Дворянство, т.II "Ступай во тьму"

Глава 1

Категорическая и всемерная благодарность:

Михаилу Денисову, как всегда, уже четвертую книгу подряд, за неоценимую и незаменимую помощь в проработке мира, религии, деталей быта и других вопросов, вычитку текста эт цетера;

Андрею Самородову, без помощи которого «Дворянство» легко могло уехать на пару лет вперед по сугубо финансовым причинам;

Александру Любимову - за иезуитов и другие интересные советы насчет теории и практики заталкивания людей в светлое, но страшное будущее;

Илье Мостовых и Александру Поволоцкому, за медицинские советы, от гнойной хирургии до родов;

Дмитрию Шеину, он знает;

Mxb, он тоже знает;

Михаилу Беляеву, Сергею Владимировичу, Никите Михайловичу;

Моему дорогому отцу, ценой здоровья протащившему семью через «святые годы».

Алексею Фетисову – за Фиоре;

Михаилу Даньшину, которого я без спроса позаимствовал как персонажа, вместе с мечом;

Роберу Дж. Гольярду, который объяснил мне, что без малого тридцать одних лишь герцогских семей – перебор;

Злону и Сэму, за психоконсультации относительно душевного состояния Артиго;

Моим читателям и комментаторам на АТ, которые регулярно напоминали о том, что мир Ойкумены для них важен и ценен;

О.А., которой больше нет с нами…

И наверняка кого-то забыл… Не взыщите, я уже старенький, в голове у меня опилки, как у Винни пуха, а память дырявая, как у Буратино.

Дворянство

Том II

Ступай во тьму

«Красные рубины, зеленые изумруды, васильковые сапфиры, белоснежные, черные и розовые жемчуга сливались в один блестящий фейерверк. Но больше всего ослепляли белые и голубые брильянты… Светало, когда я вышел с бала и с одним из приглашенных пошел по улицам уже спавшего в этот час города.

- Мне кажется, - сказал я своему спутнику, - что этот бал - последний на нашем веку.

- Почему вы так думаете? - удивился мой собеседник.

- Да только потому, что дальше идти некуда.

Я не знал, что это простое предчувствие окажется пророческим предсказанием конца старого мира»

А. Игнатьев «Пятьдесят лет в строю»

«Ты попал в мир, что стоит на трех китах: деньги, секс, дурь и экшен. Это ж четыре... Да и похер»

Фильм «Baby Driver» (2017)

Часть I

Маленькая смешная армия

Глава 1

«Да, так мы и направились в сердце Империи. Шумно, весело, медленно. По правде говоря, здесь трудно вспомнить что-либо особенное, задержавшееся в памяти, словно крупица золота в промывочном лотке. То был поезд благородных особ, этим сказано все. Общая численность воинов и спутников достигала трех сотен человек или около того, богатство, спесь и презрение к низшим сопровождали многочисленное собрание, как пыль и смрад - марширующую пехоту. Музыка, веселье, непотребные женщины, потешные битвы, реки вина и другие развлечения… Словом, непреходящий праздник, вот, что представляла собой процессия, долженствущая привезти императорского «сына» ко двору тетрарха.

Следует отдать должное - нас не обижали, в поезде мы обрели ночлег и пропитание. Разве что к нашей компании сразу и накрепко привязалось снисходительное именование «маленькая смешная армия», однако то была невеликая цена за приют и хлеб. Скажу более, захоти кто-нибудь из нас бежать, при некоторой осторожности, а также подготовке это не составило бы особых затруднений. Тем не менее, никто из «смешной армии» такой возможностью не соблазнился. Наверняка у каждого были свои мотивы, но я никогда не спрашивал об этом спутников, а гадать сейчас, беспокоя тени мертвых душ, не вижу смысла. Про себя могу сказать, что я с большим успехом пользовался неожиданной возможностью, совершенствуя мастерство пиита и господина флейты, завоевывая новых поклонников моего скромного таланта. Огорчало, впрочем, то, что признание настигало меня главным образом со стороны воинов, созданий суровых, далеких от подлинной куртуазности, способных вознаградить лишь деньгами. Твой же отец в силу юного возраста и неутоленных страстей алкал нежной милости дам благородного происхождения. Впрочем, я надеялся, что в городе доберу свое.

А Хель… Хель была… как всегда, незаметной, сдержанной, молчаливой. Лишь самые близкие люди видели, что эта женщина с нечеловеческим упорством оттачивает навыки боя с клинком, а равно иным оружием в твердых руках. Так, словно ждала неизбежной встречи с противником, чье мастерство лежит далеко за пределами людских возможностей. Кто же мог предположить, что так оно и есть, более того, однажды мы встретимся с этим врагом-загадкой? Впрочем, каждой истории свое время.

Итак, она закаляла дух и тело, стараясь не привлекать внимания, быть как можно более незаметной среди карнавала тщеславия и роскоши, окружавших нас. Но Хель не была бы собой, обойди ее новые удивительные события и неожиданные знакомства… так и состоялась встреча, которой суждено было отлиться со временем большой кровью»

Гаваль Сентрай-Потон-Батлео

«Девятнадцатое письмо сыну, о путешествии в Пайт-Сокхайлхей

и занимательных событиях, кои случились по дороге»

Кто-то за избой громко проорал, что соль «несвежая», эту солонину есть невозможно, и сейчас грязное мужичье или достанет хорошую, или отправится под плети.

Елена сидела на завалинке, привалившись к стене, сложенной по местной традиции из вертикально поставленных бревен. Женщина меланхолично смотрела, как пейзане весело, с добродушной руганью и энтузиазмом, смолят свежезабитую хрюшку, обкладывая соломой. Правее, там, где от речки была отведена канава, существенно более мрачные тетки промывали и скоблили щетками кишки, готовя их к набивке мясом и салом. Покойная свинья обещала еще до заката обернуться колбасой и прочими яствами для господ. Слугам тоже полагалась колбаса, но попроще, в основном из начиненной потрохами гусиной шеи, а также тушеные в масле козьи мозги с мелко рубленой требухой и овощами.

В другой стороне грустный паж тщетно старался вывести с хозяйского кафтана жирное пятно. Паж был противный и прежде смотрел на «маленькую смешную армию» как солдат на вошь, поэтому Елена не стала ему говорить, что хлебные крошки годятся для простой, грубой ткани, а бархат лучше посыпать отрубями. Мучения спесивого юноши наполняли сердце женщины спокойной, несуетливой гармонией.

Основной лагерь расположился далее, не унижая себя близостью к деревеньке и крестьянскому быту. Там светились огнями и яркими красками тенты с павильонами, играла музыка, раздавались песни. Многохвостые вымпелы и хоругви полоскались на ветру или обвисали тяжелыми складками - в зависимости от богатства отделки, вышивки, а также ткани. Выше прочих оказались подняты штандарт тетрархов Сибуайенн и «корнет» - прямоугольное, очень длинное полотнище, на котором был вышит (а может и пришит) двойной герб – «Сломанные Ветви» правящего дома Готдуа и «Две Щуки» семьи Пиэвиелльэ. Корнет символизировал наличие в поезде юного Артиго, которого Елена больше и не видела - мальчика охраняли как величайшую драгоценность.

Пейзане подожгли солому, крепко запахло жженой шкурой. Пребывая в медитативном спокойствии, Елена тренировала мелкую моторику вращением небольшой медной ложки, то было еще одно упражнение от Пантина – разнообразно крутить что-нибудь маленькое, используя лишь пальцы, выключив из движения кисть. Получалось так себе, руки загрубели от суровой жизни - но уже существенно лучше, чем пару месяцев назад. Послышались характерные звуки, за углом кто-то шумно блевал, поминая через каждый приступ сатанинское воинство и все людские грехи. Кто-то из благородных опять напраздновался. Столичные дворянчики посещали встречавшиеся на пути маленькие городки, а также деревни, как занимательный аттракцион и сафари, где можно было развлекаться на всю катушку, в том числе поколачивая мужчин и соблазняя девушек посимпатичнее, благо серебра полные кошели, а золота подлому сословию не надобно.

Мимо прошел, тоскливо шаркая, Гаваль, юноша уже неделю пребывал в сплошной фрустрации и саморефлексии. Поэт-песенник надеялся, что в благородном обществе, наконец, обретет достойное признание и гарантированный достаток. Однако быстро выяснилось, что менестрель он для всяческого быдла, в кабаках и придорожных деревеньках, где за выступление наливают кружку пива и дают несколько подопревших луковиц. Приличная же публика воспринимала Гаваля лишь как экзотическое разнообразие высокой культуры - скоморох, да и только. Благо с поездом тащилась целая арт-группа из непотребных девиц и всевозможных песенников, на фоне которых любительская самодеятельность Гаваля была видна особенно ясно и неприглядно. Пока юноша играл и пел что-нибудь «народное», с хорошей примесью сортирного юмора, он имел успех и благосклонное внимание аристократической публики. Но любые попытки влезть чуть повыше неизменно венчались освистыванием и забрасыванием свежеобглоданными костями.

Гамилла не видела в этом ничего плохого, дескать, какая разница, платят тебе за изысканную культуру верхов или пошлые частушки, главное, чтобы публика была довольна, и монетки звенели в кошеле. Но Гаваль все равно страдал. Насильник со знанием дела посоветовал ему сохранять такой же настрой до королевской столицы, где найдется много вдовушек и скучающих мещанок среднего возраста, эти с легкостью ловятся на комбинацию «свежесть юности + дудка + качественное страдание». От совета мудрого искупителя Гаваль огорчился еще больше.

Раз или два молодого человека пытались побить более изысканные и удачливые конкуренты - профилактически, чтобы не оскорблял профессию. Тут и выяснилось, что Гамилла берет свой процент с доходов менестреля вполне заслуженно, а крепкая дубина при должном навыке отлично компенсирует легкость женского кулака.

Елена вздохнула, убрала ложку в поясной футляр, где хранилась всякая мелочь вроде складного ножика и однозубой вилки. Посмотрела на корнет, опять вздохнула, предвидя вечер и кислую морду бретера, который тщетно искал возможность как-нибудь попасть в ближний круг, охранявший Артиго. Из-за угла, пошатываясь, выбрел, утирая мокрый рот, один из рыцарей королевской свиты. Елена припомнила, что это какой-то барон, естественно родовитый, однако не знаменосный, то есть не способный набрать и вооружить за свой счет, по меньшей мере, десять «копий». Несмотря на по-зимнему холодный день, здоровенный плечистый мужик щеголял голым торсом, демонстрируя приличный набор шрамов, при этом ниже пояса рыцарь был закован в металл, от кольчужной юбки до сабатонов со шпорами. Посеребренные колесики шпор звенели при каждом шаге.

Жандарм посмотрел на женщину, женщина посмотрела на жандарма, оба друг другу категорически не понравились. Из-за спины полуголого рыцаря выглянула молоденькая девчушка очень сельского вида, неуловимо похожая на дочь фрельса, которая запомнилась Елене. Только насчет этой девочки сомневаться не приходилось, у нее разве что на лбу не было написано «крестьянка». Она, кажется, хотела обнять мужчину, куда-то его отвести, но завидела Елену и ойкнула, зардевшись, как свекла перед осенними дождями. Закрыла пунцовые щеки ладошками, демонстрируя уже припухшие в ожидании скорого артрита суставы. Исчезла, будто ее здесь и не было.

Интересно, все с той же меланхолией подумала Елена, тут все по любви (разумеется, большой и чистой), за денежку или девчонка хочет просто любой ценой попасть в город, сбежав от непосильной работы? И что насчет этого думают родители? В деревне невозможно скрыть какую-либо тайну, здесь все на виду. Да вот хотя бы эти свиное… воды. Впрочем, это не ее дело.

- Эй! – гаркнул жандарм. – Ты-ы-ы-ы…

Судя по всему, он пытался вспомнить имя.

- Хель, ваша милость, - вежливо подсказала Елена.

- Хель, - повторил жандарм, которому пришлось опереться на стену, чтобы не упасть. Рыцаря тряхнул спазм, воздух с утробным гулом вырвался из глотки.

- Хель… А-а-а… А почему ты сидишь передо мной? – недовольно гаркнул жандарм, продышавшись после могучей отрыжки.

- Со всем уважением к вашей милости, - все с той же рафинированной вежливостью Елена встала и поклонилась, сняв шапку.

- Вот… - пробурчал рыцарь, явно не понимая, что делать дальше. Кажется, он по какой-то причине ожидал, что странная рыжая баба начнет артачиться и демонстрировать особый статус.

- Писца! Срочно писца!!! – прокричал кто-то за домами. В голосе звучало неподдельное страдание, буквально дистиллированная мука.

- Чего изволит ваша милость? – Елена избегала прямого взгляда, чтобы не провоцировать конфликт. Формально группа бывших театралов считалась привилегированными гостями, их нельзя было просто так обижать и тем более обходиться как с обычными селянами. Но… зачем без лишней нужды проверять, как далеко простираются твои права?

- Чего… изволю… - глубоко задумался рыцарь, вращая налитыми кровью глазами. Тут его взгляд упал на пажа, все еще бесплодно мучающего себя и господское платье. Жандарм сразу, как по щелчку пальцев, забыл о Елене и переключился на новую жертву.

Вот и славно, подумала женщина, садясь обратно. Пока разворачивалась драма с выволочкой и громогласным требованием вылизать драгоценную ткань, Елена подставила лицо неяркому, но умеренно теплому солнцу. Мышцы болели после обеденной тренировки, рыцарь бесился, паж страдал, жизнь шла своим чередом. Кто-то продолжал взывать, требуя писца. Елена даже чуточку задремала, ощущая теплый уют войлочного коврика под седалищем. Пахло жженой щетиной и паленой шкурой. Кудахтали куры, словно предчувствуя скорый финал жизненного пути – кавалькада из сотни человек, привыкших есть вкусно и ежедневно, а также их свита сжирали, подобно саранче, все на пути. Впрочем, следовало признать, королевские воины платили за еду и кутеж, ведя себя как хамоватая и наглая компания гостей, а не шайка захватчиков.

Чуткий слух вычленил из общего фона знакомые шаги – тяжелые, с подволакиванием, как у человека, далекого от немощной старости, но помеченного хворью. Елена открыла глаза и посмотрела на комита Дан-Шина. Имперский комиссар, как обычно, держал на плече двуручный меч в простых ножнах и смотрел на женщину сверху вниз с привычным уже выражением усталого недовольства на помятом лице. Как высказать должное уважение простолюдину, но с бляхой императора, Елена понятия не имела, поэтому на всякий случай опять встала и обозначила поклон, не слишком, впрочем, глубокий. В конце концов, комит был врагом, кровно заинтересованным в смерти Артиго Готдуа и, наверное, всех его спутников.

- Я слышал, ты знаешь грамоту? – спросил Дан-Шин с неприветливостью в голосе, полностью соответствующей мрачной физиономии.

- Я умею писать, - нейтрально согласилась женщина, надеясь, что комит отстанет. В конце концов, многие здесь были грамотны.

- Говорили, ты хороший писец, - не унимался комиссар.

Елена молча пожала плечами, дескать, кто говорил, у тех и спрашивайте.

- Ступай за мной, - комит что-то решил для себя и пошел дальше, не оборачиваясь, пребывая в уверенности, что рыжая пойдет следом. Елена снова вздохнула и пошла. Пьяный рыцарь хлестал пажа по лицу рукавом кафтана, превращая грязную одежду в рваную и площадно матерясь. Мужики, занятые свиньей, и бабы с кишками, смотрели на воспитательный процесс уважительно, с почтением. Близился вечер, кажется, тринадцатый с того момента как «смешная армия» влилась в ряды армии настоящей. Если верить болтовне слуг, до города оставалось еще по крайней мере неделя столь же неспешного пути. Вообще казалось, что поезд категорически не торопится.

Елена ждала, что комит отведет ее к лагерю шатров и тентов, но Дан-Шин отправился в сторону одной из местных изб, той, что выглядела поприличнее. Рядом переминался с ноги на ногу мужчина в дорожной и очень грязной одежде, явный гонец, из настоящих, что сбивают зад в кровь, но доставляют послания вовремя. Загнанную до полусмерти лошадь вели в конюшню где, кажется, уже седлали свежую.

Интересно, что за спешка?..

Внутри дом был умеренно чист и пригож, наверное, изба принадлежала старосте. Над столом даже висела чернильница, сделанная из коровьего рога на веревочке. Человека, жаждавшего услуг писца, Елена помнила. Он явно был какой-то значимой, однако, не знатной особой, почти все время находился рядом с Блохтом и прочими главарями. Одет дорого, но в рамках ограничений, установленных для горожан. Кольца золотые, но без камней, так же как и золотая цепь на шее – обычная цепь, без украшений, со звеньями самой простой формы. Судя по многочисленным шкатулкам и стопкам бумаг бухгалтерского вида, мужчина оккупировал избу как свою штаб-квартиру и контору. Лица хозяев дома лоснились, будто смазанные маслом блины, из чего следовало, что гость не поскупился, оплатив постой, хотя мог просто заставить - беги потом, жалуйся, кому захочешь.

- Мэтр Ульпиан, - вежливо поприветствовал мужчину Дан-Шин. Тот кивнул, явно занятый какими-то помыслами.

- Я привел писца.

«Мэтр» уставился на Елену. Лицо было по-своему интересное, с очень высоким лбом, да еще и начинающейся лысиной, от чего голова казалась яйцеобразной, вытянутой по вертикали. Елена подумала, что вот первый встреченный ею человек в Ойкумене, который отращивает нормальные бакенбарды, доходящие почти до краешков губ. Глаза были все время прищурены, как у близорукого, а радужки казались очень чистыми, будто отполированными. В отличие от каменных морд слуг и спесивых рож дворян лицо мэтра казалось вполне живым и нормальным. Что еще заметила Елена, вместо традиционного кольца Пантократора названный Ульпианом носил на цепи фигуру, похожую на баранью голову с спирально закрученными рогами. Кажется, это была символика двоебожников, обозначавшая что-то насчет круговорота света и тьмы в мироздании.

- Это она?

Елена отметила - голос «мэтра» тот же, что страдальчески звал писца. Судя по кислой мине, Ульпиан отнесся к кандидатуре весьма скептически, так что в душе Елены, готовой увильнуть от сомнительной чести, снова проснулся демоненок тщеславия, тот, что уже подвел ее под приключение с беременной баронессой, к счастью, хорошо закончившееся.

- Я умею писать, - с холодком в голосе сообщила женщина. – Составляла письма, прошения, долговые расписки. И любовные послания.

- Хм… - протянул мэтр. – Благодарю, мой друг.

Дан-Шин кивнул и развернулся, чтобы уйти. Елена снова отметила неровную походку и легкую гримасу на лице комита, так, словно каждый шаг причинял ему боль, но боль привычную, как мерзкий родственник, которого приходится терпеть. Интересно… может, пригодится как-нибудь и когда-нибудь.

Мэтр небрежным движением руки отослал хозяев дома, снова поглядел на женщину, очень внимательно, по-прежнему щурясь, так, словно угадывал ее черты близорукими глазами.

- Значит, писец? – все с тем же сомнением в голосе повторил Ульпиан.

- Дайте бумагу и перо, - предложила Елена, не пытаясь скрыть раздражение.

Мэтр жестом указал на стол, где имелось все потребное для записей. Сам стол был чист и кажется даже выскоблен, надо полагать, загадочный Ульпиан предпочитал работать в комфорте. Со светом было хуже, солнце заходило, свечей или лампы не имелось, но Елена решила, что пока и так сойдет. Женщина села на табурет, выбрала из стопки лист неплохой (хотя и не самой лучшей) бумаги, открыла чернильницу из настоящего стекла со стеклянной же пробкой. Перья лежали на углу стола россыпью, новенькие, так что Елена быстро очинила одно из них специальным ножиком.

- Надо подточить, - заметила она между делом. - Затупился. Отдайте костоправу, они часто вскрывают фурункулы и умеют править маленькие лезвия.

- Ну-ну, - с неопределенной интонацией буркнул мэтр и начал диктовать какую-то околесицу в стиле «А роза упала на лапу Азора». Елена пожала плечами, дескать, хочет человек тратить дорогую бумагу на такую глупость, ну и ладно.

Заметив, что испытуемая не тушуется и оперативно записывает, Ульпиан прищурился еще сильнее, встал за плечом женщины, глядя как скользит по желтой поверхности перо, регулярно окунаемое в стеклянную бутылочку. Чернила тоже были хорошие, разведенные на правильно очищенной ржавчине, высохнув, они обретали глубокий черно-синий цвет и почти металлический отблеск. Соскоблить буквы с бумаги потом не было никакой возможности.

- Ого, - Ульпиан опять же не стал скрывать удивление, Елена молча и едва заметно улыбнулась.

- Где ты училась? – с толикой недоумения спросил мэтр, взирая на строчки, выведенные твердой рукой женщины-писца. Десятки исписанных в школе тетрадок принесли хороший результат, по меркам Ойкумены Елена писала удивительно быстро, точно и разборчиво, отделяя слова пробелами, выравнивая строчки, а также пренебрегая всякими завитушками, которые легко превращали символы в нечитаемую готику. Кроме того, женщина почти не сажала кляксы - бич рукописного текста с пером и чернильницами.

- Практика, - лаконично отозвалась Елена, не желая откровенничать.

- Сойдет, - против ожиданий Ульпиан воздержался от дальнейших расспросов, очевидно текст ему сейчас был важнее всего. – Вот новый лист.

На этот раз лист оказался пергаментным, с ровной обрезкой краев, причем новенький, ни разу не скобленый от предыдущих строк. Вместо пера Ульпиан дал Елене серебряную трубочку с косым срезом, удивительно тонкой работы. Трубка выполняла ту же задачу, что и перо, однако не нуждалась в очинке, набирала больше чернил и в целом была удобнее.

- Пиши, - повелел Ульпиан и задумался минут на пять, а затем, внезапно и без перехода начал снова диктовать, причем так, будто сам читал с листа. Сперва Елене пришлось изо всех сил торопиться, чтобы поспевать за летящей мыслью мэтра, затем женщина вошла в ритм, и стало полегче.

Судя по всему, бесфамильный Ульпиан был «глоссатором», то есть правоведом, искушенным в толковании и старого, и нового свода законов Ойкумены, а также знатоком бесчисленных региональных правил и обычаев. Текст, который записывала под диктовку Елена, был своего рода консультацией, ответом на неофициальное обращение «апеллы», дворянского собрания одного из многочисленных графств, причем вроде бы даже не этого королевства. Мысль Ульпиана оказалась удивительно четкой, выраженной буквально с математической точностью, сжато, но в то же время исчерпывающе, так что чем дальше Елена писала, тем больше увлекалась.

Суть вопроса была действительно любопытной.

Жил некий кавалер, худородный сержант, посвященный во фрельсы за храбрость на поле боя и спасение жизни господина. Богатую добычу ветеран обратил в земельное владение и удалился на покой. Руководил справным хозяйством из всего двух (но больших) деревень, с которых брал умеренную аренду. Организовал хорошую кузницу, завел еще несколько промыслов, сажая на землю и за ремесло бродяг, которым давал небольшие ссуды на первичное обустройство. Соседи смотрели на это косо, однако чужих крестьян кавалер не переманивал, а беглецов исправно выдавал хозяевам, так что взглядами все и ограничивалось. Пожилой «отставник» даже нашел жену не из самых захудалых дворян, настоящую баронскую дочку, чей отец решил, что в непростые времена земля и достаток лучше длинной родословной. И все было бы хорошо, не появись в этой истории заезжий дворянин, бездомный и безземельный, однако на пафосе, со столичными знакомствами, а также великолепный боец.

Этот казус Елене был хорошо известен и понятен. Профессиональные кавалеристы, служилые люди, основа военного сословия, зачастую оказывались скверными поединщиками. У них не было ни возможности, ни средств, чтобы оплачивать дорогостоящее обучение у настоящих мастеров, так что все навыки шли главным образом от практики. А вот столичные «бездельники», клиенты знатной аристократии, живущие на подачки нобилей и редко тянущие лямку настоящей войны в поле - наоборот, имели досуг и возможность посещать гимнастические, фехтовальные залы, оттачивая навыки разностороннего убийцы.

Пафосный дворянчик очень хотел свою землю и красивую жену, а также здраво рассудил, что никто за старого и худородного кавалера особенно не вступится, потому что сосед то хороший, но все же не свой. Поэтому, воспользовавшись «лапотностью» кавалера, спровоцировал того на конфликт, рассчитывая убить и забрать имущество. Вообще история сама по себе оказалась темная - чтобы претендовать на трофеи заезжий убийца должен был или договориться со вдовой и получить свое через повторный брак, или имел заступника высокого полета, способного похлопотать. Но, так или иначе - конфликт состоялся.

Тут хитрозадый претендент, надо полагать в силу неопытности и высокомерия, допустил сразу три ошибки. Первая - злоупотреблял вином, а злоупотребив, публично хвастался о своих намерениях. Вторая - непростительная для нормального бретера – поспешил и вместо того, чтобы дождаться вызова, кинул его сам. Третья заключалась в том, что вызов носил подчеркнуто «светский» характер, а не апеллировал к божьему суду и освященному вековой традицией испытанию поединком. Старый воин, против любых ожиданий, выбрал простую, безыскусную перестрелку из луков ибо, как выяснилось, давно упражнялся в метании стрел, чтобы поддерживать слабеющее зрение. А дальше без изысков, а также без всякого благородства и честного боя прикончил юного махинатора, всадив стрелу в шею.

Дело выдалось шумным, победителя стали обвинять в недостойном поведении, обращению к «подлым» уловкам и бесчестному оружию. Говаривали, что как мужика ни одень, низкая натура себя проявит и не место таким среди приличных людей. Другие же утверждали, что если дворянин идиот, не способный перехитрить мужика, туда ему и дорога. А лишать присужденного по всем правилам титула за то, что человек хорошо стреляет из лука - глупость и кривая дорожка. Скандал распространился за пределы графства, мнения людей чести разделились, и в итоге апелла обратилась за экспертизой к признанному толкователю законов. Собственно, как раз обстоятельный, подробный ответ Елена сейчас и писала.

Сначала правовед оценил чисто юридический аспект проблемы и, с многочисленными отсылками указал, что поединок полностью соответствовал букве судебников, как старых Партидов, так и нового Диабала. Если бы юный аристократ оказался вызываемой стороной, он мог выбрать удобные для себя условия и надлежащее оружие. Если бы вызов был организован «по старине», то собрание дворян и церковников установило бы такую форму поединка, чтобы уравнять шансы бойцов. Поскольку ни того, ни другого не случилось, а Пантократор не явил однозначно толкуемого знамения о том, что происходящее Ему неугодно - правила надлежит считать соблюденными. Касательно «мужицкого» характера поединка, без честного схождения лицом к лицу, пешим либо конным, то нет закона, который исчерпывающе перечисляет достойное оружие и способы единоборства. Наоборот, практика испытания поединком знала самые удивительные примеры, скажем драку в смазанных салом кожаных костюмах с простыми дубинками. А насчет того, что лук и арбалет якобы «подлое» оружие, недостойное людей чести, этот вопрос исчерпывающе раскрыл великий Папиниан, отец законодательства Новой Империи, и пересказывать его трактат здесь было бы излишне. Имеющий желание да обрящет мудрость в чтении.

Закончив первую часть опуса, Ульпиан перешел к более сложной материи, то есть обращению не к букве, а духу закона и в целом неписанной традиции. И, опять же оперируя многочисленными прецедентами, заявил письменно, рукой Елены, что тут вопрос более сложный и неоднозначный. Да, формально кавалер не проявил истинно дворянского достоинства, обеспечив себе подавляющее преимущество в бою, а это не соответствует канону. В иных обстоятельствах сие было бы крайне предосудительно и могло стать хорошим основанием для исключения нарушителя традиций из дворянских списков. Однако следует учитывать, что жертва также не была чиста и возвышенна душой, ведь покойным двигали похоть и алчность.

Таким образом, заключил правовед, в данном случае он не видит оснований для каких-либо репрессий и осуждения победителя. Убитый юноша подменил Честь и Богобоязненность жадностью и мирским расчетом, и было ему отмерено его же мерой. Таково квалифицированное заключение глоссатора Ульпиана из Пайт-Сокхайлхея, магистра простых и сложных судебных задач, асессора надворного суда Его Высочества. Кое заключение оный магистр готов при необходимости обосновать и защитить перед любой аудиторией, будь то собрание людей чести, королевский либо императорский суд или же коллегия цеха правоведов.

К «телу» письма магистр добавил приписку, уже неофициальную, оформленную как частное мнение. В ней Ульпиан порекомендовал апелле предать забвению прискорбное событие и не упоминать о нем более в силу того, что подобные казусы, будучи явленными граду и миру, смущают нравы черни, побуждают низы общества к ненужным размышлениям о природе дворянства. Однако имеет смысл учитывать прецедент в дальнейшем, потому что наступают тяжелые времена, когда недостойные умы пытаются шатать устои, повергать традиции, в общем безобразничать. Освященный веками институт судебного поединка все чаще подменяется низменной дуэлью, в которой оппоненты не передоверяют себя Господу в атрибуте Судьи всех судей, а словно презренные бретеры ищут возможность совершить безнаказанное убийство. Это недопустимо по законам людским и Божьим.

Елена поставила точку, убрала трубочку-стилос подальше, избегая финальной кляксы, осторожно подула на пергамент, чтобы чернила быстрее подсыхали. Мэтр достал очки, похожие на складной лорнет с короткой рукоятью (хотя возможно это и был настоящий лорнет, Елена плохо разбиралась в таких нюансах), внимательно перечитал послание, размеренно кивая на каждой строчке, морщась и шевеля губами. Затем надиктовал несколько уточнений, дополнил пару формулировок и указал:

- Теперь перепиши.

- Надо скребок, - деловито сообщила женщина. – И бумагу. Перенести правленый текст, очистить пергамент и записать набело.

Ульпиан глянул на нее как на умалишенную и протянул новый лист пергамента. У Елены отвисла челюсть при виде такого шика

- Это Закон, юница, - назидательно вымолвил правовед, отчетливо проговорив «Закон» с большой буквы. – А Закон и Правила следует уважать даже в малости. Этот лист мы используем после для чего-нибудь иного.

С точки зрения Елены все это звучало как-то непоследовательно, с другой стороны – почему бы и нет? Хозяин барин, если у него много пергамента и денег, значит, может тешить свои комплексы как сочтет нужным. Пока женщина водила трубочкой-тростинкой, чуть прикусив от усердия язык и думая, как следует понимать это «мы», Ульпиан расхаживал у нее за спиной, что-то тихо бормоча себе под нос. Затем проверил текст в последний раз, красиво подписал, заняв сложнейшим росчерком все свободное пространство листа, сложил, запечатав сургучом престижного и дорогого цвета «зеленый папоротник», наиболее близкого к тому, которым имели право пользоваться лишь дворяне и привилегированные цеха. Приложил складную печать, на которой было вырезано то ли ведро с ручками, то ли стилизованная чернильница - и дело завершено.

- Пойдешь ко мне писцом? – отрывисто спросил мэтр. – Прошлого я выгнал. Рука легкая, но пьянь и дурак. Нужен другой.

Елена добросовестно задумалась и вдруг обнаружила, что нет ни единой причины для отказа. Более того, было бы интересно и весьма полезно глянуть, что из себя представляет закон Ойкумены. С местным правосудием женщина сталкивалась регулярно и часто, но вместе с тем крайне однобоко, в качестве тюремного лекаря. А вот как люди попадают в тюрьму, Елена представляла смутно.

- Я из «Смешной армии», - честно уточнила она. – Мы не властны над своей судьбой. Могу служить, пока не вмешаются обстоятельства.

- Сгодится, - кивнул мэтр. - Приемлемое условие. Жалованье две копы в неделю без кормления.

О, подумала Елена, а хорошо быть юристом! Две серебряные монеты это зарплата приличного каменщика и больше чем получает хороший паж, которому платят за неделю от силы полторы копы, чаще всего одну. Хотя, с другой стороны, господин обязан пажа кормить и одевать.

Они быстро обговорили дополнительные условия, то есть протяженность рабочего дня, возможность Елены отлучаться для тренировок и так далее. В результате размер жалованья похудел до «пажеского», зато график оказался более чем льготным. Женщина рассудила, что голод ей пока в любом случае не грозит и потому не следует пренебрегать учением Пантина.

- Договорились, - с этими словами Елена взяла серебряную трубочку, демонстрируя готовность начать прямо сейчас.

- Отлично, - хлопнул в ладоши Ульпиан. - Эй, хозяин! Свечей сюда! Все, что есть! Теперь вот… бери бумагу. Пергамент сэкономим. Следует написать судебное письмо. Итак…

Он задумался еще минут на пять-семь, пока староста лепил свечи куда придется, освещая комнату. Затем Ульпиан приступил к новой диктовке, радикально сменив форму и язык изложения.

- Я полагаю, что недопустимой является апелляция супруга к формальному праву на убийство жены в том случае, когда жена предположительно злоумышляет против мужа с намерением причинить ему вред до смерти, и оный муж располагает непоколебимой уверенностью в грядущем деянии. Ибо сие, именуемое «разводным убийством», лишает содержания саму душу правосудия, то есть установление истины и вынесение приговора лишь судом или иной инстанцией, суровой и беспристрастной, например сюзереном либо собранием достойнейших и благородных дворян. Проистекает данная максима из следующих соображений…

Да, подумала Елена, прилежно записывая слово за словом, здесь я многому научусь. Главное - слушать внимательно. Может это и есть везение? Может, наконец, закончились мытарства и «трудный хлеб»?..

Было бы хорошо.

_________________________

Молотилка дубинами в смазанной жиром коже - реальный исторический эпизод, имевший место в 1455 году:

https://vk.com/wall-21105920_1623

Отметим, что бой произвел крайне тягостное впечатление даже на привычную ко всему военную аристократию.

Также, насколько отличался судебный поединок от привычной нам дуэли, показывает, например, схватка между вором Томасом Уайтхорном и рыбаком Джамисом (Джеймсом?) Фишером (1456 год). По решению судьи поединщики дрались на посохах из ясеня и заточенных рогах из железа. Когда один из посохов сломался, судьи обезоружили второго бойца, чтобы вновь уравнять шансы. «И затем они кусали зубами, так что кожа от одежды и от плоти была прорвана во многих местах их тел». («The Medieval Underworld» в переводе Михаила Талако)

Глава 2

Глава 2

- Ты отвлекаешься!

Елена вздрогнула и уставилась на Пантина. Наставник покачал головой с видимым осуждением, ученица виновато пожала плечами.

На этот раз фехтмейстер неожиданно изменил традициям, пара занялась фехтовальным уроком не в «малахитовой коробке», а на опушке леса, среди свежих пеньков. Роскошный поезд не только жрал все на своем пути, но и щедро вырубал растительность на дрова, гастрономию и огромные костры, всю ночь освещавшие большую стоянку.

- О чем задумалась? – внезапно спросил воин-маг.

- Э-э-э… - промычала в замешательстве женщина и осеклась, представив как глупо и «по-бараньи» это выглядит со стороны. А затем неожиданно спросила. – Как ты появился среди нас?

- Поясни, - Пантин, кажется, вообще не удивился, будто ученица задала вопрос, который час или, если апеллировать к местным правилам, какая стража.

Фехтмейстер опустил деревянный меч и подошел на шаг ближе, ученица отреагировала механически, вытянув вперед левую руку, останавливая оппонента на границе Круга Смерти. Этот рефлекс Елене поставил еще Чертежник - никогда, ни при каких обстоятельствах никому не позволять сближаться вплотную, на расстояние удара кулаком.

- Молодец, - скупо улыбнулся фехтмейстер. – В чем твой вопрос?

- Как получилось, что ты оказался с нами? Неузнанный, словно так и было всегда?

- Магия, - Пантин посмотрел на Елену, как на убогую, чуть ли не с жалостью.

- Это я понимаю, - не сдавалась женщина, хотя и было очень обидно. – Но как она работает?

- Как магия. Только старая, - ответил Пантин и, сжалившись, пояснил. – Это искусство сплести нити мироздания так, чтобы небывшее стало бывшим.

Говоря «мироздание» Пантин использовал очень сложный оборот, который объединял сразу несколько смыслов, его можно было понять как «все сущее», «бывшее и будущее» или даже «сотворенное в неизмеримой сложности».

- Так… - задумалась Елена. – То есть ты не шел с нами от самого Мильвесса, как всем казалось?

- Нет. Я пришел и стал частью вашей истории, той нити, которую сплетала ваша компания своей жизнью и действиями.

Пантин неуловимо быстрым движением выдернул нитку из рукава теплой рубашки, коей обходился, несмотря на холод. Поднял ее, демонстрируя ученице, перехватив ровно посередине.

- С какой стороны у нее начало, с какой завершение?

- Как повернешь, - ответила Елена, уже потихоньку соображая, куда клонит наставник.

- Именно так. А если бы я испачкал пальцы краской, она пропитала бы волокна по обе стороны. Совершенные поступки не исчезают бесследно, так же как не расточается память о них. Поэтому изменения можно направить и туда, и обратно. Только надо уметь.

Пантин выпустил нитку, подхваченную легким ветерком.

- Магия времени? – поразилась Елена. Она точно помнила, что такое колдовство считалось утраченным давным-давно, кажется еще при довольно жутком государстве, на чьих останках поднялась Старая Империя.

- Не совсем. Хотя близко к тому. Маги не могут управлять временем, таков смысл договора, согласно которому волшебству и волшебникам было позволено далее существовать в мире, несмотря на то, что наворотили некроманты и хронобои. Но запрет можно обойти. Аккуратно, избегая последствий. Если знать как. Я знаю.

- Но зачем?!

- Любопытство, - с обезоруживающей честностью сообщил наставник. – Раньян никогда не просил меня учить еще кого-нибудь… прежде. Мне было интересно, кто ты и чем зарекомендовала себя. Я решил понаблюдать со стороны, неузнанным. Ты заметила мое присутствие, потому что лишь отчасти принадлежишь Ойкумене, а от тебя заметили остальные. Без этого спустя день-два я стал бы частью вашей истории и компании.

- Отчасти?

- Об этом не спрашивай, - сразу отрубил наставник. Твоя природа – твой интерес. От меня большего не узнаешь.

- И как? – не удержалась от сардонического вопроса Елена. – Как там любопытство?

- Мой интерес был оправдан, - церемонно сообщил Пантин. – Более чем.

Елена сжала кулаки, чувствуя обидное, даже оскорбительное бессилие. Судя по услышанному, воин-маг попросту зачеркнул одну из вероятностей, заменив ее другой, уже с присутствием там самого себя. Или он создал иллюзию, так, что странники лишь «вспомнили» то, чего не случалось на самом деле? Это было удивительно, захватывающе, интересно и наверняка полезно, однако… у Елены опять не хватало слов, чтобы выразить свои мысли, вопросы, гипотезы языком Ойкумены. «Временная линия», «альтернативная реальность», «локальная фиксация» и многое иное – все это можно было перевести механически, заменяя термины условными аналогами, но получился бы «голый проводник бежит под вагоном». Всего лишь набор слов, бессмысленных для того же Пантина.

- Черт! – выдохнула она.

- Не вижу, - фехтмейстер демонстративно посмотрел налево и направо. – И думала ты сейчас не об этом.

Елена понурилась, сообразив: разговор о колдовстве закончен, по крайней мере, на сегодня. Но решила, что и так хорошо, во всяком случае, она узнала что-то новое насчет магии Ойкумены.

- Мне мастер задачу задал. На сообразительность.

Слова адекватного «работодателю» в языке Ойкумены не было, а называть Ульпиана «хозяином» Елене категорически не хотелось.

- Какую?

Ученица наморщила лоб, собирая мысли воедино. Она немного (хотя чего уж там – много!) завидовала Ульпиану с его блестящей, отточенной культурой речи. По меркам Ойкумены выговор Елены был очень правилен и грамотен, однако в сравнении с глоссатором женщина казалась самой себе косноязычной дурой. И теперь старалась подражать юристу – меньше брани, голос ниже и внушительнее, а слова «тяжелее», весомее.

Ветерок налетел, шевельнул тонкие ветки, поиграл с чахлыми деревцами, жалкими остатками некогда могучего леса. Судя по всему, давным-давно материк представлял собой одну сплошную чащобу, но за тысячелетия энергичной эксплуатации от монстра биосферы остались жалкие крохи. Тем удивительнее, что здесь – несмотря на жесточайший дефицит мачтового дерева и регулярные битвы за древесину - по сию пору не додумались до искусственного лесовосстановления. Видимо, сказывалась вековая инерция мышления: лес это стихия, которой пользуются, как дарами океана, его не возделывают, словно пахотную землю.

Неожиданно Елене подумалось, что, при некотором везении, она могла бы занести островным флотоводцам идею рекультивации лесных массивов через плановые посадки и график вырубки. Теперь, когда семья Алеинсэ управляет империей, проблем с землей у нее быть не должно. Два-три поколения и… здесь логика споткнулась о практику. Да, видимо, поэтому и нет рекультивации как идеи. Печально. Хотя ей то какое дело по большому счету?

- Мастер задал вопрос относительно дуэли, - сказала ученица, откинув сторонние мысли. – В какой ситуации два благородных человека могут скрестить мечи на всеобщем обозрении, вне суда и божественного присмотра. Но при этом сохранят безупречную репутацию и не подвергнутся преследованию... или расследованию. В общем… - она качнула головой и поправилась. – Таким образом, я должна разрешить казус «дуэль или суд». Так назвал его мастер Ульпиан.

- Любопытно, - кажется, вопрос заинтересовал Пантина. – И что ты сказала на это?

- Ничего, - с явным неудовольствием ответила Елена. – Иначе задачи не было бы. Я думаю.

- Проблема юрисдикций, - сказал фехтмейстер. – Например.

- Что?

Елена опять представила, как выглядит для стороннего наблюдателя – с глуповато разинутым ртом и выпученными глазами.

- Проблема юрисдикций, - терпеливо повторил Пантин. – Допустим, повздорили два человека чести, каждый из них вассал своего графа. Допустим ради большей очевидности примера, что графства расположены в разных губерниях.

Елена отметила архаизм, проскользнувший в речи наставника. Пантин использовал очень старый оборот, который даже звучал «инаково», как вставка из церковнославянского, наверное, так называли королевства в ту пору, когда тетрархи еще были назначаемыми губернаторами с правом ограниченного наследования.

- Что говорит нам закон об этом? – спросил Пантин.

- Э-э-э… - Елена с трудом удержалась от искушения хлопнуть себя по губам. – Я полагаю, закон говорит нам… разное.

- Вот именно. Конфликт юрисдикций. Где и по чьим правилам будет вестись разбирательство. Не говоря уж об императорском суде, который время от времени пытается доказать свое верховенство и обязательность. При этом проигравшая сторона будет взывать к сюзерену, жалуясь и требуя защиты. Не раз, не два и даже не сотню по такому вот поводу начинались частные войны, ибо господин должен вступаться за вассала. Закон – всего лишь буквы, написанные рукой человека, Честь же дана дворянину самим Пантократором, который разделил всех людей на высших и низших, отмерив привилегий и повинностей сообразно.

Елена отметила, как фехтмейстер наполнил эту фразу непередаваемым сарказмом. Кажется, воин-маг испытывал к институту дворянства такое же отсутствие пиетета, как его ученица. Пантин же закончил объяснение:

- Поэтому лучше для всех, если два благородных человека решают свои разногласия… в частном порядке. Без апелляции к господам и тем более к правосудию императора. Стремление сделать это публично свидетельствует о не слишком крепком уме, но глупость – не порок, а повод для жалости.

- Противоречит закону, - подхватила мысль Елена. – Но устраивает всех. А поскольку нет жесткой, обязательной для каждого системы правосудия с ясными правилами…

Она снова замолкла, поняв, что для эффектного завершения опять не хватает ума, точнее наработанной практики красивой речи.

- Да, - Пантин либо не заметил паузы, либо (что вернее) милосердно игнорировал ее. – Раньше это называли поэтично: «широко закрытые глаза правосудия». Взгляд открыт, но слеп. Как сейчас… даже не знаю. Можешь спросить у мастера Ульпиана.

- Спасибо за науку, - Елена обозначила поклон, приложив к сердцу вооруженную руку. – Забавно… - она слегка улыбнулась. – Когда-нибудь здесь войдут в моду настоящие дуэли. Даже не «когда-нибудь», а скоро, за считанные десятилетия, может и годы. А потом их будут запрещать.

- Здесь?.. когда-нибудь?.. – приподнял бровь Пантин.

Повисла немая и до крайности неловкая (во всяком случае, для Елены) пауза.

- На сегодня достаточно, - смилостивился, наконец, фехтмейстер и сразу, без переходов задал вопрос. - В чем твоя слабость? Что нам должно исправить в следующие недели?.. Хотя, думаю, тут и неделями не обойтись.

На этот раз ученица подавила готовое уже вырваться мычание «э-э-э…» и предположила:

- Слишком медленно? Все нужно делать быстрее?

- Нет. У тебя принципиальная слабость в защите от финтов. Кстати, как мы защищаемся от них?

- Тремя способами. Парирование и контратака, - заученно отчеканила Елена. – Контратака без защиты, во время финта, на опережение. И отступление.

- Вот именно, - наставник поднял меч и отмечал слова, взмахивая им, как дирижерской палочкой. – И если только предоставляется возможность, ты всегда отступаешь. Всегда шаг назад. Это предсказуемо, это опасно. Следи за собой.

- Я думала, умение держать дистанцию для меня главное, - пробурчала Елена.

- Да, так и есть, - согласился фехтмейстер. – Когда у тебя хватает пространства для Шагов. Но рано или поздно случится так, что его не будет, это неизбежно. А неуместное действие убивает столь же верно, как и отсутствие действия. Не забывай этого.

Елена снова обозначила поклон, молча благодаря за науку.

- На сегодня хватит, - повторил мастер. – Завтра здесь же и в этот же час. Вернемся к бою с малыми щитами. А затем поучимся чему-нибудь новому.

- А… то место?

- Ты его больше не увидишь. Пристрастие к определенному полю боя закрепощает. Ты многому научилась, но и скопила избыток привычек. Привычка это предсказуемость. А предсказуемость для бретера это смерть. Недаром фехтмейстеры в городах закрывают свои школы от стороннего взгляда. Для врага ты должна быть шкатулкой с секретом, книгой на замке. А опытному чтецу достаточно беглого взгляда, чтобы оценить содержание фолианта.

- Скажи… - Елена замерла, пытаясь адекватно формулировать вопрос.

- Да? – снова изогнул бровь наставник.

- А на что это похоже? – решилась женщина. – Безумие мага-воина?

- На преисподнюю, - качнул головой Пантин, против ожиданий Елены фехтмейстер ответил сразу, буднично, словно ученица спросила «чем вы завтракали?».

- Преисподнюю… - повторила она в легком замешательстве.

- Есть вещи, которые представить нельзя, - сумрачно сказал Пантин. – Их можно лишь почувствовать самому. Ты не узнаешь, что такое море, не узрев его воочию. Не поймешь, что такое рана и боль, пока твоя собственная кровь не прольется на землю. Так же и с магией, тем более такой… особенной. Умение совместить волшебство и меч открывает врата в ад. И нужно большое искусство, чтобы держать их запертыми.

- Тебе это знакомо не понаслышке, - не спросила, а констатировала ученица.

- Разумеется.

- Но как мне победить ее?

- Я уже говорил тебе, - с бесконечным терпением повторил Пантин. – Никак.

- Тогда зачем ты учишь меня? – спросила ученица. Елена понимала, что вновь поддается чувствам, однако не сумела перебороть злость. В это мгновение женщина очень трезво подумала, что за минувшие недели такие приступы нерассуждающего действия повторялись куда чаще, чем следовало бы. Вот и сейчас лучше бы прикусить язык, памятуя, что в закрытый рот муха не попадет. Но все уже было сказано и услышано адресатом.

- Потому что ты не можешь рассчитывать на успех в чем-либо, если не пытаешься, - столь же терпеливо и назидательно вымолвил Пантин. – Ты ей не ровня. И никогда не станешь, если не случится чуда. Но…

Фехтмейстер замолчал, на мгновение женщине показалось, что серые бельма учителя вспыхнули потусторонним огнем.

- Иногда чудеса случаются. Однако и чудом надо суметь воспользоваться. А вообще ты глупая девчонка.

- Чего?..

- Сколько раз наука Чертежника спасала тебя? – недобро ухмыльнулся Пантин.

Елена опустила голову, не в силах найти контраргумент.

- Глупая девчонка, - повторил старый воин без особого осуждения, но и без снисхождения. Облик фехтмейстера явственно выражал усталое смирение перед неизбежным и настроение «учишь, учишь бестолковую шпану, а все напрасно».

– Хоть и здоровая дылда. Все. Завтра продолжим, - он промедлил пару мгновений и безжалостно закончил. – Если сочтешь это полезным.

- Я извиняюсь, - тихо сказала Елена. – Не подумала.

- Так думай, иногда глупость все-таки порок, - с той же убийственной серьезностью вымолвил Пантин. – Великие мастера оттачивают искусство боя десятилетиями, они начинают с того, что еще в малолетстве колотят друг друга игрушечными мечами, затем ищут наставников, терпят невероятные унижения, нуждаются. Их настигают увечья и раны. А ты не просыпаешься до рассвета, чтобы вылить мой ночной горшок, и не ложишься после заката, избитая до черных синяков. Ты сразу обрела возможность учиться у тех, лучше кого нет на свете. Без страданий, без испытаний, без необходимости отречься от прежней жизни ради того, чтобы посвятить ее Смерти.

Да, хотелось кричать Елене – в голос, до истерики. Да! Мне не пришлось отрекаться от прежней жизни, ее просто забрали. Перечеркнули, отрезали, будто кусок мяса, что кидают собакам. Меня бросили в ад, да еще и отяготили какими-то страшными долгами, о которых я понятия не имею. Всего то…

Но женщина промолчала и только ниже опустила голову, стиснув зубы, пряча за ними вредные, ненужные сейчас слова.

- Ступай, - мрачно повелел недовольный, разочарованный фехтмейстер.

И на этом урок завершился.

Елена брела к деревне, обходя по дуге лагерь, который уж два дня как должен был сняться, чтобы уехать дальше, к столице королевства-губернии. Все развлечения, что могла принести округа, оказались выбраны, вся приличная еда сожрана. Спустя отмеренные природой и календарем четырнадцать месяцев сколько-то самых привлекательных девиц разродятся младенцами с неплохой наследственностью. Кого-то из местных вроде бы прибили до полусмерти, впрочем, компенсировав родне и деревне это неприятное происшествие кошелем серебра. Делать здесь больше было нечего.

Однако…

На следующий день после того как Елена внезапно получила новую работу, ранним утром, еще затемно с востока примчался гонец. Точнее пришел, землисто-серый от усталости, на заплетающихся ногах, потому что лошадь пала незадолго до того. Посланник был «частный», не имперский, он странствовал под гербом «Шляпа и Посох Странника», представляя семью Дипполитус, крупнейшего поставщика курьерских и почтовых услуг. Гонца провели к Блохту, после с ним говорил Дан-Шин, и внезапно сборы отложились сами собой. Сразу на в нескольких направлениях помчались уже личные посланники Блохта, а также императорского комита, причем комиссар слал гонцов на восток, откуда явился почтмейстер Дипполитусов, а граф, наоборот, в королевскую столицу. Еще через какое-то время лагерь превратился в разворошенный муравейник. Притихла музыка, а шуты и прочие деятели развлекательной индустрии получали больше пинков, нежели монет, все и каждый перешептывались, уединялись, строили очень таинственные лица. При этом сугубо военный люд испытывал явный ажиотаж и подъем, а более цивильные господа наоборот, больше грустили. Впрочем, судя по всему, большинство господ сами не понимали в точности, что происходит или уже произошло. Хотя это не мешало им держаться с видом людей, познавших всей тайны мира.

Елена сотоварищи (за исключением Раньяна и его слуги) сочли за лучшее держаться подальше от малопонятной суеты, потому что все «непонятное» слишком тесно граничит с «опасное». Они нашли приют в деревне, также как и мастер Ульпиан, который продолжал обширную переписку, избегая шума и неблагоприятной атмосферы Великих Тайн.

Над поселением сгущалась непривычная для сельской местности тишина, достигаемая главным образом за счет молчания домашней живности. Ее здесь практически не осталось, все пошло в котлы и на вертел. Близ околицы маячила невысокая фигура Насильника, который будто ждал кого-то, и Елена довернула так, чтобы встретиться с искупителем. Под ногами хлюпало – кажется, оттепель плавно переходила в настоящую весну. И без того малый снег, плохо укрывавший посев, таял, а зерно гибло в холодной почве, которую не могло толком прогреть все еще зимнее солнце. Елена подумала, что в городе первым же делом надо искать сапожника, первый слой подошв на ее ботинках уже износился в хлам, второму тоже недолго оставалось.

Насильник склонил голову, молча приветствуя женщину. Та оглянулась, повела плечами под шерстяной курткой, решила, что все-таки следовало набросить плащ, а то как-то неприятно сквознит. Неподалеку мрачный пейзанин юных лет подметал широкую площадку, «убитую», то есть плотно утоптанную, да еще и покрытую слоем глины. Площадка называлась «ток» и была как-то связана с «обмолачиванием» зерна, что бы это ни значило. Две тетки развешивали прополосканное белье на изрядно обвисшую веревку. Женщины выглядели замученно и смотрелись лет на пятьдесят, то есть в реальности было им едва ли больше двадцати. При взгляде на них Елена вспомнила Флессу, который исполнилось как раз двадцать, притом выглядела герцогская дочь едва-едва на восемнадцать, если, конечно, не смотреть ей в глаза. Еще какие-то селяне занимались своими малопонятными сельскими вещами, и все дружно старались не замечать скверную сцену, которая сейчас приближалась к некрасивой кульминации.

Уже знакомый Елене рыцарь – тот, что блевал и пытался указать ей на недостойное поведение - вышел из дома, по большому счету той же избы, но выглядящей поприличнее остальных, с новой крышей и каменным фундаментом, подразумевающим обширный подвал. Рыцарь был трезв и благообразен, на сей раз без доспехов, в дорогой одежде и сопровождении двух слуг. За молодым воином выбежала опять-таки знакомая Елене девочка, простоволосая, в легком платьице и торопливо наброшенном на плечи платке. Ее довольно симпатичное лицо казалось бледным, как мел и морщилось в гримасе едва сдерживаемых рыданий, губы дрожали. Деревянные ботинки стучали в такт поспешным шагам.

- Глупая девчонка, - проворчал искупитель, и Елена вздрогнула, припомнив, что практически те же слова недавно произнес фехтмейстер. Только интонация была иной – Пантин явно осуждал, а Насильник скорее жалел. И скорбел.

Рыцарь уже готовился вскочить на коня, но девушка догнала его, обхватила тонкими руками, крепко прижалась, что-то быстро и торопливо повторяя. Кавалер надменно задрал подбородок, вскользь бросил какое-то замечание слугам (или оруженосцам, Елена их все еще путала), троица дружно рассмеялась. По бледному лицу девочки уже катились настоящие слезы, она заламывала руки, умоляя о чем-то. Рыцарь задрал подбородок еще выше и с легкостью прыгнул в седло, щегольски, как сильный и опытный всадник, даже не вдевая ногу в стремя. В последней и жалкой попытке остановить неизбежное девчонка обняла, прижалась щекой к юфтяному сапогу, вроде бы даже целовала его. Кавалер брезгливо скривил губы, что-то коротко ответил и под хохот спутников, находивших все это крайне забавным, замахнулся на девочку плетью, а когда испуганная жертва отшатнулась, закрывая голову руками, ударил ногой, опрокинув в грязь.

Елена стиснула зубы и склонила подбородок, отступила на шаг в сторону, чтобы ее не забрызгало слякотью из-под копыт. Подтянула выше пелерину шаперона, скрыв сжатые в плотную нить губы. Внутренний голос орал, как пожарная сирена: «Не нарывайся! Спусти на тормозах! Отвернись и забудь!» Троица неспешно проскакала мимо, все так же смеясь и громко переговариваясь, кажется, они обсуждали грядущую попойку.

Елена долго, протяжно, до свиста в зубах вдохнула, так же врастяжку выдохнула, стараясь унять пылающий в сердце огонь ярости. Тщетно. Не получалось. Девчонка, упав на колени, горько плакала, серое платьице казалось безнадежно испорченным грязью. В довершение всего то ли из дома, то ли из-за угла выскочила на удивление бодрая старуха, которая тут же начала орать на несчастную, хлестать ее мокрой тряпкой и чуть ли пинками гнать внутрь, дергая за спутанные волосы, будто стараясь вырвать побольнее. Громче всего звучало «потаскуха!», «сгною!» и «порченая!». Прочие селяне все так же делали вид, что ничего не происходит, за исключением подметальщика. Тот оперся на кривой инструмент и с явным удовольствием наблюдал за бесплатной драмой. Старуха, наконец, загнала, вернее, затащила жертву в дом, громко хлопнула дверь, отсекая вопли и рыдания, на этом представление закончилось.

Подметальщик хмыкнул, длинно и далеко плюнул, лыбясь, как будто ему кусок хлеба с маслом и солью дали. Оглянулся кругом и тут его взгляд столкнулся с елениным. Селянин вздрогнул, как-то разом увял, растеряв улыбчивость, сгорбился и засеменил подальше, часто перебирая ногами в драных обмотках.

Елена сглотнула, чувствуя себя примерно так же как в тот памятный день, когда впервые убила человека. Посмотрела вслед троице, что направлялась к лагерю, отметила - едут неторопливо, можно догнать даже если бежать трусцой. Да и бежать по большому счету незачем, физиономия приметная, гербы напоказ, найти легко. Жар охватывал шею, полз вверх по щекам и ушам, от него становилось горячо.

- Блядь, - прошептала по-русски Елена, чувствуя, как ладонь сама собой ложится на рукоять меча. – Поганая блядь…

- Нет.

Одно лишь короткое слово из уст Насильника подействовало, как опрокинутый за шиворот ковш ледяной воды. Не настолько, чтобы потушить жажду убийства, но хватило для возвращения толики рассудка.

- Нет, - повторил боевой старик, положив крепкие, кажущиеся выкованными из железа пальцы поверх женской руки на мече. В точности как сама Елена, останавливающая Раньяна.

- Он тварь, - прошептала Елена, чувствуя, как наворачиваются злые, едкие слезы. – Он мразь.

- Это так, - сумрачно вымолвил Насильник. – Но убить его ты сейчас не можешь.

Елена стиснула кулаки так, что хрустнули костяшки на деревянной рукояти, а может и сама деревяшка, не разобрать. Женщина прожила здесь не один год и видела много несправедливости, по отношению и к мужчинам, и к женщинам, да и к детям тоже. Но почему-то именно трагедия безвестной сельской девчонки поразила, будто стилетом в сердце. Может быть из-за того, что событие тяжким грузом легло на и без того не сладкое настроение, а может слишком уж явным, открытым, демонстративным оно получилось.

- Могу, - прошептала она, и голос Елены шипел, как раскаленный металл в ледяной воде.

- Можешь, - неожиданно согласился копейщик. – А затем тебе пути будет отмерено ровно до ближайшего дерева.

- Что? – вскинула голову Елена, не понимая.

- До петли. Это если повезет. Ты простолюдинка, хоть и почетная гостья. Ты не можешь ни убить его, ни вызвать на поединок.

Не петля, удивительно трезво припомнила Елена, бывший тюремный лекарь. Не петля, а «корона бесчестия», раскаленная докрасна пародия на дворянский венец. Особое наказание для тех, кто забыл границы своего сословия и присвоил чужую привилегию.

Насильник ступил еще ближе, Елена посмотрела ему в глаза и дрогнула. Женщина уже привыкла, что старик всегда сдержан, отстранен и погружен в себя, вот и сейчас копьеносец как будто и не изменился… как будто. Но что-то было в его белесых, высветленных годами зрачках. Нечто страшное, темное, то, что хотелось держать подальше. От взгляда в невыразительные глаза Насильника огонь и жажда убийства в сердце Елены таяли, гасли, как угли в подтаявшем снегу.

- Нет, - повторил в третий раз Насильник и добавил еще тише. – Не сейчас.

Он скупо, почти нехотя улыбнулся, что на памяти Елены с боевым дедушкой происходило от силы раза три-четыре. Затем сказал без выражения, будто сейчас обращался уже не к собеседнице:

- Я искупитель… Я уравновешиваю зло добром. Насколько получится. Но слишком давно уже не творил добрых дел. Слишком… Это скверно. Это нехорошо.

Теперь они оба посмотрели вслед бодрой и веселой троице, которая уже подъезжала к лагерю. Снаружи все – как обычно - выглядело очень красиво и ярко, по-ярмарочному в хорошем смысле слова, то есть богато, демонстративно-роскошно. Дорогие ткани, позолоченное дерево, многоцветные вымпелы и хоругви. Звон стекла и серебряной (а то и золотой) посуды. Огромные костры, на которые вырубали без оглядки чахлый лес. Бесконечный праздник.

Сегодня Елену регулярно посещали воспоминания и мысли из прошлой жизни. Вот и сейчас ей вдруг припомнилось, что книгу «Ярмарка тщеславия» (которую девочка так и не прочла) долгое время переводили на русский как «Базар житейской суеты».

- Не думай о нем, - сказал Насильник. – Он не твоя забота.

- Хорошо, - Елена снова кинула взгляд на дом. – Хорошо...

Прочные стены темнели под новой крышей, будто сделанные из камня, сквозь них не мог прорваться ни единый звук. Оставалось лишь гадать, что происходит внутри. Впрочем, и так ясно – ровным счетом ничего хорошего. Ничего… Просто еще одна трагедия, скотская и страшная в своей обыденности. Вообще отношение в Ойкумене к добрачным связям и внебрачным детям было относительно спокойным (конечно, если вопрос не касался наследства и титулов), так все еще сказывался ужасающий Катаклизм, после которого множество устоев оказалось принесено в жертву императиву «больше рождаемости!». Даже церковники были обязаны жениться и заводить детей. Но здесь явно не тот случай, когда семья показательно возмутится, но в общем лишь порадуется будущему работнику в семье.

- Ей ты не поможешь, - Насильник в очередной раз показал, что является умным человеком и соображает весьма быстро.

- Неужели? – Елена скривилась, напряженно думая. – Я могу…

И в самом деле, подумала она, а что я могу? Допустим, я настоящая местная женщина, плоть от плоти мира…

- Возьму ее в служанки, - решилась она.

- Не отдадут, - покачал головой Насильник. – То есть отдадут, но задорого. Это же работник, не такой ценный, как мужчина, да и замуж хорошо не выдать… теперь, - слегка вздохнул он. – Но это все равно две целых руки. Она сможет еще годами работать. И рожать. У тебя нет таких денег, чтобы ее выкупить у общества.

- Найду, - скрипнула зубами Елена, чувствуя, как очередной светлый порыв души рассыпается, будто песчаный замок под волной. – Лунный Жнец смог. И я смогу.

- Допустим, - покладисто согласился искупитель. – А затем?

- Затем она пойдет с нами в город.

- А потом? – не отступал Насильник.

- Потом…

Не сдержавшись, Елена с силой, до боли, ударила кулаком в ладонь. Действительно, что потом? Венсан-Шарлей мог купить себе жену и жить с ней в счастье, ведь у немолодого убийцы имелись деньги, положение, слава и главное – свое дело. А что есть у женщины перекати-поле, которая даже лекарскую грамоту может показывать с большой оглядкой? Новые риски, новые опасности, вполне вероятно, новое бегство… Чего, разумеется, не хотелось бы, однако жизнь уже преподала жестокий урок: не зарекайся. И не вовлекай в свои проблемы посторонних, будут целить в тебя, попадут в них. Сельская девчонка, да еще, возможно, беременная – не лучший компаньон для опасной жизни.

Солнце, опускающееся к линии горизонта, покраснело, будто налившись густой акварелью. Близился вечер, однако со стороны лагеря не доносилась музыка, кажется нынче все праздники и гулянки отменились. Предзакатный ветерок усиливался рывками, он то дергал и трепал знамена, то наоборот, отпускал их виснуть тяжелыми тряпками.

- Дать им… родне то есть, денег, - попробовала еще один вариант Елена. – Чтобы не обижали. Не изнуряли работой.

Она быстро прикинула, у кого можно было бы одолжиться, лучше золотом, хотя вряд ли получится. Выпросить аванс у глоссатора?

- Возьмут, - согласился искупитель. – А гарантия?

- Слово? – предположила она и сама поморщилась от слабости позиции.

- Не сдержат, - подтвердил Насильник. – Это крестьяне, пусть и зажиточные, судя по жилью… - он тоже посмотрел на дом. – Для крестьян слова «честь» и «верность клятве» ничего не стоят, они как теплый пар из дворянской задницы. Роскошь, которая мужику не по его тощему кошелю.

- Твари, - проскрежетала Елена, ненавидя сразу весь мир, от верхов с их спесивой уверенностью в неотъемлемом праве топтать нижних, до низов, которые с готовностью поддерживали игру и строили собственную иерархию унижений.

- Крестьянин жесток, - искупитель не совсем верно понял ее. – Более жесток, чем любой аристократ. Дворянин может позволить себе роскошь проявить милосердие, особенно, если ему это ничего не стоит. А тот, кто всю жизнь ходит под страхом голодной смерти, должен быть расчетливым. Прагматичным.

Насильник вымолвил сложное и редкое, «городское» слово без запинки, абсолютно естественно. Он, совсем как при обсуждении доспехов, говорил очень чисто и ровно, будто и не ограничивался несколько месяцев подряд междометиями и фразами по три-пять слов в стиле «давайте есть ворону».

- А суровая прагматичность всегда жестока, потому что не знает исключений. Ты дашь им денег, они конечно же возьмут. Дадут любое обещание, но даже и не подумают его сдержать.

- А если пообещать, что я вернусь и проверю? – сделала последнюю, уже совсем безнадежную попытку Елена.

Насильник, придерживая копье плечом, вытянул вперед кулаки, темные от многолетнего загара и времени.

