончится благополучно»[141].

Писать приходится о вещах в высшей степени щекотливых. Автор не сказал бы, что ему без труда даются эти строки. Но что же делать – как говорится, из песни слова не выкинешь. Чтобы понять эллинскую цивилизацию в ее целостности, нужно говорить о всех аспектах ее бытия, в том числе и о таких, о которых обычно принято стыдливо умалчивать.

Судя по всему, античные греки не страдали от многих комплексов, которые ныне свойственны нам. Сексуальную сторону своей жизни во всех ее проявлениях, в том числе и в таких, которые человеку начала XXI века не могут не показаться отвратительными, противоестественными, они не пытались загнать в подсознание, вытеснить, претворить в символические образы. В каком-то смысле ситуация с древнегреческими сновидениями полярно противоположна ситуации со сновидениями современными, как они описаны Фрейдом. Древнему греку снится совокупление (причем, как следует из контекста, анальное) – толкователь объясняет это тем, что ему предстоит операция на заднем проходе. Если в наши дни кому-нибудь приснится, что ему предстоит операция на заднем проходе, – психоаналитик, будем уверены, проинтерпретирует сон в том смысле, что у этого человека есть подавленная склонность к анальному сексу.

* * *

Бóльшая, мы бы сказали, откровенность эллинов в отношении вещей интимных во многом объяснялась тем фактом, что видеть человеческую наготу для них было делом вполне привычным. Существовал настоящий культ наготы, особенно мужской. Хорошо известно, что в античном искусстве, будь то скульптура или живопись, персонажи часто изображаются без одежды в такие моменты, когда в реальной жизни нагота не просто неуместна, но и прямо немыслима (например, воины, ведущие бой). В таких случаях ученые обычно говорят о «героической наготе»[142].

Очень интересные соображения по этому поводу высказал (в эссе «Лицо, маска и нагота») наш замечательный поэт Максимилиан Александрович Волошин, глубоко знавший Античность. Он считал, фигурально выражаясь, что все тело древнего грека было его «лицом».

«Лицо современного человека ограничивается “лицом” (в узком смысле этого слова) и руками. Обратим внимание на лицо в греческой скульптуре. Голова греческих статуй всегда типична, но мало индивидуальна. Греческая статуя, лишенная головы, ничего не теряет в своей красоте. Вспомните Самофракийскую Победу в Лувре… Для древнего грека, привыкшего к наготе, лицом человеческого тела был торс… Преобладание этого лица над лицом духовным. давало то золотое равновесие пластической выразительности тела, которое мы ценим в греческой скульптуре. Если головы греческих статуй кажутся нам лишенными остроты индивидуализации, то это только потому, что индивидуальность была во всем теле, и столько в неподвижных его формах, сколько в движении. В античной же скульптуре мы можем проследить поворот к индивидуализации головы. Римляне прикрывали свое тело и не имели того божественного отсутствия стыда, которое отличало греков. И тотчас же голова начинает индивидуализироваться: возникает то лицо, которое мы знаем в настоящую минуту. В то время как лица греческих статуй божественно далеки от нас, лица римских мраморных статуй нам человечески близки. Греческую статую мы переживаем всем существом, а ряды римских бюстов мы читаем как сжатые и отчетливые страницы Тацита»[143].

Ряд удивительно тонких и метких мыслей! Действительно, давно уже подмечено: для римской портретной скульптуры характерен подчеркнутый реализм, для греческой – можно сказать, «идеализм». Даже изображая совершенно конкретную личность, будь то политик Перикл или поэт Софокл, эллинский ваятель прежде всего воплощал в своем портрете образ нормативного, совершенного человека.

Скажем, все знают: Перикл на античных бюстах всегда представлен в шлеме. Но мало кто догадывается, почему. На самом деле у этого знаменитого деятеля афинской демократии, пишет Плутарх, «голова была продолговатая и несоразмерно большая. Вот почему он изображается почти на всех статуях со шлемом на голове, – очевидно, потому, что скульпторы не хотели представлять его в позорном виде»[144].

А теперь подойдем к вопросу с другой стороны. Вспомним древнерусские иконы. Изображенные на них святые, можно сказать, как бы совсем не имеют тела: настолько оно малозаметно, второстепенно. На зато сразу и властно приковывает наше внимание лицо святого, а на нем – прежде всего глаза. Изображенные на иконах люди по-своему прекрасны, но прекрасны какой-то чисто духовной, нематериальной красотой. Совершенно иной, нежели в античной Греции, тип художественного восприятия и выражения!

Да даже и поныне у нас бытуют обороты-пословицы: лицо – зеркало души, глаза – зеркало души… То есть именно в лице, в глазах проявляется неповторимая индивидуальность каждого. Эллин бы этого не понял. Для него лицо конкретного человека – отпечаток некоего высшего идеала; важно не то, что в лицах различается, а то, что в них есть общего. Всмотритесь в лица древнегреческих статуй: не покажется ли вам, что все они, в сущности, похожи или, по крайней мере, сводятся к нескольким основным типам? А глаза этих статуй… Невыразительные, почти пустые (обратим внимание и на то, что это – часто глаза без зрачков), они никак не открывают внутренний мир личности. Когда эллин хотел придать лицу выразительность, он делал маску. Античный театр был театром масок, о чем не следует забывать. Именно маски передавали как черты характера, так и эмоции.

Подлинным «зеркалом души» было для античных греков не лицо, а тело. Вот уж чему их скульпторы и живописцы постоянно уделяли повышенное внимание, тщательнейшим образом прорабатывая мускулатуру торса, рук, ног, прилагая все усилия к тому, чтобы резцом или кистью передать сложные движения. Подобная разница подходов отразилась и на языковом уровне. Наверное, во всех современных европейских языках слово «лицо» сплошь и рядом употребляется в значении «человек» (даже в выражениях типа «лицам в нетрезвом состоянии вход воспрещен» и т. п.). А в Элладе – выше мы цитировали по этому поводу А.Ф. Лосева – в значении «человек» очень часто употреблялось слово «тело» (сома).

Снова и снова, бросая взгляд на древнегреческую цивилизацию с самых разных ракурсов, мы убеждаемся: вся она была проникнута вещественным, материальным началом. Вполне материальны сами боги! Неслучайно даже эллинские философы-атомисты (Демокрит, Эпикур), основоположники материализма в мировой философской мысли, отнюдь не отрицали существования богов. Их теориям небожители ничуть не мешали; достаточно было сделать ту поправку, что блаженные обитатели Олимпа тоже состоят из атомов. А любой современный материализм будет, разумеется, решительно бороться с религией.

Была ли вообще духовность в том мире, о котором мы здесь рассказываем? Некоторые ученые считают, что нет, ни о чем подобном не приходится говорить вплоть до появления христианства. Но могла ли бездуховная цивилизация породить гомеровские поэмы и драмы Софокла, статуи Фидия и философские прозрения Платона? Духовность, конечно же, была. Но «дух» и «плоть» еще не были оторваны друг от друга, воспринимались в целостном единстве.

Всплеск мистицизма и интеллектуальная революция

В архаический период в греческой религии возник ряд течений с ярко выраженной мистической направленностью. Для всех них характерно как раз значительно большее внимание к проблеме жизни после смерти. Насколько можно понять, особенно смущало то обстоятельство, что традиционные религиозные воззрения отводили всем людям – независимо от их земной жизни – один и тот же загробный удел. Начинало роптать естественное чувство справедливости: какой же смысл делать добрые дела и не делать злых, если – так или иначе – для всех жизнь закончится мрачным существованием в Аиде?

Правда, широкого распространения мистические течения, о которых пойдет речь, не получили, оставаясь в основном уделом интеллектуальной элиты. Рядовые греки еще века и века продолжали верить в Харона, Лету или адского пса Кербера (Цербера) – трехголовое чудовище, которое охотно впускает всех в царство мертвых, но обратно не выпускает никого. И тем не менее само появление новых взглядов уже было своеобразным веянием времени.

Наиболее значительным среди мистических учений являлся орфизм, появившийся в Греции в VI в. до н. э. «Богословы» орфического направления, переосмысляя старинные мифы, разработали сложное учение о богах и мире, жизни и смерти. Главным элементом этого учения было представление о загробном суде, который ждет душу каждого человека и назначает справедливое воздаяние за совершенные им деяния: души праведных людей получают в награду вечное блаженство, а души злодеев – суровое наказание.

К сожалению, произведения ранних орфиков не сохранились. Но они оказали сильное влияние, например, на Платона. В следующем его рассказе о загробном суде отчетливо прослеживаются орфические идеи:

«…Все они (души умерших) пришли к какому-то чудесному месту, где в земле было две расселины, одна подле другой, а напротив, наверху в небе, тоже две. Посреди между ними восседали судьи. После вынесения приговора они приказывали справедливым людям идти направо, вверх на небо, и привешивали им спереди знак приговора, а несправедливым – идти налево, вниз, причем и эти имели – позади – обозначение всех своих проступков. За всякую нанесенную кому-либо обиду и за любого обиженного все обидчики подвергаются наказанию в десятикратном размере (рассчитанному на сто лет)… С другой стороны, кто оказывал благодеяния, был справедлив и благочестив, тот вознаграждался десятикратно согласно заслугам»[145].

Таким образом, в культуре греков впервые появляется чрезвычайно важная идея индивидуальной ответственности людей за свои поступки. Ранее абсолютно господствовала концепция коллективной ответственности. Считалось, что если преступник при жизни уйдет от божественной кары, то она обрушится на его потомков, его род, то есть люди, лично ни в чем не виноватые, расплатятся за чужие грехи. Вот, например, слова Солона:

Кто кару сразу несет, кто – позднее, а если от кары

Грешник уйдет и его божья не тронет рука,

Все же наступит расплата: невинные вины искупят,

Будь это дети его или же дети детей![146]

Поэтому в Греции было распространено представление о «родовом проклятии», когда из поколения в поколение на потомков преступника обрушиваются беды. Очень часто встречаются мифы и целые мифологические циклы на эту тему. Наиболее известен миф о проклятии Пелопа.

Этот герой сватался к Гипподамии – дочери Эномая, царя Элиды. Но у Эномая был жестокий обычай: каждого из потенциальных зятьев он вызывал на состязание в колесничном беге. А условие ставил такое: «Победишь – даю тебе дочь в жены; проиграешь – не сносить тебе головы». Коням Эномая не было равных, и до Пелопа никто не мог одержать над ним верх; все эти незадачливые женихи были убиты. Пелоп же решил прибегнуть к хитрости. Он подговорил Миртила, возницу Эномая, чтобы тот повредил царскую колесницу. И в самый разгар соревнования у нее слетело колесо с оси, Эномай выпал и разбился. Миртил ожидал щедрой награды, но вместо этого Пелоп вероломно утопил его в море. Погибая, возница проклял весь род Пелопа. И вот тут-то началось…

Сыновья Пелопа – Атрей и Фиест – постоянно враждовали друг с другом и доходили в этой вражде до чудовищных жестокостей. Как-то Атрей изловил сыновей Фиеста, убил их и сварил. А потом пригласил самого Фиеста на пир, а после рассказал, чем тот только что угощался. Но и Атрей не остался безнаказанным: его убил Эгисф – еще один сын Фиеста, прижитый тем от своей же дочери. Сын Атрея, знаменитый Агамемнон, возвратившись с победой с Троянской войны, был умерщвлен супругой Клитемнестрой и тем же Эгисфом, который стал ее любовником во время отсутствия царя. А в конце концов Орест, сын Агамемнона и Клитемнестры, мстя за отца, предал смерти мать, а вместе с нею и Эгисфа… Так от одного преступления потянулась целая цепочка бед…

Родовые проклятия, коллективную ответственность можно встретить не только в мифах, но и в реальной жизни некоторых эллинских семей. Об этом мы еще будем говорить ниже, когда речь зайдет о праве и морали в античной Греции.

Не всем нравилось это правило, согласно которому «сын за отца отвечает». Вот, например, строки из Феогнида, в которых поэт открыто протестует против подобного порядка, хоть он и дан богами:

Кто ужасные вещи творил, не ведая в сердце

Страха, богов позабыв, кары ничуть не страшась, —

Сам и платится пусть за свои злодеянья, и после

Пусть неразумье отца детям не будет во вред.

Дети бесчестных отцов, но честные в мыслях и в деле,

Те, что боятся всегда гнева, Кронид, твоего,

Те, что выше всего справедливость ценили сограждан,

Пусть за поступки отцов кары уже не несут.

Это да будет угодно блаженным богам. А покамест —

Грешник всегда невредим, зло постигает других[147].

Это критика – и даже критика богов. Но в том, что принцип коллективной ответственности на самом деле существует и постоянно действует, Феогнид не сомневается. Выше нам доводилось цитировать отрывок из Гесиода, гласивший, что даже целый полис может пострадать от богов в наказание за злодеяния, совершенные одним человеком.

Подчеркнем еще раз: строго говоря, в массах народа так же продолжали считать и позже, чуть ли не до конца Античности. Орфические «богословские тонкости» не стали элементом общепринятых воззрений.

В то же самое время весьма оригинальные мысли мистического характера высказывал на западе греческого мира, в колониях Южной Италии, знаменитый мудрец Пифагор.

Имя Пифагора слышал, наверное, каждый. Нам он известен прежде всего как один из крупнейших ученых Древнего мира, математик и астроном. Он первым выдвинул идею шарообразности Земли; его имя носит известная геометрическая теорема (кстати, далеко не факт, что именно Пифагор впервые ее доказал; скорее всего, это было сделано еще на Древнем Востоке). Многие знают также, что он был видным философом-идеалистом, считавшим, что в основе всего миропорядка лежат числа и их соотношения. Именно им было введено в употребление само слово «философия» («любовь к мудрости»).

Но вот современники Пифагора почитали его в первую очередь как религиозного деятеля, реформатора традиционных верований, по сути дела, как пророка, принесшего новое «божественное откровение». Пифагор, уроженец острова Самос в Эгейском море, около 540 г. до н. э. прибыл в Южную Италию, населенную греками, и поселился в городе Кротон. Там он создал религиозно-политический союз, который вскоре необычайно разросся, обзавелся «филиалами» в других городах региона. В некоторых южноиталийских полисах пифагорейцы даже пришли к власти.

Ученики и последователи Пифагора считали его существом высшего порядка, едва ли не полубогом. Про него рассказывали сверхъестественные вещи: о том, что однажды его одновременно видели в двух разных и далеких друг от друга местах, о том, что одно его бедро было золотым, и т. п. Пифагор учил о переселении человеческой души из тела в тело, о ее постоянном, из поколения в поколение, «круговороте». При этом каждое новое перемещение души опять же обусловлено тем, как вел себя ее обладатель при жизни. Можно попасть даже в тело животного (именно поэтому Пифагор и пифагорейцы предписывали воздерживаться от мясной пищи). Вот эпизод из жизни Пифагора, несколько иронически описанный его современником, поэтом-философом Ксенофаном:

Как-то в пути увидав, что кто-то щенка обижает,

Он, пожалевши щенка, молвил такие слова:

«Полно бить, перестань! Живет в нем душа дорогого

Друга: по вою щенка я ее разом признал»[148].

Как известно, идея о переселении душ была уже с глубокой древности весьма распространена в Индии. Позаимствовал ли Пифагор свои взгляды именно оттуда, или пришел к ним самостоятельно? Однозначного ответа на этот вопрос нет. Но более вероятно независимое развитие в греческой идейной сфере: о далекой Индии эллины архаической эпохи не имели еще почти никаких сведений.

Для обретения лучшей посмертной судьбы орфики и пифагорейцы предписывали вести нравственно чистую жизнь, не употреблять некоторые виды пищи, почитать богов с помощью особых обрядов и молитв. Таким образом, несомненно новшество – возрастание интереса к вопросам загробного существования. Как мы видели, еще во времена Гомера этот интерес грекам был совершенно чужд.

«Тело – темница души», – утверждали орфики. Иными словами, перед нами ярко выраженный мистицизм, спиритуализм. И даже не очень обычно встретить его в Древней Греции – в свете того, что было сказано о «телесности» античного мироощущения.

Еще один интересный нюанс. Настроения мистицизма нарастали в ту самую эпоху, когда имели место и духовные явления совершенно иного толка: насаждение дельфийским жречеством этических идей умеренности, введение письменных законов во многих полисах. Если эта последняя тенденция воплощала коллективистские начала, то мистические течения, напротив, характерны для возрастания индивидуализма. Опять перед нами та же извечная борьба двух принципов в античной культуре: «принципа Аполлона» и «принципа Диониса». Характерно, что если законодатели, как правило, обращались за божественной санкцией к Аполлону, то греческие мистики особое почитание оказывали Дионису.

* * *

Неортодоксальные мистические учения, хотя они явно противоречили традиционным верованиям, отнюдь не воспринимались греками как «ересь», подлежащая гонению. Преследование за идеи и в целом эллинскому мировоззрению не свойственно, история Древней Греции почти не знает подобного рода фактов, хотя единичные случаи все-таки известны.

И самый известный, как ни парадоксально, имел место в демократических Афинах последней трети V в. до н. э. Это было время Пелопоннесской войны, и из-за неудач на полях сражений демагогами была раздута настоящая «религиозная истерия» вкупе с поисками «внутренних врагов». Жертвами судебных процессов по обвинению в «нечестии» стали тогда несколько философов, высказывавших неординарные религиозные идеи, и в том числе великий Сократ. Сократа ведь осудили на смерть именно за инакомыслие в сфере религии. Выше мы уже частично цитировали предъявленное ему обвинение, как оно значится в труде Диогена Лаэртского, а теперь приведем его полностью. Обвинительный акт формулировался так: «Сократ повинен в том, что не чтит богов, которых чтит город, а вводит новые божества, и повинен в том, что развращает юношество»[149]. Имеется в виду духовное «развращение», то есть проповедь тех же «вредных» идей.

Но это, повторим, досадные исключения. А в целом для греческого менталитета была характерна большая веротерпимость. Причиной тому – еще одна важная особенность античной религии: она не была догматичной. У греков не существовало «Священного Писания» (такого, как Библия у христиан или Коран у мусульман), то есть некоего абсолютно авторитетного текста, в котором каждое слово признается высшей, неоспоримой истиной и принимается безоговорочно. Эллинские мифы таким «Священным Писанием» не были и в принципе не могли быть. Помимо прочего, еще и потому, что из-за полисной раздробленности они сильно варьировались от города к городу и в разных местах даже об одном и том же боге или герое могли рассказывать сильно различающиеся предания.

В древнегреческой религии преобладал не текст, а ритуал. Совершай положенные обряды по отношению к богам, а что ты о них думаешь, неважно: такова была преобладающая установка. Подобная свобода верований, отсутствие догмы приучали ум эллинов к пытливому поиску собственных ответов на главные вопросы бытия, ведь эти ответы не были им даны заранее. Только в условиях такого свободомыслия могли возникнуть и получить значительное развитие такие формы познания и освоения мира, как философия и теоретическая наука.

Бесспорно, некоторые тексты признавались очень авторитетными в религиозном отношении, прежде всего поэмы Гомера и Гесиода и те сведения о богах, которые в них содержатся. Но абсолютной истиной мнения даже этих авторов никогда не считались: с ними можно было вступать в полемику и даже очень жестко их критиковать. Вот, например, отзыв уже знакомого нам Ксенофана:

Все на богов возвели Гомер с Гесиодом, что только

У людей позором считается или пороком:

Красть, прелюбы творить и друг друга обманывать тайно[150].

Ксенофан – поэт и философ, живший во второй половине VI в. до н. э., – очень крупная фигура в истории античной религиозной мысли. Он, несомненно, намного опередил свое время. Ксенофан выступает даже против такой основополагающей черты традиционных верований, как антропоморфизм. При этом он приводит интересные аргументы:

Если бы руки имели быки и львы или кони,

Чтоб рисовать руками, творить изваянья, как люди,

Кони б тогда на коней, а быки на быков бы похожих

Образы рисовали богов и тела их ваяли,

Точно такими, каков у каждого собственный облик…

Черными пишут богов и курносыми все эфиопы,

Голубоокими их же и русыми пишут фракийцы[151].

А вот каково мнение самого Ксенофана по этим вопросам:

Есть один только бог, меж богов и людей величайший,

Не похожий на смертных ни обликом, ни сознаньем…

Весь целиком он видит, весь сознает и весь слышит.

…Без труда, помышленьем ума он все потрясает…

Вечно на месте одном пребывает, не двигаясь вовсе,

Переходить то туда, то сюда ему не пристало[152].

Это уже вполне рациональное богословие. И к тому же – первый на античной почве шаг к монотеизму (правда, шаг еще довольно робкий и непоследовательный: наряду с пресловутым «одним богом» признается и наличие каких-то других богов).

Перед нами очередной парадокс культурной истории Древней Греции. В архаический период, когда возникли мистические, иррациональные учения, впервые родилось и самое яркое проявление античного рационализма – философия. И настолько бурным и противоречивым было «духовное кипение» эпохи, что нередко философ-рационалист и вдохновенный мистический пророк совмещались в одном лице. Мы видели это на примере Пифагора. Другой пример подобного же рода – философ Эмпедокл (начало V в. до н. э.), который в то же время был жрецом высокого ранга и слыл чудотворцем. Однажды он якобы даже воскресил умершего человека. Да и окончил свою жизнь Эмпедокл так, как пристало скорее мистику, а не рационалисту: бросился в кратер вулкана Этны, чтобы его посмертно признали богом.

Именно в архаический период в Элладе появилось немало странных, невиданных людей. Они претендовали на связь со сверхъестественными силами и заявляли, что имеют недоступные обычным людям способности. Эпименид Критский рассказывал о том, что как-то, еще мальчиком, он забрел в пещеру, заснул там и проспал несколько десятков лет. Аристей Проконнесский – о том, что боги перенесли его на далекий север, к легендарному народу блаженных гипербореев, и от них он получил тайное знание. Некий Абарис говорил, что он сам – родом гиперборей, что он может обходиться без пищи и летать верхом на стреле…

Все эти люди отличались тем, что пророчествовали, впадая в транс, в процессе которого, как считалось, их души временно покидали тела и общались с богами. Подобные практики сильно напоминают сибирский шаманизм. Неслучайно в науке Эпименида, Аристея, Абариса, а то даже и Пифагора иногда называют «греческими шаманами»[153]. Конечно, всякое сравнение хромает. Но все-таки заставляет задуматься это одновременное и бурное развитие рационализма философов и «мистицизма» пророков. Может быть, следует вести речь о проявлении диалектического закона единства и борьбы противоположностей?

* * *

Одновременно с философией – важнейшей формой рационального познания мира – появилась на свет теоретическая наука. Довольно долгое время она, впрочем, не отделялась от философии. Первые философы были и первыми учеными, занимались прежде всего проблемами точных и естественных наук, особенно математики и астрономии. Да и их собственно философские интересы лежали в области изучения природы, физической вселенной: ее происхождения, законов, по которым она живет и развивается. Поэтому в современной науке этих мыслителей обычно называют натурфилософами («философами природы»).

Проблемы человека, его внутреннего мира, взаимоотношений людей, жизни человеческого общества архаических философов еще не волновали, казались им слишком мелкими и незначительными. «Поворот философии к человеку» свершился лишь в классическую эпоху, в V в. до н. э., он связан с философским течением софистов, и в первую очередь с Сократом.

Одной из причин изменения проблематики стало, если так можно выразиться, «пресыщение» натурфилософскими концепциями. Возникло большое количество взаимоисключающих точек зрения. По Фалесу, мир произошел из воды, по Анаксимену – из воздуха, по Гераклиту – из огня, по Пифагору – из чисел, по Демокриту – из атомов… И ни одну из этих теорий в тогдашних условиях было невозможно ни проверить, ни доказать, ни опровергнуть. Это в конце концов породило недоверие к самой идее исследования внешнего мира, скептицизм и агностицизм (признание невозможности познания). Агностицизм наиболее четко и откровенно выразил философ-софист Горгий (V в. до н. э.), выдвинув три тезиса: «Ничего не существует; если что-то и существует, то оно непознаваемо; если что-то и познаваемо, то невыразимо»[154].

Отсюда – один шаг до следующего вывода: коль скоро о внешнем мире нельзя получить объективных данных, значит, изучать можно только себя самого, то есть человека. Да, собственно, только это реально и нужно для жизни. Тогда-то старинный дельфийский лозунг «познай самого себя» и получил новое наполнение.

Наука и полисная демократия

Известно имя человека, которого с полным основанием можно назвать первым философом и первым ученым. Это Фалес Милетский (конец VII – начало VI в. до н. э.). Ему принадлежит первая в Греции и мире натурфилософская концепция общего характера (все произошло из воды). И он же первым в Античности сумел заранее вычислить дату солнечного затмения, доказал несколько геометрических теорем. Подавляющее большинство других ранних представителей философской и научной мысли (Анаксимандр, Анаксимен, Гераклит, Анаксагор и др.) тоже были родом либо из Милета, либо из соседних ионийских городов. Даже Пифагор, основная деятельность которого протекала на западе, в Великой Греции, являлся все-таки уроженцем ионийского полиса – Самоса.

Почему именно Иония? На особенностях развития этой древнегреческой области нам уже доводилось останавливаться в одной из предыдущих глав. Поскольку это было уже довольно давно, имеет смысл кое-что напомнить. Из регионов, освоенных эллинами, именно Иония лежала ближе всего к миру цивилизаций Древнего Востока, непосредственно граничила с азиатскими царствами и находилась с ними в постоянном контакте. На Востоке, как известно, культура возникла раньше, имела более древние традиции, чем в Элладе. И грекам-ионийцам было чему поучиться у своих восточных соседей, позаимствовать у них много полезных новшеств.

Тут, между прочим, нужно отметить, что, наряду с иными, существует еще и вот какая трактовка появления «греческого чуда» (о некоторых других речь шла выше): «Греческое чудо, в той мере, в какой его вообще можно объяснить, обязано своим происхождением в основном столкновению культур». Автор приведенной цитаты – один из ведущих мыслителей XX века Карл Поппер[155].

Впрочем, трудно согласиться с этими словами без всяких оговорок. На самом деле ситуация была гораздо более сложной. С одной стороны, невозможно усомниться в том, что связи ионийцев с Востоком были для них весьма благотворными. Неслучайно в архаический период Иония являлась подлинным культурным центром греческого мира, регионом самым развитым в этом отношении. В Ионии сформировался гомеровский героический эпос, появилась лирическая поэзия, зародилось историописание, а также, как мы только что сказали, философия и теоретическая наука.

Влияние Востока на эллинов значительно на самых разных уровнях. Так, корни древнегреческой алфавитной письменности лежат на Востоке, в Финикии; даже многие мифы эллинов (например, миф о борьбе олимпийских богов с титанами) имеют прообразы в религии вавилонян и хеттов. Это, так сказать, одна сторона медали. Но есть и другая.

Безусловно, древневосточные цивилизации внесли свою лепту на первых этапах становления античной науки. Интересно, что, по некоторым сведениям, в жилах того же Фалеса текла отчасти финикийская кровь. Однако то, что у греков получилось в результате, было, как всегда, оригинальным и неповторимым. Сплошь и рядом можно наблюдать, как они, заимствуя чужие достижения, идеи и навыки, отнюдь не копировали их слепо, а творчески претворяли, перерабатывали до неузнаваемости, выводили на принципиально новый уровень.

На момент знакомства греков с государствами древнего Ближнего Востока в этих государствах за века их существования накопилось немало эмпирически-научных сведений, особенно в таких дисциплинах, как математика и астрономия. Египтяне и вавилоняне умели решать довольно сложные уравнения, задолго до Фалеса предсказывали затмения и т. п. Однако древневосточные цивилизации, при всех своих достижениях в этих областях, не создали и не могли создать теоретическую науку. Не могли, поскольку были заинтересованы только в практическом, чисто утилитарном применении своих разработок.

А греков как раз это практическое применение интересовало в гораздо меньшей степени. Греческая наука тем и отличалась, что принципиально стремилась оставаться «чистой наукой», не снисходить до «низменных» потребностей реальной жизни. Отсюда – впервые в истории мировой культуры – возникает теоретический подход. Теоретический – то есть дословно «созерцательный», противопоставлявшийся практическому, «деятельному» (по-гречески теория – созерцание, практика– действие).

В художественной литературе Нового времени нередка фигура чудака-ученого, человека «не от мира сего», всецело погруженного только в собственные штудии и больше ничем не интересующегося (как жюльверновский Паганель). Это, конечно, карикатура на тот тип «мужа науки», первым воплощением которого был уже Фалес.

О Фалесе античные писатели рассказывают как о человеке, полностью занятом созерцанием мироздания, замкнутом и рассеянном. Жил он одиноко, даже не обзавелся семьей, был небогат и не стремился к обогащению. А однажды якобы, идя ночью по дороге и наблюдая звездное небо, не заметил попавшегося на пути колодца и упал в него, чем всех насмешил.

Однако вел он такую жизнь не потому, что не умел, а потому, что не хотел жить иначе. Очень показательно одно предание о нем, передаваемое Аристотелем: «Рассказывают, что, когда Фалеса, по причине его бедности, укоряли в бесполезности философии, то он, смекнув по наблюдению звезд о будущем богатом урожае маслин, еще зимой – благо у него было немного денег – раздал их в задаток за все маслодавильни в Милете и на Хиосе. Нанял он их за бесценок, поскольку никто не давал больше, а когда пришла пора и спрос на них внезапно возрос, то стал отдавать их внаем по своему усмотрению и, собрав много денег, показал, что философы при желании легко могут разбогатеть, да только это не то, о чем они заботятся»[156].

Получается, Фалес, помимо всего прочего, изобрел еще и монополию. Впрочем, историческая достоверность этого анекдота сомнительна. Тем не менее он хорошо характеризует возникший в Греции идеал «созерцательной жизни» (биос теоретикос): человек может стать богатым, но сознательно не хочет этого, ему это просто неинтересно. Между прочим, приведенный эпизод актуально звучит и в наши дни, когда ученых столь часто упрекают: «Если вы такие умные, почему же вы такие бедные?»

Между прочим, подобный созерцательный подход приводил к тому, что в работе древнегреческих ученых крайне малое место занимал эксперимент. Главными методами научного исследования были наблюдение и логическое умозаключение. Это, наряду с оторванностью от прикладных целей, является важнейшим отличием античной науки от современной, которая без широчайшего применения экспериментальных методик даже и существовать не может.

Возникновение установки на эксперимент связывают с именами Галилео Галилея и Фрэнсиса Бэкона. Последний прямо-таки призывал «пытать» природу, чтобы вырвать у нее все необходимые сведения, ведь эксперимент, в сущности, и есть некая «пытка» естества. Не потому ли он и был так чужд мировоззрению античных эллинов? Ведь они считали, что природа – вместилище божественного, и потому относились к ней со священным трепетом. Перефразируя известные слова Базарова из романа Тургенева «Отцы и дети», для грека природа была именно храмом, а не мастерской. Уж он не стал бы поступать подобно тому же Базарову, который во время студенческих каникул резал лягушек – просто чтобы узнать, как они устроены.

Бережное отношение греков к природе вело к тому, что у них, в общем-то, не возникало необходимости в специальных понятиях экологии, охраны окружающей среды и т. п. Можно сказать, что эллинское мышление и поведение были бессознательно-экологичными[157].

Впоследствии, в эпоху торжества «индустриального» подхода к природе, едва ли единственным мыслителем, отстаивавшим античный тип научного исследования, был великий немецкий поэт Иоганн Вольфганг Гёте. Этот человек (кстати, сам сделавший достаточно значимый вклад в науку, до сих пор не оцененный по достоинству[158]) был вообще в новоевропейской культуре, пожалуй, более всех других похож по складу своего ума на древнего грека.

Вот что пишет по данному поводу один из ведущих физиков ХХ века (и, между прочим, тоже видный философ), нобелевский лауреат Вернер Гейзенберг: «…Гёте попытался вернуться к дескриптивной науке – к такой науке, которую интересуют только зримые явления природы, а не эксперименты, искусственно вызывающие новые эффекты. Он был против рассечения явлений на объективную и субъективную сторону, и он боялся разрушения природы вышедшей из берегов технической наукой. Столкнувшись с загрязнением воздуха и воды, с отравлением почвы химическими удобрениями и с атомным оружием, мы понимаем сегодня опасения Гёте лучше, чем это было доступно его современникам. Однако попытка Гёте, по существу, не оказала влияния на развитие науки»[159].

А неудача эта, как нам кажется, связана с тем, что по сравнению с Античностью возник совершенно другой тип человеческой личности, принципиально иначе ориентированный в своих устремлениях, в своей системе ценностей. Об этом у нас еще будет повод поговорить в дальнейшем.

* * *

А пока вернемся к Фалесу. Некоторые теоремы, которые он доказывал, выглядят как нечто само собой разумеющееся и не нуждающееся в доказательстве. Например, теорема о том, что диаметр делит круг пополам. Ни вавилонянину, не египтянину не пришло бы даже и в голову это доказывать: вещь и так очевидная. К тому же подобное доказательство не имеет никакой утилитарной ценности. Для Фалеса же именно это и было интересно! Так рождалась наука.

Откуда такая всепоглощающая страсть все доказывать, обосновывать, подыскивать новые и новые аргументы? И здесь тоже, как в любой сфере бытия древнегреческой цивилизации, сыграло роль сочетание двух факторов: полисной государственности и индивидуалистического агонального духа.

В полисе, как известно, все проблемы общественной жизни решались путем свободной дискуссии в народном собрании. Часто кипели горячие споры. В условиях прямой полисной демократии гражданин, беря слово в обсуждении и стараясь убедить собрание в правоте своей точки зрения, всегда должен был быть готов к тому, что его мнение будут оспаривать, что другие говорящие выскажут иные взгляды. А эллину хотелось, конечно, одержать верх над всеми остальными, настоять на своем. Единственный же способ для этого – быть максимально убедительным и доказательным.

Греки ничего не принимали на веру, во всем сомневались, для всего требовали аргументов, ведь они даже по религиозным воззрениям никогда не были догматиками. Человек, который не мог привести достойных доводов в пользу своей идеи и проигрывал спор, становился аутсайдером на своем поприще. Так было не только в политике, но и в науке.

Приведем характерный пример. В III в. до н. э. астроном Аристарх Самосский впервые в мировой истории, почти за 2000 лет за Коперника, выдвинул гелиоцентрическую гипотезу, согласно которой не Солнце и планеты вращаются вокруг Земли, как считали ранее, а наоборот – Земля и планеты вращаются вокруг Солнца. Однако гипотеза Аристарха не была принята, и господствующей на протяжении всей Античности оставалась геоцентрическая система, в наиболее полной форме разработанная Клавдием Птолемеем.

Почему же оказалась отвергнутой совершенно верная в своей основе идея? Копернику и Галилею, как известно, ставила палки в колеса католическая церковь, считавшая в то время, что их выкладки подрывают основы религиозного миросозерцания. Иногда по аналогии считают, что и открытие Аристарха замалчивали консерваторы-«церковники». Но ведь таковых в античной Греции просто не было.

Нет, дело совсем в другом. Аристарх, предложив свою гипотезу, не сумел доказать ее. Более того, он допустил серьезные ошибки в вычислениях и тем надолго скомпрометировал саму идею. Ученому с Самоса просто не удалось убедить коллег, и они продолжали считать, что старая геоцентрическая теория лучше объясняет действительность.

Ошибки Аристарха, кстати, сказать, были связаны с тем, что он считал: планеты движутся вокруг Солнца по круговым орбитам. Между прочим, точно так же думал еще и Коперник; в результате его система тоже может быть названа корректной только условно. Она избавилась от внутренних противоречий тогда, когда в нее внес поправки Кеплер, установивший, что орбиты планет на самом деле не круговые, а эллиптические.

Итак, в Древней Греции доказывать нужно было даже очевидное. Вполне закономерно, что именно в мире эллинов родилось ораторское искусство и связанная с ним теоретическая дисциплина – риторика, ведь от оратора требовалось не только и, пожалуй, даже не столько умение говорить «красиво», но в первую очередь – умение убедить аудиторию, склонить ее на свою сторону. Лучшим мастером красноречия считался не сладкоречивый вития Исократ, а страстный полемист Демосфен. При этом предпочтительно для оратора было действовать не только эмоциями, но и – в большей степени – аргументами. Ораторское искусство и теоретическая наука – плоды одного древа, древа греческого рационализма (под рационализмом здесь мы понимаем представление о разумности мироздания и возможности его познания путем логических умозаключений).

В сущности, главная традиция науки – той науки, которая возникла в архаической Элладе и существует по сей день, – это традиция критического отношения к достижениям предшественников. Только такой подход дает возможность для поступательного роста научного знания. Собственно, наука – как феномен мировой культуры и как особая форма мышления – родилась именно в тот момент, когда ученик Фалеса Анаксимандр не согласился со своим учителем и предложил альтернативную концепцию. Фалес полагал, что земной диск плавает на водах мирового океана. А согласно Анаксимандру – он висит в пространстве, но при этом никуда не падает, поскольку находится строго в центре мироздания, в той точке, где действующие отовсюду силы приходят в равновесие.

А ведь Анаксимандр мог бы, как делали и делают многие, просто повторить то, что сказал наставник. Но тогда не появилась бы наука! К. Поппер считал даже, что сам Фалес, не вполне удовлетворенный собственными умозаключениями, побудил своего ученика «попытаться узнать, не способен ли он выработать более удачное объяснение»[160].

* * *

Говоря о науке как высшем проявлении рационализма, необходимо учитывать еще и то, что этот греческий рационализм во многом отличался от привычного для нас рационализма Нового времени[161]. Он был менее сухим, более эстетически окрашенным. Эстетика, любовь к красоте во всех ее проявлениях пронизывала собой мировоззрение античных эллинов. Красоту, пластичность, художественное совершенство чтили в любой сфере деятельности. Даже те же доказательства теорем оценивали не только в зависимости от того, насколько они правильны, но и в зависимости от того, насколько они красивы.

Эстетика сплошь и рядом проникала в научное мышление. Выше уже упоминалось, что Пифагор первым выдвинул идею шарообразности Земли. Какими соображениями он руководствовался? Нельзя сказать, что чисто научными: во времена жизни этого ученого и мыслителя не имелось еще эмпирических средств подтвердить эту гипотезу, о законе всемирного тяготения, естественно, понятия не имели. Ход мысли Пифагора был следующий. Шар – самое совершенное, идеально прекрасное и гармоничное геометрическое тело: у него нет углов, каждая точка его поверхности на равное расстояние удалена от центра и т. п. И именно поэтому, в силу норм космической гармонии, Земля должна иметь форму шара. Не потому, что это обусловлено какими-то физическими причинами, а просто потому, что это красиво!

Здесь уместно отметить еще вот что. Наука считается, пожалуй, самой «вненациональной» сферой культурного творчества. Вроде бы деятельность ученого никак не связана с его этнической и цивилизационной принадлежностью. И тем не менее эта принадлежность все-таки играет определенную роль. Продемонстрируем это на конкретном примере.

Два народа внесли огромный вклад в математическую науку: древние греки и средневековые арабы. Но развивали они математику в совершенно разных направлениях. У греков решительно преобладала геометрия. Открытия, сделанные ими в этой дисциплине, не были превзойдены и оставались «последним словом» вплоть до Лобачевского. А алгебра находилась в зачаточном состоянии. Основные достижения арабов связаны, напротив, именно с алгеброй. Вполне закономерно, что вошедшее в современные языки слово «геометрия» – греческого происхождения, слово «алгебра» – арабского.

В чем же причина такого положения дел? В различии цивилизационного менталитета. Грекам с их образным, художественным мышлением мир геометрических фигур и тел был несравненно ближе, чем мир абстрактных формул. Греки стремились все представить наглядно, все изобразить. Даже арифметика, имеющая дело с «чистыми» числами, получила у них геометрический характер. Мы и поныне говорим «возвести число в квадрат», «возвести в куб», не задумываясь о значении этих выражений. А греки, которые впервые их ввели, воспринимали их в самом прямом, конкретном смысле. Что, например, означает «три в квадрате – девять»? Это означает, что, если сложить из камешков квадрат со стороной 3, такой квадрат будет состоять ровно из 9 камешков. Каждый может это легко проверить[162].

• • •

• • •

• • •

У арабов – ситуация иная. Им, чувствуется, абстрактное мышление было понятнее, чем художественный образ. И дело, наверное, не только в том, что религия арабов – ислам – не поощряла, а временами и просто запрещала изобразительное искусство, ведь смогли же средневековые персы – тоже мусульмане – как-то обойти этот запрет и создать великолепную школу живописной миниатюры. Видимо, арабов и по всему строю их мироощущения не влекло ни к чему подобному. Они в своем далеком кочевом прошлом больше привыкли наблюдать звезды в ночной пустыне, что порождало склонность к абстракциям.

Возвращаясь к грекам, вспомним: созданный ими полисный мир со всеми своими социально-политическими особенностями возник на обломках «дворцовых царств» ахейской эпохи. Но ведь и принципиальные черты античного греческого мировоззрения с его столь рано и полно развившимся рационализмом, возможно, берут свое начало в тех же событиях. И действительно, с гибелью «дворцовых царств» рухнули и их храмовые структуры. Прекратила существование не только военно-политическая верхушка во главе с анактами, но точно так же – и верхушка жреческая, обеспечивавшая преемственность традиционной религии.

В религиозной сфере, как и во всех остальных, на несколько веков образовался некий «вакуум», и нарождающимся гражданским общинам пришлось собственными силами заполнять этот вакуум. Каждый полис делал это на свой страх и риск, устанавливал собственные пути контактов со сверхъестественными силами. И долгое время не было какого-то высшего авторитета, который санкционировал бы нарождающиеся новые религиозные нормы. Необходим был поиск, и в обстановке этого духовного поиска происходили уже самые первые шаги складывающейся античной цивилизации. А в условиях агональной борьбы между полисами (как и внутри полисов) поиск становился еще и конкурентным, порождал различные альтернативы. Сюжеты ряда греческих мифов отразили, помимо всего прочего, соперничество между полисами, их политические притязания и амбиции.

Приведем характерный пример. Один из мифов рассказывает: однажды великий герой Геракл пришел в Дельфы – город Аполлона – и унес из тамошнего храма треножник, одну из самых почитаемых святынь. Возмущенный Аполлон бросился в погоню. Бог и герой схватились друг с другом: Геракл никак не хотел отдавать треножник. Подоспевшие богини Афина и Артемида едва-едва убедили соперников помириться, и Геракл возвратил священный предмет хозяину. Данный миф, насколько можно судить, отражает борьбу дорийских полисов за влияние в таком важнейшем общегреческом религиозном центре, каким были Дельфы, ведь Геракл – герой, особенно почитавшийся именно дорийцами.