- Вот здесь выгода, - он раскрыл правую ладонь с длинными пальцами в мелких морщинках и шрамиках. – Работящая баба и привычный устав. А здесь, - он повторил то же действие с левой рукой. – Обещание, что ты когда-нибудь, может быть, вернешься. Если не передумаешь. Если, в конце концов, не умрешь. Что весомее? С чем лучше переживать голодную весну?

- Скотство, - выдохнула Елена, тоскливо глядя себе под ноги. Захотелось водки, но чтобы не красиво пить ее под луной, а насвинячиться вусмерть. Не думать, не вспоминать, не жалеть.

- Не думай о плохом. Ступай, - чуть подтолкнул ее искупитель. – Там этот… судейский тебя звал.

- Адвокатский, - автоматически поправила Елена.

- Да какая разница? - искренне удивился Насильник и добавил с истинно дворянским высокомерием. – Чернильная морда.

Елена собралась, было, уйти, однако развернулась на половине шага.

- Слушай… - начала она, и Насильник тоже замер в пол-оборота.

- Да?..

Елена опять глянула в сторону лагеря. Посмотрела на копье искупителя. Явно хотела о чем-то спросить, но, в конце концов, мотнула головой и лишь тронула пальцами край шаперона у виска в молчаливом жесте уважения. Насильник так же молча кивнул и ушел прочь скользящей походкой, будто парил над грязью тощими ногами в соломенных «лаптях».

- Наконец-то! – воскликнул мастер Ульпиан, всплескивая руками так, что широченные рукава кафтана мотнулись, словно крылья летучей мыши.

Елена хотела, было, напомнить, что тренировки у фехтмейстера оговаривались особо и заранее вычтены из жалованья, но глоссатор уже подталкивал ее к табуретке и письменным принадлежностям. Сквозь приоткрытую дверь заглядывали чумазые рожицы детей старосты, для которых все происходящее было удивительным и бесплатным цирком, может, наиболее ярким и запоминающимся событием за всю жизнь, и прошлую, и будущую. Елена молча кивнула в их сторону, показывая мастеру, что у него есть непрошеные свидетели, однако Ульпиан то ли не заметил жест, то ли проигнорировал, захваченный круговоротом умных мыслей. Вообще глоссатор казался удивительно рассеянным и безалаберным для своей профессии, Елене трудно было понять, как можно взять буквально человека с улицы и допустить его до личной переписки. Но, разумеется, этой мыслью она ни с кем не делилась. Серебро есть серебро, а выдавать секреты правоведа она в любом случае никому не собиралась.

За время отсутствия женщины-писца на столе появилась книга, очень старая и потрепанная на вид, со сломанным замочком. Выжженные буквы на деревянной крышке сообщали, что это «Духовные Упражнения на каждый день или подробный и наилучший список слушаний Создателя, молитв и созерцаний для укрепления Веры и воли». Название было заключено в круг, но и без того упоминание единого «Создателя» четко указывало на церковь Пантократора. Странный выбор чтения для того, кто (скорее всего) молится Двум. Рядом с книгой лежало несколько вскрытых писем. Все были писаны и отправлены мещанами, скорее всего такими же юристами, как сам Ульпиан – на сломанных печатях в разных вариациях повторялись чернильница и перо, зато не имелось, например, дворянских корон и прочей высокой геральдики. Да и бумага чистая, без водяных знаков, кои дозволялись только знати.

- Бери лист! – повелел юрист. – Пиши!

На мгновение он замер в поистине королевской позе – вроде бы немолодой, не спортивный, не красивый, но искренне, до полного самозабвения увлеченный своим делом. Елена окунула серебряную трубочку в чернильницу и замерла в готовности, держа писалку так, чтобы чернила капали обратно в стеклянную бутылочку, а не на письмо. Затем Ульпиан стал диктовать длинное письмо, и Елена поняла, какой шмель ужалил в коллективный зад благородное собрание, а также, почему рванули на все стороны света доверенные гонцы.

Кажется, революция, о необходимости которой все время говорили большевики, началась…

Спустя долгое время она не раз и не два вспоминала тот ранний вечер на исходе зимы. Вспоминала и горько удивлялась тому, каким незначительным, неинтересным показалось ей все, что пересказывал неизвестному адресату мастер Ульпиан. Вот недовольство Пантина - это важно. Упражнения в фехтовании - важно. Изношенные ботинки - очень важно. Гнусная, подлая сцена с рыцарем и брошенной любовницей - тоже имеет значение. А очередная смута в Мильвессе… выступление императора Оттовио против регентов (или наоборот, регентов против императора), взаимные обвинения сторон в предательстве и святотатствах… ну да… плохо, опять кого-то убили, а потом убьют еще больше, как обычно. Но Столица далеко, император далеко, суетные дела Большой Власти для безвестной лекарки все равно, что на Луне. Ее все это уже не касается. И тот же «конфликт юрисдикций» был для Елены куда интереснее того, что какой-то граф, прозванный Безземельным, устроил кровопролитие при Дворе, то ли во исполнение императорской воли, то ли, наоборот, вопреки, следуя зову порочной натуры. Смутой больше, смутой меньше.

Елена кропотливо записывала первые строки новой главы в истории мира, при этом женщина злилась на жизнь в целом, хотела кого-нибудь поколотить и скучала.

Глава 3

Глава 3

«Хель считали демоническим отродьем, выходцем из ада, которому незнакомо слово «жалость». Это неправда, точнее глубокое заблуждение, происходящее из непонимания духовной природы Красной Королевы. Скорее уж ее следовало назвать сентиментальной. Хель приводили в ужас обыденные вещи, например вековая традиция подбрасывания младенцев или резкое встряхивание оных с целью унять плач. Я знаю это, ибо видел не раз. Однако…

Скажу так. Указанное выше заблуждение происходит из того, что Хель всегда жила своим пониманием нравственного и разумного. Эти правила по большей части совпадали с нашими. По большей части… Но случалось так, что Королева неожиданно решала: некой вещи, человеку или даже явлению нет места под солнцем и луной. Или, наоборот, в мире должно появиться удивительное и новое, чего прежде не бывало. В этих случаях она действовала с поразительной настойчивостью, воспринимая преграды, будто крепостные стены. Любую можно перелезть или, на худой конец, сломать, нужно лишь проявить должное упорство. Однажды я сказал Хель об этом, женщина ответила нечто вроде «я вижу цель, но не преграды». И рассмеялась, потому что ей это показалось забавным.

Именно эта противоестественная целеустремленность в погоне за фантазийным совершенством людей и явлений казалась со стороны дьявольской жестокостью. Ведь самый отъявленный злодей может, в конце концов, раскаяться или убояться Господа. А Красная Королева никогда не раскаивалась, ибо считала себя несущей добро высшего порядка, кое оправдывает любые жертвы, что следует приносить по дороге к благости. И - не спрашивай меня, как это возможно, прими мои слова на веру, ибо они истинны - она не боялась высшего Суда, потому что не верила в Бога. Хель со всей искренностью полагала, что наградой любому действию могут быть лишь последствия, кои явственны, измерены, взвешены.

Я не знаю, проявлялись ли эти удивительные качества до нашей встречи. Но собственными глазами узрел их, когда Хель по неизвестным для меня причинам решила, что барон Арфейл аусф Буржад – плохой человек и потому должен умереть»

Гаваль Сентрай-Потон-Батлео

«Двадцатое письмо сыну, о качествах и свойствах моих спутников»

Елена оперлась на заборчик и наблюдала за тем, как стараются починить карету. Точнее каретный мастер занимался починкой, а несколько плотников ему деятельно мешали, во всяком случае, так процесс выглядел со стороны. Транспортное средство казалось очень длинным и низко посаженным, как спортивный автомобиль, а общий силуэт больше напоминал что-то водоплавающее, нежели ездящее. Шайтан-арба весила, по крайней мере, тонну, скорее больше, и навевала бронетанковые ассоциации. Женщине было интересно, как устроена амортизация, поэтому Елена смотрела, игнорируя полные злобы, косые взгляды плотников, у которых не ладилось.

Конструкция была простой в замысле и невероятно замороченной по исполнению. Рама с центральным брусом и кузов представляли собой две автономные единицы, соединенные паутиной широких ремней. Таким образом, кузов болтался, словно колыбель на подвеске и, наверное, в пути пассажиров укачивало, как на корабле в шторм. А если какой-нибудь ремень рвался… что и произошло, судя по общей скособоченности сооружения, а также плебейской веревке, которая на время заменила испорченную деталь.

Каретник свирепел на глазах и все злобнее поглядывал в сторону непрошенной зрительницы, примериваясь, можно ли на ней сорваться. Женщина мрачно ему улыбалась, ожидая дальнейшего развития событий. Со стороны подошел Марьядек, в общем довольный жизнью, похожий на сторожевую свинью, дорвавшуюся до хозяйского стола.

- Дурни, - прокомментировал разворачивающийся хаос бывший актер характерных ролей.

Каретник разозлился еще сильнее, однако теперь ему улыбались сразу две неприятные личности.

- Я думала, запасные… - Елена умолкла на мгновение, подыскивая перевод для слова «запчасти». – Штуки везут с собой. Ремни особенные, где попало, не найти.

- Должны бы, - со знанием дела отозвался браконьер. – Но собирались наверняка второпях.

- Понятно, - качнула головой женщина. – Что-нибудь всегда забывается.

- Ага. И теперь кто-то получит по морде, по наглой лакейской морде! - предсказал будущее Марьядек, несколько громче нужного, так, чтобы пророчество достигло сторонних ушей.

Каретник посинел от сдерживаемой ярости, а Елена подумала, что давно пора изобрести амортизаторы и надо бы заняться этим на досуге. Выковать или отлить набор гибких пластин вероятнее всего не удастся, да и вес неподъемный. Но если собрать пакет досок, проклеенных роговыми пластинами, как у хорошего лука…

Но это как-нибудь потом, со временем, сейчас же она переключила внимание на иную задачу и спросила:

- Ты ведь здесь как свой?

- Ну… да, - осторожно согласился горец, затем решил на всякий случай сдать назад. – Ну, тут как глянуть, в общем, как-то оно так, но этакое разное…

- Не заливай, - строго поправила Елена. – Ты в каждом городишке свой своему.

- Не, ну так оно да, - продолжал вилять Марьядек. – Тут что ни деревня то совсем как у нас, только волоса в косы не плетут. Надо глупого не говорить, за своего сойдешь. Но чужак то все равно чужак. Так вот если бывает…

- Узнай для меня кое-что, - так же строго вымолвила Елена, пару мгновений подумала и добавила. – Пожалуйста.

- Чего надо то? – деловито уточнил браконьер широкого профиля.

- Вон тот дом, - повела бровью Елена, стараясь не пялиться на указанное здание слишком откровенно и прямо. Она хорошо помнила, что деревня может казаться вымершей, но ты и шагу без присмотра не сделаешь.

- А… и чего?

- Там девчонка живет.

Елена осеклась, поняв, что уже говорит с позиции тетки, умудренной опытом суровой жизни, хотя вряд ли между ней и сельской девушкой больше трех-четырех лет разницы. Накрепко решила, что вечером сядет с листом бумаги или хотя бы церой, дабы точно подсчитать нынешний возраст. И еще в приказном порядке следует назначить себе день рождения.

- Узнай…

Елена в нескольких фразах изложила суть вопроса. Марьядек подумал и вместо развернутого ответа молча кивнул. Дальше все начало происходить быстро и плотно – для завязки событий в подвеске кареты что-то громко хлопнуло, треснуло, и кузов ощутимо просел, накренившись, как лодка с пробоиной. Плотники, а также подоспевший кожевенных дел мастер всплеснули руками, разразились трагическими ремарками с видом свидетелей апокалипсиса. Затем на дороге показалось несколько всадников очень сурового, можно даже сказать свирепого вида, и каретник, завидев их, сменил цвет как хамелеон, от свекольного к белому. И наконец, к Елене подбежал мальчишка, коего женщина подкупила вчера.

- Он… там… пошел! – выпалил ребенок, переводя дыхание. Вытянул грязную ладошку с обломанными ногтями, замер как маленькая статуя в ожидании награды.

Елена, сообразно уговору, опустила в детскую руку восьмушку обрезанной монеты – немалое сокровище для села, живущего, по сути, натуральным хозяйством. Кивнула браконьеру, дескать, делай, как договорились, и пошла в сторону лагеря благородных господ.

- Че хотела? – спросил Марьядек у мальца, который пихал за щеку обрезок монеты, похожий на тыквенное семечко.

- Ы, - неопределенно сообщило грязное дите, и горец, признав справедливость ремарки, достал ржаной сухарик. Разломил черный брусочек, половинку дал сразу, вторую демонстративно покрутил. Поскольку странная рыжая баба не оговорила конспиративность, мальчишка тут же и совершенно честно сдал ее, подробно рассказав, как получил указание следить за сумасшедшим, который бродит словно дурачок, с копьем на плече. И если означенный дурачок пойдет к господскому лагерю, об этом следует тут же сообщить.

Марьядек честно отдал вторую половинку сухаря, и ребенок сбежал, радуясь невероятно успешной негоции. Горец посмотрел вслед Елене, которая размашисто шагала по хорошо натоптанной дороге, пробормотал себе под нос «допрыгаются, дурни, через господские заборы прыгаючи» и решил, что на этом углу больше делать нечего. Тем более, судя по всему, каретника сейчас будут, как минимум, словесно унижать, а возможно и охаживать плетьми.

Господский лагерь в приближении больше напоминал очень дорогой и по-дурацки организованный цирк, скрещенный с ярмаркой. В нем не было решительно ничего «военного», то есть того, что для Елены ассоциировалось с армией – ни порядка, ни дисциплины, ни хотя бы чего-то одинакового, уставного. Просто несколько десятков очень богатых мужчин остановились на одной локации, ранжируясь по запутанной совокупности родовитости, сюзеренно-вассальных отношений, личных амбиций и привилегий. Никому, разумеется, и в голову не пришло устанавливать какую-то схему общего расположения, границы укрепленного лагеря и так далее.

Лавируя меж суетящихся лакеев и пажей, которые носились с видом и деловитостью ужаленных в зад целым ульем пчел, Елена рассеянно улыбнулась, вспоминая, как еще пару недель назад считала «шатрами» все, что представляло собой кусок материи на палке. В реальности же общее семейство походного жилья делилось в первом приближении на две группы. То, что попроще, называлось «тент» - вертикально ориентированное, с круглым (реже овальным) основанием, на одном или двух шестах. Тенты предназначались для рядовой публики и служили аналогом обычной палатки, хотя могли достигать немалых размеров, укрывая десяток-другой человек со всем снаряжением. Более сложная, богатая конструкция именовалась «павильон», она строилась от двух опорных шестов и вытягивалась в длину.

В рамках базовой классификации предусматривались десятки разновидностей, от «тентелетов» - совсем крошечных палаток, зачастую из одной палки с куском материи для отражения тепла костра – до настоящих дворцов, которые могли быть сборно-деревянными, включали десятки помещений, обвешивались изнутри коврами, дорогой тафтой и гобеленами, а собирались-разбирались по нескольку дней, а то и недель. Лагерь дробился на микро-ареалы, каждый из них строился вокруг господского павильона, окруженного шатрами поменьше и тентами для прислуги. Обязательно имела место походная конюшня, зачастую более теплая, нежели палатка для людей, потому что если слуга помрет, то и бог с ним, на все воля Божья, а вот потерять коня – убыток и трагедия. Ну и, разумеется, флаги да прапоры в огромном ассортименте.

Елена пробиралась через этот лабиринт, в тенях знамен, не выпуская из виду серо-коричневый халат Насильника. Один раз ее попробовал «ангажировать» сильно подпитый лакей, видимо отчаявшийся найти для господина женское лицо поприличнее и поновее. Елена даже не стала конфликтовать и ставить подножки, она ловко скользнула под неверной от вина рукой. Затем на встречном курсе образовалась некая весьма симпатичная дама в отличном платье и при служанке. Дама выглядела стильно и дорого, впрочем, Елена уже наметанным взглядом оценила полное отсутствие фамильной символики на одежде. Лишь чуть выше локтя руку дамы обвивала расшитая лента с гербовыми фигурами, куртуазное предупреждение «мое, не трогать!» от благородного покровителя. Технически Елена, как самостоятельная женщина уважаемой профессии, а также (формально, во всяком случае) часть свиты Артиго, стояла на общественной лестнице повыше красивой незнакомки, но сочла за лучшее проявить уважение, уступив дорогу. Красотка оценила и поблагодарила коротким кивком, а вот служанка наоборот, задрала нос, словно за двоих. Елена как можно скабрезнее подмигнула девчонке, выпучив глаза и прикусив губу, служаночка вздрогнула, растеряла спесь и крепче прижала к себе маленькую надушенную свинку, будто защищаясь домашним зверьком.

Тяжело жить в мире без котиков, подумала Елена, продолжая свой путь. Кажется, целеустремленный Насильник вознамерился пройти лагерь насквозь. Чуть дальше веселая компания жарила мясо и тонкие лепешки, шмякая тесто на перевернутый котел. Вино, как и положено, лилось рекой, кто-то громко и театрально жаловался, что приходится есть мужицкую свинину вместо более соответствующей приличному столу баранины. Посыпались шуточки насчет оленины и охоты, которые, впрочем, Елена не понимала.

Стало ясно, куда держал путь Насильник. Искупитель шел к арене, предназначенной для славной забавы – пеших поединков один на один или малыми группами в доспехах. Сегодня здесь было весьма оживленно, тревожный лязг металла и возгласы одобрения разносились над восьмиугольником, засыпанным стружкой и опилками, огороженным крепкими перилами высотой по грудь. Насильник пристроился чуть в стороне и замер в неподвижности, тихий, незаметный, как лягушка в опавшей листве. Елена последовала его примеру, став рядом с опорным колышком, от которого тянулся сплетенный из конопляных нитей канат.

- Чем обязан? – неприветливо спросил Дан-Шин, откинув изнутри двойной полог. Мужчина грузно оперся на меч в ножнах, который, благодаря длине и широкой гарде удобно играл роль костыля. Елена оглянулась и с опозданием поняла, что расположилась рядом с шатром императорского комиссара.

- Прошу прощения, - вежливо сказала она. – Я сопровождаю моего… доброго знакомого.

- А… - буркнул комит, проследив направление взгляда женщины. – Проповедник с палкой…

- С вашего позволения, искупитель с копьем, - все с той же приторной вежливостью поправила Елена. – Божий человек.

- Ну да, - с кислой миной согласился Дан-Шин. Он выглядел еще хуже, чем обычно, лицо посерело от боли, веки мелко подрагивали, будто страдалец сдерживал слезы.

- Могу помочь, - предложила Елена.

Комит воззрился на нее, молча и недоуменно.

- Я лекарь, - пояснила женщина. – Имела хорошую практику.

Тут она вспомнила, что слово «практика» в данном случае означает не столько «наработанный опыт», сколько некий район или конкретные улицы, которые медик обслуживал, имея постоянный доход. Но решила, что и черт с ним, нет повода комплексовать – императорский слуга это не беременная дворянка. Воспоминание о бледной коже и темных глазах баронессы Аргрефф заставило сердце чуть сбиться, пропустив удар, а кончики ушей – заалеть, но Елена превозмогла секундный порыв и столь же хладнокровно закончила:

- Думаю, ваша хромота это следствие плохо подлеч… залеченной раны.

Елена решила скромно умолчать, что видела такие главным образом на телесах столичного криминала. В конце концов, едва ли есть принципиальная разница между ранами от вульгарного ножа и благородного кинжала.

Комит задумался, глядя на женщину с явственным недоверием, но в то же время со скрытой надеждой. Такие взгляды Елена знала и понимала очень хорошо, они свидетельствовали о долгих месяцах, возможно годах страданий, когда, в конце концов, несчастный пациент готов принять помощь хоть от черта с рогами.

- Мы не друзья, - осторожно заметил, наконец, Дан-Шин.

- И не станем, - Елена решила, что в общении с простым и прямым человеком следует придерживаться простых и прямых мыслей. – Но я ищу заработок и не желаю заводить врагов.

- Ты в свите… - недосказанность повисла в воздухе, как облако вонючего дыма. На ристалище кто-то снова победил, лакеи зааплодировали, Насильник вроде и не изменил позу, однако… в общем Елена выпрямилась, предчувствуя, что скоро произойдет нечто любопытное.

- Я его сопровождаю. Но клятвы нас не связывают, - честно сказала она Дан-Шину, косясь на арену. - Я не давала слова, что его недоброжелатели станут и моими тоже.

Собеседник тоже помолчал, затем вымолвил, как мечом рубанул:

- Люди полагают, что я враг достойного Артиго. Ты – особа, приближенная им и к нему. Принять помощь в таких обстоятельствах… Люди, пожалуй, сказали бы, что это неуместно.

Викинг хренов, подумала Елена. «Ах, что же скажут люди!», но сам боишься назвать парнишку хотя бы по фамилии, чтобы ни на волосок не подтвердить его возможную близость к императорскому трону. А то хозяин рассердится!

«Нет, не быть мне здесь лекарем. Может, к лучшему. Судьба прямо подсказывает, куда лучше не соваться»

- Ну и ладно, - пожала плечами Елена. – Пусть ногу в столице кровопусканиями лечат.

Судя по напрягшейся челюсти комиссара, женщина, сама того не желая, попала точно «в кость», однако увечье Дан-Шина Елену больше не интересовало, потому что Насильник двинулся с места, целеустремленно и энергично.

- Со всем почтением, - женщина тронула козырек поношенной кепки, вежливо кивнула и тоже шагнула к арене, где как раз подошел к завершению очередной поединок.

Надо сказать, барону – который для Елены все еще оставался безымянным – шла некоторая усталость на благородном лице и взмокшие волосы. Он как раз в этот момент передал пажу меч и пил из кубка, жадно хлебая теплое вино. Елена машинально глотнула, помня, насколько мучает жажда после того как помашешь клинком хотя бы в ватнике. Женщина обращала на себя внимание, пока шла за искупителем, однако не слишком пристальное, собравшихся больше интересовали поединки внутри ограды.

На ристалище традиционно бились заточенным оружием, но в доспехах, больше ради хвастовства и удали, нежели для совершенствования мастерства. Со стороны могло показаться, что мотивация бить друг друга опасными железками сугубо фанфаронская, однако в действительности все было чуть сложнее. Елена уже знала: турнир в любом виде это, конечно, зрелище и бравада, но в первую очередь - ярмарка вакансий, на которой боевые юниты демонстрируют свои возможности потенциальным нанимателям. Покажешь себя с хорошей стороны на глазах у могущественного покровителя, он тебя запомнит как человека, способного для начала решать вопросы хотя бы копьем, а дальше все в руке божьей.

Насильник не разменивался на словесное маневрирование, он буквально раздвинул костлявым плечом прислугу и встал напротив барона.

- Ваша милость, господин Арфейл аусф Буржад, я полагаю.

Насильник не спрашивал, скорее, отмечал, соблюдая правила хорошего тона. Он говорил не слишком громко, ровно настолько, чтобы приходилось вслушиваться, дабы разобрать отдельные слова. Это само по себе гасило шумные возгласы, каждому было интересно, что там бормочет оборванец, зачем то вооружившийся копьем.

- Я Буазо цин Туйе. По дозволению Пантократора и Церкви, странник-искупитель.

Барончик не ответил сразу, он с явным удовольствием, растягивая процесс, допил, не глядя отдал кубок слуге и лишь после этого, устремив орлиный взор куда-то поверх Насильника, сообщил, ни к кому персонально не обращаясь:

- Господа, однако, сколь назойливыми стали нынче бродячие попы. Они клянчат подаяние, как увечные солдаты.

- Сдается мне, он больше смахивает на мужика, - предположил один из юных дворян. - Положительно, я теряюсь в догадках, откуда такая дерзость у подлеца?

- Помилуйте, кто дал ему фонарный шест? Или это метла? – поддакнул третий, вызвав новую волну остроумных замечаний.

Дружный смех вознесся к небу из пары десятков глоток. Елена отметила, что не ржет лишь один человек – пожилой воин, чем-то похожий на Дон Кихота в исполнении Ливанова, статный, увенчанный благородной сединой и суровый как воплощение духа истинного рыцарства. «Ливанова» сопровождал плечистый юноша, который сначала глянул на патрона, отметил, что тот даже не улыбнулся, и тоже состроил постное лицо.

- Но как это сюда пропустили?! Куда смотрят сержанты?

- Я бы отхлестал его перчаткой, но боюсь, ее затем останется лишь выбросить, а это лосиная замша самой тонкой выделки.

- Дорогой друг, рекомендую выпороть его ножнами!

Остроумные замечания следовали непрерывной чередой, однако исполнять эффектные намерения не торопились ни господа, ни слуги. Абсолютно глухой к оскорблениям Насильник вежливо закончил мысль:

– Я полагаю, что скрестить оружие, испытав воинские навыки, было бы честью для нас обоих.

У барона отвисла челюсть, снова раздался дружный смех, но уже гораздо более тихий и жиденький, зрители не очень понимали, как следует реагировать на происходящее. Елена думала, что вот-вот явится комиссар императора, но то ли Дан-Шину были не интересны суетные дела дворянской молодежи, то ли нога замучила до потери мобильности.

- Слышишь, ты… - Буржад помедлил, свирепо уставившись на щуплого задиру, однако Насильник по-прежнему взирал на закованного в сталь аристократа без всякого пиетета и тем более страха.

- Ступай с миром, божий странник, - скривил губы красавчик. – Здесь собираются воины, а не оборванцы. Кто-нибудь! – воззвал он. – Дайте убогому пару монет, пусть прикупит себе дерюгу, в которой дырок будет хотя бы поровну с материей! У меня нет при себе столь мелких денег.

Он демонстративно покрутил головой, разминая шейные позвонки, властно приказал, считая забавный инцидент исчерпанным:

- Меч! Господа, кто составит мне пару в новой сходке?

- Забавно, - Насильник растянул губы в неживой улыбке. – Я слышал, что в славном Пайт-Сокхайлхейе не все люди, облеченные титулами, достойно взращивают рыцарскую добродетель. Однако думал, что молва лжет…

Искупитель покачал головой, и вся скорбь мира отразилась на лице старого копейщика. Смех и остроумные замечания затихли как-то разом, будто холодные угли.

- Что? – барон, кажется, не мог поверить своим ушам. – Что ты сказал, грязное отродье?..

- Я назвал себя дворянином и прямо указал фамилию, - с арктической холодностью чеканил Насильник. – А затем предложил вам, любезный, испытать воинское мастерство на ристалище. Человек чести не может без должных оснований игнорировать такой призыв от равного себе. Ведь, как писали Госсон и Куаффар, единственное по-настоящему неотъемлемое достоинство дворянина, это его храбрость. Ибо в наши скорбные времена, когда гербы продаются, будто селедка на рынке, можно купить себе титул и назваться человеком чести. Однако нельзя купить доблесть.

Елена понятия не имела, кто такие «Госсон и Куаффар», но, судя по реакции, прочие свидетели странного диалога понимали о ком идет речь, и это их не радовало. Женщина отметила про себя, что позиция Насильника не безупречна, а явный, провокационный упрек в трусости все же слишком притянут за уши. С другой стороны, вроде неплохо получалось, во всяком случае, аристократическая молодежь переглядывалась с некоторой растерянностью во взорах.

Насильник испустил вздох, полный горечи, скорбно опустил голову, демонстрируя, какую нестерпимую боль причиняет его душе упадок аристократических нравов. Барон стиснул рукоять меча, и, казалось, был готов зарубить наглого старикашку прямо сейчас, на месте. Искупитель взялся за древко крепче и чуть сгорбился, готовый парировать неминуемую атаку, но вдруг один из товарищей остановил Буржада.

- Мир и рассудительность, любезные! – провозгласил он. – Мне кажется, это испытание в любом случае невозможно. Даже если сей муж с метлой… ах, простите, копьем, был дворянином, - осмотрительный оратор ясно выделил «если» и «был». – По его собственным речам ныне он божий человек. Как не может служитель Церкви править людьми в миру, так и грешный странник утрачивает право на исключительную добродетель благородного сословия. Ведь отныне его достоинство – в скромности, молитвах и заступничестве перед Пантократором за всех нас!

Кажется, этого Насильник не предусмотрел и на мгновение растерялся, а Буржад наоборот, вернул себе уверенность. Знаток устоев улыбался, не скрывая триумфа, прочая молодежь открыто предвкушала, как сейчас наконец-то погонит наглого попа из лагеря пинками и палками, чтобы не оскорблять духовную особу плетьми. Один лишь «Дон Кихот» скривился, открыто не поддерживая мизансцену, однако и не желая вмешиваться.

Елена закрыла глаза, отчетливо понимая, что наступило очередное мгновение выбора, и ее мир через считанные мгновения разделится на две части – происходящее и (пользуясь терминологией Патина) «неслучившееся». Насильник выпрямился, крепче сжал древко протазана, посмотрел прямо в лицо барона темными, немигающими глазами, Буржад снова перестал улыбаться, острие меча в его руках дрогнуло. Можно сказать, что над ареной повеяло смертью, хотя лишь немногие это почувствовали. Несмотря на то, что со стороны все казалось безобидным и почти мирным, счет пошел на секунды. Можно было не делать ничего и посмотреть, к чему приведет неминуемый и самоубийственный рывок искупителя, отправит ли Насильник впереди себя барона, а может и не его одного.

Можно было…

- Господа! – провозгласила Елена, громко хлопнув в ладоши. – Вы ошибаетесь!

* * *

- Мастер, у меня есть вопрос, - решилась женщина-писец накануне вечером.

- Да, слушаю, - благосклонно воззрился на нее Ульпиан.

Создавалось впечатление, что глоссатор поощрял интерес свеженанятого писца к разным аспектам почтенного занятия. То ли правоведу хотелось поговорить с новой душой, то ли юридический мудрец разглядел в помощнице некие таланты, скрытые пока даже от нее самой.

Елена сделала коротенькую паузу… а затем неожиданно задала иной вопрос, предельно далекий от первоначального замысла. Это случилось само собой, как забавное последствие столкновения интереса с робостью и опаской.

- Хм… - Ульпиан глубоко задумался над услышанным, хмуря жиденькие – не чета бакенбардам – брови.

Сквозь щель полуоткрытой двери глянул один из личных слуг юриста, убедился, что господину пока ничего не нужно, затем исчез. Свита Ульпиана относилась к Елене с абсолютным равнодушием, это женщину полностью устраивало.

- Любопытно.

Глоссатор посмотрел на собеседницу очень умно и остро, будто хотел уличить ее в фантазии, однако вслух проговорил иное.

- Как, напомни, это печальное событие именовалось?

- В моих краях его называли «Красной свадьбой», - осторожно, взвешивая каждое слово, вымолвила женщина.

- Не слышал. Впрочем, Ойкумена велика и многое в ней происходит ежечасно, чего не изведает даже мудрейший из мудрых, не говоря о простом человеке, - философски отметил юрист. – На твой опрос я отвечу следующим образом…

Елена отверзла уши, стараясь запомнить каждое слово. Интересно было услышать мнение о псевдо-средневековом казусе от носителя самой настоящей, без всяких приставок, средневековой морали.

- … Убийство само по себе грех и преступление. То есть по мерке Закона, - Ульпиан отчетливо выделил голосом это слово. – Старый барон совершил злое и должен быть предан суду. Однако на том сей вопрос не исчерпан. Ведь помимо законов, писанных рукой человека, есть правила, кои сложились в силу традиции, сиречь повторения разумного и отсеивания негодного, так же как упражнения тела и духа поощряют сильное и учат отказываться от слабого.

Этого мне не повторить, мрачно подумала Елена. Кажется, просто разговорной практики недостаточно, надо как-то ставить сценическую речь. Или не ставить… Зачем незаметному человеку хорошие ораторские привычки? При этом женщина отметила, что в процессе тирады Ульпиан глянул на книгу в деревянной обложке, списка бдений и молитв на каждый день. Елена думала, что книга представляет собой инструмент для шифровки сообщений, но судя по взгляду здесь все было глубже, интереснее… однако времени на то, чтобы обдумать это более тщательно, глоссатор ей не дал.

- Упомянутый тобой барон приказал убить гостей, коих сам позвал в собственный дом, под свою крышу, разделив с ними хлеб и вино. Это нарушение уже не законов, а священных традиций гостеприимства, кои старше любого правила, отмеченного на листе пергамента или папируса. Таким образом, к беззаконию следует добавить вопиющее святотатство. При этом, учитывая, что деяния стали общеизвестны, будучи совершенными напоказ, роль суда сводится не к расследованию, а «констационной» процедуре, то есть выбору заведомо очевидного наказания из соответствующего раздела Партидов…

Ульпиан задумался на мгновение и решительно кивнул сам себе.

- Да, суждение «по старине» здесь более уместно. Опять же, мера воздаяния окажется выше. Но!

Глоссатор сделал долгую паузу, словно призывая слушательницу проникнуться сказанным и укрепиться духом в ожидании еще более значимых откровений.

- Истинный судья подобен ювелиру. Мастер драгоценных камней осматривает изумруд скрупулезно и всесторонне, каждую грань. Так и мастер правосудия должен оценить все значимые аспекты дела… а зачастую и те, кои значимыми на первый взгляд не кажутся. В указанном случае виконт нарушил клятву взять в жены баронскую дочь, клятву, данную публично, да еще в присутствии вассалов барона. Это первое.

Ульпиан стал загибать пальцы, отсчитывая грехи.

- Кроме того, виконт унизил барона, предпочтя его дочери простолюдинку. Это второе. И затем явился, будто к лавочнику, чтобы предложить новую сделку. Хотя разумнее было бы сначала постараться весомым и значимым образом уравновесить ранние прегрешения, а затем предлагать мир и новые договоры. Это третье. Наконец… - Ульпиан хмыкнул, уже как обычный человек, а не ходячая энциклопедия, скрещенная с граммофоном. – Виконт просто дурак, если не подумал обо всем этом, а глупость для благородного человека невместна и наказуема. Таким образом, у вышестоящих инстанций достаточно поводов, чтобы присудить наиболее суровое наказание из возможных. Но у барона в свою очередь есть право, перетекающее в обязанность защищать честь семейства и фамилии, которая была вопиющим образом умалена. Так что…

Ульпиан красноречиво развел руками.

- Частная война? – попробовала угадать Елена. – Две семьи будут сражаться при нейтралитете остальных?

- Да. И барону крайне желательно умереть в бою, а семье виконта лучше дать ему возможность уйти правильно, с достоинством. Так свершится справедливая месть, причастные и сторонние увидят, что клятвы должны исполняться, но в то же время для обеих семей будет хороший повод заключить мир, покончить с обидами. Так лучше для всех. Также Император может счесть нужным вынести собственное решение. Он есть Предержатель и Заступник, его суждение окончательно. Но такого не происходило уже… - Ульпиан нахмурился, припоминая. – Семнадцать лет. А вообще странно, - последовал новый очень внимательный взгляд на Елену. – Если бы такой конфликт случился, я бы о нем знал. Все бы знали.

Елена почувствовала, что краснеет, опустила глаза. Действительно… Это же дворянство, здесь все обо всех знают. Даже мальчишка из правильной семьи может цитировать по памяти родословные чуть ли не сотнями.

Глоссатор истолковал ее смущение и опасение по-своему, неожиданно кивнул:

- Упражнение ума – занятие достойное. Я одобряю. Но учиться лучше на делах практических, а не умозрительных.

Он решил, что история выдуманная, поняла женщина. Хотя и в самом деле угадал. Что ж, обошлось… Елена подняла гусиное перо, молча указывая, что есть еще вопрос.

- Да?

- На самом деле я хотела спросить иное.

- А вот этого я не одобряю, - с внезапной суровостью заметил юрист. – Слова имеют вес и ценность, расточать их впустую негоже. Задуманный вопрос следует обратить в речь, а не ходить кругами вокруг него будто охотник без лука и стрел.

- Простите…

- Так в чем дело? – смилостивился глоссатор.

- Я думаю, что мой…

Несмотря на решимость, Елена снова осеклась, пытаясь сообразить, а как, собственно, назвать искупителя? Кем ей приходится Насильник?

- Мой друг хочет убить человека. - И я хоч… намерена ему помочь.

Брови глоссатора приподнялись домиком

- Предосудительное намерение само по себе, - тут же, без паузы на раздумье отозвался мэтр. - Либо ты очень глупая женщина, которая в силу природного несовершенства впускает мудрость в одно ухо и выпускает через другое. Либо…

Юрист провел пальцами по щеке, приглаживая клок волос, внимательно посмотрел на писца и скупо улыбнулся, будто предвкушая интересный казус.

- Продолжай.

* * *

– Вы ошибаетесь, - повторила Елена, решив про себя с нездоровым и энергичным весельем. – «Время творить херню!»

И херня обещала стать эпически масштабной.

Глава 4

Глава 4

В молельной комнате графского павильона было тихо и сумрачно. Единственная волшебная лампа мерцала голубоватым светом, бросая глубокие тени на лица графа и его гостя. Тот прибыл инкогнито, незаметно, насколько это было возможно, пренебрегая свитой и должным оповещением.

Блохт развалился на кровати, довольно неуместной там, где полагалось обращаться мыслями к Богу. Граф пил горячее вино с медом и выглядел как человек, отягощенный трудными раздумьями. Гость присел на сундучок, вытянул над походной жаровней озябшие пальцы. Тайно прибывший человек скрывал под бархатной шапочкой шестьдесят шесть косичек, а, сняв шубу, остался в простом халате черного цвета, который, при более тщательном рассмотрении, оказывался фиолетовым – свидетельство немалого положения в церковной иерархии. А еще прибывший походил на графа до такой степени, что сторонний зритель сразу мог бы задуматься о близком родстве.

- … у Оттовио была возможность откатить телегу назад хотя бы до уровня переговоров, - заканчивал повествование церковник. - Ему предлагали выдать Шотана и прочих, кто виноват в резне сальтолучардцев. В первую очередь предателя из Мальтов. Но император удалил от Двора тех, кто высказывал подобные мысли, более того, приблизил к себе Ужасную Четверку открыто. Больше мы пока ничего не знаем. Все происходит слишком быстро.

- Вот, что бывает, когда лавочники решают жить как люди чести. У них не получается! - подытожил новости граф. – Но, сдается мне, война отныне становится неизбежной.

- Сейчас и в ближайшие месяцы - вряд ли. У Мильвесса нет золота и серебра, чтобы ее оплачивать. Четверка присвоила себе временную казну Регентского совета, но этого не хватит и на полгода. У Острова денег существенно больше, но «соленым» придется договариваться заново с капитанами наемных рот. Слишком опасное это дело – выступать против императора, владельцы отрядов потребуют солидных доплат. Кроме того, горская пехота не переметнется сразу, ведь формально их нанимал Двор. Дикарям придется совершить массу долгих телодвижений, чтобы сохранить лицо и хотя бы видимость репутации неподкупных воинов.

- Они не были столь щепетильны, когда Остров менял предыдущего императора, - хмыкнул граф. – Помнится, ни один горский полк не выступил на защиту нанимателя.

- Формально полки не изменили клятве, тогда все решилось без полевых баталий. Можно сказать… камерно. А теперь дело идет к открытому столкновению, это иное. В общем, за подобными заботами, дай Бог, чтобы войска начали собираться к середине лета. Но, думается мне, никто спешить не будет, все предпочтут долгие маневры, поиск союзников, яды в бокале любовницы и кинжал на темных улицах. Настоящие бои развернутся в следующем году.

- Малая война на восходе уже наверняка идет вовсю, - со знанием дела поправил граф. – Над вялым огнем горшок кипит не круто, зато долго. Этот праздник на годы вперед.

- Да, склонен согласиться. Но, так или иначе, события помчатся вскачь, гремя подковами по черепам дураков и невезучих. И, дорогой брат, мне следует в точности понимать, как тетрарх намерен использовать юного Артиго с учетом новых обстоятельств!

- Я не знаю. Никто не знает, - с плохо сдерживаемой, точнее почти не сдерживаемой злостью ответил Блохт. – Раньше все было явно и очевидно. Отчаянно торговаться и продать голову мальчишки регентам по наивысшей цене. Все в прибытке, ты становишься архонтом, я маршалом. Но сейчас… Сибуайенны уже знают, что случилось в Мильвессе, и что регентов больше нет. Гонцов не было, значит, они колеблются. Какое примут решение, один Бог ведает…

Граф сжал кубок и чертыхнулся, поминая князей ледяного ада. Служитель церкви набожно тронул кольцо с горизонтальной перекладиной, висящее на шее поверх дорогого халата – символ того, что Пантократор есть повелитель всего и на земле, и под землей, мира небесного, тварного и несозданного. Кольцо было сделано из желтого золота и усыпано рубиновой пылью, хотя по давним правилам церковники могли носить лишь железо, бронзу, олово и медь, а драгоценные камни носить вообще запрещалось, ибо суть их - «стекло дьявола».

- Терпение и смирение, брат мой, - посоветовал гость. – Не торопись и обуздай гнев. Отсутствие новостей – тоже новость, притом не самая худшая.

- Да уж, - неопределенно хмыкнул граф.

- Именно. Если Сибуайенны внезапно не поглупели, а это вряд ли, то маршальская булава для тебя не потеряна… как и мой будущий кушак второго человека в Церкви. Ведь голова мальчишки лишь прибавила в стоимости. Раньше у нее был один покупатель, а теперь сразу двое. И это чудесная возможность наторговать высочайшую цену. Беда в ином…

Блохт недоумевающе поднял бровь.

- Чтобы проскочить меж двух жерновов и вынести оттуда хотя бы пригоршню муки, нужно иметь мудрость святого и хитрость Темного Ювелира.

- Мне больше нравится аналогия с двумя ястребами и кроликом, - усмехнулся граф. – Жернова… мука… Брат, долгое служение Пантократору привило тебе мужицкие привычки и мысли.

- Вполне возможно, - против ожиданий церковник не стал возмущаться и тем более спорить. – Но ежели мысль точно выражает природу вещей, то пусть называется хоть золотарской. Истина в том, что наш король-тетрарх, увы, далек от святости, а хитрость у него заемная. Он может выиграть первенство для семьи, если очень тонко сыграет, то и корону императора для внука, чревом своей дочери. Но «может» не значит «выиграет». Это меня и беспокоит.

- Хочу знать, в конце концов, за кого же выступит… Церковь? – задал, наконец, главный вопрос граф Блохт.

- У нас нет единого мнения, - честно признал служитель культа. – К сожалению. Я уже сказал, все идет слишком быстро. Кроме того, принять чью-то сторону означает стать врагом для иной. Выступить против мерзких двоебожников – богоугодно и спасительно. Но император и его новые советники… - церковник пошевелил пальцами, которые все никак не хотели согреваться. - Потому так важно, чтобы ты своевременно сообщал мне все. Желательно еще до того как это «все» произойдет.

- Не хотите развязывать мошну, - усмехнулся граф.

- Конечно, - с обезоруживающей откровенностью согласился его младший брат. – Иначе какой смысл ее трудолюбиво наполнять? Война – забава королей, пусть сами ее и оплачивают. Поэтому нам с тобой придется сыграть очень аккуратно и тонко. Или вместо булавы и кушака можно положить в сундук лишь от мертвого осла уши.

В глубинах павильона, средь дорогих ковров зазвенел колокольчик.

- Мой камерарий, - буркнул граф. – Какое то важное дело. Что за день сегодня…

- Господь посылает нам испытания и вознаграждает за стойкость, - нравоучительно заметил его младший брат. – Поэтому срочным делам надлежит радоваться, ибо за ними по пятам следует награда.

- Или синяки, - скривился Блохт-старший и крикнул. – В чем дело?!

Графский камерарий вошел уже с поклоном, едва ли не извиваясь в приступе подобострастия.

- Господин! Там случилось… удивительное и странное! Необходима ваша мудрость, чтобы разрешить…

- Короче! Яснее!

- Произошла ссора, - камерарий тут же перешел к делу. - Быть может, Ваше Сиятельство изволит помнить грязного оборванца из тех, что с некоторого дня сопровождают благородное собрание?

Графу понадобилось несколько мгновений, чтобы сообразить, о ком идет речь.

- Который из них?

- Тот, что не расстается с копьем, Ваше Сиятельство.

- А, да, есть такой.

- Он внезапно и очень прямо стал провоцировать на поединок Его Милость Арфейла из Буржадов.

- Что?..

Камерарий быстро и коротко пересказал суть вопроса.

- Туйе… не припомню таких.

Граф глянул в сторону брата, церковник качнул головой, дескать, тоже не ведаю.

Блохт искренне развеселился, но сразу же посерьезнел и задал логичный вопрос:

- И чего ради ты отвлекаешь меня от насущных забот?

Слуга не обманулся доброжелательным тоном и поспешил объяснить, косясь на закутанного в темно-фиолетовый халат гостя.

- Ваше Сиятельство, дело в том, что когда уж показалось, что оборванца сейчас погонят взашей… - слуга нервно сглотнул. – Вмешалась другая… оборванка. Из той же компании.

- Хм… - граф наморщил высокий благородный лоб. – Госпожа стрел вряд ли… Значит рыжая. Как же ее… Хель?

Церковник вздрогнул и коснулся пальцами драгоценного символа на шее, бормоча молитву от сглаза.

- Господин изволит быть правым. И эта рыжеволосая особа позволила себе наинаглейшим образом вмешаться в действо.

- Она кого-то зарезала своим забавным клинком? – снова развеселился Блохт.

- Нет, мой добрый господин. Она… Она произнесла речь.

- Речь, - повторил Блохт.

- Да. Она сообщила, что некто, самоназванный Буазо из рода Туйе, одет как паломник или странствующий монах, но таковым он ни в коей мере не является. Орден искупителей это мирское объединение без устава и принадлежности.

Блохт снова глянул в сторону брата, на сей раз тот кивнул и негромко пояснил:

- Церковь Пантократора одобряет орден и покровительствует ему, однако не полагает частью своего тела. Простонародье считает искупителей кающимися монахами, но если судить строго и точно, это миряне, которые ведут богобоязненную жизнь по собственному выбору.

- И кому такое в голову пришло… - проворчал граф. – Глупость какая.

- Это не глупость, - ответил брат. – Это разумная мера предосторожности. Искупители, временами, творят разные вещи, например, защита сирых, убогих и обиженных. Иногда погибают. Иногда убивают значимых, знатных людей. Тогда происходят… последствия.

Он замолк, не договорив, с видом «сказанного достаточно».

- Ясно. Что дальше? - отрывисто произнес граф, обращаясь уже к слуге.

- Дальше она сказала, что если бы означенный кавалер Туйе был особой церковного звания, тогда он, конечно, никак не мог бы требовать оружейных почестей от Его Милости Буржада. Но поскольку он таковым не является, то, соответственно, является, - камерарий зашлепал губами, вспоминая. - Человеком чести в каждое мгновение и в каждом… спете…бете… Бития…

- И в каждом аспекте своего бытия, - поправил церковник. – Она не какой-нибудь адвокат?

- Н-нет, - поспешил ответить слуга. – Говорили, мэтр аббревиатор Ульпиан взял ее к себе писцом.

- Глоссатор, - поправил церковник. – Ульпиан сугубо мирской юрист, он не толкует правила Веры. Мэтр глоссатор. Ну конечно, где старый лис, там обязательно что-нибудь случается.

- Хитрый словоплет, - недовольно фыркнул Блохт. – Подбил дуру, чтобы поглядеть, сойдет ли ему с рук очередной фортель. Этому старому чучелу не надо ни хлеба, ни злата, лишь возможность ткнуть достойного человека каким-нибудь «прецедентом» из обгаженных мышами свитков.

- Иногда мне кажется, что асессору просто нравится задирать дворян строго по закону, прикрываясь королевской защитой, - предположил церковник. – Интересно, в какой день и час у кого-нибудь закончится терпение? Наше он, во всяком случае, почти растратил.

- Ни в какой не закончится, - брюзгливо ответил граф. – Пока судебной крысе благоволит королевская семья. Ладно… Что было дальше?

- Рыжая особа дурного происхождения высказала свою речь красиво и выразительно, ссылаясь на всевозможные уложения. К несчастью там же оказался почтенный Алонсо цин Кехана со своим воспитанником. А сей господин, как известно, большой знаток рыцарских добродетелей и обычаев. Он согласился и подтвердил, что…

Камерарий снова запнулся.

- Понятно и очевидно, что он подтвердил, - сказал церковный гость. – Если не было надлежащего ввода в тело Церкви с назначением чина, то пред Господом нашим этот самый Буазо остается дворянином, а затем уж все прочее. И поскольку он самолично избрал путь богобоязненных лишений, то к нему не применимы общие требования «дворянства меча» по цензу и образу жизни, так что он остается кавалером, даже если бы ходил вообще без штанов.

- Да, замечательный господин, он так и сказал, - облегченно выдохнул камерарий. – И все согласились, что случай удивительный, и необходимо вмешательство того, кто облечен высшей властью, чтобы его разрешить ко всеобщему…

- Вон отсюда, - приказал граф, и слуга поторопился исполнить веление.

Некоторое время братья молчали, глядя на лампу. Затем Блохт долго, тяжело вздохнул и без особой надежды спросил:

- Не хочешь взять на себя… это? Миром они точно теперь не разойдутся, придется что-то решать. Потряси там рукавами, скажи что-нибудь про любовь и примирение.

- Не могу, - виновато развел руками хилиарх, верховный настоятель Храма в Пайт-Сокхайлхейе. – Это не судебное испытание поединком, здесь нет обвинения и дознания, когда нужно доказать чью-то правоту. Какую бы сторону я ни занял, потом скажут, что с твоего дозволения церковная крыса полезла в дела благородных господ. Тебе же хуже в итоге выйдет.

- Тоже верно, - сердито вынужден был согласиться граф. – Придется запрещать поединок.

- Зачем? Это не умножит твою славу. Пойдет дурная молва.

- Если этот… Буазо и в самом деле искупитель, то возможно, Буржад вернется домой в ящике с солью. Кому служит его семья, ты помнишь?

- Будь мудр. Отступи на шаг, - посоветовал церковник. – Скажи, что не поддерживаешь и не порицаешь смертоубийство. Противник барона, насколько я понимаю, стар и оборван, а это не идет на пользу воину. Сколько силы осталось в его руках? Дряхлый грешник, скорее всего, понял, что до весны не протянет. Решил уйти на тот свет красиво, в бою, от руки благородного человека, с достойными похоронами и молитвой.

- Но вдруг… - сомневался граф. – Они, говорят, странствуют всю жизнь, и если один искупитель встречает другого, то должны выучить друг друга всем приемам и уловкам, какие знают.

- Ежели ветхий старик убьет молодого, полного сил воина, значит, на то была воля Господня. А ты со всей искренностью и честностью скажешь Буржадам, что и помыслить не мог, каким чудом старая ворона могла бы взять верх над их сыном, образцом воинских доблестей. Причем сказать надо при свидетелях, тогда им придется это проглотить, не давясь.

- Ну-у-у… может и так.

- Славно, что мы родственники, - улыбнулся церковник, настоятель. – Всегда готовы помогать друг другу.

Про себя же он подумал куда менее комплиментарно:

«Хорошо, что Пантократор строго разделил меж братьями силу мышц и тонкость ума. Хорошо… но как же иногда утомительно!»

* * *

К ограждению продолжали собираться праздношатающиеся. Несколько явных пажей заторопились прочь, очевидно, сообщить господам об интересном повороте событий. Пока слали за высшей инстанцией, молодые аристократы горячо обсуждали возможный поединок и его условия. Главным образом, считать ли схватку ордалией и соответственно, является ли обязательным строгое уравнивание шансов. Спорщики косились на «Дон Кихота», который, очевидно, пользовался немалым авторитетом, но рыцарь, высказавшись насчет дворянского положения Насильника, далее молчал как немой, скрестив руки на груди.

На Елену смотрели с большим любопытством, обсуждали ее юридический перфоманс, но, кажется, не оценивали женщину как самостоятельную единицу со своим голосом и мнением. Восприятие как глашатая, который пересказывает добросовестно выученные слова, одновременно и огорчало, и радовало.

Не дожидаясь явления арбитра, молодой барон властно махнул рукой, призывая оруженосца. Видимо Буржад решил, что поединок неизбежен, а может это была демонстрация в стиле «держите меня семеро!». Если демонстрация, то Насильник не впечатлился. Оруженосец, бледный и субтильный юноша, впрочем, достаточно ловкий, начал распускать тугой от холода ремешок, чтобы снять наплечник. Тут, наконец, явился рефери.

- Что здесь происходит? – спросил граф Блохт, ухитрившись как-то совместить на лице выражение снулого интереса и вялой скуки. Теперь аристократ уже не казался блестящим воплощением рыцарского великолепия. Без полированных доспехов и накачки пафосом граф выглядел как обычный и уже обрюзгший купец, чье лицо отметило давнее пристрастие к вину. Блохта поспешили ввести в курс дела, и возникла некоторая пауза, а благородная и не очень благородная общественность, затаив дыхание, ждала решения. Граф изобразил очень важный вид, задрал подбородок и, наконец, громко вымолвил:

- Длань короля в моем лице не видит повода одобрить поединок…

Барон вскинул голову, скорчив злобную мину, кажется, в мыслях он уже победил противника и готов был возмутиться, невзирая на куда более высокий статус графа.

- … Так же я не усматриваю оснований воспрещать его, - продолжил арбитр. - Все, что произойдет в границах ристалища, является частным делом двух почтенных сударей. Если господа желают испытать воинское мастерство друг друга по взаимному уговору, без ограничений до первой или третьей крови из торса или членов, да будет так.

Блохт повернулся и зашагал обратно, не оглядываясь и тем более не ожидая чьего-либо одобрения. В его словах и действиях, а также в нежелании свидетельствовать при поединке усматривалась какая-то вычурная демонстративность, что-то буквально «пилатовское», дескать, делайте как подсказывает ваша дурость, а я умываю руки. Кажется, здесь все было несколько глубже того, что лежало на поверхности, с какой-то предысторией. Взгляд уходящего дворянина как бы случайно, с кажущимся безразличием, скользнул по Елене, и женщина подавила дрожь в руках. Достаточно было краткой доли секунды, мгновенной сцепки глаз, чтобы понять – предводитель королевских рыцарей отлично помнит высокую рыжеволосую женщину, спутницу юного Артиго. Помнит, отметил ее присутствие, явно сделал некие выводы, осталось лишь понять – что за выводы и с какими последствиями.

Граф уходил, сопровождаемый свитой, он потянул за собой часть собравшихся вокруг арены, как планета из фантастического фильма. Однако большинство все же осталось, более того, подходили еще и еще, Елена вдруг обнаружила, что стоит в первом ряду тройного кольца зрителей. Судя по аплодисментам, возникшим стихийно и довольно громким, решение не запрещать поединок встретило понимание общественности, а барон стал безусловным фаворитом зрительских симпатий. Мужчины обменивались скупыми замечаниями, а женщины… Елена уже отметила для себя эффектную легкость нравов в конвое. Жен и «официальных» любовниц боевое дворянство с собой по очевидным причинам в поход не взяло, так что дамы с богатыми платьями и взглядами голодных крыс воплощали все мыслимые аспекты элитной проституции.

Оруженосец, тем временем, разоблачал барона, оставив ему из брони выше пояса лишь стальные перчатки, похожие на варежки без пальцев. Елена поморщилась – даже в таком усеченном виде Буржад казался несокрушимым бойцом, а Насильник – жалким и беспомощным дедушкой, который перепутал копье с метлой.

- Времена и нравы, - пробормотал совершенно в римском стиле Пантин, и на сей раз Елена почти не вздрогнула, ожидая чего-то подобного. – Даже не сделал оговорку насчет желательности бескровного исхода.

- Барон держит руку Эйме-Дорбо, - так же негромко отозвался подошедший Раньян. – А Блохт в сторонниках графини Карнавон.

- Понятно, - качнул головой фехтмейстер. – Если Буржад победит, чести для него в этом не будет. Если проиграет…

Он многозначительно оборвал фразу. А Елена подумала, что бретер время даром не терял и, очевидно, наводил справки, кто кому кем приходится. Дорбо и Карнавон… Знакомые фамилии, кажется, их упоминали во время короткого, но запоминающегося приключения в поместье бедного фрельса. Надо будет навести справки у мэтра Ульпиана, он точно в курсе дела, юристы обычно все про всех знают.

- А это честно? - спросила она у Раньяна. - Тот в железе, считай, наполовину.

- Формально да. У искупителя копье, считается, это дает выигрыш в расстоянии. Неравенство следует исправить или соответствующим оружием, или броней.

- А практически?

- Я… - Раньян покосился на толпящихся. - Воздержусь от речей.

- Понимаю, - кивнула женщина. Кислая мина бретера и в самом деле говорила сама за себя.

- Священника не позвали, - укоряюще отметил Пантин. – Как дети прямо…

- Никто не хочет связываться с боем, одобрять или клеймить, - цинично предположил Раньян. – Лучше подойти к завершению, когда станет видно, на чьи скалы выкинуло галеру.

Елена молчала, присматриваясь к поединщикам. Она была не единственная, кто сравнивал Насильника, похожего на старое высохшее дерево, и барона – атлетичного молодца в расцвете лет. Буржад казался выше искупителя, по меньшей мере, на две головы и раза этак в полтора шире в плечах. Контраст дополнительно подчеркивался одеждой – очень бедный, истертый халат Насильника и яркий поддоспешник Арфейла в трех цветах, рассчитанный, судя по всему на то, чтобы хозяин мог снять кирасу и тут же заняться чем-нибудь светским, не тратя время на переодевание. Роскошный ватник даже не имел типичных для такой одежды заплаток из кольчужного полотна под мышками, чтобы защищать проймы кирасы.

- Дайте этому… - барон скривил губы в демонстративно-брезгливой гримасе. – Кольчугу или хотя бы щит!

Елена вздрогнула, услышав странные, сиплые звуки, больше похожие на астматический кашель или хихиканье гиены. Неприятные звуки подействовали как звонок рефери, оборвав разговоры вокруг арены. Отсмеявшись – впервые на памяти Елены – Насильник улыбнулся, совсем как накануне, то есть, будто лишь он мог оценить некую очень злую шутку, полную скрытого от прочих юмора.

- Моя кольчуга есть вера в Господа нашего, - сообщил искупитель, растянув бескровные губы в зловещей ухмылке. – Промысел Божий – мой щит. Вражий клинок тронет меня лишь по Его воле, а значит, я облачен в лучшую на свете броню. И ежели свет истинной веры пугает противника, кто направляет его руку?

Буржад стиснул челюсти так, что мог бы, наверное, перекусить железный прут, затем коротко приказал:

- Меч!

Поединщики встали друг против друга, женщина машинально сглотнула. Она знала, что Насильник отличный боец, но… все-таки пожилой копейщик выглядел очень бледно в сравнении с противником. Только сейчас Елена заметила, что искупитель подвесил к веревочному поясу халата нечто, похожее на граненый гвоздь или, скорее даже на железнодорожный костыль. Будто желая предстать в еще более жалком свете, Насильник полностью разулся и встал худыми, мозолистыми ногами на холодную землю.

- Умно, - сказал Пантин и оставалось неясным, к чему относится этот комментарий.

Поединок не был заявлен как ордалия, поэтому на исход активно ставили, да и вообще громко шумели. Казалось, никто особенно не представлял, что следует делать дальше. Искупитель замер, как статуя и вроде бы совершенно не мерз, Буржад качал головой и пожимал плечами, словно прятал за разминочными движениями легкую неуверенность. Наконец одна из дам красивым жестом бросила за ограждение расшитый платок. Она еще хотела что-то сказать насчет благосклонности победителю, однако бой уже начался.

Насильник разом, будто, по щелчку невидимой клавиши, включился в боевой режим. Искупитель сделал скользящий шаг вперед, невероятно быстрый и длинный, словно босые подошвы были смазаны жиром. При этом боевой дед обозначил столь же быстрый удар подтоком, да еще одной рукой, словно для копья не существовало ни веса, ни инерции. Барону пришлось отступить, буквально отпрыгнуть, закрываясь мечом. В одно мгновение искупитель, как игрок в Го, «забрал» центр небольшой арены, копье Насильник по-прежнему держал одной рукой, как Брэд Пит из «Трои», отставив вторую для баланса. Многие зрители вздрогнули от неожиданности, какая-то женщина вскрикнула,

- Обрати внимание, как он двигается, - посоветовал Раньян, даже не уточнив, кого он имеет в виду, и добавил со значением. – Это другие Шаги. Но столь же мастерские. Они происходят не из математики, а выучены кровавым опытом.

Елена молча кивнула, ухватившись за перильца ограды. Смех и громкие разговоры вокруг быстро затихали по мере того как зрители соображали – тут все «по-взрослому», и сейчас на ристалище разыграется не показательное убийство, а схватка насмерть.

Буржад присел на крепких ногах, обложенных стальными пластинами, сгорбился, «собрался», подняв клинок почти вертикально. Насильник быстро и с какой-то механической точностью принял копье «широким» хватом, взявшись правой рукой у самого подтока, увеличивая дистанцию поражения. Присел, очень низко, широко расставив ноги, совсем как самурай на гравюре, и опять замер, как насекомое, движимое лишь рефлексами, в ожидании нового шанса.

Барон склонил голову по-бычьи, мотнул ею влево-вправо, оценивая расстояние до перил за спиной и пространство для маневра. Опираясь на личный опыт Елена, оказавшись в таком положении, сочла бы, что ситуация угрожающая, Буржад, очевидно, пришел к тому же выводу и окончательно избавился от иллюзий насчет слабости противника. Рыцарь сделал несколько пробных движений, пытаясь вытянуть искупителя на ответ и сыграть от контратаки вторым-третьим ударом. Насильник не то, что не купился на разводку, кажется, он даже не моргнул, словно мог видеть будущее на мгновения вперед.

На другой стороне арены Елена увидела Гамиллу. Арбалетчица упорно пробивалась через зрителей, намереваясь занять место у самого ристалища, в первом ряду. Пока рыжеволосая смотрела на спутницу, Буржад снова проявил инициативу, весьма квалифицированно и быстро. Барон присел, шагнул вперед и в сторону, обозначая удар по нижнему уровню, не столько ради поражения, сколь в отвлечение внимания. Одновременно рыцарь выпустил рукоять меча левой рукой и попробовал схватить вражеское копье у треугольного наконечника. Все это было проделано быстро, с опытом и сноровкой отменного бойца, а дальше, удайся комбинация, последовал бы второй удар, фатальный для бездоспешного искупителя. Или, в лучшем случае, обезоруживание, с тем же исходом, только на пару мгновений позже. Елена отстраненно подумала, вернее, осознала – все происходило слишком быстро – окажись она против барона, то шагнула бы назад, разрывая дистанцию и потеряв добытое преимущество центральной позиции. Именно об этом и говорил Пантин, укоряя за шаблонность приемов.

А Насильник отступать не стал.

Искупитель сделал хитрое движение, взмахнул древком, описывая воронку, так что латная перчатка барона схватила лишь воздух, а копейное острие указало в солнечное сплетение Буржада. Рыцарю пришлось изогнуться, как гимнасту, теряя равновесие, иначе он рисковал собственным порывом «надеться» на копье. Однако и Насильнику едва-едва не хватило пространства, чтобы нанести полноценный укол, и бойцы опять вернулись в первоначальную позицию. Бой категорически не походил на обычную схватку, которая после одной-двух сшибок традиционно переходила в партер. Противники были слишком квалифицированы, отменно чувствовали темп и умели работать с дистанцией.

Над лагерем распространялась тишина. С дальних краев еще доносился обычный шум, а те, кто оказывался ближе, спешили к ристалищу по мере того как расходилась весть об удивительном поединке. Елена опять посмотрела в лицо Гамиллы. Арбалетчица таки пробилась в первый ряд и буквально впилась глазами в фигуру Насильника. Госпожа стрел нервно облизывала губы, не моргая и стиснув белые от напряжения кулаки.

«Дон Кихот» в полголоса комментировал перемещения бойцов и непосредственно бой для юноши, больше похожего на воспитанника, чем рядового оруженосца. Тот молча и размеренно кивал с выражением предельной сосредоточенности на костистом лице с близко посаженными глазами.

Барон присел в узкой стойке, «подобрав» ноги, чтобы не подставиться под классический удар в колено и ниже. Развернулся левым плечом к противнику, закрывая плечом торс. Насильник опять замер в центре площадки, как высеченный из камня уродливый божок. Казалось, голые ноги старика вообще не мерзнут на стылой земле. Меч и копье подрагивали в руках бойцов, будто сплетая паутину безмолвного танца.

Насильник сделал быстрый шаг и выпад на всю длину оружия, целясь под локоть. Барон точно и четко сбил наконечник в сторону, сам шагнул вперед, меч в его руках провернулся «тележным колесом», чтобы ударить в голову, однако Насильник, используя преимущество в длине оружия, без хитрых изысков вернулся в прежнюю стойку, лишив смысла красивый замах рыцарского клинка. Буржаду снова пришлось остановиться, чтобы не налететь животом на острие.

- Стоя против копья нельзя тратить больше двух шагов на вхождение, - прокомментировал Пантин. - Если делаешь хотя бы три, это, считай, уже смерть.

Раньян кивнул, соглашаясь, а на ристалище уже начинался третий «раунд», и начинался с маневрирования. Поскольку сдвинуть копейщика с центральной позиции не выходило, барон двинулся по кругу, спиной к ограждению. Буржад то ли провоцировал, то ли просто ждал, когда у оппонента, в конце концов, замерзнут ноги. Насильник разворачивался, синхронно, как секундная стрелка на часовом циферблате. Шаг, еще шаг… Барон перехватил меч левой рукой за середину клинка, как не раз делал на памяти Елены Раньян, поднял оружие высоко, почти на уровень ключиц, и ринулся, как бык, в сокрушительную атаку.

Вот оно, опять же не подумала, а осознала Елена, самый опасный момент. Боец крупнее и тяжелее, предельно «собран», грамотно использует преимущество в бронировании. Ноги с кулаками в железе, корпус, шея и голова максимально прикрыты мечом и руками. Остановить такой бросок встречным уколом трудно, почти невозможно.