Конечно, свою окончательную, наиболее полную форму древнегреческий рационализм получил лишь со временем, к концу архаической эпохи. Однако намеки на это будущее развитие можно найти уже в самых ранних произведениях античной литературы – в «Илиаде» и «Одиссее» Гомера. Нетрудно заметить, что эти эпические поэмы беспрецедентно выделяются в ряду других памятников эпоса различных народов. Они полны какой-то необычайной свободой духа, отличаются, если можно так выразиться, светским характером. Они, несмотря на огромную временную дистанцию, несравненно ближе и понятнее даже нашему современнику, чем, скажем, шумерский «Эпос о Гильгамеше», индийская «Махабхарата» или финская «Калевала». Вполне закономерно, что один и тот же народ – древние греки – создал гомеровские поэмы и породил первые в истории мировой культуры философские системы.

* * *

Чуть выше было упомянуто об эстетической окрашенности древнегреческого рационализма. В связи с этим уместно поставить вопрос об особенностях эстетики античных эллинов, их представлений о красоте.

Вопрос, который нам сейчас предстоит затронуть, чрезвычайно сложен и одновременно чрезвычайно важен. Уже упоминавшийся выше А.Ф. Лосев – один из крупнейших отечественных мыслителей XX века – несколько десятилетий своей долгой жизни всецело посвятил изучению именно этой тематики. И выпустил в свет колоссальный труд, который так и называется – «История античной эстетики». Он делится на восемь томов, а некоторые из томов еще и выходили в двух книгах. Первый том был опубликован в 1963 году, а последний – в 1994‐м, уже после смерти автора.

Античная эстетика рассмотрена Лосевым в подавляющем большинстве случаев именно на греческом материале. Разбирается буквально каждый нюанс! Но даже после появления столь фундаментального исследования нельзя сказать, что с эстетическими взглядами, существовавшими в Элладе, для нас все ясно.

Сразу нужно оговорить, что читателю, не имеющему профессиональной историко-философской и филологической подготовки, мы не рекомендуем обращаться непосредственно к труду Лосева, чтобы не отложить его со скукой уже на третьей странице: эта работа очень сложна для восприятия, не имеет популярного характера, ориентирована всецело на специалистов.

Приведем несколько формулировок древнегреческого понимания красоты, как они даются этим ученым: «Красота, как ее понимали в Античности, есть, конечно, в первую очередь тело. Спорить об этом невозможно. Но что это есть тело не мертвое, но живое и одушевленное, то есть носитель души (мы сейчас, скорее, сказали бы – жизни), об этом тоже спорить невозможно. Но… одной души и жизни для понятия красоты еще мало. Ведь всем известно, что красота есть нечто обязательно так или иначе оформленное, так или иначе осмысленное. Но тогда становится вполне очевидным то обстоятельство, что кроме тела и души необходимо признавать еще и функционирование определенной смысловой области, или, как говорили древние, ума, нуса»[163].

«…Самое общее, самое универсальное и всегдашнее определение красоты в античной эстетике гласит: красота есть чувственно-материальный космос, то есть звездное небо с землей посредине, которое и видимо, и слышимо, которое обязательно пространственно ограничено и существует вечно. Поскольку, однако, тут же проповедуется вечное возвращение, то возникновение нового космоса после гибели предыдущего космоса, собственно говоря, тоже ничего нового с собой не приносит»[164].

Пожалуй, в этих определениях есть и кое-какие тезисы, высказанные чрезмерно категорично, которые не могут распространяться на всю греческую Античность. Так, представления о «вечном возвращении», гибели старого космоса, рождении нового были весьма распространены, но все-таки их нельзя назвать абсолютно общепринятыми и никем не оспаривавшимися.

Но в целом будем отталкиваться от только что приведенных цитат. Разъясним, развернем подробнее некоторые места из них.

Совершенно справедливо говорится о связи древнегреческой эстетики, красоты с идеей космоса. Выше мы уже кратко заметили, а теперь напомним: само слово «космос» у греков – не просто мир, а упорядоченное, даже «украшенное» мироздание (это существительное, родственное глаголу космео – украшать). Космос противопоставлялся бесформенному и уродливому хаосу; он мыслился как подлинное произведение искусства. Конечно, речь не идет о деле человеческих рук, но и не божественных также. Ведь мы знаем: боги для греков – не творцы мира, а, напротив, его порождения. Космос выше богов (полная, полярная противоположность христианской точке зрения, в которой Бог принципиально выше и раньше мира). Но кто же тогда создатель космоса? Получается, он сам себя произвел.

Далее обратим внимание на то, что Лосев подчеркивает: в древнегреческой эстетике важны не только тело и душа (воплощающая жизненный процесс), но также третий элемент – мыслящий, рациональный: ум, нус (ноос). Это тоже очень важно. Выше отмечалось, что рационализм эллинов был эстетически окрашен. Выходит, что эстетика, со своей стороны, была рационально окрашена.

Что мы здесь имеем в виду? Грекам осталась бы совершенно чужда эстетика, допустим, абстракционизма или сюрреализма. Именно потому, что она демонстративно иррациональна, идет не от разума, а от каких-то темных глубин человеческой души. Представим себе невозможное: эллина, ходящего по залам современного художественного музея. Что его там привлечет и что не понравится? Скорее всего, он с интересом и удовольствием остановится у полотен мастеров Возрождения. Там ему все будет близко и понятно. А вот от картин Кандинского, Шагала, Дали он, без сомнения, с содроганием отвернется.

Точным и метким представляется указание на телесность греческого идеала красоты, но при этом телесности живой, одушевленной. Наверное, никто во всей истории мирового искусства не преуспел так в передаче форм человеческого тела и его сложных движений, как эллинские скульпторы и художники времен расцвета, V–IV вв. до н. э.

Именно реализм, доходящий до полной иллюзии действительности, наиболее ценился и зрителями. О выдающемся ваятеле Мироне рассказывали: однажды он создал статую телки, и проходившие мимо коровы мычали и тянулись к ней, принимая ее за живую. Другой рассказ в том же духе имеем о знаменитом живописце Зевксиде. Он написал виноградную гроздь, причем с таким совершенством, что птицы, слетаясь, пытались клевать ее. Разумеется, в этих легендах есть преувеличения. Но они по крайней мере ясно показывают, к чему стремилось древнегреческое искусство, что оно считало идеалом: максимальное подражание природе.

Означает ли это, что на почве античной Эллады не могло сложиться художественных течений, схожих с нашими импрессионизмом, абстракционизмом и т. п., то есть в той или иной мере искажающих объективную действительность в угоду субъективному видению автора? Столь категоричное суждение все-таки было бы не вполне верным. У греков мы встречаем нечто подобное – проявление не натуралистических или не вполне натуралистических изобразительных принципов. Но встречаем только как редкое, маргинальное явление, представленное не на пике развития искусства, а в пору, с одной стороны, его зарождения и, с другой стороны, его заката. Да и обусловлено было это явление не вполне теми же причинами, что в искусстве наших дней.

Первый из стилей греческой вазописи, достигший расцвета в VIII в. до н. э., называют в искусствоведении геометрическим. И совершенно оправданно: вазописец делит поверхность сосуда на декоративные пояса и заполняет их геометрическими узорами: зигзагами, треугольниками, ромбами, квадратами, звездами, меандрами и др. Позже начинают появляться сцены из жизни людей, также включенные в орнамент и составляющие его часть. Это – сцены похорон, сражений, скачек на колесницах. Человеческие фигуры также изображены как бы составленными из геометрических форм: голова – кружок, туловище – треугольник широкой частью кверху.

Все это несколько напоминает, например, кубизм – одно из авангардистских, абстрактных направлений в живописи ХХ века. Но в ранней Греции подобная геометризация обусловливалась, скорее всего, не сознательными принципами художников, а попросту тем, что они были еще неумелыми, только учились изображать предметы, делали первые шаги. При этом строгость, цельность, органичное выражение определенной художественной картины мира делает лучшие произведения геометрического искусства (например, амфоры-надгробия с Дипилонского кладбища в Афинах) подлинными шедеврами.

В VII в. до н. э. под влиянием связей с Востоком геометрический стиль в вазописи вытесняется так называемым восточным (ориентальным), или ковровым стилем: на сосудах изображаются экзотические животные и растения – львы, грифоны, пальмы, лотосы. Красочная и фантастическая причудливость декора напоминает восточные ковры. Техника изображения живых существ несоизмеримо продвинулась вперед.

Несколько позже, в начале VI в. до н. э., возникает чернофигурный стиль: на красноватом фоне глины резко выделяются закрашенные черным лаком фигуры. Росписи на чернофигурных вазах часто представляли собой многофигурные композиции на мифологические сюжеты. Встречались и сюжеты, связанные с повседневной жизнью людей: битва гоплитов, состязание атлетов, сцены пира, хоровод девушек… Находящиеся во многих музеях мира античные расписные вазы являются для нас настоящей иллюстрированной энциклопедией быта древних греков. Человеческие фигуры в рамках этого стиля выполнены уже с полным реализмом.

Наконец, во второй половине того же столетия в Афинах произошло исключительно важное событие в истории вазописи: чернофигурный стиль сменился краснофигурным. Теперь фон стали покрывать черным лаком, а у фигур сохранять цвет глины. Такая техника давала художнику намного больше возможностей, чем прежде. Она позволяла, например, тщательнее разрабатывать строение тела, мускулатуру, драпировки. Можно было добиваться большей индивидуализации персонажей. Таким образом, основное направление развития шло к тому самому по возможности объективному и максимальному «подражанию природе».

Абсолютно аналогичные процессы обнаруживаем в развитии скульптуры. Последняя, возникнув в архаический период, долго имела преимущественно культовый, религиозный характер. Из мрамора и бронзы изготавливались статуи богов и героев; стены храмов покрывались рельефами с изображением мифологических сцен. Реальных, живых людей изображать в скульптуре было не принято; исключение делалось для олимпийских победителей, считавшихся героями-полубогами. Однако в связи с антропоморфизмом греческой религии образ бога одновременно был и образом идеально прекрасного человека.

В архаической скульптуре господствовали два основных типа. Один из них – обнаженная мужская фигура (курос, по-гречески «юноша»), совершенно сложенная, изображающая чаще всего Аполлона. Второй тип – женская фигура в длинных, ниспадающих одеждах, складки которой изображены очень искусно (кора, по-гречески «девушка»). В статуях куросов и кор еще много схематизма и условности, они кажутся малоподвижными. Однако именно архаическая эпоха определила общий путь развития греческой скульптуры, разработала обобщенный образ гармонически развитого человека.

Классический же период стал для изобразительного искусства временем высшего, неповторимого взлета. Искусство освободилось от тех жестких рамок, которые сковывали его в эпоху архаики; поиски нового повели к интенсивному развитию различных школ и направлений, созданию разнородных произведений. На смену ранее господствовавшим в скульптуре двум типам фигур – куросу и коре – приходит гораздо большее разнообразие; скульпторы стремятся к передаче сложного движения человеческого тела и в совершенстве улавливают его.

V в. до н. э. в скульптуре – период величавости, достоинства, серьезности. Скульпторы создают и прославляют полисный идеал гражданина, обобщенный и свободный от индивидуальных черт. Первый крупный мастер классической эпохи – Мирон (середина V в. до н. э.) – великолепно сумел передать красоту человеческого тела, его пропорциональность и соразмерность в момент напряжения (знаменитая статуя «Дискобол»). Поликлет из Аргоса (2‐я половина V в. до н. э.) теоретически обосновал в трактате «Канон» идеальные пропорциональные соотношения при изображении человека и воплотил эти пропорции в статуе «Дорифор», воплощающей физически и духовно совершенного человека.

Среди творений величайшего скульптора греческой классики – Фидия – монументальная статуя Зевса из золота и слоновой кости, установленная в Олимпии (впоследствии она была включена в число «семи чудес света»), изготовленная в той же технике статуя Афины для Парфенона и множество других произведений (лишь малая их часть дошла до нас). Одна из вершин классического искусства – выполненный под его руководством скульптурный фриз Парфенона, поражающий композиционным единством и разнообразием: из более чем 500 изображенных на нем фигур ни одна не повторяет другую. В творчестве Фидия серьезность и достоинство были соединены с мягкостью, человечностью.

В IV в. до н. э. в связи с большей индивидуализацией сознания начался поиск художественных средств для передачи оттенков движения души, настроения. Наметились два направления решения этой задачи. Одно было представлено скульптором Скопасом (1‐я половина IV в. до н. э.), для произведений которого характерны драматизм, страсть, динамика. Другое направление отразил в своем искусстве Пракситель (середина IV в. до н. э.). Его статуи (известнейшая из которых – «Афродита Книдская», первое в греческой скульптуре изображение обнаженного женского тела) проникнуты мягкостью, лиризмом, утонченностью и изяществом, порой переходящим даже в слащавость, манерность.

В области вазописи классического периода – ситуация аналогичная. В течение V в. до н. э. идет движение к большей свободе, реализму, расширению круга сюжетов. В IV в. до н. э. вазопись, напротив, вступила в полосу упадка: чрезмерно усложнились композиции, что привело к потере цельности, возросла ненужная пышность декора, появилась небрежность в рисунке.

Поиски индивидуального привели в самом конце классики, на рубеже с эллинизмом, к принципиально новым веяниям. Их главным выразителем стал скульптор Лисипп (2‐я половина IV в. до н. э.). Он стоит у истоков жанра подлинного скульптурного портрета – уже не обобщенного, а передающегоиндивидуальные особенности, неповторимые черты личности. Особенно прославились лисипповские портретные статуи Александра Македонского. Тот же мастер изменил поликлетовский канон пропорций, изображая человеческие фигуры более тонкими и стройными.

А скульптура эллинизма являет уже полный отход от классических традиций: в ней значительно больше динамизма, бурных проявлений эмоций и страстей. В нагнетании «ужасов» скульпторам порой отказывает чувство меры. Полны неудержимого движения лучшие работы эллинистических мастеров – «Ника Самофракийская» (III в. до н. э.), «Лаокоон» (I в. до н. э.), произведения пергамской школы, из которых особенно замечательно скульптурное убранство алтаря Зевса в этом городе (II в. до н. э.). Впрочем, сохранялись и ваятели, ориентировавшиеся на классические образцы, о чем свидетельствует «Афродита Милосская» (II в. до н. э.), но не они теперь определяли общий дух искусства.

А теперь от историко-искусствоведческого обзора перейдем к некоторым обобщениям. Великий Аристотель в одном из своих многочисленных предельно точных и метких суждений заметил, что в искусстве можно изображать людей (да, в сущности, и все остальное) тремя способами: либо такими, какими они должны быть, либо такими, каковы они есть, либо такими, какими они кажутся[165]. Легко заметить, что здесь охарактеризованы базовые принципы трех художественных стилей: соответственно классицизма, реализма и импрессионизма.

Если подойти к истории древнегреческого искусства с этой меркой, то получится следующее. V в. до н. э., так называемая высокая классика, – время господства классицизма: художники создают идеальные, обобщенные образы. Затем усиливаются черты реализма и индивидуализации. Наконец, возникают и импрессионистические элементы, впервые явственно проступающие у Лисиппа[166] и распространившиеся после него: персонажи начинают изображаться такими, какими они нам кажутся, то есть усиливается момент субъективизма. Но это уже – завершающие шаги эллинской художественной традиции, и на смену им приходит полный упадок.

В любом случае можно утверждать ответственно: ничего подобного, скажем, «Черному квадрату» Малевича у древних греков никогда не появилось бы и не могло бы появиться. Их искусство в целом все-таки всегда ориентировалось на окружающую нас и воспринимаемую нами объективную действительность («природу»), а не на внутренний мир художника.

Разумеется, говоря о максимальном реализме, принятом в античную эпоху, следует учитывать, что технических возможностей для полного осуществления такого реализма было у художников еще явно недостаточно. И приходится только удивляться тому, как они, пользуясь лишь весьма скромным арсеналом средств, добились все-таки очень многого.

Так, знаменитейший живописец 1‐й половины V в. до н. э. Полигнот имел в своем распоряжении только четыре краски (белую, черную, красную и желтую). Но при этом создавал многофигурные композиции («Взятие Трои» и др.), стремясь передать глубину пространства, объемность фигур. Лишь в конце того же столетия художник Аполлодор открыл эффект светотеней и полутонов; вот этим-то практически и было положено начало живописи в современном смысле слова. В IV в. до н. э. живописец Павсий изобрел технику энкаустики (живописи разогретыми восковыми красками), что позволяло добиваться новых визуальных эффектов.

* * *

Но вернемся к греческому рационализму. Был ли он всеобъемлющим, одержал ли в умах людей полную победу над традицией, обычаями старины? Иными словами, наступил ли в классической Греции «век Разума»? Или общество по-прежнему в основе своей оставалось традиционным (т. е. ориентированным на традиции предков и религиозные мифы)?

Ответ на поставленные вопросы очень сложен – и прежде всего потому, что он не будет однозначным. С одной стороны, совершенно несомненно: по сравнению с более ранними древними обществами, да даже и по сравнению с более поздними обществами средневековыми, античное греческое было на много порядков более рациональным. Прослеженное нами рождение философии, науки – яркое тому доказательство.

Но мы видели и другое: едва ли не любая сторона эллинского бытия являлась полем постоянной борьбы противоположных начал и их же постоянного взаимодействия. Был Аполлон, но был и Дионис. Работали философы, ученые – но в ту же самую эпоху действовали и мистические пророки, причем подчас философ и пророк – одно и то же лицо.

Рационализм «разбавлялся» изрядной дозой иррационализма. Выдающийся исследователь Античности Эрик Робертсон Доддс свою главную книгу посвятил именно этой тематике – иррационализму в сознании греков. Он так и назвал ее: «Греки и иррациональное»[167]. А сама эта традиция в науке – видеть в эллинской цивилизации не только светлые силы разума, но и темные силы эмоций, страстей, – берет свое начало, как мы знаем, с Ницше.

Иррационализм проявлялся во многом: например, в неискоренимых суевериях, обуревавших многих жителей греческих полисов. Философ и ученый IV в. до н. э. Феофраст, ученик Аристотеля, так обрисовывает тип суеверного человека:

«…Если ласка перебежит дорогу, то он подождет, пока кто-нибудь другой не перейдет или пока сам не перекинет три камня через дорогу. Если мышь прогрызет мучной мех, он идет к толкователю знамений и снов за советом, как поступить. И если тот велит отдать мех в починку кожевнику, то не слушает и по возвращении совершает очистительный обряд. То и дело он совершает очищения своего дома… Если по дороге услышит крик совы, то не идет дальше, не воскликнув: “Со мной Афина владычица!” Могил он сторонится и не пойдет к покойнику или к роженице, но скажет, что остерегается осквернения… И всякий раз, как увидит сон, отправляется к снотолкователям, прорицателям и птицегадателям вопросить, какому богу или богине ему молиться… Заметив помешанного или припадочного, он в ужасе плюет себе за пазуху»[168].

По поводу ласки нужно пояснить, что этих зверьков античные греки держали в своих домах для ловли мышей; привычные нам в этой роли домашние кошки тогда еще не были завезены в Европу из Египта. А в целом, как можно видеть, суеверия эллина весьма напоминают суеверия людей нашего времени. То же относится и к желанию узнавать будущее. Ныне для этого ходят к гадалкам и ворожеям, читают гороскопы на последних страницах бульварных газет; а в Греции, как мы знаем, существовал совершенно официальный институт оракулов.

Или вот еще один характерный пример. В утро перед Саламинской битвой командующий афинским флотом Фемистокл приказал заколоть на алтаре нескольких знатных персидских юношей, незадолго до того захваченных в плен. Делалось это, чтобы снискать благоволение богов. Человеческие жертвоприношения… В наши дни такого, пожалуй, не встретишь и в самых отсталых обществах. А тут высококультурные, рациональные греки – и все же они приносят в жертву людей!

А уж животных-то приносили в жертву божествам сотнями и тысячами. Справедливо пишет С.С. Аверинцев: «Разве при наших размышлениях о классической античной архитектуре нам легко вообразить, что во время своего функционирования древние храмы, включая Парфенон и другие беломраморные чудеса Эллады, должны были напоминать общественные бойни? Как бы мы вынесли запах крови и горелого жира? А ведь это был быт античных святилищ»[169].

Иногда «веком Разума», даже «веком Просвещения» (по аналогии с французским Просвещением XVIII века) называют «Периклов век» в Афинах[170]. Эта блистательная эпоха пришлась в основном на середину V в. до н. э., когда во главе афинского полиса стоял знаменитый Перикл, но ее «отголоски» чувствовались вплоть до конца этого столетия.

В сплоченном Периклом вокруг себя кружке видных интеллектуалов, деятелей культуры были и философы, которых нельзя назвать иначе как вольнодумцами. Особенно бросалось в глаза, что они подвергают сомнению и даже критике устои традиционных религиозных верований. Большинство этих мыслителей, кстати, не были коренными уроженцами Афин, а прибыли туда из других городов.

Так, Анаксагор из Клазомен утверждал, что солнце – это не движущийся по небу на колеснице бог Гелиос, как учили мифы, а огромная раскаленная глыба (правда, величину ее он сильно приуменьшал, считая, что солнце размером с полуостров Пелопоннес). Протагор из Абдер – самый крупный из философов-софистов – написал специальный труд «О богах», причем, судя по всему, с откровенно скептических позиций. Во всяком случае, сочинение начиналось словами: «О богах я не могу знать, есть ли они, нет ли их и каковы они, потому что слишком многое препятствует такому знанию, – и вопрос темен, и людская жизнь коротка»[171]. Весьма интересно было бы узнать, что же дальше писал Протагор о богах на протяжении целого трактата, если в первой же его фразе заявляется, что сказать-то о них, собственно, ничего и нельзя. Но, увы, это произведение утрачено.

Горячим последователем Протагора и других греческих «просветителей» стал драматург Еврипид, которого часто называют «философом на сцене»[172], потому что он в своих трагедиях постоянно занимался популяризацией передовых философских учений. Вот одно из характерных в этом отношении мест из Еврипида (из пьесы «Троянки»):

О ты, земле движенье и престол

Избравший на земле, кто б ни был ты,

Непостижимый Зевс, природы сила

Иль разум наш…[173]

Высказывались и взгляды куда более радикальные по сравнению с осторожным скептицизмом Протагора. Так, Диагор с острова Мелос (Милос), тоже подвизавшийся в Афинах, совершенно отрицал существование богов, за что и был прозван Безбожником. Это, возможно, первый в мировой истории пример полного атеизма, хотя вряд ли научного: аргументацией своей позиции Диагор себя не особенно обременял. Наконец, и Сократ, хоть и отнюдь не был атеистом, но имел религиозные представления, весьма отличавшиеся от общепринятых, – более утонченные, так сказать.

Однако чем же закончился в Афинах этот «век Разума»? Жесточайшей реакцией. Ни один из только что перечисленных философов не ушел от суда. Анаксагора хотели приговорить к казни, и спасла мыслителя лишь помощь его друга и ученика – Перикла: тот то ли, пользуясь своим влиянием, сумел добиться замены смертного приговора штрафом и изгнанием, то ли содействовал заблаговременному удалению Анаксагора из города. Ровно то же самое случилось с Протагором: он, по одним источникам, подвергся изгнанию, по другим – осужден на смерть, но бежал из Афин. По некоторым сведениям, судьи вроде бы даже вынесли специальное определение по его трактату «О богах» – публично сжечь это сочинение. Получается, не в одну только эпоху средневековой европейской инквизиции на площадях пылали «еретические», «запрещенные книги».

Диагора-«Безбожника» преследовали особенно сурово. Приговором ему также была казнь, а когда он скрылся – афиняне назначили награду за его голову. Соответствующее постановление приводит комедиограф Аристофан:

Все вы слышали сегодня, как глашатай объявлял:

«Кто преступника – мелийца Диагора – умертвит,

Золотой талант получит…»[174]

Наконец, казнен был, как мы знаем, и Сократ. В отличие от вышеперечисленных мыслителей, он не пытался убежать от смерти, а честно принял чашу цикуты из рук палача, убежденный, что законам родины нужно повиноваться в любом случае, даже если в результате пострадаешь ты сам.

Но странный, однако же, «век Разума» прошел перед нашими глазами! Начиналось с критики традиционных религиозных воззрений, а кончилось горящими книгами и смертными приговорами для их авторов. Традиция явным образом победила, и победила жестокими средствами.

Однако в чем же причина того, что именно блистательные Афины, культурная столица Эллады, стали ареной подобной «охоты на ведьм»? На наш взгляд, здесь сыграло большую роль противоречие между передовыми теориями, культивировавшимися в Афинах заезжими философами и их местными последователями, и массовым сознанием рядовых граждан, настроенных еще вполне традиционалистски и совершенно не подготовленных к восприятию новых интеллектуальных веяний. Зерна новых учений падали на почти не подготовленную почву. То, что вполне спокойно воспринималось в V в. до н. э., скажем, в Ионии (именно она была родиной большинства прибывших в Афины «светил»), для афинян не могло не стать источником замешательства и напряженности, ведь «Афины V века со своей строгостью нравов, своим благочестием, своей неукоснительной верностью религиозным обычаям отцов, очень резко контрастировали не только с современной ей Ионией, но даже и с Ионией гомеровской эпохи», – справедливо писал выдающийся российский филолог начала ХХ века Фаддей Францевич Зелинский[175]. Дух философского умозрения, достигший к этому времени кульминации в ионийских полисах, в Афинах вплоть до эпохи Перикла не имел сколько-нибудь близкой аналогии. Это только потом Афинам было суждено стать «столицей» античной философии, где учили Платон и Аристотель, Зенон-стоик и Эпикур…

При Перикле же перемены в духовной жизни произошли как-то очень уж быстро и резко. Это и породило кризис. «Зазор» между верованиями народа и взглядами культурной элиты стал слишком широким. И со стороны народа последовала реакция.

«Век Разума» – в любых исторических условиях – вообще редко бывает очень долговечным. Вспоминается благодушное XIX столетие, когда казалось, что разумное начало в мире всецело восторжествовало, что наука скоро принесет людям всеобщее благоденствие. А за этим столетием пришло 20-е, полярно противоположное предыдущему, такое, какое ни у кого язык не повернется назвать «веком Разума». Напротив, время, когда на свободу вырвались самые страшные и разрушительные иррациональные инстинкты человеческой души. Век двух мировых войн, кровопролитных революций в ряде крупнейших государств, жестоких тоталитарных режимов, изобретения оружия массового поражения… «Сон разума рождает чудовищ» – называется известная картина Гойи. А не потому ли разум уснул, что слишком «перетрудился» в предыдущую эпоху?

Но вернемся к грекам. У них мы встречаем и рационализм, и традицию – то во взаимодействии, то в борьбе. Традиция проявлялась, помимо прочего, в ритуале, который занимал колоссальное место во всей жизни эллинов[176]. Но, впрочем, в каком обществе нет своих ритуалов, которым следуют не по каким-то рациональным соображениям, а потому, что «так принято»? Ритуал может быть религиозным, может иметь вполне светский облик, но он повсюду воплощает в себе именно традицию. Жизнь человека без традиций и ритуалов, по всей видимости, в принципе невозможна.

В классическом полисе был создан классический принцип культуры. Принципиальной сущностью этого классического принципа является, по меткому определению историка культуры Георгия Степановича Кнабе, «подвижное равновесие между единством общественного целого и свободным многообразием граждан с их интересами»[177]. Наблюдения Кнабе сделаны на римском материале, но они вполне применимы и к древнегреческому.

По нашему глубокому убеждению, классическое мировоззрение, классическая культура в пору своего расцвета, в лучших своих проявлениях отличается от культуры как предшествующего, так и последующего периодов именно этим равновесием между общим и частным, между коллективом и индивидом, между традицией и новизной, не взаимоисключавшими друг друга, а сочетавшимися в творческом синтезе. Равновесием, подчеркнем еще раз, подвижным, нестабильным, диалектическим.

Пределы технического прогресса

Выше уже говорилось, что древнегреческая наука – даже в период своего наивысшего развития – была, в отличие от науки Нового времени, совершенно оторвана от практики. И это не случайность, а сознательная позиция античных ученых, видевших в науке самоцель, а не «служанку» потребностей жизни.

Не являлся исключением из общего правила даже величайший ученый Древнего мира Архимед (III в. до н. э.). Он сделал немало выдающихся технических, практически применимых изобретений – архимедов винт, применявшийся для полива полей, мощные рычаги, позволявшие без усилий передвигать тяжелые грузы, оборонительные орудия и машины, с помощью которых жителям родного полиса Архимеда – Сиракуз – удавалось долго сдерживать натиск штурмовавших город римлян. Однако из трудов Архимеда мы узнаем, что сам он рассматривал все эти изобретения всего лишь как игру ума на досуге, а по своим взглядам тоже был сторонником «чистой» науки, развивающейся по собственным законам, а не под влиянием жизненных запросов.

Из такого отношения проистекал тот чрезвычайно значимый факт, что в греческом мире при очень большом прогрессе в теоретических науках в целом весьма слабо была развита техника. Отнюдь не потому, что греки не имели к ней способности или склонности! Напротив, изобретательством они занимались весьма активно.

Скажем, с чисто научной точки зрения поздняя Античность была вполне подготовлена к открытию парового двигателя. Более того, такое открытие было даже сделано, хотя об этом мало кто знает! Математик и механик Герон, живший в I в. до н. э., изобрел механизм, в котором вырывавшийся из отверстия пар своей силой подталкивал и заставлял вращаться металлический шарик. Конечно, конструкция еще довольно примитивная. Но главное – принцип был найден. Казалось бы, оставалось только развивать и совершенствовать его. Когда в XVIII в. паровая машина была вторично открыта Уаттом, это немедленно повело к техническому перевороту, появлению пароходов, паровозов и т. п.

Но не так было в Античности. Ни у самого Герона, ни у его современников не возникло ни малейшего интереса к практическому применению машины. Для ученого она была не более чем оригинальным плодом игры ума, а те, кто наблюдал за ее действием, видели в ней занятную игрушку.

Тот же Герон изобрел кукольный театр, состоящий из кукол-автоматов, которые самостоятельно разыгрывали целые пьесы, то есть действовали по сложной заданной им программе. Иными словами, они представляли собой что-то вроде первых в истории роботов. Но и это изобретение в античных условиях никак не было использовано на практике.

Техника развивалась сколько-нибудь интенсивно лишь в сферах, связанных с военным делом (осадные орудия, фортификационные сооружения) и монументальным строительством, преследовавшим главным образом престижные цели. А в основных отраслях экономики, будь то сельское хозяйство или ремесло, техническая оснащенность из века в век оставалась примерно на одном и том же уровне, не прогрессируя. Правда, у слабого развития техники была и своя позитивная сторона, о которой мы уже упоминали выше, – экологичность мышления и поведения греков (конечно, экологичность скорее интуитивная, чем осознанная). В результате цивилизация не наносила существенного ущерба окружающей среде.

Чем же вызвано подобное пренебрежение к технике? Обычно на этот вопрос дают такой ответ: в условиях рабовладельческого общества не было стимула к введению технических новшеств, ускоряющих и удешевляющих процесс производства, поскольку и без того была обеспечена даровая рабочая сила в лице рабов.

Часто в качестве аргумента, подкрепляющего эту точку зрения, приводят комедию Аристофана «Женщины в народном собрании». По сюжету этой пьесы описывается следующий утопический проект: женщины захватывают в Афинах власть и вводят полный «коммунизм» – с обобществлением всего имущества, отменой частной собственности и семьи. Труд в новом обществе тоже отменяется. Руководительница женщин Праксагора на недоуменный вопрос своего мужа: «Кто же будет возделывать пашню?»[178] – без тени сомнения отвечает:

Рабы. А твоею всегдашней заботой

Станет вот что: чуть длинная тень упадет,

Нарядившись, идти на попойку[179].

Действительно, нетрудно заметить контраст с утопиями Нового времени, в которых либо, напротив, предполагается необходимость труда для всех, либо этот труд перекладывается на плечи машин. Создается впечатление, что раб для античного грека действительно был панацеей от всех социально-экономических проблем.

Однако это первое впечатление обманчиво. Прежде всего, вышеназванное произведение Аристофана – не утопия и даже не антиутопия. Афинская комедия V в. до н. э. – это «мир, вывернутый наизнанку». В ней изображались ситуации, заведомо невозможные в реальности и даже немыслимые; в этом-то и заключался комизм данного жанра. Напомним то, что мы уже видели в одной из предыдущих глав. Один из героев Аристофана летит на небо, к богам, оседлав гигантского навозного жука; другой становится царем птиц и основывает город между небом и землей, на облаках; третий заключает сепаратный мир со Спартой и наслаждается благами мирной жизни, в то время как все его сограждане воюют. Комедия «Женщины в народном собрании» – не исключение. Сама идея, что представительницы слабого пола могут встать у власти в полисе, выглядела совершенно невозможной и вызывала дружный смех зрителей.

По данным комедии можно составить представление как раз о том, чего в греческом мире не было. В частности, если героиня Аристофана предлагает (в невозможной ситуации!) сделать главной и единственной рабочей силой рабов, именно из этого-то и следует, что в реальной жизни они таковой не являлись.

Очень распространенный, а в советское время у нас всецело господствовавший взгляд на общество Древней Греции как на общество рабовладельческое, основанное на рабском труде, – упрощение. Да, рабы были, и этого никто отрицать не может. Но, во-первых, наличие рабов отнюдь не освобождало подавляющее большинство свободных граждан от необходимости трудиться. Представители социальной верхушки, самые зажиточные люди, безусловно, не занимались физическим трудом. Но ведь так бывает во все эпохи, а не только в Античности.

Во-вторых, раб не был такой уж даровой рабочей силой. Рабов нужно было покупать, а стоили они по большей части недешево. К тому же раба нужно было кормить, одевать, лечить, если заболеет, и т. п., то есть создавать ему хотя бы минимум условий для существования. В типичном индустриальном обществе капиталист, выплачивая работнику плату за труд, после этого снимает с себя ответственность за него. А за раба его владелец отвечал (в частности, если раб наносил кому-нибудь ущерб, расплачивался, естественно, хозяин раба). Как сказано у Сент-Экзюпери, «мы в ответе за тех, кого приручили».

Сельскохозяйственный труд (а сельское хозяйство всегда в античную эпоху было основной, определяющей отраслью экономики) имеет ту характерную особенность, что это – труд сезонный. Бывает, что месяц приходится работать, вообще не покладая рук. А потом приходит зима, и несколько месяцев, по большому счету, делать практически нечего. В подобной ситуации, казалось бы, взять наемника-батрака (фета) было экономически куда более оправданно. Нанял его на тот самый месяц наиболее интенсивной работы, потом расплатился, отпустил – и все. А раба, коль скоро уж он куплен, не прогонишь со двора. Его нужно содержать круглый год, даже и в те сезоны, когда он ни для чего хозяину не нужен.

Далее, раб – в каком-то смысле член семьи. Между ним и хозяином волей-неволей устанавливаются не только чисто экономические или юридические, но и неформальные, личностные отношения. Достаточно вспомнить фигуры рабов в комедиях Аристофана или Менандра (а уж про последнего автора никак нельзя сказать, что он изображает «перевернутый мир»). Не похожи они на забитых, бессловесных существ. Ведут себя смело, порой – прямо-таки дерзко, общаются с хозяином едва ли не на равных… И как раз в этом отношении вряд ли выдающиеся комедиографы сильно исказили реальную ситуацию. Скорее всего, просто изобразили жизнь такой, какой она и была на самом деле.

Нужно еще учитывать, что рабский труд никогда не был особенно высокопроизводительным из-за полной незаинтересованности раба в результатах. Раб нередко становился обузой, доставлял больше хлопот и проблем, чем реальной пользы. И, в общем-то, традиционная точка зрения не объясняет, почему же все-таки не возникала мысль заменить раба машиной, которую не нужно кормить, которая будет всегда работать в полную силу, не попытается сбежать, не обманет хозяина…

* * *

Рабы, безусловно, находились в самом низу социальной структуры полисного общества и в некоторых древнегреческих государствах были одной из особенно многочисленных групп. В Афинах классической эпохи их было, по наиболее взвешенным оценкам ученых, около 60–90 тысяч[180]. Впрочем, вряд ли когда-нибудь удастся установить их численность с достаточной степенью точности: рабы, в отличие от граждан и метэков, не вносились ни в какие переписи. Во всяком случае, в развитых греческих полисах рабы могли составлять до трети населения. Это очень много, но все-таки не большинство.

Рабы использовались в разных сферах жизни. В ремесленных мастерских, строительных артелях они нередко работали бок о бок со свободными. Напротив, почти исключительно рабский труд применялся на рудниках, где условия были особенно тяжелыми. Меньше было рабов в сельском хозяйстве, но и там среднезажиточному крестьянину зачастую помогали один-два раба (подчеркнем, хозяин и сам работал вместе с ними!), а в поместьях богачей их могло трудиться до нескольких десятков. В городских домах аристократов рабы играли роль домашних слуг, поваров, привратников и т. п. Помимо частных, существовали и государственные рабы, которые замещали низшие полисные должности, считавшиеся унизительными для свободных. Так, в Афинах V в. до н. э. отряд рабов-скифов, вооруженных луками, исполнял обязанности полицейской стражи.

Все это не позволяет считать рабов классом – группой лиц, объединенных по экономическому принципу – общим местом в системе производства. Рабы были сословием, то есть группой не экономической, а юридической: их объединяло общее правовое положение, точнее, полное отсутствие каких-либо прав, вплоть до принципиального отрицания за ними правоспособной личности.

Греческое общество даже в период наивысшего развития классического рабства (V–IV вв. до н. э.) не следует представлять себе упрощенно, как состоящее из огромной массы беспощадно эксплуатируемых рабов и жалкой горстки «рабовладельцев». Кстати, что интересно, само слово «рабовладелец» – конструкция, придуманная уже в послеантичное время; древнегреческого эквивалента ему мы не найдем. В любом случае никак нельзя забывать об исключительно важной роли социального слоя свободных крестьян, мелких производителей-собственников. Именно этот слой, а не рабы, был самым многочисленным и вносил наибольший вклад в развитие экономики и в целом цивилизации.

К тому же древнегреческое рабство (в отличие, скажем, от американского плантационного рабства XIX века) не основывалось на жесточайшей эксплуатации рабов с целью выжать из них все, что можно. Раб воспринимался как вещь, но вещь дорогая и нужная в хозяйстве. Поэтому к нему, как и ко всякой вещи, старались относиться бережно. Условия существования рабов в принципе мало отличались от условий жизни бедных свободных крестьян.

Вот как описывает положение рабов в демократических Афинах анонимный политический памфлет V в. до н. э., известный в науке как «Афинская полития» Псевдо-Ксенофонта:

«Очень велика в Афинах распущенность рабов… и нельзя тут побить раба, и он перед тобой не посторонится. А почему существует этот местный обычай, я объясню. Если бы позволялось обычаем свободному бить раба… часто били бы афинянина, приняв его за раба, потому что и по одежде тут народ ничем не лучше, чем рабы… да не лучше нисколько и по всему внешнему виду. Если же кто удивляется и тому, что тут позволяют рабам быть избалованными и некоторым вести роскошную жизнь, то окажется, может быть, что и это делают сознательно. Действительно, где морская держава, там рабы необходимо должны служить за деньги, чтобы мне получать оброк из того, что будут они зарабатывать, и необходимо там предоставлятьим свободу, а где есть богатые рабы, там уже невыгодно, чтобы мой раб тебя боялся… Так вот вследствие этого мы предоставили и рабам такую же свободу слова, как и свободным…»[181]

Наверное, неслучайно, что греческая история классической эпохи не знала случаев крупных восстаний рабов. Необходимо подчеркнуть принципиальный тезис: не в жестокости эксплуатации заключалась тяжесть положения раба (он мог в каких-то случаях вообще не заниматься физическим трудом), а именно в его полном бесправии. Мы уже упоминали выше, что, например, в ходе судебного следствия свидетельские показания рабов принимались только под пыткой. Считалось, что на обычном допросе раб ни за что не скажет правды. Пытать свободных людей, естественно, категорически запрещалось.

Впрочем, распространенное суждение, согласно которому раб вообще признавался не человеком, а чем-то вроде животного, «говорящим орудием», тоже требует оговорок. Рабов, случалось (и нередко), отпускали на волю. А если бы в рабе совсем уж не видели человеческую личность, то его нельзя было бы легально освободить, то есть «сделать» его человеком, поскольку из «не-человека» человека по определению сделать нельзя. Нельзя же, например, быка освободить и сделать человеком.

Были ли классическая демократия и в целом древнегреческая цивилизация основаны на рабском труде? До недавнего времени на этот вопрос отвечали однозначно-положительно. «Античная рабовладельческая демократия» – такую формулировку и поныне можно встретить во многих книгах. Ход мысли здесь такой: массы демоса потому имели возможность принимать активное участие в управлении государством, что эти люди располагали необходимым досугом. А досуг у них был именно по той причине, что им не приходилось работать: за них это делали рабы.

Однако в действительности ситуация была гораздо сложнее. В том-то и парадокс Античности, что те же самые крестьяне-граждане, которые посещали народное собрание и воплощали высшую власть в полисе, в полной мере занимались и физическим трудом на своих полях. Если у крестьянина были рабы, они тоже трудились вместе с хозяином, но это не освобождало и самого гражданина от необходимости работать. И тем не менее у него оставалось время и для общественной жизни. Почему оставалось – об этом мы еще поговорим ниже. А рабский труд (во всяком случае, в основной сфере экономики, в сельском хозяйстве) имел скорее все-таки вспомогательный характер.

Позволим себе выразиться несколько патетически. Классическая античная демократия – отнюдь не демократия бездельников-рабовладельцев. Напротив, это в полном смысле слова демократия тружеников, земледельцев и ремесленников с мозолистыми руками.

В марксистской и близкой к ней научной литературе часто встречается идея: не будь рабства – не было бы ни государственного деятеля Перикла, ни поэта Софокла, ни мудреца Сократа… Одним словом, всем своим расцветом блистательная древнегреческая цивилизация обязана рабовладельческим отношениям. Однако по этой логике в начале VI в. до н. э., когда рабовладение в Афинах еще не получило сколько-нибудь значительного развития, не могло быть Солона, который являлся одновременно и государственным деятелем, и поэтом, и мудрецом (так сказать, Перикл, Софокл и Сократ в одном флаконе). А он, тем не менее, был. Необходимо помнить: полис появился и сформировался в своих наиболее принципиальных чертах раньше возникновения классического рабства, стало быть, вполне мог обходиться и без него; рабство не было обязательным, неотъемлемым, интегральным явлением полисной жизни.