Дальнейшее разбилось на серию стоп-кадров. Вот Насильник прыгает в сторону, как резиновый мячик, меняя одновременно хват протазана – левая ладонь ложится на древко сверху, большим пальцем к хозяину, так, чтобы потеряв в подвижности, обеспечить наибольшую силу действий. Буржад отбивает укол, и затем происходит быстрый, как барабанная дробь, обмен движениями. Барон рубит со всей дури «тройкой» - сначала по древку, отводя копье в сторону, затем горизонтально, в бедро изнутри-наружу, и наконец, финальный удар сверху вниз. Искупитель отбивается, отвечает уколом, барон уверенно «сливает» вражескую атаку клинком, Насильник тут же переводит неудачный укол в удар сбоку тупым концом протазана, ее Буржад отбивает жестким парированием, используя энергию столкновения, чтобы дополнительно раскрутить меч для нового замаха. Буржад молод и слишком крепок, у него одна рука сильнее двух стариковских. Наконец, барону удается схватить копье у наконечника, а меч уже готов пасть убийственным ударом.

Елена стиснула перила так, что еще чуть-чуть и сломала бы плохо оструганное, полное занос дерево. Она хорошо понимала – опыт более-менее набрался - что искупителю конец. Понимали это и все зрители, вернее те, кто вообще успевал замечать, что происходит в деревянном восьмиугольнике. Единый выдох отозвался в холодном воздухе, словно порыв жаркого ветра.

Насильник выпустил копье, избежав смерти ценой потери оружия, шагнул влево, как настоящий айкидока, позволив барону, «провалиться» в атаке. На секунду рыцарь и старик сошлись вплотную, затем искупитель ушел в сторону через кувырок, очень мягкий и профессиональный, даже не стараясь подобрать копье. Буржад развернулся, ловким пинком отбросил протазан дальше.

- Вот и все, - буркнул Пантин. – Три сходки. Хоть сейчас на гравюру.

Несколько секунд рыцарь буквально гонялся за стариком, но как-то неловко, будто запыхался и никак не мог восстановить дыхание. Меч в его руках поднимался вся тяжелее, шаги замедлялись на глазах, ноги цеплялись друг о друга. Новый коллективный вздох разнесся над ареной, Елена криво, со злым торжеством ухмыльнулась, одновременно с облегчением выдохнув. Насильник поднял кулак с зажатым гвоздем, который больше походил на железнодорожный костыль. Темный, неровно прокованный металл окрасился в бордовый цвет.

Боже, подумала Елена, как же быстро… Старый копейщик успел, отпустив древко, вытащить эту пародию на кинжал и ударил с левой, под вооруженную руку барона, точно в печень, чуть выше толстого кожаного пояса, к которому пришнуровывались набедренники. Фигуэредо, как большой ценитель кинжалов, одобрил бы. Странно, что раненый не упал сразу, боль должна быть ужасной, видимо угар и адреналин пригасили первый шок. Но это ненадолго.

Тут указанное «ненадолго» завершилось, и Буржад завыл от боли, красная ткань поддоспешной куртки быстро меняла тон, окрашиваясь в темное. Следом за ним взвизгнула какая-то женщина, мужчины в голос ругались, требуя лекаря. Елена опять скверно улыбнулась, вспомнив опыт лечения – нет, медицина бессильна, остановить внутреннее кровотечение невозможно, и если здесь нет мага, барону осталось жить несколько минут.

Следовало признать, Буржад трусом не был, он все еще пытался драться, однако Насильник просто уходил от атак, скользя плавно и стремительно, как балетный танцовщик. В конце концов, барон, ослабев, упал на колено в скрипе ножных доспехов, а затем вообще повалился навзничь, пытаясь зажать рану.

- Колдун?! Где колдун? – кричали зрители.

А вот об этом я не подумала, мелькнуло в голове у Елены. Действительно, маги очень редки, но логично, что при таком собрании богатых и знатных должен иметься хотя бы один. Вдруг кто-нибудь из благородных господ нагуляет дурную болезнь? Видимо та же мысль посетила одновременно и Насильника, и Буржада. Рыцарь попробовал встать, дернулся, качнувшись в сторону перил.

- Старый обычай, - сказал Пантин. – Если дотронется до ограждения обеими руками, сможет молить о пощаде, это не зазорно.

- А поскольку второй боец объявил себя как дворянин, он эту пощаду обязан даровать, - добавил Раньян. – Согласно обычаю.

Гамилла замерла, все также стиснув кулаки, кажется, она искренне желала Насильнику поражения и теперь никак не могла поверить, что бой закончился так однозначно и драматично.

- Ведут! Ведут!! – завопил кто-то чуть в стороне.

Действительно, вели. Завидев темную, облаченную в строгие одежды фигуру, Елена отвернулась, пряча лицо, чуть сдвинулась, так, чтобы ее закрывал широкоплечий Раньян. Барон, тем временем, почти добрался до ограждения, все-таки воли рыцарю было не занимать, как и жажды жизни. Насильник встал над ним, занося костыль.

- Нечестно! – закричали зрители, те, что моложе и «пажистее» на вид, не все, но многие, с десяток или около того.

- Пощады! Пощады!

- Молчание! – внезапно гаркнул «Дон Кихот». – Уважайте бойцов! – и добавил уже тише, благо теперь его было прекрасно слышно. - Поединок еще не закончен!

Буржад повернул к искупителю белое, как мел, лицо с бескровными губами. Насильник улыбнулся ему, все так же бледно и страшно, затем спросил едва ли не шепотом, но Елена все равно расслышала каждое слово:

- Как ее имя? Той девушки, которую ты обольстил и бросил, обрекая на позор.

Барон всхлипнул, его лицо спазматически задергалось, стальные перчатки вслепую царапали землю, не дотягиваясь до ограждения всего лишь на ладонь.

- Я позволю тебе жить, если вспомнишь ее имя, - все так же тихо пообещал Насильник.

Елена посмотрела на Гамиллу, которая, казалось, готова была самолично прыгнуть на арену, чтобы удержать руку с жуткой пародией на бронебойный кинжал. На мага, которому оставалось пройти всего ничего. Он спешил, как мог, но путался в тяжелой мантии. На барона, который выдавил что-то короткое, односложное, захлебываясь желчью.

- Ты солгал мне перед лицом Пантократора, - констатировал искупитель, бесстрастный, как смерть, что взымает дань без гнева и сожалений. – Ты умрешь, славный кавалер, Арфейл из Буржадов. Умрешь из-за женщины, чье имя даже не счел нужным запомнить.

В последнем отчаянном рывке барон коснулся деревянного столбика, и маг уже пролезал под брусом, подобрав дорогую мантию, расшитую серебряными нитями. Но было поздно.

Потом случилось много суеты, шумной и естественной там, где нет каких-либо регламентов с четкой росписью ответственных лиц. Покойника тормошили, пытались вернуть к жизни, поливали холодной водой и снимали куртку, «чтобы дать ему вздохнуть» невзирая на то, что дыхание мертвецам без надобности. Насильник подобрал копье и покинул ристалище, провожаемый многими взглядами. В основном гневными и неприязненными, однако, были и те, кто смотрел на копейщика с некоторым уважением, впрочем, таковых оказалось немного. «Дон Кихот» и еще человека два-три, все люди в годах. Женщины ахали, мужчины делали вид, что предвидели такой исход. К ристалищу торопился священник. Пантин бросил короткое «жду ближе к закату, посмотрим, как ты решала бы задачу» и ушел, потащив за собой Раньяна.

Елена решила, что с нее, пожалуй, хватит и, стараясь не попадаться на глаза волшебнику, начала выбираться из толпы. При этом указанный выше благородный рыцарь вместе со спутником энергично прокладывал себе дорогу к Елене. Женщина выпрямилась, собираясь достойно принять любую претензию. Когда троица оказалась на более-менее свободном пятачке, «Дон» приступил к делу без прелюдий.

– Это Барнак из Гигехаймов, гастальд в тринадцатом поколении, он странствует по Королевствам в юношеском поиске, - представил он молодого спутника, причем нестандартно, без точного указания титула, а также «цин» или «аусф»

Плечистый молодой человек вежливо и молча склонил голову, Елена оценила это – парень мог вообще плюнуть под ноги явной простолюдинке, но проявил едва ли не максимум почтения. Отчасти он был похож на Кая из бригады Сантели, сына герцога Вартенслебена – могучий, некрасивый, однако не лишенный обаяния. В Барнаке из Гигехаймов чувствовалось достоинство, за которое можно убить, не моргнув, однако нет смысла крикливо демонстрировать его каждому встречному.

Еще бы понять, что такое «юношеский поиск»…

- Алонсо Кехана, кавалер в девятом поколении, - назвал себя «Дон Кихот». - Я имею честь быть его наставником и опекуном.

Судя по плавному выговору, а также отсутствию в имени-фамилии «б», «г» и прочего гремящего рычания, седой происходил откуда-то с юго-востока, из самого бедного королевства, славного лишь свирепостью духа нищего дворянства.

- Благодарю судьбу за то, что свела нас, - Елена поклонилась существенно ниже, поколебалась мгновение, раздумывая, не назвать ли собеседников «исключительными», как высшую знать, но решила, что этих такой дешевой лестью не пронять. - Примите мое уважение, достопочтенные господа.

Судя по легкой улыбке на устах Алонсо, «Дон» понял и оценил красоту сдержанного приветствия.

- Это был прекрасный поединок, - все так же прямо взял быка за рога Кехана. – Я наслаждался каждым мгновением. А мой спутник, надеюсь, извлек из него практическую пользу.

- Я опишу для моего друга ваш восторг, думаю, ему будет приятна оценка, - снова поклонилась Елена и чуть-чуть расстроилась, все-таки некузяво прозвучало… Можно было сказать лучше.

Насильник застыл чуть поодаль, кажется в ожидании лекарки. На искупителя косились, указывали пальцем, но и только.

- Сегодня вы обрели могущественных врагов, - с той же прямотой сообщил седой наставник.

- Я знаю, - искренне вздохнула Елена.

- Если хотите, можете проделать остаток пути в нашей компании. Она не велика и не отличается принятой среди местной знати роскошью… - судя по сморщенному носу, Алонсо Кехана пристрастия к роскоши не разделял и не одобрял.

- Большая честь. К сожалению, нам нечем вас вознаградить за доброту и милосердие.

- Это бесплатно, - сдержанно улыбнулся седой. – Но если ваш сподвижник сочтет возможным, Барнак и я, мы оба взяли бы у него несколько уроков столь мастерского владения копьем.

- Вы могли бы спросить сами.

- Да, но это было бы не вежливо. Лучше, если такое предложение дойдет через посредника, доброго друга обеих сторон.

Елена промолчала, но в ее взгляде явственно читался вопрос: «а мы уже добрые друзья?».

- Мы не враги, - сказал Алонсо, безошибочно считав посыл. – И, насколько я понимаю, одинаково не уважаем размен воинской доблести на суетную глупость. По нынешним временам это уже почти кровное братство.

Женщина с трудом подавила одобрительную усмешку, сказано было и в самом деле хорошо.

- Я передам, - согласилась Елена и, обменявшись вежливыми словами напоследок, возможные будущие попутчики разошлись.

- Я слышал, - коротко произнес Насильник, дождавшись спутницу. – Согласен.

- Ты, может, не понял…

- Я все понял. Я согласен. Это хорошая компания, чтобы добраться до города. И я слышал про Кехану. Достойный человек.

- Правда?

- Дворян много. А прозвище «Верный слову» носит лишь один.

Елена взяла его под руку, и старик глянул на нее с немым удивлением.

- Не то, чтобы я была против… скорее даже за… - женщина запнулась, стараясь подыскать нужные слова. – Хочу понять одну вещь.

- Да? – Насильник вернулся к прежнему состоянию деревянной статуи, живой казалась только речь, исходящая из его уст.

- Ты говорил, что давно не делал добра. А он… - Елена ткнула пальцем в сторону арены, превращенной в место убийства. – То есть если его… это добро? Как все сочетается?

- Никак, - Насильник привычно уместил копье на плече. – Пантократор учит нас, что убийство не есть добро и быть им не сможет.

- А как же тогда… - Елена опять осеклась, поняв, что сейчас не лучший момент для теологического испытания веры искупителя. Учитывая ее собственное горячее желание глубже закопать подонка с красивым гербом.

- Убийство не есть добро, - повторил Насильник. – Но иногда оно может уменьшить количество зла в мире. Надо иметь мудрость, чтобы встретившись со злом, определить его и, поелику возможно, истребить. Увы…

Он вздохнул с искренним сожалением.

- Я не слишком мудр. И слишком часто позволяю чувствам одержать верх над Верой. Его смерть порадовала не мою душу, а сердце. Но… все равно было приятно.

- Тогда пошли завтракать, - предложила Елена, удивляясь, насколько просто и легко вымолвилась фраза. Как будто за спиной не остался остывающий труп. – Ульпиан захочет все узнать из первых рук. И у него есть жареный гусь. И… это…

- Чего?

- Обуйся.

- Ага, - согласился искупитель.

Глава 5

Глава 5

- Вот же непослушная коза! – в сердцах воскликнул Дед, рассекая кулаком воздух.

Кажется, старый медик готов был выразиться и пожестче, но в последний миг спохватился, чуть ли не хлопнул себя по губам.

- Может, целительный подзатыльник? – спросил он в пустоту.

- Сказку! – потребовала Лена, заворачиваясь в одеяло, как в гнездо. – Сказку хочу!

- Я тебе уже рассказал, - возмутился Дед. – Две!

Для наглядности он потряс кулаком с двумя пальцами, выставленными на манер «виктории».

- Так третья же! – с праведным гневом указала девочка. – В сказках всего по три! Значит и сказок тоже надо рассказывать по три. А то не считается!

Уловив нужный момент, маленькая манипуляторша оперативно сменила тактику. Предварительно накалив обстановку, она в одно мгновение превратилась из фурии в очаровательную крошку, состроила умильную рожицу в стиле Кота из «Шрека», играя на контрасте.

- Ну, деда-а-а… - протянула она специальным просительным голосом, каждая нотка которого была отточена долгой практикой. – Ну, пожа-а-алуйста, ты же такой хороший!

- Какое все-таки хулиганистое создание.

Лицо старика выражало гнев и сердитость, однако на тонких губах под ниточкой усов скользил едва заметный отблеск сдерживаемой улыбки. Леночка, по крайней мере, раз в неделю предлагала деду побриться, аргументируя тем, что без усов он будет совсем красивый, в ответ пожилой военврач говорил слова, которые по всеобщему мнению ребенку слышать не следует.

- Ладно, - сломался Дед, но тут же поднял палец, упреждая радость шестилетней внучки. – Но только одну!

- Да!

Старик решил пойти путем меньшего сопротивления и пошарил на огромном столе в поисках нужной книги. Отложил в сторону характерный том серо-синего цвета с таинственным названием «Вопросы онкологии. Медгиз 1955», достал хорошо знакомые Лене «Народные русские сказки» Афанасьева с заглавными буквами в виде сказочных фигур красного цвета.

- А что такое «онокогии»? – живо спросила девочка.

- Это, мелкое и вредное создание, такая вещь, с которой, бог даст, встречаться тебе никогда не доведется, - отозвался медик. Сказал очень строго, так, что мелкое и вредное создание сразу поняло: сейчас не время для капризов и шуток, можно доиграться.

Лена вытянулась под одеялом как стойкий оловянный солдатик, руки по швам, вид милый и трогательный. Дед строго поглядел на нее, как настоящий военный, затем смилостивился и не спеша, обстоятельно уселся в любимое кресло-качалку, которое возрастом было старше Мамы и Папы, возможно даже вместе взятых. Перелистнул желтые от старости страницы, открыл в нужном месте.

- Деда, - прошептала девочка, надеясь на удачу. – А можно про ведьм и мертвецов?..

- Про ведьм, говоришь, - степенно подумал вслух Дед, приглаживая одной рукой усы.

- Только я на тебя залезу и крепко-крепко прижмусь, - еще тише прошептала внучка, боясь поверить счастью. – А то страшно будет…

И затем…

Сон растворялся, таял, будто капелька сиропа в кружке с кипятком. Елена отчаянно цеплялась за мираж, тщилась еще хоть на мгновение растянуть память о прошлом, воплотившуюся в сновидении. Увы, с того момента как сон осознается сном, удержать его невозможно. Она просыпалась в единоборстве с собой же, рывками, как пловец, который стремится в глубину, дальше от поверхности, но жестокая физика без всякой жалости тащит обратно. И, наконец, проснулась.

Было грустно. И одиноко. Женщина натянула повыше одеяло, тощее, но все-таки хорошее, двуслойное – одна сторона обычная, шерстяная, другая подшита льняным покрывалом. Несмотря на теплую шерсть и на совесть протопленный дом, озноб царапал кости, скребся по жилам. Елена зажмурилась, пытаясь сдержать слезы. Незаметно поплакать все равно вряд ли получится, а будить людей рыданиями среди ночи… ну так себе… Ничего хорошего.

Дом. Прошлая жизнь. Беззаботность, которая воспринималась абсолютно естественно, как должное и потому не ценилась. Друзья, которые… были? Да, просто были. Если рассудить по справедливости, девочка Лена в общем и не имела того человека, которого можно было бы назвать «друг». Не приятель, одноклассник или что-нибудь подобное, а друг, товарищ. Тот, кому доверяешь безоглядно. За годы, прожитые «здесь», Елена часто вспоминала деда и родителей, его с горькой тоской, их скорее печально. А вот сверстников – почти никогда. Причем нельзя сказать, что она была какой-то парией или тяжело вписывалась в компании. Просто… ну, не сложилось.

Лучина догорела в железном светце, похожем на уродливую птичью лапку. Крошечные угольки падали в ковшик с водой – и деревня, и город издавна пуще всего боялись пожаров. Елена плотнее забилась в теплый угол, чувствуя под боком твердую лавку, а спиной не менее твердую стену. За противоположной стеной время от времени сонно шевелилась и топталась загнанная в стойло живность. А может в хлев, черт его разберет. Чтобы удержаться от слез, Елена сосредоточилась на окружающем, начала, преодолевая подступающий к горлу всхлип, скрупулезно вспоминать, как прошел день.

Ульпиану было интересно все касавшееся поединка, тем более, что глоссатор приложил руку к исходу, накачав Елену юридической мудростью. Впрочем, женщине показалось, что живое любопытство захватило примерно половину сознания Ульпиана. Он словно прокручивал в голове два параллельных мыслительных процесса, и, дотошно выведывая детали, в то же время думал о чем-то ином. И дума та была отнюдь не веселой. Впрочем, глоссатор и Насильник вроде бы остались сдержанно довольны встречей и обстоятельно попрощались, оставив перед этим от гуся лишь гладкий скелет. Елена, которой досталась сущая малость (писец, все-таки, даже не подмастерье первых лет), только подивилась, сколько еды может без видимых последствий уместиться в тощем копьеносце. Очевидно искупитель, как рептилия, мог наедаться впрок.

Затем пришлось долго и старательно записывать под диктовку, а писем нынче выдалось очень много, к тому же мэтр неожиданно решил переписать несколько штук заново. Когда закончили, время было уже позднее, и наниматель предложил остановиться на ночлег здесь же, в честно оплаченном за постой доме. Елена подумала и согласилась, отправив мальчишку спутникам, чтобы предупредить. Идти куда-то не хотелось, пусть даже и совсем недалеко.

Она легла спать в каморке, примыкавшей к большой комнате Ульпиана. Здесь не было окон, вдоль стен громоздились кадки, какие-то деревянные инструменты для заготовок из овощей, под потолком висели связки лука, все еще по-осеннему твердого, и сушеной брюквы, мелко нашинкованной, похожей на прелую картошку. Так же имелась длинная лавка, видимо для служанки или сезонных работников, лежбише, прямо скажем, не поражало мягкостью, однако несколько одеял и вполне достойная подушка сделали его более-менее приемлемым.

Улегшись, Елена обнаружила прямо напротив головы хитрую щель в комнату мэтра. То ли она (то есть щель) образовалась естественным путем, от рассохшейся, некачественно пиленой доски, то ли кто-то постарался, чтобы подслушивать и подглядывать за хозяевами. В общем, сквозь вертикальное отверстие под определенным углом неплохо просматривалась треть комнаты, но слушать было нечего, разве что шаги правоведа, который почему-то все не ложился, бродя от стены к стене, совсем как урбанист-горожанин, привычный к ночной жизни. Потом… Да, потом она заснула.

Елена вздохнула, предвидя долгие часы наедине с демонами грустных воспоминаний – после такого хорошего сновидения спать уже решительно не хотелось. И тут звякнуло железо – кто-то с большой осторожностью, стараясь не шуметь, отпирал замок. Тихо стукнула дверь, заскреб по доскам засов. Послышались негромкие шаги, сопровождаемые характерным позвякиванием шпор. Повинуясь приступу любопытства, Елена приникла к щели, зажмурив один глаз. Поле обзора было очень узким, света в комнате мэтра оставалось немного, от силы пяток свечей, так что просматривалась лишь закутанная в плащ фигура выше юриста, по крайней мере, на голову.

- Мы одни? – отрывисто и негромко спросил полуночный гость.

- Да, - лаконично отозвался юрист.

- Нас могут подслушать?

- Нет.

- Хорошо, - удовлетворенно вымолвил неизвестный, откидывая капюшон. При этом высокий сделал шаг в сторону и выпал из обзора. Остался лишь Ульпиан, который нервно потирал кулаки на уровне солнечного сплетения. Елена первый раз видела юриста в таком виде – неуверенного, как юный подмастерье у жесткого хозяина. Хотя, с другой стороны, она знала работодателя считанные дни. Но все же – человек, видимый сквозь щель, категорически не вязался с прежним образом правоведа.

- Вина? – спросил Ульпиан.

- Воды, - решительно пренебрег хмельным визитер.

- Кувшин на полке за вами, - нервно указал юрист.

Глухо стукнула обожженная глина, послышались шумные глотки, видимо пришельца мучила жажда. Опять стукнул кувшин, возвращенный на полку. Характерно зашуршала плотная, тяжелая ткань – гость снял плащ. Два человека обменялись несколькими фразами, которые прозвучали слишком тихо, Елена ни слова не поняла. Затем разговор пошел чуть свободнее и, соответственно, громче.

- Молебен, - мрачно произнес Ульпиан. - Все решит молебен, скажу я вам.

- Молебен?

- Да. Если Артиго прибудет в столицу провинции как вероятный претендент на императорскую корону, то согласно давней традиции король-тетрарх должен устроить благодарственный молебен и разнообразные торжества.

- А, ну да… - незнакомец как будто чуть-чуть смутился, огорченный, что сам не додумался до очевидной вещи.

- Вот именно, - без особой радости усмехнулся юрист. - Счастливое обретение наследника великой империи, это Событие. Просто немного помолиться и покидать в народ серебро – маловато будет.

- Значит восемь дней пути, - отметил безымянный гость. – Или семь. Скорее семь, завтра выйдете, наконец, на имперскую дорогу и дальше поскачете без долгих остановок.

- Да, надо лишь починить карету для мальчишки. Это порождение тьмы ломается по два раза на дню. Семь дней… И тогда мы узнаем, наконец, что за игра началась, и какие в ней расписаны ходы.

- Вы как будто верите в судьбу и предопределенность.

- Да, - пожал плечами юрист. – Но здесь всего лишь простой расчет. Если Сибуайенны окажут Артиго соответствующие почести, сие будет значить, что наш тетрарх выбрал сторону, и это его собственная сторона. Дальше воспоследует помолвка дочери с истинным наследником Империи…

Повисла многозначительная пауза, которую, наконец, оборвал мрачный гость:

- И да начнется мятеж.

- Будьте осторожны в словах. Выступление на защиту законных прав законного императора никак не может считаться «мятежом». Разумеется, если только оное выступление не закончится поражением.

- Склонен согласиться, - кивнул пришелец. - Если же встреча будет просто торжественной или сопроводится некоторыми нарушениями этикета, следовательно, король не решился начать партию в игре императоров, и нас ждет увлекательный аукцион? Да, разумно. Жизнь юного Артиго и две соперничающие стороны, из которых Сибуайенны будут выжимать лучшую цену. Ваша ставка? Мятеж или торговля?

- Избегаю азартных игр, - поморщился глоссатор. – Предпочитаю соперничать с людьми, а не слепым выбором суетных вещей или, еще хуже, мастерством шулера. Но по здравому размышлению я полагаю, что король выберет аукцион. Точнее видимость его. У Острова денег явно побольше, Оттовио здесь будет скорее поводом выбить из островных наивысшую цену.

- Мудро, - заметил гость.

- Мое отвращение к игре или предсказание будущего?

- И то, и другое.

- Жаль мальчика, - вздохнул мэтр с грустью, неожиданной для его циничной профессии. – Стать разменной монетой в столь юные годы… С другой стороны из трех возможностей две обещают ему по крайней мере жизнь. Неплохое соотношение.

- Да, - согласился безымянный. – Впрочем, оставим императорам императорово и сосредоточимся на делах, касательных непосредственно нас.

Елена, что называется, превратилась в слух. Первая мысль, что посетила ее в ходе подслушиваемого разговора: об этом должен узнать Раньян, как можно скорее! Однако за первой пришла вторая, более здравая: а зачем?.. Стоит ли ему об этом знать и какие последствия это знание возымеет? С отца-бретера станется организовать второе тайное спасение мальчика, которое приведет мечника прямиком на эшафот, и то если очень-очень повезет.

Тем временем тайная беседа шла своим чередом.

- Итак… - в голосе Ульпиана прозвучала скорее лишенная энтузиазма готовность, нежели вопрос.

- Это моя ремарка, - отозвался пришелец, голос у него был – не в пример глоссатору – уверенный, речь хорошо поставлена. – Итак?

- Я изучил вопрос, которым задались… - правовед сделал короткую паузу. – Наши общие знакомые.

- Мои патроны, - уточнил гость, не называя, впрочем, ни имен, ни званий.

- Пусть так, - воздержался от спора Ульпиан. – Ваши патроны.

- И?.. – в голосе пришельца отчетливо прозвучало нетерпеливое ожидание.

- То же, что я говорил изначально. Теперь с опорой на тексты судебников. Предполагаемое, - мэтр сделал особое ударение на последнее слово. – Намерение тетрарха…

Ульпиан снова оглянулся и потер ладони, будто не мог согреться. На лице юриста отражалась буря эмоций, но главенствовала все та же неуверенность.

- Смелее, выдающийся господин, - поторопил невидимый, используя официальное обращение «distingue». Это была высшая форма уважения к тому, чье достоинство и положение исходят от практических заслуг, а не благородного происхождения.

Ульпиан ощутимо сглотнул, потер бакенбарды, которые выглядели жалко и печально, как свалявшаяся шерсть. Елена тихонько закусила губу, удивляясь – что могло до такой степени пришибить безгранично уверенного в себе правоведа? Юрист и глазом не моргнул, подводя под копье Насильника самого настоящего барона, еще и столичного, что называется «со связями» (произносить надлежит с легким придыханием, многозначительно закатывая глаза). А сейчас будто участвовал в краже, да еще на главных ролях.

- Выдающийся, - эхом повторил Ульпиан, кажется с изрядной долей сарказма в голосе. Снова потер ладони и будто решился на что-то. Он выпрямился, заложил руки за спину и выпятил колесом впалую грудь, что со стороны казалось немного комично. Но глоссатор явно почувствовал себя увереннее, а может талантливо изобразил душевный перелом.

- Итак, ключевой вопрос таков: имеет ли король-тетрарх обоснованное законом, традицией или высшей справедливостью право понуждать к военной службе людей, кои не являются дворянами или же являются, однако в силу разных обстоятельств не в силах нести обязательную службу перед сюзереном.

Судя по краткой паузе, Ульпиан ждал какой-то реакции от собеседника и, видимо, дождался, потому что столь же размеренно, дидактически продолжил:

- Таковое намерение, выраженное в действии, а также подготовительных к тому действию замыслах и поступках, уже само по себе нарушает Закон, противоречит и его букве, и нравственной квинтэссенции. Те, кто является жертвой принуждения, не просто должны, но прямо обязаны обратиться в суд, чтобы устранить вопиющее беззаконие и нарушение основ. Это будет процесс, каких не видали со времен Старой Империи.

- Это очень хорошо и любопытно, господин глоссатор, - нетерпеливо согласился гость. – Но вы же понимаете, что более всего нас волнует денежный вопрос.

- Да, разумеется, - досадливо дернул плечом Ульпиан, чья мысль, видимо, оборвалась на самом интересном месте. – Деньги… В итоге все и непременно сводится к деньгам…

Он вздохнул и, помолчав, негромко продолжил, так, что Елене пришлось сосредоточиться, ловя приглушенные звуки.

– Суть дворянства, оправдание его исключительности есть воинская повинность, налог, уплачиваемый кровью. Крестьянство, мещане, церковники – каждый из них несет свою ношу, получая уважение и привилегии сообразно. Но лишь для одного сословия повседневная служба неразрывно связана с гибелью, зачастую мучительной и ужасной. Кроме того, дворянин более иных рискует посмертием, ибо легче пройти по лезвию острейшего ножа, чем сохранить душу неоскверненной, убивая других людей. Таким образом, военная служба человека чести это большая ответственность, которая справедливо уравновешивается привилегиями. Ее можно унаследовать, заслужить, в конце концов, купить. Последнее, разумеется, предосудительно, но допустимо ежели не противоречит ассизам. Но к чести нельзя принудить. Регалии должны быть заслуживаемы и удерживаемы тяжким трудом, иначе они теряют смысл, легчают, как дурная монета, в которой меди больше чем серебра. Разрушение этих устоев оскверняет назначенную бога…

Мэтр на мгновение запнулся и продолжил:

- … высшими силами правду, сообразно которой живет, словно коническая пирамида, общество всех людей. И влечет множество пагубных последствий. В числе прочего бытие и состояние человека чести окончательно сводится к сугубо купеческим отношениям. Дворянское достоинство становится предметом откупа, более того, оно из привилегии превращается в своего рода отягощение, которое можно и желательно ослабить. Желающий подобного сюзерен и правитель становится тем неразумным домовладельцем, что рубит опорный столп дома, дабы не обходить его.

Воцарилась тишина, относительная, конечно. Постреливали угли в очаге, тихонько переступала скотина в хлеву, где-то вдалеке орала песни подвыпившая компания. И все же… Молчание собеседников казалось гробовым, оно будто замораживало хорошо протопленную комнату, вытягивая тепло, превращая его в чернейший лед. Елена даже закрыла нос и рот ладонью, настолько громким показалось ей собственное дыхание.

- Вы уверены в своем вердикте? – осторожно спросил гость после долгой паузы, спросил так, что было ясно – ему до смерти не хочется уточнять этот момент, имея хорошие шансы получить отрицательный ответ. Однако не уточнить – невоможно.

- Да.

- Не является ли в данных обстоятельствах уместной апелляция к «обоснованному и, а равно или простительному сверхмерному употреблению власти»? – судя по изменившемуся тону, гость цитировал какую-то формулу. – Тетрарх наверняка сошлется на то, что суровые времена по природе своей требуют суровых решений. Особенно теперь, когда Пантократор недоволен избытком грехов людских, и гнев Его ужасает людей невообразимой тяжестью.

- Некоторое злоупотребление властью сюзерена есть устоявшаяся традиция, - почти без паузы отозвался мэтр, словно ждал именно этот вопрос. – Предосудительная, прискорбная, однако, повсеместная и оправдываемая всевозможными соображениями чрезвычайности, а также природным несовершенством, от коего не избавлены даже лучшие из людей. Но в данном случае таковая апелляция ничтожна изначально, это проржавевший кинжал, бесполезность которого, впрочем, не оправдывает преступника и не уменьшает его вину.

Елена с трудом разбирала сложные определения, которые мало того, что были многоэтажными, еще и звучали как старорусский в обыденной речи с «паки» и «понеже». Невидимый гость издал короткий звук, похожий на тяжелый вздох или неопределенное мычание. Ульпиан завернулся в мантию плотнее, кутаясь, словно замерзал на ветру, и добавил:

- Таким образом, принуждение к военной службе любого, кто соответствует определенному цензу годового дохода в золотом содержании, а равно к штрафу за отказ или невозможность указанную службу нести… Ну, в общем дальше ясно, полагаю. Не вижу смысла повторять. Сибуайеннам следует придумать иной способ пополнения казны. Например не устраивать гуляния, каждое из которых обходится дороже чем годовое содержание рыцарского «копья». Или не заказывать платья стоимостью в полный доспех. Я укажу вам подробный список норм, на которые следует опереться. Однако насчет методов сбережения денег и уменьшения расходов тетрарха это уже мое частное мнение, попрошу на него не ссылаться.

- Великолепно! - с куда большим энтузиазмом отозвался гость. – Мои патроны рассчитывали на подобный ответ, однако и они придут в изумление от его полноты и ясности. Но мне кажется, правильнее будет вам самолично назвать прецеденты и отсылки. Ведь это ваша музыка и ваша скрипка.

- Замечательно, - без всякой радости согласился Ульпиан. – И все же… Я предпочел бы…

Он явно замялся, желая, однако, не решаясь высказать некую мысль.

- Выдающийся господин, - в голосе невидимого пришельца лязгнул явственный металл, Елена подумала, что угадала верно, человек с такой выправкой и размахом плеч вряд ли зарабатывал на жизнь лишь конторской службой.

- Выдающийся господин, разве вы откажете себе в праве открыть новую страницу в истории законов и суда Ойкумены?

- Оставьте лесть! – махнул рукой глоссатор. – Мы оба выше этого. Льстец всегда скрывает за словами личный интерес и соответственно убыток для того, кто является мишенью приторных слов.

- Как пожелаете, - мгновенно перестроился чужак. – Тогда скажем проще, мы рассчитывали на то, что указанную позицию и веление законов предадите огласке именно вы. И вы же станете открытым защитником попранных прав честных негоциантов, а также прочего малого люда, бессильного против злоупотреблений господина.

Ого, подумала Елена, жесткая разборка пошла. Но кто же все-таки этот полуночный гость, у него осанка и плечи воина, но речь образованного человека, для которого привычен пергамент, а не меч. Женщина более-менее поняла суть вопроса, однако решила оставить тщательное обдумывание на потом. Сейчас же она вслушивалась, ловя чутким ухом каждое слово развернувшейся баталии.

- Мы заключили соглашение, - не остался в долгу юрист. – Очень предметное. Ваши господа хотели получить ответ на вопрос. О том, что я выступлю открыто и тем более займу сторону правового конфликта речи не было! Ответ я дал, он подкреплен всей силой моих знаний и содержанием судебников. Готов продиктовать его лично вам с подробной росписью всех сводов и правил, на которые предстоит ссылаться.

- Хм… Письмо с вашей подписью и печатью? – задумался гость. – Что ж, не лучшее из возможного, но быть может и это будет приемлемо.

- Нет. Я сказал «продиктовать», а не «составить», - оборвал его размышления глоссатор. – Следите за строгостью словоупотребления.

Все жестче и жестче, отметила Елена. Кажется, Ульпиан напуган, хотя всеми силами это скрывает. Впрочем, наверное, следует говорить не «напуган», а «обеспокоен». Что ж, немудрено – деньги, цензы, королевские интересы…

На этот раз пауза длилась долго, не меньше минуты. Судя по скрипу половиц, гость или тяжело переминался с ноги на ногу, или ходил мелкими шагами туда-сюда, оставаясь вне поля зрения дырки в стене. Глоссатор молчал, нервными движениями подтягивая мантию, словно пытался растянуть теплую и дорогую ткань.

- Мой любезный мэтр, - с опасным уважением в голосе вымолвил, наконец, пришелец. – Вам было заплачено много. Кое-кто даже сказал бы, чрезмерно, и таковые нашлись, и они говорили. Однако мои патроны пренебрегли хульными словами, они передали вам золото, не считая потраченной даром ни одной монеты…

- Уж не хотите ли вы сказать, что я не выполнил своих обязательств? – решительно перебил юрист.

Ульпиан воинственно расправил плечи, скрестил руки на груди, хотя мантия и отличалась по крою от плаща, она опустилась к дощатому полу красивыми складками, как у настоящего рыцаря. Золотая цепь на груди не ярко, но внушительно сверкнула, поймав отсвет пламени в очаге.

- Я ничего не хочу сказать, в данном случае я выступаю как гонец, глашатай, что передает слова и намерения одной стороны другой стороне в неискаженном виде, - ответил гость, вроде бы нейтрально по содержанию речи, но с ощутимой ноткой… не то, чтобы угрозы, а скорее обещания оной. Что-то наподобие «обдумайте свою позицию, пока не поздно».

- И для того, чтобы в дальнейшем не возникли определенные и пагубные… недоразумения, - продолжил невидимый посланник. – Следует прояснить некоторые аспекты. То, что тетрарх перебрал с намерением пополнить казну и полез нарушать старинные правила, мы и так знаем…

Елена отметила, что гость перестал демонстративно принижать себя, отделять от неких «патронов».

- … для понимания сего нам не нужен лучший правовед тетрархии, с этим справился бы и подмастерье. Мы заплатили полновесным золотом не за слова, а за авторитет. За то, что свое квалифицированное заключение публично даст признанный знаток права, чья мудрость общеизвестна и не подвержена сомнениям.

- Этого меж нами оговорено не было, - отчеканил юрист, сохраняя горделивую позу настоящего патриция. – И я выполнил свою работу до последней черточки. Если думаете, что какой-нибудь подмастерье справился бы так же – ваш бог вам в помощь. Обращайтесь в следующий раз к золотарю, еще дешевле выйдет.

Услышав про «вашего бога» Елена вспомнила сборник молений для каждого дня, который лежал на столе у мэтра, и решила, что, наверное, это все-таки инструмент для шифровки. Теперь уж не оставалось никаких сомнений в том, что Ульпиан двоебожник, причем явный, откровенный. Хотя… она ведь даже не открывала свитки Атрибутов и понятия не имеет, что там писано. Вдруг это сокровища словесности, где в каждом абзаце вселенская мудрость со множеством смыслов? Еще женщина подумала, что неплохо было бы как-нибудь под соответствующий момент рассказать мэтру анекдот про сантехника и «сто за удар ключа, девятьсот за знание – где ударить», он оценил бы.

- Но вот я взвешиваю результат, который мы получили, - гость будто и не слышал энергичную ремарку глоссатора. – И нахожу, что злые языки все-таки оказались правы. Мы переплатили. Явно переплатили.

Опять наступила тишина. По прикидкам Елены сейчас было часа три-четыре ночи, угомонились и заснули все, вплоть до самых отъявленных гуляк. То, что женщина видела и слышала сейчас, носило явные признаки увлекательной интриги – интересно, даже захватывающе, удивительно, сложно… и опасно. Елена думала, что мэтр снова ответит гневно, с чувством оскорбленной добродетели, но Ульпиан не стал усугублять и неожиданно сменил тон, да еще и ссутулился, будто у пожилого юриста кончились силы.

- Я не признаю никакой вины, - отрывисто сообщил он. – Я выполнил все, за что мне было заплачено. То, что вы рассчитывали получить больше оговоренного, это ваши ожидания, а не моя обязанность. Однако… нас давно связывают прочные и взаимно выгодные отношения, истинная дружба, которую следует сохранить. Только ради этого я верну вам часть оплаты. Ту, что вы полагаете внесенной сверх полученного.

- Нет, мой друг, - сумрачно вымолвил гость, и в его голосе, кажется, скользнула искренняя печаль. – Этого недостаточно.

- Тогда идите к своим демонам, и будь, что будет, - разозлился мэтр. – Если мое намерение поступиться многим ничего для вас не значит, пусть дружба сгорит в адском пламени!

- Вы не понимаете, - сказав это, гость сделал шаг и вернулся, наконец, в поле зрения. Лицо женщина разглядеть не могла, но сам облик безымянного человека представлялся траурным, непреклонным. Совсем как Раньян в те времена, когда Елена боялась его до дрожи в коленках.

- Не понимаете, дорогой друг. У нас экстраординарные обстоятельства. Месяц назад Империя страдала от неопределенности двоевластия, а сейчас две стороны превратились в три.

- Кому вы это… - начал, было, глоссатор, но мрачный воин резким жестом оборвал его, властно рявкнув:

- Молчите и слушайте!

Ульпиан внезапно повиновался, кутаясь в мантию, как старушка в старый платок.

- Вы знаете, мы ведем обширную переписку с другими торговыми гильдиями. И можно сказать с уверенностью – зерно этого посева мертво. Вымерзло на все восемь сторон света. Кое-какой урожай, возможно, удастся собрать на оконечностях мира, там, где ближе к морю, теплее и больше снега. Но его не хватит даже на посевы. Старые императоры очень плохо разделили Ойкумену, границы губерний, всех четырех, пролегают по «Золотому поясу», и на тех границах уже идут бои. Поместное дворянство начало делить землю и поля, пока императорская власть слабее пьяницы в луже. Война неизбежна, это понимают все. Нас ждет не межевая усобица, не частный конфликт и даже не столкновение тетрархий. Самое позднее к началу осени самые полные амбары опустеют, и начнется безжалостная схватка всех с каждым. А для того, чтобы вести эту войну, потребуются деньги.

Трагический пророк шагнул к Ульпиану, буквально навис над юристом и вымолвил, отчетливо разделяя слова:

- Очень. Много. Денег.

- Я понимаю, - тихо сказал правовед.

- В этой войне победит тот, кто сумеет купить больше стали за серебро и золото. Больше рыцарей, больше горской пехоты.

- Я понимаю, - повторил Ульпиан. – Никто не хочет платить…

- Да мы бы заплатили хоть Сибуайеннам, хоть ледяным карликам из ада! – приглушенно воскликнул безымянный. – Но за результат! За профит! За безопасные дороги. За развешанных по деревьям разбойников-бетьяров. За беспошлинные границы. За суды, которые судят по закону, сколь угодно плохому, но закону! А не по воле барончика или драного князя, что взял на меч пару городов и плюет на всех. Мы хотим, чтобы наше золото принесло выгоду для оборота и торговли, для цехов и гильдий. А разряженные петухи выбросят его на ветер! Это будет очередная война королей, война благородных.

Слово «благородных» гость произнес так, будто плюнул.

- Мы не хотим ее оплачивать. Но Сибуайенны твердо намерены содрать штрафы со всех, кто попадает под имущественный ценз, и сжечь деньги в глупых битвах. Затем они снизят ценз, поднимут ставку, и не знатным придется снова платить, чтобы конге и гастальды собрали новые армии. А затем взносы на выкуп из плена благородных господ. И снова, и снова.

Гость будто опомнился и заговорил очень тихо, так, что Елена с трудом улавливала слова и больше угадывала, чем слышала:

- Дорогой Ульпиан, все будет происходить очень быстро. Колеса механизма закрутятся, как только юного самозванца… или истинного императора привезут в королевскую столицу. И нам придется действовать еще быстрее, чтобы парировать выпады противников. Так что квалифицированного заключения о незаконности новых поборов недостаточно. Нам нужны не просто мудрые слова, но их вес, авторитет. Так, чтобы верные задумались, колеблющиеся заколебались еще сильнее, а нестойкие сменили знамена. За это мы платили, на это рассчитывали. И вы все прекрасно понимали. Но мы не получили оплаченный товар, причем в тот час, когда нужда в нем особенно высока. Поэтому уже поздно возвращать деньги, приносить извинения и клясться в дружбе. Нет, дорогой господин, боюсь, выбор для вас будет куда серьезнее.

- Но поймите, я не могу выступить против короля открыто! – в свою очередь возопил глоссатор. – Особенно теперь, когда я наступил на хвост церковной своре! С этой их аферой по передаче храмовых земель в частное владение без возврата и выкупа! Да, церковь беззуба, но лишь против дворянства, и то не всего!

Черный кивнул, показывая, что знает, о каком вопросе идет речь.

- Во времена Старой Империи толкователь законов мог возвышать голос невозбранно и стоял выше любых господ, - продолжил юрист. – Но та славная пора миновала. Теперь если ты не носишь цепь дворянина или не пользуешься покровительством сильного и знатного человека, судьба твоя в любой час может оказаться легче пуха. Особенно когда речь идет о таких вопросах и таких деньгах.

- Не надо сгущать патоку, не все так печально. Всем нужны суды и адвокаты. Подобные эксцессы случаются редко.

- Но случаются! А у меня слишком уж много врагов. И если потеряю королевское покровительство…

Юрист умолк, не закончив предложение.

- Да, вы его потеряете, - сумрачно констатировал посланник. – Но обретете наше. Или наоборот. Боюсь, вам придется выбрать сторону.

«Придется» было произнесено с явным ударением, неотвратимое как удар водяного молота.

Охренеть, подумала Елена, пользуясь очередной длинной паузой. Вот это страсти-мордасти, тайны мадридского двора и прямо-какой-то финансовый детектив. От новых сведений голова шла кругом, хотелось вскочить с лежанки, быстро записать в цере услышанное хотя бы тезисно, а то что-нибудь да забудется.

- И когда же от меня ждут ответа? – сардонически осведомился Ульпиан.

- Когда въедете в городские ворота. Или вы отправитесь прямиком в башню известной вам гильдии, или… не отправитесь. В любом случае, выбор только за вами.

- Вы подступаете с ножом к горлу, - возмутился Ульпиан.

- Даже не извлек из ножен, - парировал гость. – И как истинный сын Церкви Пантократора я верю в свободу выбора. Поверьте, мне жаль выступать глашатаем трудностей, но мы идем во тьму большой смуты, где приходится заново измерять и взвешивать своих покровителей. А иногда менять их. Выбирайте мудро.

Собеседники и еще немного поспорили, к досаде Елены теперь они говорили тише, так что женщина не расслышала толком ни слова. Судя по всему, юрист настаивал, а посланник упирался, как скала в морском прибое. В итоге разговор закончился с равным неудовлетворением обеих сторон.

- До встречи, - бросил напоследок гость, заворачиваясь в плащ и накинув капюшон. Елена так и не разглядела его лицо в деталях, поняла только, что неизвестный был вроде бы темноволос, коротко стрижен и брит.

Ну, дела, подумала женщина, вытягиваясь на лежанке и стараясь не скрипеть досками. Удивительные дела… Кажется, они едут в то еще место, где ступать надо осторожнее чем на Пустошах. А нужно ли туда ехать? - в очередной раз спросила она саму себя. Не лучше ли выбрать момент и сдернуть? Перетолковать с Пантином, попробовать уговорить его. Или…

Так, в сложных этических раздумьях, переваривая услышанное, женщина незаметно для себя и крепко заснула, теперь уже без сновидений.

Глава 6

Глава 6

- Одна из тягчайших ошибок с длинным оружием – «клевок», - назидательно поучал искупитель, опершись на указанный инструмент, как античный воин. Барнак из Гигехайм склонил голову и почтительно слушал. Его наставник размеренно кивал, будто соглашаясь с каждым словом Насильника по отдельности.

- Оружие всегда опасно и внушает почтение, - каким-то «пыльным», будто старая ветошь, голосом поучал искупитель. – Нужна большая смелость, чтобы идти прямо на вражеское острие. Поэтому не особенно искушенные бойцы часто лишь изображают ожесточенную схватку. Они обманывают сами себя.

Барнак поджал губы, но смолчал, проглотив «не особенно искушенного бойца».

Елена, переводя дух после очередного «схождения» с Пантином, внимательно смотрела и слушала. Наставник не противился, думая, надо полагать, что лишней воинской науки не бывает, и слову мудрого человека лучше быть услышанным. Мимо двигался разряженный поезд, кажущийся бесконечным и карнавальным. Никакого порядка и организации, разумеется, не наблюдалось, в целом перемещение дворянского табора напомнило Елене страшные истории о Владивостоке девяностых, когда в городе умерли все до единого светофоры, а очередность и прочие маневры определялись исключительно стоимостью автомобиля вкупе с внушительностью (и свирепостью) физиономии владельца. Кто-то помчался вслед за графом Блохтом и его спутниками, кто-то остался, рассчитывая двинуться позже, кто-то скакал налегке, оставив за конскими хвостами слуг, собирающих павильоны.

Алонсо и Барнак снялись относительно рано, чему способствовала компактность группы и отсутствие громоздкой поклажи. У Кеханы был лишь один слуга и ни одного боевого спутника, как у самого бедного фрельса, впрочем, кавалер, судя по всему, нисколько этим не тяготился. Гигехайма сопровождала свита побольше, трое или четверо, тоже достаточно скромно. Сюда же прибился мэтр Ульпиан, который после ночного разговора (о коем Елена, разумеется, не обмолвилась ни словом) чувствовал себя неуютно и, кажется, искал вооруженную компанию посерьезнее. Гамилла, Марьядек и другие театральные сподвижники предпочли двигаться в кавалькаде графа, так что Елена и Насильник снова остались вдвоем. Точнее втроем, если считать Пантина, но воин-маг, как обычно, появился неведомо откуда, исчезал неизвестно куда и по-прежнему воспринимался Еленой как стихия. Лошадей хватило на всех, и женщина получила ценную возможность попрактиковаться в езде. Один лишь Насильник снова предпочел идти своим ходом, но при жилистой неутомимости искупителя это не особо замедляло путников.

После полудня компания остановилась, чтобы дать отдых животным, перекусить и размять ноги. Далее остановка превратилась в импровизированную тренировку, спонтанную, но эффективную и приятную для всех – насколько может быть «приятным» тяжелое, утомительное занятие с железом. Мимо двигались разрозненные группы – господа, спутники господ, слуги господ, догоняющий люд, заблудившийся люд, случайные встречные и так далее. Вид бойцов мало кого привлекал, поскольку для профессионального воина нет ничего естественнее упражнений с оружием. Ветер лениво, будто по обязанности, против собственной воли шевелил прапоры с длинными хвостами. Личное знамя Гигехаймов было не вышито, а нарисовано масляной краской, изображая довольно сложную гербовую комбинацию: синее небо, три зеленых горы и улыбающееся солнце с волнистыми лучами. У Кеханы все было проще: на темно-желтом фоне две черные вертикальные загогулины с перемычкой между ними. Глоссатор накоротке пояснил, что это стилизованные луки без тетивы, кои символизируют и вообще характерны для юго-восточного королевства, где в гербах стараются обязательно нарисовать что-нибудь про доблесть и войну.

Тем временем урок продолжался.

- Это как с кавалерийскими мечами «пронзателями», - говорил Насильник в продолжение темы. – Если надо изобразить ожесточенную схватку, противники бьются со всей доступной им яростью, но рубят, а не колют. Выглядит сурово и страшно, однако, при хорошей броне и взаимном нежелании убивать - малоопасно. Так же и клевок протазаном или другим оружием, на котором нет цепляющего крюка. Он успокаивает бойца, в чьих руках находится, придает веру, что тот силен и мощно атакует. Но это ошибка. Оружием надо колоть или рубить, еще использовать для заломов и опрокидываний, а все прочее суть опасный самообман. Есть мнение, что «клюющими» ударами следует бить по передней руке на вражеском древке. Дескать, не нужно много сил, чтобы поразить пальцы или ладонь. Может быть, может быть… Как по мне, обычный укол и быстрее, и надежнее.

Произнеся эту красивую, выразительную тираду, достойную Фигуэредо Чертежника в редкие моменты хорошего настроения, Насильник чуть присел в боевом положении, вытянул перед собой копье – настоящее, с кожаным чехлом на заточенном пере. Барнак зеркально повторил движение искупителя, склонил голову, показывая, что готов. Юный аристократ был так молчалив, что Елена даже какое-то время сомневалась, умеет ли он вообще говорить? С момента знакомства Гигехайм произнес от силы с пару десятков слов и не более двух-трех фраз.

Алонсо пригладил бородку, отчасти похожую на давно не стриженую «эспаньолку», скрестил руки на груди, высокий и подтянутый, как готическая статуя. Пантин, будто зеркаля жест кавалера, провел ту же манипуляцию с собственной бородой, которая удивительным и неизменным образом оставалась аккуратной, почти щегольской, как из-под ножа брадобрея. Елена краем глаза посмотрела на учителя и мимолетно удивилась – насколько разнятся и в то же время как внутренне схожи рыцарь и фехтмейстер. Даже вспомнилось, что это называется «алертность» - хороший тонус, физическая готовность к действиям.

Противники сошлись - стремительно, с уже знакомой Елене «насекомьей» быстротой, когда сознание буквально выключается из процесса, а контроль над телом берут изощренные и отточенные рефлексы. Со стороны два копейщика напоминали огромные швейные машинки, настолько быстро шли серии неглубоких, провоцирующих уколов. Молодой кавалер и старый грешник попробовали защиту друг друга и разошлись, опустив древки в обманчивой расслабленности.

- Почему копье? Для спешенного латника полэкс удобнее, - спросил Пантин у Алонсо, пренебрегая формулой вежливости. Впрочем, сделал он это с такой непринужденностью и простотой, что рыцарь, кажется, воспринял обращение как к равному совершенно естественно. А, может быть, Кехана относился к исчезающе малому числу людей, для которых сословные заборы и в самом деле ничего не значили.

- Воин должен уметь пользоваться любым оружием, - ответил рыцарь со сдержанной улыбкой в седых усах. – Кроме того, как длинный меч есть господин клинкового оружия, так и копье властвует над всем, что имеет древко. Зная основу легче овладеть частным.

Пантин склонил голову перед мудростью сказанного. Если вспомнить его давние слова насчет того, что Фигуэредо лучше было бы учить Елену владению шестом, то следовало признать, что фехтмейстер и рыцарь явно придерживались одних и тех же принципов.

На втором схождении копейщиков Елена поняла, что имел в виду Насильник. Его оппонент действовал быстро и ловко, но время от времени, наталкиваясь на хорошую защиту, пытался пробить ее не прямыми уколами, а характерным жестом удильщика, как бы прихлопывая сверху копье искупителя. Выглядело это грозно, казалось, что вот-вот последует сокрушительный укол в брешь защиты... но каждый раз Барнаку не хватало какой-то пяди, чтобы достать соперника.

- Не нужно путать бесполезный клевок с отводом противного оружия в сторону, чтобы дать простор собственной атаке,- все так же скучно и размеренно прокомментировал Насильник исход второго раунда. Пантин и Алонсо тем временем перекинулись парой быстрых, коротких фраз, при этом они косились на Елену. Женщина решила, что вряд ли это сулит ей пряники, подобралась в готовности принять вызов судьбы.

Еще одно схождение, Барнак стиснул челюсти, мощная грудь вздымалась под рубашкой, словно кузнечный мех. Рыцарь еще не устал, но уже вспотел и раскраснелся. Подтаявший снег на импровизированной арене стремительно превращался в жижу, хлюпая под ногами. Молодой кавалер явно разрывался между злостью и стремлением научиться, он то кидался в «бычью» атаку, то вспоминал о тактике и пытался выстроить некий «рисунок» поединка. Однако не преуспел ни в том, ни в другом. Не помогало даже то, что юноша был амбидекстром и с легкостью менял хват, не теряя ни в скорости, ни в силе.

- Надо чаще брать в руки древко, - прокомментировал Насильник завершение третьего и последнего схождения. – Закрепленный дурной навык можно исправить лишь многократным повторением. – Рекомендую хотя бы пару недель вообще не выпускать копье из рук. Как настоящий паломник для которого шест – лучший друг и спутник.

- И это поможет? – сумрачно вопросил Барнак. Голос у него был под стать внешности, грубоватый, но выразительный. Таким не читают сонеты дамам, а орут, что есть мочи, средь битвы.

- Однажды некий фрельс оказался в трудном положении, - вымолвил Насильник, уставившись в сумрачное небо. – Ему следовало выдать себя за купеческого сына, чтобы сопроводить в расставленную ловушку доверившихся негоциантов. И одна мудрая, но злая женщина сказала негодяю, что купить или подделать можно все, даже цеховую бумагу и гильдейские печати. Однако манеру держаться скопировать без изъяна нельзя, ее можно лишь выработать через привычку. Фрельс, невзирая на юные годы, уже отличался подлостью, однако был неглуп. Он тщательно обдумал советы женщины и употребил их с пользой. Молодой человек отложил в сторону оружие вплоть до кинжала. Он взял два набора одежды, приличествующей купцу, и носил их попеременно, даже спал в платье. Фрельс достал чернила, и перья, и бумагу, а еще счеты. Днями напролет этот пройдоха переписывал старую бухгалтерскую книгу, заучивая ее содержимое, и считал все подряд, от прожитых дней до шагов за день. Когда время вышло, фрельс начал свое дело. И всем было видно, что пальцы его испачканы въевшимися чернилами, руки привычны к перу и счетным костям. Взгляд выдавал того, кто в душе чувствует себя беспомощным перед человеком с оружием. Язык легко, без заминки выговаривал «сложный процент» и «обманный учет», а одежда облекает фигуру, как масло. Хитрец выглядел, как настоящий купец и оказался принят как свой. Понятна ли мораль этой истории?

С точки зрения Елены мини-притча была затянута, к тому же имела отношение больше к теме обмана и хитрости, нежели к воинскому искусству, но Барнак из Гигехаймов, очевидно, извлек из нее какой-то полезный смысл. Молодой воин, кажется, хотел задать еще вопрос относительно истории, но под тяжелым немигающим взглядом Насильника передумал. Алонсо же пробормотал в усы короткую фразу, чей перевод звучал бы примерно как «пути смертных неисповедимы».

Пока господа изволили заниматься высокими делами, слуги разжигали костер и ставили на козлы пару щитов, заменявших стол. Стульев не было, есть и в целом общаться предлагалось стоя. Богатые и пафосные кавалеры таскали за собой нехилые обозы с настоящей мебелью, но Гигехайм и Кехана довольствовались немногим, хотя, судя по всему, не бедствовали. Во всяком случае, одежда и кони казались более чем пристойными, да спутники не походили на тех, кого нанимают за еду.

Пока на огне разогревалась густая овощная похлебка, богато приправленная желтками (белки пошли в яичницу для слуг), Насильник, в качестве финальной точки показал интересный фокус, о котором Елена прежде не слышала. В первой фазе приема копье, удерживаемое одной рукой ближе к пятке, опускалось острием к земле, символизируя слабость, усталость бойца. Торжествующий противник, разумеется, колол в ответ, и вот здесь начиналось самое интересное: вражеский выпад отбивался «раскрывающим» движением изнутри наружу, затем следовал подхват древка второй рукой и собственный укол, как правило, ниже пояса. Опиши Елене кто-нибудь подобную хитрость на словах или рисунком, она не поверила бы, что так можно сбить направляемый двумя руками вражеский выпад. Однако собственным глазам приходилось верить – щуплый Насильник легко разбивал атаку Гигехайма, используя инерцию достаточно тяжелого протазана.

Эта комбинация напомнила Елене «удар дурака» или «бесхитростный удар», который практиковали с тяжелыми мечами на две руки. Следовало принять как можно более мирный, беззаботный вид, уперев острие в землю, а затем внезапно атаковать восходящим движением, причем нога подталкивала клинок, сообщая бОльшую силу. Несмотря на кажущуюся нелепость и риск (по крайней мере, для обуви) правильно выполненный «дурак» сразу же заканчивал поединок с однозначным исходом. Мечевой и копейный приемы, разумеется, выглядели по разному, но, в сущности, были похожи – сначала иллюзия слабости, катастрофической ошибки, затем внезапная и убийственная атака из положения, кажущегося наиболее уязвимым и бесполезным.

Тренировка вроде бы закончилась, однако…

Молчаливый спутник Кеханы, больше похожий на телохранителя чем слугу, вынес две сабли, и при взгляде на полированную сталь сердце женщины едва не пропустило удар - гарнитур был очень похож на тот, что в минувшем году заказала Флесса Вартенслебен. Изящное, однако, не парадное оружие под одну руку, изгиб клинка слабый, S-образная гарда с кольцом на внешней стороне и крюком для защиты большого пальца. Но лезвие отсутствует напрочь. Кто-то ради чего-то сильно потратился, заказывая тренировочный снаряд, исполненный как настоящее оружие. Да еще, прямо скажем, не самое ходовое в арсенале тяжелых кавалеристов.

Спутник так же молча передал одну саблю юноше, а другую… протянул Елене. Женщина непонимающе глянула на Пантина, фехтмейстер кивнул, разрешая. То же движение повторил Алонсо Кехана, легкий ветерок красиво шевелил ему волосы, до яркой белизны выцветшие от солнца и долгих лет. Опять же против всех мыслимых традиций Алонсо пренебрегал шляпами, будто какой-нибудь простолюдин.

Елена быстро натянула стеганые варежки с нашлепками из толстой кожи для сбережения пальцев и кистей. Ни малого щита, ни ватной куртки, ни тем более маски из переплетенных прутьев ей не предложили. Впрочем, обошелся без всего перечисленного и Барнак. Просить о защитном снаряжении фехтовальщица не стала, гордо поджав губы с решительной мыслью: хотите экстремального поединка, пусть будет жесткач. Взяла оружие, пробно махнула, оценила клинок. Ну да, конечно, как и следовало ожидать – знакомое клеймо Гунза Лофара. Тот же мастер, что делал сабли для Флессы, отсюда и сходство. Только исполнение попроще, на рукояти простое дерево, а не витая проволока. Барнак обошелся без пробы, он явно брался за эту саблю не в первый раз и в целом выглядел с ней более уверенно, ухватисто, нежели с протазаном.

- Сходитесь, - лаконично приказал Кехана, сделав соответствующее движение руками, будто сталкивал что-то. Пантин задрал подбородок, и Елене почудилась тень иронической насмешки в серых глазах без зрачков. Понять бы еще, над кем посмеивался старый маг…

Елена первым делом отступила на пару шагов, уходя за пределы досягаемости противника. Одной рукой сняла ножны с мечом, бросила в сторону, подальше от арены. Топнула ногой, оценивая качество площадки, состояние земли, вероятность поскользнуться. Мысленно возопила от горя и жадности, представив, во что превратятся ее и так не новенькие ботинки после месива из подтаявшего снега и грязи. Кавалерам то плевать, у них сапог много, по меньшей мере, две пары на одну персону – одна сушится, вторая обута! А Насильнику вообще хватает лаптей-тапочек.

Барнак тоже сделал пару шагов назад, оценивающе приглядываясь к внезапной сопернице. Тренировочная дуэль определенно не планировалась и удивила юношу, однако, судя по взгляду и выражению лица, Гигехайм отнесся к оппонентке с абсолютной серьезностью, без тени высокомерного превосходства.

Елене вспомнилась неудачная попытка продемонстрировать Каю настоящий класс рапиры, женщина машинально улыбнулась, восстанавливая в деталях тогдашнее фиаско. Да, занимательное было время, есть, что припомнить… Она взяла оружие в левую руку, надеясь хоть немного усложнить задачу для Гигехайма. Как обычно в схватке с более крупным и сильным противником оформилась главная задача поединка: любой ценой избегать партера. Филигранно маневрировать, не позволяя схватке перейти в борьбу.

Никто не бросал платков и не отдавал команд, противники оценили друг друга и начали схождение, осторожное, молчаливое. Елена двигалась по накрепко вбитой науке Чертежника и Пантина: прямая стойка, спина идеально ровная и строго перпендикулярная земле. Рука вытянута вперед с легким прогибом в локте, чтобы держать врага подальше. Благо несильный изгиб позволял действовать саблей как «городским» мечом сродни тому, что давал ученице Пантин. Барнак же демонстрировал совершенно иную школу, видимо ту самую, о коей с явным критицизмом говорил фехтмейстер, упоминая моду «опускаться как можно ниже». Молодой рыцарь согнул переднюю ногу едва ли не под прямым углом и двигался широкими приставными шагами. Вооруженную руку он держал близко к торсу, положив клинок на левое плечо, как дуэлянт, закрывающийся от выстрела. Барнак словно и не заметил, что будет сражаться с левшой.

Елена отвела правую руку в сторону для баланса и решила, что, должно быть, дуэлянты похожи на подтянутого, стройного тореадора и мощного, крепко сбитого быка, который готов разить снизу вверх. А затем ни к селу, ни к городу женщина подумала: интересно, есть ли в Ойкумене учебники по фехтованию? Если да, то вряд ли они сделаны по-человечески, с иллюстративным материалом и нормальными описаниями. Хель умеет писать и немного рисовать, а также владеет правильной методологией обучения индустриальной эпохи, от простого к сложному. То есть сугубо технически могла бы сотворить что-то вроде «учебника начинающего бретера». В следующее мгновение Барнак пошел в атаку, набегая частыми шажками, словно краб, так что времени для отвлеченных размышлений не осталось.

Саблю молодой боец снял с плеча и держал горизонтально на уровне живота, подпирая левой рукой обух. Умом Елена понимала, что ей в худшем случае грозят ушибы и трещины в костях, которые (возможно) залечит Пантин. Однако по спине явственно скользнул холодок, женщина почувствовала то, что можно было бы назвать дыханием смерти. Очень уж грамотно, собранно перемещался Гигехайм. Благодаря экстремально низкой стойке даже относительно короткие шаги позволяли молодому рыцарю двигаться очень быстро. Воин мгновенно разворачивался в любом направлении, используя переднюю и заднюю ноги как опорные оси. Барнак мчался прямо на Елену и со второго шага начал крестить саблей воздух перед собой.

«Не изящно!» - возопил внутренний голос Елены, пока женщина обливалась холодным потом от мгновенного приступа страха. Правая рука показалась ужасающе пустой, а сабля в левой - хоть и была точно такой же, как у Барнака – игрушечно легкой, бесполезной. Все происходило невероятно быстро, но в то же мгновение Елене показалось, что в созерцании шагающей мясорубки прошли века.

Рефлексы и привычки сработали помимо сознания. Пока Елена ужасалась и представляла, как сейчас ей что-нибудь поломают, ноги сами собой толкнули землю, вынося фехтовальщику из-под рубящего шквала через разрыв дистанции с уходом в сторону. Две или три секунды после того Барнак продолжал строить из себя ракообразное в атаке, Елена же убегала задом наперед, стараясь не попасть под мельницу тупой стали.

Юноша остановился, взял саблю двумя руками, то ли ради отдыха, то ли готовясь бить еще сильнее. Елена оказалась развернута спиной к двум наставникам, однако ей не нужно было оглядываться, чтобы отчетливо представить кривую усмешку на губах Пантина. В ушах зазвучал саркастический голос: «… если только предоставляется возможность, ты всегда отступаешь, всегда шаг назад...»