Один наш коллега, крупный историк Античности и убежденный сторонник классового подхода, пишет автору этих строк: «Если в V в. до н. э. исчезли бы все рабы в Афинах, то им пришлось бы обходиться без Перикла и других представителей его класса»[182].

Так ли это? У нас возникают серьезные сомнения. Что бы делал Перикл, если бы в его эпоху не было рабов? Думается, что делал бы примерно то же самое, то есть занимался бы политикой. Он был богатым человеком, и основой его (и таких людей, как он) богатства было, конечно, не рабовладение, а крупное по греческим меркам землевладение. Не будь рабов – Перикл все равно не бедствовал бы. Он, например, разделив свои земли на небольшие наделы, сдавал бы их арендаторам (арендные отношения в классических Афинах были широко распространены). Или обрабатывал бы их руками вольнонаемных фетов. Кстати, тратил бы на оплату этих батраков лишь чуть-чуть побольше, чем на содержание соответствующего количества рабов – а, может быть, даже и меньше. Но траты, доходы и прочие вещи его вообще очень мало интересовали, судя по приводившемуся в одной из предыдущих глав описанию Плутархом перикловского подхода к ведению личного хозяйства – подхода по видимости рыночного, а по существу – чисто антирыночного, приносившего Периклу вместо дохода один убыток, зато дававшего досуг.

По нашему глубокому убеждению, такая категория, как «рабовладельческое общество», – фикция. Есть три (и, кажется, только три) способа юридического оформления труда (если исключить труд на себя, то есть труд хозяина). Это рабство, крепостная зависимость, вольный наем. И, что интересно, все три есть всегда! Они не сменяют друг друга стадиально, как думали марксисты. Все три вида мы застаем и на самых ранних этапах истории человеческого общества, и на самых поздних. И на Древнем Востоке есть все три (причем подчас – в рамках одного и того же социума); и в Греции, начиная уже с микенских и гомеровских времен, есть все три. И в ХХ веке есть все три! В советской России были и рабы (армии заключенных), и крепостные (колхозники), и вольнонаемные.

И вот еще о чем нужно сказать. С восприятием современными людьми Древней Греции сложилась ситуация, которую можно охарактеризовать, перефразируя Маяковского: «Мы говорим “Эллада” – подразумеваем “Афины”». Так получилось из-за двух обстоятельств. Во-первых, Афины являлись самым знаменитым и культурно развитым полисом. Во-вторых, именно об Афинах античные авторы донесли до нас наибольшее количество информации.

В результате очень часто думают, что как было в Афинах, так же было и в прочих греческих городах. Такой подход называют афиноцентризмом, и он явно неверен. Богатые, процветающие, огромные по эллинским меркам Афины, в которых действительно было сравнительно много рабов, – не правило, а исключение, равно как и Спарта, в которой рабов классического типа не было вовсе.

В Афинах все было «не так, как везде». Это государство, в частности, могло позволить себе платить должностным лицам за исполнение их обязанностей: в казне имелись для этого средства. Нигде больше в греческом мире подобная практика не зафиксирована[183].

Иными словами, если мы лучше хотим понять подлинные реалии Эллады, нам нужно представить не Афины, а гораздо более типичный полис – небольшой и расположенный где-нибудь в «глубинке», допустим, в Аркадии. Среди полисов этой области известен ряд таких, которые имели демократическое правление.

Иными словами, в таком полисе граждане в массе своей ходили в народное собрание, и сами же они (а кто еще?) замещали должности и булевтов (членов совета), и судей, и те магистратуры, которые в данном полисе были. А в условиях маленького гражданского коллектива каждому гражданину, несомненно, приходилось вступать в ту или иную должность довольно часто. И в то же время они – в этом опять-таки нет никакого сомнения – все сами трудились. Ведь в описанном здесь полисе мало у кого были рабы, тем более в таком количестве, чтобы освободить хозяина от работы. Причины достаточно ясны: в малых полисах заведомо были менее развиты товарно-денежные отношения (многие из них на протяжении всей своей истории даже не чеканили монету). Приобретать рабов было просто не на что, тем более что они были недешевы, и гражданам бедного полиса подобная роскошь была не по карману.

Одним словом, общий принцип можно сформулировать так: в большинстве греческих полисов, безусловно, применялся рабский труд, в некоторых из них – даже в значительном количестве, но вряд ли можно сказать, что они совсем не могли обходиться без рабовладения, что оно определяло характерих общества. Все-таки греческая Античность – в основе своей крестьянская, а не рабовладельческая цивилизация.

* * *

Значит, не в рабстве дело. Очевидно, в действительности причины слабого развития техники в Античности нужно искать в другом: в специфике менталитета древних греков, в частности в главных особенностях их трудовой этики.

Еще раз процитируем Ф.Х. Кессиди: «Античное производство ограничивалось получением сравнительно скромной (но постоянной) прибыли. Этим в значительной степени объясняется тот факт, что в Античности, несмотря на довольно развитые торговые и товарно-денежные отношения, уделялось мало внимания усовершенствованию орудий производства… По той же причине мало внимания уделялось (если не сказать, не уделялось) научно-технической мысли, прикладным наукам и экспериментальным исследованиям»[184].

Здесь прежде всего нужно вспомнить о присущем грекам идеале автаркии – самодостаточности, самообеспеченности. Автаркия мыслилась как цель всех стремлений в любой сфере бытия, в том числе и в экономике. Добиться автаркии пытался с бóльшим или меньшим успехом каждый полис, но и внутри полиса – каждое домохозяйство (ойкос). Достичь этой цели и остановиться на достигнутом – таков был общий настрой. Иными словами, вести хозяйство так, чтобы хватало на жизнь, пожалуй, приберегать еще небольшой запас на черный день. Ну, а пытаться добиться чего-то сверх того – это уже выглядело как проявление «гибриса», дерзостного стремления подняться слишком высоко. Общественная мораль, как мы знаем, отнюдь не поощряла «гибрис», призывала к умеренности. Вот один из примеров этого – рассказ о перстне Поликрата, сохраненный Геродотом[185].

Поликрат, тиран острова Самоса, правивший во второй половине VI в. до н. э., отличался огромным богатством и постоянной удачливостью. За что бы он ни брался, счастье благоприятствовало ему. Двор его был блистателен, Самос под его властью достиг редкостного процветания. Среди греков пошла молва о том, что Поликрат слишком уж возвысился, что боги обязательно накажут его за это. Желая отвратить немилость небожителей, тиран решил пожертвовать им какую-нибудь особо дорогую для себя вещь. Он снял с пальца великолепный перстень и бросил его в море. Но через несколько дней перстень обнаружился в брюхе пойманной рыбаками и принесенной на кухню правителя рыбы. Для греков это означало, что боги окончательно отвернулись от Поликрата, раз они вернули ему его дар. И когда через несколько лет персы заманили самосского тирана в засаду и подвергли его мучительной смерти, никто не удивился: чего-то подобного уже давно ждали.

Идеал автаркии вкупе с подчеркнутой ориентацией на умеренность приводили к тому, что в греческом обществе не существовало столь болезненной для наших дней проблемы постоянного возрастания потребностей, требующих удовлетворения любой ценой. Греки в массе своей довольствовались тем, что имеют, не жаждали сверхприбылей, да и в целом не стремились к радикальному изменению всего бытия. Неслучайно их образ жизни вообще довольно мало менялся от века к веку. Если поставить рядом, допустим, нашего современника и человека, жившего хотя бы лет триста назад, создастся впечатление, что это люди с разных планет: настолько они будут отличаться друг от друга буквально во всем – в одежде, манерах, речи… А если так же поставить рядом грека эпохи Геродота и грека эпохи Плутарха (а их разделяют даже не триста, а пятьсот лет), то сколько-нибудь существенных отличий мы просто не увидим.

«Жить так, как жили отцы и деды», – этот лозунг почти всегда считался безусловной истиной. Полисной системе ценностей был в высшей степени свойствен этот консерватизм, ориентация на обычаи старины, на «добрые нравы предков». И это неудивительно: граждане полиса в большинстве своем являлись крестьянами. А для крестьян как раз характерен здоровый консерватизм, нелюбовь к новшествам, реформам, революциям. Такой позиции способствовал сам образ жизни земледельца – размеренный, цикличный, традиционный, из года в год предполагающий одни и те же трудовые операции в фиксированные сроки.

Конечно, не так было в Афинах «Периклова века», когда преобразование следовало за преобразованием. Но ведь это как раз и связано с тем, что радикальная афинская демократия перестала быть крестьянской демократией в чистом виде и стала явлением, нетипичным для полисного мира, настоящим исключением.

А в типовом полисе реформы не приветствовались. Если же возникала насущная потребность в преобразованиях, им обычно старались придать вид возвращения к «древним порядкам». Ученые называют это консервативной юридической фикцией[186].

Одной из определяющих черт всего образа жизни древних греков была простота и безыскусственность, глубоко отличная от роскоши практически всех их соседей. Жизненная обстановка в лучшие времена полисной цивилизации отличалась естественностью, близостью к природе.

При раскопках курганов скифских царей в Северном Причерноморье археологи нашли огромное количество золотых украшений: массивные браслеты, кольца, булавки для скрепления одежды, огромные нагрудные ожерелья (пекторали) и т. п. Ныне они хранятся в Золотой кладовой Эрмитажа. И очень часто специалисты сразу видят по тонкости и изяществу исполнения: перед нами вещь не скифской, а эллинской работы. Греки охотно делалиэти драгоценности для скифов – но именно для скифов, а не для себя. Если бы сам грек появился на своей агоре, увешанный золотом, его просто подняли бы на смех: это было бы сочтено чудовищной безвкусицей.

Сравнивая человека античной Эллады с человеком Нового времени, выдающийся французский историк и искусствовед XIX в. Ипполит Тэн писал: «Грек был менее искусственным, менее специализировавшимся, менее удаленным от естественного состояния и действовал в политическом кругу, который был лучше приноровлен к человеческим способностям… Находясь ближе к естественной жизни, в меньшем рабстве от разрастающейся цивилизации, он был более человеком»[187]. Но ведь этот самый уравновешенный, гармоничный, рациональный душевный склад греков имел и свою оборотную сторону, практически исключая сколько-нибудь значительный технический прогресс.

Эллин довольствовался тем, что он имеет, не только в плане чисто материальных благ. Аналогично его отношение, скажем, к проблеме скорости передвижения. Цивилизация Нового времени – в полном смысле слова цивилизация высоких скоростей. Паровоз оказался слишком медленным – изобрели автомобиль. Потом не хватило и автомобиля – появились самолеты. И вот уже космические корабли бороздят орбитальное пространство, огибая Землю за час с небольшим… Человек все время куда-то спешит и спешит; проблема энергоносителей стала одной из болезней века. А для античного человека всего этого круга проблем просто не существовало. Ему не нужны были паровозы и пароходы: на море ему вполне хватало парусно-весельного судна, а на суше – лошади, чаще – ослика, еще чаше – собственных ног.

Грек никуда не спешил. И при этом, как ни парадоксально, успевал за свою жизнь сделать гораздо больше, чем мы. Философ Хрисипп написал более 700 научных трудов, филолог Дидим – до 4 тысяч (правда, за это его и прозвали «человеком с медными внутренностями», то есть с неутомимым прилежанием). Но кто из ученых наших дней (а ведь мы оснащены компьютерами и прочей техникой) способен хотя бы приблизиться к этим цифрам?

Немецкий мыслитель начала ХХ в. Освальд Шпенглер[188] характеризовал человека Античности как «аполлоновского человека», человека Нового времени – как «фаустовского человека». Первый полон горделивого покоя созерцательной автаркии, знает себе меру и не стремится выйти за ее пределы. Второй – весь порыв, устремление в бесконечность. Иначе жить он просто не может: когда в самом конце «Фауста» Гёте заглавный герой произносит: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» – он умирает. И на этом пути «фаустовского человека» ожидали и ожидают все новые и новые достижения, но одновременно – все новые и новые трудности и проблемы.

Мироздание, пространство, время

Грек, «аполлоновский человек», не любил бесконечности, побаивался ее. Мир, «космос», представлялся как нечто, имеющее границы, замкнутое и поэтому уютное. Практически все античные космологические системы исходят именно из этого принципа. А его мировоззренческой основой, бесспорно, следует считать полисное бытие. Ведь мы знаем: полис обязательно территориально ограничен, он не может разрастаться беспредельно.

Каковы были представления о мироздании? На самом раннем, дофилософском этапе развития древнегреческой цивилизации они всецело определялись мифологической традицией. А мифы эллинов гласили по этому вопросу следующее.

Земля, находящаяся в центре мира, имеет плоскую форму. Над ней распростерся обширный полусферический купол неба, где обитают боги. Небесная твердь сделана из меди и очень далеко отстоит от земли. Гесиод говорит о расстоянии между ними в образной форме:

Если бы, медную взяв наковальню, метнуть ее с неба,

В девять дней и ночей до земли бы она долетела[189].

Каждый день по небу с востока на запад мчится золотая колесница бога солнца Гелиоса, запряженная огненными конями. А вечером, достигнув крайних западных пределов, Гелиос вводит колесницу на лодку и подземными реками движется обратно, на восток, чтобы к рассвету быть на прежнем месте. А по небу в это время путешествует богиня луны Селена.

Под землей, отделенное от ее поверхности слоем непроницаемого мрака (Эребом), располагается царство мертвых – Аид. В Аид, как считали греки, есть из мира живых несколько входов, ведущих через глубокие пещеры. И туда может войти даже живой человек, вот только вернуться оттуда не удавалось почти никому, ведь у ворот Аида лежит грозный страж – чудовищный пес Кербер (Цербер).

…Встречает он всех приходящих,

Мягко виляя хвостом, шевеля добродушно ушами.

Выйти ж назад никому не дает, но, наметясь, хватает

И пожирает, кто только попробует царство покинуть

Мощного бога Аида и Персефонеи ужасной, —

пишет тот же Гесиод[190].

Еще ниже Аида лежит Тартар – самая глубинная область. Тартар можно назвать «антинебом» или «нижним небом». Даже и расстояние до него от земли точно такое же, как и до неба. По словам Гесиода,

Если бы, медную взяв наковальню, с земли ее сбросить,

В девять же дней и ночей долетела б до Тартара тяжесть[191].

В Тартаре заперты титаны – предыдущее поколение богов, побежденное Зевсом и другими олимпийцами. Их, таким образом, можно назвать нижними богами, «антиподами» верхних, небесных.

Нетрудно заметить, что в целом космос представляли в шарообразной и строго симметричной форме: сверху – полусфера неба, снизу – полусфера Тартара, а между ними – земля и Аид, тоже находящиеся друг к другу в отношении симметрии.

Эти представления, как и любая мифологическая картина мира, с точки зрения рациональной логики представляются, конечно, внутренне противоречивыми, порождают неразрешимые вопросы. Например: где же все-таки живут олимпийские боги – на небе или, согласно своему названию, на горе Олимп? Впрочем, в условиях недогматической древнегреческой религии этим «несостыковкам» не придавали большого значения. Возможно, их вообще не признавали за противоречия.

Как бы то ни было, уже с архаической эпохи этот образ мироздания (и здесь одно из важнейших отличий древнегреческой цивилизации от большинства остальных) перестал быть единственным. Наряду с ним появилось большое количество новых концепций, предложенных философами. Практически каждый крупный представитель ранней натурфилософии предлагал свою собственную, альтернативную картину Вселенной.

Впрочем, описания космоса, даваемые этими мыслителями, еще несут на себе следы своего религиозного, мифологического происхождения. Во всех таких системах, как и в мифах, мир конечен, имеет форму шара, а в центре его находится Земля.

Представители ионийской философии – Анаксимандр, Анаксимен, Анаксагор, Демокрит и др. – еще долго, вплоть до V в. до н. э., представляли себе Землю плоской. Она, по их мнению, являет собой диск или невысокий цилиндр, висит в воздухе и при этом никуда не падает, потому что расположена строго в середине космоса, в месте, где все действующие в нем силы уравновешиваются.

Тем временем на западе греческого мира Пифагор выдвинул, как мы уже упоминали, идею о шарообразности Земли. Эта мысль оказалась очень импонирующей, была быстро подхвачена другими философами этого региона (Парменидом, Эмпедоклом). Вскоре родилось представление о том, что земной шар, чтобы удержаться в центре Вселенной, должен вращаться вокруг своей оси. Но предлагалось и иное решение: Земля остается в покое, а вращается, напротив, небесная сфера.

Концепции космоса, разработанные этими западногреческими мыслителями, были впоследствии с большим энтузиазмом восприняты Платоном, а вслед за ним – Аристотелем. Именно этот последний дал самую полную и разработанную в классической Античности философскую картину мироздания, которая представляет собой типичную геоцентрическую модель Вселенной.

Согласно Аристотелю, земной шар покоится в центре космоса. А вокруг него вращаются с разными скоростями несколько небесных сфер, на каждой из которых укреплено какое-нибудь светило: солнце, луна, планеты. На самой далекой от Земли сфере находятся звезды. Это самое верхнее небо – граница физической Вселенной, которая, таким образом, по-прежнему представляется конечной и замкнутой. За ее пределом нет ни материи, ни пустоты, ни пространства, ни времени.

* * *

Однако, по словам историка философии Арсения Николаевича Чанышева, «это не значит, что за пределами космоса ничего нет. Там есть то, что существует не в пространстве, то, что не старится временем, то, что обладает “самой счастливой и предельно самодовлеющей жизнью”, – это бог, в понимании Аристотеля – неподвижный перводвигатель и само себя мыслящее мышление»[192].

Нематериальное аристотелевское божество – воистину идеал автаркии, с принципом которой мы снова и снова сталкиваемся на самых разных уровнях бытия и сознания античных эллинов. Этот Бог Аристотеля ничего общего не имеет с фигурами богов и богинь традиционной религии. Он нематериален и трансцендентен (то есть находится не в мире, а вне его).

Имеет смысл пояснить, что обозначает у этого философа определение «неподвижный перводвигатель» применительно к Богу. Аристотель многозанимался проблемами движения и пришел к твердому убеждению: никакое тело спонтанно, самопроизвольно начать двигаться не может. Если шарик покатился, то, значит, его кто-то или что-то толкнуло. В свою очередь предмет, послуживший источником движения для другого, сам перед этим должен был прийти в движение, а следовательно, и для него есть свой источник – толкнувший (или иным образом двинувший) его предмет.

Изучая причины движения, мы, таким образом, идем от одного источника движения к другому, более высокого порядка. Идем как бы по цепочке, но должна ли она где-нибудь кончиться – точнее, начаться? Если нет, то выйдет, что причины движения уходят в бесконечность, а этого Аристотель допустить никак не мог: как типичный грек, он ненавидел бесконечность. Поэтому, кстати, Аристотель считал, что тело, на которое ничто не воздействует, будет находиться в состоянии покоя. Это его, так сказать, «естественное» состояние. Веками позже Ньютон выдвинул совершенно иной принцип (первый закон Ньютона): такое тело, не подвергающееся воздействию никакой силы, будет двигаться по прямой с постоянной скоростью[193]. «Естественным» состоянием, таким образом, оказывается уже не покой, а движение. Вот, между прочим, очень наглядный пример различия в мировосприятии между видящим идеал в автаркии «аполлоновским человеком» Античности и постоянно к чему-то стремящимся «фаустовским человеком» новой Европы. На самом-то деле, как стало ясно после открытия теории относительности в XX веке, ни одна из двух точек зрения не более истинна и не более ложна, чем другая; все гораздо сложнее.

Вернемся к концепции Аристотеля. Если цепочка передачи движения где-то начинается, то у всех движений, происходящих в мире, есть единая причина: тот самый перводвигатель, предмет, в конечном счете служащий источником всех движений. Причем перводвигатель сам обязательно должен быть неподвижным. Почему? Да по элементарным законам логики в сочетании с аристотелевским запретом самопроизвольного движения. Ведь, если перводвигатель движется, значит, что-то сообщило ему это движение. Получается, что он уже не перводвигатель, а таковым следует признать тот, более высокий источник движения. И дальше – либо опять по цепочке в бесконечность, либо в какой-то момент мы все-таки останавливаемся на сущности, которая сама не движется, но при том все движет. Вот это и есть Бог.

Читателю это место нашей книги могло показаться несколько скучноватым и усложненным. А ведь мы попытались еще как можно проще и доходчивее пересказать мысли Аристотеля, который сам, нужно сказать, почти всегда излагает свои концепции языком, очень трудным для понимания, неясным, запутанным.

Осталось еще попытаться ответить на вопрос: если перводвигатель сам неподвижен, то каким же образом он приводит в движение предметы? Он же не может их, допустим, толкать, как рука человека толкает шарик, чтобы тот покатился. Да ему, в общем-то, и нечем.

Справедливо пишет другой историк философии – Сергей Николаевич Трубецкой (один из блестящей плеяды русских мыслителей Серебряного века): «Это начало (т. е. Бог-перводвигатель. – И.С.) не движет мир внешним образом, рядом механических толчков; оно движет его, как внутренняя цель, не потому, чтобы в нем самом было движение, а как предмет всеобщего стремления, всеобщей любви»[194].

Изложенная здесь идея, принадлежащая одному из величайших философов Античности, – Бог движет мир посредством любви – позже была с энтузиазмом подхвачена христианскими мыслителями. Вспомним хотя бы строку, которой завершается бессмертная «Божественная комедия» Данте: «…Любовь, что движет солнце и светила». Однако есть и существенная, принципиальная разница. В христианстве все движет любовь Бога к миру – своему творению. А у Аристотеля – направленность противоположная. Его Бог не любит никого и ничто, он самодостаточен. Да и вообще он, в отличие от христианского Бога, – не божественная личность, а чистый принцип. Ему не присуща воля, а только логика. Любовь есть некое стремление, а Богу Аристотеля чужды любые стремления.

Иными словами, этот Бог – не источник любви, а ее предмет. Мир движется не любовью Бога, а любовью к Богу. Но как это понимать, как любовь может выступать движущей силой? Ведь это чувство, а не какая-то материальная реальность. Ход мысли парадоксальный, но по-своему вполне логичный. Постараемся пояснить его вполне житейским примером.

Представим себе молодого человека, влюбленного в девушку. Он развивает бешеную активность: ухаживает, дарит цветы, всячески стремится понравиться своей возлюбленной… Сама девушка может не прилагать для этого ровно никаких усилий. Случается, она даже не догадывается о том, что ее любят, или же не разделяет этих чувств. А тем не менее любовь (подчеркнем – не ее любовь, а именно любовь к ней) все-таки движет! И пусть не «солнце и светила», а лишь одного человека – в данном случае это не принципиально. Вот так же и мир движется своей любовью к Богу.

Разумеется, пример, который тут приведен, у Аристотеля мы не встретим. Здесь мы, чтобы стало понятнее, воспроизводим ситуацию, типичную для нашего времени. Аристотелю же и его современникам сам образ юноши, влюбленного в девушку, был вполне чужд. А почему – об этом мы узнаем в одной из следующих глав.

* * *

Итак, бесконечность пространства древнегреческое сознание начисто отвергало. А как со временем? На первый взгляд может показаться, что здесь картина другая: время представлялось бесконечным. И действительно, как может быть иначе в культуре, где столь распространены идеи циклизма, «вечного возвращения»? Ведь, чтобы мировая история снова и снова совершала свой «бег по кругу», нужно именно время без конца.

Однако на самом деле и в этой области все несколько сложнее. Дело в том, что существовало несколько параллельных, но различающихся представлений о времени. Можно говорить о трех образах или «трех ликах» времени[195], что, кстати, отражалось и в терминологии.

Наверное, всем (даже тем, кто никогда не изучал древнегреческий язык) прекрасно известно, что основным в Элладе термином для обозначения времени являлся хронос. Многие греческие слова пополнили лексический запас современных европейских языков, в том числе и русского. «Хронос» в их числе: вспомним такие существительные и прилагательные, как «хронология», «хронометр», «хронический» и т. д.

Однако для передачи понятия «время» греки использовали не только слово «хронос». Оно было хоть и основным, но не единственным. Наряду с ним имелись еще два: кайрос и эон. Причем полными синонимами все три не являлись. У каждого из них существовало достаточно четко очерченное и ограниченное смысловое поле (в каких-то случаях более, в каких-то менее широкое), и эти смысловые поля пересекаются лишь частично.

«Хронос» действительно встречается в источниках значительно чаще, чем две остальные лексемы вместе взятые. «Хронос» – это, бесспорно, самый общий и широкий по значению термин для обозначения времени; в наибольшей степени коррелирует он и с соответствующим русским словом «время». Собственно, нередко словари (особенно те, которые дают не слишком уж детализированную информацию) ограничиваются одним-единственным переводом: «хронос» – время[196].

Но так ли все просто? Здесь не помешает задуматься о том, что даже и мы, говоря «время», не всегда имеем в виду одно и то же. Строго говоря, всякий раз мы употребляем это существительное в одном из двух значений: либо в смысле «некий промежуток времени», либо в смысле «момент времени, некая точка во времени». Чтобы пояснить этот тезис, приведем две условные речевые ситуации: а) «Сколько времени имярек пробыл на этом месте? – Семь часов»; б) «В какое время имярек прибыл на место? – В семь часов». Ясно, что в этих двух случаях речь идет о несколько разных вещах. В русском языке слово «время» вполне уместно в обеих ситуациях. А как обстоит дело в древнегреческом? В частности, что можно сказать в данной связи о пресловутом «хроносе»?

Этот термин обычно употреблялся тогда, когда речь шла о промежутке времени, о чем-то текущем, длящемся, протяженном. Он мог даже подспудно содержать в себе идею отсрочки, задержки, промедления. «Хронос» можно было бы условно назвать «линейным временем», потому что он маркирует некую линию.

«Хроносу» противостоит «кайрос», понимаемый как точный, конкретный момент, некий предел, рубеж. Тут уже не идет речь о длительности и протяженности. Это не промежуток времени, а «точка во времени» или, если позволить себе, может быть, чрезмерно современное выражение, «квант времени». Напомним, что квант – минимальное, не подлежащее дальнейшему делению количество какой-либо физической величины.

Впрочем, чрезмерно современным тут будет именно разве что выражение, но не суть. Понятие «квант» в Античности, разумеется, было неизвестно. Однако возможность или невозможность квантования пространства (то есть деления его на кванты) – одна из самых важных проблем, ставившихся и решавшихся натурфилософами архаического и классического периодов. Достаточно напомнить известные парадоксы Зенона Элейского – об Ахилле и черепахе, о летящей стреле.

Первая из упомянутых сложных задач (так называемых апорий, то есть по-древнегречески затруднений), придуманных Зеноном – этим интереснейшим представителем раннегреческой философии (он жил и писал в первой половине V в. до н. э., и его не следует путать с тезкой и коллегой – Зеноном Китийским, основателем стоицизма, действовавшим лет на двести позже), может быть вкратце пересказана так. Представим себе, что Ахилл – самый быстроногий герой в греческой мифологии – состязается в беге с черепахой, этим воплощением медлительности. Дадим черепахе фору, поставив ее на десять шагов впереди. Условимся также, что Ахилл движется в десять раз быстрее своей соперницы – просто потому, что с круглыми числами легче оперировать.

Итак, соревнование началось. Сможет ли прославленный бегун догнать черепаху? «Конечно, сможет», – говорили собеседники Зенона. «А вот и нет, – усмехался философ. – Смотрите сами. Пока Ахилл пробежит десять шагов, отделяющие его от черепахи, та проползет один шаг и по-прежнему будет впереди него. Пока Ахилл пробежит этот шаг – черепаха проползет одну десятую шага, и все равно остается впереди. Ахилл пробегает одну десятую шага – черепаха проползает одну сотую. И так до бесконечности! Ведь пространство бесконечно делимо, и, для того чтобы преодолеть даже самый ничтожный его отрезок, нужно же затратить какое-то время. Герой настигает черепаху, но не может ее догнать, тем более обогнать. Он постоянно оказывается в точке, где она только что была, но где ее уже нет: она ведь, хоть и медленно, но тоже движется, не стоит на месте».

Апория о летящей стреле имеет несколько иной характер. Когда стрела летит, она движется или покоится? И опять же общепринятый ответ, разумеется, будет: «Конечно, движется». А ответ Зенона – снова иной. В каждый отдельно взятый момент стрела находится в каком-то одном месте, а не в двух сразу. А поскольку время состоит именно из отдельно взятых моментов, то стрела всегда находится в каком-то одном месте. Где же тогда движение? Его нет, оно куда-то исчезает.

Аристотель считал, что ему удалось разрешить парадоксы Зенона, разоблачить лежащие в их основе логические сбои. Но он ошибался[197]. На самом деле «Зеноновы загадки» – это не какие-нибудь дешевые софизмы, строящиеся на жульнической подмене понятий. Таких тоже было более чем достаточно в античной Греции. Например, известный «рогатый софизм»: «Чего ты не терял, то у тебя есть. Рогов ты не терял? Значит, ты рогат». Тут-то как раз найти подвох очень просто.

Нет, апории Зенона гораздо глубже. Они отражают собой не досужую игру ума, а реальные парадоксы системы «пространство – время – движение». Нельзя сказать, что они и по сей день однозначно и непротиворечиво решены. И действительно, с логической стороны они абсолютно безупречны. Придраться решительно не к чему, все предельно убедительно. А вместе с тем столь же ясно и другое: заключения элейского философа решительно противоречат данным опыта наших чувств. Если действительно устроить подобное состязание между человеком и черепахой, то каждый зритель легко сможет увидеть, как бегун за несколько секунд догонит и перегонит неповоротливое животное.

Что же получается? Глаза говорят нам одно, а логика, то есть наш разум, – другое. Что же из них нас обманывает? Чему верить? Ответ человека наших дней будет однозначен: безусловно, верить нужно органам наших чувств. Но это означает – отказать в доверии разуму. Зенон бы сказал: «Если не верить собственному разуму, то лучше вообще прекратить этот разговор: кого обманывает его ум, тот попросту сумасшедший». Уж лучше признать, что зрение и другие чувства не дают нам адекватного представления о мире. Воистину: не верь глазам своим.

Из тупика, порожденного зеноновскими апориями о пространстве и времени, было предложено две альтернативные попытки выхода – Анаксагором и Демокритом. Выдвинутые ими концепции имеют определенное внешнее сходство (поэтому учение Анаксагора иногда считают одной из разновидностей атомизма), но по существу полярно противоположные друг другу. «Настоящие» атомисты во главе с Демокритом признают квантование, мир у них в конечном счете состоит из неделимых элементов (собственно, атом и означает по-гречески «неделимый»). Анаксагор же квантование отрицает, у него вещество делится до бесконечности. Заметим кстати, что с появлением квантовой теории нам в целом стала гораздо понятнее проблематика досократовской философии.

Речь шла о квантовании пространства; что же касается квантования времени, то оно, насколько можно судить, не становилось предметом специальных дискуссий и воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Собственно, в вышеприведенных апориях Ахилл именно потому не может догнать черепаху, а летящая стрела «повисает в воздухе», что пространство у Зенона не квантуется и делится до бесконечности, а время, напротив, квантуется, состоит из отдельных моментов.

* * *

Итак, если «хронос» – время «линейное», то «кайрос» вполне можно назвать «точечным временем».

Лучше всего различие между двумя терминами бросается в глаза, когда мы встречаем эти два термина в какой-нибудь одной фразе из античного автора, где они неизбежно оказываются противопоставлены друг другу. Характерен, в частности, пример в одной из речей, входящих в корпус сочинений Демосфена[198] (эта речь, «Против Неэры», несомненно, не принадлежит самому Демосфену, но датируется его временем). Рассказывая о неком событии из жизни обвиняемой (о ее бегстве из Афин в Мегары), автор речи датирует это событие следующим образом. Приводим цитату в весьма точном и литературно безупречном переводе В.Г. Боруховича[199]: «Это был год (в оригинале – «хронос». – И.С.), когда архонтом (архонт-эпоним – высшее должностное лицо в Афинах, именем которого назывался год, в течение которого он находился у власти. – И.С.) в Афинах был Астий, как раз то время (в оригинале – «кайрос». – И.С.), когда вы вели в последний раз войну против лакедемонян» (курсив наш. – И.С.).

Здесь есть и «хронос», и «кайрос», причем в грамматической конструкции противопоставления. Переводчик смог чрезвычайно удачно разрешить сложность, возникающую в связи с передачей на русском языке этих двух понятий, ведь нельзя же было в обоих случаях перевести «время»! Ситуация противопоставления пропала бы. В результате «хронос» здесь понят как «год», и это верно: ведь мы уже отмечали, что «хронос» – временной промежуток, и в данном случае, несомненно, именно годичный, коль скоро указан эпонимный архонт. А «кайрос» – конкретный момент внутри этого временного промежутка, момент бегства Неэры. И поэтому в переводе совершенно правомерно появляется уточняющее выражение «как раз то время».

Если таково соотношение терминов «хронос» и «кайрос», то какое место в данном терминологическом ряду занимает «эон»? В словарях это слово обычно переводят как «век», «вечность». Но в каком смысле? Прежде всего совершенно ясно, что здесь не имеется в виду век в наиболее привычном для нас значении «столетие». Может быть, вечность как бесконечность, беспредельность во времени? Похоже, именно так воспринимают это авторы современных словарей. Но позволительно усомниться в верности подобных толкований.

Повторим уже не в первый раз: греческое мироощущение отвергало идею бесконечности, беспредельности как таковую. Это достаточно ясно в отношении пространственном: космос воспринимался ограниченной, определенной и даже симметричной пространственной структурой, что исключает беспредельность. Но, по большому счету, не было принципиально иным и отношение ко времени. Ведь, по справедливому замечанию нашего замечательного ученого-гуманитария Сергея Сергеевича Аверинцева, «внутри “космоса” даже время дано в модусе пространственности»[200], то есть имеет некий пространственный оттенок. Иными словами, оно также ограниченно, определенно и симметрично (вспомним учение о «вечном возвращении»).

Строго говоря, понятие бесконечного времени было невозможно уже потому, что подлинная бесконечность предполагает отсутствие пределов, так сказать, с обеих сторон, – отсутствие не только конца, но и начала. А в древнегреческой мысли, как известно, представлялись имеющими начало, возникновение и мир, и боги, которые в остальном определялись как вечные. Если это и бесконечность, то какая-то односторонняя бесконечность. Здесь есть определенная непоследовательность, которая впоследствии не ускользнула от внимания христианских богословов, упрекавших в этой непоследовательности античных мыслителей (что имеет начало, то должно иметь и конец).

Но, может быть, «эон» – это не абсолютная, а относительная вечность, некий неопределенно-долгий промежуток времени? Иными словами, он имеет лишь количественное, а не качественное отличие от «хроноса» – тоже промежутка времени, но более краткого? Однако сплошь и рядом слово «эон» прилагается к не столь уж длительным временным отрезкам, например, к сроку чьей-либо жизни.

Похоже, что не в длительности дело. Процитируем отрывок из диалога Платона «Тимей», в котором наиболее развернуто сопоставлены и противопоставлены «эон» и «хронос»[201]. Предварительно оговорим, что в приводимой цитате повсюду, где в русском переводе встречаем «время», в греческом оригинале стоит «хронос». А там, где в переводе говорится о «вечности», «вечном», – в оригинале стоят соответственно «эон» и родственные ему слова.

«Он (Демиург. – И.С.) замыслил сотворить некое движущееся подобие вечности; устрояя небо, он вместе с тем творит для вечности, пребывающей в едином, вечный же образ, движущийся от числа к числу, который мы назвали временем. Ведь не было ни дней, ни ночей, ни месяцев, ни годов, пока не было рождено небо, но он уготовил для них возникновение лишь тогда, когда небо было устроено. Все это – части времени, а “было” и “будет” суть виды возникшего времени, и, перенося их на вечную сущность, мы незаметно для себя делаем ошибку. Ведь мы говорим об этой сущности, что она “была”, “есть” и “будет”, но, если рассудить правильно, ей подобает одно только “есть”, между тем как “было” и “будет” приложимы лишь к возникновении, становящемуся во времени, ибо и то и другое суть движения. Но тому, что вечно пребывает тождественным и неподвижным, не пристало становиться со временем старше или моложе, либо стать таким когда-то, теперь или в будущем, либо вообще претерпевать что бы то ни было из того, чем возникновение наделило несущиеся и данные в ощущении вещи. Нет, все это – виды времени, подражающего вечности и бегущего по кругу согласно законам числа. Итак, время возникло вместе с небом, дабы, одновременно рожденные, они и распались бы одновременно, если наступит для них распад; первообразом же для времени послужила вечная природа, чтобы оно уподобилось ей, насколько возможно. Ибо первообраз есть то, что пребывает целую вечность, между тем как отображение возникло есть и будет в продолжение целокупного времени. Такими были замысел и творение бога относительно рождения времени; и вот, чтобы время родилось из разума и мысли бога, возникли Солнце, Луна и пять других светил, именуемых планетами, дабы определять и блюсти числа времени…»

Итак, разница между «эоном» и «хроносом» заключается отнюдь не в том, что первое более длительно, чем второе. В цитированном месте специально отмечается, что оба они вечны, но только «хронос» подвижен и подвержен делению в отличие от неподвижного и неделимого «эона». Впрочем, последнее смело можем считать частным философским мнением Платона. Вряд ли в обычном греческом мировоззрении противопоставление именно в этом аспекте имело принципиальное значение.

Так в чем же специфика термина «эон»? Возьмем на себя смелость выдвинуть следующий тезис. «Эон» – это не просто абстрактное время; оно обязательно соотнесено с какой-то жизнью, с каким-то существованием. Это время, так сказать, наполненное и существующее только в таком качестве.

В связи со сказанным представляется весьма значимым, что уже позже, в эпоху эллинизма, когда греки познакомились с восточным восприятием пространства и времени и когда переводились на древнегреческий с иврита книги Ветхого Завета, именно аналогом «эон» был передан олам – древнееврейский термин для обозначения мира, постигаемого во временном модусе, мира-времени, «мира как истории»[202]. Такой перевод, представляющийся в общем-то не самым очевидным, породил очень серьезные последствия в духовной культуре последующего времени. Достаточно вспомнить хотя бы об «эонах» позднеантичных гностиков, которые по сути своей являются одновременно «веками» и мирами.

В какой-то степени «эон» – это время на стыке с пространством. Это некое предвосхищение открытого значительно позже пространственно-временного континуума, причем с акцентом скорее на время, чем на пространство. Разовьем и дополним предложенную выше базовую метафору. «Кайрос» (конкретный момент) – «время-точка» и тем самым время без измерений. «Хронос» (временной промежуток) – «время-линия», одномерное время. «Эон» (временной промежуток, соотнесенный с жизнью и тем самым с пространством) очень удачно вписывается в этот ряд в качестве третьего (и последнего) недостающего звена. Это – «время-плоскость», двухмерное время, в котором в качестве второго измерения выступает соотнесенность с пространственным аспектом бытия.

* * *

Но если «эон» для типичного эллина – это, собственно говоря, не вечность, – по крайней мере, не вечность в том понимании, какое в данный термин вкладываем мы, то где же она тогда, эта греческая вечность? Предложим на этот вопрос собственный ответ – в крайне гипотетической форме, поскольку ответ этот может показаться парадоксальным, даже провокационным. Мы считаем, что речь следует вести о греческом слове хаос. Во всяком случае, об одном из его смысловых оттенков.

Оговорим сразу, что привычное нам значение слова «хаос» как «беспорядок, сумятица, неразбериха» отнюдь не является первичным. Древнегреческое существительное «хаос» прозрачно и надежно производится от глагола хайно (хаско) – «зевать, зиять». «Хаос», собственно говоря, есть некая зияющая бездна. Среди смыслов этого очень многозначного термина преобладают пространственные, но есть и временные; четкое различие между ними вообще вряд ли возможно однозначно провести в каждом конкретном случае – из-за отмечавшегося выше переплетения пространственных и временных категорий в структурах эллинского сознания.

Известно место из античного автора, в котором «хаос» напрямую соотнесен с «эоном», причем в таком контексте, который позволяет понять сравнительную специфику обоих. Это место – из труда знаменитого римского императора Марка Аврелия, «философа на троне», писавшего на древнегреческом языке[203]. Оно очень важно и информативно, хотя и представляет собой всего лишь достаточно краткое выражение, которое, кстати, в имеющемся русском переводе передано скорее описательно: «зияет вечность, бесконечная в обе стороны». А дословно сказано так: «хаос эона, бесконечного в обе стороны».

Что для нас важно в приведенном выражении? Для характеристики «хаоса» автору специально потребовалось указать, что это «эон», но не просто «эон», не любой «эон», а именно «эон», бесконечный в обе стороны. Ведь выше отмечалось, что обычно «эон» если и бесконечен, то бесконечен только в одну сторону – в будущее, в прошлом же он имеет свое начало. В этом отношении он ничуть не отличается от «хроноса».

Что же касается «хаоса», то он, согласно греческим представлениям, был уже тогда, когда не появились еще ни «эон», ни «хронос». Именно так в «Теогонии» Гесиода, где Хаос появляется уже в самой первой строке рассказа о зарождении Вселенной. Эта Гесиодова поэма для нашего анализа исключительно принципиальна, поскольку в ней впервые в античной литературе указаны основные черты «хаоса». На них мы сейчас вкратце и остановимся, процитировав соответствующие строки (отчасти нам уже знакомые).

Прежде всего во вселенной Хаос зародился, а следом

Широкогрудая Гея, всеобщий приют безопасный,

Сумрачный Тартар, в земных залегающий недрах глубоких,

И, между вечными всеми богами прекраснейший – Эрос…

Черная Ночь и угрюмый Эреб родились из Хаоса…[204]

Если о Ночи и Эребе (мраке) прямо сказано, что они «родились из Хаоса», то относительно Геи (Земли) и Тартара такого выражения нет, однако следует считать, что и они тоже – порождения Хаоса (а откуда бы еще было им иначе взяться?). Хаос, эта зияющая бездна, существовал прежде всего остального в мире. Причем являлся, как видим, порождающей силой. Но он и после сотворения персонифицированных стихий не прекратил своего существования. Так, во время борьбы олимпийских богов с титанами «жаром ужасным объят был Хаос»[205].

С момента появления Земли и позже рожденного ею Неба (Урана) Хаос в пространственном плане осмысляется Гесиодом как принадлежащий к нижней сфере универсума, ассоциируется (хотя и не отождествляется полностью) с «антинебом» – Тартаром. Характерен в данном отношении следующий пассаж:

Там и от темной земли, и от Тартара, скрытого в мраке,

И от бесплодной пучины морской, и от звездного неба

Все залегают один за другим и концы и начала,

Страшные, мрачные. Даже и боги пред ними трепещут.

Бездна великая. Тот, кто вошел бы туда чрез ворота,

Дна не достиг бы той бездны в течение целого года:

Ярые вихри своим дуновеньем его подхватили б,

Стали б швырять и туда и сюда…[206]

Тут следует обратить внимание на целый ряд деталей. Во-первых, бездна у Гесиода обозначена словом хасма. Это слово – однокоренное с «хаосом» и, несомненно, здесь просто служит заменителем последнего («хаос» не подошел бы в данной позиции по метрическим соображениям). Что же здесь сказано о Хаосе? Он, как видим, еще ниже Тартара (в нем «залегают концы и начала», помимо прочего, также и от Тартара), а также и глубже Тартара. Причем намного глубже. Мы ведь уже знаем, что, по Гесиоду, от поверхности земли до Тартара медная наковальня будет лететь ровно столько же, сколько от неба до земли, – девять дней и девять ночей, а дна Хаоса не достигнуть «в течение целого года».

Далее, об этих самых «концах и началах» всех вещей. Они коренятся именно в бездне Хаоса, что лишний раз подчеркивает как его «изначальность», так и «конечность», «финальность» относительно остальной Вселенной. Наконец, Хаос – благодаря своему самому нижнему положению – мрачен. Это отмечено и в другом месте поэмы, где Хаос назван «темным»[207].

Как видим, первоначало и конец всего для Гесиода (а его космогонические и теогонические воззрения для повседневного мышления эллинов последующих эпох долго еще были классическими и не подвергались сомнению) – мрачная, предвечная бездна Хаоса, которая порождает из себя стройный, гармоничный Космос во всем его разнообразии, – безжизненная пустота, дающая начало жизни и истории, но и поглощающая их…

Часть III

Этические и политические ценности

Идеал автаркии и трудовая этика

Только что сделанный экскурс о космологических представлениях эллинов в очередной раз позволяет заметить: на какую бы сторону древнегреческого мировоззрения мы ни посмотрели, снова и снова встречаем ту же вездесущую идею автаркии[208]. Автаркичная личность, автаркичный ойкос, автаркичный полис, автаркичный космос, автаркичный Бог… С багажом этого знания вернемся к трудовой этике греков.

Их общее отношение к труду было, бесспорно, обусловлено идеалом автаркии. Жизнь эллина не была без остатка поглощена работой. В труде, как и во всем остальном, он знал меру, ощущая, что для гармоничного развития личности не менее необходим досуг. И работал ровно столько, столько было необходимо, чтобы обеспечить себе этот досуг в достаточном количестве. В этом смысле попадавшееся нам выше определение античной греческой цивилизации как «цивилизации досуга» выглядит вполне оправданным.

Даже Гесиод, крестьянский поэт, в поэмах которого мы больше, чем где-либо в древнегреческой литературе, найдем призывов усердно трудиться, в целом воспринимает труд негативно, как неприятную, тяжелую необходимость, без которой было бы лучше, но избежать которой, к сожалению, небогатому человеку никак нельзя. Впрочем, когда-то, в «золотой век» далекого прошлого, это было возможно:

В прежнее время людей племена на земле обитали,

Горестей тяжких не зная, не зная ни трудной работы.

…Недостаток

Был им ни в чем не известен. Большой урожай и обильный

Сами давали собой хлебодарные земли. Они же,

Сколько хотелось, трудились, спокойно сбирая богатства[209].

Но потом положение изменилось: на людей обрушилось божественное наказание.

Скрыли великие боги от смертных источники пищи:

Иначе каждый легко бы в течение дня наработал

Столько, что целый бы год, не трудясь, он имел пропитанье.

Тотчас в дыму очага он повесил бы руль корабельный,

Стала б ненужной работа волов и выносливых мулов.

Но далеко Громовержец источники пищи запрятал…[210]

Из этой цитаты ясно виден оптимальный образ трудовой жизни, как он представлялся грекам. Самое лучшее – как можно быстрее и с наименьшими трудозатратами обеспечить себе, как ныне говорят, «прожиточный минимум» на год – и на этом успокоиться. Опять перед нами разительное отличие от мышления человека индустриальной эпохи, который будет работать и работать, пока возможно, даже не ставя перед собой вопрос: «А не пора ли остановиться?»

В связи со сказанным уместно поставить вопрос: презирали ли древние греки труд? Иногда полагают, что так оно и было. Или – смягченная форма того же ответа на вопрос – полагают, что, во всяком случае, философы, представители духовной элиты, относились к труду с пренебрежением. И от этого ведут уже знакомую нам цепочку рассуждений: презирали труд, потому что он был уделом несвободного населения, рабов, свобода и труд признавались несовместимыми и т. д. В общем, в итоге опять же выдвигается тезис о рабовладельческом характере полисного общества. А этот тезис, как мы видели выше, неверен.

На первый взгляд некоторые суждения философов (особенно Аристотеля) вроде бы действительно дают повод думать в подобном духе. Однако на самом деле все было гораздо сложнее. Высказывание «греки или их мыслители презирали любой труд» будет чрезмерно категоричным и поэтому вопиюще неверным. На самом деле к разному труду и относились по-разному.

Различным видам трудовой деятельности давалась неодинаковая оценка. Самым почетным занятием считалось сельское хозяйство, особенно земледелие. В сущности, в нем видели единственную форму труда, достойную свободного человека, гражданина. И неслучайно в большинстве полисов только гражданам позволялось иметь земельный надел и возделывать его. В древнегреческой философии или литературе мы отнюдь не встретим презрения к крестьянину и его труду.

Значительно более «низменной» считалась работа в ремесленном производстве. Некоторые мыслители вообще считали ее не совместимой со статусом гражданина. Так, Аристотель пишет: «Наилучшее государство не даст ремесленнику гражданских прав»[211]. В реальной жизни такие строгости, конечно, по большей части были неприменимы, особенно в демократических полисах. В Афинах ремесленники вполне могли входить в составгражданского коллектива. И тем не менее даже в Афинах в ремесле больше, чем в любой другой сфере экономики, был удельный вес метэков, лиц без гражданства, а также рабов.

При этом характерно, что к ремесленникам греки в полной мере относили и мастеров искусства: скульпторов, живописцев, архитекторов. Для нас это совсем уже необычно. Мы ценим поэта и художника примерно одинаково, эти слова стали даже отчасти взаимозаменяемы («поэт – художник слова» и т. п.). Совсем иначе было в античной Элладе. Для ее жителей поэт – боговдохновенный певец, почти пророк, общающийся с музами, а художник – всего лишь очень высококвалифицированный ремесленник.

Поэзией могли заниматься на досуге люди самого высокого положения, аристократы. Собственно, подавляющее большинство греческих лириков архаической эпохи (Солон, Алкей, Феогнид и др.) принадлежали к знатной элите. Но невозможно даже представить, чтобы аристократ занялся бы, скажем, ваянием или начал бы писать картины.

Пожалуй, одно исключение все-таки было. Один из знаменитейших древнегреческих художников, Полигнот Фасосский, кажется, принадлежал к знатному роду. Он участвовал в создании картин на стенах знаменитого Расписного портика на афинской Агоре. И характерно, что Плутарх специально оговаривает, стараясь оправдать живописца: «Полигнот не принадлежал к числу художников-ремесленников и расписывал портик не из корысти, а безвозмездно, желая отличиться перед гражданами»[212]. Запомним это «безвозмездно».

А пока снова процитируем того же Плутарха, имеющего справедливую репутацию писателя-моралиста. Тот отрывок, который мы сейчас приведем, очень ярко передает отношение даже к величайшим скульпторам, внесшим колоссальный вклад в развитие мирового искусства. Плутарховское суждение поражает своей категоричной суровостью:

«Кто занимается лично низкими предметами, употребляя труд на дела бесполезные, тот этим свидетельствует о пренебрежении своем к добродетели. Ни один юноша, благородный и одаренный, посмотрев на Зевса в Писе (то есть на знаменитую статую Зевса в Олимпии работы Фидия. – И.С.), не пожелал бы сделаться Фидием, или, посмотрев на Геру в Аргосе – Поликлетом… Если произведение доставляет удовольствие, из этого еще не следует, чтобы автор его заслуживал подражания»[213].

Даже трудно представить себе, что так относились к деятелям искусства в том обществе, где это искусство достигло, вероятно, самого высокого уровня за всю историю человечества. Очередной парадокс эллинского мировоззрения. Очень характерно, что на древнегреческом языке ремесло и искусство обозначались одним и тем же словом – техне. От него, между прочим, происходит, и термин «техника», который, получается, может быть переведенпримерно как «ремесленничество». Выше мы уже видели пренебрежительное в целом отношение греков к технике, технической мысли, техническому прогрессу – при колоссальном уважении к науке. И вот перед нами еще одна из причин такого пренебрежения. Одно дело – «чистый» ученый, делающий свои открытия исключительно ради морального удовлетворения; совсем другое дело – изобретатель технических усовершенствований, который фактически оказывается тем же ремесленником.

Кстати, если «техника» – «ремесленничество», то «механика» – вообще «мошенничество». Этот термин происходит от древнегреческого механе – «обман, уловка, трюк». «Механика» и «махинация» – этимологически родственные слова.

Вернемся к трудовой этике греков. Особенно постыдным в их системе ценностей было положение человека, вынужденного за деньги работать на другого. Наемный работник, батрак (фет) стоял в глазах общественного мнения лишь немногим выше раба. Раз он вынужден зарабатывать деньги таким образом, значит, он не «автаркичен», не самодостаточен и, следовательно, не отвечает идеалу гражданина. Впрочем, сказанное относится в большей степени к наемному труду на частных лиц. Работать за плату на государство не считалось столь же позорным, поскольку труд на родной полис мог восприниматься как одна из форм исполнения гражданских обязанностей. Именно так, посредством организованных полисом высокооплачиваемых работ, были при Перикле созданы самые прославленные архитектурные памятники Афин.

Но в целом знаки «позитива» и «негатива» расставлялись следующим образом. Труд крестьянина почетен, потому что крестьянин работает на себя, как хозяин, и работает в идеале для того, чтобы обеспечить себе ту самую пресловутую самодостаточность. Он сеет хлеб, растит виноград и оливки, выращивает скот – и сам же потом потребляет урожай. Уже о ремесленнике сказать того же нельзя. Гончар делает в большом количестве глиняную посуду, разумеется, не для собственного пользования, а для того чтобы продать ее на рынке и заработать деньги. В сущности, тем же занимаются скульптор и живописец: получают плату за продукты своего труда. Значит, без денег они не могут обеспечить себе автаркию. А стало быть, заведомо – люди второго сорта, есть в них что-то несвободное. Неслучайно, как мы видели выше, Плутарх подчеркивал, что Полигнот писал свои картины для афинян бесплатно. Он выступал как «чистый» и автаркичный художник, действовал, побуждаемый не материальными, а только моральными стимулами.

* * *

Не пользовался большим почетом и труд торговца. Впрочем, здесь нужно проводить четкое разграничение. Различали, с одной стороны, крупных оптовых купцов – эмпоров, совершавших далекие морские плавания за товарами, и мелких розничных торговцев, лавочников – капелов, которые в порту перекупали у эмпоров мелкие партии товара и продавали их в своих торговых точках, на агоре и в ее окрестностях.

Безусловно унизительной считалась только профессия капела. А среди эмпоров могли быть вполне уважаемые граждане. Это занятие не считалось зазорным, им не гнушались даже аристократы. Так, Солон, выходец из знатнейшего рода, в молодости много занимался подобными операциями.

Тут мы снова передаем слово Плутарху: «Отец Солона… истратил часть состояния на дела благотворительности разного рода. Хотя у Солона не оказалось бы недостатка в людях, готовых ему помочь, он считал позорным брать у других, когда сам происходил из семьи, привыкшей помогать другим. Поэтому еще в молодости он занялся торговлей. Впрочем, некоторые писатели утверждают, что Солон странствовал скорее для приобретения большего опыта и познаний, чем ради обогащения… А в те времена… торговля была даже в почете, потому что она знакомила эллинов с миров варваров, доставляла дружбу с царями и давала разносторонний опыт. Некоторые купцы становились даже основателями больших городов, как например, Протид, приобретя расположение кельтов, живущих у Родана, основал Массалию. О Фалесе и о математике Гиппократе также рассказывают, что они занимались торговлей; а Платону продажа масла в Египте доставила деньги на его заграничное путешествие»[214].

Опять же обратим внимание на одно характерное выражение глубокомысленного и наблюдательного Плутарха: он отмечает, что описанная им ситуация существовала «в те времена», то есть в эпоху Солона, в архаический период. Значит, позже было уже не так. И действительно, уже ко времени Аристотеля отношение к торговцам в целом ухудшилось (во всяком случае, со стороны интеллектуалов).

Приведем в подтверждение несколько цитат из самого же Аристотеля. Он пишет, в частности, об искусстве наживать имущество: «с одной стороны, оно относится к области торговли, с другой – к области домохозяйства, причем последнее обусловлено необходимостью и заслуживает похвалы, обменная же деятельность по справедливости вызывает порицание»[215]. И в другом месте: «Благодаря удобствам морских сообщений в государство прибывает и проживает в нем масса торговцев из-за границы, а это обстоятельство стоит в противоречии с хорошим управлением»[216]. При желании подборку аналогичных суждений того же философа можно было бы и пополнить. А вот слова его учителя Платона: «Тому, кто собирается торговать, надо быть метэком или чужеземцем»[217].

Одним словом, можно утверждать, что в классической Греции оценка торговли как рода деятельности ужесточилась по сравнению с более ранним этапом развития античной цивилизации. Нам встречалось мнение, согласно которому торговлей в греческом мире изначально занимались только простолюдины, затем же по их стопам пошла часть знати («новая аристократия»), «обуржуазившаяся» и забывшая прежние идеалы доблести[218]. Но это не так.

Представители архаической аристократии – если не все, то многие – в действительности с самого начала отнюдь не гнушались торговой деятельностью. Разумеется, речь идет не о мелкой розничной торговле на рынках, а о крупной, оптовой, морской, – не о занятии капела, а о занятии эмпора. Выдающийся немецкий социолог и историк экономики Макс Вебер выделял в ранних обществах такой тип торговли, как «торговля господ», при которой аристократы, крупные земельные собственники либо сами торгуют, либо купцы являются их агентами[219].

Тот факт, что у истоков морской торговли в ранней Греции стояла именно знать, а вовсе не простолюдины, ничуть не удивителен. Действительно, чтобы заняться этим родом деятельности, необходимо было прежде всего снарядить корабль, набрать экипаж – в достаточном количестве, для того чтобы не только управлять судном, но и при случае суметь защититься от пиратов, – да и в конце концов запастись товаром для обмена. Иными словами, для подобного «предпринимательства» нужен был достаточно большой «начальный капитал». А у кого такие средства могли иметься в то время, кроме как у аристократов? Явно не у рядовых общинников: тем это было просто не под силу.

Давайте познакомимся ближе с одним из этих раннегреческих купцов, появляющимся уже у Гомера, в «Одиссее». Вот как он сам характеризует себя:

…Я царя Анхиала

Мудрого сын, именуюся Ментесом, правлю народом

Веслолюбивых тафийцев; и ныне корабль мой в Итаку

Вместе с моими людьми я привел, путешествуя темным

Морем к народам иного языка; хочу я в Темесе

Меди добыть, на нее обменявшись блестящим железом[220].

Вопрос о местонахождении Тафоса и Темесы, а также то обстоятельство, что под обликом Ментеса скрывается богиня Афина, в данном контексте для нас не имеют совершенно никакого значения. Важно, что описанный здесь гомеровский торговец – отнюдь не простолюдин, не какой-нибудь «новый человек», а знатный аристократ, более того, царь, глава общины.

Перед нами вырисовывается своеобразный общественный слой, который в западной науке иногда называют «воинами-торговцами»[221]. Аристократы архаического Милета, сообщает Плутарх[222], носили прозвание аэйнавтов– «вечно плавающих», – несомненно, именно потому, что они постоянно пускались в морские путешествия в торговых целях.

Но самые яркие примеры этих людей, сочетавших «рыцарственные» доблести с купеческим делом, дает расположенный близ Аттики остров Эвбея, Он в X–VIII вв. до н. э. шел, без преувеличения, в авангарде развития греческого общества. Полисы острова непрерывно поддерживали контакты с Ближним Востоком, а потом выступили пионерами колонизационного движения на западном направлении. Все эти экспедиции, бесспорно, возглавлялись представителями знатной элиты.

Фамильное кладбище одного из таких элитных родов раскопано в эвбейском местечке Левканди. Его могилы в целом имеют вполне «воинский» облик, но при этом наполнены роскошными импортными, в том числе восточными ремесленными изделиями. А в одной из могил обнаружен набор каменных гирь![223] Трудно предположить, для каких иных целей, кроме торговых, могли эти гири использоваться.

Следует подчеркнуть, что раннегреческая торговля, о которой идет здесь речь, основывалась еще не на началах «бизнеса» и прибыли, а на идее церемониального дарообмена между представителями элиты. Поэтому, может быть, уместно ввести для нее специальный термин – прототорговля. Она составляла важный элемент системы престижной, а не рыночной экономики[224].

Под престижной экономикой понимают систему практик демонстративного потребления с целью снискать себе авторитет. В данном смысле торговля по своему происхождению – явление не экономическое, если понимать экономику в узкосовременном значении слова. Этой последней еще не было, а торговля уже появилась. В первобытных обществах она велась между племенными вождями – этой первой в мире аристократией, и велась в чисто престижных целях, без какого-либо намерения получить доход.

Более того, в материальном смысле она часто шла в убыток, в ущерб, потому что престижно было дать другому больше, чем ты сам от него получил. Нередко случалось, что люди разорялись от этой «торговли»! Мы уже видели, что именно нечто подобное произошло с отцом Солона, который растратил свое состояние, насколько можно судить, на такие вот престижные траты. Да и многие другие аристократы обеднели.

Здесь следует сказать об одной очень важной вещи. В эпоху капитализма человека часто судят по тому, сколько денег он приобрел. Глянцевые журналы публикуют списки богатейших людей мира, континента, страны – и такие списки охотно читают. О богаче часто говорят с оттенком некоторого подобострастия: он «стоит», допустим, двадцать миллиардов долларов. Считается, что сам этот факт должен вызывать к нему уважение. Совсем иначе было в доиндустриальных обществах, в том числе и в древнегреческом. Уважение к человеку порождалось не тем, сколько он приобрел, а тем, сколько он дал другим!

Большой вопрос – можно ли вообще называть описанную «некоммерческую» торговлю торговлей, корректно ли это? Уж очень она отличается от всего, что мы привыкли связывать с этим словом. Потому-то мы и считаем, что, вероятно, уместно ввести для нее специальный термин – прототорговля, который к тому же подчеркивает, что она была первичной, предшествовала «настоящей» торговле, торговле дельцов, а эта последняя выросла из нее. В какой-то момент отдельным людям пришло в голову, что дарообмен-то, пожалуй, можно вести и с выгодой, а не себе в ущерб.

Ростки подобного поведения начинают зарождаться в VIII в. до н. э. Имевший тогда место процесс коммерциализации хорошо описан в книге Дэвида Тэнди «От воинов к торговцам»[225]. В ней, впрочем, есть одно упущение: не учтено в должной мере, что этот процесс распространился не на всех аристократов. Наряду с той частью знати, которая поддалась нараставшему духу стяжательства (ее действительно вполне можно назвать «новой аристократией»), оставалась и знать «старинной закалки», в среде которой этот дух не находил поддержки.

Между двумя столь принципиально разделившимися группами высшего сословия не могла не возникать коллизия. «Старые» аристократы презирали «новых». Вероятно, нужно специально оговорить, что эпитет «новые» применяется здесь не в смысле «недавно возвысившееся, не могущие похвастаться древностью происхождения», а в смысле «воспринявшие новую систему ценностей». Напомним в данной связи еще одно часто цитирующееся место из Гомера, где феакиец Евриал на играх издевательски говорит Одиссею:

Странник, я вижу, что ты не подобишься людям, искусным

В играх, одним лишь могучим атлетам приличных; конечно,

Ты из числа промышленных людей, обтекающих море

В многовесельных своих кораблях для торговли, о том лишь

Мысля, чтоб, сбыв свой товар и опять корабли нагрузивши,

Боле нажить барыша: но с атлетом ты вовсе не сходен[226].

Нельзя считать, что Одиссея упрекают здесь в «дурной породе»[227], иными словами, что его приняли за простолюдина. На самом деле это не так, и «порода» тут ни при чем. Кто такой Одиссей, Евриал, конечно, прекрасно знает, ибо тот не далее как накануне на пиру у царя Алкиноя поведал свою печальную повесть. Благородство его происхождения никем сомнению не подвергается (иначе его просто и не пригласили бы на игры). Итакского гостя обвиняют не в том, что он – не аристократ, а в том, что он – представитель «новой аристократии», всецело предавшийся морской торговле с целью наживы и забывший исконную атлетическую доблесть.

Однако уже к VI в. до н. э., ко времени Солона и Феогнида, знать, не отрекшаяся от своих прежних принципов, явственно ощутила себя в положении аутсайдеров. Хозяевами эпохи стали те представители аристократии (подчеркиваем снова: аристократии, а не демоса), которые начали активно делать деньги. А те, кто этим в свое время не озаботились, оказались в большинстве своем фактически отстранены от властных, авторитетных позиций, и им оставалось заниматься озлобленным или философским резонерством.

Солон, судя по всему, все-таки занимался морской торговлей, и сомневаться в этом нет никаких оснований. По вполне достоверным данным (среди которых – строки собственных стихов этого мудреца-поэта), Солон побывал как минимум в Египте, на Кипре и в Лидии. Это само по себе предполагает далекие и длительные путешествия на корабле. Вряд ли стал бы в них пускаться человек, боящийся морской стихии.

Однако торговля, которой занимался Солон (согласно той выучке, которую он получил от отца и предков), была торговлей еще традиционного типа, ориентированная не на получение максимальных прибылей любой ценой, а на приобретение умеренного достатка, позволявшего не нуждаться (то есть опять нужно повторить: быть автаркичным). Именно умеренным было отношение Солона к богатству. Он в этом плане, подчеркнем, не был нигилистом. Не забудем о том, что сам Солон говорит:

Я от богатства не прочь, только денег, добытых бесчестно,

Я не хочу: не избыть грозной расплаты потом!

Если достаток нам боги дают, пребывает незыблем

Он навсегда, от основ вплоть до вершины своей;

Если же люди дойдут до него чрез насилье, за ними

Он не по праву тогда и не по воле идет,

Но уступая неправде, и в нем злая гибель таится![228]

А вот и еще несколько параллельных мест из того же Солона:

Много дурных богатеет, благие же в бедности страждут.

Но у дурных не возьмем их мы сокровищ в обмен

На добродетель – она пребывает незыблемой вечно,

Деньги же вечно своих переменяют владык![229]

Или:

Столь же богаты и те, у кого серебро есть в запасе,

Золота груды, простор хлебом покрытых полей,

Кони и мулы, и те, кто в одном лишь имеет усладу,

В чреве, и в сне на боку, и в быстроте своих ног…

Вот в чем богатство для смертных! А если кто ныне владеет

Денег избытком, его не унесет он в Аид…[230]

Итак, богатство принимается, но лишь с необходимыми оговорками: что это богатство должно быть не чрезмерным, а нажитым честно, не превращаться в самоцель, что доблесть все равно превыше богатства и т. п. Богатство не отрицается как таковое, но вводится в подобающие ему рамки. Точка зрения вполне типичная для аристократа «старинной закалки».

* * *

В целом трудовая этика, описанная здесь, несет на себе все черты мировоззрения крестьянской, аграрной цивилизации. Уже известный нам видный исследователь Античности Ф.Ф. Зелинский справедливо заметил, что от древнегреческого богатства «веет свежим запахом земли», а не «затхлой атмосферой капитализма»[231].

Эта античная трудовая этика совершенно не способствовала появлению «капиталистических» мотиваций (как, например, сформировавшаяся в Европе начала Нового времени протестантская этика, которая породила, по определению М. Вебера, «дух капитализма»). Выражение «экономика определяет политику» звучит для нас как нечто само собой разумеющееся. А античный грек просто не понял бы эту сентенцию. В тогдашних условиях все было скорее наоборот: внеэкономические, политические соображения вторгались в экономическую жизнь и направляли ее развитие. Если в наши дни, как правило, стремятся к власти ради денег, в Греции, напротив, деньги рассматривали лишь как средство для обретения власти.

Одним из самых богатых людей в Афинах V в. до н. э. был Никий. Он имел тысячу рабов – колоссальное по древнегреческим меркам количество! Казалось бы, с такой армией тружеников он мог бы организовать очень крупное производство, стать настоящим «фабрикантом», еще больше увеличить свое состояние. Что же он делал вместо этого? Сдавал своих рабов в аренду другим лицам, которые использовали их на серебряных рудниках, и получал за это небольшую, но стабильную плату – по одному оболу за человека в день. Никию нужны были «чистые деньги». А требовались они ему опять же не для инвестиций в хозяйство, а для политических целей.

Тут нужно оговорить, что даже в классических, демократических Афинах V–IV вв. до н. э. сохранялся такой пережиток «престижной экономики», как уже знакомые нам литургии – общественные повинности, налагавшиеся полисом на богатейших граждан. Эти люди должны были за свой счет оснащать военные корабли и комплектовать их экипажем, набирать, содержать и готовить хоры и актеров для праздничных представлений, организовывать гимнастические состязания…

В период расцвета полисной цивилизации, до ее кризиса (о котором еще пойдет речь ниже) сами богачи относились к литургиям ревностно, стараясь перещеголять друг друга блеском и щедростью трат. Уже знакомый нам принцип: не важно, сколько у тебя есть, важно, сколько ты даешь другим, – только на этой почве может сформироваться уважение к тебе.

Тот же Никий, тратя крупные суммы на литургии, щедро и безвозмездно финансируя полис и сограждан, укреплял тем самым свой престиж. В результате Никий стал одним из ведущих государственных деятелей, неоднократно избирался стратегом, возглавлял военные походы. Впрочем, как известно, в конце концов он, не обладая полководческим гением, полностью проиграл сражение при Сиракузах и погиб.

М. Вебер очень удачно определил человека античной полисной цивилизации как «политического человека», в отличие от «экономического человека» Нового времени[232]. Тому же ученому принадлежит и другое меткое наблюдение: в греческих полисах мы не встречаем, даже в зачаточной форме, ничего похожего на цеховую организацию в экономике, столь характерную для европейского города, начиная со Средних веков (цехами тогда назывались объединения ремесленников одной специальности, замкнутые корпорации взаимопомощи, создававшиеся с целью обеспечения наиболее благоприятных условий производства и сбыта своих изделий).

Впрочем, одно исключение все-таки было, и оно в высшей степени характерно. Цехом, но не экономическим, а «политическим цехом», Вебер называл сам гражданский коллектив полиса[233]. И действительно, этот коллектив являлся замкнутой привилегированной корпорацией, доступ в которую всем посторонним был чрезвычайно затруднен.

Видный отечественный историк Античности Геннадий Андреевич Кошеленко выдвинул интересную гипотезу, в центре которой – «противоречие между двумя социальными структурами: городом и полисом. Город, как олицетворение производства (в первую очередь ремесленного производства) и товарно-денежных отношений, вступал в конфликт с полисом, как социальным организмом, основанным на общинных началах и допускающим только ограниченное развитие ремесла и товарно-денежных отношений»[234].

С противопоставлением города полису, пожалуй, далеко не во всем можно согласиться. Однако безусловно верно суждение: «Подрыв экономической основы полисного строя порождается в значительной мере ростом производства, товарного обмена и сопутствующими им факторами»[235]. В сущности, полис ставил определенные границы рыночным отношениям. Если же последние перерастали эти границы, полис оказывался в состоянии кризиса.

Свобода и… неравенство

«Свобода, равенство, братство» – нам привычно, что со времен Великой французской революции конца XVIII в. эти три слова стоят рядом. Если исключить из этой триады «братство» (риторический лозунг, вряд ли в нашем грешном мире в полной мере осуществимый на практике), то окажется, что две оставшиеся категории – «свобода» и «равенство» – в какой-то степени конфликтуют друг с другом. Общества Древнего Востока не знали свободы, но там было своеобразное равенство – равенство подданных перед лицом всесильного монарха, который мог казнить без суда и следствия в одинаковой мере последнего бедняка и первого вельможу. В античной Греции – все наоборот: свобода получила высочайшее развитие, а вот равенства-то как раз мы в этой цивилизации не находим (впрочем, в человеческой истории существовало и существует более чем достаточно обществ, в которых нет ни свободы, ни равенства).

Как же так? Ведь прекрасно известно, что граждане древнегреческих полисов были равны между собой в политическом отношении. Во всяком случае, в идеале: реальное равенство, вне зависимости от происхождения, богатства, общественного положения, было достигнуто лишь в наиболее демократических государствах Эллады, например в Афинах.

Между прочим, существовали две концепции равенства: «арифметическая» и «геометрическая», как их называли любившие математику греки. «Арифметическое равенство» – это действительное, полное равенство всех граждан. «Геометрическое равенство» – это совсем другое: равенство прав и обязанностей. Чем больше человек делает для полиса, тем выше должна быть его политическая роль. В рамках этой концепции, исходящей из того, что «неравные не должны быть равными», не может быть даже и речи о том, чтобы одинаковые права имели бедняк, который не в состоянии даже купить себе доспехи и встать в ряды гоплитов, и богач-аристократ, который в военную пору снарядил для государства целую триеру. Понятно, что идея «геометрического равенства» преобладала в олигархических полисах, а идея «арифметического равенства» – в демократических.

Но главное даже не в этом. Необходимо подчеркнуть: равенство, отсутствие юридически разграниченных сословий и каст распространялось именно только на граждан. Остальные слои населения оно никак не затрагивало. Можно сказать, что гражданский коллектив по отношению к прочим жителям полиса был самой настоящей привилегированной кастой. Особенно ярко это видно в Спарте, где, в сравнении с гражданами-спартиатами, все другие лица были практически бесправными. Но и в демократических Афинах демократия не имела никакого отношения к женщинам, метэкам, не говоря уже о рабах.

Античный мир был полем, где сосуществовали самые различные правовые положения, статусы, сословия. Это воспринималось как нечто вполне естественное: еще не возникло представления об абстрактном равенстве всех людей «от природы». Иная ситуация в те времена была и немыслимой, ведь еще не прозвучала проповедь христианства, не раздались знаменитые слова апостола Павла: «Нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского; ибо все вы одно во Христе Иисусе»[236].

Итак, в полисном мире, мире неравенства, полномасштабная свобода была возможна лишь для членов гражданского коллектива. И это вполне закономерно, поскольку древнегреческая свобода была именно «свободой в полисе», в рамках полисных структур и законов. Это была свобода «только для своих», неграждане к ней не допускались.

Свобода понималась не в привычном для нас смысле, как отсутствие тех или иных ограничений, а как принадлежность к общине. Такое восприятие свободы (можно назвать его позитивным, а не негативным, рождающимся через утверждение, а не через отрицание какого-либо факта), насколько можно судить, вообще характерно для архаичных обществ. Так, даже русское существительное «свобода» этимологически восходит к местоимению «свой». Изначально «быть свободным» означало – «быть своим в данном коллективе людей».

Следует ли осуждать древних греков за то, что они не дали свободу всем – женщинам, рабам? Разумеется, нет; это означало бы слишком уж далеко отклониться от принципа историзма. Любую цивилизацию необходимо оценивать по ее достижениям, а не по ее недостаткам, по тому, что в ней было, а не по тому, чего в ней не было. Главное в античной Элладе – не то, что в ней далеко не все еще были свободны, а то, что в ней уже были свободные, впервые в истории человечества.

* * *

Пожалуй, именно на примере «женского вопроса» будет уместно рассмотреть границы древнегреческой идеи равенства[237]. Даже самая радикальная демократия в Элладе была в полном смысле слова «демократией для мужчин».

Перед нами по ходу изложения прошло уже немало ярких личностей – политиков, полководцев, мыслителей, деятелей искусства и литературы… И нетрудно заметить, что практически все имена, до сих пор появлявшиеся в изложении (да и дальше будет точно так же), принадлежат мужчинам. Едва ли не единственным исключением была Аспазия, но ее известность носила скорее скандальный оттенок.

Отчего же такое пренебрежение проблемами женского пола? Это – не наша сознательная воля, а отражение действительного порядка вещей, имевшего место в классической Греции. Положение женщин, в том числе и женщин-гражданок, было приниженным. Они не имели ровным счетом никаких политических прав: не могли участвовать ни в работе народного собрания, ни в выборах. Единственной формой общественной жизни, открытой для них, оставались религиозные праздники. В сущности, лишены были женщины и всех остальных гражданских прав: они не могли даже владеть имуществом.

Скудна содержанием, скучна была жизнь афинянки. Муж, встав утром и позавтракав, покидал жилище, а возвращался лишь к вечеру. Ведь грек-мужчина вел жизнь в высшей степени общественную, проводил целый день на улицах и площадях своего города. Там он участвовал в работе органов власти, узнавал последние новости, общался с друзьями.

А жена его все это время была замкнута в пространстве дома. Ее занятиями были прядение и ткачество, ведение хозяйства, присмотр за домашними рабами и рабынями, воспитание малолетних детей. Позволялось разве что побывать в гостях у подруги, да и то не часто, к тому же обязательно под присмотром кого-нибудь из слуг. Даже на рынок за покупками женщины (во всяком случае, из состоятельных семей) не ходили: это считалось мужским делом.

«Жизнь женщин до старости скрывалась от посторонних глаз. Предполагалось, что женщина из приличного семейства может впервые выйти из дома, лишь достигнув того возраста, когда встречный поинтересуется тем, чья это мать, а не тем, чья это жена», – остроумно замечает современный ученый[238]. Законодательство Солона о погребениях, принятое в Афинах еще в начале VI в. до н. э., запрещало участвовать в погребальных обрядах женщинам моложе 60 лет, не считая близких родственниц[239].

Причины таких ограничений становятся ясны из перипетий одного афинского судебного процесса, известного из речи оратора Лисия[240]. Некто Эратосфен увидел молодую, недавно вышедшую замуж женщину, шедшую в процессии на похоронах ее свекрови, и затем соблазнил эту афинянку. Муж, узнав об этом, убил любовника жены. Кстати, по афинским законам такое убийство – если оно совершалось «на месте преступления» – было неподсудным: считалось, что муж таким образом удовлетворяет свое оскорбленное чувство собственника.

Итак, достаточно было одного появления молодой дамы «на людях», чтобы почти немедленно произошел адюльтер. Тут нужно еще помнить о горячем южном темпераменте греков. В результате в балканском регионе, в том числе у южных славян, подобные обычаи изоляции женщин существовали вплоть до недавнего времени; где-нибудь в сельской местности, наверное, они живы и по сей день.

Возникает даже некоторое противоречие между этим затворничеством представительниц слабого пола и отмеченной выше возможностью их участия в религиозных праздниках. Можем объяснить это противоречие только тем, что «праздничное пространство» воспринималось как сущностно отличное от пространства повседневности, и в нем действовали свои законы[241].

В трактате «Домострой», посвященном ведению домашнего хозяйства, писатель IV в. до н. э. Ксенофонт пишет, отражая господствовавшее в его время мнение: «Природу обоих полов с самого рождения, мне кажется, бог приспособил: природу женщины – для домашних трудов и забот, а природу мужчины – для внешних… Женщине приличнее сидеть дома, чем находиться вне его, а мужчине более стыдно сидеть дома, чем заботиться о внешнихделах»[242].

Древнегреческий жилой дом делился на две половины: мужскую (андрон) и женскую (гинекей). Если к мужу приходили друзья и по этому поводу устраивалась веселая пирушка (симпосий), супруга в ней не участвовала. Она оставалась на своей половине, в гинекее, в то время как глава семьи кутил с гостями в обществе музыкантов и танцовщиц.

Не исключено, что афинянам было просто неинтересно в компании своих законных жен. Сами-то они были политически развитыми и всесторонне образованными людьми. Могли и поспорить на философские темы, и посостязаться в произнесении речей, и почитать наизусть большие куски из произведений великих поэтов. А женщины ничем этим похвастаться отнюдь не могли. Если мальчиков в семь лет отправляли учиться в школу, то девочки практически никакого образования вообще не получали. Они жили в гинекее под присмотром матери вплоть до замужества и перехода в новый дом. В большинстве своем женщины не были даже грамотны.

Несомненно, играл свою роль и такой фактор, как большая разница в возрасте между вступающими в брак. В том же «Домострое» Ксенофонта главный герой – образцовый крестьянин Исхомах – вспоминает о своей жене: «Когда она пришла ко мне, ей не было еще и пятнадцати лет, а до этого она жила под строгим присмотром, чтобы возможно меньше видеть, меньше слышать, меньше говорить»[243]. И столь ранние браки для девушек являлись нормой.

А что касается мужчины, самым подходящим временем для вступления в брак считалось достижение тридцатилетия. Понятно, что при таких условиях семья строилась на заведомо неравных основах. Муж был уже вполне взрослым, самостоятельным человеком, а жена – совсем юной, не имеющей еще ровно никакого жизненного опыта. И она с самого начала привыкала смотреть на супруга «снизу вверх».

Кстати, при заключении брака мнение невесты не имело никакого значения. Все за нее решали родители; именно с ними и договаривался жених, с ними вел все дела, связанные со сватовством. А свою будущую спутницу жизни он зачастую впервые видел только на свадьбе. Как о некой сенсации, рассказывали афиняне о поступке одного из граждан, экстравагантного богача-аристократа по имени Каллий, который смело пошел наперекор устоявшимся традициям. Он имел трех дочерей и, сообщает Геродот, «когда дочери достигли брачного возраста, он роскошно одарил их и позволил каждой выбрать себе среди афинян мужа, какого она сама хотела, и тому отдал ее»[244].

Обычно же браки в таких условиях заключались не по любви, а по расчету. Это подчеркивалось тем, что за невестой всегда давалось приданое – крупная сумма денег или какое-нибудь имущество.

О неравенстве сторон в браке ярко свидетельствуют способы его расторжения. Развод считался делом вполне допустимым, но очень многое зависело от того, кто был его инициатором. Если муж хотел развестись с женой, он просто отсылал ее обратно к родителям и возвращал приданое; никаких формальностей не требовалось. Но если развод происходил по инициативе женщины, ей нужно было пройти через сложную юридическую процедуру, подавать ходатайства в различные инстанции и т. п. Если в семье были дети, то при разводе они в любом случае оставались с отцом.

Вот одна интересная история, связанная с разводом. Политический деятель и полководец Алкивиад, о котором говорили, что «никто не мог сравниться с ним ни в пороках, ни в добродетелях» (выражение римского историка Корнелия Непота[245]), женился на знатной девушке Гиппарете из богатейшей семьи (кстати, праправнучке только что упоминавшегося Каллия) и получил с ней огромное приданое. Брак оказался несчастливым. Гиппарета, удрученная полным отсутствием внимания со стороны мужа, его постоянными изменами, в конце концов покинула Алкивиада, вернулась в родительский дом и решила подать на развод. «Письмо о разводе супруга должна была подать архонту не через второе лицо, а собственноручно, – рассказывает Плутарх, – и когда, повинуясь закону, она уже подавала прошение, явился Алкивиад, внезапно схватил ее и понес через всю площадь домой, причем никто не посмел вступиться и вырвать женщину из его рук… Примененное им насилие никто не счел ни противозаконным, ни бесчеловечным: по-видимому, закон для того и приводит в общественное место женщину, покидающую своего супруга, чтобы предоставить последнему возможность вступить с ней в переговоры и попытаться удержать ее»[246].

В жене грек видел не столько возлюбленную, сколько хранительницу домашнего очага и мать законных наследников. Вот как говорится об этом в одной из речей Демосфена. Слова, которые сейчас будут процитированы, многим из наших современников могут показаться глубоко циничными и шокирующими. «Гетер мы заводим ради наслаждения, наложниц – ради ежедневных телесных потребностей, тогда как жен мы берем для того, чтобы иметь от них законных детей, а также для того, чтобы иметь в доме верного стража своего имущества»[247].

Из этого сообщения видно, что афинянин мог обзавестись, помимо законной жены, еще и рабыней-наложницей. Кроме того, здесь мы впервые встречаемся с гетерами, и о них тоже необходимо сказать подробнее. Гетеры были женщинами легкого поведения, но греки искали в общении с ними не столько чисто сексуальных утех (как раз их они со значительно меньшими расходами вполне могли получить и в семье или, в крайнем случае, взяв наложницу, а гетеры требовали за свои услуги немалую плату), сколько интеллектуального удовольствия.

В отличие от женщин-гражданок, которые были совершенно неразвитыми в духовном плане (безусловно, не по своей вине), гетеры (обычно они являлись уроженками других городов и принадлежали в Афинах к сословию метэков) как раз получали вполне достойное образование. Они могли поддержать беседу о литературных, философских или даже политических предметах, обладали хорошими манерами, да и в целом кругозор их был весьма широк. Поведение гетеры было в куда меньшей степени, чем поведение гражданки, сковано традиционными стереотипами и предрассудками. Неудивительно, что многие граждане предпочитали общество гетер обществу своих жен.

Некоторые из афинских гетер оставили заметный след в истории. Именно гетерой по основному роду своих занятий была знаменитая Аспазия, подруга Перикла. В IV в. до н. э. славилась красотой и скандальным образом жизни гетера Фрина, неоднократно служившая моделью для лучших скульпторов и живописцев. Несколько позже гетера Таида (Таис) была близка к Александру Македонскому и участвовала в его великом походе на Персидскую державу.

* * *

…В целом отношение греков к женщинам очень хорошо отразилось в строке из стихотворения одного античного поэта: «И с ними плохо, и без них никак нельзя!» Женщину воспринимали как неизбежное зло. Неслучайно известный миф о Пандоре, рассказанный Гесиодом[248], гласил: именно через женщину в мир пришли все беды и несчастья. Виновницей величайшего бедствия – Троянской войны – тоже была женщина (Елена). В V в. до н. э. бытовала точка зрения, согласно которой весь многовековой конфликт между миром Запада и миром Востока начался из-за серии похищений женщин. Эта точка зрения отразилась в самом начале труда Геродота[249]; «отец истории» при этом резонерски замечает: «Ясно ведь, что женщин не похитили бы, если бы те сами того не хотели».

Женщина для греков – существо, принадлежащее скорее к миру Хаоса, чем к упорядоченному мужскому Космосу. Она – игрушка страстей и эмоций, которые решительно преобладают у нее над разумом, между тем как в норме, по мнению греков, все должно быть наоборот. Женщина в чем-то даже сродни дикому животному, которое нужно укрощать, приручать.