Барнак несколько раз приподнялся и опустился на пружинистых ногах, словно механизм, проверяющий качество амортизаторов. Елена сжала челюсти, выпрямилась еще сильнее, будто ее тянули к небу за ниточку, привязанную к волосам на макушке. Расслабила руку, стараясь прилагать усилий ровно столько, чтобы держать клинок уверенно, не закрепощая суставы, не теряя даже сотой доли мгновения на борьбу с собственными мускулами. И утвердила заднюю – опорную – стопу на мокрой и скользкой почве так, словно пятка упиралась в бетонную стену.

«Ни шагу назад!»

Барнак встал чуть ли фронтально, качнулся туда-сюда, обозначая замахи, однако, не доводя их до полноценных ударов, следя за каждым движением противницы, высматривая брешь в защите. Бреши не обнаружилось, более того, длинный сабельный клинок Елены двигался, будто привязанный невидимой нитью к солнечному сплетению рыцаря, угрожая наколоть его во встречной атаке, словно жука на булавку. Гигехайм опять взялся за рукоять одной – снова правой - рукой и попробовал рубануть Елену чуть ниже груди. Женщина лишь вытянула свой клинок еще выше и дальше, пропустив под ним вражескую саблю, так что юному рыцарю пришлось качнуться назад, обрывая атаку, дабы не получить укол под горло. За все время поединка сталь клинков еще ни разу не соприкоснулась, не ответила звоном на звон.

Они снова замерли друг против друга. Елена чувствовала себя как мотылек, оседлавший бурю. Движения, намерения, возможности, оружие в руках – все превратилось в некий вихрь, который жил и двигался в самом себе, даже оставаясь в неподвижности со стороны. Она видела и чувствовала свои слабости, воспринимая их как слепые пятна - «Уязвимости» в терминологии Фигуэредо, которые следовало прикрыть верными Положениями, контратакуя меж Направлениями противника.

Барнак опустился еще чуть ниже в стойке, глядя на Елену темными и очень внимательными глазами. Взгляды столкнулись, и женщина вдруг поняла, что может предсказывать намерения и думы юноши по движению его зрачков. Гигехайм крестил ее взором как ранее саблей: быстрый взгляд на ноги – значит, проверяет устойчивость ее позиции; на руку – решил, что противница устала держать не такую уж и легкую саблю постоянно вытянутой; на ключицу – главную цель быстрой рубки. Очевидно, сейчас юноша повторит набег, отразить который будет сложнее, а может и совсем невозможно. Если только не уйти в размен ударами. Если тебя не учили лучшие из лучших. Если ты не скрещивала клинок с величайшим бретером в своем поколении. Если ты не ссыкло, которое всегда убегает и действует лишь от обороны. Если не…

«А хрена бы и нет?!» - подумала фехтовальщица и напала сама.

Высокая стойка, может, и уберегала колени, однако не позволяла широкие, быстрые шаги, а Барнак выдерживал дистанцию, поэтому Елена сделала бесхитростный выпад, но очень глубокий и стремительный, а главное – неожиданный, без колебаний и предварительных маневров. На этом бой и закончился бы, окажись противник чуть старше, чуть медленнее или слабее в ногах. Но сила молодости и хорошая подготовка сказались – Гигехайм ушел от выпада «крабьим» скачком назад. Елена воздержалась от преследования, не забыв учение Фигуэредо: победу приносит математически точная последовательность отточенных действий. А торопливая погоня за шансом дает в итоге лишь пригоршню сырой земли на могилу.

Они снова закружились в страшноватом и одновременно завораживающем танце. Некоторые из проезжавших мимо путников начали останавливаться, приглядываться к бою. Кехана и Пантин молча наблюдали, не выдавая ни словом, ни жестом своих симпатий и надежд на искусство учеников. Если таковые надежды и симпатии, в самом деле, имели место. Поняв, что противник достаточно силен и опасен, Барнак теперь действовал куда осторожнее, надо полагать, решил взять противницу на измор, используя превосходство в силе и выносливости. А Елена уже чувствовала, как у нее, в самом деле, начинает сказываться ключевая уязвимость высокой и длинной позиции – вытянутая рука держала противника на расстоянии, но и быстрее уставала. А Гигехайм, будто поняв это, еще и начал серию горизонтальных батманов-отбивов, стараясь больше нагрузить вооруженную конечность фехтовальщицы.

Женщина обозначила укол и одновременно шагнула назад, воспользовавшись разрывом дистанции, сменила руку. Барнак оставил клинок в правой, так что дуэлянты вернулись к обычному, классическому положению. Наверное, Гигехайм все-таки не амбидекстр, а обычный правша, которого учили владеть обеими руками одинаково.

Сторонних зрителей прибавилось, в основном это были слуги дворян из поезда, однако средь них затесалось и несколько оруженосцев. Елене показалось, что она видит даже знакомую шляпу с бляхой имперского комита, но женщина запретила себе думать о постороннем. Нет ничего за пределами жидкой грязи арены. Есть лишь жизнь и смерть на остриях сабель, в глазах соперника.

Теперь клинки сталкивались гораздо чаще. Маневр, замах, финт. Уклонение. Движение и Положение. Снова и снова. И снова. Танец действий, вихрь позиций, которые изменяются каждое мгновение, никогда не повторяясь. Убийца по имени Хель снова шаг за шагом вытесняла, подменяла собой Елену, наслаждалась каждой секундой боя, копила холодную уверенность и решимость победить - как ростовщик собирает золотые монеты. Несмотря на бешеную работу всего тела, душа Хель была преисполнена медитативного спокойствия, как зеркальная гладь воды. В ней отражалось лишь то, что происходило, а еще то, что могло произойти. Это не имело ничего общего с видениями, которые в прошлом изредка накрывали девушку, поражая (и обманывая!) картинами некоего фантазийного будущего. Чистое знание, шахматная партия, разыгрываемая двумя фигурами и двумя клинками с бесконечными степенями свободы. Главное было – ни в коем случае не дать разуму вмешаться. Видеть, понимать, действовать – но не думать. Быть как водомерка, что скользит, неуязвимая и непотопляемая, перебирая лапками по тончайшему слою поверхностного натяжения.

Барнак был хорош. Да что там, юноша был великолепен, представляя собой совершенный результат годной наследственности, отличной подготовки, воздержания от вина и обжорства, столь часто идущих рука об руку с богатством. Гигехайм действовал саблей не как рыцарь, привычный к доспеху или, по крайней мере, щиту, а в знакомом Елене классически-фехтовальном стиле, когда меч одновременно и атакует, и защищает. Судя по всему, Барнак не пренебрегал наукой презренного «городского» боя, и обращению с легким оружием парня учил какой-то хороший бретер. Юноша целился в основном по ключицам и рукам в сериях косых ударов, защиты брал высоко, острием вниз, движением «от замаха» и, парировав, старался без промедления напасть. Но идеальных воинов не бывает и с каждым шагом, с каждой атакой и отбитым ударом Елена все лучше понимала врага, начинала чувствовать его мелкие, почти незаметные уязвимости.

Шаги хороши, однако не идеальны, легкая просадка в технике, почти компенсированная скоростью. Но все же «почти». Кавалер действует сериями по три и пять ударов, затем старается взять короткую паузу. Вот и предсказуемый ритм, в который можно вписаться, ломая. Рубит очень быстро и сильно… опять–таки почти идеально, и, тем не менее, за исключением быстрых «крестовых» серий, всегда в одном направлении – справа налево. А еще, защищаясь от рубящих ударов со стороны той же вооруженной руки, ставит клинок жестко, острием вверх. Надо полагать, опасается по-настоящему сильной атаки, которая хоть не в полную силу, но продавит защиту и придет в бок, по ребрам. Это не осмысленная реакция, а рефлекс, парень даже не думает, что легкий клинок в не самой сильной руке его блок не сметет.

Они еще какое-то время кружили друг против друга, отдавая должное мастерству оппонента и понимая, что в этом бою ошибаться нельзя - спуску не будет. Елена прокручивала в голове последовательность действий, заводя себя как пружину или, скорее, как механизм вроде фигурной шестеренки, вынуждающий связанные детали исполнить достаточно сложное перемещение. Это было неправильно, комбинации должны рождаться из творческого экспромта, но…

Гигехайм сделал резкое движение, то ли начал новую серию, то ли просто смещался в сторону, но это действие сорвало взведенный стопор, как арбалетную тетиву, и Елена пошла в атаку, словно гадюка в смертоносном броске. Сабля в ее руке обрушилась, целя в голову, удар был прост и безыскусен, с расчетом на скорость и то, что Гигехайм парирует в прежнем стиле. Юноша так и сделал, видимо истолковав примитивное нападение как рядовую ошибку уставшего бойца. Как желание уставшей фехтовальщицы решить исход боя, пока рука еще твердо удерживает саблю. Барнак принял удар на сильную часть своего клинка близ гарды, по сути даже не парировал, а нанес встречный удар, останавливая атаку. Елена почувствовала, как болезненно отдается в руку жесткое столкновение стали со сталью. Не расцепляя клинки, Гигехайм сделал шаг вперед, разворачивая кулак ногтями вверх, выводя саблю на прямой укол в лицо. Действие было четко, отточено и безукоризненно, оно приводило к успеху в любом случае - отступит мишень или останется на месте, в жесткой обороне.

Интересно, подумала Елена с холодной отстраненностью, он и самом деле готов ткнуть мне в лицо железкой, пусть и затупленной? Готов сломать нос, выбить зубы, ослепить на один глаз? Или планирует лишь обозначить удар? Кай в сходной ситуации пожалел странную и, очевидно, блаженную девчонку.

Мысль в пересказе казалась длинной, однако в действительности мелькнула стремительной вспышкой, аккомпанируя скрежету сабель, буквально вцепившихся друг в друга.

Канон рекомендовал, ежели не свезло оказаться в таком бедственном положении, с верой в господа попробовать жестко, грубой силой «передавить» атаку, лучше обеими руками, положив свободную руку на обух, чтобы противник – при большой удаче - отхватил железом в лоб. Однако Елена не чувствовала себя настолько уверенной, чтобы мерить силу даже одной руки Гигехайма против двух собственных. Поэтому фехтовальщица использовала преимущество высокой и узкой стойки, стремительно развернувшись вбок и отводя укол в сторону. Как смерч, что захватывает летящий камень и, вроде бы едва коснувшись его дуновением, необратимо изменяет полет снаряда.

Противники вошли в Круг Смерти, смертельно опасное сближение, где уже можно было плевать друг другу в физиономию, пинать в колени, хватать за руки, а также творить прочие непотребства ближнего боя. Но делать они этого, разумеется, не стали, бой уже шел на таких скоростях, что любая заминка обещала мгновенное поражение. Елена продолжила начатое движение, переводя разворот в косой шаг дальше, как бы обходя Гигехайма сбоку. Если покойный Фигуэредо мог наблюдать поединок с того света, бесплотный дух наверняка был бы доволен, видя, как точно движется его ученица по одному из малых лучей Звезды Восьми Направлений. При этом фехтовальщица подняла саблю высоко и плашмя, действуя от кисти, будто готовясь сшибать одуванчики легким прутиком. И последний шаг в комбинации - решающий..

Затем еще три, сопровождаемые разворотом и выходом сабли в оборонительную позицию, все движения происходят без единой мысли, на чистой памяти тела. Но главное было уже сделано. Барнак опустил клинок, и на лице молодого рыцаря, умевшего драться как бретер, отразилось явственное понимание: проведи Елена комбинацию до конца… Да, изящный горизонтальный удар по шее уложил бы поединщика - смертельно раненым, будь лезвие отточено, или на худой конец серьезно травмированным, потому что даже тупое железо, приходя в кадык, не добавляет здоровья.

Она победила.

Жарко. Было очень жарко, хотелось сбросить куртку и поваляться в тающем снегу, заодно смывая обильный пот. Елена выдохнула, чувствуя, как обычно, невыносимую жажду после боя. Учебного, тем не менее, вполне серьезного, в котором никто не поддавался, и увечье получить было проще, чем закашляться. А затем на Елену обрушилось космическое, буквально вселенское понимание.

Долгие месяцы разнообразной практики накопили определенную и богатую мышечную память, которая, однако, до поры до времени оставалась лишь совокупностью отдельных частей. Не хватало какой-то детали, главного винтика, исчезающе малого, но принципиального, чтобы множество стало единым. И этот бой – настоящий, суровый, с противником, который не поддавался даже в малости - сработал как раскаленный тигель, сплавивший россыпь отдельных песчинок в стекло.

- Маневр, - прошептала Елена, подняв саблю и уставившись на полированную сталь, покрытую мелкими черными точками. – Все есть маневр. Отвод и контрприем.

Елена боролась с Хель, стараясь вытеснить убийцу назад, в темный уголок души, где той и было место. Получалось. Но с трудом. Елена старалась и понимала, что за годы, прожитые в Ойкумене, прежний чулан, где хранились жестокость и беспощадность, потихоньку разросся до настоящего дворца, где «выживательная» сторона прежней девочки Лены чувствовала себя привольно.

На своем месте.

Больше всего женщине хотелось пить. И объяснить учителю озарение, сделавшее непонятное более ясным. А еще почувствовать на ладонях горячую, липкую жидкость из вскрытой глотки Барнака, того, кто посмел бросить Хель вызов, да еще и почти вырвать победу из ее рук.

- Повтори, - сказал Пантин, с осторожной решительностью забирая у нее клинок. Елене пришлось сделать недюжинное усилие, чтобы разжать пальцы на рукояти.

- Все есть уход, - повторила женщина едва ли не шепотом, пересохшими от жажды губами.

- Дальше! - приказал фехтмейстер, дав Елене серебряную флягу. Внутри плескался тот же самый отвар с привкусом шиповника, меда и лакрицы.

– Если не отступление, то уход в сторону, отвод и контратака, - лихорадочно пробормотала женщина, утолив жажду. - Все к тому сводится. Направления и уязвимости, теперь… я понимаю, - она вытянула вперед ладони, сгибая сильные, загрубевшие от постоянной работы пальцы без колец. - Нет, понимала и раньше. Теперь я чувствую, как это работает!

Обрывочные фразы казались бредом, и молодая женщина ощутила, как подступают злые слезы бессилия от неспособности пояснить, что же она имеет в виду.

- Наконец-то, - с абсолютной серьезностью отозвался Пантин, и Елена, часто моргая, уставилась на фехтмейстера.

За спиной сероглазого воина переговаривались Алонсо и Барнак. Юноша понурился. Склонил голову и выглядел как человек, пытающийся сообразить, следует ему огорчиться или обозлиться, а может все сразу. Седой наставник почему-то казался вполне довольным. Поодаль замер Насильник, как обычно, опираясь на копье. Старческое лицо – опять же, как всегда - не отражало даже тени эмоций. Кто-то из свидетелей поединка аплодировал, прочие разъезжались, увидев, что цирк закончил бесплатное представление. Среди них в самом деле затесался господин Дан-Шин, впрочем до того не было никому дела.

- Наконец-то поняла, - сказал Пантин, не мигая и буравя собеседницу пронзительным взглядом зрячего слепца. – Думаю, теперь ты готова.

- К чему? – спросила Елена, чувствуя невероятное опустошение, не физическое, а душевное, как после великой радости или горя, когда тело вроде бы полно сил, а душа… с душой все куда как непросто.

Фехтмейстер, наконец, отвел взгляд, посмотрел в небо, прищурившись, непонятно и внушительно сказал:

- Полнолуние. Это хорошо.

Снова глянул на ученицу и властно приказал:

- Сегодня все. Отдыхай. После заката тебе понадобятся силы. Много сил.

- Для чего? – спросила Елена, хотя и предвидела типичный ответ Пантина – то есть никакого. Ошиблась,

- Для Лунного Испытания бретеров. Настоящего, а не той профанации, которую уж много лет практикуют в городах бездарные кретины, словно куличи из дерьма лепят.

- А… - Елена сглотнула, все еще чувствуя на языке привкус сладкого шиповника. - Шарл… то есть Жнец?..

- И Лунный Жнец, и Чума. И Фигуэредо, - все с той же предельной серьезностью кивнул Пантин. - Оттого они стали лучшими, величайшими. Хороших бойцов много, но лишь единицы могут прикоснуться к высшей силе, быть отмеченными. И тогда их навыки станут мастерством. Настоящим, неподдельным. Тем, что лишь и можно именовать Àrd-Ealain, Высоким Искусством.

- Чертежник не говорил мне о таком. Никогда.

Фехтмейстер улыбнулся, как обычно, с едкой иронией. Добавил:

- Готовься. Не обещаю, что это будет самая запоминающаяся ночь в твоей жизни. Но ее ты не забудешь никогда, это уж точно. Если…

Он испытующе взглянул на ученицу, та промолчала, как немая, но воин-маг прочитал не сказанное в движении ее губ. Пантин усмехнулся без радости, а ответил без капли жалости:

- Да. Если переживешь ее.

_________________________

Историю с костюмами приписывают Шону Коннери, который таким образом готовился к роли Бонда. Образ суперагента подразумевал Вкус с большой буквы, а Коннери не был приучен носить костюмы. Поэтому перед съемками «Доктора Но» актер устроил настоящий марафон на несколько недель постоянного ношения, добиваясь полной естественности, он даже спал в одежде от Энтони Синклера. И таки стал иконой мужского стиля на десятилетия. Хотя, разумеется, нет Бонда кроме сэра Роджера Мура.

Шестеренки – «Mechanical Principles». Умиротворяющее, медитативное зрелище…

https://www.youtube.com/watch?v=dqohSjJrQWs

Глава 7

Глава 7

Подкрался вечер с необычно ранней луной, а также удивительно красивым закатом. Солнечный и лунный свет перемешались, рядовые темно-красные тона, провожавшие день, обрели бежевый и розовый оттенки удивительной мягкости. Но Елена не замечала чудес природы, женщину снедало нетерпение и глодали сотни догадок – как все пойдет дальше? Закончилось тем, что мэтр Ульпиан обругал ее и выгнал с обещанием лишить недельного жалованья – новый писец сажал кляксу за кляксой и ошибался в каждой фразе. Елена с блуждающей улыбкой выслушала начальника и безропотно ушла, разминая пальцы привычной ложечкой, провожаемая недоуменным взглядом юриста.

Вечерние цвета, тем временем, густели, темнели, как молоко, передержанное в кастрюле над очагом. Солнце уходило за горизонт, и почему-то казалось, что больше светило никогда не вернется. Поодаль хмельная и дурная компания устроила пародию на охоту. Разумеется, никого не поймали, зато всерьез обозлили Алонсо, который даже задумался, не пойти ли намеренно оскорбить кого-нибудь, чтобы затем отхлестать по благородной морде перчаткой, а дальше как пойдет. Впрочем, пока старик думал, компания перессорилась собственными силами, кто-то кого-то и в самом деле ударил, последовали бурные и громкие вызовы на поединок. Слишком громкие и энергичные, видимо из-за присутствия дам интересной наружности и характерного облика.

«Охотники» скандалили, девицы восхищались, Елена смотрела на все это с безопасного расстояния и думала: а с кого здесь добывают мех на роскошные шапки, муфты, шубки и воротники? Фауна то бедновата и континент, судя по личным впечатлениям и описаниям, лежит довольно близко к экватору. Никаких соболей, волков и других пушистиков тут нет, а местные гиены плешивы как радиоактивные мутанты.

- Кажется, дуэлирование становится модным, - сказал за ее спиной Раньян. Елена вздрогнула и оглянулась.

Фехтмейстер и бретер, как по команде, вздохнули, критически глядя на шумное собрание скандальных типов.

- С твоей подачи, - добавил Пантин. – За сегодняшний день уже три вызова, здесь, похоже, четвертый, а может и пятый. Блохту придется запрещать поединки, благодарен он тебе за это не будет.

- И хрен на них, - пожала плечами Елена. – Мне достаточно, что барон лежит в могиле.

- Нет, он едет на телеге в гробу с колотым льдом и солью, - уточнил Раньян. – Тело должно быть сожжено, а череп с гравировкой упокоится в фамильном склепе. На месте Насильника я бы обходил Пайт очень широким кругом. Семья Буржадов захочет посчитаться.

- Разве я сторож ближнему своему? – вольно процитировала классику Елена и потом уже спохватилась, что цитата ничего не говорит бретерам.

Черт… все-таки надо хотя бы полистать местную библию. Наконец-то завести кольцо Пантократора! И какую-нибудь записную книжечку, вести учет заботам. Натырить, что ли, малость бумаги у глоссатора, чтобы разрезать и сброшюровать шпагатиком?

- Идем, - сказал Пантин.

Раньян посмотрел на луну и ничего не сказал. Елена почувствовала, как пересохло в горле. Слабенько, скорее даже профилактически заболело плечо правой руки, которое было не в порядке после жесткого парирования саблей Барнака. Женщина облизнула губы и шагнула вслед за фехтмейстером.

Лес был низкорослым, однако вполне густым, деревца, больше похожие на кустарники-переростки, кое-где теснились настоящей чащобой, переплетаясь кронами. Хорошо протоптанная местными жителями тропинка уводила все дальше и дальше, прочь от дороги, людей и признаков жизни. Спустя четверть часа такого блуждания легко можно было поверить, что мир необитаем, нет в нем ничего кроме леса, снега и огромной луны в небесах без единой тучи.

- Да, то, что нужно, - одобрил, в конце концов, Пантин, выйдя на удивительно ровную и геометрически точную проплешину - словно гигантским циркулем очертили круг диаметром с половину местного «шнура», то есть метров десять.

Наставник жестом указал Елене, что ей следует пройти в центр плеши. Снег поскрипывал и тихонько хрустел под ногами. Фехтмейстер остался на границе леса, в густой тени под деревьями, Раньян сбросил плащ и шагнул за женщиной, держа на плече обнаженный кригмессер. Волосы бретер подвязал косынкой так, что походил на пирата, не хватало еще попугая и повязки на глаз.

- Что дальше? – спросила Елена, развернувшись к мастерам. В ожидании ответа она вытащила свой плохонький меч и уже привычным жестом отбросила в сторону ножны.

- Напрасно, - прокомментировал это действие Пантин. – Так ты могла бы парировать удары и даже бить. За неимением щита. Основа то деревянная.

- Э… - только и вымолвила женщина, чувствуя себя полной дурой.

Раньян, по-прежнему не снимая клинок с плеча, задрал голову, посмотрев на луну, которая зависла прямо над полянкой. В серебристо-молочном свете лицо бретера казалось белым, словно выточенным из цельного куска мела. По контрасту темные глаза представлялись еще более темными, прямо-таки угольно-черными, будто глазницы бретера залила потусторонняя тьма.

- Хорошая ночь, - негромко сказал Раньян. – Хорошая… Правильная.

Лишь сейчас Елена обратила внимание, насколько здесь тихо и безветренно. Даже сонный зимний лес обычно производит немало звуков, но сейчас… кругом воцарился мертвый штиль и мертвая же тишина. Только замерший лес, хрусткий снег и беспощадный свет всевидящей луны.

- Солнце дарит силу зерну, оно благоволит рождению и несет жизнь. А луна суть противоположность солнцу, она символизирует его оборотную сторону, завершение всего, - едва ли не нараспев сказал Пантин. – И потому давным-давно, когда смертные еще поклонялись многим божествам и духам, люди меча стали посвящать себя луне. Ведь мы, как ни глянь, служим смерти, а не жизни. Тогда и родилась традиция особого поединка, после которого человек с клинком в руках получает право назвать себя мастером. Все бретеры знают об этом, но сие знание ныне пусто, оно имеет форму, однако лишено содержания, как осушенная кружка. Сейчас уже мало кто помнит, что схватка под луной это не просто ритуал, не звон клинков ради цехового посвящения. Это мистерия. Таинство, когда умения бойцов предстают в истинном свете, а силы, коим нет имени, проявляют себя удивительным образом… иногда проявляют. А иногда нет.

Раньян снял с плеча мессер, взялся за рукоять двумя руками, начал растяжку и разогрев запястий, вращая клинок без видимых усилий. Бретер и так всегда, ну, или почти всегда, выглядел торжественно, внушительно, однако сейчас он казался подлинным воплощением судьбы, воином Рока и посланцем тех самых мистических сил. Против собственной воли Елена увлеклась атмосферой, чувствуя, что происходит нечто удивительное, как и обещал Пантин - незабываемое. Правда к нервному ожиданию примешивалась изрядная доля страха, ведь женщина хорошо помнила слова мастера насчет «если переживешь ночь».

В общем, кровь закипала в жилах, а руки подрагивали, однако не от страха, а скорее как заведенный мотор в ожидании, когда рычаг, в конце концов, перекинет обороты на вал. Хотелось подпрыгивать, танцевать, двигаться, чтобы дать выход темной силе, переполнявшей фехтовальщицу. Нервическое – на грани боли - возбуждение сосредотачивалось под желудком, тяжело растекалось ниже, как расплавленный свинец. Губы сильно покалывало, вплоть до нестерпимого желания прикусить их, жевать, чтобы прекратился зуд. Глядя на мрачно-торжественного Раньяна Хель внезапно и остро захотелось узнать, можно ли вдохнуть жизнь в эту маску, что заменяет бретеру лицо? Заставить мраморный точеный лик исказиться не от боли, как после ужасного побоища в городке бортников, а от вожделения и страсти.

Это не мои мысли, не мои желания, подумала женщина, все-таки прикусив зудящую губу, чувствуя, как неутоленный огонь сосредотачивается у сердца. Не мои! Нужно рехнуться напрочь, чтобы хотеть мрачного убийцу. Это переживания тела, которое инстинктивно чувствует опасность, близость смерти!

Но трезвое понимание, разумеется, не угомонило властный зов плоти. И женщина почувствовала острое, ненормальное желание убить Раньяна. Просто потому, что он стоит перед ней с оружием. Потому что был причастен к ее невзгодам. Потому что нельзя ударить его по лицу, до крови, чтобы слизнуть капельку с четко очерченных губ и попробовать на вкус. И губы, и кровь.

Ей казалось, в этих сумбурных, ужасных мыслях прошли часы, в действительности же все заняло считанные мгновения, пока фехтмейстер сделал короткую паузу для вдоха. Но против ожиданий Пантин замолчал, будто передав очередность слов ученице.

- Мы должны биться? – хрипловато спросила Елена, чувствуя, как низко и глубоко звучит ее голос.

- У танца под луной нет регламента и правил, - качнул головой Пантин, отчетливо и странно выделив слово «танца», фехтмейстер явно вкладывал в него куда более сложный и глубокий смысл. – Это просьба. Обращение к силам, которые своевольны и строптивы. Обратив на себя их внимание, можно получить многое. Или ничего… или многое потерять. Или потерять все.

- Но как мне… обратиться?

- Как сочтешь нужным. Можешь упасть на колени и молить. Можешь просто уйти, если боишься неизвестных даров, в этом нет ничего постыдного.

Снег, подумала Елена. Идет снег… когда упали первые снежинки? Почему я не помню как пошел снег?..

Она вытянула меч, указывая острием на бретера. Раньян синхронно с ее движением поднял мессер над головой в позицию для вертикального удара с широким замахом, чуть присел, удивительно похожий на самурая с дайто. Мужчина и женщина сделали шаг навстречу друг другу – темные фигуры на белом фоне под мертвенно-серебристым светилом. Легкий снежок падал в удивительной тишине и полном безветрии. Пантин, как призрак, отступил дальше под густо переплетенные ветки, будто вычеркивая свое присутствие из истории, что писали для себя и про себя два человека на поляне.

Елена поняла, что не может больше терпеть, не может больше ждать. В ее жилах кипел безумный огонь страсти, мало похожей на плотскую… или наоборот, слишком приземленной, слишком человеческой, почти животной. Огонь требовал выхода. Любого действия.

И они скрестили клинки. А затем снова и снова. И бой их, в самом деле, походил на танец, в котором противники не поддавались даже в малости, однако и не стремились убить друг друга. На песню заточенной стали, что возносила к небу гимн убийству. На соединившиеся в объятиях жизнь и смерть, поражение и победу, надежду и отчаяние.

А затем, когда минуло бессчетное количество времени, а быть может считанные мгновения, окружающий мир для Елены исчез.

* * *

Кресло-качалка – удивительная вещь. Как говаривал Дед, любовь к этому предмету есть признак здорового нравственного начала и высокой морали. В кресле удобно размещать старые кости, баюкать младенцев, наконец, просто дремать, чувствуя, как сон увлекает за собой мягкими шагами в такт легким покачиваниям. Увы, есть у качалки одна проблема – этот предмет мебели очень плохо уживается с котами, у них природный и неразрешимый антагонизм. Хвостатые так и норовят залезть под «коромысло» с неизбежным и катастрофическим результатом для кошачьей спины. Но в остальном – вещь идеальная.

Все это маленькая Лена, говоря взрослыми словами, «не рефлексировала», но понимала на уровне ощущений. И очень ценила старый предмет мебели, потому что на нем любил сидеть Дед, а девочке, в свою очередь, было удобно полусидеть-полулежать на теплом Деде. Легкое – самую малость! – раскачивание, негромкий, но хорошо поставленный, с безупречной дикцией, голос пожилого медика, которого должны понимать с первого раза в любой обстановке, даже если бой идет чуть ли не на пороге госпиталя. И разумеется – Сказка! Идеальное сочетание, чье совершенство нельзя оценить, будучи ребенком, и, увы, повторить затем, в пору зрелости.

Впрочем, Лена о таких высоких материях, разумеется, не задумывалась, ей достаточно было всего вышеперечисленного плюс возможность еще хоть немножко увильнуть от кровати с постылой обязанностью спать (ужасная, несправедливая выдумка взрослых, которые все самое лучше, в том числе и вечер, забирают себе, наверняка из чистой вредности!). Дед читал академического, не цензурированного Афанасьева тихонько, чтобы родители девочки не расслышали через прикрытую дверь и бормотание телевизора, потому что рассказывать подобные истории ребенку строго воспрещалось во избежание формирования детских фобий и прочих ужасов, вследствие которых по итогу становятся богаче психоаналитики с аптекарям.

- Ехал ночью мужик с горшками; ехал-ехал, лошадь у него устала и остановилась как раз против кладбища. Мужик выпряг лошадь, пустил на траву, а сам прилег на одной могиле; только что-то не спится ему. Лежал-лежал, вдруг начала под ним могила растворяться; он почуял это и вскочил на ноги. Вот могила растворилась, и оттуда вышел мертвец с гробовою крышкою, в белом саване; вышел и побежал к церкви, положил в дверях крышку, а сам в село. Мужик был человек смелый; взял гробовую крышку и стал возле своей телеги, дожидается - что будет?..

- А что же будет? – прошептала Лена, когда пауза чрезмерно затянулась.

- Боль, - холодно, с металлическим позвякиванием в голосе ответил Дед. – Холод. Страдание. Жестокость. В конце то, что хуже всего – разочарование. А затем лишь тьма. И могила, что, наконец, заберет давным-давно причитающееся ей.

- Деда, - прошептала девочка, крепче прижимаясь к шерстяной кофте на по-старчески худом теле. – Ты чего…

Она зажмурилась, боясь глянуть. Кофта под щекой холодела с каждой секундой, в ноздри полез неприятный запах плесени.

- Деда…

Девочка вздрогнула, не разрыдавшись на месте исключительно от страха.

- Открой глаза, Елена, - властно приказал старик. Вернее тот, кто был стариком, а теперь сбросил его личину, как ненужную более маску.

- Открой глаза, Хель, - прошептал кто-то над правым ухом, голос мамин… почти мамин. Для совершенной имитации не хватило лишь неуловимой малости, это было страшнее всего, ужасало больше самого злобного крика или рычания.

- Открой глаза, Вэндера, - прошептал над левым ухом тот, кто изображал папу.

- Открой глаза, Люнна.

- Открой глаза, - повторял на все лады хор голосов, перечисляя имена и прозвища девочки, превратившейся в молодую женщину. – Открой!

Девочка рыдала, обнимая нечто отвратительно мягкое, от чего несло гнилью и смертью.

- Открой глаза, Искра, - вымолвил Раньян. – Посмотри в лицо судьбе. Могила заждалась, она алчет, ведь ты слишком часто обманывала смерть.

- Искра! Искра!! Искра!!! – засмеялся бесовской хор, в котором уже не осталось ничего человеческого, вокруг Елены словно кружился хоровод нечисти, как в «Вие» Гоголя.

- Искра боится! Боится!!!

- Нет, - прошептала Елена. – Я не боюсь. И в могилу я уложу вас самих.

Она открыла глаза и посмотрела на громадный диск луны, занявший, казалось, полнеба. Снег загадочным образом стал похож на туман, удивительный, причудливый, одновременно вязкий и плотный, невесомый и тяжкий, будто вулканический пепел, способный обваливать крыши. Он искажал звуки, порождая иллюзию, множество иллюзий, совсем как на великом болоте, когда Елена первый и последний раз отправилась за профитом. В бесплотном шорохе угадывалась тяжкая поступь марширующих армий, звон оружия, топот кавалерии, стоны и крики умирающих, барабанная дробь, пронзительное завывание боевых флейт. Хлопанье парусов на ветру, скрип галерных весел в уключинах, гулкий шорох множества тетив, спускаемых разом, по команде. А еще скандирование тысяч и тысяч глоток, выкрикивающих одно и то же слово: «Haile! Haile!! Haile!!!». Это слово, как стилет, жалило в самое сердце, от него исходили ужас… и невероятный стыд. Чувство немыслимой, запредельной ошибки, чьи страшные последствия сосчитать невозможно.

- Я вас не боюсь, - сказала Елена. – Кем бы вы ни были.

- А напрасно, - пропищал детский голосок, и женщина вздрогнула.

Малышка. Живая, веселая, невероятно красивая, быть может, потому, что живая. Или кажущаяся живой.

- Ты спала с открытыми глазами, - весело сообщила девочка. – И поэтому нас не стало. И пока ты будешь спать дальше, не станет других. Один за одним. Снова и снова. Могила ищет вслепую, промахивается и забирает чужие жизни.

- Пока в конце концов не останется никого, - добавила карлица Баала, только теперь уже не карлица, но статная, красивая женщина, какой могла бы стать куртизанка, не сыграй с ней злую шутку слепая игра наследственности.

Снег падал и падал огромными хлопьями. Опускался, не кружась, строго вертикально и очень медленно, будто весь воздух в мире остановился, и ветер закончился.

- Я не боюсь, - повторила Елена, сжимая рукоять меча, что холодила пальцы словно кусок льда.

- Вы призраки моей памяти. Вас нет. Вы морок, созданный моим горем.

- Нас нет, - согласились бесплотные голоса в снежном тумане. – Мы были. А теперь нас нет. Не стало. Из-за тебя.

- Не я убила вас, - прошептала Елена. – Не я! Нет здесь моей вины.

- Есть, - прошуршало вокруг, отозвалось мрачным эхом, повторило на множество ладов. – Есть… есть… есть… ты обманываешь смерть, а она суровый господин и не терпит насмешек.

Высшие силы, так, кажется, говорил Пантин. Те, для которых нет имени. Странно же они себя проявляют. Женщина вытянула руку и набрала в ладонь пригоршню пушистого, невесомого снега, вытерла разгоряченное, пылающее от жаркой крови лицо. А когда убрала мокрые пальцы…

Вокруг расстилалось сплошное, бескрайнее поле высоченной травы. Ковыль вымахал метра в два, но его будто пригладил ураган, так что сейчас густой покров сплетался в зеленый жесткий ковер не выше пояса. И этот ковер гудел, шуршал, порождая слабый шепот:

- Смотрит, но не видит… Не знает… Не помнит…

А затем Елена услышала иной голос, памятный, вызывающий горькую боль. Услышала и выронила меч, чувствуя, как входит, прорезая стебли, клинок в мягкую землю. Непрошеная слезинка скользнула по щеке.

- Здравствуй, - прошептала она, не оборачиваясь.

- Здравствуй, - повторил знакомый голос из-за спины, и на плечи женщины легли теплые, совсем не призрачные ладони.

- Шена, - с тоскливой грустью прошептала Елена, чувствуя, как в сердце рождается боль, освеженная, набравшая силу. Снова заболели руки, которыми девушка, сбивая пальцы в кровь, выкладывала камни на побережье, отмечая могилу без тела. Разбитое лицо и многочисленные царапины опять саднило от морской соли.

- Тейна, - эхом отозвался призрак.

- Тебя нет, - качнула головой Лена, глотая слезы. – И тебя тоже нет… Больше нет. Ты умерла. Погибла, спасая меня.

Ей не хотелось оборачиваться, не хотелось разрушать иллюзию. Женщина закрыла глаза, желая растянуть каждое мгновение, сделать его бесконечным, внушая себе, что не минуло два года с того дня, когда коротко стриженная воительница скончалась на руках у рыжей лекарки. Нет, на самом деле все вышло совсем по-другому. Все сложилось лучше, правильнее, добрее. Не было никакого нападения и ночного абордажа. Две девушки уплыли далеко-предалеко, поселились в городе на берегу теплого моря и живут в своем домике. Домик мал, но уютен, в самый раз для…

Елена повернулась вслепую и крепко, изо всех сил обняла подругу. Теплую. Настоящую. Живую. А затем посмотрела...

- Я есть, - коротко стриженая брюнетка с мягкой нежностью улыбнулась, чуть прищурив хризолитовые глаза. - Я здесь и с тобой.

- Тебя нет, - повторила Елена, уже не пытаясь сдержать слез, что катились по щекам. – Ты живешь в моей памяти. Ты мое воспоминание. Прекрасное, доброе воспоминание. Жестокое воспоминание.

Она подняла взгляд к небу, к страшной и прекрасной луне. Проговорила, обращаясь уже не к призраку, обретшему плоть:

- От высших сил ожидаешь величия. Высоты. Мудрости. А это…

Она прерывисто вздохнула, и вздох превратился в горький всхлип.

- Это просто мелочная жестокость. И подлость. Жестокая, подлая издевка над памятью об утраченном счастье.

- Или драгоценный дар. Возможность пережить еще раз мгновение счастья, - улыбнулся призрак и коснулся елениного лица самыми кончиками пальцев.

Елена тоже улыбнулась, но криво, дергано. Знакомое и любимое лицо расплывалось перед ее глазами. А затем, наконец, разрыдалась, положив голову на плечо Шены. Рыжеволосая женщина плакала, как ребенок, путано бормоча, рассказывая о своих горестях и неудачах, о разочарованиях и боли. О бессмысленном существовании, подчиненном страху новой встречи с черной ведьмой. А зеленоглазая подруга что-то отвечала, говорила слова, которые не задерживались в памяти Елены, однако чудесным образом успокаивали, облегчали ядовитую боль в сердце.

- Мне плохо без тебя, - сказала Елена, наконец, вытерла мокрое лицо рукавом, подавив последний всхлип, шмыгнула красным распухшим носом.

- Плохо… но я привыкла. Привыкла жить без тебя.

Она то ли рассмеялась, то ли истерически застонала, пробормотав:

- А еще я дала… пощечину герцогине… настоящей… представляешь?

Шена качнула головой, снова улыбнувшись мудрой, всепонимающей улыбкой, за которую Лена сожгла бы весь мир, найдись лишь сила, готовая предложить такую сделку. И сказала:

- У нас не много времени.

- Да… наверное.

Елена увлекла ее на землю, на мягкий ковер из приглаженных ветром стеблей. Шена села, а рыжеволосая подруга положила голову ей на колени, снова закрыла глаза, стремясь запомнить это чувство тепла, покоя и нежности, вырезать в памяти, как алмазом на самом прочном стекле.

- Я хочу, чтобы это не заканчивалось никогда, - тихо вымолвила Елена. – Но ведь так не бывает? Невозможно?

- Невозможно, - согласилась Шена, разглаживая морщинки на лице милой Тейны. – Время проснуться. Время открыть глаза.

- Не хочу, - призналась Елена. – Не хочу! Если это сон, я не хочу просыпаться. Пусть сон продолжается… Хочу тонуть в памяти, хочу помнить только хорошее.

- Ты тоже чья-то память. Осколок слишком долгого сна. Вспомни. Открой глаза. Проснись.

Елена мотнула головой в немом отказе.

- Проснись, - повторила Шена. – Ведь пока спишь ты, не пробудятся остальные. Продолжат бессмысленно кружить в лабиринте чужих судеб.

Елена глубоко вздохнула. Спросила:

- Меня поэтому хотят убить? Чтобы я не разбудила кого-то?

- Да. Многие. Чтобы ты не проснулась. Чтобы ты не вспомнила себя… и других. Чтобы мир оставался прежним. Посмотри наверх. В небо.

- Не хочу смотреть в небо, - прошептала Елена. – Хочу смотреть в твои глаза. Пока мир не закончится. И больше мне ничего не надо. Лишь покой... и ты.

- Посмотри на звезды, - настойчиво повторила Шена. – На реку звезд.

- Меч Божий, - вспомнила Елена, выполняя настойчивую просьбу. – Ты показывала мне созвездия. Я помню. Его еще называют «Друг путешественников». Острие показывает на юг, а рукоять на север. А еще Посланник и Пророк, два созвездия, что всегда вместе. Как мы… в моих воспоминаниях.

- Звезды. Они как искры человеческих жизней, вспыхивают, движутся, светят. Одни ярко, другие слабенько, едва заметно. Одни светят долго, другим уготована совсем короткая жизнь. И все они движутся в едином потоке, у которого нет конца и края. Как зеркало, разбитое на бесчисленные осколки. Ты можешь вспыхнуть Искрой ярче всех, ярче всего. Ты можешь собрать бывшее целым.

- Единое кольцо, чтоб все сковать и всеми править, - горько усмехнулась Елена. Тяжело сглотнула, вытянула руку, дотронулась кончиками пальцев до щеки мертвой подруги. Провела пальцами, ощущая мягкую бархатистость, живое – и желанное! – тепло. Такое памятное, столь дорогое…

- Не знаю, что сделали эти два чудозвона, - прошептала она, преодолевая спазм в горле. – Плохая кислота. Да, грибов подсыпали, наверное… Или Пантин подшаманил. Но всего этого нет.

- Нет, - сказала Шена. – И в то же время да. Это лишь еще один осколок разбитого мира, в который ты смотришь. Смотришь, видя отражение того, что было. Того, что есть. Того, что может быть.

Елена села. Подтянула колени к подбородку, обняла их руками, часто моргая. Вытерла рукавом нос, хлюпающий и распухший от слез.

- Это сказка, - глухо вымолвила женщина. – Сказка была… хорошей. В ней были красота и горе. Воспоминания и загадка. Чувства, которые не забудутся. Но в сказке жить нельзя. Рано или поздно Дед закрывает книгу и надо ложиться в кровать.

Шена прислонилась к напряженной спине подруги, положила голову на плечо. Шепнула над ухом:

- Тогда подождем еще немного. Посидим еще так вот.

- Нет, - покачала головой Елена, не оборачиваясь, и это было самое тяжелое, самое страшное, самое мучительное слово, которое срывалось с ее уст за всю жизнь.

- Пора… заканчивать. Пора возвращаться.

- Твои видения… начала Шена.

- Видения лгут! – отрезала Елена. Подсыхающие слезы жгли уставшие глаза. – Они обещают, но обещанное не сбывается. Я не верю в них!

- Пусть так. Это твой выбор, - с мягкой настойчивостью вымолвила Шена, и было неясно, спрашивает она или утверждает, проговаривает свершившееся.

Елена встала, чувствуя, как скользит по плечу теплая, чужая рука. Скользит и падает, оставив за собой бесконечную пустоту, которую не заполнить уже никогда и ничем. Женщина выпрямилась, поискала и не без труда нашла меч, который торчал средь ковыля, вонзившись почти на ладонь в мягкую землю. Серебряный свет по-прежнему заливал бескрайнюю степь, убивая тени, а высоко над головой вели хоровод звезды, которым не было числа.

- Кто бы вы ни были… - Елена скривила губы в тоскливой, безрадостной усмешке. – Чем бы ты ни было… Желало ты мне добра или зла, я благодарю тебя за… это. За возможность вспомнить. Но все закончилось. Я не хочу угадывать. Не хочу блуждать в путаных и лживых пророчествах. Хватит.

Она склонила голову и тихо, почти шепотом закончила, обращаясь к той, что терпеливо ждала за спиной:

- Ты умерла. Погибла, защищая меня. Спасибо, что подарила мне еще одно воспоминание. Еще несколько минут… Но я ухожу. Ухожу и забираю эту память с собой. Я забираю мою боль. Мою тоску. Мою… мою любовь. Это все не ваше. Это мое. Только мое.

- Что ж… Тогда ступай во тьму. Ступай во тьму и стань тьмой сама, - вымолвила Шена с улыбкой Моны Лизы, которую можно было истолковать тысячей способов.

- Нет, - покачала головой Елена. – Не дождетесь.

- Да, - с глубокой, неподдельной печалью отозвалась Шена, сверкнув глазами. Глазами, в которых радужка слилась со зрачками, пылая изумрудным огнем, как зеленый лазер. - Отказываясь от одного, ты берешь другое, даже если не желаешь того. Тот, кто выбирает сон, лишь уходит дальше, в забвение и тьму. И это тоже выбор.

- Как скажешь, - вымолвила Елена и глубоко, едва ли не до костей полоснула мечом по ладони. Когда мир вокруг начал блекнуть, растворяясь, теряя краски, она еще успела расслышать:

- Прощай. Прощай, моя Teine. Огненновласая. Моя жизнь и моя любовь. Прощай. Теперь навсегда.

* * *

Она стояла, чуть пошатываясь, и недоуменно глядела на ладонь, которую наискось, от основания указательного пальца и до запястья пересекала белая полоска шрама. Старого, зарубцевавшегося почти до исчезновения. Меч висел, как обычно, у пояса, будто клинок вообще не покидал ножен.

- Я… - пробормотала женщина нетвердым языком. – Мне…

- Ступай, - властно приказал седой фехтмейстер. В свете луны его лицо казалось бледнее обычного, не то, как у статуи, не то, как у вампира.

Хель подняла голову, посмотрела на бретеров.

- Это было… не так… - и снова осеклась.

- Все было так, как должно, - со спокойной уверенностью вымолвил Пантин. – Нельзя мерить людской меркой то, что за пределами понимания человека. Теперь уходи. Завтра… да, завтра, думаю, самое время научить тебя кое-чему новому.

Елена сделала несколько шагов, чуть пошатываясь, как марионетка или сомнамбула, затем выровнялась и пошла более уверенно, следуя тропинке.

- Кажется, у кого-то сегодня будут интересные… приключения, - констатировал Пантин, щурясь.

- Бурная ночь, я бы сказал, - некрасиво и печально кривя губы, предположил Раньян, который не выпускал из рук мессер. Бретер казался еще бледнее обычного и вообще был растрепан, взъерошен, как воробей после хорошей драки.

- Тогда уж безумная, если мы гонимся за точностью слов, - хмыкнул наставник.

- Надо… - сказал, было, Раньян, шагнув следом за уходящей Хелью, но фехтмейстер остановил его, положив руку на плечо.

- Нет. Сегодня ей ничто не угрожает. Отсюда и до восхода солнца нет силы, которая причинит вред этой женщине. Увы, только до рассвета, не позже.

- Ну… хорошо, - Раньян глянул в спину темной фигуры с непонятным выражением лица. Пантин в свою очередь кинул взгляд на бретера и улыбнулся, без иронии, по-доброму, но в то же время с ноткой печали. Серые глаза фехтмейстера чуть светились, слишком ярко для отраженного света луны.

Лишь когда Хель скрылась за деревьями, Раньян позволил себе опустить плечи, с облегчением выдохнул и не без труда разжал пальцы, закостеневшие на рукояти мессера.

- Господи, как же это было… быстро, - пробормотал он с искренним удивлением, отбросив на несколько секунд маску суровой сдержанности. Покачал головой с отраставшими прядями темных волос, затем сказал тише и спокойнее. – Пару-другую раз я думал, что все, конец, она меня вот-вот достанет. Как это возможно?

- Удивительным, загадочным образом, вестимо. Ты же видел, она не владела собой. По большому счету нынче ты бился отнюдь не с Хель. Гордись этим.

- Не уходи от ответа, - попросил (да, попросил!) бретер, убирая кригмессер в ножны и надеясь, что наставник не заметит легкую дрожь пальцев. – Ты ведь знаешь, о чем я. Она взяла меч в руки менее двух лет назад. Да, с учителями Хель сказочно повезло, однако этого мало. Даже помощь, - он ткнул пальцем в небо. – Не могла превратить ее в такого бойца. Скажи, ты использовал на ней…

Раньян втянул воздух сквозь зубы, будто каждое слово доставляло ему настоящую боль.

- … свое волшебство?

- Уж не ревность ли слышится мне? - саркастически усмехнулся Пантин.

- Да, - на удивление честно и откровенно признал мечник, видимо решил, что правду от мага не скрыть.

- У тебя нет повода жаловаться, что я мало тебе дал, горшечник, сын горшечника, - кажется, фехтмейстера забавляли как сама беседа, так и ее предмет. Он откровенно подчеркнул низкое происхождение собеседника, будто намекая: «взгляни, с чего ты начинал и как высоко поднялся»

- Нет, - согласился бретер. – Но такова натура человека. Ты сделал меня первым среди равных. Я ценю это и сойду в могилу, не утратив ни капли благодарности к тебе. Но…

Он замялся, так и не закончив предложение.

- Но? – Пантин и не подумал каким-нибудь образом облегчить откровенность для ученика.

- Вижу, как легко ей было дано то, за что я заплатил столь дорого. Это… - Раньян опять неуверенно запнулся, чем немало удивил бы знавших Чуму. – Нет, я понимаю, что у всего есть причина. Но все равно я…

Он резко махнул рукой, будто рассекая ночной воздух невидимым клинком.

- Я ревную, словно девица на «ярмарке невест», черт возьми!

- Во-первых, ты смотрел, как развивается ее умение, однако не видел. Думал над причиной, но не понял. А разгадка проста. Девица не учится.

Пантин сделал отчетливое ударение на решительном и безапелляционном «не». Раньян нахмурился еще сильнее в гримасе непонимания и недоверия.

- Господи, - внезапно прошептал он. – Не может быть. Не может…

- Именно, - очень серьезно, на сей раз без тени сарказма вымолвил Пантин. – Наконец то сообразил. Сегодня прямо таки чудесный день озарений.

- Я так понимаю, бесполезно спрашивать, как это возможно? – с явственной безнадежностью в голосе уточнил Раньян.

- Конечно. Есть вещи, которые тебе знать не нужно… или рано. Всему свое время, горшечник, выбравший по собственной воле путь убийцы. Что же до второго, насчет ревности ученика к другому ученику… поверь, не стоит. Не стоит.

Раньян повернулся к наставнику, молча уставился в серые бельма фехтмейстера, не веря своим ушам. Думая, что наверняка ослышался. Первый раз на его памяти в голосе Пантина звучала такая… искренняя печаль? Настоящая, неподдельная грусть.

- Не стоит, - повторил воин и колдун. – Ты не знаешь, сколь дорого она заплатила за свое умение, точнее за все, что к нему прилагается. И еще заплатит. Ее жизнь – книга, сказка, в которой часть страниц уже исписана, а часть еще предстоит написать. Но это страшная сказка с очень плохим концом.

- И никак иначе? – спросил бретер, словно человек, нащупавший в непроглядной тьме контуры чего-то удивительного, едва познаваемого… и страшного в своей величественности.

- Я обязан ей, - торопливо, пожалуй, даже чересчур торопливо уточнил Раньян. – Не хочу, чтобы с ней случилось… случилась беда.

- Много страниц еще пустует, - сумрачно отозвался Пантин. – Многое предстоит записать. Буквы и слова могут быть разными, но хороший текст из них не сложить. После этой ночи – уже нет. Она выбрала. И за себя, и за других.

- Это… плохо, - пробормотал бретер, понимая, что внятного объяснения не дождется.

- Или нет, - пожал плечами воин-маг, затем добавил, неожиданно по-доброму, словно прочел мысли ученика. – Не спрашивай.

- Ага. Запретное знание, - сардонически хмыкнул Раньян.

- Нет. Я просто не смогу этого сделать, - с убийственной серьезностью, без тени привычного сарказма вымолвил старый маг, который помнил блестящий и необратимо утраченный мир. – Точнее смогу, но это будет катастрофа.

- Не понимаю.

- Парадокс Штайна.

- Никогда о таком не слышал.

- Разумеется. О нем знают лишь колдуны, да и то не все. Это наследие старого мира, тех времен, когда чародеи заигрались с могуществом, которое давала жестокая магия крови и смерти. Заигрались, едва не уничтожили мир и были остановлены.

- Посланником и Пророком? - уточнил Раньян. Наставник не удостоил его ответа, продолжив мысль:

- Парадокс Штайна это инструмент, точнее закон мироздания, который не позволяет чародеям управлять временем. У парадокса много проявлений и аспектов, иногда они даже противоречат друг другу. В частности он устанавливает правило: то, что предвидено чародейским способом, сбыться не может. Во всяком случае, так, как увидел провидец. Если ты чуть-чуть приподнял завесу над грядущим, изменения тоже будут крошечными. Незначительными. Но чем дальше обзор, чем шире охват…

Мастер вздохнул и умолк.

- Не верю, - сказал после долгой паузы Раньян. - Не верю, что маги не пытаются обойти этот самый… парадокс.

- Конечно, пытаются, - ухмыльнулся Пантин. - Некоторым даже удается. Или они так думают. Но я в подобные игры играть не могу, - добавил он уже серьезнее. - Я столько задолжал миру самой своей жизнью, что лишнее слово может столкнуть камешек от коего произойдет лавина. Понимаешь? А впрочем, даже если не понимаешь, все едино.

Раньян помолчал немного, осмысливая, затем осторожно предположил:

- Должно быть, страшный это был мир… мир, где верховодила магия. Где можно было управлять силой превращения живого в мертвое и владеть даже временем.

- Он был другим, - передернул плечами Пантин, будто замерзнув. – Просто другим. Хотя более цивилизованным, это уж точно.

Раньян задумался, надолго и крепко. Затем наставник и бывший ученик обменялись еще несколькими фразами, а после разошлись. Бретер направился по следам Хель, к поезду, где – одновременно близкий и недосягаемый – путешествовал его сын, беспомощная фигура в игре королей, способная, тем не менее, изменить ход всей партии одним лишь присутствием на доске. А фехтмейстер ушел к скромному лагерю новых попутчиков, готовясь, как и прежде, с отстраненным любопытством наблюдать за причудливым, непредсказуемым путем, который совместно изберут Случайность, Судьба и Воля.

_________________________

Говоря о «ярмарке невест» Раньян имеет в виду первый бал для юной аристократки. Не помню, писал ли я об этом раньше, но даже если писал, напомню: это были не только веселье, драйв и энергия молодости, но и суровый краш-тест для дебютантки. Если она оставалась без внимания и приглашения, на том светская жизнь (а главное - поиск выгодного жениха!) легко могли завершиться. Отсюда страдания Наташи Ростовой в знаменитой сцене – девушка не просто хочет танцевать, она понимает, что в эти минуты решается ее судьба. В принципе эта практика больше характерна для Нового времени, однако не только лишь товарищу Сапковскому вольно упарываться постмодернизмом.

Глава 8

Глава 8

Прошло несколько дней.

Снова потянулся долгий путь, час за часом, день за днем. Местность вокруг ощутимо изменилась, явственно показывая обжитость и стабильное увеличение плотности цивилизации на квадратный километр. Леса, даже хиленькие и кустарниковые, почти вывелись, уступив место рощицам и садам отчетливо сельскохозяйственной направленности. По крайней мере, раз в день на пути встречалась речка, обычно под каменным мостом. Дороги с тропками да тропинками вились, пересекаясь, ткали паутину торговой жизни королевства. Елена год с лишним тому назад уже пересекла значительную часть континента, но в ту пору она старалась избегать значимых трактов и больших городов, так что наблюдала в основном типичные грунтовки. Здесь же фундамент дорожной сети составляли более продвинутые «колейки», у которых продолбленные в земле тысячами колес выбоины засыпались гравием. Получалось нечто вроде железнодорожной трассы, которая сохраняла относительную пропускную способность и после дождей - бича дорог попроще.

И опять же, по крайней мере, раз в день (а на мосту - всегда) попадался шлагбаум со сторожевым постом для взимания какой-нибудь частной подати. Королевский поезд и дворяне, разумеется, никому ничего не платили, но теперь Елена лучше понимала стенания ночного визитера, который вопиял о поборах и всяческом ущемлении предпринимательства. Женщине казалось странным, что Ойкумена с одной стороны уже дошла до имперской централизации власти (пусть и формально), с другой же сохраняла феноменальную раздробленность торгового пространства. Приходилось регулярно напоминать себе, что здесь не Земля и, в сущности, пришелец из другого мира не представляет, как на самом деле устроена Империя - кругозора не хватает.

Наконец паутина грунтовок и «колеек» внезапно закончилась, и впереди открылась бесконечная полоса мощеного тракта, шириной в несколько метров и удивительно похожего на классическую римскую «via». Собственно это и было наследие Старой Империи, остатки великолепной дорожной сети. Значительную (а может и большую, кто знает?) часть разобрали на строительный материал после магической катастрофы, но часть осталась, как и столетия назад верно служа новому порядку и новой империи.

Тракт был такой ширины, что по нему легко двигались бок-о-бок три обычных телеги или две больших повозки, запряженные четверкой и более коней. Пассажиропоток, соответственно, умножился кратно. Елена заинтересованно глядела на странников, паломников, торговцев, коробейников-офень, курьеров, включая особых посланников семьи Дипполитус. А также подмастерий, странствующих монахов и горластых проповедников, сбивающихся в караваны адептов Двоих, крестьянские обозы и пешие кучки переселенцев. Комедиантов, нищих, явных наемников и рутьеров. Прасолов, то есть оптовых скупщиков мяса, скота и рыбы, хлебных агентов и представителей множества иных занятий, которые наблюдательница могла лишь угадывать. В общем, людей оказалось много, несмотря на то, что зимой интенсивность хозяйственной жизни падала в разы. Определенно столица была велика, богата и действовала как экономический магнит в масштабах огромной территории.

К слову, Артиго Елена сотоварищи так и не увидели. Они лишь знали, что после выхода на широкий тракт юного аристократа, наконец, повезли с комфортом, в карете и гораздо быстрее прежнего. Раньян и верный Грималь еще пытались как-то сопровождать мальчишку, хотя бы формально и на расстоянии, прочие же не стали тратить время и силы на малопродуктивное занятие. Постепенно к небольшому обозу Кеханы и Гигехайма стянулась поредевшая группа приключенцев-театралов.

Марьядек просто радовался, что никто не порывается дать ему в плебейскую физиономию. Гаваль неожиданно обрел полезное занятие - Кехана оказался тонким знатоком некой почти забытой школы поэзии и по явной ошибке причислил к ней юного пиита. Поэтому самозваный менестрель с жадным любопытством слушал, «вспоминая», на самом же деле старательно укладывая в памяти длинные разглагольствования Алонсо насчет стихотворного размера и оригинальных рифм. Гамилла по-прежнему исправно выполняла задачи телохранителя, но всегда держалась на противоположной от Насильника стороне обоза. Кажется (хотя и нельзя было поручиться абсолютно точно) искупитель ненавязчиво помогал ей избегать своей персоны, держась на отшибе. По сути, он присоединялся к остальным лишь раз или два за день, в ходе уроков копейного боя.

Мэтр Ульпиан вообще превратился в безвредный и бесполезный балласт. Очевидно, глоссатор покинул столицу затем, чтобы лично понаблюдать за историческими событиями, а также их юридическим оформлением, однако после загадочного конспиративного разговора будто погрузился в умственную летаргию. Мэтр ехал на муле, думал и молчал, даже забросив ежедневную переписку, так что Елена получала жалованье просто в силу договора. Женщина могла представить, какие думы гнетут правоведа, но держала догадки при себе. Даже тех куцых знаний об организации общества, коими она обладала, хватало, чтобы понять: мэтр в буквальном смысле решал вопрос жизни и смерти. Для себя, по крайней мере.

А Пантин… Пантин был как всегда. Вроде при обозе, кажется рядом, но проявлял себя лишь в часы фехтовальных занятий. И то, по большей части Елена теперь спарринговала с Барнаком, а персональные занятия, несмотря на обещание того показать что-то новое, фактически прервались. Впрочем, ученица не роптала, молодой Гигехайм оказался очень сильным противником, бои с ним давали хорошую практику. У Елены вообще появились серьезные сомнения в том, что юноша готовился к поприщу кавалера. Для этого он был слишком плохим всадником и слишком хорошо владел оружием сугубо пешего боя. Возможно, молодой человек рассчитывал на карьеру профессионального участника турниров, живущего с наград за победы. Пешие поединки с недавних пор вошли в большую моду, призы там были, конечно, не чета конной «классике», но и порог вхождения существенно ниже.

В общем, такая версия кочевой жизни Елене даже понравилась. Затем случилась… наверное, следовало бы сказать «неприятность», хотя персонально для Елены это было скорее довольно таки нейтральное «событие». Началось оно с того, что явился разряженный паж в цветах графа Блохта и сообщил, что…

* * *

- … Властитель Сибуайенн, великий конге, король-тетрарх изволил принять решение, о коем письменно уведомил моего господина и почтенное собрание людей чести. Решение то гласит, что юный Артиго, как почетный гость, будет препровожден непосредственно в королевскую резиденцию на северном берегу, минуя городские стены. Смрад улиц, грязь, недостойные образы горожан, все это утомительно и даже оскорбительно для столь дорогого и почетного визитера. Благородное собрание избранных воинов поступит сходным образом. Прочие же должны отправиться в столицу, где могут предаться занятиям честным и достойным.

Гладко чешет, подумала Елена, играя уже привычную роль тени. Заучил слова наизусть или язык хорошо болтается сам по себе? Но, что интересно, ни слова о молебне и торжествах с народными гуляниями. Что там говорил на этот счет ночной визитер?.. Признак того, что сейчас жизнь Артиго выставят на аукцион, так вроде бы.

- Хм-м-м… - пробурчал Алонсо с видом человека, поставленного перед непростой дилеммой. Он яростно потер челюсть, словно разогревая ее для улучшения мыслительного процесса.

- Разумеется, вы всегда будете желанным гостем графа, - сообщил паж «Дон Кихоту», но так, чтобы один глаз косил и в сторону Гигехайма. - Мой господин сочтет добрым знаком с вашей стороны согласие присоединиться к нему и сопроводить юного Артиго в королевский дворец.

- Странно это и противно давним обычаям, - сумрачно заметил Кехана, скрестив руки и оперев подбородок на полусомкнутый кулак.

- Не мне судить Его Высочество, - вздохнул паж. - Наш сюзерен решает, мы же следуем его воле.

- То есть молодой человек выступает как личный гость Его Высочества, путешествующий инкогнито? - внезапно мэтр Ульпиан оживился и вклинился в беседу, будто читал мысли рыжеволосой. - И не более того? Тетрарх не намерен лично выехать навстречу во главе процессии, с развернутыми стягами и штандартами? Не пожелает достойно приветствовать близкого родственника императорского дома и высказать подобающие знаки уважения?

Паж скривился, как откусивший лимон, ему явно хотелось окоротить низкородного высочку, посмевшего вмешаться в разговор приличных людей, но юноша сделал вид, что юриста здесь просто нет, подчеркнуто уставившись на дворян.

- Понятно, - качнул головой Ульпиан, будто соглашаясь с чем-то не произнесенным вслух, и повторил тише, более задумчиво. - Понятно…

- Что мне передать моему господину? – настойчиво спросил паж.

- Это непростой вопрос, - сказал Алонсо, продолжая терзать короткую бороденку. - Я так понимаю, щедрая милость графа распространяется лишь на меня и сына благородной семьи Гигехайм?

- Истинно так.

- Но, помнится мне, Артиго сопровождали иные люди? – как бы невзначай уточнил Кехана.

Елена прислушалась внимательнее, кажется, разговор перешел непосредственно к Смешной армии.

- Они недостойны, - решительно приговорил паж, задрав нос, как гордый Буратино. - Лишь избранные званы для участия в церемонии встречи двух высокородных особ, Его Высочества и наследника рода…

Тут молодой павлин сообразил, что совершил ошибку, опасно подойдя к тому, чтобы тем или иным способом обозначить статус Артиго. Паж сделал вид, что закашлялся, прикрывая рот ладонью.

- В этом то и загвоздка, - тяжко вздохнул признанный знаток старинных обычаев и рыцарских добродетелей. - В иных обстоятельствах сие было бы разумно и правильно. Особам низкого происхождения в определенных обстоятельствах нет места среди людей благородных, чья кровь пропитана эссенцией прирожденной знатности.

Елена даже тяжело вздыхать не стала, лишь отметив про себя, что еще один вроде бы нормальный человек оказался козлом. До чего же это неприятная штука - сословное общество… В романтических книгах все выглядело куда приличнее.

- Однако упомянутые особы сопровождали наследника знатной фамилии в тяжких странствиях, - продолжил рассуждения вслух Алонсо. - Они честно, в меру возможностей исполняли долг вассалов и слуг, притом, не будучи связаны присягой, словом или хотя бы договором, исключительно в силу добрых намерений. Таковые действия в высшей степени похвальны и добродетельны. Не отметить их, не включить в свиту указанного наследника было бы… странно.

- Эти скромные заслуги не останутся без награды, - попробовал отбрехаться паж, чувствуя, что разговор уходит в опасном направлении. – Означенным… персонам уже определен постой в хорошем доме известной фамилии.

- И, тем не менее, - гнул свое пожилой рыцарь. - Их наградят как слуг низшего ранга, которым выносят миску похлебки с черного хода. Я нахожу это неправильным. Подлые люди должны знать свое место, но и добродетельные поступки следует вознаграждать надлежащим образом.

И вот так у них все, подумала Елена. Кто скажет, кем считать Алонсо после этого? Чванливым скотом или достойным человеком с принципами? Точнее: как распределить пропорции того и другого в одной душе?

- Так что я должен передать господину? - растерянно вопросил паж.

- Сообщи любезному графу, что я счел бы за великую честь сопроводить его в представлении молодого господина тетрарху, облегченному славой и достоинствами. Но… - кавалер задумался на мгновение. - Боюсь, старые раны и плохо сросшиеся кости не позволят мне поспешить, чтобы догнать графа и карету Артиго. Заставлять же себя ждать - противно моим правилам и было бы неуместно. Так что пусть все идет своим чередом.

- Мой господин будет… - паж опять скривился в гримасе. - Он не испытает по этому поводу радости… или признательности.

- Это право твоего господина, - с обманчивой вежливостью ответил рыцарь, в его тоне и на лице явственно читалось пояснение, куда Блохт может поместить свое отсутствие признательности.

- Я перескажу ваши слова в точности, - поклонился недовольный паж.

- Так и сделай, - милостиво одобрил Кехана.

* * *

Это случилось вчера, и Елена сочла, что так, пожалуй, будет лучше всего. Женщина не испытывала по большому счету никакого желания светиться в разборках аристократов и прочих играх королей. Ее вполне устраивала возможность приехать с хорошей компанией в большой город и посмотреть, какую пользу можно будет из этого всего извлечь. Было жаль Раньяна, однако… ничего более значимого, чем просто жалость Елена в душе не сыскала, хотя честно постаралась. Бретер помогал ей, она помогала бретеру, обе стороны извлекли пользу, сделка вышла справедливой. К тому же, судя по всему, Артиго на какое-то (вероятно долгое) время окажется в безопасности, под присмотром королевской братвы. Наверное, ура.

Женщина даже опасалась, не решит ли Пантин вмешаться в мирские дела, помогая ученику, пусть и бывшему. Тогда пришлось бы выбирать – спокойствие или наставник, и Елена категорически не была уверена в том, чью сторону возьмет. Но фехтмейстера, кажется, судьба Раньяна и его сына волновала еще меньше, чем рыжеволосую лекарку-писца. Или он последовательно реализовывал свою философию невмешательства.

В общем, если подытожить, Елена решила, что, кажется, мироздание, долго показывавшее женщине голый и неприглядный тыл, милостиво развернулось иной стороной. В сущности, из настоящих забот оставалась лишь красноглазая ведьма, но черная тварь явно была проблемой не сиюминутной, и вряд ли стоило ждать ее появления в ближайшем будущем.

Все это Елена разносторонне и тщательно обдумала минувшим днем, а сегодня путь в столицу – долгий и бестолковый – обещал закончиться.

Заметив несколько персон, похожих на студентов, как их рисовали в энциклопедиях средневековой жизни, Елена спросила у юриста: а есть ли в Пайт-Сокхайлхейе университет? Она точно помнила, что средневековье и Ренессанс были немыслимы без академического образования и бурной университетской жизни. Логично предположить, что и здесь имелся хотя бы аналог.

- Был университет, - исчерпывающе отозвался Ульпиан, вынырнув из летаргической отстраненности. - Но ушел.

Видя, что собеседница ничего не поняла, мэтр добавил:

- Студенты по осени устроили большой дебош на весь город, ну, как обычно, в день последнего колоса. Дело житейское, студиозы гуляют, бьют горожан, портят имущество и дев…

Глоссатор запнулся и продолжил после короткой смущенной паузы.

- Только в этот раз король самолично приказал удвоить традиционный штраф в пользу города, но внести его в королевскую казну. Да еще казнить пятерых главных зачинщиков через утопление или повешение. Но университет сослался на особую подсудность. Его адвокаты заявили, что взыскания за непотребное поведение, равно как и традиция самого поведения имеют столь давнюю историю, что сравнялись с обычаями. А, следовательно, менять их в данных обстоятельствах могут лишь император и архонт-полемарх, сиречь верховоды светский и духовный.

В голосе правоведа зазвучала искренняя гордость за коллег по профессии.

- Король же университету не указ, ведь со времен Старой Империи дело науки и знаний – дело императорское. Так слово за слово, обменялись грамотами, а когда тетрарх пригрозил устроить арестации, ученый люд со всеми студиозами за один день и одну ночь снялись да и ушли на север.

- Вот это дела! - поразилась Елена. - Это как же, одни сутки - и нет университета?

- Молодежь, - мэтр дернул плечами под широкой и плотной мантией. - Легка на подъем. Студенту собраться - подпоясаться да кинжал к поясу привесить.

- Но как же учебники? - Елена понимала, что, должно быть, ее вопросы звучат глупо и все-таки не могла удержаться от любопытства.

- Хороший студент продает учебники в первый месяц и спускает серебро, как мочу в горшок, на вино и девиц, - объяснил мэтр, причем без тени осуждения. – Затем пишет жалостливые письма родным и покровителям, рассказывая как все дорого и прося еще денег. Таков закон вещей и постижения наук.

- А плохой студент?

- В первую неделю.

- А… - Елена решила вернуться к прежней теме и замялась, подыскивая нужное слово. - Наставники, учителя? Они тоже легки на подъем были?

Глоссатор ощутимо помрачнел и ответил афоризмом, который примерно соответствовал русскому «...и не так раскорячишься!», затем показал всем своим видом, что продолжение разговора на эту тему неприятно и несвоевременно. Елена поняла намек и задумалась. Надо полагать, король достал университетское сообщество до печенок, так что преподавательский состав предпочел оперативное бегство. Жаль, не доведется посмотреть на ойкуменское высшее образование, было бы интересно. Услышанное легло еще одним кирпичиком в складывающееся представление о королевской столице и самом короле-губернаторе.

Пока женщина думала, в затихнувший, было, разговор вступил Барнак Гигехайм, который внезапно спросил: куда же, собственно, отправился университет?

- Говорили, в Малэрсид, - без особой охоты, но все же ответил мэтр.

Елена опять навострила уши, тут к беседе подключился Алонсо, и путники некоторое время обменивались новостями «герцогства запада», как обычно называли владение Вартенслебенов, подразумевая, что это крайняя западная часть континента.

Из общего разговора Елена поняла, что Флесса таки добилась своего, утвердившись настоящей вице-герцогиней - еще не матриарх, но уже официально признанный наследник. Утвердилась круто и жестко, за считанные месяцы поставив себя должным образом. Кроме того, Флесса перестала платить императорские и королевские подати в казну, сославшись на необходимость провести ревизию запутанной бухгалтерии. Это была давняя проблема Малэрсида - самое маленькое герцогство Ойкумены (которое и герцогством то стало, в сущности, по недоразумению и большой взятке) располагалось на стыке двух королевств, так что вопрос - кто же должен с него получать? - висел нерешенным уже не первое столетие, качаясь, будто чаши пустых весов.

В довершение всего четкая и дерзкая дочь Вартенслебен отправила несколько рейдовых команд, которые совершенно беспредельно, огнем и мечом прошлись через окрестные территории, вынуждая хозяев пересмотреть свои вассальные клятвы или вообще продать землю по справедливой и честной цене. Пострадавшие могли только скрежетать зубами в бессильной злобе и рассылать жалобы по судам да королевским канцеляриям, ведь на страже владения крепко стоял сын герцога, которого уже начинали звать одним из лучших воевод западной части мира.

Ульпиан, кажется, полагал, что место женщины где-то у печи, однако, как честный профессионал со сдержанным восхищением одобрял административные таланты Флессы. По его словам вице-герцогиня под прикрытием шума и скандала, вызванного частной войной, сотворила быструю и жесткую реформу, полностью реорганизовав портовые и налоговые дела герцогства. Существенно подняла ставки и проценты, но ввела простые, общие для всех правила, а также упразднила множество мелких, однако неприятных поборов наподобие «мостовых», «колесных», «колодезных» и тому подобное. Запретила вассалам герцогства обирать купцов, взамен повысив им так называемые «дружественные выплаты» и традиционные подарки. А еще объявила покровительство ярмаркам и новый, едва ли не круглогодичный режим их работы, от весеннего равноденствия до зимнего солнцестояния, так, что семь ярмарочных предприятий должны были происходить друг за другом, да еще и в разных городах, оживляя не только лишь столицу герцогства, но и все владение.

Алонсо Кехану финансовые и торговые дела интересовали чисто символически, а сама концепция женщины, что правит доменом в обход старшего брата - оскорбляла до глубины души. Однако рыцарь, в свою очередь, высоко оценил грабительские походы, которые провели новые приближенные вице-герцогини. Как большой знаток традиций и поклонник «старины» Кехана порицал кадровый выбор Флессы Вартенслебен, ставившей во главе воинских отрядов разную худородную шваль вроде Якопо Весельчака или Мурье Хромоногого. Однако (тоже сквозь зубы) признавал, что шваль приносит госпоже победы, а это для воина главное.

Ульпиан тактично заметил, что почтенный собеседник упускает из виду немаловажный нюанс. В случае критических проблем Вартенслебены всегда могут свалить большую часть вины на военных исполнителей. Дескать, это они устроили полный беспредел, бардак и жестокость в силу неисправимых и врожденных пороков людей низкого происхождения. Откупаться золотом и головами разных якопов и мурьев всяко проще, чем решать вопрос ответственности благородного Кая. Алонсо подумал и неожиданно согласился.

В целом и юрист, и кавалер сходились в том, что на крайнем западе Ойкумены загорается новая звезда блестящего правления и владения. Но с оговоркой, что следующий год у вице-герцогини обещает выдаться невероятно сложным и может прихлопнуть все ее достижения. Ибо реформы реформами, но Флессе предстоит выстоять перед неурожаем, гневом императора и сразу двух королей (притом не факт, что могущественный отец при Дворе сможет защитить наследницу), но главное - обозленными соседями, которые вполне могут ответить на отъявленный грабеж торговой блокадой и похоронить проект богатых ярмарок.

Пока старшее поколение обменивалось новостями и суждениями, у Елены создалось впечатление, что глоссатор и рыцарь катают в головах одну и ту же мысль, как речной поток гальку - не попроситься ли под высокое покровительство? Женщина женщиной, но титул и положение стоят выше пола, так что служить вице-герцогине, да еще умной и удачливой - не зазорно. Особенно в тяжкую пору, когда услуги и верность ценятся высоко и стоят особенно дорого.

Елена слушала, мотала на ус и сдержанно, тихонько радовалась за бывшую подругу. Отношение к благородной любовнице оставалось противоречивым, неоднозначным, да и от слухов о том, как Флесса устанавливала свою власть и терроризировала соседей, волосы приподнимали шапку. Однако… Елена помнила, что, несмотря на все самодурство и жестокость, Флесса была одним из немногих людей, которые отнеслись к девушке с Земли по-доброму. И, сложись все чуть по-иному, сейчас Люнна - фрейлина и ловари - непосредственно участвовала бы в свирепых разборках за власть и землю. На вполне определенной стороне.

Мысли то и дело возвращались к образу синеглазой брюнетки, которая ненавидела платья, предпочитала в одежде мужской костюм с высокими сапогами и воротниками, а в постели... Елена попробовала подышать медленно и размеренно - не помогло, во многом из-за лошади. Женщина не привыкла к верховой езде, так что легкая и непрерывная тряска в седле сбивала концентрацию, мешала сосредоточиться. Как по заказу небольшую процессию обогнала группа дам в сопровождении пары скучных сержантов, судя по всему - личный «гарем» одного или нескольких дворян, весело прожигающий жизнь, пока патрон (или патроны) заняты настоящими мужскими делами.

Наконец-то Елена увидела вблизи, да еще на нескольких моделях сразу, как выглядит специальное «женское» седло и посадка на коне в роскошном платье. Раньше казалось, что хитрость лишь в гибкой пояснице, так, чтобы иметь возможность опустить ноги в одну сторону и управлять животным, развернувшись буквально под углом в девяносто градусов. Теперь Елена отметила, что дамское седло имеет самобытную конструкцию, оно скошено вбок и снабжено двумя «рогами» для бедер, так что посадка надежная и теоретически позволяет даже верховые прыжки. Оставалось лишь гадать, сколько надо было тренироваться, чтобы достичь такого непринужденного - внешне! - изящества, кое демонстрировали всадницы. Сама Елена, трясясь в куда более простом и удобном седле, чувствовала себя мешком картошки… точнее брюквы, с поправкой на местный колорит.

Наиболее яркая из наездниц - очень красивая блондинка, разодетая сплошь в красное и малиновое, со щегольским беретиком на голове, улыбнулась компании, а затем под смех товарок послала воздушный поцелуй куда-то в направлении Барнака. При этом блондинка непостижимым образом ухитрилась вложить в улыбку термоядерный заряд фривольности, однако не перейти границу, за которой начинается пошлая вульгарность. Гигехайм вздрогнул и покраснел, как раскаленный брусок металла в темноте кузницы - судя по всему, бойцовские навыки молодого человека существенно обгоняли и превосходили опыт в любовных делах. Елена, ехавшая рядом с юным рыцарем, склонила голову, чувствуя, как тепло разливается по лицу и шее, отдаваясь угольным жаром в кончиках ушей. Захотелось сорвать шаперон и заодно порвать тесемки на вороте рубашки, чтобы вдохнуть освежающе холодного воздуха.

Самым правильным в такой ситуации было бы сделать вид, что ничего не произошло, тем более - со стороны улыбка и поцелуй казались посланными сугубо Гигехайму. Но после мгновенного колебания Елена решила, что изображать неведение глупо и недостойно, так что женщина, подняв голову, вернула улыбку блондинке. Надеясь, впрочем, что этого никто не заметит. Разумеется, надежда оказалась напрасной. Дамы, как по команде, рассмеялись опять и поскакали дальше. Красотка на прощание обернулась, что при ее посадке и непринужденной пластике выглядело акробатикой высочайшего класса, и подарила Елене взгляд, который можно было истолковать… по-разному.

Лекарка-писец снова опустила подбородок, пряча лицо, сравнявшееся алым цветом с барнаковской физиономией. Елене казалось, что на нее теперь исподтишка глазеют абсолютно все кругом, а в голове с удивительной яркостью зароились воспоминания о том, как на рассвете, после «лунного танца» женщина проснулась. Проснулась и долго не могла понять, отчего лежит на хорошей кровати в богато обставленном шатре, левое плечо отдавливает что-то теплое и сопящее… А перед глазами вызывающе свисает с поперечной балки размотанная лента местных «трусов» из тончайшего батиста, да еще с кружевами, и плюс к ней гербовая повязка на руку, которую она, то есть Елена, уже видела на руке дамы в сопровождении служанки и домашнего поросенка. При этом из головы напрочь вылетело все, что случилось между завершением лунного испытания и настоящей минутой. Осталось лишь комплексное ощущение тянущей все тело, но благотворной усталости, а также какая-то общая аура «властная госпожа пребывает в некотором похмелье», скорее приятная, нежели наоборот.

Да, интересное тогда выдалось утро…

Елена шмыгнула носом и закашлялась, надеясь, что общую пунцовость припишут напряжению от прочистки горла. Судя по косому взгляду Ульпиана и добродушной ухмылке меж пышных бакенбард, старого правоведа обмануть не удалось. Елена посмотрела в другую сторону и поняла, что с Алонсо фокус тоже не удался. А еще она вдруг поняла, что у рыцаря, кажется, проблемы с зубами и уже начала формироваться «стариковская челюсть». Надо полагать, отсюда столько внимания жиденькой бородке (скрыть уплощающуюся нижнюю челюсть), а также манера говорить медленно и отчетливо (маскировка проблем с дикцией).

Солнце перевалило за полдень, славный город Пайт-Сокхайлхей вот-вот должен был явить себя путникам. Окружающий пейзаж становился все менее сельским, превращаясь в настоящий пригород, кипящий жизнью. Глядя на все это Елена припомнила, что население королевской столицы насчитывало – если перевести «очаги» в людей - более пятидесяти тысяч голов. В десять раз меньше Мильвесса, однако, не стоило забывать, что на материке город в пять-шесть тысяч жителей уже считался очень крупным, так что Пайт - настоящий мегаполис, один из пяти крупнейших городов мира.

Сытые и отдохнувшие лошади ступали бодро, и компания обогнала группу мужиков, по виду артельщиков, что идут на зимний промысел пока «спит» зимне-весенняя пашня. Елене мужики показались знакомыми, сделав мысленное усилие, женщина их вспомнила – точно, те самые «пряничники», которые шли через город кирпичников и горшечников. Вот, что значит идти пешими, но без задержек и в хорошем темпе.

Артельщики распевали скабрезную и веселую песню, отбивая ритм посохами, а также ложками-кастаньетами, наиболее простым и дешевым музыкальным инструментом. Настроение у мужиков явно было крайне оптимистичным.

Только сейчас Елена обратила внимание, что в пригородной застройке действительно идет оживленная торговля пряниками, надо полагать, отсюда проистекал энтузиазм артельщиков. Только выглядел процесс как-то странно. Пряники (кстати, на вид очень дешевые и неряшливо сделанные) покупались несоразмерно дорого, за полновесное, необрезанное серебро - настоящие монеты, в крайнем случае, половинки. Но, что самое удивительное - никто их не ел. Покупатели торопливо забирали черствые, захватанные множеством грязных пальцев комки, затем утаскивали куда-то в подворотни или приземистые избы, явно питейные. Один раз Елена заметила, как странный любитель сладкого обменял пряник на оловянную чарку, в которой плескалась отнюдь не вода. Все это было загадочно, однако женщина решила выяснить подноготную непонятной торговли позже, в более подходящий момент.

Пока Елена гадала, в чем смысл обмена пряников на водку, артельщики зацепились языками с пожилой нищенкой, сидевшей на обочине. Тетка выглядела как человек, хорошо и давно знающий, что такое настоящая бедность. При взгляде на нее Елена вспомнила советский фильм про мамашу Кураж, которую однажды по недосмотру Деда глянула одним глазом (за это потом самый старый и самый молодой члены семейства получили крепкий нагоняй). Тетка бросила артельщикам злое словцо насчет того, что раз не последовали они заповедям Пантократора о милости к падшим, то не будет жадинам в городе удачи, расколют они свои печати да вернутся по деревням лишь соленый камень лизнув. Надо полагать, так выглядела местная версия оборота «не солоно хлебавши». Мужики собрались, было, побить нищенку, а Елена провела рукой по кошелю, вспоминая, какие там деньги, найдется ли монетка не слишком большая, но и не самая скверная. Больно уж тоскливо и жалко выглядела несчастная у обочины, скорчившаяся на драной тряпке вместо половичка или войлока. Но староста пряничной артели удержал горячих спутников и пообещал напустить на ведьму церковников, чтобы та больше темным сглазом не промышляла. Тетка же, проводив артель недобрым взглядом, подняла к небу искривленную возрастом и артритом руку с поломанными ногтями черного цвета, словно когти у настоящей ведьмы и прокаркала в спины мужикам:

- Ступайте, ступайте, путнички перехожие, сытые да счастливые! Руки у вас крепкие, ножи острые, топоры крепкие, сами себе мастера на загляденье!

Артельщики начали переглядываться, потому что дифирамб старухи как-то не вязался с выданным ранее проклятием. А нищенка закашлялась и договорила, причем из-за кашля ее голос звучал, как перхающее завывание из самых глубин ада:

- Да только где ж вы муки возьмете для сладкого дела своего, а, мастера пригоженькие да удаленькие?! На чем денежку зашибете, с какого профиту гостинцев для женок и деток закупите?

Кашель окончательно сожрал ее невнятные слова, тетка захрипела, и Елена оторопело сообразила, что нищенка смеется, жутко, страшно, как туберкулезник при смерти. Намерение дать денежку развеялось будто дым. Веселье артельщиков обрезало, как ножом. Мужики враз посмурнели, затопали дальше, не оглядываясь, в молчании, сутулясь, как люди, навьюченные тяжкой ношей.

Безумно смеющаяся карга осталась далеко за лошадиным хвостом, а Елена все еще чувствовала себя неуютно, морозко. Что-то жуткое, могильное было в рядовой, казалось бы, сценке. А тем временем долгий путь близился к завершению.

Глава 9

Глава 9

В следующие полчаса или около того мэтр Ульпиан энергично и вдохновенно читал компании лекцию относительно новейшей истории королевской столицы. Правовед, судя по всему, на что-то решился, окончательно и бесповоротно, к нему вернулись бодрость, сосредоточенность, а также склонность к высокоумным речам. Всем было интересно, куда занесла нелегкая и чего следует ждать в будущем, так что мэтр нашел благодарных и внимательных слушателей, а Елена опять с тревогой подумала, а не меняет ли она серо-черное на черно-серое? Лекарка, разумеется, знала, что дела в Пайт-Сокхайлхейе давно уже «горячи» и вообще там все непросто. Однако после жизни в Мильвессе ей казалось, что удивляться больше нечему. Ну не может же региональная столица быть опаснее и жестче центра мира с полумиллионным населением, не так ли?

Оказалось, еще как может.

Если верить пространному описанию Ульпиана, город Пайт-Сокхайлхей был построен очень давно и практически стерт с лица земли после Катаклизма. Но экономическую географию не обманешь - если имеется некое место, удобное для транзита и торговли, то хоть солью засыпь, все равно там самозаведутся склады и бараки, а затем и стены поднимутся. Чему, кстати, был наглядным примером не раз упомянутый Малэрсид, катастрофически обделенный природой, но имеющий удобную гавань, что перевешивало любые недостатки. Поэтому разрушенный город восстал из праха за считанные десятилетия, хотя и отстраивался практически на груде щебня.

Новый Пайт без малого столетие принадлежал королевской семье как личное владение. Денег через поселение шло много, также восстановилось несколько уникальных промыслов, например добыча глубоководных речных моллюсков - сырья для краски, дороже которой был лишь «императорский пурпур». Город богател и потихоньку, шаг за шагом, в нем сформировалась коммуна с бюргерами, партиями, цехами, старейшинами, администрациями-юдикатами, а также избираемыми управителями-деканами, которые рулили городскими делами через Большой Совет. Еще спустя век Пайт обогатился настолько, что начал понемногу выкупаться из королевского владения. Насколько поняла Елена, процесс был общемировой, начался давным-давно и длился по сию пору. Общая схема везде была единой: депутация лучших людей города посещает феодала и вежливо предлагает продать городу как самостоятельному субъекту некую привилегию (или наоборот, освободить от какой-либо обязанности). За единоразовую выплату. Но очень дорого. Феодал гневается, прогоняет наглецов… а затем начинает мучительно думать и сомневаться. С одной стороны здравый смысл подсказывает, что стабильный доход – это хорошо, это надежно. С другой – войны, долги, подарки, представительские мероприятия, безумно дорогой ремонт крепостей и замков, приданое, взятки, суды, опять взятки… казна, разумеется, как обычно пуста. Долги, долги, долги… Так, шаг за шагом стороны переходили к торгу, если не в этом поколении, так в следующем, коммуны могли позволить себе роскошь ожидания. Все это, безусловно, сопровождалось эксцессами, обманом, взаимными интригами, убийствами частными и массовыми, разорванными соглашениями, предательствами эт цетера, эт цетера. Но в главном события шли по достаточно прямому и предопределенному руслу.

Таким образом, как множество иных больших и малых городов, Пайт шажок за шажком, договор за договором из сугубо частного владения королевской семьи превратился в самоуправляемую территорию. Она, как и прежде, считалась губернской столицей, однако платила Сибуайеннам лишь налог на соль, традиционную «двадцатину», а также аренду по фиксированной ставке на типичный для Партидов срок в 222 года. Кстати, земля в столице считалась самой дорогой в Ойкумене, а дома – самыми высокими, потому что отцы города сплоховали, допустив непростительную оговорку насчет того, что ставка распространяется лишь на участок в пределах изначально заложенных городских стен.

Казалось, Пайт ждало роскошное будущее – с поправкой на войны кварталов, фантастическую преступность, ужасающую нищету пролетариев и традицию разрешать споры хозяйствующих субъектов через найм шаек по тридцать-сорок морд, которые шлялись средь бела дня в кольчугах и шлемах, устраивая побоища прямо на улице. В общем, все как положено в эпоху затяжного перехода от феодализма и цехов к мануфактурному производству и буржуазным преобразованиям. Но… около пяти лет назад хорошо смазанное колесо прогресса заскрипело и повернулось в обратном направлении. Далее Ульпиан особо в подробности не вдавался, старательно избегал негативных коннотаций и явно держал в уме вероятность доноса. Юрист лишь общими мазками описал путь регресса, но суть вопроса была ясна, во всяком случае, для Елены.

В Пайте один из самых сложных и запутанных конфликтов – фактически полноценная вендетта - крутился меж двух графских семейств. В одном углу ринга выступала супружеская пара стареньких, но бодрых Эйме-Дорбо - густая кровь, древняя фамилия, почтенные методы заработка. С другой стороны оказалась вдова Карнавон - типичная парвеню, начинавшая то ли в контрабандистах, то ли в трактирных девках, потерявшая глаз, когда ее второго мужа убивали подмастерья красильщиков в красный и пурпурный цвета. Все бы шло своим чередом, но король стал потихоньку докидывать в этот костер поленья, исподволь раздувая пламя общегородской войны. План был надежен как староимперская канализация: руками аристократов низвести городские вольности, дождаться, пока графы взаимно друг друга ослабят и кто-нибудь, наконец, падет – все равно, кто. Затем выступить миротворцем и завернуть на себя «финансовые потоки» хотя бы фактически, если уж не получится денонсировать старые грамоты. Профит!

На практике же королевская семья перехитрила сама себя. Дорбо и Карнавон оказались слишком умны и жестоки, они, как два хороших боксера, не измордовали друг друга до полной инвалидности, а натренировали, подняв класс и мастерство, фактически разделив между собой Пайт и все его доходные промыслы. Буквально по Шекспиру или Дюма: Капулетти против Монтекки, мушкетеры против гвардейцев кардинала, только фамилии другие и никакой романтики, сплошное насилие и бесчинства.

Таким образом, городское самоуправление и вольности, сохранившись формально, на деле превратились в пустую, выеденную шкурку, под которой грызутся жадные паразиты. Золото и серебро, вместо того, чтобы заполнять королевскую казну, расходовались на частную войну графьев, чьи дружины, закаленные в непрерывных стычках, уже считались лучшими в королевстве. Ну, может быть похуже горской гвардии, охранявшей лично тетрарха, но лишь самую малость. А слова «Пайт-Сокхайлхей» и «ультранасилие» стали синонимами. Такие дела.

Алонсо выслушал с большим интересом. Будучи классическим «дворянином меча» Кехана воспринимал обстановку в Пайте не ущербным и жестоким бардаком, а наоборот, как приведение неправильного к норме, суровое, однако необходимое. Купечество должно знать свое место и зарабатывать деньги, благородное сословие управляет и сражается, король – глава всему. Город с вольностями, где правит непонятно кто, это болезнь, которую надо лечить, в том числе и выкорчевыванием, если сорняк далеко пустил ядовитые корни. При этом Алонсо прямо называл вещи своими именами, то есть жадность - жадностью, а глупость – глупостью. Собственно его прямые и нелицеприятные комментарии в значительной мере прояснили для Елены подноготную событий.

Насильнику, похоже, не было вообще никакого дела до суетных занятий коммуны и дворянства, но искупитель живо интересовался Храмом и, кажется, хотел навестить его при первой же оказии. Марьядек из всей истории вынес лишь то, что муж с храбрым сердцем и кинжалом у пояса всегда найдет здесь работу, его это вполне устраивало, и горец сиял, как монета свеженькой чеканки. Гаваля эпос тоже скорее вдохновил, чем наоборот, потому что где ближе смерть, там люди спешат жить и развлекаться, их кошельки развязываются чаще и раскрываются шире. О рисках же следовало заботиться Гамилле за свою половину от менестрельских доходов. А вот арбалетчица… Поймав случайный взгляд «госпожи стрел» Елена увидела в нем отражение собственных раздумий насчет несвоевременности новых приключений.

В общем близкий уже город ныне представлялся местом довольно-таки неприятным и был куда опаснее, чем Елена думала изначально. Завершение исторического экскурса почти совпало с появлением вдали башенных шпилей. Пайт-Сокхайлхей, наконец, продемонстрировал себя, и первое впечатление оказалось глубоко разочаровывающим. По совокупности рассказов, слухов и, в конце концов, повести мэтра, Елена поневоле ждала увидеть что-нибудь мрачное, величественное, со зловещей аурой крепости зла. Но вместо Барад-дура с орками впереди расстилалась какая-то деревня. Огромная, не отнять, но все же… деревня зла.

Как правило, большие города стремились сохранять предполье перед стенами, отодвигать внешние постройки хотя бы на длину выстрела из лука. И ограничивать в высоте, чтобы окрестные дома нельзя было использовать в качестве осадных башен. Однако Пайт не штурмовали много лет, а земля здесь поражала дороговизной, поэтому дома, домишки, избы, бараки, сараи всех степеней дряхлости начинались буквально от внешней стены и распространялись дальше, как серо-черно-бурая плесень. Казалось, все здесь либо стремилось зацепиться за квадратный сантиметр свободной земли, как сорняк, либо тянулось вверх, хватаясь жадными когтями за уже выросшее. Любая постройка, на которую падал взгляд, спешила рассказать повесть о трудной и долгой судьбе с архитектурными коллизиями. Вот стоит некогда хороший домик на прочном фундаменте - он достраивался, перестраивался, затем половина растаскивалась на камень и заменялась прессованным навозом с соломой; сверху вырастал еще один этаж, уже деревянный, затем еще, поверх лепились голубятни, курятники, а также короба для рассады. Со второго-третьего этажей на соседние постройки перекидывались мостки с веревками. Затем вся надстройка кособочилась и частично рушилась, что-то ремонтировалось и растаскивалось на стройматериал, а что-то служило и дальше, как архитектурный зомби. Причем все это еще и утопало в мусоре. Разделенные пузатыми башнями крепостные стены, вроде бы высокие и солидные сами по себе, казались несерьезными, они будто вырастали из сортирных трущоб. Да и смысл их, в общем, терялся. Здесь наверняка давным-давно прокопали сотни лазов и нор, а с крыш можно было залезать на стены даже без веревок.

Гамилла – обычно сдержанная и строгая в речах – посмотрев на это, изрекла фразу, которая в очень примерном переводе звучала как «говно, пиздец и хлев». Елена промолчала, но в душе полностью согласилась. И чем дальше, тем больше склонялась к тому, что есть резон в желании короля отправить Артиго сразу же в свою резиденцию, минуя Пайт. Привечать особу императорской крови на столь убогом фоне было… неправильно.

Что ж, понадеемся, что внутри это все выглядит приличнее… Хотелось бы.

В разгар осмысления процессию нагнали Раньян с Грималем, которых сопровождал уже знакомый паж графа Блохта. Следовало отдать бретеру должное, он честно пытался держать хорошую мину и даже криво улыбался, однако было ясно, что «мушкетера» в королевскую резиденцию не позвали. То есть Артиго теперь один - совсем, окончательно один. Елена вздохнула, подумав, что вроде бы жаль мальчишку, а если подумать - наверное, прав был мэтр в ночной беседе с анонимом. Из трех вариантов судьбы мальчика одна, судя по всему, отвалилась, и королевский бунт ради защиты прав настоящего императора не состоится. Значит, пойдет яростная торговля, где победит богатейший, а это, без вариантов, Сальтолучард, которому Артиго необходим, чтобы кинуть вызов... как же его… да, Оттовио, новому повелителю Ойкумены. Так что мальчик с большой вероятностью выживет, снова будет вести роскошную жизнь, без которой ужасно тосковал.

Забавно… есть в этом буквально космических масштабов ирония. Раньян потерял все ради того, чтобы спасти сына от происков Сальтолучарда и не было в мире людей, более жаждущих смерти мальчика, нежели островные владетели. Однако минуло всего ничего – и тот же Сальтолучард кровно заинтересован в том, чтобы ни один волосок не упал с головы Артиго. Прямо игра престолов какая-то.

«Но это уже не мое дело. Не мое…» - повторяла себе женщина в очередной и наверняка не последний раз.

До городских ворот оставалось с полкилометра, может и поменьше, а дорога, ведущая к ним, уже казалась просекой в грязном лабиринте. Жизнь вокруг напоминала суету муравьев или термитов - вроде все по отдельности понятно и осмысленно, а в совокупности похоже на загадочную жизнь пришельцев, которые занимают своими нечеловеческими делами. На проезжих обращали внимание, скрытно и в то же время сосредоточенно, неприятно, как у грызуна, мимо которого несут зерно. Ловя на себе бросаемые исподтишка взгляды, какие-то липкие, грязные, как обсосанные гнойными губами леденцы, Елена поправила кошель, сдвинула его на середину живота. На всякий случай проверила, как ходит в ножнах клинок.

Впрочем, следовало отметить, что, несмотря на тесноту и суету, никто не пытался дербанить повозки с телегами, резать кошельки, а также заниматься прочими непотребствами, хотя обстановка более чем располагала ко всевозможным проявлениям криминального промысла. Апеллируя к опыту общения с якудзами Мильвесса, Елена решила, что это признак высокой культуры и организации преступного мира. Внешнее кольцо не отпугивает добычу, здесь ее только считают, оценивают и сообщают, кому следует, а дальше уже работает другой эшелон. Интересно, как сообщат местной братве о новоприбывших и о рыжеволосой фемине в частности? От этой мысли тоже было неуютно – а ведь черт его знает, кому и что доносят «покровители честной торговли»?

Желание снова оказаться в городе, пройтись по улицам и вообще пожить культурно вдруг на глазах обретало неприятную и даже опасную грань. Елена сгорбилась в седле, натянула капюшон, пряча лицо. Именно сейчас, на пороге новых событий и поворотов, она по-настоящему, всерьез задумалась над тем, что упражняться с мечом и риторикой - конечно здорово, однако пора и развивать мозги. Думать, как сказали бы парни того же Бадаса, «на две миски вперед».

Вот и здоровенные ворота, уместившиеся меж двух высоких башен сразу под тремя флагами, вытянутыми по вертикали. Один располагался ниже всех, изображал красного петуха на белом фоне, надо полагать, это герб собственно Пайта. Остальные были оформлены как именные, дворянские, очевидно, те самые Карнавон и Эйме-Дорбо.

Да, при ближайшем рассмотрении стало еще более очевидно, что столичный град не опасается ни осад, ни штурмов. Ворота оказались добротные, прочные, на хороших петлях, однако сугубо полицейские, без железных полос, цепей, пазов для заклинивания и прочих атрибутов. Здесь можно было перекрыть движение, остановить военный отряд, лишенный осадной техники, но любой таран, даже в виде увесистого бревна, снес бы преграду самое большее за полчаса. Елена видела калитки дворянских домов, выглядевшие более внушительно. И никакого рва. Точнее, судя по отдельным следам, ров здесь когда-то имелся, но давно исчез, погребенный многолетними наслоениями мусора, грязи и прочих культурных слоев.

Перед воротами располагался вынесенный за стены города сторожевой и таможенный пункт - обширная площадка в виде неровного круга или кривого многоугольника, выложенного кирпичом. Здесь же торчала пара каменных плит под козырьками для защиты от дождя – что-то вроде доски объявлений. Гладкая поверхность камня скрывалась под наслоениями бумаг, грамот и всевозможных писулек. Их внимательно читали, пересказывали содержание неграмотным, никто не пытался стащить халявную и дорогую бумагу. Рядом, забравшись на сооружение вроде кирпичной колонны высотой по грудь, орал что-то неразборчивое глашатай. Он походил на слугу из хорошего дома, возможно даже не купца какого-нибудь, а человека благородного, с положением. Кричала уже сорвал голос и теперь скорее неразборчиво сипел, нежели вещал, однако по-прежнему старался от всей души.

Компания миновала площадку без досмотра и каких-либо эксцессов, Стражники - типичные, то есть в меру задерганные, снаряженные по остаточному принципу - лишь посмотрели на пажа в цветах Блохта и проводили всю группу взглядами, полными затаенной неприязни. Глашатай, тем временем, глотнул из бурдюка, стал орать более громко и разборчиво. Он объявлял грядущие торжества и свадьбу некоего Хагторпа цин Бонифазо, кавалера и лучника графского тела, с некой Дженевер цин Пулли, дочерью своего отца, кавалера и фрельса. Обещались раздача милостыни, бросание в народ хлебов и мяса, а также угощение вином.

Стены оказались толстыми, проезд в город напоминал короткий, но мрачный тоннель. Над головами чернели балки надвратных галерей, предназначенных для обстрела, закидыванию камнями, а также обливания всякой дрянью тех, кому удалось прорваться за ворота. Подковы глухо звенели по камням.

Когда всадники углубились в тень, Елена задумалась и вдруг ее как током ударило. Женщина попробовала тормознуть лошадь, не справилась, так что флегматичное животное лишь дернуло ушами и негромко заржало, топая дальше с размеренностью заводной игрушки. Елена крутанулась в седле, махнула рукой, стараясь привлечь внимание Марьядека. Тот заметил, хлопнул по крупу своего коня, подгоняя вперед. Хоть мужчина и был горцем, которые заслуженно считались худшими в Ойкумене наездниками, с конем он управлялся куда ловчее лекарки.

- Чего? - без особого пиетета и вступление поинтересовался Марьядек, поравнявшись с Еленой.

- Тот фрельс, - тоже не стала тратить время женщина. - У которого ты со стрелой в ноге лежал.

- Ну?

- Как его звали?

Марьядек скорчил неприязненную физиономию, всем видом демонстрируя, что вопрос не по интересу, не к месту и вообще. Однако сморщился, добросовестно пытаясь вспомнить. Зашевелил губами, прищурил один глаз, широко раскрыв другой и глядя сквозь Елену. Наконец припомнил и ответил.

- Спасибо, - еще больше помрачнела рыжая.

Марьядек ограничился кивком, дескать, принял благодарность. Направил коня дальше. Елена опять сгорбилась в седле, глядя меж ушей ездовой скотинки, чувствуя, что день окончательно испортился, во всех отношениях. На душе было мерзко и как-то грязно.

Следовало признать, внутри городских стен Пайт-Сокхайлхей действительно казался более приличным, нежели снаружи. И сильно, прямо очень сильно отличался от Мильвесса. Сердце Империи носило печать старого мира - хоть и полустертый, но все же образ прежнего полета могущественной державы. Улицы там были широкими, постройки обширными, при домах часто встречались садики и даже маленькие парки. А королевская столица больше напоминала фабричную застройку, только без фабрик. Дома стояли очень плотно и стремились вверх, как птичьи гнезда, которые громоздятся с каждым годом одно над другим. Домовые стены казались слепыми из-за редких узеньких окошек - их количество и ширина облагались отдельным налогом. Частым гребнем торчали так называемые «спальные башни» - квадратные в сечении многоуровневые ночлежки высотой пять, а то и шесть этажей, каждый из которых, если верить Грималю, был занят нарами в три уровня. Пайт казался не столько городом, сколько массивом сплошного камня, в котором шахтеры пробили ходы-ущелья. Город словно покрасили выдержанной кровью, такое впечатление возникало от обилия строительного песчаника, кирпичей и дешевой черепицы.

А еще в нем все кричало о насилии.

Ойкумена была сословным обществом, где само себе человек ничего не значил. Семья, цех, улица, община, церковный приход – вот, что имело важность. Кто тебя знает, кто за тебя заступится – эти вопросы определяли жизнь, а зачастую и смерть, поэтому внешний вид обязан был сразу и четко маркировать владельца. К этому Елена давно привыкла, также как и к нездоровому интересу, который вызывала у других. Но в Пайте рядовая идентификация оказалась возведена в какой-то невероятный абсолют. Гербы, цеховые эмблемы, многочисленные значки, показывающие, кто кому платит за «крышу» - все было выставлено демонстративно, напоказ, так, чтобы даже слепой не обманулся. Если краска, то широченными мазками, невзирая на цену. Если деревянная бляха, то размером с кулачный щит. Кое-кто даже носил за спиной флажки на манер японских самураев, обозначая себя как слугу конкретного дома или гильдии.

И оружие. Много оружия, опять же выставленного напоказ. В том же Мильвессе или обычном городе можно было нарваться, по меньшей мере, на штраф хотя бы за открытое ношение меча, поскольку это господское оружие, а черни хватит и ножей. Да, разумеется, иной нож мог быть побольше иного меча, но правила есть правила. Однако на улицах Пайта не стеснялись надевать кольчуги поверх рубашек и открыто носить протазаны, а то и арбалеты (!). В общем, описание мэтра Ульпиана с каждым шагом обретало все больше подтверждений и детальных мазков. Процессия углублялась в каменные джунгли, теперь паж Блохта возглавлял компанию, направляя к неведомой цели, надо полагать, загадочному дому с назначенным постоем. День повернул к закату, и кавалькада начала убывать, теряя людей.

Первым отвалился со своей небольшой свитой правовед. Он распрощался с попутчиками не то, чтобы сухо… скорее чуть нервически, мысли юриста определенно были посвящены иным заботам. На прощание Ульпиан коротко проинструктировал Елену, как найти его дом и приказал явиться послезавтра… если писец не передумает. Увы, женщина с планировкой королевской столицы знакома не была, потому не знала какой выбор сделал юрист - в пользу короля или известных коммерсантов. Однако не сомневалась, что быстро узнает.

Затем отбыли Кехана и Гигехайм, которых ждали в некоем отеле некие знакомые или знакомые знакомых, в общем люди, готовые поделиться гостеприимством. Не то, чтобы Елена ждала от кавалеров приглашение разделить приют, но все же было немного обидно, когда странствующие дворяне распрощались, впрочем, доброжелательно пригласив захаживать как-нибудь, под настроение. Пришлось вспоминать уроки Флессы, повторять себе: если аристократ говорил с тобой как с равным, это значит лишь то, что благородный господин снизошел в доброте своей. Вроде справедливо… Но все равно обидно.

Следующим номером внезапно стал Насильник. Он коротко уведомил, что должен совершить отправление церковных нужд, пообщаться с исповедником и вообще очистить душу поелику возможно. Искать его нет надобности, спутников он сам найдет, позже. Сказал - и просто ушел куда-то, растворившись в одном из темных переулков. Елена покачала головой, чувствуя себя в какой-то мере преданной и брошенной. Опять-таки умом она понимала, что искупители ей ничего не должны, не получают платы и вообще по сути занимаются чистой благотворительностью за собственный счет с неизвестными целями. Кстати, не факт, что цели в конечном итоге благие для сопровождаемого лица. Но все же… Она с трудом удержалась от едкого словца в спину уходящего Насильника и устыдилась этого. А вот Гамилла наоборот, буквально расцвела, воспряв духом. Гаваль оглядывался скорее испуганно, Пайт его подавлял.

- Сколько там еще? - недовольно буркнул Марьядек.

Вопрос оказался уместным. Путешествие через столицу заняло уже немало времени, хотя главным образом благодаря тесноте, а не эпическим размерам. Путники миновали полосу трущобной застройки, где ютилась городская беднота, теперь вокруг потянулись дома существенно больше и красивее, впрочем, все с теми же окошечками шириной не более двух ладоней. Надо полагать, цеха свечников, факельщиков и лампадников здесь купаются в деньгах. И окулисты.

Елена почувствовала, как вытягивает силы каменный лабиринт, усталость давила, как слишком тяжелый плащ. Еще женщина заметила, что если здание выглядит прилично, на нем обязательно есть стилизованное изображение одного из двух гербов, тех, что встречали над городскими воротами. В крайнем случае - мазки нужных цветов. Очевидно, так обозначалась принадлежность или хотя бы лояльность к воинствующей группировке. Дважды или трижды гербы встречались парно. Символ нейтралитета? Возможно…

- Вот, - указал слуга Блохта и направил коня дальше, не оборачиваясь. Марьядек цыкнул зубом, длинно, с душой плюнул вслед. У Раньяна был такой вид, словно бретер вот-вот извлечет из ножен мессер и начнет массакру, однако мечник сдержался. Прочие оставили разнообразные эмоции при себе.

Дом оказался не слишком велик и не слишком мал, правильнее всего было бы назвать его «компактным». В основном двухэтажный, однако, с надстройками, а также несколькими башенками, которые вытягивались на все четыре этажа. Сложен из обычного серо-черного камня, без украшений, но кровля свинцовая – признак нешуточного богатства. Садика не было, но имелась металлическая ограда, обвитая еще с осени ломкими, сухими стеблями плюща. Хозяин (или хозяева) не удостоил гостей личной встречей, у дома ждала небольшая группа, в меру серьезная, однако не торжественная. Один кавалерист, вроде бы сержант, неплохо снаряженный, даже в полукирасе вместо бригандины, плюс пять или шесть спутников, похожих на слуг при оружии. Или на клиентов состоятельного дома, которые формально свободны, однако по зову патрона всегда готовы оказать услугу. Кавалерист не имел какого-либо вымпела, только металлический щиток на левом плече, где с помощью скани, а также перегородчатой эмали был выполнен цветной герб - странное животное, то ли баран, то ли откормленная коза на красном фоне. Еще любопытно - символика противоборствующих графов на доме отсутствовала, это, наверное, имело какой-то особый смысл.

Блохтовский паж устремился к встречавшему, они обменялись несколькими словами, затем паж отправился дальше, по-прежнему не оборачиваясь. Очевидно, его задача была исполнена, далее Смешная армия переходила в ответственность привечающей стороны.

- О, доброе дело, - возрадовался горец при виде встречающей делегации. - Заночуем в тепле, и будет, что в рот положить!

Гамилла выглядела в целом довольной, Гаваль тоже - менестрель оценил дом, решил, что его хозяин платежеспособен и здесь имеются неплохие шансы проявить себя. А Елена пыталась вспомнить, где же она видела герб? Композиция вроде бы знакомая… Да, определенно женщина все это уже видела, причем не так давно. Может в господском поезде? За этими попытками женщина прослушала имя гостеприимного хозяина дома.

- … достопочтенный барон и гастальд окажет вам честь и примет на себя долг богатодарного гостеприимства, - провозгласил кавалерист с эмалью, впрочем, без особого пафоса и энтузиазма. Мужчина явно тяготился обязанностью выполнять ритуал перед сбродной компанией, где имелась единственная благородная персона в лице Гамиллы, и та женщина.

Тараканов не есть, из унитаза не пить, подумала Елена, вспомнив отрывок из старого фильма с молодым Томом Хэнксом и какой-то собакой. По крайней мере, эта мысль явно читается на кислой роже эскортника. Он, кажется, свято уверен, что гости с первых шагов начнут сморкаться в портьеры и отливать в камин. Кстати, судя по трубам, камины и прочие очаги тут в широком наборе, это хорошо, в сырую погоду у Елены начинала болеть сломанная Чертежником рука.

Кавалерист меж тем задавал традиционные вопросы: принимают ли сие почтенные гости? Есть ли у них отставшие спутники с лошадьми, которых надо завести на конюшню? Раньян с выражением такой же глухой тоски на мрачном лице столь же протокольно отвечал. Елена слушала в пол-уха, точнее вообще не слушала, желая лишь слезть, наконец, с тряского животного, размять ноги, съесть хоть три корочки черствого хлеба, но с обычной тарелки на обычном столе, желательно вилкой, а не руками. Женщина так и не вспомнила, где же она видела барано-козлиный герб, вот ведь досада.

- … прельститесь же благоприятством и расположением Его милости, приняв на себя долг честного гостевания!

- Достаточно, - прервал тираду хозяин дома, выйдя на пятиступенчатое крыльцо с бронзовыми перилами в завитушках. Мужчина выглядел дорого и недовольно, как положено тому, чей дом готовятся оккупировать сомнительные личности, пусть даже в приличную часть им хода не будет. За господином спешил мальчик-слуга, готовый подать шляпу с золотой брошью.

– Они уже все поняли. Добро пож…

Хозяин споткнулся на середине фразы, когда увидел Елену. Та, в свою очередь, сразу вспомнила благородно-пуританскую физиономию и огромную серьгу с бриллиантом. А также супругу барона, которая была так похожа на юную и бледную Лив Тайлер, ртутную микстуру и другие чудеса перинатальной медицины.

Так, теперь одно из двух, отчетливо и ясно, едва ли не по складам подумала лекарка-самоучка. Одно из двух... Или беременной девочке полегчало, или нет, по любой причине. Если нет, можно лишь процитировать ремарку Гамиллы насчет хлева и рассчитывать на колдунство Пантина, черти бы взяли неуловимого фехтмейстера, куда он снова запропастился?!. Елена хорошо понимала, что прорываться с боем из чужого города – занятие бесполезное, даже если Раньян впишется (что вряд ли, зачем ему это?).

Пауза неприятно затягивалась. Сержант неуверенно смотрел то на гостей, то на господина. Раньян с кажущейся расслабленностью откинулся на заднюю луку седла, приняв идеальную позицию, чтобы в одно движение перекинуть ногу и спрыгнуть на землю, выхватывая мессер из ножен. Марьядек тяжело вздохнул, понимая инстинктом браконьера и выживальщика, что началась пока неясная, однако нездоровая байда. Гаваль растерянно оглянулся на телохранительницу, Гамилла, в свою очередь, посмотрела на Елену с отчетливыми выражением «довыеживалась?»

- Добро пожаловать, - мрачно повторил его милость Теобальд аусф Лекюйе-Аргрефф, достопочтенный барон и гастальд. Скривился и добавил, обращаясь теперь уже персонально к Елене. – Ступай за мной.

Да, кажется, тут мы не заскучаем, еще раз подумала Елена, спешиваясь и передавая поводья баронскому прислужнику. Гостей не приказали бить сразу, никто не кричал «стража!» или «судейские!», но это пока ни о чем не говорило. Не далее чем позавчера Елена писала под диктовку протест на дело о частном содержании некой дамы в личной темнице некоего церковного деятеля, каковое содержание представляло собой отъявленный произвол, однако тянулось уже пятый месяц, пока бандитствующий храм грабил владения дамы.

Ноги казались ватными, руки чуть подрагивали, хотя страха как такового женщина и не испытывала, скорее так выражалось сильнейшее нервное возбуждение, идущее сразу по нескольким направлениям, от готовности к любым неприятностям до живого интереса - что в итоге получилось из медицинских рекомендаций баронам?

Не заскучаем…

Она одернула полы теплой куртки, незаметно поправила плащ так, чтобы его можно было с легкостью, в два движения, скинуть на правую руку вместо щита. Нож в чехле, как верный боец, с готовностью прильнул к бедру, как бы нашептывая: «я здесь, я готов». Глядя в спину Теобальда под велюровым кафтаном, Елена шагнула на первую ступень.

Глава 10

Часть II

Базар житейской суеты

Глава 10

Пастыри говорили, что Пантократор в милости Своей чередует невзгоды и дары, чтобы каждый из людей ощутил тяжесть Его гнева, но и силу Его любви. Дабы мог укрепиться в истинной вере и шире раскрыть в душе своей калитку, ведущую к посмертному блаженству. Поэтому весна второго (или все еще первого, как посмотреть) года правления императора Оттовио, который до сих пор не был коронован и не получил достойного прозвания, выдалась удивительно мягкая, теплая. Настолько, что пошли даже слухи, дескать, можно будет перебедовать кое-как на оставшихся посадках. Зерно, конечно, взойдет скудно, зато каждое, пребывая в тепле и умеренной влаге, метнет из земли пять-шесть колосьев, а в «золотом поясе» и до десятка может дойти. Огороды опять же, репа с капустой, желуди да каштаны. Роскошествовать не придется, бедняки, вестимо, будут умирать во множестве, как издавна случается, но самое страшное – Великий Голод – минует всех нас, дьяволу на посрамление. И еще лет двадцать можно будет жить спокойно, ведь каждый знает – такое бедствие, чтобы накрывало свет на восемь сторон, от края до края земли, происходит не чаще раза в поколение, а то и реже.

Да… если до осенней жатвы обойдется без новых напастей, считай, Бог смилостивился, взял малой ценой за безмерные прегрешения людские. Поэтому церкви да храмы полнились страждущими, покаянные процессии заполняли тракты, а люди в тот год молились неистово, как над кроваткой больного первенца. Погромы двоебожников умножились и отличались особой жестокостью, а церковная казна обогащалась прямо-таки невероятным образом. Ведь каждый, кому слышался за спиной шорох костей Господина Голода, старался пожертвовать хоть старую, истончившуюся, но все же настоящего серебра монетку, надеясь, что молитва и деньга окажутся в глазах Господних повесомее, нежели одна лишь молитва.

Да, странная выдалась в этом году весна, и многое в ней случилось. А в последний день, когда с моря пришло безветрие, и Мильвесс утонул в мареве влажной духоты, состоялся один прелюбопытный разговор. Немногие узнали о нем, а узнав – похоронили в памяти как можно глубже, так что не осталось об этом событии ни единой записи, даже крохотной пометки в календаре или бухгалтерской книге.

А жаль. Впрочем, так бывает, ведь подлинно значимые, исторически важные события не любят суету и внимания.

- Восхитительный вид, - сказала Кааппе Фийамон, по-мужски заложив руки за спину и глядя в окно. Подумала пару мгновений и повторила чуть более развернуто. – Я даже испытываю некоторую зависть.

- Благодарю, - с дипломатичной нейтральностью прокомментировала Биэль. – Похвала столь искушенного знатока ценна вдвойне.

Приемная маркизы находилась на верхних этажах Дворца и занимала бывшую оранжерею. Здесь было очень просторно, очень светло, потому что громадное окно, скорее даже застекленная стена открывала панораму на половину круга. Отсюда можно было полюбоваться роскошным видом города и моря, увидеть мрачный шестиугольник Прибрежной крепости, а также насыпной мыс, длинным языком уходящий в воду на севере, и кусочек большой верфи с южной стороны. Также вид показывал, что торговля кипит, разноцветные паруса множатся, обещая прибыток негоциантам и подати в казну.

Сама Биэль, впрочем, любованием пренебрегла, маркиза сидела за широким столом, который отличался прямо-таки девственной чистотой. Ни кувшина, ни подсвечника, ни даже свинцового карандаша с обрывком бумаги.

- Я бы сделала этот зал своим кабинетом, - по-прежнему не оборачиваясь, сообщила Кааппе. – И в перерывах между занятиями отдыхала бы от тяжких, праведных забот, созерцая прелесть моря.

- Предпочитаю не смешивать работу и… созерцание, - Биэль улыбнулась в спину собеседницы, зная, что та не видит, но прекрасно считывает улыбку по тону.

- Достойный выбор, - едва заметно склонила голову Кааппе и повернулась к столу, чтобы сесть по примеру хозяйки на простое, хотя и очень изящно сделанное кресло-карл.

- Как бы мне хотелось увидеть ваш настоящий кабинет, - улыбнулась гостья, внимательно глядя на Биэль немигающим взором. Маркиза отметила, что замечание Курцио было верным и точным, с одной стороны глаза дочери Фийамон действительно походили на змеиные, только с круглыми зрачками. С другой же, если присмотреться и подумать, ассоциация шла дальше, к образу искуснейшей работы ювелира и самому твердому камню. В глазницы Кааппе будто вставили полированные шарики, идеально копирующие глаза человека, но таковыми не являющиеся.

- Увы, боюсь, это невозможно, - опечалилась маркиза. – По длинному списку причин.

Две очень красивые, невероятно умные и смертельно опасные женщины обаятельно улыбнулись друг другу. Кааппе походила на свой парадный портрет, будто минуту назад сошла из-под кисти художника. Черно-фиолетовое платье с пелериной казалось бесформенным, почти как балахон островных матрон, широкий воронкообразный воротник прятал длинную, изящную шею, а симметричная прическа без хитро скрученных локонов заставила бы поджать губы любую дворцовую модницу. Биэль не поджала, потому что маркиза хорошо знала, сколько стоит материя – шестинитевый аксамит - и работа портных, а также, что столь утонченно-безыскусную прическу может сделать едва ли пяток столичных мастеров.

Фийамон разглядывала хозяйку зала с неприкрытым любопытством и внимательностью счетовода, который ищет ошибку и обман в каждой цифре пухлого тома. Именно этого Биэль ждала и оделась в расчете на подобное внимание, а также неизбежное сравнение. Высокую фигуру маркизы облегало в меру свободное, однако далекое от пышности темно-зеленое платье (которое менее взыскательный зритель назвал бы «болотным»), со светло-желтыми аппликациями на тему родовой символики, а также пелериной, похожей на шаперон с обрезанным капюшоном и зубчатыми краями. В таком платье запросто могла бы появиться на людях купеческая или цеховая жена – если бы у нее нашлись деньги на драгоценное терно из шерсти горных коз.

Кааппе легким движением коснулась лазуритовой застежки на воротнике, которая соединялась длинной золотой цепочкой с погончиком-петлей на правом плече. Биэль переплела пальцы, так, чтобы солнечный луч пробежался по золотому кольцу с грубо обработанным камнем темно-багрового цвета – драгоценности Старой Империи, которую нельзя было ни воспроизвести, ни подделать.

- Вижу, что красота ваша и в самом деле совершенна, - Кааппе склонила голову в церемонном поклоне.

- Счастлива видеть в вашем лице бескомпромиссный, опасный вызов, почтенная и любезная гостья, - ответила тщательно выверенной улыбкой Биэль.

Разумеется, протокол встреч высокородных дам предполагал совершенно иные слова и распорядок, но Биэль и Кааппе равно считали протокольные традиции бессмысленной мишурой, которую должны соблюдать низшие слои общества. Герцогским дочерям, тем более введенным в семейные дела, было недосуг заниматься суетными глупостями.

Мелкая птица пропрыгала за окном по широкому подоконнику, задрала головку с красным хохолком, чтобы стукнуть клювом в стекло, но шарахнулась в сторону и полетела к морю. Биэль улыбалась и думала, что к преимуществу больной садистки из Фиайамонов следует отнести существенно бОльший опыт. Двадцать пять лет возраста, из них без малого десять участия в семейном деле, которое не прощает ошибок и тем более доброты. Себя маркиза считала, безусловно, умнее, но следовало признать – академические знания, пусть и широчайшие, во многом слабее узкой специализации, которую заточила успешная практика. Кааппе улыбалась и, надо полагать, тоже думала о чем-то своем, но чтобы узнать, о чем именно, следовало как-то залезть ей в голову. Биэль поймала себя на желании просто и безыскусно вскрыть гостье череп.

Забавно, что сказал бы об этом желании Шотан?

- Что ж, полагаю, время перейти к делам, - с великолепной непринужденностью предложила Кааппе, отыграв небольшое, но символическое очко в разворачивающемся диалоге. - Признаться, я не понимаю одну вещь…

Биэль поощрительно приподняла бровь, не собираясь нарушать многозначительную паузу собеседницы и позволять Фийамон забрать еще одно поле на игровой доске.

- Да, я не понимаю, - повторила ростовщица, не дождавшись никакой реакции. – Почему мы ведем эту беседу с вами?

- Вы что-то имеете против моего общества? – обеспокоилась маркиза. – Нет, я не могу в это поверить и уверена, что все дело исключительно… в недопонимании.

- Я восхищаюсь вашим обществом, - ответила Кааппе с такой искренностью, какая достигается лишь годами практики в изощренной лжи. – И рассчитываю на новую встречу, по менее, так скажем, казенному поводу. Но здесь и сейчас предполагается разговор о деньгах. Если я, разумеется, ничего не путаю.

Вольно или невольно дамы заняли чуть ли не зеркальную позицию – с прямыми спинами, слегка наклонившись вперед, опираясь локтями в стол, пальцы сложены домиком. Елена назвала бы это жестом неосознанной психологической защиты, но женщина из другого мира никогда не узнала об этом разговоре, хотя со временем кое-какие его итоги сказались на ней самым непосредственным образом.

- Все так и есть, - с готовностью согласилась Биэль. – Мы намерены сделать у вашей семьи некоторый… заем. Хм… я бы даже сказала, если назвать все своими именами, мы готовы залезть прямо-таки в неприличные долги.

- Вот как… - Кааппе склонила голову, как большая и зловещая птица, уставилась на собеседницу еще пристальнее, явно пытаясь угадать второе, третье и прочие днища сказанного.

Пока Фийамон думала, Биэль рассуждала про себя, нарочно ли ростовщицей выбран именно такой образ? Широченный и очень высокий воротник, отделанный мехом, сливался с широкой симметричной прической так, что лицо как бы терялось на общем фоне, приобретало слегка нечеловеческий образ. Будоражило и навевало чувство тревоги, словно в темном лесу, когда ночные твари бродят в поисках душ.

- Мы категорически одобряем такое намерение, - согласилась, в конце концов, Кааппе. – Мы очень любим, когда люди чести высшей пробы считают именно семью Фийамон достойной разрешения своих тягот. И отдельно мне понравилась ремарка насчет неприличных долгов. Она звучит словно музыка. Однако я имела в виду несколько… иное.

Биэль едва удержалась от легкой гримасы. Собеседница вела разговор умно, тонко и в то же время как-то… предсказуемо. Казалось бы, стоило уже понять, что на маркизу не действует прием долгой паузы после провокационного замечания. И все равно чучело в мехах им пользуется. Если, конечно, это не ловкий прием, рассчитанный как раз на такую реакцию.

«Следи не за тем, что показывают» - так учил отец – «Выискивай пытливым взором то, что скрывают». Биэль, как и все дети Вартенслебенов, почтенного батюшку ненавидела искренней, бриллиантово-чистой незамутненной ненавистью, однако в уме старому негодяю отказать при всем желании не могла и регулярно пользовалась его уроками.

- Почему я обсуждаю этот вопрос именно с вами, дорогая моя? – Кааппе добавила в голос ничтожную, алхимически выверенную капельку панибратства.

- А вы хотели бы удостоиться чести лицезреть Его Величество? – удивилась Биэль. – Обсуждать денежные вопросы с Императором?

- О, разумеется, нет, - с видом этакой легкомысленности отмахнулась Кааппе. – Нисколько. Я даже и не думала обращаться к Оттовио. Сложные финансовые задачи ему определенно… не интересны.

Биэль пару секунд поразмыслила над тем, что могла сказать улыбка Фийамон, которую теперь следовало назвать «глумливой», а также очередная многозначительная пауза. Поразмыслила и решила, что немного прямоты здесь будет вполне уместно, а то беседа имеет неплохие шансы утонуть в молчаливых предложениях додумать невысказанное.

- Я могу со всей прямотой сообщить, что слухи о беспомощности, управляемости нашего правителя сильно преувеличены, - заверила маркиза.

- О, я слышу такую уверенность в ваших словах, моя дорогая… Она говорит о совершенном, исчерпывающем знании вопроса. О таком знании, которое можно приобрести лишь в самой доверительной, интимной обстановке.

Гримаса, едва заметно изогнувшая скупо накрашенные губы Фийамон, ясно отображала классическое «я поняла, что ты поняла, что я поняла». И была, к тому же, сдобрена хорошей порцией скабрезности.

- Любезная Кааппе, - очень мягко, очень доброжелательно улыбнулась Биэль, глядя прямо в глаза собеседницы. – Боюсь, еще пара жестов и фраз в том же духе, и мы выйдем отсюда не добрыми подругами, но заклятыми врагами.

- Я не вполне понимаю… - Кааппе сделала попытку скрыться за пустыми словами, но Биэль оборвала ее с той же мягкой непреклонностью.

- Есть определенные границы, которые не следует пересекать даже в самых откровенных беседах между самыми лучшими друзьями.

Читать мысли Биэль, к сожалению, не умела, но и так было ясно, о чем думает ростовщица. Фийамон сделала пробный и явно провокационный выпад, проверяя, как далеко можно зайти, она рассчитывала получить в лучшем случае щелчок по носу, и внезапно выхватила пощечину, хоть и метафорическую, однако не становящуюся от того менее ощутимой. Теперь Фийамон следовало выстроить новую линию поведения, причем быстро, экспромтом. А вот что это будет за линия – сейчас увидим…

- Простите, - чуть запинаясь, вымолвила Кааппе, явно с большим тщанием подбирая слова, кажется, ростовщица все еще не поняла, в чем суть промашки. – Я не ожидала, что мое предположение вас… заденет. Прошу понять меня правильно, связь с Его Величеством кажется мне привилегией. Милостью, которая не нуждается в сокрытии. Ибо сказано, что кто разделяет ложе с властелином, не совершает позорного поступка.

- А кто отдается маленьким людям, становится проституткой, - закончила цитату Биэль.

- Я еще раз приношу извинения. Если тема милости Его Величества по каким-то причинам неприятна…

- При чем здесь милость Его Величества? – с ледяным высокомерием отозвалась маркиза.

Кааппе моргнула, вряд ли первый раз за беседу, но маркизе показалось, что все-таки в первый.

Все становится на свои места, подумала Биэль. Фийамоны не знают, чего ждать от «Затворницы Малэрсида». Они считают меня новой и сильной фавориткой, которая окрутила юношу-императора, а теперь упивается всемогуществом и готова набивать сундуки, пользуясь моментом. Но, как люди умные – а они умны, глупцы не становятся одной из богатейших семей Ойкумены - должны принять во внимание, что здесь и в самом деле может состояться Сделка, настоящий договор. Соответственно Фийамоны выставили эту злобную меховую крысу вперед, чтобы посмотреть, как все пойдет и на что здесь можно рассчитывать. Она достаточно квалифицирована и способна вести переговоры о значимом, но ее потеря семью не подкосит, если вдруг все пойдет совсем плохо. И крыса меня не знает, попросту не понимает, чего ждать. Боится уронить престиж семьи, боится разгневать любовницу пусть нетвердо стоящего, но все же императора… боится упустить хорошую сделку, если каким-то чудом она все же проклюнется.

Что ж, пожалуй, разговор подошел к опасной грани, теперь следует немного сбавить накал, опустить в горячее молоко брусочек охлажденной патоки.

- Дорогая… - маркиза положила на стол ладонь в жесте, который был выверен до волоска и символизировал откровенность, душевность, почти что сестринство.

- Дорогая, если мои слова прозвучали слишком резко, то ныне уже моя очередь принести извинения. Видите ли, благосклонность Его Величества, во всех видах, действительно является привилегией. Но я – Биэль аусф Вартенслебен. И в жизни я руководствуюсь несколькими принципами,. Они достались нелегко и стоили мне очень дорого. В том числе, поэтому я отношусь к ним весьма трепетно и никогда их не нарушаю. Один из таких принципов: я не принимаю милостей того рода, которые вы упомянули. Ни от кого.

Кааппе моргнула второй раз, чуть двинула головой, будто широкий воротник начал сжимать ей шею. Но промолчала, слушая очень внимательно, ловя каждое слово.