И это не метафора. Уже знакомый нам Исхомах (герой произведения Ксенофонта) вспоминает: жена спустя некоторое время после замужества «привыкла ко мне и была ручной, так что можно было говорить с ней»[250]. Обратим внимание на сам способ выражения, на лексику, ведь так обычно выражаются именно о животных. Не приходится сомневаться в том, что юная супруга Исхомаха, скорее всего, впервые в своей жизни оказавшаяся один на один с чужим, раньше незнакомым ей мужчиной, действительно первое время «дичилась». Точно так же вели себя и все ее сверстницы.

В тесной связи с вышеописанным отношением к женщинам находилось широкое распространение в античной Греции гомосексуализма. Обычно в научно-популярных книгах об этом стыдливо умалчивают. Однако гомосексуализм был абсолютно повсеместным и повседневным компонентом всего образа бытия. Практически каждый мужчина в молодости, до вступления в брак, имел гомосексуальный опыт, который на последующих этапах его жизни сохранялся, но совмещался с гетеросексуальным.

Гомосексуальные отношения обычно имели формы эротически и романтически окрашенной дружбы между юношей и зрелым мужем. Последний всячески ухаживал за своим возлюбленным, старался вызвать у него ответное чувство, дарил дорогие подарки и пр. По отношению же к женщине подобный романтизм считался совершенно неуместным: ее просто «брали». И дело здесь не только в том, что возможности такого ухаживания, скажем, за своей будущей женой просто не существовало: девушки жили затворницами, и жених впервые видел невесту если не на свадьбе, то уж, во всяком случае, не раньше, чем на смотринах. Важнее другое: считалось, что однополая любовь, любовь между мужчинами (имевшая, помимо прочего, еще и образовательно-воспитательный оттенок) в принципе выше и достойнее, чем любовь к противоположному полу.

Нужно отметить и еще один парадокс. Как ни странно, особенно приниженным положение женщин было в самых демократических полисах – таких, как классические Афины. Там, где у власти стояла аристократия, у представительниц прекрасного пола было хоть чуть-чуть, но все-таки побольше возможностей проявить себя в общественной жизни[251].

Особенно ярким контрастом Афинам выступала в данном аспекте Спарта. В этом жестком, военизированном полисе, где элементы радикальной демократии практически отсутствовали, женщина пользовалась несравненно большей свободой. Спартанцы в высшей степени уважали своих жен и матерей (а порой – даже дочерей), во всем прислушивались к их голосу. Некоторые греческие авторы считали даже, что реальная власть в спартанском государстве находилась в руках женщин, а не мужчин.

Вот перед нами одна из этих спартанок – Горго, дочь царя Клеомена I, правившего в конце VI – начале V в. до н. э. Еще когда она была девочкой, отец принимал во внимание ее мнение. Однажды в Спарту прибыл посол из Милета Аристагор с просьбой о военной помощи. Спартанцы ответили отказом. Тогда посол стал предлагать Клеомену взятку. Царь заколебался, но тут присутствовавшая при разговоре Горго воскликнула: «Отец! Чужеземец подкупит тебя, если ты не уйдешь!» «Клеомен обрадовался совету дочери и ушел в другой покой, а Аристагору, ничего не добившемуся, пришлось покинуть Спарту», – пишет Геродот[252]. Царевне было тогда всего лишь восемь или девять лет.

Впоследствии Горго стала женой брата своего отца – Леонида, следующего спартанского царя, того самого, который героически погиб при Фермопилах. Она всегда оставалась одной из самых влиятельных женщин в Спарте. Как-то ее спросили: «Почему вы, спартанки, единственные из женщин командуете мужами?» – «Потому, что мы единственные и рожаем мужей», – ответила Горго. Этот эпизод передал Плутарх[253].

Совсем иначе было в Афинах. Чем демократичнее полис, тем сильнее в нем проявлялось «засилье мужчин». Участие афинянок в политической жизни, их сколько-нибудь равноправное положение было затруднено практически до полной невозможности не только и, может быть, даже не столько отсутствием у них гражданских прав, сколько консерватизмом общественного мнения. Любые попытки женщин как-то заявить о себе встречали самое решительное осуждение, в том числе, не приходится сомневаться, и со стороны других представительниц этого пола.

Даже великий Перикл, при всей широте его кругозора, в этом вопросе придерживался вполне традиционных, общепринятых взглядов. Вот его слова, приведенные историком Фукидидом: «Та женщина заслуживает величайшего уважения, о которой меньше всего говорят среди мужчин, в порицание или в похвалу»[254]. Кстати, по иронии судьбы, тогдашняя жена самого Перикла – Аспазия – ни в малейшей мере не удовлетворяла этому требованию. Ее имя было у всех на устах. Но Аспазия не была афинянкой…

А для афинских гражданок главным жизненным правилом должно было стать одно – жить как можно более незаметно. Впрочем, в своем подавляющем большинстве они воспринимали это как должное, довольствовались существующим положением вещей и не добивались большего.

* * *

В 392 г. до н. э. драматург Аристофан написал и поставил на театральной сцене комедию «Женщины в народном собрании». Напомним ее сюжет: в один прекрасный день женщины решают, что их мужья плохо управляют государством и что им самим необходимо взять власть в свои руки. Переодевшись мужчинами, подвязав искусственные бороды, они приходят в афинское народное собрание, составляют большинство при голосовании и выносят решение: «Бразды правленья предоставить женщинам»[255].

В чем, собственно, соль Аристофанова юмора? Выше уже говорилось о том, что для афинских комедий классической эпохи были характерны сказочно-фантастические сюжеты. Комедиографы изображали в своих пьесах то, чего не может быть. И в эту категорию абсолютно невозможного, наряду с полетом на небо на навозном жуке и с постройкой птичьего города, входит также переход власти к женщинам. Такое могло случиться только в воображении Аристофана; зрители, хохотавшие над его шутками, не могли допустить даже и возможности, чтобы в реальной жизни женщины получили хоть какую-то долю участия в управлении полисом.

Кстати, так называемые женские комедии Аристофана (помимо «Женщин в народном собрании» к ним относятся еще «Лисистрата» и «Женщины на празднике Фесмофорий») – это именно те литературные памятники, которые особенно хорошо и полно выражают гендерное мироощущение среднего афинянина классической эпохи (научный термин гендер означает пол как социальную и культурную категорию), пусть даже в рамках гротескной, шутовской картины мира, создаваемой в произведениях комического жанра V в. до н. э.

Как изображаются Аристофаном женщины? В однозначно непривлекательном виде, как существа лживые, похотливые, склонные к пьянству. Приведем опять же типичную цитату. В комедии «Женщины на празднике Фесмофорий» персонаж Мнесилох, переодевшись в женскую одежду и проникнув в компанию афинских гражданок, так характеризует «собственный» пол:

…Отдаемся мы,

Когда другого нет, погонщикам, рабам…

…Возбужденные излишеством ночным,

Принуждены чеснок жевать мы поутру,

Чтоб муж, вернувшись с караула к нам домой,

Не заподозрил нас ни в чем дурном.

…Женщина одна взяла красивый плащ,

Чтоб мужу показать при свете утреннем,

И, им укрыв, любовника спровадила.

Другая женщина родами десять дней

Все мучилась, нигде ребенка не купив,

А муж по городу все бегал и искал

Лекарство, чтоб жене ускорить роды им.

Ребенка принесла старуха им в горшке…

…Берем мы обруч для прически,

Вино из бочки тянем мы по этой трубке…

Мы сводням мясо раздаем во время Апатурий,

Потом на кошку говорим…

Сказать ли вам, как топором жена убила мужа?

Другая зельем извела, ума его лишила.

В Ахарнах женщина одна под ванной… отца зарыла.

А ты с рабынею своей ребенком поменялась:

Взяла ты сына у нее, а ей дала девчонку[256].

Перед нами, таким образом, набор расхожих, даже банальных обвинений. Но как реагируют на них сами аристофановские женщины (ведь все происходит в их присутствии)? Они не пытаются отрицать, опровергать слова Мнесилоха как возводимую на них напраслину. Они возмущены только его откровенностью:

Говорит такие вещи

Так открыто, так бесстыдно!

Этой дерзости не ждали

Мы в своем кругу никак[257].

При этом Аристофана никак нельзя назвать каким-то мрачным женоненавистником. Совсем наоборот: как ни парадоксально, в целом женщины в его произведениях выступают в более благоприятном свете, чем у многих других античных авторов. Такие героини Аристофановых комедий, как Лисистрата или Праксагора, относятся к числу самых симпатичных женских образов во всей древнегреческой литературе. Но при этом комедиограф, чтобы найти успех у зрителей, должен был своими пьесами отвечать их ожиданиям, представлять перед ними то, что они предполагали увидеть и услышать, то есть те же аксиомы гендерного опыта общины. А аксиомы эти вполне однозначны:

Сознаться надо, по натуре женщины бесстыдны,

И нет зловреднее созданий, кроме тех же женщин[258].

Эта фраза вложена в уста женского хора! Правда, позже в комедии женщины пробуют оправдаться от клеветнических обвинений, но их оправдания звучат не слишком убедительно:

Все и каждый чернят, унижают наш пол,

все о нас говорят много злого.

Ведь повсюду твердят, что мы сеем кругом

только зло в человеческом роде,

Что исходит от нас и вражда, и война, и восстанья,

и распри, и горе.

Допускаем: мы – зло, мы действительно зло,

но зачем бы тогда вам жениться?

Для чего запрещать выйти нам со двора

или просто стоять у окошка?

Для чего бы стеречь так старательно вам ваших жен,

это зло, эту язву?

…У мужей мы таскаем, но скромно:

Много-много мешочек муки украдем,

да и то возмещаем немедля.

Из числа же мужчин очень крупных хапуг

Указать мы могли бы немало[259].

В отношении к женщине типичного грека, насколько можно судить, сосуществовали и боролись две эмоции: настороженное чувство собственника и инстинктивная боязнь, доходящая порой до отторжения и прорывающаяся, например, в таких строках поэта конца VII в. до н. э. Семонида Аморгского: женщины

…И были бедствием и будут для мужей.

Да, это зло из зол, что женщиной зовут,

Дал Зевс, и если есть чуть пользы от нее —

Хозяин от жены без меры терпит зло.

И дня не проведет спокойно, без тревог,

Кто с женщиной судьбу свою соединил[260].

* * *

В древнегреческой литературе нам встречаются различные образы женщин. И верные, преданные, самоотверженные жены – как Андромаха в «Илиаде», верная поддержка и опора своего Гектора, или Пенелопа в «Одиссее», двадцать лет непоколебимо ждущая супруга с Троянской войны, и менее известная Алкестида (Алкеста), охотно соглашающаяся даже умереть за собственного мужа Адмета. Есть и жены-чудовища, злодейки, совершающие самые немыслимые преступления, убийцы собственных детей, мужей, родителей, бесстыдные совратительницы, коварные обманщицы – как Медея, Клитемнестра, Федра в произведениях классической афинской трагедии.

Но вот чего мы до довольно позднего времени, до начала эпохи эллинизма почти не встречаем в этой литературе (а она, надо полагать, отражала реальную жизнь), так это романтической любви мужчины к женщине. Сразу оговоримся: романтическую любовь как таковую греки полисной эпохи знали, но это, как уже отмечалось выше, была не любовь мужчины к женщине, а любовь мужчины к мужчине.

Но как же – возразят нам? А Анакреонт? А Сапфо – первая женщина-поэтесса в мировой истории? Ведь все знают, что главная тема их стихов – любовь. Да, среди широчайшего спектра тем древнегреческой лирической поэзии есть и любовная лирика. Хотя, кстати, в греческой Античности она занимает не столь большое место, как в последующие времена. У эллинов все-таки преобладает лирика политическая, философская, нравоучительная…

Но главное даже не в этом. Скажем несколько слов о творчестве только что упомянутых поэтов. Анакреонт (VI в. до н. э.) действительно писал в основном о любви. Но сам образ любви у него несколько снижен. Поэзия Анакреонта легкомысленна, шутлива; в ней мы не найдем глубоких чувств. Оговорим, что в ниже цитируемом фрагменте слово «лесбиянка» употреблено в своем изначальном значении, то есть это всего лишь девушка с острова Лесбос.

Бросил шар свой пурпуровый

Златовласый Эрот в меня

И зовет позабавиться

С девой пестрообутой.

Но, смеяся презрительно

Над седой головой моей,

Лесбиянка прекрасная

На другого глазеет[261].

Совсем другое дело – Сапфо, жившая несколько раньше (в конце VII в. до н. э.), кстати, как раз на Лесбосе. Ее тема – любовь-страсть, любовь, буквально испепеляющая человека, ни на минуту не дающая ему покоя… Но чья это любовь и к кому? Приведем полностью (правда, конец не сохранился) самое, пожалуй, знаменитое стихотворение Сапфо:

Богу равным кажется мне по счастью

Человек, который так близко-близко

Пред тобой сидит, твой звучащий нежно

Слушает голос

И прелестный смех. У меня при этом

Перестало сразу бы сердце биться:

Лишь тебя увижу – уж я не в силах

Вымолвить слова.

Но немеет тотчас язык, под кожей

Быстро легкий жар пробегает, смотрят,

Ничего не видя, глаза, в ушах же

Звон непрерывный.

Потом жарким я обливаюсь, дрожью

Члены все охвачены, зеленее

Становлюсь травы, и вот-вот как будто

С жизнью прощусь я.

Но терпи, терпи: чересчур далеко

Все зашло…[262]

С огромной наблюдательностью и талантом описаны все «симптомы любовной болезни». Однако, если пристальнее всмотреться в процитированные строки, нетрудно заметить, что поэтесса описывает свою любовь к девушке. И нельзя сказать, что она перевоплощается в этом стихотворении в образ мужчины; нет, подобные поэтические приемы в ту эпоху были еще неизвестны, да к тому же в оригинале относящиеся к первому лицу прилагательные стоят в женском роде.

Именно таковы же и остальные стихотворения Сапфо.

…Приходит

Нынче все далекая мне на память

Анактория.

Девы поступь милая, блеском взоров

Озаренный лик мне дороже всяких

Колесниц лидийских и конеборцев,

В бронях блестящих[263].

Правда, писала Сапфо и свадебные песни. Вот, например, отрывок (упоминаемый в нем Гименей – божество свадьбы у эллинов):

Эй, потолок поднимайте, —

О Гименей! —

Выше, плотники, выше!

О Гименей! —

Входит жених, подобный Аресу,

Выше самых высоких мужей![264]

Но тут мы должны вспомнить, что в Элладе рассматриваемого периода любовь и брак четко отделялись друг от друга. Сапфо возглавляла у себя в городе что-то вроде «института благородных девиц», если употреблять более или менее понятные нам выражения. В ее «пансионе» находились на воспитании юные девушки, которых она, естественно, должна была готовить к супружеской жизни. Но замужество замужеством, а пока до него было далеко, поэтесса и ее воспитанницы предавались женской дружбе с несомненным эротическим оттенком.

Сама Сапфо, насколько известно, тоже имела мужа и дочь. Но рассказ о том, будто бы она уже в зрелом возрасте влюбилась в красавца-юношу и, не добившись взаимности, покончила с собой, несомненно, представляет позднейшую выдумку. Равным образом, очевидно, сочинена «задним числом» и якобы имевшая место поэтическая «дуэль» между Сапфо и лириком Алкеем, ее земляком. Алкей пишет поэтессе, что он хотел бы с ней поговорить, но ему мешает стыд. Сапфо же холодно отвечает, что о хороших вещах со стыдом не говорят.

Здесь, наверное, уместно сказать несколько слов о самом понятии Эроса в древнегреческой цивилизации. Поэты уделяют ему большое место, но прежде всего не как индивидуальной любви, а как одному из главных принципов мироздания. У Гесиода в «Теогонии» читаем, что одним из первых среди божеств появился

…между вечными всеми богами прекраснейший – Эрос

Сладкоистомный – у всех он богов и людей земнородных

Душу в груди покоряет и всех рассужденья лишает[265].

Кстати, как правильнее – «Эрос» или «Эрот», как мы встречали выше, в переводе из Анакреонта? Оказывается, верны оба варианта. И вообще это не два разных греческих существительных, а одно, начальная форма которого – эрос, а корень – эрот-. В древнегреческом языке бывает, что корень слова проявляется в начальной форме в несколько измененном виде. Вот параллельный и очень схожий пример: «свет» по-гречески будет фос, а корень слова – фот-. В результате в словах, заимствованных из греческого в современные языки, в том числе и в русский, может встретиться как элемент «фос-», так и элемент «фот-». Например, фосфор («светоносный»), но фотография («светопись»).

Наверное, сразу нужно оговорить во избежание возможных недоразумений: у античных эллинов, разумеется, еще не было фотографии. Равно как не было у них и телефонов, микроскопов и других подобного рода устройств. Почему же эти входящие в современную интернациональную лексику слова – греческого происхождения? А это действительно так: если переводить дословно, телефон – «далекий голос», микроскоп – «мелкое зрение» и т. д.

Все эти слова искусственно сочинены учеными, изобретавшими соответствующие приборы, и составлены из корней именно древнегреческого языка. Такова уж была традиция, сложившаяся в Европе Нового времени. Так поступали из уважения к античной науке, предвосхитившей последующую европейскую.

Но вернемся к «эросу». Слово это означает любовь – но не всякую. В русском языке «любовь» практически не имеет синонимов. В древнегреческом же существовал целый ряд существительных, выражавших это понятие, но не вполне совпадавших по значению: каждое имело свой особый оттенок.

Так, «эрос» – любовь как страстное влечение. А существовали еще филия – любовь-привязанность, не столь бурная, но более прочная и постоянная, похожая на дружбу; сторге – любовь-уважение, например, к родителям; гимерос – легкая влюбленность, ни к чему особо не обязывающая; потос – любовь-тоска к чему-то, чего не имеешь, чувство даже более интенсивное, чем «эрос». Позже остальных становится широко употребительным слово агапе, означавшее любовь духовную. Именно этот термин приняло на вооружение возникшее христианство, когда потребовалось выразить совершенно новое чувство – христианскую любовь людей к Богу и Бога к людям, а также любовь к ближнему. Когда мы в русских переводах Нового Завета встречаем упоминания любви (например, «Бог есть любовь»), будем уверены, что в оригинале стоит именно «агапе», а не «эрос» и не какое-нибудь другое слово.

И все эти довольно различные между собой чувства, перечисленные в предыдущем абзаце, на русском языке приходится передавать одинаково – «любовь». Вообще возникают немалые трудности при переводе с языка более богатого по словарному запасу на более бедный. При этом русский – еще один из самых богатых лексически языков мира; он изобилует синонимами, отражающими тонкие оттенки понятий. Но с древнегреческим в этом отношении даже и наш язык сравниться не может.

Отметим еще, что в древнегреческом языке особенно обширная и разветвленная синонимика связана, помимо любви, еще с несколькими сферами бытия. А именно – с понятиями «говорить», «видеть» и «познавать». Такие экскурсы в тематику, казалось бы, чисто лингвистическую на самом деле тоже способны много сказать о мировоззрении и мироощущении античных эллинов, о том, что для них было особенно важно в жизни.

Мораль и право: «принцип маятника»

Некоторые моральные нормы, общераспространенные в Древней Греции, могут показаться нам необычными и даже странными. Например, для нас, воспитанных в условиях христианской по своим корням культуры, представляется вполне естественным, что зло не следует делать ни в каком случае, никому и никогда. Надлежит творить добро. Совсем иначе смотрели на это греки. По их мнению, добро нужно делать только друзьям, а врагам, напротив, причинять как можно больше зла[266].

Это считалось само собой разумеющимся и на протяжении веков не подвергалось никакому сомнению. Вот, например, слова одного из самых тонких и просвещенных мыслителей архаической эпохи – поэта Солона, который просит богов о том,

…чтобы сладостен был я друзьям, горек – вражьему сердцу,

И, чтимый другом своим, был бы грозой я врагу[267].

А вот та же мысль, высказанная в прозе оратором Лисием, жившим на двести лет позже Солона: «Так уж заведено, думается мне, чтобы врагам делать зло, а друзьям добро»[268]. Перед нами – одно из «общих мест» древнегреческого мировоззрения.

В приведенных цитатах имеется в виду не «общественный враг», враг государства. Понятно, что, скажем, к неприятелю на войне даже и нынешняя этика предписывает относиться «по-вражески». Нет, речь идет именно о личных врагах. Их наличие представлялось необходимым. Вражда считалась таким же элементом бытия, как дружба.

По нашим представлениям, хороший человек в идеале вообще не должен иметь врагов. Для эллина, напротив, у достойного человека обязательно должны быть не только друзья, но и враги: без них жизнь не будет полноценной[269]. И продемонстрировать свою вражду к кому-либо – вовсе не признак низости или скверного характера. В этом, наоборот, есть своего рода достоинство.

В частности, выступая обвинителем на судебном процессе, требовалось рассказать о своей вражде к обвиняемому[270]. И для нас это тоже в высшей степени непривычно: казалось бы, логичнее, чтобы обвинитель, даже если он действительно питает такую вражду, умолчал о ней, подчеркнул, что он свободен от любых личных чувств. Иначе его сочтут пристрастным и необъективным, и он вряд ли выиграет дело. А у греческих судей возникали серьезные вопросы к обвинителю как раз в том случае, если он возбуждал дело, не подвигнутый к этому никакими причинами личного характера. Вопрос заключался в следующем: зачем же он судится, если обвиняемый его ничем лично не обидел? Может быть, он – сикофант и хочет чем-нибудь поживиться от процесса?

Тут нужно пояснить, кто такие сикофанты. Весьма распространенными фигурами в демократических Афинах стали эти профессиональные доносчики, сделавшие шантаж своим ремеслом. Сикофант действовал так: приходил к какому-нибудь состоятельному гражданину и вымогал у него взятку, угрожая в случае отказа возбудить против него судебный иск, хотя бы по заведомо ложному обвинению. Богач начинал размышлять: «Если я ему не заплачу, он действительно подаст на меня в суд. Процесс я, скорее всего, проиграю. Во-первых, доносчик поднаторел в судебном крючкотворстве. Во-вторых, я состоятелен, а большинство присяжных – бедняки; понятно, что они будут не на моей стороне, хоть я и не совершал никакого преступления. Так не лучше ли откупиться?» Сикофант торжествовал.

Характерно, что за всю историю греческого полисного мира в судебной системе так и не сложился институт государственных обвинителей, прокуроров. Обвинение – даже если это было обвинение в серьезном государственном преступлении, как измена, дезертирство, фальшивомонетничество и т. п. – всегда предъявлялось только частным лицом. В Афинах со времен Солона по большинству дел любой желающий гражданин мог взять на себя функции обвинителя, подав иск в суд. Но если он проигрывал дело, не умел аргументированно доказать виновность ответчика, то мог сам подвергнуться наказанию.

Но была и категория дел, считавшихся чисто частными. По ним начать судебный процесс могли только сам пострадавший или его родственники. Что для нас удивительнее всего, под эту категорию «чисто частных» дел подпадали дела об убийствах. Государство не имело права арестовать и судить убийцу, если кто-нибудь из родственников жертвы не предъявлял обвинения.

Афинские законы об убийствах были особенно древними (введены еще в VII в. до н. э. законодателем Драконтом) и содержали немало очень архаичных черт. Человек, совершивший умышленное убийство, подлежал смертной казни. Но он вполне мог избежать смерти двумя способами: либо покинув территорию полиса и уйдя в изгнание (не предпринималось ни малейшей попытки разыскать его, даже если все прекрасно знали, где он живет), либо заплатив «выкуп за кровь» родственникам убитого и таким образом примирившись с ними. Тогда они просто не возбуждали дело, и убийца оставался безнаказанным.

За неумышленное убийство наказанием было изгнание (впрочем, вопрос опять же можно было решить, договорившись с родственниками). Нам такое наказание может представиться чрезмерно тяжелым и суровым, ведь, строго говоря, неумышленного убийцу вообще нельзя считать виновным: он не имел преступного намерения. Дело в том, что ситуация оценивалась еще и с религиозной точки зрения. Считалось, что кровопролитие в любом случае «оскверняет» совершившего его человека, делает его «нечистым» в культовом отношении. Если не удалить такого индивида из полиса, он станет источником «заразы», осквернит своим присутствием всех, кто с ним общается, а в конечном счете – все государство. Ничего хорошего из этого, естественно, не произойдет.

А с другой стороны, предусматривались и случаи, при которых убийца вообще освобождался от наказания. И речь идет не только о случаях необходимой самообороны. Например, застав у жены любовника, афинянин имел полное право убить его и был неподсуден. Более того, предполагалось, что уважающий себя человек просто обязан поступить именно так. Подобного рода поступок в глазах общественного мнения считался не преступлением, а, скорее, наоборот, наказанием, восстановлением нарушенной справедливости.

Вот как говорит у оратора Лисия один из афинских граждан, убивший любовника жены: «Законы меня не только признали невиновным, но даже вменили мне в обязанность привести в исполнение это наказание. Эта месть была не личным делом, совершенным в моих интересах; нет, она была совершена в интересах всего государства»[271].

Итак, руками индивида действует сам полис, как и во всем афинском процессуальном праве. Человек имеет право ненавидеть своего врага, творить ему вред, в каких-то случаях – убить его. Тем самым через него осуществляется воздаяние по заслугам, «вред за вред». Индивид – лишь инструмент воздаяния, исходит же оно от государства, а в конечном счете – от богов, ведь сами боги, как считалось, медлительны на наказание. И тут нужно было брать на себя инициативу: на бога надейся, а сам не плошай.

* * *

Идея воздаяния, которой мы коснулись, – одна из самых важных и принципиальных в древнегреческом мировоззрении. Она принадлежала одновременно и к сфере религии, и к сфере этики, и к сфере права. По-гречески понятие воздаяния выражалось словом немесис (отсюда имя богини Немезиды, богини возмездия). Принцип воздаяния был тесно сопряжен с принципом мировой справедливости (дике).

Совместное действие этих принципов можно представить, уподобив движению маятника. Греки воспринимали мир как единую, целостную систему, находящуюся в состоянии некоего высшего равновесия, которое поддерживается богами. Это-то равновесие и воплощает принцип «дике», принцип упорядоченности, регулярности, баланса. В «дике» заложена идея всеобщего порядка и гармонии; нарушение этого порядка влечет за собой неминуемое возмездие.

Как это происходит? Человек, попытавшийся каким-либо образом сломать высшее равновесие, например совершивший преступление, как бы качнул маятник. В таком случае боги, как регуляторы баланса, возвращают систему в прежнее положение. Но маятник, прежде чем вновь прийти в состояние покоя, должен обязательно вначале качнуться в противоположную сторону – и ударить по самому нарушителю. Это-то и есть «немесис». Воздаяние, таким образом, совершенно неизбежно, а кто конкретно его совершит – боги, государство, люди, – уже не имеет принципиального значения.

Вспомним легенду о перстне Поликрата. Самосский тиран, чрезмерно возвысившись, проявив «гибрис», нарушил равновесие системы – и был наказан смертью. Орудием возмездия в данном случае послужили персы. Но впоследствии, например, и сам персидский царь Ксеркс, дерзнув на слишком великие для смертного человека дела, приведя в Элладу колоссальное войско, тоже стал жертвой принципа «немесис»: потерпел полное поражение и был вынужден позорно бежать.

На низших уровнях религиозно-этического сознания в связи с подобными ситуациями бытовала идея о «зависти богов». Небожители, дескать, завистливы, им просто неприятно, если кто-нибудь из людей слишком уж счастлив и удачлив, и они будут причинять ему всяческое зло. Представители более утонченной богословской мысли (в первую очередь дельфийское жречество) старались бороться с этим примитивным представлением. Каждый случай, когда на благоденствующего дотоле человека обрушивалось горе, они стремились трактовать как проявление воздаяния – за деяния или самого этого человека, или, в крайнем случае, его предков.

В 546 г. до н. э. царь Лидии Крез пошел войной на своего соседа – персидского владыку Кира, но был наголову разгромлен, потерял свое царство и сам попал в плен. В Дельфы поступил запрос: почему же благочестивого и богобоязненного лидийского монарха постигла такая злая судьба? Ведь он с огромным пиететом относился к Дельфийскому святилищу, украшал его щедрыми дарами, согласовывал каждый свой шаг с мнением тамошних жрецов. Даже перед тем как начать войну с персами, он консультировался в Дельфах и получил там «добро».

Из священного города Аполлона пришел следующий ответ: да, Крез лично не совершил ничего дурного. Но он был наказан во искупление вины своего прапрадеда Гигеса, который незаконно захватил власть в Лидии, убив предыдущего царя. Боги пытались предотвратить кару, которая должна была обрушиться на Креза, но у них ничего не получилось: отвратить веление Рока даже боги не властны.

Итак, потомок платит за преступление предка. В очередной раз перед нами встает идея коллективной ответственности. Из сказанного, кстати, вытекает определенный «глобализм» древнегреческого правосознания. В сущности, любое правонарушение воспринималось во всей совокупности его космических последствий. Даже незначительное отклонение от принципа «дике» было, как считалось, чревато подрывом той самой мировой гармонии, наносило ущерб нормальным отношениям между людьми и сверхъестественными силами, в общем, угрожало не только непосредственно пострадавшим индивидам, но и всему обществу.

Право, как видим, было теснейшим образом связано с религией, по сути дела, еще не отграничено от нее. Если впоследствии римляне четко отделили друг от друга светское право (юс) и право сакральное (фас), то у греков ничего подобного не было. В правовой сфере бок о бок действовали писаные законы, принятые органами государственной власти, и законы неписаные – ритуальные обычаи, шедшие от глубокой древности, которые, по словам Лисия, «отменить никто еще не был властен, против которых никто не осмеливался возражать, автора которых и сами они (жрецы) не знают»[272].

В этом мире переплетающихся преступлений и «воздаяний» неуютно, должно быть, жилось древнему греку. Опасность подстерегала на каждом шагу: всегда могла нежданно обрушиться беда – в наказание за то, что какой-нибудь давний предок сто или больше лет назад совершил нечестивое дело.

Вот пример, интересный тем, что он связан с очень знаменитым человеком – неоднократно уже упоминавшимся выше Периклом. Этот выдающийся афинский государственный деятель по матери принадлежал к знатному роду Алкмеонидов. Задолго до того, еще в VII в. до н. э., Алкмеониды совершили религиозное преступление. Подавляя вспыхнувший в Афинах мятеж, они перебили мятежников у алтарей богов, а осквернять святыни человеческой кровью было настрого запрещено. С тех пор, как считалось, над Алкмеонидами тяготело родовое проклятие.

Обычно, в спокойные времена, об этом не вспоминали. Однако перед началом Пелопоннесской войны спартанцы напомнили афинянам, что их лидер происходит из «проклятого» рода. В результате, когда Афины стали терпеть военные неудачи и особенно когда на город обрушилась эпидемия, унесшая в могилу тысячи людей, многие были убеждены в том, что виной всему – Перикл: боги наказывают его, а вместе с ним – и весь полис. Перикла сместили с поста стратега, отдали под суд, приговорили к крупному штрафу. Официально ему было предъявлено обвинение в финансовых злоупотреблениях. Но религиозная подоплека дела несомненна. Как пишет Плутарх, сограждане Перикла считали, что «постигшее его несчастие есть кара разгневанного божества»[273]. На следующий год афиняне, сочтя, что Перикл уже получил свое «воздаяние», смилостивились над ним и вновь избрали стратегом. Но он был к тому времени тяжело болен и вскоре умер.

* * *

Очень хорошо отражают рассматриваемый здесь аспект греческого мироощущения слова, вложенные Геродотом в уста мудреца Солона: «Итак, Крез, человек – лишь игралище случая. Я вижу, что ты владеешь великими богатствами и повелеваешь множеством людей, но на вопрос о твоем счастье я не умею ответить, пока не узнаю, что жизнь твоя окончилась благополучно. Ведь обладатель сокровищ не счастливее человека, имеющего лишь дневное пропитание, если только счастье не сопутствует ему и он до конца жизни не сохранит своего богатства… Пока человек не умрет, воздержись называть его блаженным, но называй его лучше удачливым… Но тот, что постоянно обладает наибольшим количеством благ и затем счастливо окончит жизнь, тот, царь, в моих глазах вправе называться счастливым. Впрочем, во всяком деле нужно иметь в виду его исход, чем оно кончится. Ведь уже многим божество на миг даровало блаженство, а затем окончательно их погубило»[274].

Как видим, у античных греков сложились весьма своеобразные представления о человеческом счастье. Оно осознавалось как что-то в высшей степени непрочное. В мире, в котором нельзя было быть ни в чем уверенным, в котором постоянно была возможна крутая перемена судьбы к худшему, назвать человека счастливым можно было только по итогам всей его жизни, когда он умрет.

И действительно, стоит только припомнить жизненный путь почти каждого знаменитого государственного деятеля античной Эллады. За взлетом к славе и почестям, как правило, следовало падение. Марафонский победитель Мильтиад был приговорен к огромному штрафу и умер в позоре. Герой Саламина Фемистокл был вынужден бежать из Греции и нашел приют лишь при дворе персидского царя. Перикл перед смертью подвергся опале. Алкивиад погиб от руки наемных убийц на чужбине, вдалеке от родных Афин. Демосфен, чтобы не подвергнуться пыткам и мучительной казни, принял яд… В понятии греков всех этих людей нельзя было считать счастливыми, хотя в отдельные моменты они достигали и высокого положения, и успехов, и славы, и богатства. А счастливым считали, например, политика Аристида, прозванного Справедливым за честность и бескорыстие[275]. Аристид умер своей смертью, в Афинах, «в глубокой старости, окруженный почетом и восхищением сограждан», как сообщает Плутарх[276].

Итак, человека можно было оценить только по итогам всей его жизни, а не по какому-нибудь одному деянию и событию. Эта особенность менталитета нашла, кстати, отражение и в праве. Когда шел суд над индивидом, обвиненным в каком-либо преступлении, судили, собственно говоря, не деяние, которое инкриминировалось подсудимому в обвинении. Судили самого индивида, всю его жизнь, в которой он должен был отчитаться перед присяжными.

В чем это проявлялось? Оратор Лисий в одной из своих речей говорит афинским судьям: «Вы прощаете даже явные преступления»[277]. Так оно действительно и было. Если гражданин в целом зарекомендовал себя с хорошей стороны, если он был симпатичен демосу, если считалось, что жизнь в целом прожита им достойно, его могли оправдать («за прошлые заслуги») даже в том случае, если факт данного конкретного преступления был доказан обвинителем со всей определенностью. Верно и противоположное: если общая репутация гражданина была невысока, если он считался порочным, если демос испытывал к нему неприязнь, ему могли вынести обвинительный приговор, даже несмотря на то что никакого преступления он не совершал.

Если в наше время приговор суда представляет собой интерпретацию правовых норм и их приложение к конкретному случаю, то в афинском суде присяжных приговор выражал общее политическое, социальное и моральное суждение коллектива об одном из своих граждан. Полис как бы оценивал, проверял индивида, соотносил его с собой[278].

Неслучайно судебный процесс в греческих полисах официально назывался словом «агон», то есть «состязание». Суд был самым настоящим соревнованием между людьми, обвинителем и обвиняемым, а судьи уподоблялись спортивному жюри и не столько осуждали преступление, сколько присуждали победу.

Жизненный идеал гражданина, пожалуй, лучше всего очерчен Геродотом в том же рассказе о Солоне и Крезе. Царь Лидии, показав афинскому мудрецу свои огромные сокровища, после этого спросил: «Встретил ли ты уже счастливейшего человека на свете?» Восточный владыка, несомненно, ожидал, что Солон назовет именно его, однако тот неожиданно ответил: «Да, царь, я видел самого счастливого человека. Это – афинянин Телл». На вопрос, кто такой Телл и почему он заслужил такую честь, Солон рассказал:

«Этот Телл жил в цветущее время родного города, у него были прекрасные и благородные сыновья, и ему довелось увидеть, как у всех них также родились и остались в живых дети. Это был по нашим понятиям зажиточный человек. К тому же ему была суждена славная кончина. Во время войны афинян с соседями он выступил в поход и при Элевсине обратил врагов в бегство, но и сам пал доблестной смертью. Афиняне же устроили ему погребение на государственный счет на месте гибели, оказав этим высокую честь»[279].

Вот каковы основные составляющие счастья, по мнению древних греков: иметь умеренный материальный достаток, пользоваться уважением среди сограждан, видеть продолжение своего рода… И, пожалуй, едва ли не самое главное: жить в цветущем полисе, служить ему и в конце концов отдать за него жизнь, поставив славной смертью достойную точку в своей биографии. В совокупности этих требований, воплощавших собой высшие жизненные ценности, лежал идеал автаркии для отдельного человека.

* * *

Остановимся еще на некоторых особенностях древнегреческого правосознания. Примеры будут приводиться из материала Афин классической эпохи: именно там и тогда правовые воззрения эллинов достигли наивысшей, максимально возможной для них степени развития. Мы будем говорить здесь не о правовых взглядах мыслителей, представителей интеллектуальной элиты. В центре нашего внимания – уровень массового сознания, правовые представления широких слоев рядовых греков. Оговорим сразу, что античное греческое право вообще трудно для изучения – прежде всего потому, что, в отличие от права римского, оно в течение всей своей истории так никогда и не было систематизировано, не сложилось в целостную, непротиворечивую систему, оставаясь, по меткому определению одного современного исследователя, «правом без юриспруденции»[280].

Начнем с цитаты из Аристотеля: члены коллегии Одиннадцати, выполнявшей в Афинах полицейские функции, «должны… подвергать смертной казни взятых под арест воров, охотников за рабами и грабителей в случае их собственного сознания, а в случае запирательства приводить на суд и, если будут оправданы, отпускать, в случае же осуждения – предавать смерти»[281]. Перечисленные категории преступников объединялись под общим названием какургов («злодеев») и подлежали, как видим, высшей мере наказания.

Довольно странным кажется встретить в Афинах IV века столь суровую кару за кражу. Однако Аристотель отнюдь не преувеличивает; его сообщение полностью подтверждается данными судебных речей аттических ораторов. Весьма часто мы встречаем в них указания на смертную казнь, предписанную законами за воровство[282]. Демосфен в одной речи подробно пересказывает законодательство о кражах. Согласно ему, смертной казни предавался человек, укравший днем у частного лица имущества на сумму свыше 50 драхм или государственного имущества на сумму свыше 10 драхм, а ночью – имущества на любую сумму[283].

Интересно обнаружить в демократических Афинах применение высшей меры наказания и за ряд других преступлений, по современным меркам не считающихся особо тяжкими: за самовольное присвоение полномочий посла, за занятие должности лицом, задолжавшим государству, за фальшивомонетничество, за насилие по отношению к рабам (хотите – верьте, хотите – нет!), за арест (даже законный) или удар во время крупного празднества, за ссылку на несуществующий закон, за дурное обращение с родителями, за лжесвидетельство, за соблазнение свободных женщин (характерно, кстати, что изнасилование смертью не каралось), за «обман народа», за нанесение побоев. Под угрозой смерти могли оказаться плохо выполнившие поставленную задачу послы, оратор, внесший «неподходящий» закон, должностное лицо, не справившееся со своими обязанностями или получившее взятку, гражданин, участвовавший в жеребьевке двумя табличками (то есть желающий проголосовать «за двоих» – практика, как известно, весьма распространенная в современных парламентах, на которую смотрят сквозь пальцы)… Перечень мог бы быть продолжен.

Неприятно поражают современного читателя постоянно встречающиеся в речах обвинителей призывы к судьям приговорить ответчика к смертной казни. «Даже несколько смертей будут для него недостаточной карой» – таков постоянный, назойливый лейтмотив этих пассажей. Зачастую суровость, жестокость наказаний возводится в принцип. «Если вы присудите их к смертной казни, – говорит клиент Лисия о хлебных торговцах, – то остальные будут больше обращать внимания на закон»[284]. Лисию вторит Демосфен: «Никому из совершивших преступление он (закон) не должен давать никакой поблажки»[285]. «Те (законы), которые лежат в основе государственного права, должны быть жесткими и суровыми ради вашей же пользы»[286].

Итак, «гуманные», «просвещенные» Афины IV в. до н. э., выработавшие «гражданский» кодекс поведения, характеризовавшийся сдержанностью, стремлением избегать насилия и добиваться компромисса[287], эти великолепные Афины в сфере правосознания шли во многом еще «путями Драконта».

Чрезвычайная суровость изданных Драконтом в VII в. до н. э. законов была одним из излюбленных «общих мест» античной риторической традиции. По словам Плутарха[288], в этих законах будто бы почти за каждое преступление была назначена смертная казнь – и за праздность, и за воровство, и за убийство… Отсюда – употребляющиеся и по сей день выражения «драконовские законы», «драконовские меры» (то есть очень суровые, жестокие). «Дракон» в данном случае – не сказочный змей, а устаревшее, неточное написание имени Драконт.

В отношении воровства, как мы видели, картина и в классических Афинах нимало не изменилась. Но были ли первые афинские законы столь уж недифференцированны? Что это не вполне так, понимали уже некоторые античные авторы, которые указывают, что Драконт различал умышленное и неумышленное убийство, назначая за них разные наказания, ввел категорию оправданного или дозволенного убийства, даже предоставил убийце некий минимум правовых гарантий. Фрагментарно сохранившийся в копии конца V в. до н. э. закон Драконта о неумышленном убийстве[289] тоже не дает повода говорить о какой-то особой «суровости»: в качестве наказания предлагается не смерть, а изгнание, рекомендуется примирение родственников жертвы с убийцей.

Бесспорно, изгнание для гражданина полиса тоже было очень суровым наказанием – вторым по тяжести после казни. Человек, который у себя на родине обладал всеми правами, свободой, защитой закона, за полисными границами становился настоящим изгоем. Если его что-то и защищало, то не правовые нормы, а только религиозные и моральные. Считалось, что изгнанники и беженцы находятся под особым покровительством Зевса, обижать их нельзя – иначе может последовать божественное наказание.

Иными словами, изгнанный гражданин мог, в общем, не бояться, что его где-нибудь беспричинно убьют. Чаще всего он отправлялся в тот город, где у него имелись друзья (поэтому, кстати, каждый старался такими «иногородними» друзьями по возможности заранее обзавестись – на всякий случай). Они бы пропасть не дали – но и не более того. Участие в политической жизни – а ведь именно это эллин мыслил главным в своем бытии – было для изгнанника напрочь отрезано.