- Скорее наоборот, моя постель это бенефиций, который следует заслужить. Только я вознаграждаю оным не за службу, а за впечатление, которое претендент сумел на меня произвести. Этим правилом я не поступалась никогда и не намерена поступаться далее. Также принципом, сугубым и нерушимым, является то, что моя постель и те, кто в ней оказываются – лежат за пределами дозволенного к обсуждению. И тем более к ироническим замечаниям, сколь угодно тонким и оригинальным. Даже для столь умного и саркастичного собеседника, коим вы, безусловно, являетесь, дорогая подруга.

Биэль отчетливо сделала ударение на «моя» и «дозволено», так, чтобы не оставалось никаких недомолвок. В полированных, безжизненных глазах Кааппе будто вспыхнула искорка первобытной ненависти… и зависти, вспыхнула на исчезающе короткую долю мгновения, но Биэль заметила. Заметила и поняла: в это мгновение ростовщица думала о том, что ее – Фийамон – изображение было выставлено в Солнечной галерее Синего Дворца вместе с другими портретами девиц, которых благородные семейства готовы подложить в постель императора любой ценой. И, надо полагать, согласия Кааппе не спрашивали.

- Учитывая сказанное выше, - закончила мысль Биэль. - Я почтительно прошу быть… терпимой к моим слабостям и принципам. Разумеется, на основах взаимности.

Биэль хотела добавить еще несколько хлестких, ярких фраз, но буквально схватила себя за язык. Достаточно, ибо как писали философы прошлого, что чересчур, то не во благо. Сегодня требуется не поставить на место «щеголька», а заложить основу для хорошей сделки. И в такой постановке одинаково важны оба актера.

- Что ж, я понимаю, – вымолвила Фийамон, уже более уверенно. – Терпимость к чужим слабостям и принципам это здоровое начало дружеских отношений. А дружба сближает и обогащает духовно, в то время как вражда разобщает.

И снова последовал обмен лучезарными улыбками.

- В оправдание моей… некорректности замечу, что кажется, наши эмиссары и шпионы при дворе Малэрсида зажрались и не ловят мышей, - не меняя выражения лица, предположила Кааппе. – Мои сведения о вас определенно страдают неполнотой. Мы примем необходимые меры, чтобы подобное не повторялось.

- Я как будто слышу своего отца. Вот речи, достойные настоящего владетеля.

- Надеюсь, это комплимент. В любом случае, позвольте считать ваши слова именно комплиментом.

- Безусловно. В защиту же ваших шпионов скажу, что их досадный промах имеет оправдание. Меня прозвали «Затворницей» не ради красивого словца.

- Милосердие - удел сильных, - качнула головой Кааппе. – Что же, я вижу, в общении с вами самой верной стратегией является прямота и откровенность.

- Это так, - теперь уже Биэль ответила легким кивком.

Кааппе откинулась на спинку карла, вновь сплела пальцы и предложила:

- Тогда маски в сторону? Хотя бы на время этой встречи.

Маркиза уже готова была исполнить сложный жест: склонить и немного повернуть голову, одновременно приподняв бровь, так, чтобы надлежащим образом продемонстрировать сосредоточенность, удивление и щедрую толику недоверия. Но передумала, решив, что на сегодня хватит манерности. В конце концов, собеседницы пришли к прямому разговору, хотя и несколько иным путем, нежели рассчитывала Биэль. А ведь именно в этом заключалась одна из целей.

А теперь предстоит договориться.

- Согласна, - маркиза повторила жест Фийамон, откидываясь на спинку. Биэль чувствовала одновременно усталость и бодрую приподнятость, как после долгих упражнений в гимнастике, заканчивающихся ледяным обливанием.

Кааппе приподняла брови, всем видом демонстрируя, что пора озвучить желаемое и было очевидно - эту паузу она станет держать до последнего.

- Полтора миллиона золотых, - деловито сообщила Биэль. – Заем протяженностью на три года, равными частями, одна выплата за десять недель. Стоимость кредита восемь процентов. Четверть наличными, остальное торговыми привилегиями, а также ярмарочными доходами. Последний год процентом не облагается и возвращается по номиналу.

– В «солдатских» мерках? – столь же профессионально уточнила Кааппе.

- Да, по шестнадцать коп.

- Оплата наемников, собираете деньги на большую войну, - позволила себе понимающую улыбку Фийамон. – Или на выкуп головы Артиго?

Биэль не сочла нужным комментировать вопрос, опасно приближающийся к бестактности. Кааппе сложила пальцы веером, подушечка к подушечке, чуть нахмурилась. Задумчиво констатировала:

- Это не просто льготные условия… Так занимают деньги любящим родственникам или оформляют дарение, которое не должно выглядеть слишком откровенно.

- Хорошая метафора, - согласился Биэль. – Тесные деловые и взаимовыгодные связи уложат в одну кровать Двор и семью Фийамон. К взаимной выгоде.

- Одна лишь беда, - сухо вымолвила Кааппе. – Двор Готдуа нынче… ядовит.

- Это особый банковский жаргон?

- Да.

Ростовщица сделала жест, будто перекидывала на проволоке невидимые костяшки счетов.

- Прямотой на прямоту, - сказала она. – Во-первых, одалживать императорам действительно было честью… до некоторых пор. То есть до того как вошла в моду традиция не платить долги. Собственно, с почтением глядя на штандарт Его Императорского Величества, - Кааппе приложила раскрытую ладонь к сердцу и ухитрилась совместить демонстративное почтение с грубоватым сарказмом. – Мы сразу вспоминаем, какие события привели мир к смене ветви династии.

Биэль молча кивнула, соглашаясь, потому что все сказанное было правдой, а кроме того, ростовщица сказала еще не все, поэтому не следовало дробить контрдоводы на отдельные осколки.

- Во-вторых, озвученные вами условия неплохи… были бы. Лет пять назад. Может быть даже три. То есть в мирное время, с гарантированными и предсказуемыми поступлениями в казну и прочими доходами. Продлись та славная пора, мы бы, пожалуй, поторговались, доведя процент, скажем… до двенадцати, подняв наше участие в откупах с тальи, еще пара не столь значимых условий… И договорились бы. К взаимной выгоде и всеобщему удовлетворению.

Биэль снова качнула головой, молча признавая справедливость услышанного.

- Однако мир за этими окнами, - Кааппе красноречиво глянула в сторону моря, которое сверкало под лучами уже по–летнему жаркого солнца, как зеркальная чешуя сказочного создания. – Отличается от прежнего. И очень сильно. Там набирают силу голод, война и бедность, а в скором времени эти жестокие господа войдут в полную силу. Нищие, мертвые и сражающиеся податей не платят. Кроме того, по мере того как тетрархии погрузятся в анархию, встанет сухопутная торговля. Купцы будут стараться воспользоваться морскими путями, это обогатит Алеинсэ, но не вас

- Справедливое замечание, - согласилась маркиза.

- Даже в лучшие годы Двор собирал не более семисот тысяч золотых в год. До перелома зимы вам удастся положить в сундуки тысяч триста, и это в лучшем случае. В будущем и того меньше. Наши счетоводы полагают, что расходы императорской казны придется укладывать в пределы двухсот тысяч годового поступления. И это оптимистичные прикидки.

- А пессимистичные?

- Сто пятьдесят, сто семьдесят. Таким образом, большой кредит Двору, повторюсь, ядовит. Слишком опасное предприятие.

- Ваши условия?

- Один миллион. Пять лет, - почти без паузы ответила Кааппе. - Равными частями, доставка денег раз в сезон и не ранее чем спустя три месяца после того как будет заключено соглашение. Оплачиваются, разумеется, все годы. Четверть наличными в погашение… это, пожалуй, справедливо. Однако остальное мы хотим получить не гарантиями и обещаниями, а имуществом в собственность. Договор дарения земель и лесов Готдуа с правом выкупа до оговоренного срока. Стоимость кредита двадцать два процента.

- «Морская» ставка? – деланно удивилась Биэль. – Я как будто торгуюсь с Алеинсэ.

- Нет. «Морская ссуда» составляет тридцать три процента и дается на два года.

- Что ж, видимо это повод для гордости, кредит императору вы считаете менее рискованным, нежели сложное морское предприятие.

Теперь промолчала Кааппе.

- Условия понятны, - задумчиво проговорила маркиза. – Более того, положа руку на сердце, я даже не могу назвать их чрезмерно завышенными.

- Неужели? – кажется, ростовщица искренне удивилась. - Это приятно слышать.

- А вы полагали, что сейчас я начну плакаться на жизнь, эффектно выворачивать пустой кошель и взывать к состраданию во имя Пантократора?

- Все так делают... - Кааппе улыбнулась, поднимая ладони в жесте притворной капитуляции. – Да, я уже поняла, что вы, дорогая подруга, не «все». Но сами понимаете, привычка становится частью натуры.

- Хорошо… - задумчиво протянула Биэль, вставая. Жестом остановила собравшуюся, было, подняться Фийамон, подошла к окну и посмотрела на солнечное море. С давних пор созерцание волн успокаивало, помогало упорядочить мысли, выровнять биение встревоженного сердца. Впрочем, пресноводное море отличалось непривычным цветом и вообще было какое-то… неправильное. Ну что за море, которое можно пить?

- Условия понятны и обоснованы, - повторила маркиза, оборачиваясь. – Но для нас все равно чрезмерны.

- Это прискорбно, - заметила Кааппе с нейтрально-безразличным видом. – Очень прискорбно.

- Но я уверена, мы сумеем прийти к соглашению. Ибо как говаривал мой отец, в хорошей сделке ты держишь партнера за горло и чувствуешь его пальцы на собственной глотке.

- Интересная аналогия. А если нет?

- Тогда один из участников впадает в свинство, и сделка перестает быть хорошей.

- Интересная аналогия, - повторила Кааппе. – Осталось понять, кто же свинья в нашей… негоции.

- Я бы сказала, ее здесь нет. Мы равно ухватили друг друга за шею.

- Мне так не кажется, - дипломатично предположила ростовщица. – У вас нет денег. Деньги вам нужны. Без них не будет армии, а без армии шаткое положение Оттовио и его приближенных, станет еще более… неустойчивым. Кто-то даже сказал бы, что оно станет опасным.

Кааппе сделала ударение на слове «приближенных», внимательно глядя на собеседницу. Затем добавила:

- Поэтому мы сейчас стоим на рынке, где верховодит продавец, а не покупатель.

- Все так. Но семья Фийамон далеко не единственная, кто дает деньги в рост. И когда на рынке много продавцов, они уже не диктуют свою волю непреклонно.

- Звучит как типичная угроза заемщика, дескать «если не дадите вы, пойду в контору напротив», - поморщилась Кааппе. – Но вот беда, в конторе напротив условия еще хуже, а денег существенно меньше.

- Оба посыла верны. Но с небольшим уточнением. Ведь у семьи Фийамон нет полутора миллионов, не так ли? И миллиона тоже нет.

- Хорошие шпионы, - констатировала ростовщица после долгого молчания.

- Лучшие, - скромно уточнила Биэль.

- Я вижу, с тех пор как островной ренегат занялся делами почтовой службы Империи, ваша осведомленность существенно выросла.

- Да, Мальт-Монвузен приложил к тому немало усилий. И приложит еще больше, - двусмысленно согласилась Биэль. – Дорогая, вы исчерпывающе перечислили все неприятности, ниспосланные Господом несчастной Ойкумене. Но менял и ростовщиков они касаются в той же мере, что и остальных смертных. Как вы изволили выразиться… нищие, мертвые и воины податей не платят, кажется так? Остается добавить – и долги тоже в срок не возвращают. Неважно, миллион или полтора, на три года или на пять. У вас их нет, придется перезанимать. И мы всегда можем обратиться напрямую к тем, у кого возьмете деньги вы. Минуя посредников.

- Десяток-другой кредиторов вместо одного, - сардонически ухмыльнулась Кааппе. – Никаких вещных залогов и не менее двадцати пяти процентов. Скорее ближе к тридцати, с выплатами не реже двух раз в год, чтобы покрыть риски. Дурная сделка. Очень дурная.

- Вот видите, мы нужны друг другу, опасаемся друг друга, делим общий риск, и каждый имеет решающий аргумент, способный перечеркнуть договор, – обаятельно улыбнулась маркиза. – Вы тоже чувствуете, как элегантно наши семьи схватили друг друга за глотки?

Кааппе подняла руки, медленно и беззвучно похлопала в ладоши. Затем сказала:

- Браво. Очень впечатляюще. В силу занятий мне и моей семье регулярно пытаются выкручивать руки, множеством способов и оснований. Но, как правило, это происходит по одному и тому же канону, предсказуемо до скуки. А сейчас вы демонстрируете такой безжалостный артистизм… Я восхищена.

Биэль обозначила актерский поклон, красиво и ровно настолько, чтобы это выглядело как ирония, а не поиск чужого одобрения. «Пытаются» и «стараются» она будто бы не заметила, предоставив собеседнице возможность сохранить лицо и чуть-чуть формального превосходства. Сейчас это было уместно.

Фийамон встала, прошла к окну, теперь они оказались друг против друга, боком к стеклу, освещенные послеполуденным солнцем.

- Я передам семье ваше предложение, - по-мужски решительно согласилась Кааппе. – Сопровожу личными комментариями, в целом скорее благоприятными для вас, нежели наоборот.

Биэль стоило немалых трудов удержаться от недовольной гримасы. Чрезмерное увлечение красивостями речи царапало слух едва ли не больнее чем грубая, безыскусная манера.

- Полагаю, мы сможем договориться, - подвела итог ростовщица. - Но для начала действительных переговоров, а не вежливых и пустых деклараций, придется соблюсти некоторые условия.

- Перечислите.

- Во-первых, семья захочет ознакомиться со всеми действиями, которые вы намерены предпринять для удержания имперских финансов хотя бы в условном порядке. Пределы порчи монеты, новые сборы и так далее. От этого будут напрямую зависеть и конечная сумма, и условия займа. Кстати, я ценю то, с каким тактом вы удержались от решающего аргумента в пользу кредитования.

- Боюсь, я не понимаю, - с нарочитой беспомощностью развела руками Биэль.

- Разумеется, - чуть покровительственно улыбнулась Кааппе, странное дело, ее губы, несмотря на темно-красную помаду, все равно казались бедными, как у трупа. – Сведения об особом императорском эдикте, который ждет подписи Оттовио, безусловно и сугубо лживы, они распространяются недоброжелателями. Но признайте, наши шпионы, по меньшей мере, столь же хороши, как у вас.

Биэль посмотрела прямо в глаза Кааппе, ростовщица ответила тем же, казалось, воздух в комнате буквально скрипит, как при трении друг о друга двух обсидиановых лезвий.

- Признаю, - вымолвила Биэль.

- Во-вторых, скажем так… сугубо неофициально… На правах дружеского совета.

- Да?

- Обдумайте вопрос женитьбы Оттовио.

- На вас? – с убийственной прямотой спросила Биэль.

- Такой выбор предпочтителен для меня, - вернула откровенность Кааппе. – Но в семье Фийамон есть и другие девицы, которым будет к лицу фамилия Готдуа. Это сильно… прямо-таки очень сильно раздвинуло бы границы возможного. Относительно и суммы, и условий долга. Как обсуждаемого сейчас, так и будущих заимствований.

- Не боитесь повторить судьбу Алеинсэ?

- Нет. Мы умнее. Сначала свадьба, затем все остальное.

- По этому пункту скажу сразу – нет.

- «Нет», это в смысле категорического отказа или приглашение к торговле не мелочась, по наивысшим ставкам?

- Категорический отказ. Женитьба императора не обсуждается и предметом договора быть не может.

- Рассчитываете использовать эту возможность в крайнем случае, если иных средств не останется? – поджала губы Кааппе.

В холодной улыбке маркизы отчетливо читалось «любезная, а не слишком ли вы забылись?», ростовщица его, разумеется, с легкостью поняла.

- Что ж, в любом случае, сказанное услышано и запечатлено в памяти, - отметила Кааппе и перешла к следующему пункту. – Третье. В вашем положении одолжить деньги на сколь-нибудь приемлемых условиях можно лишь вычеркнув из уравнения мальчишку Готдуа-Пиэвиелльэ. Без него у Алеинсэ нет знамени, чтобы собирать под его тенью оппозицию ветви Готдуа. А у вас, соответственно, задача лишь восстановить порядок и прекратить раздоры. Она может затянуться на годы, но решаема, как работа ткача. Однако ежели Остров получит мальчика… Цена риска нашего кредита возрастет неизмеримо.

Кааппе красноречиво развела руки, дескать, сожалею, но такова суровая правда жизни.

- Разумеется, - сумрачно отозвалась Биэль, потому что здесь не имело большого смысла делать хорошую мину. - Мы постараемся решить эту проблему.

- Будет непросто, - предположила Фийамон.

- Мы Вартенслебены, - чуть приподняла подбородок Биэль. – Мы ничего не получали даром.

- Следует ли понимать… - осторожно, тщательно взвешивая каждое слово, предположила Кааппе. – Что решением сей проблемы займетесь лично вы?..

- А так ли это важно? – с кажущейся легкомысленностью ответила вопросом на вопрос Биэль.

- Действительно, - вымолвила после некоторого молчания Кааппе. – Не столь уж сие важно…

- У вас остались еще тезисы?

- Да. Последний. Наиболее общий, так сказать, абстрактный.

- Я слушаю вас со всем вниманием.

- Оттовио Готдуа пока не проявил себя как сильная личность, предержатель и заступник Империи пред Господом. Его свита обладает многочисленными достоинствами, да. И бывало не раз, что слабый правитель был окружен мудрыми советниками, посему королевство или даже империя процветали. Но в смутные времена цена величия измеряется другой мерой.

- Это, пожалуй, слишком обще. Можем ли мы хоть как-то овеществить абстракцию «величия» правителя?

- Юноша должен показать себя. Настоящий разговор начнется лишь после того, как Оттовио подтвердит свой запас удачи. Совершит какое-нибудь значимое и безусловное деяние, доказав, что Пантократору его правление угодно.

- О, - мягко, загадочно улыбнулась маркиза. – Если я хоть что-нибудь понимаю в мужчинах и воинах, насчет последнего волноваться нет резона. Кстати!

- Да?

- Вам непременно стоит познакомиться с графом Шотаном по прозвищу Безземельный. Мне кажется, у вас найдутся общие интересы… - Биэль одарила ростовщицу долгим, внимательным взглядом сквозь ресницы. – И, быть может, даже оригинальные увлечения, которые способны понять и разделить лишь очень близкие по духу и складу характера люди. Когда войско вернется в Мильвесс, я почту за честь представить вам его сиятельство.

Впервые за все время беседы лицо ростовщицы дрогнуло, румянец окрасил щеки, Кааппе часто заморгала.

- Но… - Фийамон запнулась. – Разве он не пребывает в опале? Из-за… - она осеклась.

- Слухов, - с мягкой решительностью подсказала Биэль. – Гнусных, клеветнических слухов, распространяемых врагами нашего императора с целью лишить его верного слуги, искусного воина и преданного сподвижника.

- Понимаю, - сглотнула Кааппе, искоса глянув на маркизу. – Шотан возвращен ко двору, чтобы выигрывать для императора сражения?

- Скорее биться бок-о-бок с его величеством и гетайрами.

Ростовщица помолчала, чуть закусив губу.

- Значит, сражение, - негромко сказала она. – Вы решили драться, поставив все на победу.

- Не мы. Император. И как раз по тем соображениям, которые вы привели. Оттовио Готдуа намерен править и хорошо понимает, что для него убийственна репутация марионетки сначала Острова, теперь Ужасной Четверки.

- Значит, император все-таки сразится с мятежным гастальдом, - задумчиво проговорила Фийамон. – Лично.

- Да. Он погибнет или покажет граду и миру, что Бог одарил его удачей.

- И когда же сие может произойти?

- Полагаю, сегодня. Вернее, битва, скорее всего, уже завершилась. Шотан предпочитает устраивать побоища на рассвете, пока всадники и лошади не утомлены солнцем и зноем. А император внимательно прислушивается к военным советам графа. Нам остается лишь дождаться вестей.

Кааппе долго смотрела на маркизу, которая представляла собой прямо-таки квинтэссенцию жизнерадостной рассудительности. Затем сказала:

- Тогда подождем.

Две женщины по-мужски пожали друг другу руки, не по-воински, а словно купцы, заключающие сделку.

- Я воспользуюсь магией, - посерьезнела Кааппе. – Суть предложения и мои впечатления о его значимости станут известны семье до заката. Дальше - посмотрим. А теперь позволю себе вопрос личного свойства?

- Да, разумеется.

- Почему вы не использовали свои таланты при отцовском дворе? Почему «Затворница», а не что-то более яркое, деятельное?

- Это долгая история. Быть может, когда-нибудь я ее расскажу, однако не сейчас.

В голосе Биэль явственно прозвучало «никогда».

- Что ж, - сказала Фийамон. – Если вы снова пожелаете задуматься о смене занятий, прошу, немедленно поставьте меня в известность.

- Думаете, из меня получился бы сколь-нибудь годный банкир?

- Скорее взыскатель долгов, - скупо улыбнулась Кааппе. – У вас оригинально и гармонично сочетаются мастерство ритора, ум, а также… - Фийамон сделала короткую паузу, подыскивая нужное слово или делая вид, что подыскивает. – Бритвенная острота суждений. Одалживание денег похоже на лекарскую практику, оно требует острой руки и хорошо заточенного ножа. Глядя на вашу манеру переговоров, думаю, вы преуспели бы и в моем ремесле. Так что предложение открыто… до наступления как-нибудь очевидных препятствующих обстоятельств.

- Я запомню, - со всей серьезностью пообещала Биэль.

- А теперь, в ожидании вестей с поля боя, - предложила ростовщица. – Не покажете ли мне дворец?

- Почту за честь. Почту за честь…

_________________________

Кстати, цитата про королей и проституток мной не выдумана, а позаимствовал из «Истории нравов» Эдуарда Фукса. Рекомендую, весьма познавательная книга, хотя (имхо) автор все же временами сгущает краски. Но атмосферу легкости нравов, царящую в высшем свете автор, насколько я понял из сопоставления источников, передает весьма точно.

Глава 11

Глава 11

- Что же… - протянул мастер Ульпиан, с третьей попытки водрузив на переносицу очки. – Посмотрим, поглядим…

Это была странная особенность, которая неизменно поражала Елену. В Ойкумене давно уже додумались до тактических очков с цветными линзами из упрочненного стекла, а также вполне земного вида оправы с проволочными или костяными дужками. Их часто использовали на Пустошах, в прочих землях реже, но также применяли. Однако в городах слабое зрение подкрепляли уродливыми конструкциями без дужек, похожими на гибрид складной лупы и прищепки. С чем это было связано – загадка. Возможно, психология аборигенов жестко разделяла предметы по назначению. То, что с диоптриями – одна штука, то, что для защиты глаз – совершенно иное дело, хотя и там, и там есть линзы. Такие вещи - вроде бы мелкие, незначительные - снова и снова демонстрировали Елене пропасть, разделявшую местных людей и ее, пришельца из условного будущего.

- Любопытно, - пробормотал Ульпиан. – Это под диктовку? Больно гладкая речь.

- Нет. Я переписала с их слов. В меру… своего понимания. Убрала несущественное. Уточнила значимое.

Ульпиан хмыкнул, прищурился. Положил лист и строго вопросил:

- А что бы ты им сказала?

Елена сглотнула, потянулась было к собственному носу, чтобы потереть его, сообразила, что это жест неуверенности, попытка выиграть время, оттянуть момент ответа.

- Ничего.

- Хм? – Ульпиан воззрился на писца, через толстые линзы его глаза казались гротескно громадными, как у жабы.

- Я бы написала ответ, потому что буквы окончательны. Написанное нельзя переврать или забыть. Можно лишь исказить толкование. И прочитала его.

- Хм, - мэтр повторил тот же односложный звук, но уже с совершенно другой интонацией.

- А написала бы я, что притязания господина и землевладельца, к сожалению, справедливы. Они обоснованы давним и повсеместным обычаем. Дарение первой свиньи из помета есть крепостная повинность. Если дед ее исполнил, значит, он признал себя крепостным. И его потомки тоже суть крепостные. К сожалению. Поэтому в суд подавать можно, но состязание выйдет непростым. И определится произволом судейского решения.

Елена вздохнула. Подумала, что неплохо получилось. Не уверена в способности изъясняться длинными фразами - говори короткие, делай паузы, обдумывая слова. Заодно и прозвучит весомее.

- Ну почему же «к сожалению», - не понял юрист. – Это данность, естественное положение людей. Кмиты, крепостные, арендаторы - каждому свое.

- Людьми владеть нельзя, - нахмурилась женщина. – Обращать их в рабство…

Она не закончила, решив, что оборот в стиле «по замшелым правилам» юрист не поприветствует.

- Конечно нельзя, - тоже сдвинул брови Ульпиан. – В законах четко и ясно сказано, что крепостничество не есть право владения. Эх, учиться тебе еще и учиться… Ладно, пиши отзыв, потом я его скину этому… который ушастый и все время ломает перья. Он доведет дело до конца и отчислит долю малую. Что у нас там насчет узурпации дворянства?

- Кавалер цин Ребьер и его претензии? – уточнила Елена. – Придется идти на храмовое кладбище, искать там могильные камни с именами предков. Если не найдем, то ему следует отказать.

- Прямо-таки отказать?

Она скривилась, задумавшись на мгновение, не слишком ли много берет на себя. Затем решила, что, почему бы и нет? Ты либо уверен в своих делах и словах, либо не уверен, вот и все.

- Да, отказать, - упрямо и твердо повторила женщина. – У него нет ничего. Никаких подтверждений. Брачных договоров, записей о рождении, завещаний, ревизий очагов, вассальных присяг, сюзеренных жалований, актов о вступлении в должность и так далее. Вообще ничего, только грамота, какую в суде показывать стыдно. И смешно. Надгробие то по большому счету надо глянуть для очистки совести.

- Согласен, - лаконично приговорил мэтр. - Значит сегодня и посмотри.

Елена с трудом удержалась от дрожи. Мысль о том, чтобы идти в Храм, даже не в само здание, а пройтись рядом, вызывала холодок по спине.

А может я местный дьявол, подумалось ей, неожиданно и трезво. Просто нечистая сила, потому и не могу войти под освященные своды… без эксцессов.

- Хочу закрыть это дело, - Ульпиан снял, наконец, очки, сложил их и вернул в жесткий футляр на поясе. – И еще надо тебе к проституткам северного квартала, там, где канатчики и пивовары.

- К проституткам? – не поняла женщина. На языке плясала, готовая сорваться, короткая и энергичная отповедь насчет того, что…

- Да, к проституткам, - повторил юрист. – Им там юдикат ни с того, ни с сего выписал запрет работать от рыночной площади до колодца, то есть, считай, по всей улице. Чтобы не растравляли богопротивными искусами мораль и нравственность честных граждан. Жители недовольны, хотят опротестовать решение, дескать, негоже лишать падших созданий куска хлеба. Из милосердия. Тем более, что, не имея другого занятия и ремесла, они просто умножат порок в иных местах. Поспрашивай, вызнай, что и как. Мне этим заниматься невместно, но посоветуем, кому и как взяться за дело. А если честные горожане готовы раскрыть мошну, то, как знать, может быть и вместно…

- Сделаю, - кратко пообещала Елена. – Но сегодня не успею. Если только могилы на потом оставить.

- Сначала надгробные надписи, - решил мэтр. – Хочу, в конце концов, отказать этому самозванцу. Затем девицы и сердобольные горожане. Однако на неделе все надо порешать.

- Да, сделаю, - повторила Елена, стараясь, чтобы отсутствие энтузиазма выглядело как деловая сосредоточенность.

«А не слишком ли я перерабатываю за три копы в неделю?»

Вопрос был риторический, Елена отлично понимала, что получает великолепное даже по столичным меркам жалованье, которое не каждый мастер видит. Учитывая, что она не платила за кормление и постой во всех формах, начиная со стирки. Но эти хождения от кладбищ до проституток крепко утомляли.

- Ступай, - поторопил ее мэтр, но замер, прислушиваясь. За окнами прозвенели колокола – полдень, начиналась дневная стража.

- Хотя нет, - пробормотал Ульпиан, внезапно переменившись. – Это подождет. Совсем забыл… Сейчас придет один весьма скандальный юноша… то есть я полагаю, он будет скандальным. Присядь ка там, сделай умный вид. И записывай тезисно. Хочу потом составить экстракт и разослать коллегам. А то дел таких число все множится, будет еще больше, но во мнениях сплошной разброд и шатание. Хотя, казалось бы, вопрос то не стоит ботвы от репы.

Елена молча кивнула, сняла уже надетую, было, кепку, что помнила еще Мильвесс. Чинно села в углу за стол-конторку, раскрыв перед собой церу.

- Бумагу возьми, - брюзгливо приказал мэтр. – Чай, не купчишку принимаем.

У Елены снова зачесался язык упомянуть: вообще то сам юрист дворянской цепью не звенит и, по сути, записан в то же сословие, будучи наравне с презираемым «купчишкой». Но женщина снова удержалась, памятуя, что мэтр ей не друг, а работодатель, хотя и не злой. Но временами очень вредный.

За последующие четверть часа или около того Елена заточила все перья в красивом кувшинчике, долила чернил в склянку. Мэтр просмотрел пару толстых книг, что-то неразборчиво бормоча себе под нос. Его супруга принесла на маленьком подносике две плошки с травяным настоем. Жена юриста казалась старше мужа лет на десять, а то и все пятнадцать, она в полной мере соответствовала определению «добрая старушка». Тем удивительнее, что Ульпиан, кажется, супругу вполне искренне любил. Не уважал, не признавал за ней значимое положение в фамильной иерархии, а именно что любил, весьма трогательно и мило.

Старушка поначалу восприняла Елену с некоторой настороженностью, надо полагать, опасалась какой-нибудь легкомысленности. Но, убедившись, что юриста и писца связывают исключительно деловые интересы, и рыжая девица не совершает поползновений, начала относиться к Елене чуть ли не по-матерински. Спокойно, не суетливо, с теплой доброжелательностью, которая свойственна лишь очень добрым людям.

Пока длилось ожидание, Елена потягивала напиток и думала, как все забавно и непросто повернулось в непростой жизни. Вот прибыли они сюда, в королевскую столицу, немногим меньше пяти месяцев – то есть около четверти местного года - назад, и…

И тут пришел клиент.

Молодой человек с труднопроизносимой фамилией носил все признаки мелкого и скоробогатого дворянчика, который пребывает в постоянной неуверенности, комплексует из-за худого происхождения и все время порывается доказать миру, что занимает свое, правильное и заслуженное место. Кроме того, юноша, видимо, страдал чем-то нервным, его лицо бил тик, пальцы дрожали в треморе. Глядя на все это, а также на несчастные, замученные лица двух слуг, сопровождавших господина, женщина поняла, зачем она в действительности понадобилась мэтру здесь и сейчас.

Ульпиан был очень хорошим и очень дорогим юристом, который мог выполнять обязанности, как адвоката, так и прокурора, готовящего частные обвинения. Публика, преступавшая порог небольшого двухэтажного особнячка, относилась к «чистой», куртуазной и благовоспитанной. По большей части, однако не всегда, так что время от времени – надо заметить, очень редко, и все же – приключались, так сказать, «эксцессы», когда Ульпиана хотели поставить на место или даже побить. В таких случаях Елена откладывала в сторону перо и вытаскивала на свет божий навыки бретера, умеющего в борьбу. Причем борьбу экстремальную, поскольку наука Чертежника требовала, чтобы любой прием, по крайней мере, доставлял сильнейшую боль, а в идеале калечил оппонента. Женщине уже дважды приходилось выполнять функции телохранителя пополам с вышибалой, что благотворно сказалось на ее зарплате и премиальных. Интересно, будет ли сейчас третий эпизод?.. Глядя на придурковатого и дерганого дворянчика Елена решила - скорее всего, нет. К мэтру пришла та свинья, что громко хрюкает, однако не более того. Избивать беззащитных и бессловесных слуг – его потолок.

- Да что вы такое говорите?! – вопиял непроизносимый клиент. – Да разве я за это уплатил?!

Дальше он понес стандартную околесицу насчет того, что развязал кошель за решение проблемы, а не бесполезные слова и так далее. Ульпиан благостно и постно улыбался, выжидая момент, когда юноша выдохнется и можно будет вставить замечание.

Дело относилось – по личной классификации юриста - к тем, что приносят «суетные» деньги, то есть оплачиваются хорошо, но скандально, с недовольством и воплями. Молодой дворянин из нищей и побочной ветви богатого рода, вдруг оказался единственным наследником. Такое случалось довольно часто, потому что наступили времена, когда дворянство в очередной раз становилось опасной профессией. Наследник уже приготовился вступить в права, радостно предвкушая изменение обидного и недостойного «цин» на благородное «аусф». И внезапно открыл для себя, что унаследовал в придачу к благости чертову уйму долгов и обременений. Ибо покойные родственнички жили на широкую ногу, ни в чем себе не отказывая. Некоторые преемники быстро соображали, почем котелок мяса на этом рынке и зачем дворянину хороший адвокат. А другие вели себя как нынешний гость.

- Какие налоги?! – уже не сдерживаясь, орал непроизносимый, брызгая слюной и нервно хватаясь за столешницу обеими руками. – Какие недоимки?! С какой земли? Я человек чести! Мы налогов не платим, наш долг выплачивается кровью на полях битв!!! Подайте жалобу! Исправьте это немедленно!

Вряд ли молодой человек хоть раз участвовал в настоящем бою, но Ульпиан и бровью не шевельнул.

- Вы совершенно правы, достопочтенный господин, - склонил голову юрист, удачно вклинившись в перерыв между воплями. – Но есть некоторые специфические нюансы, кои следует принять во внимание.

Какие нюансы, какая специфика, брюзгливо подумала Елена, этот кретин и слов таких не выучил. Но мэтру, в конце концов, лучше знать, как вести дела. Тому доказательством симпатичный дом и, например, этот кабинет, вполне соответствующий представлениям женщины о том как должна выглядеть приемная состоятельного адвоката. Дорогое дерево, книжные полки от паркета до высоких потолков, рукописные книги, чья стоимость как бы ни выше самого дома. Темновато разве что… однако и на свечи глоссатору тоже хватает.

- Суть в том, что люди благородной крови не платят денежные подати, это правда, - объяснял тем временем Ульпиан. – Также освобождена от налогов «белая» земля личного феода, которая стародавним образом происходит от императорских, королевских или иных благородных пожалований.

- Вот именно! – воскликнул ободренный клиент. – И я о том же!

- Но теперь вы признанный собственник большого владения со сложным составом…

- Да! Собственник, - согласился юноша который, судя по всему, понял лишь это.

- … которое содержит земли, как «белые», так и дареные, купленные, а также связанные сложной арендой, - гнул свое правовед. – Иначе также именуемые «ротюрными». Это «черная» земля, которая напрямую попадает под правило так называемой реальной тальи. И соответственно, дворянин, который владеет ею, обязан платить земельный налог, а также погашать возникшие из-за неплатежей долги. Часть из них можно попробовать оспорить, по части наверняка можно пересмотреть условия выплат,но сама по себе обязанность имеет место и неустранима. Увы, почтенный дядюшка, что покинул этот мир, насколько я вижу по записям, долгое время и очень деятельно скупал землю, расширив первоначальное владение двоекратно, и все за счет неблагородных, общинных участков. Это породило обязательства, которое дядюшка не исполнил, а вы унаследовали в полном объеме.

Елена спрятала улыбку за широким пером. На ее памяти это был уже третий или четвертый клиент благородного происхождения, который, не разобравшись в сути вопроса, отвалил золота за консультацию у дорогого специалиста, ожидая, что сейчас досадная несправедливость будет устранена. И получил экспресс-урок юридической грамотности насчет того, что у земельных владений есть собственный статус, отвязанный от положения сиюминутного владельца. Справедливости ради надо заметить, что настолько глупые представители дворянства встречались редко, а многие люди чести ориентировались в путаных законах едва ли не лучше юристов.

- Но это что же такое… - едва ли не прошептал экзальтированный юноша. – Если какой-нибудь простолюдин, грязный смерд купит мою родовую землю, мое… э-э-э…

- «Белую» землю, часть личного семейного владения, - подсказал Ульпиан, даже не моргнув на «грязном смерде».

- Да! Так он что же… - молодой человек замер с некрасиво раззявленным ртом.

- Да, именно так, - с подлинной скорбью в голосе вздохнул Ульпиан. – Эта земля освобождена от тальи, независимо от положения владельца. Если, разумеется, упомянутый, так сказать гипотетический смерд сумеет обосновать законность владения. То есть неспоримость дарения или совершенной сделки. Дело сие непростое, но мне доводилось видеть успешные тому примеры.

Остаток консультации вышел скомканным и некрасивым даже больше чем ее начало и середина. Наследник едва ли не рыдал, горестно предвидя, как долги пожрут все наследство и категорически переживал о том, что низкородные быдланы уподобляются аристократии. До юноши постепенно – частями – доходило, что дорогой столичный знаток законов не спасет и не поможет сохранить наследство. В этой точке, как правило, и начинались попытки рукоприкладства от не привыкших стеснять себя в чем-либо благородных. Но не в этом случае, чему Елена, разумеется, была только рада.

- Суетные деньги, суетные, - пробормотал юрист, выпроводив клиента, вежливо, однако с непреклонной настойчивостью. – И тяжкие…

Елена понятия не имела, как зарабатывал юрист прежде, до появления в доме нового писца. Однако у женщины создалось впечатление, что, по крайней мере, сейчас Ульпиан работает будто бы с опаской, не в полную силу, сдерживая себя. Сторожко, как сказали бы на местных улицах, не по уровню мастера буквально международной известности. Словно глоссатор избегал привлекать в к себе внимание, производить какой-нибудь «социальный шум». Возможно, это было связано с давним разговором зимней ночью, возможно нет. А быть может Елена просто ошибалась, в конце концов, откуда ей знать, как положено работать знатоку права?

- Все, иди, могилы не ждут, - сварливо напутствовал Ульпиан.

Елена молча натянула кепку.

- Да, там тебе письмо принесли, – кинул ей в спину мэтр. – От Дан-Шина. Совсем забыл. Внизу заберешь.

Елена поморщилась, гадая, что вдруг могло понадобиться от нее хромому комиту. Имперский комиссар существовал в каком-то параллельном пространстве, занимался непонятными делами, судя по всему, безуспешно пытался расстроить переговоры между королевской семьей и островитянами. Если только нога не добила страдальца окончательно, и он таки не решился прибегнуть к помощи сомнительного медикуса. Но вряд ли, учитывая, что хотя университет в столицу так и не вернулся, одних лишь дипломированных докторов осталось не меньше десятка, а лекарей-хирургов можно было нанимать оптом.

Письмо женщина просмотрела у двери, перед тем как откинуть засов. Да, и в самом деле, удивительное дело, но Дан-Шин просил медицинской помощи. Путанно, вымученно и косноязычно, как человек не слишком изощренный в грамоте и привыкший требовать, а не молить. Но вполне однозначно. Послание, судя по всему, было писано собственноручно, на бумаге остались слабые следы карандаша, которым выделялись строки, а буквы походили на ученические каракули. Очевидно, комит научился писать не так уж давно. Интересно, он всю корреспонденцию ведет сам или не хотел посвящать кого-нибудь в суть затруднений?

Хм… забавно, подумала Елена, привычно сжигая письмо на огне свечки в прихожей. Что ж, за «посмотреть» спроса нет, ей и самой было интересно с чисто практической точки зрения, что могло вызвать такие симптомы. На Пустошах, да и после женщине с подобным встречаться не доводилось. Больная нога либо выздоравливала, либо отпиливалась, либо утаскивала хозяина в могилу, но всегда – быстро, за считанные дни, самое большее недели. Здесь же речь явно шла о чем-то хроническом и долгом.

Решено – глянуть, а там по ситуации. В конце концов, Дан-Шин не чей-нибудь фаворит из местной аристократии, ему вполне можно и отказать. Но вдруг проблема решаема? Заодно интересно было бы попробовать вызнать, как вообще обстоят дела в «верхах».

Накидывая короткий – до талии – плащик с капюшоном, скорее дождевик, нежели теплый аксессуар, Елена поймала себя на иррациональном желании надеть платье. Платья она не любила и в прошлой жизни, предпочитая джинсы, а уж местные – тяжелые, избыточно жаркие – вообще больше напоминали орудие изощренного издевательства над женщиной. Но все же… Однообразие надоедает, а мужские штаны с гульфиком она носит уже… второй или третий год?

Выход из дома проходил по стандартной процедуре, общей для всего Пайта – выглянуть через зарешеченное окошко, оценить диспозицию, убедиться, что снаружи нет ни засады, ни другой угрозы. Только после этого откинуть засов, снова проверить – не подкрадываются ли злодеи, привлеченные скрипом дерева и металла. Выскользнуть наружу через приоткрытую дверь. Слуга за спиной так же оперативно заперся, громыхнув засовом.

Елена поправила кепку, надвинув козырек ниже – безоблачное небо сегодня было отдано в полную власть солнца, свет буквально выжигал тени, заставляя болезненно щуриться. Опустила пониже пояс, чтобы сидел плотнее, поправила ножны. Старый и плохонький меч женщина продала недели три назад, купив мессер, похожий на тот, который одолжил ей когда-то для боя Чертежник. Оружие безыскусное, но практичное, короче большого ножа Раньяна и с почти прямым клинком. Двадцать коп - это было больно, но броня и оружие только дорожали, не похоже, чтобы на рынке в обозримом будущем наступил кризис перепроизводства.

Теперь следовало накопить пятьдесят (плюс-минус) серебряных монет и заказать себе меч наподобие того, каким учил владеть Пантин. Еще каких-нибудь несколько месяцев работы…

Дом Ульпиана расположился на самой границе между «чистым» районом, который представлял собой прямоугольник в центре города, и кварталами попроще. Так, чтобы не дразнить гусей вопросом «что этот простолюдин себе позволяет?!», но и не заставлять благородных клиентов ходить слишком далеко. До Храма отсюда было минут двадцать умеренно быстрой ходьбы, но Елена потратила не меньше получаса – пришлось обойти две могучие свары. Одна чисто бандитская, вторая выдалась интереснее – приспешники графских фамилий опять сошлись пеше и оружно, выясняя, кто здесь самый сильный.

Елена уже который раз становилась невольным свидетелем таких баталий, они разгорались по всему городу едва ли не ежедневно, обеспечивая стабильную норму раненых и покойников. Но женщина никак не могла понять – каким образом противники узнают своих и чужих? Предполагалось, что по символике и цветам враждующих домов, однако для ее взгляда все они были разодеты одинаково, то есть красочно-беспорядочно, как психоделические петухи. Приличный наемник – если конечно он не принадлежал к свите дворянина или не носит ливрею, скажем, «лучника тела» - жил как настоящий рок-н-рольщик, то есть быстро, дерзко и обязательно разукрасив себя как новогодняя елка. Поэтому гербовая бляха или медальон звенели, болтаясь в тесной компании с десятком брошей, заколок, оберегов и прочей бижутерии. А про цветные ленты и кокарды и говорить бессмысленно. Однако сами противники своего и чужого опознавали с первого же взгляда. Вот, что значит практика.

Итак, по десятку мордоворотов с каждой стороны занимались дракой. «Занимались» в данном случае описывало происходящее точнее всего, потому что противники явно не горели желанием биться «за живот», то есть насмерть. Если бы не настоящие кинжалы и короткие обоюдоострые мечи с гардами «восьмеркой», вошедшие в большую моду по всем городам Ойкумены, процедура походила бы на мероприятие для записи в протоколе и отчетности перед начальством. Усато-бородатые морды воинов были выразительны и преисполнены грустным осознанием с одной стороны бесполезности, а с другой - неизбежности текущего занятия. Ругались без огонька, дежурно оскорбляя «одноглазую шлюху» и «вяленых старперов». Раненых не добивали, да и вообще, кажется, целили больше по кольчугам – больно, синяки и кровоподтеки впечатляющие, однако в целом для жизни малоопасно.

Как всегда, хорошая драка собрала обширную группу поддержки – зевак, жуликов широкого ассортимента, городских стражей, которые символизировали порядок, законность и контроль, держась, впрочем, подальше, а то и прибить могут. Девицы легкого поведения обещали должным образом охладить разгоряченную кровь боевитых мужей. Лекари, несмотря на тесноту, деловито раскладывали прямо на мостовой нехитрую снасть, вездесущие мальчишки тащили к ним раненых, как муравьи жуков (попутно обшаривая и срезая кошельки, это была привилегия носильщиков-санитаров, которую прочий криминал не нарушал), а затем бегали с кувшинами воды от ближайшей колонки. Пахло кровью, потом и железом. Перебивая вопли дерущихся орали, как павлины (то есть предельно гнусно) продавцы пирогов, сладостей и напитков.

Елена поглядела на все это, вздохнула и решила обойти непотребство по соседней улице. Решение оказалось мудрым, потому что как раз в указанный момент к обеим группировкам прибыло подкрепление. Оное представляло собой по одному всаднику с каждой стороны, по виду типичные бедные кавалеры, что-то вроде драгун, которые на лошадях не сражаются, а приезжают к месту битвы. Надо полагать, то были местные комиссары, и они без промедления начали работу с контингентом. Меж домов повисла тяжким пологом брань, угрозы запороть в чертям свинячим и самое страшное – лишить жалованья. Морды солдат удачи стали еще тоскливее и зверинее, клинки загремели куда бойчее, но женщина уже оставила драку в стороне, свернув за угол.

Ха, подумала она, если бы не Лекюйе-Аргреффы, с голоду она бы здесь все равно не умерла бы. Учитывая количество мертвецов, ежедневно производимых Пайтом, ни ее пол, ни грамота не имели никакого значения, главное держаться низовой хирургии, отрасли, традиционно презираемой «настоящими» докторами университетского образования.

Навстречу бежал народ, горожане спешили к месту локальной битвы ради веселья и заработка. Елена посторонилась и привычным жестом нащупала поясную сумку. Нет, все в порядке. Надо придумать карманы…

За высокими крышами уже поднимались остроконечные шпили Храма. В солнечный день даже свинцовые кровли поблескивали, как позолоченные. Женщина ускорила шаги, пересекла небольшую площадь на перекрестке. Такие всегда выполняли несколько функций, обычно тут размещался рынок, происходили гуляния, выступали бродячие цирки и театры, часто здесь оказывался колодец, водная колонка или даже фонтан. А еще на площади устраивались местные экзекуции по малосущественным делам без квалифицированного судебного вмешательства. Сегодня колодки пустовали, зато рядом сидел очень грустный и оборванный мужчина средних лет, прикованный за шею к мельничному жернову. Обычный «несанкционированный» точильщик.

Елена снова поморщилась, вспоминая лекцию, прочитанную на днях Ульпианом в качестве ответа на простой вопрос – кто эти бедолаги, которых взялись репрессировать с таким жаром, будто они какие-нибудь фальшивомонетчики? В результате женщина обогатилась знанием того, что мельничные и мукомольные жернова бывают двух видов. Гранитные – лучше всего, надежная классика, но дорогие. В Пайте и окрестностях дорогие особенно, потому что хороших залежей гранита здесь нет. Поэтому те, кто не мог позволить себе такое, пользовались вариантом похуже, но куда бюджетнее – из кварцевых частей, соединенных гипсом. Подобного рода эрзацы традиционно делали «проточники», то есть мастера, вытачивавшие заново стертые бороздки на жерновах.

Дорбо сумели каким то чудом выбить из города и короля право «доброго исчисления» мукомольных промыслов - в привычных Елене терминах это звучало бы как «лицензирование». Фактически супружеская пара взяла под контроль все производство муки, то есть буквально стратегическую отрасль натуральной экономики. Привилегия была очень крутой, но графиня Карнавон ответила тем, что продавила запрет пользоваться кварцевыми жерновами, дескать, гипс ужасно вреден и стачивает зубы. Теперь молоть зерно разрешалось только гранитом, на который у графини была монополия, так же как и на право точить заново стертые бороздки у жерновов.

Таким образом уже не первую неделю на десятки километров вокруг столицы поднимались дымы от сжигаемых головорезами Дорбо недозволенных (то есть не откупившихся огромным взносом) мукомолен. И брели к местам экзекуций «проточники», не выправившие у Карнавонши лицензионную грамоту. Этому бедняге еще повезло, надо всего-то месяц просидеть на площади. В сельской местности солдаты графини нарушителям честной монополии без затей ломали руки. Мука сразу подорожала на пятую часть от прежней цены, хлеб на четверть, а тот, что делался из настоящей муки, без примесей – почти на треть. Поползли слухи, что любовь крестьян к богом дарованному королю сильно поубавилась, однако никому, разумеется, не было дела до грязных селян с их убогими нуждами.

Елена бросила «проточнику» серебряную монетку, тот ловко поймал и жестом поблагодарил. Денежка обещала ему несколько умеренно сытых дней – кормить колодочников и приравненных к ним злодеев не полагалось, рассчитывать они могли только на родственников и подаяние. Доброе дело Елену воодушевило и даже близость храма не вызывало такой неприязни.

Женщина прошла мимо кабачка «Под сломанной стрелой», который удачно располагался на козырном месте, не настолько близко, чтобы злить церковных поборников морали, однако достаточно, чтобы отводить ручеек от ежедневного потока богобоязненных граждан и паломников. Кабак ныне держал бывший браконьер и актер характерных ролей Марьядек из Керазетов. Беглец от горских традиций и баранов удачно использовал актерский опыт, выдал себя за сурового пирата и очаровал вдову, хозяйку преуспевающего заведения. Хотя Елена, глянув пару раз на эту бизнес-вумен, крепко усомнилась в том, «кто же кого из них вывел гулять»? С тем же успехом битая жизнью тетка, удивительно похожая на Матрису из Пустошей, могла приспособить к полезному делу «пирата». В любом случае они нашли друг друга и неплохо ужились. Название обновленного заведения, кстати, подсказала Елена. Широкую дверь, через которую удобно выкидывать загулявших, украшала свеженарисованная метка – три цветные полосы, желтая, черная и белая. Строго говоря, желтая должна была быть шире, на оригинальном гербе она занимала половину поля, но и так ясно, что кабак входил в империю Карнавон. Цветная композиция была перечеркнута косым мазком свежего навоза, напоминавшего, что враг не дремлет.

Если привстать на цыпочки и вытянуть шею, то как раз можно было увидеть штандарт над домом-крепостью одноглазой графини, но Елена воздержалась и от вставания, и от визита к товарищу по давним несчастьям. В заведении Марьядека с нее брали по-божески, но у мэтра и баронов еда вообще была бесплатной, а Елена, став более-менее прилично зарабатывать, открыла в себе некоторую скупость и желание экономить. А, может быть, подспудное стремление накопить побольше серебра к тому дню когда придется бежать и отсюда.

По мере приближения к Храму людей на улицах становилось больше и больше. Типичная мозаика из гражданского платья красно-коричнево-желтых цветов солидно разбавилась церковными халатами из небеленой ткани, а также коричневыми хламидами, отчасти похожими на земные рясы. Изредка встречались совсем черные одежды, выдавая «демиургов», то есть местных обновленцев, которые ратовали за нестяжание, чистоту веры и прочие традиционные вещи. А еще – что Елену неизменно удивляло – за прогресс.

Церковный канон, намертво закрепившийся после Бедствия, уподоблял магию содомии, то есть относил ее к занятиям категорически предосудительным, обрекающим душу на страшное посмертие, однако неизбывным в силу несовершенства человеческой природы. Таким образом, кто использует волшебство, тот все равно, что ходит к проституткам обоего пола – нехорошо, предосудительно, богопротивно, однако, в конце концов, это личное дело. Пантократор дал каждому свободу действий именно для того, чтобы человек сам, собственно волей решил, какой посмертный удел он избирает. Колдунов следует держать в строгости, время от времени пинать и унижать, чтобы помнили свое место, но пытаться их полностью извести – так же бесполезно, как и бороться с распутством. В конце концов, Пантократор лишь сократил магию и магов, а не истребил целиком. Там, где Бог проявил умеренность, человек тем более не должен стремиться к большему.

Демиурги канон толковали по-своему, настолько, что балансировали на грани ереси. «Черные» говорили: магия сама по себе злом не является, наоборот, это костыль, опираясь на который, смертные делали первые шаги. Но люди слишком привыкли к опоре и дальше учиться ходить не пожелали. Пантократор долго терпел слабость чад своих, но в гневной ипостаси своей костыль однажды сломал, заставив дитя пойти собственными ногами. Поэтому грешно и попросту неразумно держаться за подпорку дальше, наоборот, следует опереться на силу разума как антитезу магии. А всех колдунов надо убить, показывая Всевышнему, что урок должным образом усвоен. Поэтому если где-то когда-то какой-нибудь магик умирал сомнительной смертью, тут же начинали расползаться слухи о карающих отрядах и тайных убийцах во имя веры.

Мирские владыки с настороженностью воспринимали концепцию бедной церкви, справедливо полагая, что дальше скромности потребуют уже от них. В самой Церкви Единого «черных» недолюбливали за радикальные мысли и воззвания, развернуться им не давали, временами даже запрещали, устраивая гонения с казнями.

А вот низшие классы демиургов уважали и ценили. Ведь знания угодны Пантократору в атрибуте Мудрости, поэтому «черные» не просто могли, но прямо обязывались своим уставом «ходить в народ» и учить его. Грамоте, сложному счету, некоторым ремеслам, но главное – медицине и агрономии. Образ бритого налысо человека в темном халате и с тростниковой дудочкой стал нарицательным – он посрамлял дьявольские силы, загонял в могилы покойников, хитростью превозмогал неправедную силу, варил похлебку из серпа, советовал как восстановить истощенную землю и так далее. Отчасти благодаря этому «ересь увечных», несмотря на все репрессии, возрождалась снова и снова, как побеги из живучего корня, разрубленного на части лопатой. Возрождалась и упорно повторяла: почитание Богу, смерть колдунам, умеренность вере, знания человеку.

Елена предполагала, что как раз демиургам Ойкумена обязана невероятно быстрым – всего за четыре столетия – восстановлением после крушения местной античности. Но тут приходилось лишь гадать. Увы, в библиотеке Ульпиана религиозных книг и хроник не имелось вообще, только упомянутый ранее сборник молитв. А уж в чем лекарка была ныне точно уверена, так это в том, что именно «черные» за пару лет разнесли по всему континенту идею обеззараживания «мертвым вином» то есть крепким алкоголем. А также правильную шину и проверку пульса, то есть знания, которые она сама принесла в этот мир.

Мимо пробежал уличный зазывала – парнишка лет двенадцати, босой и в лохмотьях. Он ухитрялся бежать, гримасничать, хулиганить, тырить с прилавков всякую плохо лежащую мелочь и одновременно работать, причем на совесть. Все в пределах пары близлежащих улиц узнали, что на площади мясников - той, которая ближе к южным воротам, где белый кирпич и хромой стражник, жалующийся на стрелу в колене – за час перед закатом ежедневно дается представление о корабле праведников. Там сказ про истинную веру, злых колдунов, храбрых рыцарей и настоящую любовь. Все очень красиво и душепечально. Недорого, платить можно и деньгами, и съестным. До представления акробаты, после кулачные бои, а каждый второй день состязание по ловле намазанного жиром поросенка. Елена ощутила укол творческой ревности, желание сходить и посмотреть, насколько извратили ее креатив неведомые постановщики. Может быть после…

Еще шумно обсуждали слухи о приезде в город некоего бретера, который величавее всех великих, страшнее самой смерти, да еще и красив как ангел. Зачем профессиональный убийца явился в Пайт (и в точности ли явился, не очередная ли это сказка на пару недель?) никто, разумеется, не ведал, но каждый имел авторитетное мнение. Елена поставила галочку в памяти - спросить у Раньяна и Пантина, что за приезжий мастер.

А Храм уже возвышался перед ней.

Больше всего эта постройка напоминала парижскую Notre-Dame de Paris, только растянутую по концам до состояния буквы «Т». На первый взгляд храм (или собор, Елена не понимала разницу) казался монолитным и приземистым, можно даже сказать «приземленным», было решительно неясно, почему об этом чуде света с придыханием говорили все, кому довелось увидеть, даже слуга Раньяна, человек далекий от культуры как свинья от звезд. При более внимательном рассмотрении взгляд будто заострялся, ему открывались новые и новые детали, а скучный монолит разделялся на целый комплекс сооружений, где не имелось прямой линии длиннее метра, сплошь зубцы, кружева и плавные переходы многоцветного камня. Все это было заключено в настоящую сеть контрфорсов, выполненных как самостоятельные опоры, очевидно в декоративных целях. Так что храм навевал еще и мысли о скелете благородного чудища , а также рождения чего-то монументального из символической скорлупы. Общая совокупность впечатлений, неуловимая атмосфера этого места говорила – се творение рук человеческих, но люди те были совсем другими.

В общем Храм Шестидесяти Шести Атрибутов стоил того, чтобы его увидеть, и даже у Елены, человека совершенно иной культуры, видевшего неизмеримо больше архитектурных чудес, вызывал чувство благоговейного почтения. А также неконтролируемый, иррациональный страх, отзывающийся дрожью в коленях и струйками холодного пота вдоль позвоночника. Елена отчетливо, во всех деталях помнила, чем закончился ее первый и последний визит под своды храма. И не намерена была повторять этот скверный опыт.

Она обошла Храм по широкой дуге, двигаясь самым краешком обширной площади. С правой стороны, вдоль и далее вытянутой ножки «Т» располагался сад, переходивший в кладбище, туда женщина и направила стопы. Площадь, выложенная ровными восьмиугольниками из плавленого камня, перешла в кирпичные дорожки, а затем в гравийные тропки. Единственный на весь город настоящий парк, очень маленький, но густой и ухоженный, принял гостью, накрыл тенью, окружил запахом сырой земли, перебив даже вездесущую и всепроникающую вонь города.

Елена – как обычно - поплутала немного среди запутанных дорожек, но быстро вышла к нужной. Направо было кладбище, но женщина посмотрела сквозь листву на солнце, прикинула время и повернула в левую сторону, ближе к собственно храму, туда, где сгорбилась над широким кустом, подрезая жесткие ветви, невысокая фигура садовника.

- Привет, - сказала Елена, подойдя ближе.

- Здравствуй, - вымолвил Насильник, распрямляясь и откладывая жуткого вида и размера садовые ножницы. – Я так и думал, что сегодня ты зайдешь.

Глава 12

Глава 12

До скамеек в парках Ойкумена пока не додумалась, поэтому разговаривали стоя. Елена отметила, что искупитель выглядит… умиротворенно, как человек, живущий в ладу с самим собой. Ну, почти. В глазах Насильника застряла тень печали, отметившей как раскаленное тавро – навсегда и неизбывно. Однако в остальном пожилой воин казался непривычно расслабленным, спокойным.

- Держи, - Елена достала из сумки небольшой сверток. – В муку намешали проса с овсом, к сожалению. Но всяко лучше, чем вам тут дают.

- Спасибо, - все с тем же сдержанным спокойствием поблагодарил Насильник, разворачивая тряпицу. – Вкусно, - сообщил он, попробовав краюшку.

- А чем здесь кормят? – полюбопытствовала женщина, задирая голову, чтобы посмотреть на самый высокий шпиль. – Как придется или по уставу?

- По уставу, - сообщил Насильник, степенно и вдумчиво прожевав второй кусочек, – Как везде. Утром хлебец, сыр и лук. На обед миска горохового супа, шкварки, два хлебца. Если день постный, то яйца и сыр. Ну и дальше по дню недели, сезону и прочее. Бобы с салом могут быть. Каша. Кисель с постным маслом. Кисель разный, овсяный, гороховый, льняной или ржаной.

- А на ужин?

- Молитва, конечно, - слегка удивился Насильник.

- Понятно. Негусто…

- Пусть бедность станет моей матерью, а покорность и терпение - моими сестрами.

Елена помолчала, слегка раскачиваясь с носка на пятку и обратно.

- От Кадфаля вестей не было?

- Нет. Дороги нынче опасные.

Насильник не сожалел и не беспокоился, он констатировал очевидный факт, и Елена в очередной раз подумала: как же трудно общаться с искренне верующими людьми…

- Неделю назад я видела на улице лекаря с сундучком, - сообщила она, глядя в сторону.

- Это бывает, - согласился Насильник, разминая серый мякиш. Кажется, искупителю было приятно вдыхать запах свежей выпечки.

- А вчера увидела другого лекаря. Тоже с сундучком.

Насильник молчаливо изобразил вопрос.

- Сундучки были разные. Дерево, мастер, отделка. Но устроены одинаково. Как мой, из Мильвесса.

Насильник опять же молча кивнул, дескать, услышал и понял.

- Я никому его не показывала. Почти никому… Монах в столичной тюрьме, помнится, очень интересовался и все спрашивал, зачем нужно то или это. А еще он брился налысо и носил черное.

Елена сделала паузу, как бы дав собеседнику возможность обдумать услышанное, она рассчитывала, что искупитель как-нибудь прокомментирует, но, увы, Насильник молчал.

- Ты от демиургов? – прямо спросила женщина.

Насильник поглядел снизу вверх, чуть искоса, немигающе и очень внимательно.

- Они проведали о моем существовании, и решили защитить, чтобы знание в мире умножилось?

Искупитель молчал.

- Думали, я придумаю еще что-нибудь полезное, - Елена продолжила рассуждения вслух. – Но тогда непонятно, к чему такие сложности? Не проще ли было меня схватить и сунуть в какой-нибудь подвал, чтобы выбить все секреты?

Искупитель моргнул, медленно и тяжело, как рептилия, но снова не вымолвил ни звука.

- Ну и чер… бог с тобой, - вздохнула Елена. – Может, хоть скажешь, чего ждать? Или намекнешь полусловом?

Насильник молчал.

- Ладно, закроем вопрос, - снова вздохнула Елена. Она по большому счету не особо надеялась на ответ, но все-таки… вдруг?..

- Что там с моей могилой?

Она фыркнула, сообразив, какой своеобразный каламбур получился.

- Как ты и думала, - отозвался, наконец, Искупитель. – Нет там никаких Ребьеров. Самозванец этот ваш «цин».

- Совсем никаких? – на всякий случай уточнила Елена. Женщина в ответе не сомневалась, однако хотела поставить в уме галочку напротив соответствующей графы.

- Да, - Насильник даже не стал обижаться. – Я обошел все кладбище.

- Спасибо, - коротко поблагодарила Елена. – Тебе точно денег не надо? Работа есть работа.

- У меня все, что нужно.

Насильник обвел видимый кусочек парка долгим немигающим взглядом. Подумал немного и уточнил:

- Все, что нужно сейчас для души и для тела.

- А завтра? – не удержалась от легонькой подколки женщина.

- А завтра будет завтра, - исчерпывающе отозвался боевой старик. – Господь даст и направит.

- Это уж точно, - печально согласилась Елена. – Он уж точно направит.

- Хлеба, если можно, принеси еще, - попросил искупитель. – Вкусный. В храмовой пекарне такой не выходит. Слишком много гороховой муки.

- Принесу. А в целом что говорят? – спросила Елена. – Ну, здесь, у вас.

- Разное, - пожал плечами Насильник. – Как и везде. Жарко. Провизия дорогая. Люди грешат. Будет война. Император выступил на усмирение врагов. Скорее всего, уже подрались, а новости еще в пути.

Он склонился и поднял ножницы, будто показывая, что разговор себя исчерпал.

- Это уж точно, - негромко вымолвила Елена, сама не очень понимая, с чем именно она соглашается. Наверное, по совокупности.

- Ладно, до встречи, - махнула она рукой. – Если что, шли весточку.

- Хорошо, - качнул головой Насильник. Седые волосы он скрутил в массивный узел на макушке, отчего стал еще больше похож на японского самурая-пенсионера.

Елена пошла обратно, а искупитель внезапно сказал ей в спину:

- Наблюдение верное. Выводы неверные.

- Чего? – резко повернулась Елена, так, что плащ мотнулся тяжелыми крыльями за спиной.

- Наблюдение про сундучок верное. Выводы неправильные, - медленно, едва ли не по слогам повторил Насильник и в свою очередь повернулся к своему кусту, щелкая ножницами. Допытывать его дальше было все равно, что пинать камень, и Елена шагнула по дорожке, отсыпанной коричнево-желтым гравием, глотая злость.

Да что ж за мир такой, что за люди… Пантин, Насильник – оба ведь знают что-то полезное про нее. И молчат. Не подкупить, не уговорить. Одно слово – козлы!

Вернувшись к площади, Елена какое-то время честно поборолась с желанием чего-нибудь съесть, не сытости ради, а для заедания стресса. Проиграла битву и, повинуясь мгновенному порыву, шагнула к одному из уличных торговцев, тому, который выглядел поприличнее. Вернее той и которая.

Все, что из теста (хорошего), было дорого, а мясо и рыбу Елена не стала бы покупать на улице, даже имея полную сумку волшебных эликсиров. Недаром хронический понос был традиционной болезнью городских низов, которые не могли себе позволить готовку и вынужденно питались «фаст-фудом». Поэтому, немного поразмыслив, Елена купила пирожок из подслащенного творога, запеченного с травами, луком и яйцами. Года три назад подобная комбинация вывернула бы ее наизнанку, а сейчас прошло как намыленное. Слабость перед одним грехом раскрывает врата в ад, так что после пирога женщина «догналась» порцией мороженого, точнее молока с медом, сгущенного на льду. Хотелось закрыть глаза и представить, что ты дома, наворачиваешь сгущенку из банки, однако Елена такую глупость не сделала, памятуя о воришках с бритвами, мастеров резать все, что угодно, включая пуговицы (которые тоже денег стоят).

Сытость привела женщину в относительно приподнятое состояние духа, день был еще далек от завершения, идти к проституткам северных кварталов решительно не хотелось, и Елена подумала - отчего бы и нет? Есть дело, которое буквально создано для того, чтобы заняться им прямо сейчас.

* * *

Признаться, она не ожидала, что застанет хозяина. Порыв сходить и посмотреть являлся скорее оправданием для самой себя, чтобы ничего не делать, но как бы оказаться при занятии. Необременительная прогулка по городу, санкционированная перед собственной ленью. Однако императорский комиссар оказался дома и сразу ее принял.

Комит жил скромно, если не говорить проще и прямее – бедно, причем это явно не было следствием худого кошелька. В одном из старых детективов Деда Елена выхватила взглядом и запомнила фразу насчет того, что преступление совершили некие люди, которые не видят смысла покупать дорогую, хорошую водку, если есть плохая, дешевая. Сейчас эти слова показались очень к месту. Дан-Шин обустраивал быт как человек, который попросту не видит смысла тратить много денег там, где можно потратить мало или вообще ничего. Хотя… может у него были какие-то большие траты. Может жалованье задерживают. Однако возможен еще один вариант: лечение обходилось недешево.

То, что дело плохо, лекарка поняла с первых шагов по маленькому и темному дому. Запах. Застарелая хворь всегда сопровождается специфической атмосферой, его оттенки могут меняться, но фундамент всегда одинаков. Распад, разложение, постепенное умирание плоти и надежды. Определенно, здесь речь шла не о месяцах, а скорее годах болезни. Дан-Шин ходил, тяжело хромая, ему требовалось прилагать столько усилий для сдерживания гримасы боли, что мимика стала тягучей и замедленной, как у пластилиновой маски из холодильника. Кроме того, лицо пожелтело и отекло, так что губы почти исчезли, превратившись в тонкие бледные полоски.

- Воды. Горячей, - скомандовала Елена прислуге, сразу поняв, что тут лучше действовать быстро и строго по делу. – Тряпок. Чистых. И водки.

- Водки тут не держат, - поморщился комит. – Я не пью ни вина, ни пива.

Вот это сила воли, поразилась Елена. Учитывая, что подогретое вино с медом и травами повсеместно использовалось как слабое обезболивающее.

- Тогда мыла. Хорошего.

В глазах и на лицах двух немолодых слуг явственно отразилось все, что они думают про человека, пьющего мыло вместо вина. Однако соображения оставили при себе, отправившись выполнять указания по движению хозяйской брови.

- Нужна самая светлая комната, - продолжала распоряжаться Елена. – Или очень много свечей.Магическая лампа тоже сойдет.

- Ступай за мной, - Дан-Шин захромал по узкой лестнице на второй этаж. В соседней комнате гремел металл, и что-то шуршало, как пересыпаемый гравий, видимо растапливали очаг для воды.

Да, подумала Елена, обозревая самую светлую комнату в доме, похоже, все деньги из комиссара вытянули как раз дипломированные медики. Когда-то здесь был, наверное, рабочий кабинет, во всяком случае, солидный стол и книжные шкафы соответствовали. Как и семисвечник с прихотливо вытянутыми лапками, который изогнулся на столом, будто шея динозавра. Похожий имелся и у глоссатора, такими пользовались люди, много и разборчиво пишущие при искусственном свете. Теперь же комната превратилась в странный гибрид смотрового зала и алхимической лаборатории. Склянки, колбы, неприятно выглядящие инструменты с костяными и деревянными ручками, тряпье для нащипывания корпии – заменителя пока не придуманной здесь марли. Микстуры, от запаха которых мог бы отдать концы и здоровый. Более-менее навостренное обоняние лекарки уловило характерный букет ртутной мази от нагноений – жир, который прогорк бы, но ртуть мешает. Сразу вспомнилось «лечение» баронессы Лекюйе дипломированным специалистом.

Судя по светлым пятнам на стенах, раньше здесь висели картины или еще какие-то культурные объекты. Теперь же остался лишь один эстамп, изображавший строгого юношу в парадных доспехах. Сначала Елена приняла его за хозяина дома в молодости, затем вспомнила, что Дан-Шин вроде не из благородных, а потом заметила оттиснутую красным цветом надпись. Эстамп изображал предыдущего императора и, кажется, относился к предметам личного дарения. Любопытно. Значит, простолюдин был возвышен царем-реформатором и продолжил служить после его смерти… как ни поверни, но служить убийцам благодетеля. О чем это говорит? Да ни о чем, собственно. Жизнь – штука довольно-таки непростая.

Еще в углу, просто, как обычная метла, стоял двуручный меч. Настоящий, прямо-таки классический, с разными завитушками на гарде, рикассо, обернутым бархатом, а также «клыками», ограничивающими заточенную часть клинка. Теперь, без ножен, было видно, что клинок пилообразный, со скругленными зубцами. Елена слышала о таком, однако собственными глазами еще не видела. Говорили, что так отделывают оружие либо парадное, то, что демонстрирует искусную работу кузнеца и богатство заказчика, либо крайне специфическое, под конкретную руку и манеру боя. Но в любом случае стоил такой меч очень дорого, как и услуги по его регулярной заточке.

Воду нагрели удивительно быстро, чистые тряпки тоже нашлись, как и дегтярное мыло. Елена с удовольствием вдохнула ядреный запах, который ей очень нравился, посмотрела на комита и прочитала в глазах будущего (возможно) пациента хорошо знакомый страх. Только не боли, а унижения. Дан-Шин отослал слуг и повернулся к медику, закусив губу еще сильнее.

- Давайте смотреть, - предложила Елена.

- Ты не похожа на лекаря, - пробурчал пациент, начиная распутывать многочисленные шнурки на кожаных штанах.

- Да ну?

- На других лекарей, - поправился Дан-Шин, скрипя зубами, видимо, все-таки, от разбереженной боли.

- А они помогли? – осведомилась Елена, раскладывая тряпки на столе.

- Не очень, - признал комит.

- Тогда снимайте штаны, любезный. Пока я не увижу, в чем беда, то и помочь не смогу. Давайте распутаю вот здесь… Господи, почему нельзя носить просто ремень?

Посмотрев на страдальческое лицо пациента, Елена тяжело вздохнула и произнесла небольшую импровизированную речь:

- Господин Дан-Шин. Я пользовала людей на Пустошах. В основном мужчин. Видела колотые раны, резаные, кусаные, рваные и все прочие, какие можно придумать. Мужские уды тоже видела, хоть и куда меньше чем нагноений от яда или плохой перевязки. Я снимала с людей штаны просто грязные, штаны залитые кровью, штаны обоссанные и обгаженные. Один раз я даже заглянула глубоко в зад одном неприятному человеку. А затем сунула туда иглу на палке, чтобы вскрыть нагноение в кишке. Еще одного плохого человека я кастрировала. Любезный, уверяю, вы ничем не поразите и не удивите меня. Так что не надо мученических взглядов, давайте займемся… делом.

- Хм… - фыркнул комит. – Кастрировала? Мне говорили, что у рыжей Хель немало талантов, но про такие я и не подозревал. Какова была причина?

- Изнасилование, пытки, жестокое убийство женщины и ребенка, - холодно перечислила Елена, возясь со шнурованной путаницей.

- Хм, - повторил Дан-Шин. – Очень скверный перечень. Самодеятельное воздаяние я не одобряю как слуга закона. Но понимаю как человек.

- Ну и славно. Если хотите, потом покажу как сделать… подтяжки. Очень удобная вещь. Теперь садитесь, и ногу вот сюда… не спешите, я помогу выпрямить. Ого!

Дан-Шин лишь поджал и без того тонкие губы, тяжело вздохнул.

- Иногда я думаю… хотя нет, часто думаю, - пробормотала себе под нос Елена. – Что суть медицины в измерении воли больного к жизни.

Она не была уверена, удачно ли сымпровизировала или в памяти всплыла подходящая цитата. Голова была занята иным.

Остеомиелит? Наверное. Но это не точно.

- Причина? – отрывисто спросила она.

- Покушение, - так же лаконично отозвался комит. – Арбалетная стрела в ногу.

- Давно?

- Три года назад.

Елена хотела повторить «ого!», но была слишком погружена в процесс исследования. Бедро выглядело несколько лучше, чем она рассчитывала, однако носило многочисленные следы неквалифицированного вмешательства. Судя по всему, застарелый свищ зондировали, вскрывали, мазали адскими смесями, разъедавшими здоровую кожу. Неведомые коновалы делали иссечения вокруг повреждения и прижигали его минимум трижды разными способами. Главный вопрос, возникавший после обследования – как Дан-Шин вообще ухитрился сохранить ногу? Вот, что значит богатырское здоровье и жестокая выбраковка слабого иммунитета детской смертностью…

Итак, три года назад комит получил в ногу арбалетную стрелу и, кажется, прямо в кость. Стрелу достали, однако, судя по всему, часть наконечника осталась в ране. До гангрены не дошло, наверное, случилось то, что в медицине называется «капсулирование». Однако и выздоровления не случилось. Вместо этого открылся свищ, причем рядом с собственно затянувшейся раной (кстати, отлично заштопано, очень аккуратный шрам, твердая рука). Обычно просто умеренно больно, одно бедро немного толще другого, прощупывается невнятное уплотнение. Но пару раз в год – осенью и весной – происходит обострение. Ногу раздувает, свищ открывается, горячка, лихорадка, выделение гноя с непонятными частицами. Неловко повернешься – глаза на лбу. Как и следовало ожидать, совокупная лекарская мудрость и прогрессивные способы лечения только умножили страдания больного. Единственным, что хоть как-то действовало, оказались теплые припарки с солью, а также компрессы из сырого мяса.

- К магам не обращались?

Елена ожидала уклончивый ответ, за которым будет проглядывать что-нибудь наподобие «… а потом стало ясно, дело серьезное, но закончились деньги». Или «магия греховна, волшебство кощунственно», однако Дан-Шин ответил по-военному прямо и ясно:

- Магия опасна.

Елена подняла голову и молча глянула на комита снизу вверх. Видимо, на лице медички явственно выразилось все, что она думала в этот момент, поэтому комит пояснил:

- Лечебное чародейство иногда имеет… последствия.

- Неожиданные последствия? – уточнила Елена.

- Да. Кость может превратиться в труху. Кровь застывает как стекло. И все такое. Не хочу рисковать.

С точки зрения Елены мотив был сомнительный, но с другой стороны пациенту виднее, как обращаться со своей ногой. Еще женщина запомнила описание побочных эффектов. Она впервые слышала о чем-то подобном применительно к медицинскому волшебству. Интересно, это факты или раздутая молва?

Итак, в целом клиническая картина была ясна. Ну, более-менее, с поправкой на то, что рентген здесь изобретут через несколько веков. Если изобретут. Дед когда-то упоминал о похожем случае с участием Пирогова и какого-то итальянца, все вроде бы закончилось хорошо, но Елена не помнила ни единой детали.

- Так, - она тщательно сполоснула руки над тазом, протерла чистой тряпкой. – Так…

Елена задумалась. Обычно пациенты в этот момент решали, что драматической паузой их разводят на умножение гонорара, поэтому вели себя соответственно, от возмущения и угроз до обещаний гор злата. Дан-Шин терпеливо молчал. Судя по всему, он вообще был человеком прямо-таки эпичной выдержки.

- Как есть или?.. – спросила Елена скорее для порядка, больше предупреждая пациента, что сейчас последуют вещи неприятные. Дан-Шин отвечать не стал, лишь пожал плечами с великолепной гримасой удивления на желтоватом лице, дескать, мы уже так хорошо знакомы, и какие-то детские вопросы…

- Что же, значит, как есть, - констатировал Елена. – Само по себе это не пройдет. Никогда и никак. Припарки могут облегчать, но не вылечат.

- Понял уже, - буркнул Дан-Шин.

- Надо или магию… или вскрывать. Вскрывать и чистить. Бедро – «легкая» часть тела. Крупные мышцы, мало кровеносных сосудов. Если не перехватить по неосторожности жилу, резать можно как угодно. Ну, почти. Так что попробовать… имеет смысл. Но!

Она подняла указательный палец, одновременно призывая к вниманию и обозначая первый пункт.

- Свищ не совпадает с раневым каналом. Значит, гнойное разложение само проложило путь между мышцами. Какой там получился выход – один черт знает.

При упоминании черта Дан-Шин беззвучно шевельнул губами, тронул кончиками пальцев грудь под рубашкой, там, где наверняка висело кольцо Пантократора. Елена как обычно в такие моменты подумала, что она дура с дырявой памятью, и разбрасывание богохульствами может принести мешок неприятностей. Она повторила жест пациента, почувствовав под пальцами две разрубленные монеты на шнурке.

- Запросто могло спиралью обойти кость, - продолжила она, стараясь, чтобы это звучало, как ни в чем не бывало.

Дан-Шин молча кивнул. Кажется, ему импонировал подобный тон – строгий, безжалостно профессиональный, без недомолвок и ложных обещаний.

- Второе. Ничего гарантировать не могу. Достаточно крошечной частицы гнилой плоти, чтобы все началось заново. Только хуже.

Кивок.

- Мне нужна будет бумага о том, что вы понимаете риск и готовы к нему. Я составлю и принесу на операцию, для подписи.

Положительно, комит мог бы оказаться потерянным братом-близнецом Насильника. Такая же склонность к молчаливым кивкам с предельно сосредоточенным видом.

- Третье… - Елена помедлила, соображая. – Будет адск… ужасно больно. Обычные отвары здесь не помогут, придется же чистить капсулу. И с костью наверняка беда… Надо заказать пиявок с Пустошей. Их часто вывозили оттуда. Не знаю пока где и как, но можно поискать людей.

- Нет, - отрезал Дан-Шин.

Елена почесала кончик уха, посмотрела на узкое окошко, затем на эстамп, отметив, что, если картина не врет, покойник был весьма симпатичен. В общем, дала пациенту достаточно времени, чтобы тот сам проникся осознанием полной глупости сказанного.

- Нет, - повторил комит. – Все надо сделать быстро.

- Ты представляешь, насколько это будет больно? – с искренним непониманием уточнила Елена, даже перейдя на «ты». Ее так и подмывало апеллировать к «болевому шоку», от которого, разумеется, умирают и прочим сказкам. Не этично, это факт, но лучше обмануть пациента, чем резать под вопли и конвульсии.

- Хель, ты забыла, как я получил эту дырку в ноге? Кроме того, я бывший бриган, - вымолвил Дан-Шин. – Как думаешь, я знаю, что такое боль?

Бриган… Елене понадобилось несколько мгновений, чтобы вспомнить: так называют легких «пешцев», щитоносцев или копейщиков. Причем слово подразумевает уничижительный оттенок – рвань, нищета, голытьба. Наемник самого низкого пошиба или призванный крестьянин, который и до боя, скорее всего не дойдет – сдохнет на марше от кровавого поноса, как и большинство погибающих на войне. Чем же ты проявил себя, Дан-Шин, бывший бриган, если на тебя обратил внимание император всего мира?

И тут Елене пришла в голову мысль… Она не сдержалась и посмотрела в глаза комиссара, тот взглянул на нее, и оба отчетливо все поняли. Я знаю, что ты знаешь, что я знаю.

Ну разумеется же. Все надо сделать быстро. Комит не может позволить себе тратить время на поиск дорогих снадобий, которые следует везти издалека – если вообще удастся найти. Почему он так спешит? Зачем рискует и готов страдать? Елена опустила взгляд и стиснула зубы. В голове снова и снова крутилась прежняя мысль, которую женщина повторяла себе месяцами.

«Это не мое дело»

«Это не мои заботы»

«Меня есть, кому искать и кому убивать»

Она медленно выдохнула и сказала:

- Хорошо. Как скоро?

- Завтра. Сможешь?

- Завтра нет. Есть дело. И мастера Ульпиана следует предупредить, я ведь на службе. Кроме того, надо будет найти особый инструмент, походить по столярам.

- Зачем? – нахмурился, недоумевая, Дан-Шин.

- Долото. Придется скоблить кость. Обычный нож не справится, затупится. Нужен другой угол заточки. Нужно долото, очень твердое. И возможно придется его перетачивать.

Комит вроде бы сглотнул, во всяком случае, кадык дернулся характерно. Лицо покрылось капельками пота.

- Что-нибудь еще?

- Несколько очень сильных помощников, - не удержалась от мстительного укола женщина. Посмотрела на пациента и устыдилась минутной слабости. – Или крепкая скамья с ремнями. Нога должна быть в полной неподвижности.

- Скамья у меня есть. Ремни тоже.

- Тогда послезавтра. За час до того как в этой комнате будет светлее всего.

- Много кипятка и тряпок? – проявил сообразительность Дан-Шин.

- Да. И самое лучшее мыло, какое можно будет купить.

- Я моюсь каждый день, - попробовал улыбнуться Дан-Шин слегка подрагивающими губами.

- Верю. Оно для операции. Вымывать гной и сгустки.

Это было еще одно «самопальное» открытие лекарки, вынесенное с Пустошей – почему-то раны, промытые мыльным раствором, заживали лучше и давали меньше осложнений, чем после обычной воды. Наверное, здесь тоже работал какой-то принцип дезинфекции, но какой – этого лекарка не знала. Просто использовала то, что действует.

- Остальное я принесу.

Дан-Шин кивнул. Остался последний вопрос, и пока Елена думала, стоит ли сразу оговорить или перенести на потом, комит решил закрыть его сам.

- Оплата?

Действительно… а сколько стоит подобная операция? В принципе за нее вполне можно просить стоимость нового меча, и это разумная цена.

- Господин… Дан-Шин, - Елена старалась очень тщательно подбирать слова. – Я не возьму с вас денег.

- Почему? – нахмурился комит еще больше, и теперь его лицо выражало самое живое, самое энергичное подозрение, какое только доводилось видеть Елене.

- Я не уверена, что вы переживете эту операцию, - честно, ну, почти честно сказала женщина.

«Может к богу воззвать?.. Дескать, оставим все на его волю. Нет, не так…»

- И предпочитаю взять услугой.

- Услугой? – повторил комит.

- Да. Услугой. Если все закончится хорошо… будем считать, что вы мне должны.

- Что именно? – упорно гнул свое комиссар.

- Да что-нибудь, - раздраженно пожала плечами Елена. – Что-нибудь равноценное.

- Моей жизни, - закончил невысказанную мысль комит, на сей раз Дан-Шин уже не спрашивал, а констатировал. Елена вновь красноречиво пожала плечами.

Далеко за толстыми стенами прозвонили колокола. Скоро начнется закат. Уровень городского шума подскочил – народ активнее продавал, покупал и работал, чтобы целиком использовать дневной – дармовой! - свет. Дан-Шин молчал с каменным лицом, которое, вроде бы, даже потеть перестало.

- Хель, я не дурак, - сказал комит без вступлений, вздохов и прочих переходов, так неожиданно, что Елена чуть вздрогнула, хоть и ждала его слов. – И понимаю, что ты просишь не за себя.

Женщина стиснула зубы, молча гадая – а ведь и в самом деле, зачем она, следуя внезапному порыву, повесила на свой товар именно такой ценник? Чем - если быть честной с самой собой - в действительности диктовалось желание сделать должником не первого, но и не самого последнего человека в местных раскладах?

- Ты жалеешь мальчишку Пиэвиелльэ, - Дан-Шин тем временем говорил, как гвозди в доску забивал, один удар – одно чеканное слово. – И тебе не безразличен тот мужчина. Я это понимаю. Но такую цену платить не буду. Назначь другую.

- До мужчины мне дела нет. Мы с ним в расчете, - отрезала Елена, не замечая, как мелькнули искорки в глазах комита. – Но ты и в самом деле готов убить мальчика? Во славу и по приказу своего императора?

- Император не «мой». Он господин над всеми. Надо мной. Над тобой. И я готов убить кого угодно, если так прикажет мой повелитель.

Елена в очередной раз поругала себя за длинный язык, который поровит сорваться с привязи в самый неподходящий момент. Ну вот, опять… Все так хорошо начиналось, можно было обзавестись новеньким клинком, а теперь вместо серебра начался политико-философский диспут о природе добра и зла.

- Я знаю, тебе трудно понять такие вещи, ты простолюдинка.

Да вы задрали, уроды, с ледяной яростью подумала Елена, глядя исподлобья. Кто здесь еще не указал мне на низкое происхождение?

- Я тоже не благородного происхождения, - продолжал тем временем комиссар. – Но у меня есть моя личная честь. Мое слово. И мое служение. Я принес присягу Императору. Не человеку, а Трону. Я служу тому, кто служит лишь Господу, будучи заступником перед Ним для всего мира. И никогда не изменю своей клятве. Уходи. Тебе будет заплачено за… осмотр и вердикт.

Дан-Шин похромал в угол, и на мгновение женщине показалось, что он собирается взяться за меч, чтобы устроить драку. Но нет, комит просто взял свою «трость» и оперся на нее, тяжело, как полностью обессилевший человек.

- Я извиняюсь, - негромко вымолвила она.

- Что? – кажется, Дан-Шин не рисовался, он и в самом деле ее не расслышал.

- Я извиняюсь, - повторила Елена. – Мне плевать на благородство и честь, дворянские или не дворянские, все равно, если они позволяют убивать детей. В жопу такие принципы. Но ставить подобное условие и в самом деле не стоило. Оно… унижает нас обоих. Я возьмусь за эту операцию. Пятьдесят серебряных коп.

- Пятьдесят коп… - задумчиво повторил Дан-Шин. – Я заплачу сто. Полсотни сразу и еще столько же после того как все закончится. И никогда ничего не буду тебе должен. Все обязательства закончатся на последнем стежке.

Интересно, подумала Елена. Значит, не бедняк ты, а скряга? Или, в самом деле, настоящий аскет. Сто коп, шесть или семь золотых… Дан-Шин пообещал, не моргнув глазом, сумму, за которую можно нанять настоящего знаменосного рыцаря на целый месяц службы. Или нескольких конных латников без титула. Можно одеться с головы до ног. Снять на год хорошее жилье. Купить лошадь, не дестрие, конечно, но хорошую. Даже после обретения первоклассного меча останется еще очень и очень пристойная сумма. А если меч не покупать, в конце концов, мессер вполне хорош, то…

Я богата? Внезапно богата?

Тут она кое-что вспомнила, некоторое обязательство. Дело, которое давно следовало сотворить, но все было как-то недосуг.

Нет, не богата. И эти деньги еще предстоит отработать, трезво подумала она. Грамота грамотой, но за уморение насмерть пациента полагаются неприятные вещи, вплоть до колесования и ослепления.

- Договорились, - сказал она. – Послезавтра. Все обязательства и долги закрываются, как только я зашью рану, и ты мне заплатишь.

Пятьдесят хороших необрезанных коп были очень компактны, богатство легко умещалось в ладони. Поручение на выдачу денег представляло собой лист хорошей бумаги с водяными знаками, двумя печатями, а также размашистой подписью, как можно более вычурной, чтобы не удалось подделать. С этой вещью надлежало прийти в «Taigh-Airgead» - «денежный дом» - надо полагать, отделение местного «банка», и получить наличность. Мир снова повернулся к Елене новой, неизведанной гранью. Прежде она имела дело лишь с монетами, а здесь, похоже, давно уж освоили безналичный оборот. Интересно, в каком объеме? Не слишком значимая помощница юриста знала о мире куда больше тюремного лекаря и возможностей имела существенно больше, не говоря о подмастерье аптекаря с Пустошей. А если подняться еще на ступеньку, какой обзор будет там?

Елена впервые держала в руках столько денег, пусть и в опосредованной форме. Понимание того, что «пятьдесят» может удвоиться… что почти семь золотых - сумма, которую большинство людей в Ойкумене зарабатывают в лучшем случае за всю жизнь… это понимание вызывало всевозможные мысли, которые раньше оставались где-то на втором-третьем плане.

Елена прикусила губу и задалась очень трезвым и неприятным вопросом: быть может, она идет неверным путем? До сего момента жизнь в Ойкумене представляла собой либо растительное существование по принципу «только бы не трогали!», либо отчаянную и сиюминутную борьбу за выживание. Или и то, и другое сразу, на разных планах бытия. Но пора бы уже как-то упорядочить процесс выживания.

Да, уметь выпустить кишки мужику с мечом - очень полезное качество. Но по большому счету молодая женщина все еще не представляет, как устроен огромный мир вокруг. Во что верят люди вокруг, как устроена коммерция и так далее, и так далее… Она даже ни одного настоящего мага не встретила, если не считать того, что спешил на помощь умирающему барону! И ни на шаг не приблизилась к пониманию того, кому обязана попаданием сюда.

Если из Ойкумены нет выхода, если это клетка на всю жизнь - пора думать, как в ней обустроиться. Для этого нужны деньги, положение, знание того, как это все приобретают и - главное! - как удерживают. А если выход есть… Тем более нужны, ведь поиски сложных ответов и решений стоят дорого.

Вот над чем стоит подумать. Очень хорошо подумать…

Она тщательно сложила бумагу вчетверо, спрятала за пазуху, не доверяя сумке, даже прочной и надежной. Пятьдесят коп – не та сумма, с которой можно рисковать. По улице тем временем прошел городской глашатай, возвещавший, что:

- ... многие люди, отринув страх божий и законы правосудия, занялись изготовлением фальшивых монет в нашем королевстве! Чем впали в преступление Оскорбления Величества и нанесли величайший ущерб людям всех состояний нашего города и королевства! И хоть давали мы поручения различным судьям в разных краях прекратить сие, но преступление это продолжает множиться и грозит стать обыденным вследствие постоянства правонарушений! Ему надлежит изыскать противодействие, ибо желание наше таково, чтобы преступление подделки честных денег было незамедлительно истреблено…

Ну-ну, мечтайте, подумала Елена, вспомнив аферу с медными деньгами, при помощи которых валили предыдущего императора. Фальшивомонетничество вечно. Но главное, чтобы мои денежки были настоящими.

Она посмотрела на голубое чистое небо, кажущееся невероятно далеким со «дна» улицы, между высокими стенами. Да, времени более чем хватит для того, чтобы добраться домой. Не лучший день в жизни, однако, скажем прямо, и не худший. Новые заботы, новые тревоги, черт его знает, не помрет ли Дан-Шин под скальпелем. Но когда было легко и просто?

Оказавшийся рядом торговец попробовал заинтересовать Елену сковородками и котлами, висящими на деревянной раме. Рама была прислонена прямо к стене и опасно шаталась, угрожая свалиться на прохожих. Елена не заинтересовалась, посмотрела налево, там поясных дел мастер поставил маленький столик и активно продавал мещанке поясок из красной кожи, симпатичный, однако на взгляд Елены с избытком металлической фурнитуры. Посмотрела направо, там юноша с неприятной физиономией, босой, но с большой глиняной фляжкой, подвешенной едва ли не на причинном месте, крутил в руках стеганую куртку-поддоспешник. Куртка была выполнена в новомодном стиле, набивка шла мелкими и горизонтальными полосками, каждая заканчивалась маленькой пуговкой. Елена еще раз глянула вверх и зашагала по мостовой, ловко ввинчиваясь в предвечернюю толпу, ловя на себе привычные уже недоуменные взгляды – экая забавная диковина, женщина в штанах.

Домой, пора домой! Невысокое небо теряло краски, набежали тучи, город погружался в тень. Наверное, будет дождь, хороший, правильный, из тех, что на радость крестьянину льют не очень сильно, зато долго, промывая землю, напитывая живительной влагой корни посевов. Пейзанину то, конечно, во благо, но вымокнуть все равно не хотелось бы, опять же ботинки жалко.

Елена вернулась к приятным размышлениям на тему того, что наконец-то можно будет купить сразу две пары приличной обуви, заторопилась домой. Или точнее в место, которой она уже привыкла считать своим домом.

_________________________

«Пусть бедность станет моей матерью, а покорность и терпениe - моими сестрами» - цитата Мартина Стржеды, чешского иезуита XVII века.

Глава 13

Глава 13

«Красная Королева меняла нашу жизнь разными способами, незаметно, сама того не желая, исподволь. Обретая пусть слабые, но деятельные возможности, она начинала пользоваться вещами, которые для нее казались совершенно естественными. Так, будто она знала их давным-давно, искренне удивляясь, отчего нет вокруг подобного. И мы, видя эти странные вещи – вилка на длинной ручке о трех зубцах вместо двух, снимаемые помочи на пуговицах, кожаные вместилища для документов, именуемые «портвелями», или кошели, вшитые прямо в одежду - тоже пробовали их, поначалу с недоверием и удивлением. Однако в результате находили удобными, дивно практичными. Как будто кто-то и где-то уже опробовал их, исследовал разносторонне во всевозможных видах и выбрал наилучшую форму, которая не нуждается более в совершенствовании.

Одни говорили, что сие дар Пантократора, врученный людям посредством другого человека. Другие же считали, что руками Хель водит сам дьявол, ибо Темный Ювелир - искуснейший мастер всех ремесел, признанный совратитель душ изысканными вещами. Учитывая, как все закончилось, должно быть правы те, кто считал Хель выходцем из ада. Однако… никто не убедил бы в этом твою почтенную мать в пору, когда она вынашивала тебя и пользовалась дьявольской мудростью Хель. Ибо нет числа женщинам, молившимся за здравие ангела, что принес в мир благословенное чудо, именуемое «подушка для беременных»»

Гаваль Сентрай-Потон-Батлео

«Двадцать второе письмо сыну, о жизни в доме баронов Лекюйе-Аргрефф»

Дождь поливал вечерний город как из лейки, то есть не очень сильно, но упорно. Кажется, зарядило до утра. Дождь собьет навозную пыль – бич больших городов (на ее счет Елена относила хронический кашель если не большинства, то многих жителей), промоет улицы и канавы, так что с рассветом Пайт на несколько часов предстанет облагороженным, чистым, как умытый ребенок. А затем опять усвинячится, вывалявшись в нечистотах, сланцевой пыли, отбросах. Естественный ход вещей…

Капли барабанили по свинцовой крыше, стучали в закрытые ставни, ветер тихонько подвывал в воздуховодах, но не зловеще, а скорее уютно, подчеркивая, что в доме сухо, тепло и могут позволить себе не жалеть свечей. Звон колоколов пробивался через водяную завесь глухо, будто из нереального далека. Середина закатной стражи, что-то около десяти вечера. Город уже давно спит, поскольку в обществе, жестко привязанном к солнечному ритму, ночные бдения не в почете. Нужно быть весьма состоятельным человеком, чтобы позволить себе полуночное бодрствование. Или дворянином. Или преступником.

Впрочем, иногда достаточно просто жить в богатом доме на попечении дворянской семьи.

- И тогда, в огне и грохоте рушащихся скал добрый колдун возопил: бегите, глупцы!!! – войдя в раж и увлекшись собственным повествованием, Елена взмахнула руками, едва не опрокинув бокал с настоем ромашки. Только после этого женщина заметила, что Дессоль мирно и крепко спит. Девушка свернулась на одеяле, прикрывшись теплой шалью из шерсти диких коз, подложив под голову собственный кулачок. Крошечная капелька слюны собралась в уголке чуть приоткрытого рта.

Ну и славно, подумала лекарка, по совместительству психотерапевт и немножко аниматор. Славно… Завтра начнем с этого же места. Надо только тщательнее следить за описанием нечисти, все-таки церковь такое не одобряет.

Елена опять взглянула на тихонько посапывавшую девушку. Дессоль и так была удивительно милой, а спящая – особенно. Хотелось обнять ее, словно драгоценную куклу или милого котенка, кутать в одеяльце, обнимать и укладывать спать в игрушечную кроватку. На лице юной баронессы все еще сохранялось выражение живейшего любопытства, которое постепенно таяло, расплывалось, как подогретый воск, уступая место глубокой умиротворенности крепко спящего человека.

Какая красивая девочка, в очередной раз подумала Елена, переплетая пальцы в замок. Какая выдающаяся красота – мягкая, изысканная, неброская. Она не ослепляет, будто солнце, а наполняет душу покоем и доброжелательной симпатией. На нее хочется смотреть еще и еще, наслаждаясь, как удивительной картиной или запахом тонкого, изысканного парфюма.

Это было неправильно, непрофессионально и вредно… однако Елена тихо прилегла рядом, и Дессоль, как слепой котенок, ищущий тепло, прижалась к ней во сне. Неожиданно крепко схватила тонкими пальцами за рубашку, уперлась породистым носом в бок. Затем ее дыхание выровнялось, пальцы разжались. Елена, кляня себя за минутную слабость, скрестила руки на груди, чтобы не отдаться искушению погладить девушку по голове, пропуская меж пальцев черные шелковистые пряди.

Так они и лежали на одной кровати – человек, который мирно спал, и человек, который мучительно задавался вопросом: а что ему, собственно, нужно?

Как выяснилось уже по ходу пьесы, баронскую фамилию связывали с королевской семьей какие-то сложные, запутанные обстоятельства и хитрая служба. В силу этого, а также высокого положения – баронская семья была родовитее и богаче иных графов – они могли позволить себе роскошь пренебрегать городской усобицей, не принимая ничью сторону. Собственно Лекюйе-Аргреффов интересовало в Пайте лишь одно – Храм и божье благословение ради удачного разрешения от бремени. Король через придворных высказал вежливое пожелание, чтобы горстка непонятных приключенцев нашла в этом доме приют, по крайней мере, на срок, пока будет решаться их судьба. И барон счел пожелание не слишком обременительным. Разумеется, никто не ожидал, что вместе с голытьбой, от которой следует ждать лишь грязи, а также воровства мелких безделушек, на пороге дома возникнет уже знакомая рыжая медичка-самозванка. И внезапно все оказались очень ей рады.

Дело в том, что божьим попущением ли, чудом или просто по удивительному стечению обстоятельств баронская семья действительно на время отказалась от изуверских микстур, и беременной девочке, в самом деле, полегчало. Поэтому навязанные гости из необременительного балласта превратились в… непонятно что, строго говоря. Зваными их, конечно, никто по-прежнему не считал, но режим наибольшего благоприятствования включился сам по себе. И его надо было деятельно отрабатывать. Юная Дессоль больше не умирала от хронического отравления, однако другие проблемы беременности никуда не исчезли. И все ждали от Елены, что она их решит.

Та выдохнула, подумала и взялась за дело, благо кредит доверия у лекарки был не безграничным, но весьма широким. Памятуя о родовом проклятии, барон оказался готов на многое, лишь бы получить сколь-нибудь здоровое потомство. И началось…

Она потянулась, словно кошка, вытянула ноги, обвела комнату довольным взглядом человека, который сделал хорошую работу и не стыдится результата.

В идеале, конечно, юную баронессу следовало вывезти куда-нибудь на северный берег реки, где расстилался огромный охотничий парк и располагались летние резиденции высшей аристократии, включая «парадный» дворец королевской семьи. Но Елена трезво оценивала возможности, она понимала, что для барона это не вывоз жены в более здоровое окружение, а наоборот, удаление от божьей благодати. Пришлось работать с тем, что дано, то есть менять текущий образ жизни Дессоль.

Прежде личные покои баронессы представляли собой типичный «кукольный домик», набитый бархатом, тканями, кружевами, гобеленами, перинами, горами подушек и так далее, и так далее. Все это дорого стоило, копило пыль килограммами, а также провоняло «трупным мармеладом» из сгущенной крови покойников, универсального средства для укрепления жизненных сил организма и восстановления баланса жидкостей. Посреди этого пылесборного безобразия сидела в полутьме (солнечный свет вреден беременным, он провоцирует приступы истерии, а также нездоровые спазмы утробы) несчастная женщина, затянутая в тесные, тяжелые платья, и слушала от рассвета до заката душеспасительные истории об умерщвлении плоти и прочие жития святых мучеников. Единственным разнообразием были визиты в Храм, где полагалось часами выстаивать на коленях, поддерживаемой под руки слугами, молясь о ниспослании благодати счастливого разрешения.

Освобожденная от всего лишнего спальня баронессы оказалась большой и довольно таки уютной. Елена безжалостно выкидывала за порог все и первую очередь избавилась от перины, заменив ее стопкой войлочных ковриков и валиков. За периной отправилась еще чертова уйма барахла, осталось лишь то, что можно скоблить, мыть и стирать, в крайнем случае, ежедневно выбивать скалкой от пыли.

А потом наступила очередь одежды. Разумеется, на людях Дессоль по-прежнему должна была выступать затянутой в строгие, протокольные наряды, зато дома щеголяла в свободных платьицах-халатах. На данный момент две женщины увлеченно изобретали пояс-бондаж для поддержки живота. Дессоль с готовностью служила манекеном и моделью для испытаний, а Елена пыталась решить подручными средствами проблему отсутствия эластичных материалов, застежек-липучек, а также внятного понимания, как это все должно работать (ведь личного опыта у нее не имелось). С подгузниками для беременных оказалось проще, их просто нужно было сделать, перепробовав несколько разных форм в поисках наиболее удобных. Дессоль заплакала от счастья, держа в руках первый удачный образец - большой живот постоянно давил на мочевой пузырь со всеми неприятными последствиями. Елена тоже готова была разрыдаться, но скорее от ужаса, понимая, что суеверное убожество, с которым она отчаянно боролась, это, вообще то, «хай-класс», максимум того, что в состоянии предоставить общество и традиции. А на более низких ступенях социальной пирамиды все гораздо, гораздо хуже. Никакая военная хирургия не давала такого острого, ужасающего понимания - сколь громадна пропасть, разделяющая двух женщин, человека прошлого и человека будущего. Сколько же веков понадобилось, чтобы в конце пути оказалась такая простая вроде бы штука - всего лишь треугольник из льна с впитывающей подушечкой, которую набили мягкой шерстью…

Что будет после родов, когда придет время заботиться о младенце (или младенцах) Елена боялась даже думать. Потом, это все потом, говорила она себе. Будем решать проблемы по мере их наступления.

Нельзя сказать, что Дессоль радикально оздоровилась, Елена подозревала, что девушка – в лучших традициях фамилии - беременна, по крайней мере, двойней, а слабая конституция никуда не делась. Была и регулярная рвота, и приступы черной депрессии, и пятна на коже. Но в целом баронесса чувствовала себя куда лучше прежнего, как цветок, вынесенный из густой тени под свет живительного солнца.

Елена ожидала оппозиции слуг, а также компаньонки Дессоль, девушки из родственного дома, которая играла при благородной даме примерно ту же роль, что паж при рыцаре. Но… к ее удивлению все прошло более-менее гладко. Нововведения странной рыжей каланчи воспринимались настороженно, однако с живым (пусть и хорошо скрытым) интересом. Елена имела сильное подозрение, что ее изобретения очень тщательно собираются и обсуждаются в каких-то женских кругах, но чем это закончится - один Пантократор ведал.

Не стоило забывать, что впереди – примерно через три-четыре местных месяца – подстерегало, как засада бандитов, разрешение от бремени. В лучшем случае через три-четыре, ведь всегда имелся риск преждевременных осложнений. С этим нужно было что-то делать, и Елена ломала себе голову в думах – что именно? Пара удачных мыслей у нее появилась, в том числе этим днем, благодаря мэтру Ульпиану, но следовало поторопиться.

Елена осторожно высвободилась из сонных объятий баронессы, заботливо поправила шаль. Снова удержалась от того, чтобы поцеловать девушку в лоб. Дессоль будила в душе Елены крайне противоречивые чувства, от едва ли не материнской жалости, до вполне откровенных желаний. Но лекарка-терапевт очень хорошо понимала, что если беременность хоть в чем-то пойдет не как положено, то лекаря с большой вероятностью – да что там, с вероятностью абсолютной! – обвинят как минимум в недобросовестной работе. А дальше - учитывая радикальное перетряхивание устоев – рукой подать до злотворных намерений с использованием колдовства и прочими отягощениями. Все знают, что массаж (даже просто для расслабления отекших, «венозных» ног) вреден для женщин в тягости, он пробуждает сердцебиение и способствует выкидышу. Все знают, что «пуховая каша» сваренная на козьем молоке и протертая через сито, это деликатес званых обедов, а не еда для беременных. И так далее. Поэтому чем меньше пересудов, тем лучше.

Но…

Елена прикусила губу и вышла из комнаты, стараясь как можно тише ступать по соломенному коврику, избегая скрипа половиц, которые драили с мылом и щетками каждый третий день.

Нет. Нельзя.

Она миновала дремлющую в кресле-качалке компаньонку и двух сиделок. Спустилась по лестнице в большую приемную, которая служила также столовой для чистой публики. Отсюда легко было попасть в правое крыло дома, где располагалась гостевая комната Елены. Женщина хотела проверить перед сном «вьетнамский сундучок» и составить список того, что надо обновить и докупить для операции Дан-Шина. Та еще головная боль ожидалась, учитывая, например, тот же вопрос долота.

Она ступала как можно тише, однако припозднившийся едок услышал и скрипнул стулом.

- Полуночничаешь.

- Ваша милость, - Елена поклонилась, стараясь, чтобы удивление не слишком ярко отразилось на лице.

- Проходи, - Теобальд аусф Лекюйе-Аргрефф вяло махнул рукой, указывая на пустой стул рядом с собой.

Барон Лекюйе был достаточно молод, весьма крепок физически, не пренебрегал воинскими упражнениями, распутствовал умеренно и вообще казался мужчиной видным. Но его манера все делать как бы нехотя, в ленивую растяжку, утомившись от суетных забот жизни, старила кавалера, по меньшей мере, лет на десять. Елена отметила полупустую бутылку крепленого вина, одинокий, полный до краев бокал и полное отсутствие закуски, хотя бы куска хлеба. Кажется, его милость изволили напиваться в одиночестве. В неудачный момент она прошла мимо, более чем неудачный.

Елена села на предложенное место, чинно, положив руки на стол, приняв образ примерной школьницы перед строгим учителем.

- Почему я не должен тебя убить? – спросил барон, уставившись ей прямо в глаза.

Елена с трудом удержалась от того, чтобы нервно сглотнуть, ответила столь же прямым взглядом.

- Если вы того желаете… - она подбирала фразы очень тщательно, бросая их словно камни в навозную жижу, чтобы не дай бог, не брызнуло. – Могу я хотя бы узнать причину?

- Границы моего терпения широки, - сообщил барон. – Очень широки. Особенно когда речь идет о наследниках. Но твоя связь с моей супругой лежит слишком близко к этим границам. Пожалуй, она даже попадает в область злоупотребления моим доверием.

Вот это номер, подумала Елена, преодолевая ошеломление. Прилагаешь тут прорву сил, закаляешь выдержку суровым воздержанием, чтобы не дать повода слухам. А тебя уже записали в любовницы благородной супруги. Ну и где после этого справедливость в мире?

Барон сделал глоток, слишком долгий и глубокий для простого смакования. Отставил пустой бокал и задумчиво проговорил:

- Поэтому я все чаще задаюсь простым вопросом. Зачем ты нужна в этом доме? И зачем ты нужна в спальне моей жены?

Елена хотела бы тщательно обдумать ответ, но роскошь долгой паузы она, судя по кислой мине Теобальда, позволить себе не могла. Вопрос явно не относился к риторическим и требовал отклика, причем быстро и убедительно. Проще всего было уйти в отрицание, тем более справедливое, однако… поддатого барона вряд ли удастся переубедить честным благородным словом. Елена выдохнула. Села удобнее, сложив пальцы в замок. Сосредоточилась на подбородке Теобальда, чтобы взгляд не казался подобострастным, однако и не бросал вызов.

- Ваша милость, во-первых любезная баронесса Аргрефф счастлива и довольна жизнью. А счастье и доброе самочувствие матери есть один из вернейших залогов здорового потомства.

На лице Теобальда не отразилось ничего, он по-прежнему смотрел куда-то правее собеседницы, едва заметно выстукивая кончиками пальцев по столу. Бриллиант в серьге невольно притягивал взгляд, собирая неяркий свет десятка свечей.

- Во-вторых, со мной любезной баронессе не угрожают никакие слухи, а также сопутствующие… неприятности.

Она сразу поняла, что это был скверный заход. Барон поджал губы и стиснул кулак – дурной знак. Ну да, она же уязвила его мужскую гордость, предположила саму возможность того, что супруга может глянуть куда-нибудь в сторону.

- И это все? - саркастически осведомился Теобальд.

- О, нет.

Елена искренне хотела пробежать по тонкой границе между правдой и … скажем так, полуправдой. Чтобы сохранить честность и в то же время не разубеждать барона в его нездоровой уверенности. Но, кажется, благие намерения пошли по звезде. Видимо придется банковать.

- В-третьих…

«Господи, спаси и помилуй!»

- … Наша интрига не возымеет последствий. Никаких. Я не жду привилегий, не рассчитываю на вашу протекцию, не хочу войти в… более высокий круг через рекомендации. Не будет подмигиваний за спиной, слухов и прочих неприятностей, кои проистекают от соблазнения чужих жен… недоброжелательными мужами.

Губы Теобальда поползли в стороны как-то разнонаправленно. Его странную ухмылку можно было истолковать по-всякому, от иронического понимания до злобной гримасы.

- И последнее. Ваша очаров… добрейшая супруга всегда находится под присмотром хорошего лекаря. Привязанного не только звоном серебра, но и вполне искренней привязанностью.

Привязанного… привязанностью. Ульпиан не одобрил бы, скверно прозвучало. Но переговорить сказанное уже не выйдет. Елена отчетливо сознавала, что позиция у нее вышла очень и очень шаткая. Начиная с того, что добрую половину дня она обычно пропадает у глоссатора, так что «всегда» - уже неправда. Но… уж как получилось. В конце концов, Теобальд знал, что Елена довольно-таки неплохо фехтует, и если бы вялый аристократ действительно желал ее прищучить, то уже звал бы слуг.

И, понимая, что ситуация балансирует на краю, Елена решила рискнуть. Хотя, наверное, правильнее было бы сказать - ей опять нашептал на ухо злой демоненок, чьи происки уже не раз провоцировали всяческие непростые ситуации в ее жизни.

- Ваша милость, у Дессоль страстная, энергичная натура. В ней сильна искра жизни. Она стремится гореть ярко, освещая все кругом. А вы… А вы пренебрегаете ее… искрой. От этого происходят печаль, меланхолия и недовольство жизнью. Если бы вы соизволили вернуть жене свою милость… опять согрели бы совместную постель…

«Да, да, чертов кретин и бледный тюфяк, возвращайся в постель к красавице жене и избавь меня хотя от этой проблемы!!! А также искушения»

Елена демонстративно оглянулась, проверяя, не затаились ли в тенях подслушивающие слуги. Чуть наклонилась вперед, чтобы это выглядело не проявлением панибратства, но исключительно как желание сообщить нечто серьезное.

- Да, когда срок уже настолько велик, сношения не рекомендуются. Но… есть иные способы, вполне приятственные для обеих сторон. Я слышала о них и могла бы…

Она многозначительно умолкла. В эти минуты Елена отчетливо поняла, что должен чувствовать эквилибрист, жонглирующий факелами под куполом цирка без страховки на горящем велосипеде.

«Да я просто эпический сексопатолог! Пора открывать кабинет семейной консультации. Только для дворян чином от барона и гильдейских купцов. Очень дорого»

Теобальд молчал, уставившись на Елену, как злобная сова. Женщина с уже привычной холодной отстраненностью подумала, что, если все пойдет совсем плохо, она дотянется до барона в одно движение. Плохо то, что вряд ли удастся сработать бесшумно. Убивать ножом легко, особенно если от тебя этого не ждут. А вот убивать ножом быстро и главное тихо… это задача иного толка. Шарлей, Раньян, Фигуэредо… Пантин - у них получилось бы. А у нее - вряд ли. Будет шум и, скорее всего, крик. Но идти в тюрьму и тем более на плаху Елена не собиралась. Жаль, но Ойкумена как-нибудь перебедует и без медицинской революции. Спутников тоже очень жаль, но такова суровая правда жизни.

События могли пойти разными путями, Елена думала, что готова ко всему. Только не к тому, что барон отставит бокал и молча встанет из-за стола. Теобальд чуть пошатывался, как человек, которому вино таки ударило в ноги, но в остальном казался довольно адекватным. В схожем состоянии возвращаются домой разумные мужи, которые знают, что завтра еще до рассвета их ждут новые заботы. Женщина торопливо поднялась, понимая, что сейчас правильным было четко соблюдать сословные условности. Барон повернулся в сторону лестницы, ведущей на второй этаж, к господским покоям, остановился и бросил через плечо:

- Никаких слухов. Никаких последствий. Если я получу здорового наследника, ты будешь вознаграждена и уберешься без следа из моего дома. Если нет, я не буду придумывать, что с тобой делать. Выпишу лучшего палача из Мильвесса, пусть ломает голову он.

Елена, которая очень хорошо представляла себе глубину и ширину фантазий столичных палачей, слегка вздрогнула и молча кивнула. Теобальд не удостоил ее больше ни взглядом, ни жестом, поднявшись в свои покои. Дом погрузился в тишину, прерываемую лишь шумом дождя за окнами, которые больше напоминали крепостные бойницы.

Елена постояла немного, затем протянула руку к бокалу, на полпути передумала и взяла бутылку. Вино было крепким, ароматным и сладким, оно хорошо пошло бы к мясу с обилием острых приправ. Но и так пилось более чем нормально. Елена хлебала его, как воду, не чувствуя хмеля, хотя градус в напитке был очень приличный. Затем села и попробовала привести мысли в порядок. Мысли путались, но в целом раскладывались примерно так:

- Надо быть или идиотом, или матерым геем, чтобы так пренебрегать красивой женой.

- Хотя, быть может, все-таки проявляется предрассудок насчет того, что любая близость с беременной женой опасна и ведет к выкидышу. Но это частный случай варианта с идиотизмом.

- Вроде бы пронесло. Хотя едва-едва.

- Это что получается, она получила авансом разрешение мужа спать с его женой, лишь бы родился здоровый ребенок?..

- И что теперь по этому поводу делать?

Елена заглянула в бутылку, потрясла ее для верности, чтобы убедиться – да, пустая. Можно было пройти на кухню и там накатить чего-нибудь попроще, пива или вина для прислуги, но женщина удержалась.

- Как ни пытаешься сделать правильно, - пробормотала она. – Все равно какая-то херня выходит в итоге…

А затем отправилась спать, решив, что на сегодня приключений хватит. И вообще это был, наверное, один из самых странных дней за всю жизнь «тут».

* * *

На следующий день, немногим ранее полудня, Елена стояла и глядела, как по левую руку вздымается крепостная стена, окаймлявшая Пайт, а по правую – глухая стена пятиэтажной ночлежки, сложенной из кривого и потрескавшегося кирпича самого низкого качества. Стремление строить дешево и высоко даровало Пайту специфическую проблему, которая была нехарактерна для иных городов Ойкумены и отсылала скорее к древнему Риму. То есть обрушение домов. Два-три раза в год очередной скворечник валился, погребая и калеча десятки, иногда сотни человек. Большой Совет издавал регулярные и грозные предписания строить хорошо, цеха кирпичников и каменщиков давали клятвенные обещания, время от времени кого-то даже торжественно кидали в реку с Великого моста, подвесив камень на шею – традиционная казнь для нечестных цеховиков. Но, увы, при тех нормах прибыли, которые приносили ночлежные дома в переполненной столице, давали сбой даже строгие цеховые стандарты.

Впереди две женщины характерной наружности бились на длинных складных ножах, сопя, громко топая и стуча деревянными башмаками, осыпая друг друга самыми грязными ругательствами. Елена прислонилась к высокой стене, привычно уже коснулась ножа под плащом и решила переждать драку, чтобы не попасть под горячую руку. Лекарка, выступавшая в данном случае как юридический агент, с любопытством осматривалась, делая это, впрочем, аккуратно, соблюдая этику неблагополучных районов, где прямой взгляд означал категорический вызов и провокацию.

Вообще жизнь городского пролетариата в Пайте была чудовищной. Елена думала, что видела нищету и убожество во всех возможных проявлениях, но это… Самые маленькие, оборванные и жалкие деревеньки, опутанные по рукам и ногам всякой барщиной и арендой, закабаленные на несколько поколений вперед, жили в целом привольнее и сытнее типичного работника королевской столицы. Заходить в бедные кварталы было попросту страшно, во всех смыслах, но в первую очередь морально. Глядя на десятилетних девочек, покрытых язвами от работы на производстве извести, на мальчишек с руками глубоких стариков без ногтей, Елена думала, что Пантократор поистине безжалостен к своим творениям.

А еще она думала, что «веселая мостовая», то есть район сосредоточения продажной любви, будет еще хуже, однако внезапно ошиблась. Тесные кривые улочки аккуратно подметались, отвратительные рожи настоящего криминала прятались в темных углах, не показываясь на свет божий (до заката, надо полагать). Если кто-то и резал кошели, то аккуратно, без грабежа средь бела дня, морды друг другу, разумеется, били, но лишь самые маргинальные личности. Дома, явно идентифицируемые как бордели, в основном имели симпатичные вывески, а некоторые - даже атрибуты культуры вроде плевательниц или уборных, чтобы клиенты не облегчались прямо на улице. Женщины, как и положено при такой профессии, а также уровне медицины, были (по большей части) грязны, страшны и вульгарны, как сущие ведьмы. Но это на взгляд человека XXI века. Переключая оптику на восприятие местного жителя (хоть и не без труда), Елена вынуждена была признать, что девицы, в общем, и ничего. Во всяком случае, здесь не встречалось ни откровенно больных, ни явно малолетних.

Несколько раз взгляд Елены выхватил из толпы узнаваемых персонажей. Неразговорчивые мужчины без шляп, с длинными волосами, чаще собранными в хвост, реже распущенными. Бедно или, по крайней мере, скромно одетые, но хорошо вооруженные, короткими мечами или наоборот, двуручными саблями. Явные бретеры, не из лучших, но вполне стоящие, очевидно их наняли для соблюдения порядков.

В общем, чувствовался хорошо продуманный коммерческий подход и жесткий контроль. Кто-то стремился (или вернее стремились), организовать все так, чтобы каждый горожанин мог безбоязненно зайти в эти кварталы и добровольно оставить максимум денег, обретя желание прийти снова. По крайней мере, днем. Елена подозревала, что после заката сюда имеет смысл заходить только в соответствии с трактатами Фигуэредо – держа на плече обнаженный клинок, оставив дома шляпу и плащ, а лучше в сопровождении вооруженного эскорта. Но до захода солнца было еще далеко.

Уличные девки (Елена даже про себя старалась избегать слова «шлюхи», полагая его тупым и несправедливым) тем временем устали, выдохлись, но продолжали выяснять отношения. Дрались они, на самом деле, интересно, не как типичная гопота с заточенными костями. В движениях чувствовалась некая упорядоченность, система, немного вычурная, идущая, похоже, скорее, от танца, нежели от фехтования. Маневрирование по кругу, прижатая к телу свободная рука, играющая роль щита на крайний случай, а также высоко поднятые клинки. Это напомнило красноглазую ведьму на корабле, у нее тоже прослеживалось что-то подобное – стойка не бойца, но скорее тореадора. Елена сморщилась от неприятного, болезненного воспоминания и решила спросить у Пантина, что бы это могло значить.

Еще она поняла, что противницы не намерены убивать друг друга. Видимо схватка носила ритуальный характер и долженствовала показать всем истинную свирепость и чОткость, но без серьезного кровопролития. Слишком уж широкие взмахи на всю амплитуду, грозные внешне и не слишком эффективные. Слегка изогнутые клинки навахообразных ножей яростно кромсали воздух, оставили несколько царапин на руках – обилие дешевых медных браслетов и бисерных «фенечек» играло роль наручей – однако не более того. Окончательно измотавшись, тетки покрыли друга совсем уж страшными оскорблениями, призвали чуму и шанкры на весь род от начала и до конца времен, а затем вполне мирно разошлись, провожаемые радостным улюлюканьем публики.

Интересно, а куда они прячут ножи, подумала Елена. Те хоть и складные, а клинок длиннее ладони. Она тоже зашагала дальше, углубилась в лабиринт, стараясь ориентироваться по крепостной стене, но довольно быстро поняла, что это занятие бесполезное, так можно бродить часами без всякой пользы. Несколько минут она постояла, борясь с желанием плюнуть на все и уйти, оставив эту хрень на потом. Завтра… послезавтра. Когда-нибудь, в общем. Но превозмогла зов душевной слабости, незаметно проверила, хорошо ли выходит клинок из ножен, не перетерлась ли тесемка на рукояти, повязанная еще Чертежником. И пошла вперед, туда, где заприметила группу явных проституток, выделявшихся из общей массы. Попутно расстегнула большую пуговицу, на которую застегивался плащ, так что плотная ткань лежала на плечах уже без фиксации, дерни рукой - тут же свалится.

«Девицами» их нельзя было назвать при всем желании. Скорее они напоминали волчиц или, ежели по местной традиции – гиен. Жесткие, битые жизнью со всех сторон тетки возрастом около тридцати лет плюс-минус, что по внешности, а также опыту соответствовало бы земному «крепко за сорок, чуть-чуть не хватает до полтинника». У каждой не хватало, по меньшей мере, пары зубов, одна щеголяла роскошной пиратской повязкой на глазу, у другой не имелось обеих ушей, и женщина подчеркивала это, зачесывая волосы назад. От внимательных взглядов Елене становилось неуютно.

- Добрый день, - вежливо поприветствовала лекарка, глядя «широким объективом», на всех сразу и ни на кого конкретно.

На нее продолжали смотреть, все также молча и внимательно, неприятно, будто прицениваясь к мясу в лавке, стоит ли оно свою цену? Елена, помня об уроках общения с якудзами Мильвесса, терпеливо ждала, понимая, что сейчас происходит оценка и выжидание – поставит она себя как однозначный проситель, которым следует помыкать на все деньги, или выше, как человек, достойный хотя бы предварительной беседы.

- Вроде мужик, - наконец процедила сквозь редкие зубы самая рослая. Все проститутки по давней традиции «маркировали» себя медными кольцами, показывая род занятий. И любопытно - церковники вроде бы ничего не имели против того, что священный символ Пантократора используется в столь низменных целях. У этой женщины кольцами было обшито платье, причем так обильно, что одежда напоминала кольчугу. Судя по разнообразию, то были трофеи, носимые напоказ.

- А вроде и нет, - продолжила мысль «кольчужница». – Страховидла какая. Диковинка.

- Наверно из тех, что привязывают хер деревянный, - предположила безухая. Она глянула прямо на Елену и добавила. – Здесь такое не делают. Тут баб и мужиков дерут по натуре. Без всяких извратов. Так что вали по здорову.

Одноглазая пожевала губами, втянула щеки и молча, смачно харкнула, ювелирно попав комком слюны на самый кончик елениного ботинка. В этот момент наступила развилка уже для Елены. Можно было признать себя измеренной, взвешенной и признанной легкой. Соответственно уйти, без последствий, хотя и без пользы. Или… не уйти, но уже принимая на себя все риски.

Елена посмотрела на ботинок, преувеличенно долго и внимательно, пошевелила стопой, снова подняла взгляд на одноглазую и сказала, негромко, вынуждая напрягать слух, чтобы разобрать ее слова на фоне гвалта тесной улицы:

- Невежливо.

- Че?..

- Очень. Невежливо, - едва ли не по складам повторила рыжеволосая, тщательно дозируя и слова, и интонацию. Здесь важно было с одной стороны показать себя как угрозу, но с другой не «бычить».

Боковым зрением Елена увидела, что толпа сама собой естественным образом редеет, растворяется как черная капля в кружке чистой воды.

- Ага, - согласилась одноглазая и повторила действие, на этот раз врастяжку, как бы смакуя каждую стадию. Плевок угодил точно в мысок ботинка, демонстрируя переход от простого неуважения к откровенному вызову.

Они что-то еще говорили, но Елена уже не слушала. Она обезоруживающе улыбнулась, робким, неуверенным жестом снимая кепку, чуть склонилась вперед, будто собираясь поклониться обидчице. На лицах «гиен» отобразилось презрительное снисхождение, вернее начало проявляться, как изображение на фотобумаге в ванночке с реактивом. Все происходило медленно, под легкий звон в ушах Елены, как будто мироздание вибрировало натянутой струной. Затем в голове фехтовальщицы мерно заколотил внутренний метроном, отбивающий такт, словно барабанщик.

Раз.

Она бросила кепку в лицо одноглазой, вынудив рефлекторно шатнуться, потерять равновесие. И тут же с подшага ударила в пах, изо всех сил, как настоящий футболист. У женщин тестикул нет, но это все равно очень больно, и противница тут же сложилась пополам, как циркуль, раззявив рот в немом вопле. Из ее глотки вырвался лишь долгий мучительный всхлип на вдохе.

Два.

Елена, как спортивный фехтовальщик, шагнула назад, разрывая дистанцию. Одновременно взмахнула руками словно Бэтмен, схватив края плаща. Перехватила над головой оба конца ткани уже одной – левой – рукой, в два маха обмотала предплечье, оставив часть висеть свободно. Но так, чтобы на полу нельзя было наступить.

Три. Она прижалась спиной к противоположной стене, чувствуя спиной сквозь рубашку шероховатую поверхность. Нож уже плотно – но без лишнего усилия! - зажат в кулаке прямым хватом, тесемка на пальцах, чтобы легче и быстрее менять хват. Клинок прячется за плащом, скрытый от противников.

Четыре.

Елена выдохнула, не разжимая зубов. Сердце билось чаще, однако не скакало безумным зайцем, стало жарковато, рубашка чуть прилипла к телу. Женщина на первый взгляд рассеянно, как-то по-доброму и отстраненно улыбнулась «гиенам», будто ничего и не произошло. Или все произошло где-то далеко, не здесь и может быть даже не сейчас.

Тишина. Стало тихо, потому что все, кто видел происшедшее, замолкли. В этой полной тишине родился душераздирающий вопль, скорее даже вой – от женщины, валяющейся на подметенных камнях мостовой.

Пять.

Увы, кажется, переговоры не удались.

Они шагнули к обидчице все сразу, как хорошо натасканный пехотный строй, и здесь, наверное, следовало бы как следует испугаться, потому что это было худшим из возможного – одновременное нападение сработанной команды, пусть даже по фронту, без обходов и ударов сзади. Но Елена испуга не ощутила, она, как арифмометр, считала в голове уровень опасности, ранжировала противниц по классу, прикидывала варианты.

Надо сразу положить самого сильного, сразу и предельно жестоко, чтобы кровь хлестала фонтаном, вопль и кишки завивались на мостовой. Тогда есть шанс.

Пять с половиной.

Самой опасной из оставшихся представлялась «кольчужница», и Елена нацелилась вскрыть ей глотку, благо нож был наточен как бритва два дня назад и с тех пор не использовался, а, следовательно, и не затупился.

Шесть.

Хлопок в ладони остановил порыв злобных теток, как боевой горн хорошо обученного коня. Вперед выступила самая пожилая и в то же время незаметная, безлико-серая участница блядского сборища. Настолько незаметная, что прежде она будто терялась на фоне стен, как серый паук, засевший в тенетах, полных мусора и пыли. Однако прочие слушались ее беспрекословно, казалось, что даже без слов, по велению одной лишь мысли.

Все замерли, как гладиаторы, которым вот-вот дадут отмашку на кровь и убийство. Оказавшийся поблизости бретер уставился куда-то вверх, демонстративно держа руки подальше от сабельной рукояти. Это многое говорило о серой тетке, остановившей драку. Безликая, тем временем, сделала несколько быстрых жестов, и побитую жертву споро затащили куда-то в подворотню. Елена чуть расслабилась, опустила ниже плащ, демонстрируя, что драки не ищет, но готова продолжить.

Самое странное и, пожалуй, забавное, что в глазах «гиен» она не видела ненависти или какой-то особенной злобы. На нее смотрели примерно как вчерашние бойцы Дорбо и Карнавон. Дескать, каждый делает то, что дОлжно, и это по-своему правильно.

- Тише, miniog gariad, тише, - подняла сухую, искривленную ладонь «паучиха».

Что такое «miniog gariad» Елена в точности не понимала, но это звучало как искаженное жаргоном и произношением «резкая подруга». А еще она знала, от чего получаются такие кривые пальцы. Руку серой женщины переломал не ревматизм, а тиски палача. Притом работа была очень грубой, неквалифицированной, не ради причинения боли для установления истины, а чтобы целенаправленно изувечить.

- Что тебе нужно? – спросила женщина. Голос у нее был под стать внешности, такой же сухой, невыразительный, как шелест осенней листвы. И жизнь кругом тут же возобновилась, будто повернули невидимый рубильник. Снова застучали подошвы, громко заговорили прохожие, бретер отморозился и заторопился куда-то в сторону. «Гиены» перестроились, вроде и незаметно, однако слаженно, прикрыв явную предводительницу с флангов.

- Мне нужен ваш…

Тут Елена запнулась, поняв, что не понимает, как сказать «сутенер». Иногда ее знание местного языка давало неожиданные сбои.

- Тот, кто здесь всем заправляет.

- Зачем?

Вопрос прозвучал очень предметно, без всяких условностей.

- Есть дело, и есть вопрос, - Елена старалась говорить столь же четко и прямо. – Дело насчет запрета работать у канатчиков и пивоваров. Вопрос личный, о нем после.

Откуда-то буквально вывинтился подросток неопределенного возраста и пола, быстро зашептал на ухо серой тетке. Наговорил, что хотел, исчез так же оперативно и незаметно. Пыльная женщина еще более внимательно посмотрела на Елену. Затем сказала:

- Ступай за мной.

Рыжеволосая оглянулась по сторонам, довольно неуверенно, прикидывая, что выходить из удобной оборонительной позиции как-то… страшновато.

- Не бойся, - безликая сразу и безошибочно поняла причину колебаний. – Если дело того стоит, тебя выслушают. А если нет, то и приходить не стоило.

Елене отчего-то показалось, что ее и узнали, и рассказали об этом серой, но догадку рыжая оставила при себе. Она молча развернула плащ и спрятала клинок в ножны. Подняла с мостовой кепку.

Ударили колокола, странно, в неурочный час. И подействовали они тоже странно, как манок, пробуждающий веселье. Звон разносился по городу, а вслед за ним, словно круги на воде, расходилось нездоровое, какое-то лихорадочное возбуждение. Грязные дети забегали еще быстрее и суматошнее, захлопали двери питейных заведений, откуда-то выволокли бочку с дешевым вином, взломали топором и стали угощать всех прохожих, будто наступил значимый праздник.

Елена застегнула плащ, чувствуя, как окончательно успокаивается дыхание. Шагнула вперед, к серой женщине и сдержанно, стараясь держать марку, вопросила:

- Что празднуют?

- Так император подрался в поле, - ответила серая. – Большая, говорят, вышла драка. Гонцы как домчались с известиями, так и гулянка пошла.

Прежде чем Елена успела задать следующий вопрос – кто же кого побил – она строго повторила:

- Иди за мной. Глаз не поднимай, руками больше не размахивай. С тобой обошлись невежливо, это верно. Но ты ответила с перебором, нехорошо. Не усугубляй.