«Отец истории» Геродот, вынужденный бежать из родного Галикарнаса после участия в попытке переворота, больше двадцати лет скитался по всей Греции и за ее пределами. Он стал неутомимым путешественником, отдался историческим исследованиям, – уж не потому ли, что не мог напрямую заниматься государственными делами? Наконец, ему предложили принять участие в основании колонии Фурии, чему Геродот был очень рад: наконец он снова получал возможность стать гражданином, пусть и не своего прежнего, а нового полиса.

И все-таки изгнание – это, конечно, не смертная казнь. Хотя бы потому, что оставалась надежда: а вдруг на родине изменятся обстоятельства и удастся возвратиться? Нередко такое действительно случалось. Другой выдающийся историк – афинянин Фукидид – был вначале полководцем, но после одной неудачно проведенной операции приговорен к изгнанию. И тоже – двадцать лет за пределами родины. Фукидид был знатен и богат, имел много друзей во всей Греции. В общем, он не бедствовал, но вынужден был – вместо желанной политической и военной деятельности – опять же писать историю. Однако в конце жизни ему позволили-таки вернуться в Афины (то ли по амнистии, то ли особым постановлением), и он хотя бы умер в родном городе.

Но вернемся к Драконту. Как видим, жестокость его законов была, очевидно, сильно преувеличена аристократической традицией: в VII в. до н. э. знать уже в самом появлении писаных законов, ограничивавших ее всевластие при толковании устного права, видела ситуацию весьма для себя неблагоприятную. Во всяком случае, существенных различий в пенитенциарном праве (пенитенциарное право – раздел права, трактующий о наказаниях) эпохи Драконта и эпохи Демосфена мы не находим: в обоих случаях – достаточно гуманное отношение к убийцам, в обоих же случаях – непримиримая суровость к ворам и другим мелким правонарушителям.

В свидетельстве Аристотеля, цитированном чуть выше, обращает на себя внимание еще одна деталь: в случае собственного признания преступников коллегия Одиннадцати предает их казни без суда. Широко известна была уже современникам приверженность афинян к разного рода тяжбам, в которой на почве демократического полиса находило себе применение извечное агональное, соревновательное начало греческого менталитета[290]. В IV в. до н. э. афинские судебные органы достигли апогея своего могущества, сконцентрировав в своей компетенции важнейшие вопросы общественной жизни. И тем не менее были, как видим, уголовные дела, суду не подлежащие.

Данные судебных речей подтверждают возможность казни сознавшихся «злодеев» без суда. Казнь без суда также допускалась в отношении совершивших некоторые государственные преступления: измену, занятие должности в случае ликвидации демократии, незаконный выпуск на волю заключенных, «обман народа». Последняя категория была чрезвычайно широка и расплывчата, и под нее можно было подвести чуть ли не что угодно; чаще всего имелась в виду ситуация, когда политик, предлагая ту или иную меру, сулил от нее благие последствия, а результаты оказывались противоположными. Так, в 489 г. до н. э. стратег Мильтиад, попросив у народного собрания эскадру кораблей, отправился завоевывать остров Парос, но не преуспел. После этого его судили именно за «обман народа».

Даже хлебных торговцев, как мы видели выше, однажды едва не казнили без суда за спекуляцию. Лисий в одной из речей[291] принципиально допускает возможность казни без суда или – что, по сути, то же – без предоставления ответчику оправдательного слова, не видя в этом ничего экстраординарного.

Огромное значение в уголовном праве имело собственное признание обвиняемого, коль скоро в случае его наличия можно было пренебречь всеми законными формальностями. «Никто из тех, кто признавал у вас свою вину, не был оправдан», – говорит присяжным клиент Демосфена[292]. Может быть, здесь и есть доля преувеличения, но, во всяком случае, рядовой афинянин, судя по всему, был убежден, что преступник, если он хочет быть оправданным, должен лгать, изворачиваться, но уж никак не признавать свою вину; в противном случае он сам подписывал себе приговор.

Явственно вырисовываются очертания правовой концепции, которую принято называть «презумпцией виновности». «Пусть он сам докажет, что не совершил того, в чем я его обвиняю», – говорит Демосфен о богаче Мидии, с которым он судился[293].

Нельзя сказать, чтобы все афиняне были в восторге от подобной практики. Достаточно регулярно мы встречаем у ораторов призывы и противоположного характера – не предрешать исход дела без суда, чтобы не наказать по ошибке невиновного. Характерно, что тот самый Демосфен, который предоставляет Мидию доказывать свою невиновность, в других речах (против Лептина и Аристократа) придерживается совсем иных взглядов, коль скоро в данном конкретном случае ему выгодно занять иную такую позицию. «У всех людей распространен обычай, согласно которому мы делаем добро и некоторым недостойным людям ради тех, кто оказал нам благодеяние. Этот обычай более распространен, чем другой, согласно которому из-за дурных людей лишаются наград такие, кто, по общему мнению, заслужил подобное поощрение»[294]. «Никто не должен именоваться убийцей до того, как будет изобличен в совершении подобного преступления и осужден за него»[295].

Из одной судебной речи Лисия мы узнаем, что целью судебного процесса является, собственно, не установление вины, а «польза людей, чтобы другие, услышав и увидев это, были на будущее время воздержнее»[296]. На первый план выдвигается воспитательное значение суда, а не его функции по выявлению истины.

Оратор в суде мог добиваться наказания за образ мыслей, за намерение, потребовать казни детей обвиняемого, его сподвижников… Во всем этом, конечно, много риторики – но с помощью такого рода риторики в судебном присутствии нагнеталась вполне определенная атмосфера, способствовавшая предвзятой позиции судей. При этом следует оговорить, что в Афинах отсутствовала кассационная инстанция, в которой приговор суда присяжных мог бы быть обжалован[297]. Окончательность, безапелляционность приговора суда воспринимается ораторами чаще как достоинство, чем как недостаток. Демосфен гневно обрушивается на законопроект Тимократа, вводящий некое подобие апелляции по определенной категории дел[298].

В то же время и уже знакомое нам замечание Лисия: «Вы (т. е. судьи) прощаете даже явные преступления», – нельзя считать не соответствующим действительности. Вообще говоря, только в специфических условиях афинского правосознания кажется возможным абсурдный казус, описанный Демосфеном[299]: Андротион, возведя на своего противника Диодора ложное обвинение в убийстве собственного отца, подал в суд… но не на самого Диодора, а на его дядю – за общение с убийцей. Дядя был оправдан, но с современной точки зрения трудно даже представить возможность такого, с позволения сказать, процесса.

* * *

Демосфен в одном месте говорит: «Понимая, что стороны, вступающие в сделку, и свидетели сделки не могут жить вечно, он (Солон) вместо них поставил закон, чтобы тот в справедливом деле заменил свидетелей тем, кто будет их лишен»[300].

Процитированный отрывок привлекает наше внимание еще к одному интересному аспекту древнегреческого правосознания. Закон присутствует в суде присяжных, так сказать, на правах свидетеля; его пункты зачитываются вперемешку с собственно свидетельскими показаниями и мало чем отличаются от них. Безусловно, закон – самый ценный и самый важный свидетель, его «показания» имеют наибольший вес, но все-таки не обязательную силу.

«Ничто не может сравниться по убедительности со звучанием подлинного текста самого закона», – говорит в другом месте тот же Демосфен[301]. Для нас это кажется слишком слабо сказанным. В нашем понимании закон не просто убедителен – он обязателен, самодостаточен и не требует наряду с собой еще каких-то аргументов иного плана. В афинском уголовном процессе, насколько можно судить, такой самодостаточностью закон не обладал. Неслучайно очень часто ораторы приводят текст закона наряду с другими категориями свидетельств, «помимо прочего». Случается, что, не надеясь на абсолютную силу закона, оратор указывает судьям на прецеденты. Не говорим уже о тех случаях, когда законы приводятся просто как примеры или поучения, как очень авторитетные (но опять-таки не безоговорочно авторитетные) тексты. Есть и прямые свидетельства того, что афинский суд при вынесении приговоров не стеснял себя буквой закона.

Такому отношению к нормативным актам способствовали имевшие место в классических Афинах (как и в большинстве других греческих полисов) беспорядок и путаница в своде законов, картину которых ярко рисует Демосфен: «…Образовалось такое количество законов, противоречащих друг другу, что вы (афиняне) давно уже выбираете людей, обязанность которых состоит в определении противоречащих законов. И этому делу уже трудно положить предел: законы уже ничем не отличаются от псефисм, а те законы, которыми следует руководствоваться при составлении псефисм, оказываются позже принятыми, чем сами псефисмы»[302]. Тут нужно пояснить, что, в отличие от закона, имевшего общую силу, псефисма – это постановление по тому или иному конкретному вопросу (как сейчас говорят, подзаконный акт).

Чтобы было понятно, в чем между ними разница, наверное, уместно привести хотя бы по одному примеру одного и другого. Вот начало закона из сводов закона Драконта об убийстве[303] (юридическую лексику, встречающуюся в тексте, разъяснять не будем, поскольку это уведет нас слишком далеко от основной нити изложения): «И если один человек убьет другого неумышленно, он должен уйти в изгнание. Басилеи же должны судить виновного в убийстве… организовавшего его; эфеты же должны расследовать дело. Если у убитого есть отец, брат или сыновья, примириться с убийцей они могут только все в совокупности; в случае несогласия кого-либо из них его мнение должно иметь решающую силу…»

А вот начало псефисмы, принятой после того, как афинский флот подавил восстание в союзном городе Халкиде[304]: «Совет и народ постановили. Фила Антиохида исполняла обязанности пританов, Драконтид был эпистатом, Диогнет внес предложение. Совет и судьи афинян должны дать следующую клятву: я не изгоню халкидян из Халкиды, не разорю этот город, никого из частных лиц не лишу гражданских прав, не приговорю к изгнанию, не арестую, не казню, не отниму имущество ни у кого без суда и без решения народа – афинян. Я не приму решения ни против общины, ни против какого-либо частного лица, не выслушав его предварительно. И если я буду пританом, прибывшее посольство введу в совет и народное собрание по возможности в течение десяти дней. Это я буду соблюдать по отношению к халкидянам, повинующимся народу афинян…» Как видим, в первом случае речь идет о вещах максимально общих, во втором – о максимально конкретных.

Здесь не место говорить о причинах путаницы (в конце концов, подобные ситуации встречаются вплоть до наших дней), но факт остается фактом: были и законы, противоречившие друг другу, и законы с неудобопонятными формулировками. Встречались и случаи, просто не предусмотренные законами, которые судьи разбирали «на основе собственных представлений о справедливости»[305]. Отсюда – очень большая доля произвола в дикастериях (судах), отсюда зачастую и изощренная казуистика ораторов. Лисий прямо говорит: «Долг… справедливого судьи – понимать законы в том смысле, в каком это будет полезно для государства в будущем»[306].

Итак, законы – особый разряд свидетелей, показания которых следует всего лишь принимать во внимание. Это, кстати, ведет к их подспудной персонификации, которую мы неоднократно наблюдаем в тех же судебных речах. Если верить ораторам, законы могут «убить», «признать невиновным», «приказывать», «поступать несправедливо», «заботиться», «преследовать», «назначать наказание», «стоять» рядом с оратором, «хотеть», «искать», «находить», даже выступать в суде в качестве одной из тяжущихся сторон. И наоборот, законы можно «губить», «обижать», «обвинять» и т. п.

А теперь – еще одна цитата, на сей раз из Плутарха: «Он (Солон) позволил всякому гражданину выступать в защиту потерпевшего и требовать наказания преступника… Всякий, кто мог или хотел, имел право жаловаться на преступника и преследовать его судом»[307].

Трудно переоценить данное нововведение Солона; в нем ясно виден шаг к консолидации полиса, к выработке чувства общеполисной солидарности. Однако и здесь Солон (как и в целом ряде других отношений), кажется, очень сильно опередил свое время. Даже в эпоху Лисия и Демосфена, то есть 200–250 лет спустя, идея о том, что каждый желающий может и должен возбуждать судебный процесс по делам, лично его не касающимся, далеко не получила всеобщего распространения. На категорию частных исков это правило вообще не распространялось (а в эту категорию входили, напомним, дела об убийствах). Но и в сфере процессов о государственных преступлениях чересчур охотное участие лица, прямого отношения к рассматриваемому делу не имевшего, общественным мнением отнюдь не приветствовалось. Такой излишне активный гражданин легко мог снискать репутацию сикофанта, а отношение массы граждан к сикофантам, как известно, было крайне отрицательным.

Потому-то в судебных речах и было едва ли не необходимо оговорить причину, по которой истец возбуждает процесс, иными словами – рассказать судьям об истоках своей личной вражды к ответчику. В отдельных случаях истец специально оговаривает, что личная вражда отсутствует, но, понимая, что этим его позиция автоматически ослабляется, старается подобрать иные аргументы для обоснования возбуждения процесса.

Одной из весьма достойных причин начала судебного дела считалась помощь попавшим в беду друзьям и родственникам или, не реже, мщение за них. Афинская пословица, цитируемая Демосфеном, гласила: «Простительно помогать брату»[308]. Иными словами ту же мысль выражает другой оратор, Андокид: «Всякий человек больше дорожит своими родными, чем чужими людьми»[309]. Считалось непорядочным подавать в суд на родных и близких, свидетельствовать против них. Не менее предосудительным было и не вступиться за них, даже, например, путем доноса, ведь, в конце концов, как мы знаем, было принято «врагам делать зло, а друзьям добро».

Обратим внимание на первую часть этой антитезы, в которой, на взгляд нашего современника, сквозит некоторый цинизм. Дурное отношение к врагам, ненависть к ним, мщение им – все это рассматривается ораторами как однозначно позитивная ценность. Приведем лишь несколько характерных пассажей. Лисий: «Люди храбрые должны мстить врагам при жизни»[310]. «Все люди… в раздражении сейчас же стараются отомстить»[311]. Демосфен: «Боюсь, не умерло ли у нашего государства это чувство – ненависть и мщение по отношению к своим обидчикам»[312]. «Разгневанным людям свойственно отвечать злом тем, кто причинил им обиду»[313]. Утверждения о пользе мести и ненависти чрезвычайно многочисленны; даже просто перечислить их здесь нет никакой возможности. Характерно, что часто истец призывает судей возненавидеть ответчика так, как если бы он нанес обиду лично им. В свете вышесказанного неудивительным становится, что суд часто использовался как арена для сведения личных счетов.

Не то чтобы с подобными практиками совсем уж не пытались бороться. Так, Лисий замечает: «Закон не разрешает у вас (речь произносится в Ареопаге) говорить о том, что не относится к делу»[314]. О том, что такой обычай существовал в афинском Ареопаге, известно и из других источников. Однако, насколько можно судить по нескольким сохранившимся речам, произнесенным перед этим почтенным судилищем, даже в нем не столь уж строго следили за тем, чтобы тяжущиеся не допускали в речах отступлений. Что же касается судов присяжных, то здесь и истцу и ответчику была предоставлена полная свобода отклоняться сколь угодно далеко от непосредственного предмета тяжбы.

Анализ такого рода экскурсов в судебных речах приводит к выводу, что значительное большинство их составляют аргументы чисто личностного характера, то есть указания на прошлые прегрешения противника, на отрицательные черты его личности и т. п. (к слову сказать, одновременно часто практиковалось самовосхваление, сопоставление себя и представителей противной стороны – естественно, в свою пользу). Выпады против личности и прошлой жизни оппонента зачастую выливались в грубую брань – псогос (блестящими образчиками такого псогоса являются направленные друг против друга речи Эсхина и Демосфена).

Но нас здесь интересует не псогос, использование которого было, в сущности, искажением принципа, а сам этот принцип – вести речь в суде не о конкретном деле, а о личности. Иногда мы встречаем в речах порицание такого обыкновения, призывы говорить только о деле, оправдания, что приходится прибегать к этому приему, но в целом такие случаи нечасты. Пересказ прошлых дел – как своих, так и противника – составляет почти неотъемлемую часть любой речи. Иногда оратор просит суд наказать обвиняемого сразу за все его дела; иногда, напротив, речь используется как повод для отчета в собственной жизни. Собственно, суд и воспринимается как «проверка» жизни и деятельности.

В чем же причина такого положения вещей? Думается, не только в том, что афинские ораторы были людьми, неразборчивыми в средствах. Напомним отмечавшееся уже чуть выше обстоятельство: в демократических Афинах IV в. до н. э. (да, насколько можно судить, и в полисном мире в целом) приговор суда представлял собой не интерпретацию правовых норм и их приложение к конкретному случаю, а широкое политическое, социальное и этическое суждение о данном индивиде. Судили не деяние – судили человека, гражданина. Отсюда и проистекала необходимость для ответчика давать отчет в своей жизни, а для истца – изобразить его личность в максимально мрачных тонах.

Именно к такому выводу приводит и нас то, что было сказано выше. Приведем еще несколько характерных примеров. Обвиняемого могли оправдать – даже при безусловности его вины – за прошлые заслуги. И, наоборот, считалось, что человек, в прошлом запятнавший себя, не может быть хорошим гражданином, и уже за это его следует наказать, ведь порочные вредны для полиса.

Отнюдь не случайно мы встречаем в речах нападки на родителей и родственников оппонента, инсинуации о его происхождении, а также похвалы собственным предкам. Афинская демократия унаследовала от эпохи аристократического правления веру в наследственность личных качеств[315]. Стоило доказать, что предки противника были порочными людьми, – и гораздо большей становилась вероятность, что таким же является их потомок.

Нередки у ораторов и выпады против друзей и сподвижников оппонента. Замечание Еврипида (из не дошедшей до нас комедии «Феникс»): «На тех похож он, с кем водиться любит»[316] – находится вполне в русле афинских воззрений, в частности, и в свете того, что говорилось выше о необходимости помощи друзьям.

Исследователь греческого права Герхард Тюр окрестил недавно афинский суд присяжных «тупиковой» системой судопроизводства, не способной к дальнейшему развитию, обремененной множеством примитивных, иррациональных черт, от которых она так и не смогла избавиться[317]. Трудно судить, насколько справедлив столь уничтожающий приговор. Во всяком случае несомненно, что ряд особенностей афинской юстиции, если не «примитивных», то кардинально чуждых нашему менталитету, коренится не в деталях судебной организации, а в специфике древнегреческого правосознания, которую мы и попытались кратко продемонстрировать.

Неотчлененность права от этики, отсутствие четкого водораздела между публичной и частной сферами права – все это во многом проистекает из самого феномена полиса, в котором понятия «личность» и «гражданин», по существу, идентичны. Нам часто приходилось цитировать Демосфена. В целом для этого деятеля характерен очень высокий уровень правосознания; под многими его высказываниями без колебаний подписался бы любой из наших современников. Однако там, где оратор мыслит категориями массовой шкалы ценностей (а в судебных речах это неизбежно), мы сталкиваемся с существенно иной по отношению к нам культурой.

«Война – отец всех»

«Война – отец всех, царь всех: одних она объявляет богами, других – людьми, одних творит рабами, других – свободными», – писал философ Гераклит[318]. Чтобы это выражение не казалось несколько странным (как это: «война – отец»?), поясним, что в древнегреческом языке слово полемос– «война» – мужского рода. Кстати, именно от него происходят в современных языках такие, например, термины, как «полемика», «полемический» и т. д. Полемика – по первоначальному своему значению – «военное искусство».

В оригинальном тексте цитаты из Гераклита, перевод которой только что приведен, словоупотребление таково, что она может пониматься даже еще более широко: «Война – отец всего». То есть вообще всего на свете. Аналогичные мысли этот философ высказывает неоднократно: «Должно знать, что война общепринята, что вражда – обычный порядок вещей, и что все возникает через вражду и заимообразно… Гомер, молясь о том, чтобы “вражда сгинула меж богами и меж людьми”, сам того не ведая, накликает проклятье на рождение всех существ»[319].

Эти слова ионийского мыслителя выражают не только его индивидуальные взгляды, но, в сущности, и общегреческое полисное мироощущение. Война представлялась совершенно неотъемлемый элемент нормального образа жизни. Лингвисты справедливо указывают на то, что сами слова «полис» и «полемос» этимологически родственны.

Ничего удивительного тут нет. Выше мы видели, что античные греки считали вражду столь же естественной и необходимой, как и дружбу. Это применительно к отдельно взятой личности. Но, естественно, те же идеи распространялись также и на уровень отношений между государствами. Более того, та же диалектика дружбы и вражды, как представлялось эллинам, пронизывала даже и существование всего космоса. Это хорошо видно из процитированных фрагментов Гераклита, но он – отнюдь не исключение. Вполне закономерно, что именно на древнегреческой почве возникло, например, учение другого выдающегося философа – Эмпедокла, объявлявшего двумя главными миродвижущими силами Любовь (Дружбу) и Вражду (Ненависть, Раздор):

То, Любовью влекомое, сходится все воедино,

То враждою Раздора вновь гонится врозь друг от друга.

Так, поскольку Единство из Многости вечно родится,

А разделеньем Единства опять совершается Многость, —

То возниканье в них есть, но нет в них стойкого века.

Но, поскольку размен сей никак прекратиться не может,

Вечно постольку они, неизменные, движутся в круге[320].

Эти несколько темные и невнятные речения, характерные для авторского стиля Эмпедокла, можно разъяснить следующим образом. В истории космоса принцип Любви и принцип Ненависти преобладают попеременно. В результате мир то становится единым – тем самым прекрасным, упорядоченным Космосом, то распадается на составные элементы, возвращаясь к состоянию Хаоса. И так происходит вечно.

Все такие учения, как выдвинутые Гераклитом и Эмпедоклом, могли возникнуть только в полисных условиях, поскольку любая философская система в той или иной мере отражает реалии действительного бытия. А бытие эллинов войной, враждой, раздором было просто-таки проникнуто.

Если для нас ныне нормальное состояние – это мирная жизнь, а война с присущими ей жестокостями – вопиющее отклонение от нормы, то для античных греков все было как раз наоборот. Нормальным состоянием представлялась именно война – иногда прерываемая нечастыми мирными передышками.

Во многом такой подход характерен для многих, едва ли для всех ранних, традиционных обществ, начиная еще с эпохи первобытности. В таких обществах война – один из видов повседневного труда, наряду с земледелием, скотоводством и пр. Так же, как были сезоны пахоты, посева, жатвы, был и «сезон войны». Он приурочивался обычно к концу лета и началу осени. А почему? Урожай собран, положен в закрома, руки освободились – теперь можно и повоевать, пойти походом на соседей. Это во-первых. А во-вторых: у этих соседей урожай тоже собран, положен в закрома – приходи и бери. Ведь одним из главных мотивов постоянных военных действий было, несомненно, желание захватить добычу; война рассматривалась как выгодное и доходное дело.

Но даже на этом, весьма милитаризованном фоне ранних обществ в целом греческий полисный мир выделялся своей особой военизированностью. Напомним, каждый полис, каким бы маленьким он ни был, являлся абсолютно независимым, суверенным государством. И такими мини-государствами прямо-таки кишела Эллада. Они соприкасались, граничили друг с другом, что тоже давало обильную почву для вооруженных конфликтов. Ведь еще одной важнейшей причиной начала войн были пограничные споры, которые не могли не возникать. Тот или иной кусок плодородной земли на стыке территорий двух полисов становился яблоком раздора, и за него боролись долго и упорно – порой целый век, а то и больше.

Неслучайно войны чаще всего происходили между соседними полисами. «Сосед твой – враг твой» – так можно было бы сформулировать этот принцип. И вполне естественно: соседям всегда есть что делить. Те же Афины значительно чаще в своей истории воевали не с достаточно отдаленной (по греческим меркам) Спартой, а с государствами ближайшими: Эгиной, Мегарами, Фивами…

Всегда приходилось ждать нападения, всегда нужно было быть начеку. И полис оставался не только политической, но и военной организацией. Эти две функции были тесно связаны, не отделялись друг от друга. В частности, твердо считалось, что те граждане, которые вносят наибольший вклад в военные успехи государства, должны и в управлении им играть самую значимую роль.

Собственно, и сам статус гражданина полиса был в норме неразрывно связан со службой в полисном ополчении. Если во многих обществах разных эпох существует особое военное сословие, взявшее на себя бремя охраны государства и за это пользующееся определенными привилегиями (будь то рыцари западноевропейского Средневековья или японские самураи), то в полисной Греции – во всяком случае, в период ее наивысшего развития – такого сословия не было. Точнее, оно совпадало со всем коллективом граждан.

Наиболее ясно это видно на примере Спарты – того эллинского полиса, в жизни которого военизированные начала особенно резко преобладали. Последнее объяснялось тем, что спартанцам приходилось не только охранять свою территорию от вторжения внешнего противника, но постоянно быть наготове на случай восстания «внутренних врагов» – илотов, поэтому спартанские граждане даже в мирное время, в сущности, занимались только военным делом – тренировками, учениями и т. п. От любой другой деятельности они были освобождены. В этом смысле они были, конечно, военным сословием. А все остальные жители спартанского государства не имели гражданского статуса.

Чтобы показать, насколько частым, общераспространенным феноменом была война в эллинском мире, мы просто проиллюстрируем высказанные выше общие положения одним конкретным примером: изложим внешнеполитическую историю Древней Греции на протяжении всего лишь каких-нибудь четырех десятилетий, с 404 до 362 г. до н. э. Ниже мы увидим, что это время – период кризиса в Элладе. Но ведь любой кризис в социокультурноморганизме – результат непропорционально большого развития, так сказать, «доведения до абсурда» – некоторых изначально коренящихся в этом организме тенденций и потенций. То, что в эпоху расцвета могло не обнаруживаться в полной силе, – в эпоху кризиса особенно выпукло выступило на первый план.

Изложение будет кратким, и в нем будут упомянуты лишь основные, наиболее серьезные вооруженные конфликты, сотрясавшие Элладу, а далеко не все. Но даже и при таком выборочном подходе, как увидим, войн окажется более чем достаточно.

* * *

Почти во всех войнах, о которых пойдет речь, одним из главных участников была Спарта. Собственно, войны велись другими греческими государствами именно против Спарты, с целью лишить ее гегемонии, то есть первенствующего положения в греческом мире.

В 404 г. до н. э. Спарта одержала победу над Афинами в Пелопоннесской войне и стала после этого единоличным, неоспоримым гегемоном Эллады. Она давно уже стояла во главе Пелопоннесского союза – крупной коалиции, объединявшей почти все государства юга Греции. Кроме того, теперь под ее контролем оказались и те города, которые ранее входили в Афинскую морскую державу. В начале IV в. до н. э. среди эллинов, пожалуй, не было более могущественного человека, чем спартанский наварх (командующий флотом) Лисандр.

Однако очень скоро большинство полисов осознали, что спартанское владычество ничуть не легче афинского. Политика, которую проводила Спарта в Греции, была совершенно негибкой, опиралась на грубую военную силу. Лисандр, взяв на себя роль некоего самовластного правителя, ликвидировал во многих городах демократическое устройство и передал власть олигархам, прямым спартанским ставленникам. Олигархи опирались на размещенные в полисах спартанские гарнизоны.

Любые проявления непокорности подавлялись. Так, в 400 г. до н. э. войско спартанцев разгромило область Элиду и при этом вторглось даже на территорию священной Олимпии, куда было категорически запрещено входить с оружием в руках. Все это вскоре привело к нарастанию антиспартанских настроений во всей Греции. Недовольство проявляли даже бывшие верные союзники Спарты, такие как Коринф или Фивы.

Резко ухудшились и отношения Спарты с Персией. Персы в свое время помогли Спарте деньгами, тем самым сильно ускорив ее победу над Афинами, и теперь ждали, когда спартанцы начнут «платить по счетам»: передадут, как обещали, под их контроль греческие города Ионии. Но спартанские власти не спешили так поступать: это было бы уж слишком грубым предательством общегреческих интересов, а ведь теперь на Спарте, как вожде-гегемоне, лежала моральная обязанность защищать всех греков от внешних врагов.

С 399 г. до н. э. начались открытые военные действия между Спартой и Персией в Малой Азии. Спартанскими войсками командовали лучшие полководцы – вначале Лисандр, а затем царь Агесилай. Последний достиг значительных успехов на побережье, нанес врагам ряд поражений. Он подумывал уже о том, чтобы перейти в наступление и отобрать у Персии весь Малоазийский полуостров.

Персы, стремясь предотвратить эту опасность, развернули активную антиспартанскую агитацию в полисах Греции, обещая щедрую помощь. Обстановка для интриг против спартанцев была очень благоприятной: греки и без того готовы были восстать против их гегемонии. В конечном счете сложилась мощная, поддерживаемая Персией коалиция, направленная против Спарты. Главную роль в ней играли четыре полиса, из которых Афины и Аргос были давними противниками Спарты, а Коринф и Фивы ранее считались ее надежными союзниками.

В 395 г. до н. э. против Спарты были открыты вооруженные действия, положившие начало так называемой Коринфской войне. В том же году спартанцы потерпели поражение в битве при Галиарте (в Беотии), причем погиб Лисандр. Спартанские власти были вынуждены срочно отозвать из Малой Азии Агесилая с его войском для защиты родины; угроза персидским владениям миновала. Агесилай, прибыв в Грецию, в 394 г. до н. э. с большим трудом выиграл сражение при Коронее (в Беотии).

Однако в том же году афинский полководец Конон во главе персидского флота нанес тяжелое поражение спартанцам в морской битве при Книде. Это лишило Спарту владычества на море. Афиняне воспользовались ослаблением противника и подвергли ревизии условия мира, завершившего Пелопоннесскую войну. Они вновь построили разрушенные по приказу Лисандра «Длинные стены», соединявшие Афины с их портом Пиреем, начали возрождать свои военно-морские силы и даже попытались воссоздать Афинскую морскую державу. В 390–389 гг. до н. э. флот афинян под командованием стратега Фрасибула совершил рейд по греческим городам Малой Азии, ставя их под контроль Афин и взыскивая с них подать.

Тем временем Коринфская война шла с переменным успехом. Она вылилась в череду мелких локальных стычек, в основном в районе Коринфа, на перешейке Истм. Даже объединенной коалиции противников Спарты не удавалось сломить ее могущество. Однако чувствительные удары спартанцам их враги все-таки наносили. Так, в 392 г. до н. э. их отряд был разгромлен на Истме афинским военачальником Ификратом.

С именем этого талантливого полководца связано реформирование афинской армии. Он стал активно привлекать к боевым действиям солдат-наемников. Именно со времени Коринфской войны наемничество получило широкое распространение во внутригреческих, межполисных вооруженных конфликтах; роль ополчения граждан снизилась.

Ификрат создал новый род сухопутных войск. Это были средневооруженные пехотинцы – пелтасты. Вооружение пелтастов включало небольшой кожаный щит в форме полумесяца (пелту), легкий полотняный панцирь, дротик, ударное копье и длинный меч. Отряды пелтастов комплектовались в основном из наемников. Они отличались большей мобильностью и маневренностью, чем фаланга гоплитов. В ряде боевых ситуаций (действия на пересеченной местности, штурм укреплений) пелтасты оттеснили гоплитов на второй план. Именно использование пелтастов позволило Ификрату одержать победу над спартанцами.

Персов пугало возрождение морской мощи и амбиций афинского полиса. К тому же они решили, что Спарта ослаблена достаточно, и вновь склонились на ее сторону. В это время все воюющие стороны были уже готовы пойти на переговоры, но нуждались для этого в посреднике. В роли такого посредника и выступил персидский царь Артаксеркс II.

В 387 г. до н. э. он созвал представителей греческих полисов в своей столице Сузах и фактически продиктовал им условия общего мира, завершавшего Коринфскую войну. Эти условия решительно подтверждали спартанскую гегемонию в Греции. Грекам предписывалось распустить все военно-политические союзы. Это касалось союза, воссозданного Афинами, Беотийского союза во главе с Фивами, да и в целом антиспартанской коалиции. В то же время Пелопоннесский союз под лидерством Спарты фактически сохранялся. Гарантами соблюдения мира выступали персидский царь и его сатрапы. За это под власть персов передавались греческие города Малой Азии, отвоеванные у них в ходе Греко-персидских войн. Ахемениды добились своего.

Мирный договор 387 г. до н. э. получил в науке название Анталкидова мира (по имени Анталкида – главы спартанской делегации на переговорах) или «Царского мира», поскольку главную роль в его заключении сыграл персидский царь. Договор был крайне невыгоден и унизителен для всей Греции. Единственным полисом, который был им удовлетворен, являлась, естественно, Спарта. По большому же счету выиграла от подписания этого мира только Персидская держава.

Итак, владычество Спарты в Греции было восстановлено. Более того, оно приобрело еще более жесткие формы. Теперь спартанцы уже не считались ни с какими нормами законности, сплошь и рядом прибегали для защиты своих интересов к откровенной агрессии.

Так, в 382 г. до н. э. спартанский отряд врасплох захватил крупный полис – Фивы. Там был установлен поддерживавший Спарту олигархический режим; в фиванской цитадели обосновался спартанский гарнизон. В 381 г. до н. э. спартанцы под командованием Агесилая провели карательную экспедицию против города Флиунт (на северо-востоке Пелопоннеса) и подвергли его полному разгрому. Однако гегемония Спарты оказалась недолговечной. Военно-политическая ситуация в Греции очень скоро кардинально изменилась.

* * *

Полисом, который бросил Спарте вызов, на этот раз оказались Фивы. В них недовольство спартанским засильем достигло апогея. В 379 г. до н. э. в Фивах произошел переворот: олигархическое правление свергнуто, установлена демократия, спартанский гарнизон изгнан из города. Во главе государства встал выдающийся государственный деятель и полководец Эпаминонд.

Эпаминонда, пожалуй, следует признать самым крупным в истории Древней Греции мастером военного искусства вплоть до времен Александра Македонского. Он получил прекрасное философское образование, обладал большими познаниями, широким кругозором. И это позволило ему внести ряд принципиальных новшеств в стратегию и тактику гоплитской армии. Кроме того, он имел репутацию абсолютно безупречного гражданина, убежденного патриота, мужественного и принципиального человека.

По инициативе Эпаминонда Фивы восстановили Беотийский союз под своим главенством. Этот союз стал могучей военно-политической силой. Было создано прекрасное гоплитское войско, обученное с применением передовых приемов и не уступавшее спартанскому. У фиванцев впервые появился собственный флот. Теперь они готовы были бороться со спартанцами на равных.

Спарта вначале недооценила всю серьезность угрозы, которую представляли для нее возрожденные Фивы. Она не предприняла сразу же серьезных ответных действий и упустила время, чем дала Беотийскому союзу усилиться. Лишь несколько лет спустя, в 371 г. до н. э., спартанское войско, вознамерившись дать фиванцам решительный «урок», вторглось в Беотию. Однако сражение, состоявшееся у местечка Левктры, имело совершенно неожиданный исход. Спартанцы потерпели одно из самых крупных поражений в своей истории, несмотря на то что они имели значительный численный перевес – 10 тысяч воинов против 6 тысяч у беотийцев.

Командовавший фиванской армией Эпаминонд применил тактику так называемого косого клина, совершенно новую для греческого военного искусства. Он исключительно сильно укрепил левый фланг беотийской фаланги, придав ему огромную глубину – 50 шеренг воинов (обычная глубина фаланги составляла 7–8 шеренг), при этом составив его из наиболее боеспособных подразделений, в числе которых был элитный «священный отряд»: он комплектовался из отборных воинов, а возглавлял его лучший друг Эпаминонда – Пелопид. Новаторство Эпаминонда заключалось не только в том, что он усилил один из флангов фаланги, но и в том, что этот фланг был левым: обычно в древнегреческих армиях основная наступательная задача возлагалась, наоборот, на правый фланг.

Спартанцы же по традиции построили свою фалангу в форме вытянутого прямоугольника. В ходе сражения мощный «клин» фиванской армии нанес страшный удар по правому флангу Пелопоннесского союза и обратил его в бегство. Противник был наголову разгромлен; погиб даже их командующий – спартанский царь Клеомброт. А общее количество павших с их стороны достигало тысячи человек. Среди фиванцев жертв почти не было.

Именно битва при Левктрах создала Эпаминонду репутацию гениального полководца. Она и поныне считается одним из лучших образцов древнегреческого военного искусства.

Историческое значение битвы при Левктрах заключалось в том, что она окончательно развеяла миф о непобедимости спартанских сухопутных сил, а главное – в корне изменила всю военно-политическую ситуацию в Греции. Спартанская гегемония окончилась. Появился новый полис-гегемон: от Спарты эта роль перешла к Фивам.

Фиванцы, воодушевленные победой, сами перешли в наступление. На протяжении 460‐х гг. до н. э. мощное войско Беотийского союза, доходившее временами до 60 тысяч, неоднократно вторгалось на территорию Пелопоннеса и наносило спартанцам поражение за поражением. Командовал беотийской армией почти всегда Эпаминонд.

В новых условиях Пелопоннесский союз фактически распался. В частности, из него вышли полисы области Аркадии, которые ранее обеспечивали значительную часть союзных вооруженных сил. Они создали новое политическое объединение – Аркадский союз, враждебный Спарте и дружественный Фивам. В юго-западной части Аркадии по инициативе Эпаминонда была основана столица союза – Мегалополь («большой город»). Тяжелейшей утратой для спартанцев стала потеря Мессении. Эта область была завоевана ими еще несколько веков назад, а теперь в результате походов беотийцев объявлена независимой. В результате спартанский полис сразу вдвое уменьшился по территории.

Фиванцы вторгались даже непосредственно на территорию Лаконики – области, составлявшей ядро Спартанского государства. В 369 г. до н. э., впервые за несколько столетий, неприятельское войско находилось вблизи самого города Спарты, на другом берегу речки Еврот. Спарта не имела оборонительных стен, и над ней нависла серьезнейшая угроза. От захвата и полного разгрома город спасло лишь чудо: Еврот сильно разлился из-за дождей, и армия Эпаминонда не смогла перейти через него. По другой версии, фиванский командующий рыцарственно пощадил обреченного противника, находившегося в слишком уж неравных условиях. В другой раз (в 362 г. до н. э.) беотийский отряд ворвался уже на окраины Спарты; но, к счастью для спартанцев, он оказался небольшим и был оттеснен жителями.

Положение Спарты резко ухудшалось. Вместо союзников ее теперь отовсюду окружали враги. Даже полководческий и дипломатический талант царя Агесилая не смог предотвратить катастрофы.

Спартанский царь Агесилай II Великий – один из самых выдающихся и ярких деятелей военной истории Древней Греции. На протяжении 40 лет (400–360 гг. до н. э.) он занимал один из двух престолов Спарты. Агесилай имел репутацию замечательного полководца. Он отличился в войне против персов в Малой Азии в начале IV в. до н. э., в Коринфской войне. А в годы столкновения с Фивами несколько раз предотвращал захват Спарты врагами. Однако остановить или хотя бы замедлить процесс ослабления Спарты, утраты ею гегемонии в Греции даже Агесилаю было не под силу. Парадоксальный факт: окончил свои дни Агесилай, уже глубокий старик, наемником на службе у египетского фараона.

Афины еще в 378 г. до н. э. сумели создать под своим главенством так называемый Второй Афинский морской союз – довольно крупное объединение полисов бассейна Эгейского моря. Но теперь афинян чрезвычайно беспокоило резкое возвышение Фив. Правда, вначале они оказали поддержку демократическому перевороту в Фиванском государстве. Но впоследствии, опасаясь возникшей на их рубежах мощной силы, они переменили позицию и начали выступать против Фив на стороне Спарты. Да и сама Спарта даже после нанесенных ей поражений была еще сильна, и окончательно уничтожить ее Эпаминонду не удалось.

Последним актом спартано-фиванского противостояния стало крупное сражение при Мантинее в 362 г. до н. э. Беотийскому войску Эпаминонда противостояло спартанское ополчение, подкрепленное отрядами из Афин и некоторых других полисов. Битва проходила долго, довольно хаотично и очень тяжело для обеих сторон. Она окончилась «вничью»: ни спартанцы, ни фиванцы после нее не признали поражения. Именно в этом бою погиб «архитектор» фиванских побед – великий Эпаминонд.

Историк Ксенофонт так описывает последствия сражения при Мантинее: «Эти события привели… к последствиям, прямо противоположным тем, которые ожидались всеми людьми. Здесь собралась вместе почти вся Греция и выступила с оружием в руках друг против друга; все ожидали, что если произойдет сражение, то те, которые победят, получат в свои руки власть над Грецией, а побежденные подчинятся им. Однако по воле божества случилось так, что обе стороны, как победители, поставили трофей и ни те ни другие не в силах были воспрепятствовать противникам сделать это; обе стороны, как победители, выдали противникам трупы, заключив для этого перемирие, и обе же стороны, как побежденные, согласились на это. Далее, обе стороны утверждали, что они победили, и тем не менее ни одна из сторон не приобрела после этой битвы ни нового города, ни лишней территории или власти по сравнению с тем, что она имела до этого боя. Это сражение внесло еще большую путаницу и замешательство в дела Греции, чем было прежде»[321].

Каковы же были результаты противостояния? Гегемония Спарты осталась в прошлом. Но и Фивы, истощенные чрезмерным напряжением сил, в значительной мере утратили свое влияние. Они по-прежнему оставались сильным полисом, но не могли уже реально быть гегемоном всех греков. Опустевшую позицию гегемона снова попытались занять Афины. Но уже вскоре, в ходе так называемой Союзнической войны (357–355 гг. до н. э.), Второй Афинский морской союз почти полностью распался.

Итак, к середине IV в. до н. э. полностью выявилась несостоятельность притязаний какого-нибудь одного полиса (Спарты, Фив, Афин) на гегемонию в Греции. Если для периода Пелопоннесской войны было характерно «биполярное» мироустройство, а для последующих нескольких десятилетий – система с одним центром силы, то теперь можно было говорить о «полицентризме». Эллада превратилась в скопище крупных и мелких государств, почти постоянно воюющих друг с другом. Военно-политическая ситуация значительно усложнилась, в ней нарастал хаос.

По сути дела, происходил распад всей системы межполисных отношений. Претензии крупнейших полисов на гегемонию в Греции потерпели крах. Практически каждый, даже самый маленький полис всеми силами держался за независимость, и в результате все эти государства истощали себя и друг друга непрерывными вооруженными конфликтами, в хитросплетении которых подчас даже специалисту-историку непросто разобраться. Такое положение было на руку только Персии – давнему врагу греков. Иными словами, трудно сказать, чего больше принесло крушение спартанской гегемонии – положительных или отрицательных последствий.

* * *

В предыдущем изложении неоднократно упоминался Эпаминонд. Думается, на личности и деятельности этого знаменитого полководца и политика стоит остановиться подробнее. Он того заслуживает – и не в последнюю очередь потому, что почти в любом изложении античной истории он несправедливо остается в тени. Трудно сказать, по какой причине, но ныне мало кто даже из образованных людей слышал его имя, в то время как о Мильтиаде, Фемистокле, Алкивиаде знают многие. А между тем Эпаминонд – фигура не меньшего масштаба.

Тут можно заметить, что почти все знаменитые греки классической эпохи, отличившиеся на политическом и военном поприщах, – либо афиняне, либо спартанцы. Исключений очень немного, и самым значимым среди них, безусловно, является как раз выдающийся фиванский государственный деятель и полководец Эпаминонд, которого Цицерон называет «едва ли не величайшим героем всей Греции»[322]. Это была фигура воистину грандиозная, появившаяся в период кризиса греческого полисного мира, но как бы напомнившая современникам о лучших временах.

Эпаминонд был исключительно одаренным человеком. Особенно блистал он на полях сражений. Повторим: пожалуй, можно сказать, что он был самым крупным представителем античного военного искусства вплоть до времен Александра Македонского. В то же время абсолютно безупречной была его репутация как человека и гражданина. Если по своим талантам он не уступал Фемистоклу и Алкивиаду, то по нравственным качествам с ним мог сравниться разве что Аристид. Великий фиванец был в полном смысле слова «рыцарем без страха и упрека».

Судьба оказалась к Эпаминонду благосклонной. Он уже при жизни пользовался заслуженной славой спасителя отечества и освободителя Эллады, мстителя за обиженных, человека, в корне изменившего всю политическую ситуацию в греческом мире.

К сожалению, биография Эпаминонда известна довольно плохо – в первую очередь потому, что не сохранилось его жизнеописание, написанное Плутархом. Будущий герой родился около 410 г. до н. э. в очень знатной, но обедневшей семье. Он получил прекрасное образование, серьезно интересовался философией, особенно пифагорейской.

Молодость Эпаминонда пришлась на довольно тяжелые и мрачные для Греции времена. Как мы знаем, это был период спартанского господства после Пелопоннесской войны. Полис-гегемон безапелляционно диктовал свою волю остальным государствам Греции. Под его пятой находились и сильные Фивы: в 382 г. до н. э. на их акрополе был размещен гарнизон спартанцев, в городе утвердился проспартанский олигархический режим.

В те годы Эпаминонд сознательно не занимался политикой, не видя для этого реальной возможности в годину порабощения родины. Он жил жизнью частного человека, предавался интеллектуальным занятиям. Тем не менее он пользовался любой возможностью, чтобы пробудить в согражданах патриотизм, стремление освободиться, уверенность в собственных силах. Так, он советовал фиванским юношам во время общепринятых в греческих полисах регулярных спортивных тренировок почаще вызывать на состязание в борьбе спартанских солдат. Нередко фиванцы побеждали в этих поединках. И убеждались: если каждый из них в отдельности не слабее спартанца, то почему они все вместе взятые должны бояться спартанского войска?

Нужно сказать, что Эпаминонд, как типичный представитель крестьянской «беотийской цивилизации», с некоторым пренебрежением относился к атлетическим упражнениям как таковым, не считал их самоцелью и полагал, что они могут быть полезными только как способ подготовки к воинской службе.

В 379 г. до н. э. в Фивах произошел демократический переворот. Правящие олигархи были свергнуты, власть взяло в свои руки народное собрание. Выступление демократов возглавил лучший друг Эпаминонда – Пелопид. Сам Эпаминонд не участвовал в перевороте, поскольку считал внутриполисные конфликты, гражданские войны безнравственными в принципе. Однако немедленно после изменения политической системы он, призванный согражданами к власти, занял лидирующее положение в полисе и сохранял его вплоть до конца жизни.

Спартанский гарнизон на фиванском акрополе был осажден и вскоре вынужден покинуть город. По инициативе Эпаминонда был восстановлен Беотийский союз, существовавший издавна, но незадолго до того распущенный по приказу спартанцев. Он являлся мощным военно-политическим объединением всех полисов Беотии во главе с Фивами, построенный на ярко выраженных централизованных началах. Во главе союза стояли семь выборных сроком на год высших должностных лиц – беотархов; четыре из них представляли Фивы и только три – все остальные беотийские города. Беотархи руководили всей политической жизнью союза, и они же возглавляли его военные операции. Эпаминонд неоднократно избирался одним из беотархов.

Беотия – богатая, плодородная и густонаселенная область – после объединения была в потенциале очень значительной силой греческого мира. Но на первых порах Эпаминонд не торопился бросать открытый вызов Спарте: он копил силы. За несколько лет была сформирована очень мощная армия, обученная с применением передовых приемов военного искусства. Спартанские же власти несколько упустили из виду резкое усиление Фив и спохватились слишком поздно.

Наконец Эпаминонд почувствовал, что фиванцы готовы бороться со спартанцами на равных. В 371 г. до н. э., возглавляя фиванскую делегацию на общегреческом конгрессе в Спарте, он решительно выступил против спартанской гегемонии – и это в то время, когда остальные эллины не смели даже слова сказать против нее. Пламенная речь Эпаминонда привлекла всеобщие симпатии. Он потребовал от спартанцев ни более ни менее как предоставления свободы Мессении, завоеванной ими уже несколько веков назад.

Спартанские власти, потрясенные подобной дерзостью, тут же разорвали дипломатические отношения с Фивами. А уже вскоре войско Пелопоннесского союза выступило на Беотию. Но мы уже знаем, чем это закончилось: роковой битвой при Левктрах.

Строя в этом сражении фиванскую фалангу «косым клином» и особенно усиливая, вопреки сложившимся традициям, ее левый фланг, Эпаминонд, по мнению выдающегося французского ученого Пьера Видаль-Накэ, руководствовался своими познаниями в области пифагорейской философии[323], ведь именно в этой древнегреческой философской школе при осмыслении бытия особое внимание уделялось так называемым парам противоположностей: правое – левое, верх – низ, свет – тьма, чет – нечет и т. п. Как бы то ни было, его тактика увенчалась самым полным успехом, какой только можно представить.

Добившись установления в Элладе фиванской гегемонии, именно Эпаминонд после этого едва ли не ежегодно водил войска беотийцев на Пелопоннес. А спартанский полис терпел поражение за поражением.

На протяжении 460‐х гг. до н. э. произошло несколько эпизодов, хорошо характеризующих личность Эпаминонда. Должность беотарха позволялось занимать ровно год, ни днем больше. Но однажды Эпаминонд не вернулся с войском из Пелопоннеса к сроку сложения полномочий и задержался на полуострове на четыре месяца, поскольку военные действия шли уж очень успешно и прерывать их было нецелесообразно. Когда же он с победой вернулся, его привлекли к суду за нарушение закона. Эпаминонд не отрицал своей вины, сказал, что готов даже на смертную казнь, но, по словам Плутарха, добавил: «Если вы меня казните, то на могильной плите напишите ваш приговор, чтобы эллины знали: это против воли фиванцев Эпаминонд заставил их выжечь Лаконику, 500 лет никем не жженную, отстроить Мессену (столицу Мессении. – И.С.), 230 лет как разрушенную, собрать и объединить Аркадию, а для всех эллинов добиться независимости»[324]. Он, конечно, был оправдан.

Однако, поскольку он не успел к выборам беотархов, на следующий год ему пришлось участвовать в очередном походе в качестве рядового гоплита. Но, когда фиванцы были окружены в теснине, командиры беотийцев обратились к нему за помощью. Эпаминонд временно принял на себя командование и вывел войско из затруднительного положения.

Погиб он, как упоминалось выше, в сражении при Мантинее в 362 г. до н. э. Об обстоятельствах его кончины различные историки повествуют по-разному. Ксенофонт – современник событий и потому наиболее достоверный в данном случае автор – просто говорит, что «Эпаминонд пал в бою»[325]. А вот писатели более поздние обставляют его последние минуты разного рода красивыми подробностями. Корнелий Непот: «Он упал, пораженный издали дротом… Эпаминонд, понимавший, что рана его смертельна и что он умрет тотчас, как выдернет из тела застрявший в нем наконечник дрота, терпел до той поры, пока ему не сообщили о победе беотян. Услышав весть, он сказал: “Вовремя пришел мне конец – умираю непобедимым”, – и, выдернув вслед за тем дрот, тотчас испустил дух»[326]. Плутарх: «В последней битве, раненный и вынесенный с поля, он позвал Даифанта, потом Иолая, но ему сказали, что они убиты; тогда он велел заключить с неприятелем мир, потому что больше в Фивах полководцев нет. И слова его подтвердились – так хорошо он знал своих сограждан»[327].

Пожалуй, все эти детали даже слишком красивы, чтобы быть истинными. К тому же, как видим, между версиями двух авторов – полное противоречие. Особенные подозрения вызывает рассказ Непота. Он исходит из того, что фиванцы Мантинейскую битву выиграли, а это, как мы видели, не так: она окончилась «вничью». Вообще в Античности было принято, сочиняя биографии великих людей, приписывать им разного рода эффектные предсмертные слова, не очень считаясь с тем, насколько они соответствуют действительности[328].

Эпаминонд, по сообщениям греческих и римских авторов, посвятил отечеству всю свою жизнь без остатка. Не имел даже семьи, на вопросы любопытных отвечая: «Мои дети – это мои победы»[329]. Жил небогато и был совершенно бескорыстным. Как-то от персидского царя ему была прислана крупная сумма денег, но он не принял дара, сказав: «Если царь хочет полезного Фивам, то я и бесплатно буду его другом, а если нет – то врагом»[330]. Пожалуй, эти слова могут послужить лучшей характеристикой Эпаминонда.

Кризис полиса – кризис ценностей

На нескольких предыдущих страницах речь шла о событиях IV в. до н. э. В целом это было время не вполне обычное для греческого мира; его часто – и справедливо – называют эпохой кризиса классического полиса.

Как мы видели на протяжении книги, все основные элементы древнегреческого менталитета, картины мира, системы ценностей и представлений были обусловлены полисным типом социально-политической системы. И вполне закономерно, что, когда классический полис оказался ввергнут в общий кризис, это неизбежно повело к кризису и в духовной жизни общества.

Кризис классического полиса достиг всей полноты своих проявлений в течение IV в. до н. э. Но начался он в конце предыдущего столетия, в период Пелопоннесской войны. Многолетний и кровопролитный вооруженный конфликт стал мощнейшим катализатором разложения традиционных ценностей. Лучше, чем кто-либо, это описал современник и очевидец происходящего – великий афинский историк Фукидид. Некоторые страницы его труда просто-таки дышат гневом и горечью по поводу этического состояния греческих полисов.

«Сломленные несчастьем, люди, не зная, что им делать, теряли уважение к божеским и человеческим законам. В Афинах все больше начало распространяться беззаконие. Поступки, которые раньше совершались лишь тайком, теперь творились с бесстыдной откровенностью. Все ринулись к чувственным наслаждениям, полагая, что и жизнь и богатство одинаково преходящи. Жертвовать собою ради прекрасной цели никто уже не желал, так как не знал, не умрет ли, прежде чем успеет достичь ее. Ни страх перед богами, ни закон человеческий не могли больше удержать людей от преступлений, так как они видели, что все погибают одинаково и поэтому безразлично, почитать ли богов или нет…»[331]

«До такой неистовой жестокости дошла эта междоусобная борьба. Она произвела ужасное впечатление, особенно потому, что подобное ожесточение проявилось впервые… Вследствие внутренних раздоров на города обрушилось множество тяжких бедствий, которые, конечно, возникали и прежде и всегда будут в большей или меньшей степени возникать, пока человеческая природа останется неизменной, различаясь лишь по своему характеру в зависимости от обстоятельств. Действительно, во время мира и процветания как государство, так и частные лица в своих поступках руководятся лучшими мотивами, потому что не связаны условиями, лишающими их свободы действий. Напротив, война, учитель насилия, лишив людей привычного жизненного уклада, соответственным образом настраивает помыслы и устремления большинства людей и в повседневной жизни. Изменилось даже привычное значение слов в оценке человеческих действий. Безрассудная отвага, например, считалась храбростью, готовой на жертвы ради друзей, благоразумная осмотрительность – замаскированной трусостью, умеренность – личиной малодушия, всестороннее обсуждение – совершенной бездеятельностью. Безудержная вспыльчивость признавалась подлинным достоинством мужа. Забота о безопасности была лишь благовидным предлогом, чтобы уклониться от действия. Человек, поносящий других и вечно всем недовольный, пользовался доверием, а его противник, напротив, вызывал подозрения. Удачливый и хитрый интриган считался проницательным, а распознавший заранее его планы – еще более ловким…

Политические узы оказывались крепче кровных связей, потому что члены гетерий скорее шли очертя голову на любое опасное дело. Ведь подобные организации отнюдь не были направлены ко благу общества в рамках, установленных законами, но противозаконно служили лишь для распространения собственного влияния в своекорыстных целях. Взаимная верность таких людей поддерживалась не соблюдением божеских законов, а, скорее, была основана на совместном их попирании… Отомстить за обиду ставилось выше, чем избегнуть обиды. Взаимные клятвы, даваемые для примирения, обе стороны признавали лишь средством для того, чтобы выиграть время в трудном положении, и считали себя связанными ими лишь до тех пор, пока не соберутся с силами для новой борьбы…

Причина всех этих зол – жажда власти, коренящаяся в алчности и честолюбии. Отсюда проистекает и жгучая страсть к соперничеству, когда люди предаются спорам и раздорам. Действительно, у главарей обеих городских группировок (имеются в виду группировки демократическая и олигархическая. – И.С.) на устах красивые слова: «равноправие для всех» или «умеренная аристократия». Они утверждают, что борются за благо государства, в действительности же ведут лишь борьбу между собой за господство. Всячески стараясь при этом одолеть друг друга, они совершали низкие преступления, но в своей мстительности они заходили еще дальше, руководствуясь при этом не справедливостью или благом государства, а лишь выгодой той или иной группировки. Достигнув власти путем нечестного голосования или насилием, они готовы в каждый момент утолить свою ненависть к противникам. Благочестие и страх перед богами были лишь пустым звуком, и те, кто совершал под прикрытием громких фраз какие-либо бесчестные деяния, слыли даже более доблестными… Все были твердо убеждены лишь в том, что всеобщей безопасности нет и поэтому каждый должен заботиться о своей собственной безопасности и не доверять другим»[332].

Тому же подрыву традиционного мировоззрения способствовали не только реалии военного времени, но и чисто интеллектуальный процесс – философское движение софистов, начавшееся несколько раньше Пелопоннесской войны, а в ее период достигшее апогея. Эти мыслители (Протагор, Горгий, Продик и др.) проповедовали релятивизм, субъективизм, скептицизм: учили, что все относительно, а абсолютной, общей для всех истины просто не существует. Деятельность софистов, имевших широкую популярность в образованных слоях общества, безусловно, разрушительным образом действовала на общепринятую шкалу ценностей. Под ее влиянием внедрялось скептическое отношение к религиозным верованиям, к законам и обычаям полиса. Каждый становился сам себе законом…

Все описанные здесь процессы после Пелопоннесской войны не исчезли, а продолжали развиваться, загоняя полисный менталитет в тупик. Налицо, прежде всего, кризис коллективистских элементов мировоззрения, утрата гражданской солидарности. На смену общеполисным установкам пришли узкогрупповые; гораздо больше, чем раньше, стали значить интересы, а не ценности.

* * *

Однако означал ли упадок коллективизма, что больше простора появлялось для роста индивидуального, личностного начала? На первый взгляд, вроде бы так оно и есть. Однако стоит пристальнее всмотреться в греческий мир IV в. до н. э., и становится заметно, что развитие действительно яркой, творческой личности тоже приостановилось. Достаточно сравнить видных политиков эпохи расцвета полиса и эпохи его кризиса. Греция V в. до н. э. породила целую плеяду выдающихся государственных деятелей – Мильтиада и Фемистокла, Аристида и Кимона, Перикла и Алкивиада… А что можно сказать в данной связи о следующем столетии? Картина несравненно бледнее. Самый крупный из политиков этого времени, несомненно, Демосфен. Но даже и для него сравнение с любым из вышеперечисленных лиц оказывается довольно-таки невыгодным.

Наступила «эпоха профессионалов», возросла специализация. Политик перестал быть универсальным знатоком всех аспектов своего ремесла. Если Перикл был одновременно и выдающимся оратором, и опытным финансистом, и видным полководцем, то уже Демосфен, занимаясь чисто «штатской» деятельностью, не имел представления о тонкостях военного дела. А современные ему стратеги, напротив, не участвовали, как правило, в гражданской политике. Соответственно, их имена – Хабрий, Тимофей, Харет и др. – известны ныне только ученым.

Личность стала какой-то неполной, ведь, как говаривал еще Козьма Прутков, узкий специалист подобен флюсу: полнота его одностороння. Усугублявшаяся профессионализация говорила о распаде некогда целостного мировосприятия.

Очевидно, диалектика полисной цивилизации, в которой сосуществовали и противоборствовали коллективистское и индивидуалистическое начала, вела к тому, что подрыв первого из этих начал ударял и по второму. Два «полюса» эллинского бытия не могли существовать один без другого.

В эпоху кризиса, когда идеал и реальная жизнь все сильнее отрывались друг от друга, появились разнообразные способы «бегства от действительности». Одним из таких способов стал уход в своеобразную корпорацию утонченных интеллектуалов – философскую школу. Такие школы, действовавшие на постоянной основе, впервые появились в Афинах именно в IV в. до н. э. Среди них – Академия Платона, Ликей Аристотеля и ряд второстепенных (киническая, гедонистическая школа и др.).

В одних из школ коллективистская, полисная проблематика уже начисто отбрасывалась; в их рамках разрабатывались только вопросы, связанные с индивидом и формами его поведения. Так, гедонисты во главе с Аристиппом признавали высшим благом удовольствие (греч. гедоне), оправдывали и возводили в абсолют стремление людей к наслаждениям. Кстати, это выглядит особенно парадоксальным в связи с тем, что Аристипп считал своим учителем Сократа – этого «босоногого мудреца», неприхотливого во всем и вовсе не жаждавшего чувственных утех. В данном смысле к его образу жизни значительно более приближались киники: Антисфен, тоже слушатель Сократа, и ученик Антисфена – скандально знаменитый Диоген, живший в большой глиняной бочке. Учение киников было прямо противоположным взглядам гедонистов: они, наоборот, призывали в чем только возможно ограничивать потребности, во всем обходиться минимумом возможного.

Название этой школы происходит от корня греческого слова, обозначавшего собаку (вспомним о современной профессии «кинолог», в которой слышится тот же самый корень). Насколько можно судить, дело обстояло так. Критики Антисфена и Диогена осуждающе говорили им: «Живете как собаки – спите где попало, питаетесь чуть ли не отбросами…» А те с вызовом приняли обидное прозвище и стали сами себя так именовать.

Вообще киники порой уж слишком бравировали своим подчеркнутым презрением ко всем и всяческим общественным приличиям. Так, один из их видных представителей, Кратет, со своей женой Гиппархией, последовательницей того же учения, вполне могли заняться сексом на городской площади, на виду у сограждан. Неслучайно впоследствии сам термин «киник» – в латинской транскрипции «циник» – получил совсем иной смысл.

Впрочем, в других философских школах (особенно в Академии и Ликее) общественно-политические темы оставались в центре исследований. Но изучали их скорее как самоцель, а не для применения к реальным ситуациям. Платон и Аристотель составляли утопические проекты идеального государства, которые не могли быть реализованы в тогдашних условиях. Да, пожалуй, такие проекты были и в принципе нереализуемы, и их авторы, скорее всего, это понимали. Платон в молодости еще ездил на Сицилию и пытался обратить тамошних тиранов в «идеальных правителей», которые бы по возможности воплощали в жизнь его программы. Но у него ничего не получилось, и под конец жизни он фактически замкнулся в стенах своей Академии. Аристотель, с одной стороны, тоже изложил свое видение идеального полиса, а с другой – близко общался с «сильными мира сего», в том числе с Александром Македонским. Но этому последнему философ предлагал для практического воплощения отнюдь не свои «идеальные» модели, а гораздо более оппортунистические решения.

Теоретическая мысль отделилась от практической политики. По отношению к современной им полисной демократии крупнейшие философы IV в. до н. э. занимали позицию неприятия, отвергали не какие-нибудь отдельные недостатки этой системы, а всю ее как целое. Для тех же Платона и Аристотеля демократия, безусловно, числится среди «неправильных», «искаженных», «отклоняющихся» форм правления. Платон ниже демократии ставит только тиранию; Аристотель менее строг и полагает, что олигархия тоже может быть хуже демократии. Но оба согласны в том, что значительно выше на шкале государственных устройств стоят легитимная монархия и аристократия («власть лучших» в нравственном смысле, в отличие от олигархии – «правления немногих» вне зависимости от моральных достоинств этих немногих).

В противовес полисному патриотизму в кругу некоторых философов родилось понятие космополитизма. Первым назвал себя космополитом («гражданином мира») тот же киник Диоген, действительно с легкостью перебиравшийся из города в город, поскольку он, в сущности, ни к чему не был привязан, не имел ни имущества, ни семьи, ни гражданства.

Другим способом «бегства от действительности», распространенным уже не в образованных слоях, а в «низах» общества, стало распространение нетрадиционных религиозных культов и идей. В этих новых верованиях рационализм окончательно уступил место иррационализму и мистицизму, порой грубому. Среди простонародья процветали магия, колдовство. В греческий пантеон нашли дорогу ближневосточные боги (Адонис из Финикии, Бендида из Фракии и др.), почитание которых отличалось экстатическим, исступленным характером. Женщины, которых было особенно много среди приверженцев культов этих божеств, во время праздников в их честь рвали на себе одежду и волосы, до крови царапали ногтями щеки, дико вопили…

Начали уже встречаться совершенно чуждые классической греческой религии факты прижизненного обожествления людей – видных правителей и полководцев. Первый случай такого рода – божественные почести, которые многие греческие полисы оказывали спартанскому наварху Лисандру в начале IV в. до н. э. Этому мрачному, жестокому человеку при жизни воздвигали статуи, в его честь учреждали праздники, сочиняли гимны… Ничего подобного эллинский мир до того не знал. В эпоху Лисандра такое возвеличение конкретного индивида выглядело чем-то уникальным и беспрецедентным, а уже несколько десятилетий спустя, со времен Александра Македонского, стало нормой.

Расскажем здесь об одном любопытном эпизоде. После смерти Александра Македонского его полководцы (диадохи) несколько десятилетий воевали друг с другом за наследие покорителя полумира. В 307 г. до н. э. один из диадохов, Деметрий Полиоркет, вступил в Афины, отбив их у своего соперника Кассандра. Деметрий созвал народное собрание и объявил о восстановлении афинской демократии. Безусловно, в новых исторических условиях эта «возрожденная демократия» могла быть лишь фикцией реального народовластия.

Тем не менее афиняне в награду за свое «освобождение» оказали Деметрию невиданные почести. Официальным решением демоса его провозгласили живым богом. Для жительства ему определили Парфенон: ведь не может же бог поселиться в обычном доме или даже во дворце! В главном храме Афин Деметрий, отличавшийся свободой нравов, устраивал пьяные кутежи с гетерами. В его честь установили культ и празднества, учредили жрецов «бога Деметрия», обращались к нему с запросами по любому делу, как к оракулу… Невозможно даже и представить себе что-то подобное в эпоху расцвета полиса.

Вот фрагмент из гимна в честь Деметрия, написанного поэтом Гермоклом и распевавшегося афинянами:

О, здравствуй, отпрыск Посейдона мощного,

Здравствуй, сын Киприды!

Иные боги далеко находятся,

К ним мольбы напрасны,

И нет их здесь, не внемлет ни один из них,

Ты – стоишь пред нами

Не каменный, не деревянный, но живой!

Молимся мы тебе:

О милосерднейший, дай поскорей нам мир,

Всемогущ ты ныне![333]

Налицо все признаки чистейшего низкопоклонства. Но при первом же поражении Деметрия в битве с врагами афиняне закрыли перед ним ворота и не пустили в город. «Проигравший бог», «бог-неудачник» был им не нужен. А еще через несколько лет македонскому полководцу удалось вновь усилиться и взять Афины. И опять ему были декретированы божественные почести…

Таким образом, на всех уровнях мировоззрения, от политической мысли до религии, проявлялись кризисные процессы. Они говорили о том, что полисный менталитет исчерпал себя вместе с полисной цивилизацией и теперь уступал место иной системе ценностей, характерной для мира эллинистических монархий.

Эллины и варвары, или «Похищение Европы»

Насколько можно судить, есть еще одна – не всегда замечаемая – причина кризиса древнегреческой цивилизации. На ней тоже необходимо остановиться, причем подойти к этому вопросу придется издалека.

В архаический период культура эллинов развивалась столь бурно и интенсивно не в последнюю очередь потому, что ей была свойственна большая открытость – способность впитывать в себя и творчески синтезировать достижения, сделанные другими народами. Но в какой-то момент все изменилось.

«Запад есть Запад, Восток есть Восток, не встретиться им никогда…» Чеканные строки Редьярда Киплинга памятны, наверное, каждому. И все понимают, что противопоставление Запада и Востока проводится поэтом не в географическом, а в цивилизационном смысле. Перед нами – концепция, которая в настолько колоссальной степени определяла собой всю мировую историю на протяжении многих веков, что стала в результате одним из наиболее устойчивых архетипов картины мира, во всяком случае, европейского человека. Представление о «Западе» и «Востоке», находящихся в извечной вражде, зачастую само уже кажется «извечным», существовавшим всегда. Однако же у этого представления есть конкретные время и место возникновения: V в. до н. э., Греция.

Хорошо известно, что для грека классического периода все люди четко делились на «эллинов» и «варваров», причем под последними понимались все не-греки, все остальные этносы мира, будь то финикийцы или египтяне, обладавшие высокой культурой (намного более древней, чем культура самих греков!), или же какие-нибудь скифы или фракийцы, которые еще даже не успели создать собственной государственности. Впрочем, чаще всего под «варварами» понимали все-таки народы Востока, что вполне естественно, поскольку контакты именно с этим регионом были у греческого мира особенно ранними и активными.

Слово варвар (в оригинальном произношении – барбарос) появляется в древнегреческом языке довольно рано. У Гомера – наиболее раннего античного автора – самого этого слова как такового еще нет, но встречается производное от него прилагательное барбарофонос (на русский его приходится переводить описательно – выражением «говорящий по-варварски»), применительно к карийцам, народу, обитавшему на юго-западе Малой Азии[334]. Собственно существительное «варвар» начинает интенсивно появляться у авторов рубежа VI–V вв. до н. э.: историка Гекатея Милетского, философа Гераклита Эфесского, поэта Симонида Кеосского. Но вводится оно без каких-либо пояснений для читателя, как нечто прекрасно всем знакомое и само собой разумеющееся: варвар – это любой, кто не эллин. Таким образом, формирование понятия «варвар», очевидно, следует отнести к несколько более раннему времени – VII–VI вв. до н. э.

Деление всех людей на «эллинов» и «варваров» сыграло огромную роль в складывании и осознании этнического самосознания античных греков. Однако не следует считать, что сразу же с возникновением слова «варвар» немедленно выкристаллизовалась в законченном виде идея двух противоположных (и вечно противоборствующих!) «культурных миров». На самом деле следует разделять два процесса и два явления: представление об «эллинах» и «варварах» – далеко не то же самое, что противопоставление «эллинов» и «варваров», причем противопоставление тотальное и, самое главное, эмоционально окрашенное (эллин заведомо лучше, чем варвар).

Именно это последнее в конечном счете утвердилось у греков, что нетрудно проиллюстрировать цитатами из античных авторов. Вот слова драматурга Еврипида (конец V в. до н. э.):

Грек, цари, а варвар гнися! Неприлично гнуться грекам

Перед варваром на троне[335].

Еще несколько лет спустя абсолютно те же мысли авторитетно и более «наукообразно» озвучивает великий Аристотель: «У варваров… отсутствует элемент, предназначенный по природе своей к властвованию. У них бывает только одна форма общения – общение раба и рабыни… Варвар и раб по природе своей понятия тождественные»[336].

С этого-то момента слово «варвар», которое изначально было вполне нейтральным, а вовсе не пренебрежительным, начинает приобретать ярко выраженную эмоциональную, отрицательную окраску, близкую к ругательству. Окраску эту, приданную греками, оно, в сущности, продолжает сохранять и по сей день: ведь и мы называем варваром невежественного, грубого, жестокого человека.

Ситуация развивалась следующим образом. У очень многих, если не у всех, этнических коллективов на каком-то этапе их истории (как правило, весьма раннем) возникает понимание того, что окружающие этнические коллективы – именно «другие», «иные», «чужие». Чаще всего ощущение инаковости обусловливается языковыми различиями: ведь они более других бросаются в глаза. Создается впечатление, что мир делится на тех, кто говорит на «правильном» (т. е. понятном в данном коллективе) языке, и тех, кто на нем не говорит. Для последних подчас подыскивается даже общее определение. Так, в среде ранних славян все иноземцы фигурировали как «немцы», т. е. «немые», не владеющие «нормальным» славянским языком (применение слова «немцы» для обозначения конкретно жителей Германии – плод уже последующего, довольно позднего развития).

Ровно так же, как с «немцами», обстоит дело и с «варварами». Слово «барбарос», как однозначно признается всеми, имеет звукоподражательную этимологию. Изначально для грека «барбарос» – это тот, кто не говорит «нормально», «по-человечески», а вместо этого «бормочет» что-то вроде «бар-бар-бар»: так воспринималась чуждая речь.

Подчеркнем специально: данный круг представлений еще не предполагает обязательно какой-то ксенофобии, шовинизма, идеи неоспоримого превосходства «своих» над «чужими». Здесь перед нами всего лишь только еще констатация наличия «своих» и «чужих», проявление обычной диалектики мифологического мышления, которое вообще, как известно, оперирует преимущественно бинарными оппозициями (то есть сопоставлениями двух противоположных начал: «земля – небо», «мужчина – женщина», «сырое – вареное» и т. п.). До появления идеи тотального конфликта двух миров пока еще очень далеко.

В какой-то момент греки просто «открыли для себя варваров», осознали, что, кроме таких же, как они сами, в мире существуют еще и «иные». В полном масштабе это произошло в ходе Великой греческой колонизации, когда, покрывая своими поселениями побережья Средиземного и Черного морей, эллины-колонисты просто не могли не сталкиваться с туземным населением этих мест. Однако встреча с «иными» – это далеко не непременно и даже, пожалуй, не в первую очередь стимул к конфликтам. Как минимум не в меньшей степени это стимул к контактам. Наиболее естественный вопрос, возникающий при подобного рода встречах, – не «как мы можем им навредить?», а «что мы можем от них получить?». Такие ситуации должны были подталкивать не столько к враждебности, сколько к конструктивному диалогу.

И действительно, в архаическую эпоху принципиальной враждебности между «эллинским» и «варварским» мирами мы еще ни в коей мере не находим. Греция в эти времена еще ни в коей мере не отделяет себя от грандиозного мира Древнего Востока, на западной периферии которого она находится. Она – часть этого мира и пока не создала собственного, обособленного «античного космоса», цельного, однородного, закрытого. Соответственно, «Восток» и «Запад», «Европа» и «Азия» если и противопоставляются друг другу, то исключительно как географические, а не цивилизационные понятия. Более того, оппозиция «Европа – Азия» еще не совпадает с оппозицией «Запад – Восток», как привычно нам, а скорее уж с оппозицией «Север – Юг». Да и все еще взаимозаменяемо в этой формирующейся, мобильной ментальной вселенной. Не будем забывать, что героиня греческой мифологии Европа – та самая, давшая имя соответствующей части света, – по своему происхождению самая натуральная азиатка, дочь финикийского царя Агенора, похищенная Зевсом и перевезенная им на Крит.

Европа, похищенная из Азии… В этой мифологической метафоре кроется глубокий смысл. Развивая ее, подчеркнем, что в течение архаического периода цивилизационного «похищения Европы» еще не произошло. Греки, особенно знатные, охотно вступают в дружественные связи со знатью и царями «варварских» стран, поддерживают с ними различные отношения, как матримониальные, так и ксенические (ксения – ритуальное гостеприимство типа кавказского куначества). Афинские аристократы Солон и Алкмеон совершали поездки ко двору царей Лидии (запад Малой Азии). Другой знатный афинянин – Мильтиад, будущий победитель персов при Марафоне, – в молодости взял в жены дочь фракийского царя и тоже был в дружбе с владыкой Лидии Крезом. Примеры подобного же рода можно было бы множить и множить, а имя им легион. Различия между миром греческих полисов и миром восточных монархий – различия политические, социальные, культурные, – разумеется, осознавались, но совершенно не воспринимались как повод для конфликта: принималось как аксиома, что обычаи у людей могут быть разными и это совершенно нормально (да, собственно говоря, немало было и отличий в образе жизни между теми или иными регионами самого греческого мира).

Здесь нельзя не вспомнить одну историю, рассказанную Геродотом: «Царь Дарий во время своего правления велел призвать эллинов, бывших при нем, и спросил за какую цену согласны они съесть своих покойных родителей. А те отвечали, что ни за что на свете не сделают этого. Тогда Дарий призвал индийцев, так называемых каллатиев, которые едят тела покойных родителей, и спросил их через толмача, за какую цену они согласятся сжечь на костре своих покойных родителей. А те громко вскричали и просили царя не кощунствовать. Таковы обычаи народов, и, мне кажется, прав Пиндар, когда говорит, что обычай – царь всего»[337] (Геродот. История. III. 38).

В пестром, разнообразном, сложном, огромном до необъятности мире приходилось жить грекам архаической эпохи. И они с жадным любопытством впитывали все новое, бросались, как в водоворот, в жизнь Востока, которая предоставляла им богатые и разнообразные возможности. Среди греческих воинов вошло в моду завербовываться наемниками в армии «варварских» правителей, которые щедро платили заподобного рода услуги, ведь военное дело в Элладе стояло на исключительно высоком уровне.

Особенно много таких наемников-греков находилось в Египте, на службе у фараонов. Одна группа этих солдат оставила о себе уникальную память. На левой ноге колоссальной статуи Рамсеса II в Абу-Симбеле, на юге Египта, и по сей день сохраняются надписи на древнегреческом языке. Перед нами – не что иное, как имена: Архонт, Пелек, Гелесибий, Телеф, Пифон… Что все это значит? Загадка разгадывается просто: несколько эллинских воинов из числа участвовавших в 591 г. до н. э. в походе фараона Псамметиха II к южным границам его страны, были поражены грандиозностью увиденного. И их реакция была столь понятной и естественной даже для нас, людей XXI века: немедленно «увековечить» свое присутствие. Вот в какую глубокую древность уходит обычай оставлять «автографы» на разного рода экзотических достопримечательностях.

…А потом вдруг все резко изменилось. Произошло это в V в. до н. э., когда и имело место истинное, уже историческое, а не мифологическое «похищение Европы». Начало процессу положили, безусловно, Греко-персидские войны.

В лице Персидской державы на Элладу как бы двинулся весь Восток, весь «варварский» мир, объединенный под скипетром Ахеменидов. Разумеется, в таком свете дело представлялось только самим грекам. Сами цари Персии, разумеется, и ведать не ведали, что, пытаясь завоевать маленький народ за Эгейским морем, они вступают в глобальный межцивилизационный конфликт, дают первотолчок тому, что гораздо позже получит название «столкновение цивилизаций» и будет осознаваться едва ли не как одна из базовых констант всемирной истории. Для персов шла речь лишь о продолжении расширения их великой империи. Как раньше они подчинили себе лидийцев и вавилонян, египтян и фракийцев, так теперь они намеревались покорить и греков: следующий, вполне логичный с их точки зрения шаг, – и ничего больше.

Трудно сказать, как развивались бы события, если бы это покорение греков удалось осуществить. Вряд ли все исторические пути человечества пошли бы в ином направлении, как иногда считают. Предпосылку, согласно которой персы, одержав верх, уничтожили бы все ростки античной цивилизации в Греции, превратили бы ее в «чисто восточный» регион, вряд ли можно считать безоговорочно доказанной. Во всяком случае, ранее завоеванные Ахеменидами греческие города Малой Азии сохранили свой полисный статус, хотя и под персидским суверенитетом; не оказывали победители на малоазийских греков и какого-либо специального давления с целью изменить их этническую и цивилизационную идентичность; последнее было бы и совсем не в духе правления персов – правления, за редкими и нехарактерными исключениями достаточно толерантного. «Мир Запада» не совпал бы полностью с «миром Востока». Тем не менее над греками нависала опасность быть растворенными в громадном механизме мировой державы, стать такими же рядовыми подданными «великого царя», как и десятки других народов.

Однако развитие событий оказалось совершенно иным. Греческим полисам удалось остановить и отразить ахеменидское нашествие, отстоять собственную независимость. Несомненно, победа над столь могучим противником послужила сильнейшим катализатором становления этнического и цивилизационного сознания, которое имело место в V в. до н. э. Если ранее греки просто осмысляли мир в рамках дуальной картины «мы – они» (а это еще отнюдь не является чем-то беспрецедентным, но, напротив, характерно для традиционных обществ), то теперь они – в значительной мере под влиянием внешнего толчка – в полной мере осознали уникальность собственного исторического пути, свою «непохожесть» на остальных. Данный феномен сознания начал оказывать обратное воздействие на реальное бытие: именно элементы уникальности и «непохожести» всячески культивировались и стимулировались.

Соответственно, греки в такой степени, как никогда ранее, стали противопоставлять себя всем остальным народам (особенно народам Востока), объединяемым под понятием «варвары». Речь идет не только о количественных, но и о качественных изменениях. Слово «варвар», как отмечалось выше, появилось значительно раньше, но прежде имело вполне нейтральную окраску; лишь теперь оно постепенно приобрело отчетливо негативный, уничижительный оттенок. Это было связано с тем, что Греко-персидские войны осмыслялись греками как смертельная – и победоносная! – схватка греческого мира со всем восточным миром.

В этих условиях в массовом сознании сформировался и закрепился масштабный миф о Греко-персидских войнах. Следует сказать, что в рамках любой эпохи и любой цивилизации крупный и трудный военный конфликт очень скоро приобретает «мифологическое измерение», становится мощным источником мифотворчества, отчасти спонтанного, отчасти сознательного. Не стали, конечно, исключением и греки. В их последующих представлениях вооруженное столкновение с Ахеменидской державой получило чрезвычайно героизированный, а значит, одномерный облик. Оно выглядело так, как будто бы эллины единым фронтом, сплоченно, сознательно и с полным пониманием последствий поднялись на борьбу против общего врага. Разумеется, были в их среде отступники и предатели, которые потом понесли заслуженную кару.

В действительности картина была значительно сложнее. Никакого единства между греческими государствами по отношению к персидской угрозе в начале V в. до н. э. не наблюдалось. Достаточно напомнить, что в состав Эллинского союза, созданного в 481 г. до н. э. для противостояния готовящемуся нашествию персов, вошли всего лишь три десятка полисов – из нескольких сотен, существовавших на тот момент! А остальные либо были на стороне Ахеменидов, либо занимали попросту пассивно-нейтральную, выжидательную позицию. При этом как те города, которые решили выступить против захватчиков, так и те, которые не присоединились к их движению, руководствовались отнюдь не идеями общего плана об «эллинах» и «варварах», а конкретно-ситуативными соображениями и интересами.

Впоследствии эта реальная, но не слишком-то героическая картина все более бледнела и отступала на задний план по сравнению с картиной мифологизированной. Исторический миф о Греко-персидских войнах сыграл огромную роль во всей судьбе Эллады; именно он стал ключевым для оформления греческой этноцивилизационной («национальной») идентичности. Рождение этого мифа, собственно, и знаменовало собой то самое «похищение Европы», в результате которого последующая европейская история состоялась в том виде, в каком она состоялась.

Кто же причастен к созданию этого грандиозного здания? «Первые кирпичики» в его фундамент заложили ранние афинские драматурги, прежде всего Эсхил. В первые десятилетия V в. до н. э. в Афинах был создан и поставлен на сцене ряд трагедий о Греко-персидских войнах: «Взятие Милета» и «Финикиянки» Фриниха, но особенно прославились «Персы» упомянутого Эсхила. Есть мнение, что в 470‐е гг. до н. э. было даже официально постановлено, чтобы ежегодно на суд афинской публики выставлялась драма на эту тему. Полностью сохранились только «Персы», и лишь по ним мы можем адекватно судить о позиции автора по вопросу о греко-варварских взаимоотношениях.

У Эсхила, разумеется, представлены как эллины, так и «варвары». Но различие между ними можно назвать еще скорее «эмпирическим», нежели «субстанциальным». Так, поэт отмечает такую бросающуюся в глаза особенность, как монархическое правление у «варваров»-персов и республиканское устройство греческих полисов:

Атосса:

Кто ж тех ратей предводитель, самодержный властелин?

Предводитель хора:

Подданства они не знают и не служат никому.

Атосса:

Но пришельцев грозных силу как же встретят без вождя?

Предводитель хора:

Много с Дарием к ним вторглось удальцов: погибли все[338].

В то же время миры греков и варваров аллегорически рисуются в образах двух женщин; эти женщины – родные сестры, которые просто «ссору некую затеяли»[339]. Само поражение персидского царя Ксеркса Эсхил объясняет отнюдь не тем, что тот, как «варвар» и человек «второго сорта», заведомо должен был проиграть; нет, это боги наказали его за чрезмерную надменность и гордыню («гибрис»). А ведь такой же «гибрис» вполне может быть свойствен не только «варварам», но и представителям эллинского народа, за что последние тоже неминуемо понесут наказание.

С точкой зрения Эсхила во многом солидарен Геродот. Но если у «отца трагедии» греко-варварское противостояние намечено, можно сказать, лишь эскизно, то «отец истории» разворачивает этот сюжет в широкую, многогранную картину, которая становится, без преувеличения, главным содержанием его фундаментального труда. Вот как начинается это сочинение: «Геродот из Галикарнаса собрал и записал эти сведения, чтобы прошедшие события с течением времени не пришли в забвение и великие и удивления достойные деяния как эллинов, так и варваров не остались в безвестности, в особенности же то, почему они вели войны друг с другом»[340].

Здесь перед нами различие между эллинами и «варварами» проступает уже именно как «субстанциальное», а не «эмпирическое», что мы сейчас и попытаемся показать. На эмпирическом уровне «варвары» у Геродота не выступают некой единой массой: это уж слишком грубо противоречило бы фактам. К тому же великий историк (которого, кстати, часто называют также «отцом этнографии») уделяет чрезвычайно пристальное внимание образу жизни, быту обычаям различных чужеземных народов. И он просто не мог не заметить, насколько все они отличаются – не только от греков, но и друг от друга – в целом ряде отношений. Общей «модели варварства» никак не вырисовывается, если исходить только из доступных наблюдению и изучению фактов: что общего между полудиким скифом и египтянином, за плечами которого не одно тысячелетие высокой культуры?

Такая модель создается Геродотом не на фактологических основаниях (подчас даже вопреки им), а на основаниях трансцендентных – с позиции априорно заданной картины тотального противостояния двух миров. Достаточно перечитать первые главы «Истории», где разбирается достаточно пикантный сюжет – серия похищений женщин эллинами и «варварами» друг у друга, якобы послужившая причиной конфликта между ними. Финикийцы похитили аргосскую царевну Ио. Греки-критяне похитили из Финикии Европу (рационализированная версия мифа о пресловутом «похищении Европы»!), причем «этим они только отплатили финикиянам за их проступок». Следующее похищение совершили опять же греки (аргонавт Ясон, увезший из Колхиды Медею). Наконец, троянский царевич Александр (Парис), «который слышал об этом похищении», умыкнул из Спарты Елену Прекрасную: «он был твердо уверен, что не понесет наказания, так как эллины тогда ничем не поплатились». Но греки в ответ пошли на Трою войной, с чего уже по-настоящему и начался вековой конфликт Запада и Востока.

Нетрудно заметить, что в этом рассказе «варвары» выступают как нечто единое. Финикийцы, колхи, троянцы почему-то должны нести ответ за деяния друг друга, более того, вступаются друг за друга, заняв «круговую оборону» против греков. В действительности, конечно, ничего подобного не было и быть не могло: колхи II тыс. до н. э. вряд ли даже догадывались о существовании финикийцев и наоборот.

Бросается в глаза вот какое замечательное обстоятельство: странный рассказ о похищениях женщин – самое начало «Истории» Геродота. Именно этим, а не чем-либо иным, автор предпочел открыть свой труд. Почему же? Ведь был альтернативный, значительно более рациональный вариант. Закончив о похищениях, историк затем говорит: «…Я хочу назвать человека, который, как мне самому известно, положил начало враждебным действиям против эллинов»[341]. И далее следует повествование о лидийском царе Крезе, о его несчастной судьбе, о захвате Лидии персидским царем Киром; одним словом, изложение событий начинает направляться по своей основной линии, к Греко-персидским войнам.

Так почему бы было не начать прямо с истории Креза? Зачем перед ней поставлен этот загадочный пассаж о женщинах, который довольно-таки чужеродно смотрится на фоне дальнейшего? Важно и то, какого характера этот пассаж. Удивительно даже не то, что исторический трактат открывается мифологическим экскурсом: как раз в этом отношении Геродот вполне в духе предшествующей традиции. Удивительно другое: в интересующем нас экскурсе, как в зеркалах, дробится и переливается, многократно повторяясь, один и тот же мотив – тот самый мотив похищения женщины. Ио, Европа, Медея, Елена – все они как бы предстают разными ипостасями одной героини. Начав свое сочинение с мифологемы похищения и тем самым поставив эту мифологему в исключительно сильную позицию (сильнее просто и придумать невозможно!), «отец истории» дает понять, что и все дальнейшее содержание его труда следует рассматривать «под знаком похищения». Освобождение Греции из-под власти Персии, Запада из-под власти Востока – не что иное, как «похищение Европы из Азии». Напрямую об этом, разумеется, нигде не сказано. Но Геродота и его читателей объединяла общность структур сознания, во многом еще мифологических, которые и должны были выступать здесь в качестве «умения читать между строк».

Для Геродота «варвар» – уже враг, но еще не абсолютное зло. Тотального пренебрежения к «варварскому» миру мы в его «Истории» не находим; соответственно, декларирование превосходства греков над всем остальным человечеством осталось этому автору совершенно чуждым. Он тонко подмечает (и порой, кажется, не без удовольствия) многочисленные достоинства «варварских» народов: вековую мудрость египтян, воинскую доблесть и благородство персов, свободолюбие скифов… Он никогда не забывает указать, если то или иное явление культурной жизни, по его мнению, заимствовано греками у варваров; очень часто в его «Истории» эллины выступают учениками, а варвары – их учителями. Впоследствии более «ангажированные» древнегреческие писатели (например, Плутарх) даже с осуждением называли за это Геродота «филоварваром» (любителем варваров).

Все это так. Но «антиварварская» установка греческого менталитета, со временем достигшая многократно более высокого по сравнению с Геродотом накала, берет свое начало все-таки в его взглядах, пока еще достаточно умеренных и взвешенных. Геродот не отождествляет варвара и раба, как век спустя Аристотель. Но на самом-то деле Аристотель здесь не изрек чего-то принципиально нового: он просто расставил точки над i, договорил до конца то, что начал говорить «отец истории». Одним словом, не будет большим преувеличением сказать, что Геродот, первым изобразивший исторический процесс в мифологизированной форме векового конфликта Запада и Востока, внес ключевой вклад в формирование идентичности европейской цивилизации.

* * *

Вот это-то нам и хотелось подчеркнуть в контексте цивилизационной истории эллинов: формирование в V в. до н. э. в древнегреческом мировоззрении резко негативного, презрительного отношения к «варварам», то есть, в сущности, ко всему чужому. Раньше такого не было. Раньше, наоборот, греки охотно брали с того же Востока все, что только могли, – начала научных знаний, технические приемы в архитектуре и скульптуре… Об этом неоднократно говорилось выше.

Как мы видели, до Греко-персидских войн греки отнюдь не считали для себя зазорным вступать в тесную дружбу с иноземцами и родниться с ними. Более того, на их родине эти связи служили предметом гордости. А вот после Греко-персидских войн такие отношения стали почти невозможными. В IV в. до н. э. знаменитого оратора Демосфена его враги всячески порицали и осмеивали за то, что его бабкой по матери будто бы являлась знатная скифянка.

Перед нами – очередной исторический парадокс: время высшего процветания Эллады, политического могущества, пика развития культуры было и временем наибольшей «закрытости» греческого общества, как бы замкнувшегося в горделивом одиночестве, отгородившегося от всех соседей. Вряд ли это было полезно для цивилизации. И не в той ли самой закрытости коренятся (во всяком случае отчасти) причины недолговечности «греческого чуда», появления впоследствии кризисных явлений?

Эпилог: цивилизация политического слова

Мы возвращаемся, в сущности, к тому, с чего начали. Внимательный анализ различных сторон мировоззрения античных эллинов – будь то религиозные представления, трудовая этика, правосознание, отношение к науке и технике – показывает, что их цивилизация, их социум существенно отличались от тех, которые привычны для нас. В своем поведении граждане древнегреческих полисов часто руководствовались совершенно иными мотивациями – такими, какие для людей индустриального общества даже неожиданны.

Но стоит ли этому удивляться? Видная мыслительница XX века Ханна Арендт писала: «…Статистическое причесывание исторических процессов под одну гребенку давно уже перестало быть безвредным научным идеалом; это с уже давнего времени скорее открытый политический идеал коллектива, который ничего не желает знать, кроме “счастья” обыденного существования и потому по праву ищет и находит в социальных науках “истины”, отвечающие его собственным экзистенциальным привычкам»[342].

Что здесь имеется в виду? Коль скоро на современном этапе главной целью существования как отдельного индивида, так и общества в целом признается достижение, поддержание, увеличение материального благополучия, то возникает характерная аберрация, будто бы так было и всегда. Будто бы люди во все эпохи только и думали в подобных экономических категориях.

Но в том-то все и дело, что такой ход рассуждений неверен. Было время и были государства, где не «экономика определяла политику», как ныне, а скорее наоборот – стержнем всего социального бытия была политическая жизнь[343], где именно она направляла ход экономических процессов, имевших поэтому вторичный характер. Полисы древней Эллады принадлежат, несомненно, именно к таким государствам.

Именно поэтому, кстати, для них была характерна столь огромная роль публичных отношений. Ведь политика – по определению сфера публичного, в то время как экономика – область частной, приватной деятельности, где каждый сам за себя.

Если попытаться найти слова, которые с наибольшей полнотой передавали бы специфику античной эллинской цивилизации, воплощали бы ее в себе, то, пожалуй, следует назвать в первую очередь два древнегреческих термина: «полис» и «логос». Что такое «полис» – с этим мы уже хорошо знакомы. А что такое логос? Это слово не менее важно для характеристики всего бытия и мироощущения эллинов. Да и для дальнейшей истории человечества оно имело весьма большое значение. Достаточно вспомнить, как много производных от него в современных европейских языках, в том числе и в русском: «логика», «диалог», «монолог», длинный ряд названий наук, оканчивающихся на «-логия»…

«Логос» переводится как «слово». Но сказать это недостаточно для понимания значения данного термина, ведь в древнегреческом языке с его богатейшим лексическим запасом есть и другие слова с аналогичным смыслом: эпос, мифос (откуда «миф»). Они тоже означают «слово». Чем же выделяется среди них «логос»? Словари дают к данной лексеме пространный список значений, помимо основного: среди них – и «речь» (в том числе речь оратора), и «изречение», и «разговор, беседа», и «рассказ, молва», и «прозаическое произведение», и «философское учение», и «отчет», и «пропорция, соразмерность», и «разум, смысл», иногда даже «число»… Вот какой сложный термин перед нами! И, если, вдуматься, во всех своих оттенках и нюансах он практически исчерпывающе воспроизводит специфику греческого менталитета.

Если попытаться как-то обобщить все перечисленные значения, вывести из них, так сказать, «среднее арифметическое», то можно определить логос как слово, проникнутое разумом, осмысленное и при этом являющееся стимулом для действия. Слово, порождающее дело. Когда греки впоследствии начали знакомиться с христианским учением, первая фраза Евангелия от Иоанна – «В начале было Слово» – наверняка была им абсолютно понятной и вызывала полное согласие. Между тем, как известно, в Европе Нового времени эта же фраза неоднократно становилась предметом острой полемики. Фауст у Гёте говорит: «Вначале было Дело!»

А для античного грека с его рациональным и созерцательным мировоззрением все-таки именно слово определяло любое действие. В том числе и действие политическое, которое являлось главным, ключевым в полисном мире.

Роль слова в политике, в полисе была воистину колоссальной. Открытое, свободное, прямое слово царило над массами граждан; сказанное в нужное время, оно оказывало непосредственное влияние на их поведение. Вполне закономерно, что одна из ключевых фигур Античности – оратор. И, если вдуматься, все самые знаменитые ораторы в мировой истории – от Демосфена до Цицерона – действовали в условиях полиса.

В современных демократиях ораторское искусство если и существует, то в роли уже не очень-то нужного рудимента. Это относится даже к той области, где оно наиболее ярко может проявиться, – к парламентским дебатам. Сколько бы ни блистал перлами красноречия парламентарий с трибуны, – подавляющее большинство его коллег проголосуют не по убеждению, а по директиве, данной им руководством их партий и фракций. Соответственно, парламент и действительно в известной степени превращается в «говорильню» (таково прямое значение этого слова), а решения фактически принимаются заранее, в ходе кулуарного торга.

В античном полисе подобная ситуация была заведомо невозможной. Высокое значение ораторского искусства, власть публичного слова были связаны с тем, что в условиях прямой полисной демократии оратор действительно мог убедить свою аудиторию в необходимости того или иного действия. А можно было и переубедить сограждан, заставить их отказаться от прежнего мнения. Все это способствовало реальному, а не фиктивному демократизму политической системы. Принятие решений было не монополизировано «группами влияния», не предрешено заранее. Оно происходило «здесь и сейчас», непосредственно в ходе дискуссии и голосования.

К тому же, в отличие от современных условий, масса граждан, голосующих в народном собрании, не была скована никакой партийной дисциплиной. Политические группировки существовали. Но они имели небольшие размеры (по несколько десятков человек каждая) и включали только политиков-профессионалов, членов элиты. Даже объединившись все вместе, они собственными голосами не смогли бы обеспечить желаемого результата. А демос голосовал так, как считал нужным. Манипулировать им было практически нельзя, его можно было только убеждать! Это тоже препятствовало предварительным закулисным сговорам.

Но зато уж убедить демос при соответствующем умении можно было в чем угодно. Можно было даже уговорить его отказаться от собственной власти, то есть ликвидировать демократию. Именно так случилось, например, в Афинах в 411 г. до н. э. На одном из народных собраний лидеры всех наиболее влиятельных политических группировок солидарно выступили за введение олигархического правления. Их слова казались звучащими веско: неудачи на полях сражений в Пелопоннесской войне, засилье демагогов, нарастание элементов охлократии – господства толпы, – все это подорвало у «добропорядочных» граждан (а таковых было большинство) веру в силы демократии. И она была общим голосованием отменена! Абсолютно законным путем, без единой капли крови, исключительно благодаря силе слова свершился государственный переворот. Правда, олигархи не продержались у власти и года. Их, в свою очередь, свергли, и демократия была восстановлена. Кстати, интересно, что как раз это было сделано военной силой.

В истории многих стран и цивилизаций бывают такие моменты, когда слово начинает играть огромную политическую роль, а те, кто им владеет, становятся тем самым и «властителями умов», направляют пути государства. Так было, например, во Франции в период Великой французской революции 1789–1793 гг. и Парижской коммуны 1871 г., в России в 1917–1918 гг. и в конце «перестройки» (1989–1991 гг.). Но обычно это случается только в исключительных условиях, в переломных, революционных ситуациях. А для греческих полисов именно такой способ политического существования был нормой. И созданная в них цивилизация с полным основанием может быть определена как цивилизация политического слова, или Логоса-в-полисе.

Кикладский идол, ок. 2800–2300 гг. до н. э.

Амфора с осьминогом. Родос, позднеэлладский период, ок. 1200–1100 гг. до н. э.

Игрок на арфе. Киклады, 2800–2700 гг. до н. э.

Кносский дворец на Крите, 2000–1700 гг. до н. э.

Кносский дворец. Тронный зал

Развалины Микен, II тысячелетие до н. э.

Тиринф. Городские ворота, 1400–1200 гг. до н. э.

Курос, ок. 530 г. до н. э.

Кора с гранатом, 580–560 гг. до н. э.

Гея. Сцена из Гигантомахии. Пергамский алтарь II в. до н. э. Пергамский музей. Берлин

Три мойры своими бронзовыми булавами наносят смертельные удары гигантам. Сцена из Гигантомахии. Пергамский алтарь II в. до н. э.

Уран. Сцена из Гигантомахии. Пергамский алтарь II в. до н. э.

Эллинистический рельеф с изображением двенадцати олимпийских богов и богинь. I в. до н. э.

Зевс. Римская копия греческого оригинала третьей четверти V в. до н. э.

Афина, III в. н. э.

Гомер. Римская копия греческого оригинала II в. до н. э.

Одиссей в царстве мёртвых. Роспись килика, 380 г. до н. э.

Поединок Ахилла и Гектора. Аттическая амфора, ок. 550 г. до н. э.

Храм Аполлона в Дельфах, VI–IV вв. до н. э.

Дельфийский оракул. Пифия дает предсказания. Аттический килик, ок. 440–430 гг. до н. э.

Монеты некоторых греческих городов-полисов (сверху вниз): Афин, 454–404 гг. до н. э.; Коринфа, ок. 450 г. до н. э.; Милета, конец VI – начало V в. до н. э.; Фив, 425–395 гг. до н. э.

Перикл. Римская копия греческого оригинала V в. до н. э.

Фемистокл. Античный бюст

Холм Ареопаг в Афинах

Парфенон на афинском Акрополе, 447–438 гг. до н. э.

Внутренний вид Парфенона со скульптурой Афины работы Фидия. Реконструкция

Коринфский алабастрон с чернофигурной росписью, 590–570 гг. до н. э.

Ахиллес и Аякс играют в настольную игру под присмотром Афины. Аттическая чернофигурная амфора, ок. 510 г. до н. э.

Фиала с краснофигурным изображением юноши, приносящего жертву вином, ок. 480 г. до н. э.

Дискобол. Мраморная реконструкция древнегреческой статуи работы Мирона

Лаокоон и его сыновья. Работа Агесандра, Полидора и Афинодора, вторая пол. I в. до н. э.

Дорифор. Римская копия статуи Поликлета

Ваза Прономоса, конец V–IV в. до н. э. Изображены бог Дионис, музицирующий флейтист Прономос и актеры, снявшие маски

Статуэтка актера из Мирины (персонаж комедии Менандра), ок. 330 г. до н. э.

Комическая и трагическая маски

Театр Диониса на афинском Акрополе

Реконструкция тетра Диониса

Платон, 348–347 гг. до н. э.

Аристотель. Римская копия греческого оригинала, после 330 г. до н. э.

Мозаика из Помпей с изображением Академии Платона, I в. до н. э.

Примечания

1

Vernant J.-P. Myth and Thought among the Greeks. L., 1983. P. X.

2

Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. 2-е изд. М., 1984.

3

Боннар А. Греческая цивилизация. Т. 1. Ростов-на-Дону, 1994. С. 27.

4

Андреев Ю.В. Цена свободы и гармонии: несколько штрихов к портрету греческой цивилизации. СПб., 1998. С. 18.

5

Фролов Э.Д. Факел Прометея: очерки античной общественной мысли. Л., 1981. С. 9.

6

Там же.

7

Там же. С. 7.

8

Зайцев А.И. Культурный переворот в Древней Греции VIII–V вв. до н. э. 2-е изд. СПб., 2000. С. 245.

9

Там же. С. 59–60, 244.

10

Кессиди Ф.Х. К истокам греческой мысли. СПб., 2001. С. 11.

11

Там же. С. 12.

12

Thuc. VII. 77. 7.

13

Tyrt. fr. 19 West.

14

Tyrt. fr. 11 West.

15

Tyrt. fr. 10 West.

16

Arist. Pol. VII. 1326a.

17

Thuc. II. 14–16.

18

Hes. Opp. 302 sqq., 342 sqq., 356 sq., 370 sqq., 376 sqq.

19

Aristoph. Ach. 33 sqq.

20

Xen. Oec. 11. 15–16.

21

Paus. X. 4. 1.

22

Lys. XXII. 14–15, 17, 19, 22.

23

Plut. Pericl. 16.

24

Lys. XIX. 45–48.

25

Herod. III. 80–82.

26

Arist. Ath.pol. 2–3.

27

Strab. IV. 179.

28

Theogn. 53 sqq., 183 sqq.

29

Xenoph. fr. B3 DK.

30

Herod. IV. 156.

31

Archiloch. ap. Athen. IV. 167d.

32

Athen. IV. 138d.

33

Tyrt. fr. 6 West.

34

Xen. Hell. III. 3. 6.

35

Plut. Lycurg. 5, 31.

36

Plut. Lycurg. 6.

37

Xen. Lac. pol. 10. 8.

38

Plut. Mor. 304e, 295d.

39

Aristoph. Vesp. 550 sqq.

40

Plut. Alc. 7.

41

Thuc. II. 37–41.

42

Plut. Mor. 224a.

43

Plut. Mor. 212f.

44

Автор этих строк не является специалистом в области цивилизаций Греции предполисной эпохи. Изложение в этой главе опирается на разработки, осуществленные другими исследователями, в первую очередь Ю.В. Андреевым и А.А. Молчановым. См.: Андреев Ю.В. Островные поселения Эгейского мира в эпоху бронзы. М., 1989; он же. От Евразии к Европе: Крит и Эгейский мир в эпоху бронзы и раннего железа. СПб., 2002; Молчанов А.А. Посланцы погибших цивилизаций (Письмена древней Эгеиды). М., 1992; он же. Социальные структуры и общественные отношения в Греции II тысячелетия до н. э. (Проблемы источниковедения миноистики и микенологии). М., 2000.

45

Андреев Ю.В. Эгейский мир в преддверии цивилизации // Вестник древней истории. 1995. № 1. С. 107.

46

Андреев Ю.В. Цена свободы… С. 142.

47

Об остракизме см. наиболее подробно: Суриков И.Е. Остракизм в Афинах. М., 2006.

48

Hom. Il. XII. 243.

49

Herod. V. 92.

50

Ibid.

51

Sol. fr. 10 Diehl.

52

Sol. fr. 23, 8 sqq. Diehl.

53

Ibid. 1 sqq.

54

Arist. Ath. pol. 14. 2.

55

Herod. I. 60.

56

Arist. Ath. pol. 15. 4.

57

О значении работ Буркхардта см.: Momigliano A. Essays in Ancient and Modern Historiography. Oxf., 1977. P. 295–305.

58

Hes. Opp. 21 sqq.

59

Куманецкий К. История культуры Древней Греции и Рима. М., 1990. С. 87.

60

Vickers M. Attic Symposia after the Persian Wars // Sympotica: A Symposium on the Symposion. Oxf., 1990. P. 105–121.

61

Paus. VI. 9. 6–7.

62

Paus. VI. 8. 4.

63

Herod. VIII. 123–124.

64

Plut. Aristid. 20.

65

Ср.: Hart J. Herodotus and Greek History. L., 1982. P. 94.

66

Herod. VII. 206.

67

Herod.VIII. 26.

68

Подробнее см.: Зайцев А.И. Ук. соч. С. 106 сл.

69

Ярхо В.Н. Была ли у древних греков совесть? (К изображению человека в аттической трагедии) // Античность и современность: К 80‐летию Ф.А. Петровского. С. 251–264.

70

Plat. Apol. 31cd.

71

Xen. Apol. 12.

72

К трактовке «демония» см.: Фролов Э.Д. Огни Диоскуров: античные теории переустройства общества и государства. Л., 1984. С. 102–105; Кессиди Ф.Х. Сократ. 2-е изд. М., 1988. С. 108–114.

73

Diog. Laert. II. 40.

74

Auffarth Chr. Aufnahme und Zurückweisung “Neuer Götter” im spätklassischen Athen: Religion gegen die Krise, Religion in der Krise? // Die athenische Demokratie im 4. Jahrhundert v. Chr. Stuttgart, 1995. S. 337–365. В целом о суде над Сократом см.: Scholz P. Der Prozeβ gegen Sokrates: Ein “Sünderfall” der athenischen Demokratie? // Groβe Prozesse im antiken Athen. München, 2000. S. 157 ff.

75

Xen. Mem. I. 1. 4.

76

Xen. Apol. 4.

77

Soph. Aj. 395 sqq., 458 sqq., 470 sqq., 479 sq.

78

Archiloch. fr. 21 West.

79

Archiloch. fr. 1 West, fr. 2 West.

80

Archiloch. fr. 5 West.

81

Archiloch. fr. 188 West.

82

Archiloch. fr. 172 West.

83

Archiloch. fr. 128 West.

84

Об этих (и других подобных) мифологических персонажах подробнее см.: Суриков И.Е. Образы «первогрешников» в древнегреческой мифологии: попытка структурной интерпретации // Проблемы истории, филологии, культуры. 2006. Вып. 16/2. С. 3—12.

85

Hes. Opp. 238 sqq.

86

Pind. Isthm. V. 14, 16.

87

Бердяев Н.А. Философия неравенства. М., 1990. С. 125, 140.

88

Diog. Laert. I. 22—122.

89

Зелинский Ф.Ф. О Софокле-враче // Журнал Министерства народного просвещения. 1896. Ч. 304–305. С. 28–62.

90

См. одно из последних изданий: Ницше Ф. Сочинения в двух томах. Т. 1. М., 1990. С. 47—157. Полное название этой книги Ницше существует в двух вариантах: более раннем, «Рождение трагедии из духа музыки», и более позднем, «Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм».

91

См. в русском переводе: Винкельман И.-И. Избранные произведения и письма. М.,1996.

92

Eur. Bacch. 217 sqq., 690 sqq., 702 sqq., 736 sqq.

93

Hom. Il. VIII. 5 sqq.

94

Hom. Il. XV. 185 sqq.

95

Ibid. 211.

96

Hom. II. I. 402 sqq.

97

Hes. Theog. 713 sqq.

98

См. подробнее: Жигунин В.Д. Очерки античной естественной истории (от Гомера до Анаксагора и его последователей) // Mνῆμα. Сборник научных трудов, посвященный памяти проф. В.Д. Жигунина. Казань, 2002. С. 50 слл.

99

Hes. Theog. 116 sq., 127 sqq.

100

Ibid. 459 sqq.

101

Hom. Il. I. 540 sqq.

102

Hom. Il. XXI. 489 sqq.

103

Ibid. 506 sqq.

104

Hom. Hymn. III. 265 sqq.

105

Prot. fr. B1 DK.

106

Pind. Nem.VI. 1–2.

107

Hom. Il. XXII. 209 sqq.

108

Theogn. 425 sqq.

109

Ibid. 671 sqq.

110

Ibid. 847 sq.

111

Hes. Theog. 22 sq.

112

Hes. Opp. 182 sqq.

113

Aeschyl. Prom. 443 sqq.

114

Plat. Prot. 321c.

115

Thuc. I. 22. 4.

116

Sen. Epist. CVII. 11.

117

Soph. fr. 247 Radt.

118

Soph. Ant. 332 sqq.

119

Arist. Poet. 1452b32 sqq.

120

Ibid. 1449b22 sqq.

121

Подробнее см.: Рабинович Е.Г. «Безвредная радость»: о трагическом катарсисе у Аристотеля // Mathesis. Из истории античной науки и философии. М., 1991. С. 103–114; Schlesier R. Lust durch Leid: Aristoteles’ Tragödientheorie und die Mysterien. Eine interpretations geschichtliche Studie // Die athenische Demokratie in 4. Jahrhundert v. Chr. Stuttgart, 1995. S. 389–415.

122

Доклад Н.В. Брагинской «Pathemata – mathemata, или Как исправление одной буквы породило множество теорий» на международной конференции «Античность и современность» памяти Ж.-П. Вернана и П. Видаль-Накэ (сентябрь 2007 г., ИНИОН РАН). Доклад мы имели счастье слушать лично. Насколько нам известно, на момент написания этих строк концепция Н.В. Брагинской еще не была опубликована в печатном виде. Соответственно, приходится сослаться на краткое резюме доклада в отчете о конференции: Литвиненко Ю.Н. Международная конференция «Античность и современность» // Вестник древней истории. 2008. № 1. С. 225.

123

Storey I. Poets, Politicians and Perverts: Personal Humour in Aristophanes // Classics Ireland. 1998. Vol. 5. P. 85—134; Stark I. Athenische Politiker und Strategen als Feiglinge, Beitrüger und Klaffärsche. Die Wannung vor politischer Devianz und das Spiel mit den Namen prominenter Zeitgenossen // Spoudaiogeloion: Form und Funktion der Verspottung in der aristophanischen Komödie. Stuttgart – Weimar, 2002. S. 147–167.

124

Plut. Pericl. 32.

125

Henderson J. The Maculate Muse: Obscene Language in Attic Comedy. 2nd ed. Oxf., 1991.

126

Aristoph. Plut. 698 sqq.

127

Цит. по: Андреев Ю.В. Цена свободы… С. 325.

128

Hom. Od. XI. 488 sqq.

129

Plut. Nic. 6.

130

Суриков И.Е. О некоторых особенностях правосознания афинян классической эпохи // Древнее право. 1999. № 2 (5). С. 34–42.

131

Plat. Legg. IX. 873bc.

132

Ibid. 872a.

133

Лосев А.Ф. История античной эстетики: итоги тысячелетнего развития. Кн. 2. М., 1994. С. 510. Курсив принадлежит А.Ф. Лосеву.

134

Hes. Opp. 758 sqq.

135

Ibid. 212.

136

Artemidor. V. 1, 2, 10, 17, 18, 45, 49, 57.

137

Фрейд З. Введение в психоанализ: Лекции. СПб., 1997. С. 186–187.

138

Artemidor. V. 15, 65, 91.

139

Ibid. I. 78–81.

140

Ibid. I. 80.

141

Ibid. V. 87.

142

Holscher T. Immagini dell’identità greca // I Greci: Storia, cultura, arte, società / A curadi S. Settis. 2. Una storia greca. II. Definizione. Torino, 1997. P. 196–199; Алексинский Д.П. Еще раз о «героической наготе» // Исседон. 2003. Т. 2. С. 45–53.

143

Волошин М.А. Лики творчества. Л., 1988. С. 400–401.

144

Plut. Pericl.3.

145

Plat. Resp. X. 614bc, 615ab.

146

Sol. fr. 1 Diehl, 29 sqq.

147

Theogn. 733 sqq. Подробнее по проблеме см.: Доватур А.И. Феогнид и его время. Л., 1989. С. 102–113.

148

Xenophan. fr. B6 DK.

149

Diog. Laert. II. 40.

150

Xenophan. fr. B11 DK.

151

Xenophan. fr. B15, B16 DK.

152

Xenophan. fr. B23, B24, B25, B26 DK.

153

Например: Доддс Э.Р. Греки и иррациональное. СПб., 2000. С. 199 слл. Возражения см.: Жмудь Л.Я. Наука, философия и религия в раннем пифагореизме. СПб., 1994. С. 121 слл.

154

Gorg. fr. 3 DK (цитата не дословная, но адекватно передающая то, что хотел сказать философ).

155

Поппер К. Логика и рост научного знания: Избранные работы. М., 1987. С. 564. Курсив принадлежит К. Попперу.

156

Thal. fr. A10 DK = Arist.Pol. I. 1259a8 sqq.

157

Ср.: Rackham O. Ecology and Pseudo-ecology: The Example of Ancient Greece // Human Landscapes in Classical Antiquity: Environment and Culture. L. – N.Y., 1996. P. 16–43.

158

См. об этом: Свасьян К.А. Иоганн Вольфганг Гёте. М., 1989. С. 104 слл.

159

Гейзенберг В. Шаги за горизонт. М., 1987. С. 235.

160

Поппер К. Ук. соч. С. 570.

161

Об особенностях античного рационализма см., в частности: Аверинцев С.С. Риторика и истоки европейской литературной традиции. М., 1996. С. 115 слл., 329 слл.

162

Подробнее см.: Гаспаров М.Л. Занимательная Греция: Рассказы о древнегреческой культуре. М., 1995. С. 157 слл.

163

Лосев А.Ф. Ук. соч. Кн. 1. М., 1992. С. 444. Курсив принадлежит А.Ф. Лосеву.

164

Там же. С. 478. Курсив принадлежит А.Ф. Лосеву.

165

Arist. Poet. 1460b10.

166

Borbein A.H. Die bildende Kunst Athens im 5. und 4. Jahrhundert v. Chr. // Die athenische Demokratie im 4. Jahrhundert v. Chr. Stuttgart, 1995. S. 429–467.

167

Доддс Э.Р. Ук. соч.

168

Theophr. Char. 16.

169

Аверинцев С.С., Бонгард-Левин Г.М. Заключение // Древние цивилизации. М., 1989. С. 470.

170

Например: Nestle W. Euripides der Dichter der griechischen Aufklärung. Stuttgart, 1901.

171

Prot. fr. 4 DK.

172

Суриков И.Е. Эволюция религиозного сознания афинян во второй половине V в. до н. э. М., 2002. С. 26.

173

Eur. Troad. 884 sqq.

174

Aristoph. Av. 1072 sqq.

175

Зелинский Ф.Ф. Из жизни идей: Научно-популярные статьи. Т. 3. СПб., 1907. С. 167.

176

Connor W.R. Tribes, Festivals and Processions: Civic Ceremonial and Political Manipulation in Archaic Greece // Journal of Hellenic Studies. 1987. Vol. 107. P. 40–50.

177

Кнабе Г.С. Материалы к лекциям по общей теории культуры и культуре античного Рима. М., 1993. С. 333.

178

Aristoph. Eccl. 651.

179

Ibid. 651 sq.

180

Hansen M.H. Three Studies in Athenian Demography. Copenhagen, 1988. P. 12.

181

Ps.-Xen. Ath. pol. 1.10–12.

182

Из переписки А.Л. Смышляева с И.Е. Суриковым.

183

Finley M.I. The Ancient Economy.Berkeley, 1973. P. 173.

184

Кессиди Ф.Х. К истокам… С. 31.

185

Herod. III. 39 sqq.

186

Например: Лурье С.Я. Антифонт: творец древнейшей анархической системы. М.,1925. С. 18.

187

Цит. по: Гиро П. Частная и общественная жизнь греков. М., 1994. С. 17.

188

В своей знаменитой книге «Закат Европы», которая не столь давно была наконец полностью переведена на русский язык (раньше имелся только перевод первого тома из двух).

189

Hes. Theog. 722 sq.

190

Ibid. 770 sqq.

191

Ibid. 724 sq.

192

Чанышев А.Н. Аристотель. 2-е изд. М., 1987. С. 114.

193

Хокинг С. Краткая история времени: от большого взрыва до черных дыр. СПб., 2000. С. 30–31.

194

Трубецкой С.Н. Курс истории древней философии. М., 1997. С. 431.

195

Подробнее см.: Суриков И.Е. Образы времени в историческом труде Геродота // Античный мир и археология. Вып. 13. Саратов, 2008. С. 21 слл.

196

Например: Вейсман А.Д. Греческо-русский словарь. Репринт 5‐го издания 1899 г. М., 1991. Ст. 1354.

197

Комарова В.Я. Учение Зенона Элейского: Попытка реконструкции системы аргументов. СПб., 1988. С. 155.

198

Demosth. LIX. 35.

199

В издании: Демосфен. Речи в трех томах. Т. 2. М., 1994. С. 284.

200

Аверинцев С.С. Ук. соч. С. 36.

201

Plat. Tim. 37d sqq.

202

Аверинцев С.С. Ук. соч. С. 36, 69.

203

Marc. Aur. IV. 3.

204

Hes. Theog. 116 sqq.

205

Ibid. 700.

206

Ibid. 736 sqq.

207

Ibid. 814.

208

Интересный анализ идеи автаркии см.: Новгородцев П.И. Политические идеалы Древнего и Нового мира. М., 1919. С. 12 слл.

209

Hes. Opp. 90 sq., 116 sqq.

210

Ibid. 42 sqq.

211

Arist. Pol. III. 1278a8.

212

Plut. Cim. 4.

213

Plut. Pericl. 2.

214

Plut. Sol. 2.

215

Arist. Pol. I. 1258a38 sqq.

216

Ibid. VII. 1327a16 sqq.

217

Plat. Legg.XI. 920a.

218

Туманс Х.Еще раз об аристократизме и «буржуазности» Солона // Вестник древней истории. 2007. № 2. С. 19–39.

219

ВеберМ. История хозяйства. Город. М., 2001. С. 188.

220

Hom. Od. I. 180 sqq.

221

Например: Coldstream J.N. Geometric Greece: 900–700 B.С. 2nd ed. L.—N.Y., 2003. P. 374.

222

Plut. Mor. 298cd.

223

Coldstream J.N. Op. cit. P. 374.

224

О престижной экономике в ранних обществах см.: Семенов Ю.И. Экономическая этнология. Первобытное и раннее предклассовое общество. М., 1993. С. 238 слл.

225

Tandy D.W. Warriors into Traders: The Power of the Market in Early Greece. Berkeley,1997.

226

Hom. Od. VIII. 159 sqq.

227

Как делается, например, в работе: Туманс Х. Ук. соч. С. 36.

228

Sol. fr. Diehl, 7 sqq.

229

Sol. fr. 4 Diehl, 9 sqq.

230

Sol. fr. 14 Diehl.

231

Зелинский Ф.Ф. Ук. соч. Т. 1. 3 изд. Пг., 1916. С. 58.

232

Вебер М. Ук. соч. С. 470.

233

Там же. С. 300.

234

Кошеленко Г.А. Греческий полис на эллинистическом Востоке. М., 1979. С. 22.

235

Там же. С. 20.

236

Гал. 3. 28.

237

Подробнее по этой проблематике см.: Суриков И.Е. Адам и… Адам (К вопросу о специфике гендерных ролей в условиях античного греческого полиса) // Адам и Ева: Альманах гендерной истории. 2006. № 12. С. 23–47.

238

Ходза Е.Н. Гротеск в эллинистической коропластике // Вестник древней истории. 2006. № 3. С. 157.

239

Demosth. XLIII. 62.

240

Lys.I.

241

См. в связи с этим: Bruit-Zaidman L. Temps rituel et temps féminin dans la cité athénienne au miroir du théâtre // Constructions du temps dans le monde grec ancien. P., 2000. P. 155–168.

242

Xen. Oec. 7. 22, 30.

243

Ibid. 7. 5.

244

Herod. VI. 122.

245

Nep. Alc. 1.

246

Plut. Alc. 8.

247

Demosth. LIX. 122.

248

Hes. Theog. 570 sqq.

249

Herod. I. 1 sqq.

250

Xen. Oec. 7. 10.

251

Суриков И.Е. Динамика гендерной ситуации в аристократических и демократических Афинах // Адам и Ева: Альманах гендерной истории. 2007. № 14. С. 87—112.

252

Herod. V. 51.

253

Plut. Mor. 240e.

254

Thuc. II. 45. 2.

255

Aristoph. Eccl. 430.

256

Aristoph. Thesm. 491 sqq., 556 sqq.

257

Ibid. 524 sqq.

258

Ibid. 531 sq.

259

Ibid. 785 sqq.

260

Semonid. fr. 7.84 sqq.West.

261

Anacr. fr. 13 Page.

262

Sapph. fr. 31 Lobel-Page.

263

Sapph. fr. 16 Lobel-Page.

264

Sapph. Fr. 111 Lobel-Page.

265

Hes. Theog. 120 sqq.

266

Blundell M.W. Helping Friends and Harming Enemies: A Study in Sophocles and Greek Ethics. Cambridge, 1991.

267

Sol. fr. 1 Diehl, 5–6.

268

Lys. IX. 20.

269

Mitchell L.G., Rhodes P.J. Friends and Enemies in Athenian Politics // Greece & Rome. 1996. Vol. 43. No. 1. P. 11–30.

270

Кудрявцева Т.В. Народный суд в демократических Афинах. СПб., 2008. С. 224 слл.

271

Lys. I. 34, 47.

272

Lys. VI. 10.

273

Plut. Pericl. 37.

274

Herod. I. 32.

275

См. о нем: Суриков И.Е. Аристид «Справедливый»: политик вне группировок // Вестник древней истории. 2006. № 1. С. 18–47.

276

Plut. Aristid. 26.

277

Lys. IX. 22.

278

Cohen D. The Rule of Law and Democratic Ideology in Classical Athens // Die athenische Demokratie im 4. Jahrhundert v. Chr.Stuttgart, 1995. S. 227–244.

279

Herod. I. 30.

280

Jones J.W. The Law and Legal Theory of the Greeks. Oxf., 1956. P. V.

281

Arist. Ath. pol. 52.1.

282

Ссылки на конкретные места из речей мы в основном не будет приводить (кроме самых характерных случаев), поскольку это без нужды перегрузило бы справочный аппарат книги. Все соответствующие ссылки можно найти в нашей работе: Суриков И.Е. О некоторых особенностях правосознания…

283

Demosth. XXIV. 113–114.

284

Lys. XXII. 19.

285

Demosth. XXIV. 69.

286

Ibid. 193.

287

Herman G. Honour, Revenge and the State in Fourth-Century Athens // Die athenische Demokratie im 4. Jahrhundert v. Chr. Stuttgart, 1995. S. 43–60.

288

Plut. Sol. 17.

289

IG. I^3. 104.

290

Cohen D. Demosthenes’ Against Meidias and Athenian Litigation // Symposion 1990. Köln, 1991. S. 155.

291

Lys. XXVII. 8.

292

Demosth. XL. 21.

293

Demosth. XXI. 28.

294

Demosth. XX. 39.

295

Demosth. XXIII. 29.

296

Lys. VI. 54.

297

Thür G. Die athenischen Geschworenengerichte – eine Sackgasse? // Die athenische Demokratie im 4. Jahrhundert v. Chr. Stuttgart, 1995. S. 324.

298

Demosth. XXIV. 191.

299

Demosth. XXI. 2.

300

Demosth. XXXVI. 27.

301

Demosth. XXI. 46.

302

Demosth. XX. 91–92.

303

IG. I^3. 104. 11 sqq.

304

IG. I^3. 40 1 sqq.

305

Demosth. XX. 118.

306

Lys. XIV. 4.

307

Plut. Sol. 18.

308

Demosth. XIX. 238.

309

Andoc. IV. 15.

310

Lys. II. 8.

311

Lys. III. 39.

312

Demosth. XIX. 289.

313

Demosth. XXIV. 175.

314

Lys. III. 46.

315

Ober J. Mass and Elite in Democratic Athens. Princeton, 1989.P. 251–254.

316

Ap. Demosth. XIX. 245.

317

Thür G. Op.cit. S. 321–331.

318

Heraclit. fr. B53 DK.

319

Heraclit. fr. B80 DK.

320

Empedocl.fr. B17 DK.

321

Xen. Hell. VII. 5. 26–27.

322

Cic. De or. III. 139.

323

Видаль-Накэ П. Черный охотник: формы мышления и формы общества в греческом мире. М., 2001. С. 91 слл.

324

Plut. Mor. 194b.

325

Xen. Hell. VII. 5. 25.

326

Nep. Epam. 9.

327

Plut. Mor. 194c.

328

Рабинович Е.Г. Риторика повседневности: филологические очерки. СПб., 2000. С. 156–176.

329

Nep. Epam. 10 (эта и следующая цитаты – не дословные, но передающие смысл сказанного).

330

Plut. Mor. 193c.

331

Thuc. II. 52–53.

332

Ibid. III. 82–83.

333

Hermocl. fr. 1 Powell.

334

Hom. Il. II. 867.

335

Eur. Iph. Aul.1400 sq.

336

Arist. Pol. I. 1252b5 sqq.

337

Herod. III. 38.

338

Aeschyl. Pers. 241 sqq.

339

Ibid. 188.

340

Herod. I. prooem.

341

Ibid. I. 5.

342

Арендт Х. Vita activa, или О деятельной жизни. СПб., 2000. С. 58.

343

Murray O. Cities of Reason // The Greek City: From Homer to Alexander. Oxf., 1991. P. 1—25.

Content

Игорь Евгеньевич Суриков
Полис, логос, космос

От автора

Пролог: иные, но понятные?

Часть I Феномен полиса

«Греческое чудо» и полис

Единство в многообразии

В предполисную эпоху

Рождение нового мира

Часть II Интеллектуальные искания

Порыв и мера

Люди и боги, жизнь и смерть

Всплеск мистицизма и интеллектуальная революция

Наука и полисная демократия

Пределы технического прогресса

Мироздание, пространство, время

Часть III Этические и политические ценности

Идеал автаркии и трудовая этика

Свобода и… неравенство

Мораль и право: «принцип маятника»

«Война – отец всех»

Кризис полиса – кризис ценностей

Эллины и варвары, или «Похищение Европы»

Эпилог: цивилизация политического слова

Примечания