Елена развела руками, дескать, все понятно, и снова подумала про себя: интересно, кто же все-таки победил?..

_________________________

Про подушку для беременных – одна моя знакомая, таким образом, лишилась то ли двух, то ли трех, их реквизировали родственники (ни разу не беременные). Очень удобная вещь. Сам о такой подумываю.

Насчет ужасающего положения матери и ребенка в период до-индустриальной медицины я не преувеличивал, а скорее наоборот. Почитайте доклады медиков относительно детства в дореволюционной России – гарантирую, это будет страшнее любого хоррора. Но и в верхах общества тоже не скучали.

«Обычным делом было швыряться спеленутыми детьми. Брата Генриха IV для забавы перебрасывали из одного окна в другое, уронили, и он разбился. Примерно то же случилось с маленьким графом де Марлем: «Приставленная к ребенку нянька и один из камергеров развлекались, перебрасывая его друг другу через окно... Иногда они притворялись, что не могут его поймать... маленький граф де Марль падал и ударялся о камень, который лежал внизу». Врачи жаловались на родителей, ломавших кости своим детям в ходе «обычной» игры в подбрасывание младенца. Няньки часто говорили, что корсет, надетый на ребенка, необходим потому, что иначе «его нельзя будет подбрасывать». Я помню, как один выдающийся хирург рассказывал случай из своей практики: ему принесли ребенка, у которого «несколько ребер были вмяты в тело руками человека, подбрасывавшего его без корсета». Кроме того, врачи часто с осуждением упоминали другой распространенный обычай - с силой встряхивать ребенка, вследствие чего ребенок оказывается в оглушенном состоянии и некоторое время не доставляет хлопот тем, кто его нянчит»

Ллойд Демоз, «Психоистория. Эволюция детства»

Кстати, если кто-то думает, что трупный мармелад это выдумка – раздумайте. Использование мертвой плоти во всех видах – от крови до «черепного мха» в медицине средневековья и Ренессанса было настолько распространено и развито, что некоторые исследователи пользуются термином «медицинский каннибализм».

Использование плаща в схватке:

https://www.youtube.com/watch?v=DEr4Zq7xhOg

Глава 14

Глава 14

- Примите, Ваше Величество.

С этими словами Шотан протянул юноше стеганую куртку бледно-зеленого цвета, на шнурках. Поддоспешник не предназначался для парада и был полностью лишен каких-либо украшений. Рукава в косую клетку, на плечах широкие кожаные петли для закрепления деталей брони, хребет защищен дополнительными валиками, а под мышками нашиты полотна очень мелкой кольчуги. Простая, полезная вещь, набитая шерстью.

- В плечах широковат, - отметил император и попробовал пошутить. – Ценю вашу веру в мои силы.

- Так и должно быть, - очень серьезно, без тени улыбки сказал Шотан. – У правильно сшитых акетонов рукава в плечах уширены и приподняты, чтобы не сковывать движения. Например, широкий замах.

- Как интересно, - пробормотал юноша, скрывая страх за пустыми словами.

Оттовио было страшно. Безумно, невероятно страшно. Холодный пот, казалось, уже насквозь промочил нижнюю рубашку, пальцы дрожали, да и голос то и дело срывался на противный фальцет.

- Оставьте нас, - приказал Шотан, глядя поверх слуг и оруженосцев. Те немедленно повиновались, императорский павильон опустел. Юноша ревниво подумал, что его приказы выполняются как бы не медленнее, и вообще граф распоряжается в шатре императора как в собственном.

- Мои г-г-гетайры, - стуча зубами, выдавил Оттовио, нервно притоптывая по ковру носком сапога. Теперь, когда лишние глаза пропали, императора колотила неуправляемая дрожь.

- Ждут снаружи. Окажите мне честь, повелитель, - все так же серьезно попросил Шотан. – Дозвольте помочь облачиться в доспехи.

Оттовио лишь кивнул, дрожь распространилась и на его губы, юный император попросту боялся опозориться вконец, оттого и промолчал.

- Каждый воин должен уметь надевать бронный гарнитур самостоятельно, - сказал граф, пока император натягивал дареный поддоспешник. – Но всегда лучше, когда кто-нибудь помогает. Поднимите руки, Ваше Величество, повернитесь. Акетон должен сесть по фигуре.

- Д-да-а…

Император послушно исполнил указание.

- Отлично. Мерка правильная. А это... – Шотан пренебрежительно глянул на парадную стеганку, богато расшитую золотом. – Бесполезная вещь.

- Выбросить? – почти без зубовного стука, вымученно и криво улыбнулся Оттовио.

- Ну, зачем же. Отдайте кому-нибудь в должный момент, сопроводив добрым напутствием. Одежда с императорского плеча – большая награда. Это вообще хороший способ избавляться от ненужного. Дарите мелким людям с таким видом, будто ради них отрываете от сердца величайшую драгоценность. Они это запомнят на всю жизнь.

- Хорошо…

Оттовио казался бледным, как гипсовая маска, на лбу выступили бисеринки пота, светлые волосы липли к коже.

- Пояс надо затянуть плотно, однако не слишком, - руководил Шотан. – Попробуйте несколько раз вдохнуть и выдохнуть не грудью, а как бы местом, что находится под пупком. Если получается без затруднений, то все сделано верно.

Граф поднял с прочного, крепко сбитого стола стальные ботинки лишенные подошв, очень похожие на сегментированные панцири больших жуков. Не чинясь, опустился на колени, надел сабатоны на мягкие кожаные сапоги Оттовио. Дернул шнурки, проверяя надежность крепления, перешел к защите голени.

- Не забудьте, складки на штанах нужно согнать вперед, а затем уже замыкается наголенник. Так… присядьте на левую ногу, надо проверить, как работает сочленение в щиколотке. Хорошо. Другая нога.

Оттовио исполнил рекомендацию, подумав мимоходом, что забавно – император преклоняет колени перед графом. Хорошо, никто больше этого не видит… затем накатил очередной приступ ужаса.

- Когда то я был очень юн… - ни с того, ни с сего вдруг начал повесть Шотан, надевая Оттовио двухчастные набедренники. Начал и отвлекся, продолжая комментировать свои действия. – Нижний ремешок, тот, что под коленом, затягивается как можно туже. Он и объединяет вместе всю защиту ноги. Остальные должны быть свободны, иначе подвижность будет страдать, может застояться кровь. Знаток с первого взгляда определит, парадный ли доспех или он сделан для настоящего боя.

- Посмотрев на ноги?

- Да, Ваше Величество. Это самая важная часть в бронной защите. У хорошего боевого доспеха ножные пластины устроены под владельца и выполнены тщательнее всего. Они исцарапаны, как ни полируй, а ремешки поношены. Так что если кто-нибудь показывает вам фамильный доспех и похваляется доблестью предков, смотрите на защиту ног. Металл расскажет о владельцах красноречивее слов.

- Я запомню это.

- Теперь подвязываем все к поясному ремню этими шнурами, Они перенесут часть тяжести на пояс, - продолжил Шотан. - Да, так вот, когда-то я был очень юн. Моя семья богатством не отличалась, и я много времени проводил с сельской ребятней. Дети, знаете ли, выше сословных различий... до определенного момента.

- У меня не было друзей, - склонив голову, признался Оттовио. – Восьмой сын… не нужен никому.

- Полагаю, теперь все, кто пренебрегал вами, крепко жалеют об этом, - сверху император видел только макушку и шапочку наклонившегося графа, но по тону было ясно, что Шотан улыбается.

- Но продолжим. Отец одного из моих друзей по играм был кулачный боец. Довольно известный. Зимой он плотничал, а когда становилось тепло, ездил по ярмаркам и городам, предлагая мериться в драке и борьбе. Этот мужик был очень хорош в своем деле и неплохо зарабатывал. Присядьте, затем прыгните. Повторите несколько раз.

Оттовио выполнил указание, сталь отозвалась неприятным скрипом, теперь при каждом движении император звучал, как жестяная кукла.

Шотан подтянул несколько ремешков и остался доволен.

- А к-к-кольчуги не будет? - пролязгал зубами Оттовио.

- Обычно бригандина или полукираса надеваются на кольчугу, - граф ненавязчиво успокаивал подопечного, повторяя общеизвестные вещи. – Но поскольку ваш доспех полон и хорош, под него хватит акетона. Если добавить еще и кольчугу, то вес брони станет чрезмерным. А теперь…

Пелерина представляла собой что-то вроде перевернутой воронки с толстыми кожаными пластинами, она прикрывала шею, лицо до самого носа и плечи. Шотан надел ее, тщательно застегнул, потом еще привязал кожаными шнурками к специальным петлям на поддоспешнике спереди и сзади.

- С этим непросто командовать, - попробовал улыбнуться император.

- Из-под закрытого шлема все равно ничего толком не будет слышано, - ободряюще заметил граф.

- Я чувствую себя… куклой, - пожаловался юноша. – Куклой, обложенной со всех сторон одеялами. Зачем все это, если проще было меня посадить в сундук и везти на тележке перед знаменем?

Шотан чуть подтянул пелерину и остановился, внимательно глядя в лицо императору.

- К чему была та история… Однажды я спросил борца, что он чувствует, перед тем как выйти на площадку с песком? – продолжил граф начатую повесть. – Я ожидал любой ответ. Думал, он расскажет про ярость, жажду награды, что-нибудь еще… в общем все, кроме того, что услышал на самом деле.

- Каким же был ответ?

- Страх.

- Страх? – повторил Оттовио.

- Да. Животный страх. Потому что сейчас его, достойного мужа и отца,будут очень больно колотить. До крови, шатающихся зубов, головных болей по ночам. Тогда я посмеялся и, разумеется, не поверил. Какая глупость, думалось мне, чего может бояться сильный человек? Но я вспомнил его слова, когда принял первый бой.

Несмотря на толстую стеганую пелерину с кожаными накладками было видно, что император сглатывает, как будто рвота поступила ему к гортани. Шотан положил ему руки на плечо в жесте, который безусловно нарушал этикет, однако здесь и сейчас – именно в эти мгновения – оказался вполне уместен.

- Мораль данной истории проста. Страх это не позорно. Все боятся.

- Вы не боитесь, - с горечью прогудел из-под стеганой ткани Оттовио.

- Все боятся, - повторил граф. – Все без исключения. В таверне за бутылкой вина рыцарь неизменно храбр и с готовностью рассказывает, что ему неведом страх. Но когда прозвучал горн, забрала опущены, и копья опустились… нет воина, который в эти мгновения не хочет оказаться подальше от поля боя, где его никто не увидит и не достанет. Вы боитесь, мой повелитель, и это нормально. Здесь нет ничего постыдного. Ведь главное – не то, что мы чувствуем на самом деле, а что показываем.

- Мне нечего будет показать, - еще горше пробормотал император. – Окруженный гетайрами и телохранителями, закованный в железо от пяток до макушки. Я даже командовать не смогу, никто все равно меня не услышит.

- Так и должно быть. А теперь торс.

Шотан с некоторым усилием поднял брякающую конструкцию, в которой объединялись кираса, а также набранная из широких полос фигурная юбка с налядвенниками. Нынче популярность набирали конструкции на петлях, которые раскрывались, как дверца, сбоку. Но защита императорского тела была выполнена по старой традиции, из двух «половинок», что надевались сверху и затягивались по бокам.

- Прошу Вас, поднимите руки.

Подтянув ремни, Шотан критически обозрел итог.

- Давит на плечи? Подпрыгните еще раз.

Оттовио выполнил указание и молча помотал головой.

- Это хорошо. Правильно подогнанная броня «садится» по поясницу и не давит на плечи.

Шотан взял со стола наруч и наплечник, соединенные шарниром, который походил на морскую раковину. Это все тоже требовалось надеть, затянуть ремешками, а после дополнительно пристегнуть к надетой кирасе, в итоге получалась цельная и очень подвижная система.

- У вас устроено по-другому, - показал Оттовио.

- Мои наплечники соединены кольчужным полотном, чтобы их можно было накинуть как плащ, сразу на загривок. Так удобнее, когда приходится все же надевать латы самому. Что же до ваших тягостных мыслей…

Шотан подумал - все же придется наказать бронного мастера за слишком короткие ремни. В целом доспех оказался подогнан по фигуре Оттовио качественно, без изъяна. Но затягивать его такими ремешками было неудобно, а в одиночку почти невозможно.

- Поднимите руки. Замахнитесь как можно шире. Теперь налево. И направо. Сделайте «мельницу».

Металлический скрип заполнил павильон.

- Чувствую себя… неловко, - едва ли не шепотом пожаловался Оттовио.

- Это естественно, - сообщил граф, проверяя затяжку ремней и прочность петель. – Вы же не танцевали в доспехах.

- Не танцевал?..

- На материке воспитание кавалера начинается с семи-восьми лет. Если семья может себе позволить, для мальчика делают доспешный гарнитур по росту. Много времени занимают танцы в латах. Это приучает ощущать металл как вторую кожу и в точности соизмерять движения. Насколько мне известно, Сальтолучард придерживается других устоев.

- Да… народ моряков и кораблей. А меня не учили вообще ничему, - горько вырвалось у императора.

- Это поправимо. Порицают не того, кто мало знает, а того, кто не учится, имея возможность и потребность. Важно лишь то, что сейчас Вы готовы постигать воинскую науку. Руки движутся свободно… Хорошо. Однако не забывайте о подмышках. Хоть там и кольчужная защита, все-таки не поднимайте руки слишком высоко.

- Мне… стыдно, - глухо произнес Оттовио. – Стыдно быть куклой в седле, куклой под живым щитом. Не о том я мечтал…

- Почти готово. Что же до стыда, Ваше Величество, вы молоды, а времена наступают тяжелые. Впереди много боев, много возможностей себя проявить и покрыть славой в веках. Но для этого нужно сделать одну вещь, самую важную, самую значимую. Без которой не будет ни славы, ни возможностей.

- Что это за вещь?

- Вам нужно пережить свой первый бой.

Оттовио тяжело сглотнул и ничего не сказал.

Шотан проверил, как откидывается копейный крюк на кирасе. Сам граф предпочитал несъемные упоры, но этот был сделан хорошо, на совесть. Шотан помог императору надеть бувигер, то есть горжет с подвижной защитой подбородка и шеи. Затем наступила очередь латных перчаток, похожих одновременно и на варежки, и на песочные часы. Шотан отступил на шаг, посмотрел на дело рук своих. От верхней губы и ниже Оттовио походил на статую из полированного металла, расписанного тонким золотым узором, с зернистой гравировкой и бордюрами из электрона. Павильон наполнился характерным запахом скипидара, льняного масла и воска, то есть смазки для защиты металла от ржавчины. Еще пахло уксусом для чистки лат, но слабее.

На столе осталась толстая стеганая шапка, похожая на колокол с прорезью. И один из трех шлемов, полагавшихся к этому гарнитуру. Сегодня Оттовио предстояло надеть «цаплю» с длинным рылом, что вытягивалось вперед на манер птичьего клюва - шлем специально для кавалерийского боя.

- Мне нужно сказать речь! – спохватился император. – Обязательно что-нибудь духоподъемное! Но… - он растерянно оглянулся. – Что же говорят в таких случаях?

Шотан скупо улыбнулся, ответил:

- По большей части призывают быть мужчинами и… - граф хмыкнул. - Не ходить под себя.

- Прямо… так?

- В общем да. Вы ведь помните, что я говорил о страхе?

- Да-да, - торопливо подтвердил юноша.

- Когда у человека кишки в животе завязываются узлом от боязливого ожидания, его уши будто ватой закладывает. Он слышит и понимает лишь самые простые и грубые вещи. Так что по большей части полководцы шутят про дерьмо в штанах врагов и взывают к мужественности. Дескать, мы ужасны, раньше их лупили, отлупим и в этот раз. Реже, но тоже часто взывают к Богу, однако…

Шотан молча пожал плечами, Оттовио скривился за стеганой пелериной, памятуя, что вопрос вероисповедания юного правителя все еще не разрешен.

- Хорошо действует обещание грабежей, защита детей, - перечислял граф. – Посул «на том свете воздастся». Бывает, полезна также речь насчет того, что бежать некуда.

- Неужто?..

- Как сказал Куаффар, защищая столицу королевства, «хотите струсить, прикиньте сначала расстояние до моста». И победил. Когда очевидно, что бежать некуда, даже отъявленный трус иногда показывает чудеса храбрости. Можно апеллировать к чести предков, но тут следует быть осторожным. Это хороший аргумент для настоящих дворян. На горцев тоже действует неплохо, ведь по большому счету каждый тухум - воинский цех с долгими традициями и честью. Для них репутация имеет значение. Если отец проявил трусость, считай, помочился на могилу деда и оставил без денег сына. А вот если взывать к благородной натуре кавалеров поплоше или простых наемников, это лишь повредит. У них понимание простое - раз говорят о чести, значит, не заплатят.

- Понимаю

Оттовио глянул на графа поверх стеганой ткани. Император уже чувствовал, как, несмотря на прохладу раннего утра, мокрый жар обволакивает тело под слоями одежды и защиты. Еще четверть часа такого ожидания, и пропотевшее белье можно будет выжимать над котлом с похлебкой, экономя на соли.

- Что вы посоветуете сегодня? Честь великих предков… или обгадившихся от ужаса врагов?

- Ничего.

- То есть?..

- Ваше Величество, это сейчас не нужно, - прямо и честно ответил граф. – Там, - он махнул в сторону полога, за которым уже гремел металл, ржали кони, раздавались отрывистые команды. – Лучшая кавалерия мира. Ее не так много, однако, достоинства и качество бойцов перевешивают многочисленность врагов. Если Господь не против нас, мы победим. И я повторю, все, что Вам следует сделать в этом бою – быть в первом ряду и выжить. Вас прикроют и защитят. Даже конем править не нужно, животное великолепно обучено, все сделает само.

- Мне… стыдно… довольствоваться малым, когда люди будут сражаться вокруг меня и за меня. И умирать за меня, - выдавил через подрагивающие губы Оттовио.

- Ставьте перед собой задачи по силам и возможностям. Никто не стал полководцем по мановению руки. Никто не стал героем без страха и упрека лишь по собственному желанию. Уверяю, Ваше Величество, у Вас впереди будет много боев. Времена к тому… располагают. И Вы должны получить опыт кавалерийской сшибки. Настоящий опыт ужаса и преодоления оного. Опираясь на него, Вы сможете шагнуть дальше, стать Императором-воителем. Но тому, кто сложит голову в первом же бою, великим правителем уже не быть.

- Да… Наверное.

Оттовио сделал долгий вдох, развел руками, самостоятельно проверяя свободу движений. Шотан протянул ему кавалерийский молот, очень изящно сделанный. Ударная часть была выполнена в виде сказочного существа, чей длинный хвост служил бронебойным клевцом, а раскрытая пасть – граненым молотком. Оружие казалось легким и несерьезным, однако в умелой руке могло пробить любой доспех и размозжить череп, как луковицу.

- Подвесите к седлу, - напомнил граф. – Прежде чем принять из рук оруженосца копье.

- Д-да. А корона?

- Не нужно, - покачал головой Шотан. – Будет лишь мешать. Победа – вот сегодняшняя Ваша корона, мой повелитель.

- Граф, - юноша сделал невероятное усилие и выговорил это почти без запинки. – Мой верный, храбрый граф.

Император забыл – совершенно искренне забыл - все наветы и тайные доклады о темной сущности Безземельного, об изувеченных женщинах, чьи тела и души навсегда остались покрыты неизгладимыми шрамами. Сейчас имело значение лишь одно: этот человек рядом. Надежный, достойный, умелый. Готовый идти в бой за сюзерена. Он тот, на кого можно положиться, а Оттовио уже начал понимать, сколь мало подобных ему. Драгоценные крупицы неподдельного золота в океане мутной неверности, измены, стяжательства.

Шотан неглубоко поклонился, приложив руку к металлу кирасы, туда, где обычно находится сердце. У графа стальной торс был двухчастный, так, что можно сгибаться, не приседая или наклоняя разом все туловище.

- Мой повелитель, - негромко вымолвил «солдатский» граф и этого было достаточно.

- Трубы, - слабо улыбнулся Оттовио. – Нас не должны призвать трубы?

- Ваше Величество, - искренне удивился Шотан. – Вы командуете войском. Трубы, флейты и барабаны зазвучат, когда на то будет Ваша воля. А пока они ждут Вашего появления.

- Командую, - сжал губы Оттовио, снова качнувшийся в сторону самоунижения. – Но не управляю.

- Будете, - очень серьезно пообещал граф. – Если переживете этот день.

Несколько мгновений Оттовио молча смотрел на Шотана поверх ватной пелерины. А затем, как по мановению волшебной палочки или невидимой команде, оба мужчины – юный и не очень – рассмеялись. Искренне, откровенно, как люди, готовые рискнуть всем ради блестящего будущего.

Император хлопнул графа по массивному наплечнику, левому, который был толще и больше правого, играя роль щита в конной сшибке. Сталь ударила в сталь с глухим звоном. Доспех Шотана был иссиня-черного цвета и без украшений. Граф относился к тем, кто полагал, что полировка стесывает верхний и самый прочный слой закаленного металла, поэтому его броня носила отчетливые следы кузнечных молотов, а кроме того имела тот же цвет, с которым вышла из масляной ванны. И полностью лакирована для защиты от ржавчины.

- Идемте, - решительно выговорил Оттовио, медленно, стараясь не заикаться. – Раньше начнем, раньше закончим.

- Ваша правда, мой господин, нет ничего хуже драки под летним солнцем, - согласился Шотан, откидывая полог.

Тяжелая плотная ткань отошла в сторону, и окружающий мир буквально ударил по чувствам Оттовио. Шум, цвет, блеск… Ржание коней, лязг оружие, марш немногочисленной пехоты, которой нет места в этой битве, она прикроет обоз. Отрывистые команды, перекличка, указания сержантам. Знамена, флажки, штандарты. Молодой император увяз, потерялся в этом калейдоскопе. Но хуже всего были взгляды. Юноша в прекрасном доспехе привлекал к себе внимание, как магнит, и с каждой секундой все больше глаз обращалось к нему.

Один из гетайров подвел коня, чудесное животное гнедой масти. Дестрие был закован в барды, не стеганые или кольчужные с отдельными пластинами, как у большинства всадников, а полные – наглавник, «воротник», «шарф» и накрупник. Все четыре главные части были соединены в одно целое дополнительными сегментами.

Речь… все-таки надо сказать речь, что бы там ни говорил Безземельный. Император огляделся, чувствуя, как разум снова поддается волне паники. Все, абсолютно все, кто мог видеть повелителя, смотрели на него и ждали. Первые лучи рассветного солнца играли отблесками на сверкающей стали, расцвечивали многоцветные гербы. Выше всех поднимался штандарт со Сломанными Ветвями, символом Готдуа. И больше ни единого знамени какой-либо приматорской семьи. Никто из великих фамилий не прислал помощь, все как один сослались на то, что им необходимо больше времени для набора войск во исполнение присяги.

Никто…

И полемарх, глава Церкви, сослался на тяжкую болезнь. Все архонты срочно разъехались по важным делам, только бы не сопровождать Императора в короткой и отчаянной кампании. При войске находился всего лишь экзарх, самый невлиятельный из тех, что оказались под рукой полемарха. Пастырь откровенно тяготился обязанностью и регулярно срывался на речи о прекращении убийственной розни, договоре и преломлении хлеба с солью. Церковь не верила в императора Оттовио и не желала быть причастной к его неудачам, чтобы затем не объясняться с торжествующими победителями.

И, думая об этом, молодой император вдруг ощутил яркий, обжигающий укол чувства, которое было знакомо, но слабо, очень слабо. Восьмой сын не мог позволить себе роскошь испытывать его, а кукла регентов не имела в том потребности. Но сейчас, будучи настоящим повелителем во главе собственной армии, император понял - он может чувствовать все, что угодно. В том числе и ярость, деятельную злобу, настолько сильную, что даже страх отступил на несколько шагов.

Немилосердно скрипя доспехами, Оттовио подошел к своему знамени, которое он впервые почувствовал не заемным, а своим. Личной собственностью, за которую он в ответе и которая дает ему Право. Император закрыл глаза, коснулся левой рукой восьмигранного древка, прижался к нему лбом. Гетайр, державший штандарт, кажется, престал дышать от священного восторга. Шотан продолжал добирать кандидатов, и теперь их – верных и юных сподвижников Императора, насчитывалось двадцать семь человек. И всем было уготовано место в первой линии, по левую и правую руку от Хлебодара. Кто-то неизбежно умрет, оставшиеся же пройдут крещение сталью и кровью, превратятся в сподвижников, что верны повелителю до самой могилы.

Повинуясь мгновенной вспышке инстинкта, Оттовио опустился на правое колено, не отпуская древко. Даже кони умолкли, и в окружавшей императора тишине громко скрипели металлические ноги. Далеко отсюда, за широким полем – искусно выбранной Шотаном ареной для кавалерийской сшибки – бесновались, орали, выкрикивали оскорбления противники, но с тем же успехом они могли шептать или писать хулительные слова. Их не слушали и не слышали. Даже пехота и стрелки, которым суетные ритуалы благородных были до свечки, начали присматриваться к тому, что делал молодой вождь.

Вспомнив учение Биэль об искусстве выжидания, юноша медленно сосчитал про себя до пяти, затем поднялся и откинул вниз чашу бувигера, оттянул ватную пелерину, открывая рот.

Как там говорил Шотан? Не ссать. С нами бог. Обещание грабежа. Мы победим. И грубая шутка.

- Я вижу перед собой доблестных воинов! – прокричал Оттовио изо всех сил. – Храбрых мужей, которым неведом страх!

Его слова расходились, будто круги на воде, шепотом или скороговоркой пересказывались тем, кто не расслышал или оказался слишком далеко.

- Я вижу, как Господь улыбается, глядя сверху на нас! И Он радуется, видя, как много врагов нынче стоит против нас!

Оттовио широким жестом показал в сторону противника, где тоже реяло множество флагов, числом побольше, нежели над императорским войском. Существенно больше.

- Ведь Пантократор милостив и щедр! Сегодня Он отдает нам их жизни, их выкуп, все, что они принесли на это поле для нашей славы и нашего богатства! К полудню самый последний пращник станет богачом!

Оттовио сильно сомневался, что даже если удастся вырвать из пасти врага достойную победу, и добыча окажется велика, то ее хватит на легких пехотинцев. Но сначала надо выиграть, а все остальное будет потом. Кроме того, голозадым пешцам наверняка любая монетка окажется в радость. А если ты чувствуешь себя богачом, значит, богач и есть. Еще найдется время, чтобы стать щедрым и удачливым вождем, но Шотан верно заметил – без сегодняшней победы ничего этого не будет.

Народу идея понравилось. Минутами ранее тишина расходилась кругами, заставляя каждого навострить уши, а сейчас наоборот, усиливался одобрительный гул.

- Мы заберем все! – для верности повторил Оттовио, надрывая глотку в стремлении докричаться до каждого. И, кажется, у него получалось. Даже экзарх со свитой, обряженные в фиолетовые и желтые халаты, начали подбираться ближе, надо полагать, для красивого благословения войска перед битвой. Еще бы, правитель четко и ясно обозначил, на чьей он стороне, какую веру избирает. Это дорогого стоило, игнорировать подобное уже не получится.

- Мы! Заберем!! Все!! – проорал Оттовио в третий раз, уже под рев одобрения. Досчитал про себя до трех, а затем добавил. – Кроме дерьма в их штанах! Его наши враги унесут с собой!

Если бы эту картину видела Елена, она, пожалуй, сказала бы, что юноша «купил» аудиторию. Но женщина узнала об этом позже, в кривых и неточных пересказах. Оттовио вскинул обе руки, развел их пошире, медленно повернулся, будто желая заключить в объятия всю свою армию. За его спиной Шотан ударил себя в грудь латной перчаткой, затем еще раз и еще, его примеру последовали гетайры, телохранители Оттовио, жандармы роты графа, во всем подражающие командиру. И прочие кавалеры тоже. Подтянулась и пехота, кто не имел звонкой кирасой, стучал о землю древком или просто орал, повинуясь жесткому ритму.

А ведь трусливость полемарха и его своры единобожников может пойти на пользу, неожиданно трезво подумал Оттовио. Во благо, причем великое. Здесь нет ни единого церковного иерарха настоящей величины, а, следовательно, никто не сможет присвоить себе военный успех мирского владыки. Никто не заявит, что это его присутствие, заступничество и молитвы уловили победу, как рыбу в сеть. А если попы и наберутся такой наглости, над ними от души посмеются те, кто своими глазами видел поле боя. Если этим утром солнце удачи улыбнется молодому императору… победу не придется делить ни с кем.

Оттовио взмахнул молотом и завопил, вращая глазами, присоединив свой не слабый голос к общему реву бойцов. Он кричал им, стараясь заглушить могильный шепот в ушах, повторявший раз за разом «ты умрешь… сегодня твой последний день…». А воины отвечали ему, признавая, по крайней мере, здесь и сейчас своим лидером. Тем, кто поведет всех на бой, нанесет первый удар и хотя бы в силу этого имеет право на уважение.

Он не знал, как выстроена баталия и как расставлены роты, выдвинуты ли стрелки вперед или стоят по флангам. Участвует в бою малочисленная пехота или сразу отправлена к обозу. А если бы и знал, то все равно забыл бы в мгновение ока, потому что в крови юноши пылал огонь ужаса и одновременно боевого экстаза. В голове крутилась лишь одна мысль, обрывок заученного ордонанса – «поступать так, как они посчитают необходимым: либо атаковать их конников, коль скоро они там будут, либо их лучников, либо обойти кругом и ударить сзади, ибо это может оказаться очень выгодным».

Оттовио надел шлем и, пока гетайр пришнуровывал носатый горшок к петле на груди, император не забыл сунуть клевец в чехол. Копье ему подал кто-то с земли - настоящее, с наконечником, похожим на граненый гвоздь, и муфтой из свинцовых шариков, чтобы смягчить удар, передаваемый на опорный крюк. Тяжелое, смертоносное оружие, властелин поля боя, способный, при удаче и твердой руке всадника, пробить насквозь первые два ряда пехотного строя, как игла пронзает подушку.

Теперь Оттовио понял, что некое чувство, принимаемое им прежде за панику, было слабеньким бульоном, легкой приправой для настоящего ужаса. Молодой человек начал задыхаться почти сразу, как только надел шлем. Горячий воздух обжигал нос и рот, да и были этого воздуха сущие капли, которые приходилось высасывать из пелерины. Оттовио ничего не слышал благодаря подшлемнику, а смотреть мог лишь прямо перед собой через щель едва ли в палец шириной. Что ж, теперь стало ясно, почему «вперед!» есть главная и практически единственная команда в большинстве сражений. Все остальное жандарм не услышит и скорее всего не заметит.

А какой шлем носит граф Шотан?.. Наверняка что-то более удобное и легкое, капитан должен видеть поле боя и отдавать команды.

Полуслепой, глухой, жадно хватающий воздух, император почувствовал себя заживо похороненным. Его затрясло – конь двигался. Животным и в самом деле не нужно было править, опытный зверь войны сам занял нужное место в плотном строю. Затем трясти стало жестче и чаще. Горн завыл так, что в шлеме зазвенело как в колоколе. Вторя ему, пронзительно выла флейта, выпевая сигнал «Лучники могут стрелять!».

Да, команды обычно отдаются дважды подряд, чтобы все расслышали, это юноша помнил. Шотан говорил про четыре сигнала для кавалерии, но память оставила императора. Казалось, трубы гудят без перерыва, меняя лишь тон.

«Лучники, стрелять непрерывно!» - приказали пронзительные флейты. Кажется, еще били в барабаны, но совсем далеко. Ну, это понятно, барабанной дробью конницей не командуют.

- Жандармы, вперед! За штандартом - марш!

Голос, приказавший это, был столь громким, что звук пробился даже сквозь шлем и вату с шерстью.

- Сомкнуться! В «длинную» рысь!

Наконец Оттовио увидел противников. Казалось, они выстроились сплошной линией, покуда хватало взгляда, сейчас император был уверен, что мятежников, по крайней мере, десятикратно больше чем имперских воинов. Эта линия ощетинившаяся остриями, быстро приближалась в блеске металла и красок, а затем как-то вдруг полетела навстречу. Оттовио никогда не видел чего-то настолько быстрого. Страшно было даже моргать, потому что с каждым взмахом ресниц убийственный «еж» вражеского строя оказывался намного ближе.

Дестрие помчался еще быстрее, горн загудел, как труба конца времен. Наверное, это и был четвертый сигнал, после которого схватку остановить уже нельзя. На тренировках Оттовио учился опускать копье правильно, не слишком быстро и не слишком медленно, избегая колебаний умеренно гибкого древка. Но сейчас длинная жердь казалась совершенно неуправляемой, к тому же юноша никак не мог положить ее на крюк, зафиксировав для удара. Граненый наконечник выписывал огромные восьмерки, так что попасть в кого-то мог лишь чудом. Оттовио понял, что сейчас позорно выронит оружие.

Он закричал. Отчаянно, рыдая и давясь невыносимым ужасом, чувствуя, как истерический визг бьется в шлеме, запертый прочной сталью. Оттовио обязательно попытался бы остановиться или хотя бы повернуть, не думая уже о товарищах справа и слева, о тесном строю, который нельзя было нарушать ни при каких обстоятельствах, потому что лишь единый, слитный удар приносил победу.

Бежать! – вот единственное желание, оставшееся в голове юноши.

Да, он бежал бы, если б мог вспомнить, как управлять дестрие, как двигать руками в доспехах. Но император не помнил, он мог лишь кричать в ожидании невыносимого. И в последние мгновения перед столкновением Оттовио показалось, что он слышит столь же отчаянный многоголосный рев, издаваемый сотнями глоток. Страшный вопль, где смешалось все, от ужаса до неистовой надежды выжить.

Все, что было впереди, превратилось в размытое цветовое пятно, и юноша все-таки выронил из рук копье. Остатками разума, еще не сожранного паникой, он вспомнил, что если откинуться чуть назад, то узкая смотровая щель с бортиком по нижнему краю станет (почти) неуязвимой для укола. В следующее мгновение чудовищной, невообразимой силы удар обрушился императору на грудь, точно под нижнюю границу бувигера. Отневероятного сотрясения члены отнялись мгновенно, будто переломанные дубиной палача, этому нельзя было противостоять, это нельзя было превозмочь силой воли. Спазм перекрыл дыхание. Слепой, глухой и парализованный император почувствовал, что его без малого сто килограммов вылетели из седла, будто легчайшее перо.

И дальше не было уже ничего.

_________________________

Описывая страх рыцарей перед боем, Шотан в действительности повторяет Жана Бомона, графа Суассон, участника Столетней войны.

«Когда мы... несемся в атаку, когда опущены забрала и выставлены копья, когда мы скованы холодом и подавлены страхом, а враг уже близко... в этот момент нам хочется оказаться где-нибудь в глубоком погребе, где нас бы никто не увидел»

И да, оговорю на всякий случай: я знаю, что использование термина «кавалерия» применительно к условному Ренессансу - некорректно. Это пока еще конница. Но… почему бы и не да, в конце концов? Считайте сие оголтелым авторским произволом.

Некоторые варианты облачения в доспех:

XIV- XVI в.

https://www.youtube.com/watch?v=zGl_UXc9HIE

https://www.youtube.com/watch?v=mflAGxs0mgM

https://www.youtube.com/watch?v=V8-eeJUcO5M

https://www.youtube.com/watch?v=cgd9ZZfUn1o&amp;

Занимательное про поддоспешник:

https://www.youtube.com/watch?v=J-gA5TvWAh0&amp;

Интересные мысли, самозаключение в доспех, можно ли оправиться, не снимая железо?

https://www.youtube.com/watch?v=OleWvLdoWng&amp;

Вообще очень хороший канал, рекомендую. Увы, он украинский, так что по понятным причинам обновления прекратились.

Клевец:

Глава 15

Глава 15

Известие о военном событии расползалось, как пожар по высушенному лесу. Елену искренне удивляла реакция народных масс – люди, кажется, не просто радовались поводу немедленно выпить и закусить, нет, они натурально впадали в экстатический восторг, словно молодой император организовал какой-нибудь местный Сталинград. Лица светились неподдельным счастьем, тосты «за императора» поднимались как за здоровье детей (с учетом того, что лишь здоровые и многочисленные дети не дадут тебе умереть от голода в старости). Колокола захлебывались истошным звоном, по улицам забегала ребятня, молотя в явно стащенные с материнских кухонь сковородки и кастрюли. Судя по всему, остаток долгого дня и, наверное, весь завтрашний, будут посвящены массовым гуляниям.

Дворами, какими-то трущобными переулками Елену привели к небольшому домику, который был очень похож на штаб-квартиру Бадасса, только поменьше и в то же время поухоженнее. Здесь так же наблюдалось постоянное коловращение разных людей с одинаково постными выражениями на лицах. Каждый подчеркнуто интересовался лишь своими заботами, старательно не замечая ничего больше. Если возникнет проблема – найдется, кому ее решить. А если не решают, значит все идет как дОлжно. Поэтому рослая рыжеволосая женщина в мужском платье удостаивалась разве что косых и вроде бы случайных взглядов, однако ничего больше. Никто даже гримас не строил.

Забавно, подумала Елена, как меня назвали? «Gariad», почти «Riadag», то есть «Искра», если, конечно, пишется так же как произносится. Кажется, подобная перестановка букв называется анаграммой.

- Туда, - указала серая тетка на одну из дверей, очень напоминавшую дверцу в кривом сортире, даже с прорезью. – Там покажут. И выведут…

В многозначительной паузе явственно прозвучало немое «если», но Елена уже решила держать марку до конца. Она вежливо поблагодарила провожатых - теперь удостоившись по-настоящему внимательных и недоуменных взглядов, очевидно, здесь так было не принято, однако женщина помнила, что вежливость ничего не стоит, а дивиденды может принести самым неожиданным образом И шагнула к сортирной двери.

Здесь было сыро и темно. Комнатка располагалась в полуподвале, но казалось, что это каземат глубоко под землей. Сланцевая пластина в окошке служила много лет,покрылась жиром и пылью настолько, что стала похожа на линзу очков для слепого. Однако помещение, хоть и маленькое, было чистым, пол выложен квадратиками из плавленого камня, а свет давала хорошая батарея свечей, притом литых, а не маканых. Больше всего Елену впечатлило отсутствие потеков воска, их явно счищали, заботясь об эстетике убранства.

Гостью ждали два человека. Один буквально скрывался в тенях, можно было сказать лишь, что он высокий и тощий. Наверное. Второй сидел за небольшим столиком, похожим на писчую конторку. Мужчина был дороден и весил не меньше центнера, однако под салом угадывались мышцы. Брил голову и лицо, но без фанатизма, так что круглая макушка поросла щетинкой свинячьего вида. Одет просто и скромно, в неброские тона, однако чисто, на стирке не экономил. На груди мужчины висела какая-то бляха, но тусклая, символы не разобрать, впрочем, Елене показалось - в очертаниях бляхи проглядывает что-то знакомое.

Хотя здесь имелся второй стул, женщина садиться не спешила, она обозначила поклон и сказала:

- Мое почтение.

Щетинистый свинопотам пробурчал что-то неразборчивое. Скрытый в тенях промолчал.

- Позвольте сесть.

Елена выдержала паузу, с одной стороны достаточную для того, чтобы просто отметить ее наличие, с другой короткую, чтобы не успеть получить отрицательный ответ. Шагнула еще и села, скромно, руки на коленях, спина прямая.

- Дерзкая, - хмыкнул щетинистый. – Или смелая. Или глупая. Как думаешь?

Судя по кивку, обратился он к напарнику, однако тот снова промолчал, словно привидение. Что-то в движениях свинопотама показалось женщине знакомым. Не персонально, а, так сказать, шаблонно. Некая матрица жестов, которую она вроде бы уже где-то видела. И бляха эта…

- Не думает, - теперь кивок предназначался Елене. – Дурной знак.

- Почему?

- Он про суетное, преходящее не думает. Вообще. То бишь тебя для него как бы и нет. Дурной знак. Для тебя.

- Понимаю, - склонила голову Елена, не споря.

- А я вот про тебя как раз думаю. Пришла, нахулиганила. Людей побила. Хорошо, вроде не покалечила.

- Одного человека. И не просто так. Я подошла по делу. И вежливо спросила, - уточнила Елена, повторила на всякий случай, сделав ударение. – Вежливо! А эта…

Она запнулась на мгновение, решая, что в данном контексте прозвучит лучше, «лошадь» или «ослица».

- … невоспитанная женщина плюнула мне на ботинок. На всеобщем обозрении. Даже не спросив, кто и по какому делу зашел. Она поступила глупо, а я…

Тут на Елену снизошло вдохновение, а также, в конце концов, начала сказываться атмосфера сословно-цехового общества.

- … а я должна держать престиж моего… господина. Кто плюет на меня тот, считай, плюет и на его имя.

Ульпиан господином Елене не был, поскольку не принимал от нее никаких клятв, но женщина решила, что небольшое преувеличение здесь пойдет лишь на пользу.

- С этим не поспоришь, - неожиданно согласился свиноподобный мужик. – Вот и плюнула бы ей. В рожу. Были бы в расчете.

- Тогда она бросилась бы на меня сразу, - резонно предположила Елена. – И как бы дело ни пошло, сейчас на мостовой был бы не плевок, а лужа крови. И покойник. Может и не один. Средь бела дня. Шум, вопли, дурная слава, разбегающиеся клиенты. Убыток.

- А красиво говорит, - дородный мужик поделился мыслью с невидимым слушателем. Снова хмыкнул, щелкнул толстым ногтем по кружке, источавшей характерный запах. Елена посмотрела на кружку, затем снова на бляху.

- Чего уставилась?- подозрительно спросил мужик.

- Первый раз вижу палача-сутенера, - честно призналась женщина. – Удивляюсь.

- А, это бывает, - согласился бритый, поглаживая дубовую бляху на выточенной из дерева же цепочке. Добавил с подначкой. – Может, скажешь еще чего?

- Я удивляюсь, но не возмущаюсь, - пожала плечами Елена. – Так-то работа ответственная, суетная. Делать ее должен человек с понятием и уважением, которого все знают.

- Ха, - щелкнул пальцами сутенер. – Похоже, все-таки не глупая, а, что скажешь?

Тень в углу снова промолчала.

- А почему вы все так любите пиво с желчью теленка? – спросила Елена.

- Традиция такая, - машинально ответил палач, а затем уставился на собеседницу с неприятным, очень неприятным видом.

А почему бы и нет, в очередной раз подумала Елена. Что я теряю?

- Я была при тюрьме лекарем. Знала мастера Квокка. Он такой кружкой день и начинал, и заканчивал.

Тень в углу дрогнула, сместилась, будто пошла рябью. Свинопотам очень внимательно и без усмешки поглядел на Елену.

- Говоришь, Квокка знала? Столичная, что ль?

- Да.

- Если тиски для рук перекрутить на шесть оборотов, как пальцы затем выправляют? – неожиданно спросил темный угол. Голос был тихий и, несмотря на это, внушительный. Неприятный.

- Любезный, мне за вас прямо даже неловко, - скупо улыбнулась Елена. – После шести оборотов пальцы не выправляют никак, там крошево костей, их не собрать. Пальцы отрезают, чтобы не загнило, а горе-палача выкидывают пинками из тюрьмы и профессии.

- Пинками… из профессии, - буркнул свинопотам. – А хорошо сказано. С душой.

Он снова поглядел на тень, кивнул. Елена ощутимо напряглась, но второй человек зашуршал чем-то, после загремел, застучал деревом и керамикой. В итоге его эволюций на столе появилась еще одна пивная кружка, третью он, кажется, налил себе в углу.

- Помянем доброго Квокка,- предложил сутенер. – Великий был мастер, больше таких не осталось.

- Помянем? – не поняла женщина.

- Ты когда?.. – мужик не закончил фразу, но смысл и так был понятен.

- За пару недель до того как в столице началось, - почти не соврала Елена. Подумала чуть-чуть и добавила. – Это личное, по работе и тюрьме споров и жалоб не было. Просто пришлось уехать… по делам.

Свинопотам кивнул, дескать, принял к сведению. Ответил:

- Когда там все началось, толпа быстро нахлебалась вина и крови, стала убивать уже не просто так, но с выдумкой, с огоньком творческим. Потащили жертв к тюрьме, пусть их, значит, палач, как положено оприходует.

- А… - выдохнула Елена. – Понятно…

- Ну да. Он им в рожи плюнул, топор бросил под ноги, словами разными покрыл от души. Что не убийца он, а палач, и пока не будет приговора судебного, пусть идут в… - сутенер искоса глянул на женщину. - Ну, туда, в общем.

- Понятно, - с грустью повторила Елена. – Дальше они его…

- Ну да.

- Там еще парень был, - вспомнила женщина. – Молодой такой, звали Динд. Ученик и помощник. Его тоже?..

- Про Диндов не слышал, - покачал головой палач. – Там вроде двоих за раз подвесили над огнем, Квокка да монаха тюремного. Ну, если молва не врет.

Вот здесь Елена уже со всей искренностью выругалась. Строго говоря, у женщины не было особых причин тосковать по пыточных дел мастеру и пронырливому монаху, очевидно из демиургов. Если уж судить честно и беспристрастно, добродушного палача настигла та участь, которой он сам подверг неисчислимое множество людей. Но… все равно было грустно.

- Помянем, - сказал сутенер, высоко поднимая кружку. – За упокой грешных душ.

- Помянем, - согласилась Елена. – За людей, от которых я зла не видела.

- За великих мастеров, - прошелестел голос из угла. – Каких уж нет и долго теперь не будет.

Выпили в молчании, со значением и расстановкой. Пиво с желчью горчило просто чудовищно, однако следовало признать, вкус был интересный. И бодрило пойло как настоящий кофе.

- Это ж целая школа сгинула, - тоскливо и вслух подумал палач, грохнув кружкой по столу. – теперь пока новый самородок народится, пока натаскается…

Он шмыгнул носом, пожевал пухлые губы и уставился на Елену трезвым, по-прежнему внимательным взглядом.

- Ладно, общих знакомых вспомнили. Соглашусь, ты не дура с чистого квартала. Не дура ведь?

Тень в углу что-то скрипнула в ответ.

- Вот и я так думаю, - согласился палач. – Поэтому выйдешь отсюда своими ногами. Если семь грошей, то бишь пол-копы в кошеле найдутся. Признаю, за невежливость ты спросить была вправе. Но бить моих работников тоже нельзя. Люди не поймут. Тем более, не просто шлюху поколотила. Так что штраф внести надо будет. Беру божески, на лечение хватит, тебя по миру не пустит.

Он окинул собеседницу красноречивым взглядом, дескать, вроде ты и баба, но живешь как мужик, следовательно, и спрос такой же. Елена прикинула, можно ли будет провести это у глоссатора как профессиональные расходы, решила, что вполне. Кивнула.

- Деньгу отдашь той, с кем пришла. Теперь говори, что за дело. Но по делу и коротко.

Елена чуть наклонилась вперед, положила локти на стол с видом человека, озабоченного важными занятиями. По заранее отрепетированному шаблону кратко и деловито сообщила суть предложения.

- Так… - палач характерным движением потер костяшки, словно боксер после удара. – А сам почтенный господин адвокат под этим делом крестик нарисует?

В голосе и глазах сутенера отобразился явственный интерес, да и кто такой Ульпиан здесь, похоже, отлично знали. Елена сразу отметила очередное изменение отношения к себе. Прежде она завоевала некоторое… не то, чтобы уважение, скорее признание, но сугубо личное. Теперь же в ней видели часть некой корпорации, пусть маленькой, но важной, с весом и положением.

- Возможно, - развела руками Елена. – Он сейчас ведет такие дела… - она изобразила движением руки что-то ровное, гладкое. – Вода в пруде должна быть тихой. До поры.

- Понимаю, - кивнул палач. – Хоть и не во дворцах живем, а слыхали кое-что. И про земли церковные, и про…

Тень в углу коротко и сухо кашлянула. Сутенер тут же замолк, сделал паузу и продолжил, будто не было последней фразы:

- Поступим так. Молвлю нужное слово, девки тебе все расскажут, что понадобится. Хотя чего рассказывать, дело ясное, святоши наболтали разное. Борются за нравственность, кляузами всех закидали. А юдикаты и рады хоть как-то себя показать, графья то их прижали, не развернешься особливо. Но есть у нас пара грамоток о привилегии в том районе стоять. Грамоты честные, не думай, просто старые очень. Их принесут … тебе, я так понимаю?

- Да. Об остальном позже поговорим. И, - палач нахмурился и поднял раскрытую ладонь, в которую, кажется, могла бы уместиться детская голова. – Сразу передай господину, что дело с ним и дело без него это два разных дела. И две разных цены. Очень разных.

- Передам.

- Значит, порешали. Теперь в чем вопрос?

Елена в первую секунду не поняла, затем поразилась, насколько точно ее слова передали свинопотаму. Действительно, она ведь говорила о деле и вопросе.

Она потерла ладони, чувствуя себя неуютно и неловко.

- Я вот о чем подумала, - сказала она, с неудовольствием замечая, как слабая неуверенность отражается и на словах. Самое грустное, свинопотам тоже отметил это и раззявился в кривой ухмылке.

- Мне нужна хорошая повитуха, - вымолвила она, будто мечом взмахнула.

Тень в углу снова заскрипела, но, кажется, это не была какая-то осмысленная речь, скорее некое выражение эмоций. Щетинистый крутанул голову в одну сторону, затем в другую, будто глядел на женщину попеременно левым и правым глазами.

- Не, ну если скинуть надо прям вот чтобы… - буркнул он, косясь поверх столешницы на плоский, как доска, живот Елены. – Можно наболтать микстурку… Но ты же сдохнешь, травить себя на таком сроке.

Женщина поперхнулась, чувствуя. Как неудержимо краснеет.

- Не… мне, - выдавила она и, сглотнув, продолжила, более уверенно и ясно. – У меня подруга родит. Скоро. Роды будут тяжелые. Нужна повитуха, хорошая. Чтобы знала, как делать, если что-то пойдет скверно.

- Хм… - протянул палач.

Теневой коллега быстро пересек небольшую комнатку и что-то пошептал на ухо, затем вернулся в прежнее положение.

- Девка, да ты рехнулась наглухо? – с неожиданной искренностью и пылом чуть ли не заорал палач. – Да если та подруга цельная баронеска?! Ты хоть представляешь, что будет с тем, кто ее на тот свет с дитем спровадит?!

- Я не рехнулась, - раздельно и четко проговорила Елена. – Университетская медицина ее убьет. Один раз едва не убила. Здесь нужен тот, кто набил руку на самых тяжелых родах. Где найти много женщин, которые часто рожают?

Она еще хотела добавить «в грязи и дерьме», но решила, что это лишнее.

- У вас можно найти, - ответила Елена на свой же вопрос. – Заплачу золотом. Ответственность на мне. Если откажетесь, настаивать не буду, но и вы в городе не единственные.

Она красноречиво замолкла, предоставив собеседникам делать выводы. Молчание длилось долго. Мужчины переглядывались, и у Елены возникло стойкое ощущение, что у них чуть ли не телепатическая связь. Или просто так давно работают плечом к плечу, что понимают друг друга без слов.

- Это нужна живорезка, - прошелестел теневой человек.

- Живорезка? - не поняла Елена.

- Слушай, gariad, ты, я так вижу, не носила, оттого и не понимаешь, - начал сутенер, однако без прежнего задора. – Объясню по-простому. Если роды прям совсем тяжкие, надо резать живот и доставать дитенка. У него шансов немного, но есть, это уж как Параклет судьбу назначит...

… потому что руки дезинфицировать надо, кретины, дополнила про себя Елена.

- ... а мать при этом все. Сразу в рай. И тот, кто пузо распорол, тут же в тюрьму, затем на плаху. Потому что баронеска, не шлюха подзаборная. Соображаешь? И ты в тюрьму. Я же вас обеих и пилить мелкими шматками стану, когда судья начнет допытываться, по чьему хотению извели дщерь благородного роду.

- Значит нет? – уточнила Елена, стараясь держать маску полной уверенности, которую не чувствовала ни на грош.

- Значит, денег тебе придется отсыпать, чтобы повитуха, еще от крови не отмывшись, сбежала на край света и там закопалась в самую глубокую нору. И нам докинуть, чтобы наглухо память отшибло. Крепко подумай, оно тебе надо? И по кошельку ли?

Коррупция, глубокомысленно подумала Елена. Слуги закона. Но… Палач-сутенер безошибочно указал на главное: если роды пройдут неуспешно, поплохеет всем, кто не успеет сбежать на край света и записаться в пираты. Ей, то есть Хель, в первую очередь. Но и повитухе тоже. Поплохеет до смерти, причем страшной. Это сильно меняло планы. Чтобы купить «живорезку» на таких условиях требовалось много денег, куда больше чем рассчитывала Елена. А ведь впереди еще доброе дело. Даже с учетом ста коп от Дан-Шина (которые пока заработаны лишь наполовину) денег может не хватить. Попробовать как-то выклянчить у Дессоль? В конце концов, медицинское наблюдение баронессы стоит подороже обычного постоя с пансионом.

Хм… а почему «живорезка», собственно? Судя по всему, речь идет о кесаревом сечении, причем смертность рожениц по умолчанию стопроцентная. Но эта операция, судя по всему, Дессоль будет категорически показана, с ее то узкими бедрами и животом.

Твою ж мать! – уже который раз отчетливо возопил внутренний голос. Елена чувствовала, как земля разверзается буквально под ногами, словно болотная жижа, прикрытая сверху безобидной травкой.

«МАААААТЬ!!!!»

- Я подумаю, - церемонно сообщила она вслух. – Скажу о решении. Пока же займемся юридическими вопросами. Так что там насчет грамот с давними привилегиями?

* * *

В комнате было сумрачно и тепло на самой грани, еще чуть-чуть - станет изнуряюще жарко. Видимо, озаботившись удобством гостей, хозяин дома поставил на видное место чашу со льдом, в которой охлаждался стеклянный кувшин. Розовому вину очень шел такой антураж, жидкость в чистейшем, прозрачном стекле играла самыми изысканными оттенками, достойными живописцев Старой Империи. Толстые стены глушили все уличные звуки, свет едва проникал сквозь окна, сделанные как настоящие бойницы, да еще перекрытые массивными решетками. В общем комната идеально соответствовала определению «место для тайной встречи возможных заговорщиков».

Раньян сидел и молча смотрел на собеседника, а собеседник так же молча смотрел на Раньяна из глубин объемного капюшона со множеством складок. За спиной анонима неподвижно замер охранник в маске. Судя по манере скупых движений - отличный боец и бретер, но Раньян его не знал, видимо какое-то молодое дарование. Оружие у телохранителя было крайне интересное - не просто двуручная сабля, но сабля древнего образца, с очень длинной рукоятью, широким, почти прямым клинком и без гарды. Инструмент идиота или фехтовальщика, чей наставник был уже старым, когда Фигуэредо еще вопил в колыбели.

- Я чувствую запах духов, - сказал, наконец, Раньян. – Кроме того, даже этот балахон не в силах скрыть изящество фигуры и движений. Судя по стоимости одежды, правильно было бы обращаться к вам «госпожа». Итак, госпожа, что же вам угодно? И с кем я имею честь говорить?

- Рада, что ты ответил на мое приглашение, - с неопределенным выражением сказала женщина, откинув капюшон. Бретер оценил ее перчатку, выглянувшую из широкого рукава – качественная, изящная, но в то же время добротной работы.

Неизвестная положила на стол обе руки, как бы демонстрируя, что не скрывает в складках одеяний пружинный баллестр или ядовитый стилет. Раньян ответил тем же, скорее из вежливости.

- Любопытно, - склонила голову коротко стриженая брюнетка, глядя на мечника. Женщина и не думала скрывать живой интерес, причем явно какой-то личный. Решив подыграть, бретер картинно повернул голову налево, затем направо, как бы позируя. Приподнял бровь, подталкивая собеседницу к некой реакции, продолжению разговора.

- Если знать и внимательно присматриваться, фамильное сходство очевидно, - констатировала женщина, и бретер подумал, что, кажется, выкаблучиваться перед безымянной стервой было дурной идеей.

- Боюсь, не понимаю, о чем вы, - в голосе Раньяна отчетливо прозвучал холод северного течения, приносящего льды из неведомых просторов океана.

- Ты все понимаешь, - усмехнулась женщина. Странная то была усмешка… очень странная. Но бретер не стал пытаться ее расшифровать, он просто коснулся носком сапога ножен кригмессера, что стоял, прислоненный к стулу. В одном Раньян был уверен – как бы не развернулись события, он успеет обнажить клинок и нанести один удар. Что там будет со вторым – вопрос неоднозначный, но первый останется за Чумой в любом случае. Будто прочитав мысли Раньяна, пижон с архаичной железкой заметно подобрался. Лицо и волосы у него полностью скрывались под шляпой и маской, видны были только светлые глаза в круглых прорезях. Судя по их лихорадочному блеску, неизвестный боец воспринимал происходящее слишком лично. Непрофессионально для опытного убийцы, хоть на жаловании, хоть связанного клятвой. Интересно, чтобы это значило?

- Не стоит браться за клинок, в том нет нужды. По крайней мере сегодня, - кажется, загадочная дама считала намерение и мысли бретера по едва заметному движению глаз. И хотя Раньян был уверен, что женщина напротив никогда не брала в руки меч, холодный узел свился у бретера под солнечным сплетением, как перед самой опасной дуэлью.

- Я пришла говорить, - уточнила гостья. - И только. Не люблю кровопролитие.

- Внемлю со всем почтением, - преувеличенно ровно и вежливо ответил бретер.

- У нее был хороший вкус, - едва заметно улыбнулась женщина. Скорее даже не улыбнулась, а наметила улыбку, дескать, смотрите, вот я проявляю эмоцию, не перепутайте с ее отсутствием.

- Госпожа, - немного наклонил голову бретер. – Из меня плохой шут и угодник. Я не искушен в загадках и вообще человек простой. Обычный убийца за плату. Поэтому если ситуация не прояснится, буду вынужден…

- Все-таки взяться за меч? – с той же исчезающей улыбкой осведомилась дама. Телохранитель за ее спиной вздрогнул, как породистый, однако не слишком выезженный иноходец, принимающий любой звук за сигнал к скачке.

- Откланяться.

- Простой человек, умеющий говорить как придворный или пиит. Обычный убийца, который и глазом не моргнул, хотя понял, что перед ним feistres o fywyd a marwolaeth, «госпожа жизни и смерти».

- Я бретер, - с достоинством ответил Раньян. – Я и раньше видел дам из высшей аристократии. Пусть и не столь прекрасных, как вы.

- О, да, одна из них даже отдавалась тебе. И плод той давней утехи сейчас грустит в королевском дворце на северном берегу за великим мостом.

Удар был хорошо нацелен, теперь уже Раньян ощутимо вздрогнул и не без усилий взял себя в руки.

- Внесем ясность, - кажется, женщина решила с истинно мужской прямотой забрать инициативу разговора. – В те давние времена я была подругой Малиссы. Нам обеим исполнилось по двадцать шесть лет и сложилось так, что мы делились многим. Поэтому мне ведома история о том, как дворянке из побочной ветви знатной семьи надо было забеременеть во что бы то ни стало. О том, как она искала мужчину, выбирая придирчиво, как случного жеребца. О том, как ее бесплодный муж закрыл на это глаза. Как она в итоге нашла здорового и сильного рубаку от которого должен был родиться крепкий ребенок.

На этот раз мечник был готов и сохранил выражение благостного интереса. Впрочем, Раньян себя не обманывал, это порождение ада наверняка читало лица как строки в открытой книге.

- … и о крови, что в итоге пролилась на песок арены, - закончила визитерша.

- Богатые познания, - кивнул бретер. – Достойны романа. Неблагочестивого. Можно поставить хорошую пьесу. Если найти достойного автора.

Он мимолетно улыбнулся, будто подумал о чем-то интересном и достаточно хорошем. Впрочем, улыбка исчезла так же быстро, как и возникла.

- Еще бы. Дамы из благородных семейств могут быть весьма откровенны. Должна сказать, - женщина смерила бретера откровенным взглядом. – Я знала тебя лишь по ее рассказам и полагала, что их можно смело убавлять, по крайней мере, на треть. Однако теперь должна признать, Малисса не прибавила ни капли. Забавно… последнее время я часто встречаю любопытные образцы мужественности. В разных аспектах. Что интересно, все они, так или иначе, помечены какой-нибудь ущербностью. Видимо это закон бытия. Настоящий мужчина должен иметь какой-то изъян, слабость, которая суть оборотная сторона его достоинств. Интересно, в чем твой недостаток?

- Кажется, я должен гордиться вашим признанием, - предположил Раньян. - И, быть может, я совершенен?

- Вряд ли, - женщина вздохнула и вроде бы искренне пожаловалась. – Ненавижу магические переходы, после них ломит кости как от лихорадки. Поэтому я не в настроении плести кружева слов. Перейдем к делу?

- Полагаю, вопрос «кто вы» дальше задавать бессмысленно, - вслух рассудил Раньян. – Тогда и в самом деле время перейти к следующему. Чего вы хотите?

- Я хочу… скажем так, устранить юного Артиго. Выдернуть эту нить из сложного узла, что завязывается сейчас. Пока узел не разрубили топором.

Раньян стиснул кулаки, в тишине полутемной комнаты отчетливо скрипнула плотная кожа. безымянный телохранитель уже не скрываясь положил руку на саблю. Бретер даже не взглянул на него, внимательно следя за собеседницей.

- Если принять за правду все сказанное выше, - негромко и на первый взгляд очень мягко вымолвил он. – По меньшей мере, глупо предлагать мне… подобное. Ведь сыноубийство есть грех по законам божеским и людским. Хоть и не столь тяжкий, как покушение на жизнь родителей.

- Разве я предложила «убить»? Кажется, было сказано совершенно иное. Я всегда стремлюсь к точности в словоупотреблении.

Бретер склонился вперед, оперся на локти, сомкнув ладони. Взгляд его был неприятен и колюч, а в глазах женщины, наоборот, плескалась безмятежность.

- Точнее, будьте любезны, - попросил, наконец, Раньян. - Выразите мысль так, чтобы ее понял… даже я.

- Изволь. Как уже было сказано, мое намерение просто - убрать с центра доски фигуру короля. То есть Артиго, чья беда заключается в том, что в его двойной фамилии решительно неясно, какую нужно ставить первой, Готдуа или все же Пиэвиелльэ.

- И у вас есть действенное предложение?

- Разумеется.

- В чем оно заключается?

- В судьбоносном росчерке. Насколько я помню, ты грамотен?

- Да.

Рука, затянутая в изящную и прочную перчатку, скользнула обратно в рукав, бретер на мгновение напрягся – множество хитрых покушений начинались именно так. Однако на свет появилась не ядовитая змея или колдовское оружие, а свиток. Достаточно объемный валик из черного дерева с серебряной инкрустацией, пергамент исписан безукоризненно четким, каллиграфическим почерком. Женщина положила свиток перед Раньяном.

- Что это? – сухо осведомился бретер, не притрагиваясь к предмету.

- Ознакомься. Или ты из тех, кто предпочитает пересказ сути?

Раньян сжал губы, чувствуя, что его переигрывают как в дуэли, начисто, используя слова вместо клинков. Молча взял свиток и развернул его. Долго вчитывался, разбирая вычурные литиры – документ оказался до зубовного скрежета официален и консервативен, он даже был написан буквами древнего алфавита, который давным-давно вышел из повседневного употребления.

- Занимательно, - сказал бретер, наконец, аккуратно свернул пергамент и положил на стол, бережно и в то же время брезгливо, словно в руках у него лежало смертельно опасное и отвратительное существо.

- И снова Малисса была права, - едва заметно качнула головой женщина. – Безупречная выдержка. Мой… спутник полагал, что ты начнешь рвать грамоту и творить иные безобразия.

- А какой в этом смысл? – с искренней горечью вопросил бретер, по-прежнему игнорируя телохранителя. – Рви не рви, соглашайся или нет, поздно уже признавать мальчика незаконнорожденным.

- Это зависит от многих условий, - поправила его женщина.

- Император в таком отчаянии? – сардонически спросил Раньян. – Хватается за соломинку?

- Тебе ли говорить об отчаянии? – жестко парировала визитерша. – Отцу ребенка, чья голова может скатиться с плеч в любой день и час?

Раньян откинулся, будто получив удар в грудь, на мгновение броня выдержки спала, и на лице мечника отразилось все, что он чувствовал. Глядя на страшную маску горя и ненависти, женщина кивнула, даже не пытаясь как-то скрыть удовлетворение и превосходство.

- Ценность и опасность Артиго происходит из его претензий на трон, - напомнила она. - Степень эту… можно изменить.

- У него нет никаких претензий, - глухо пробормотал Раньян. – Он просто хочет жить прежней жизнью.

- Сейчас – вероятно, - безжалостно поправила дама. – Но как бы то ни было, имеют значение не желания, а возможности. Он может бросить вызов Императору и этого достаточно. Но если доказать, что мальчик незаконнорожденный, его ценность в любых глазах очень сильно понизится.

- Но не исчезнет.

- Разумеется, нет. Пусть лишь наполовину боном, он все же сын своей матери, а чистота крови Малиссы не оспаривалась никогда и никем. Но, полагаю, ты отдаешь себе отчет в том, что полукровка Пиэвиелльэ и настоящий Готдуа – две разные фигуры на большой доске?

- Что будет, если я… подпишу? – еще тише спросил Раньян.

- Открытое признание отца ребенка вызовет к жизни большое расследование, которое будет длиться несколько лет. Найти свидетелей событиям десятилетней давности… непросто и долго. Опросы, сравнение показаний, протоколы, оспаривание. Все это время Артиго может быть спокоен за свою жизнь. А затем очень долгий процесс, который опять же растянется на годы. За это время Оттовио и Ужасная Четверка передавят всех недругов, вопрос решится сам собой. Самозванцы опасны в смуту, но лишь развлекают в мирное время. И поскольку нам жизненно важно, чтобы расследование прошло до конца и завершилось успешно, главному свидетелю, также ничто не угрожает. Мы станем охранять тебя как особу императорской крови. Относительно вознаграждения… сумму назовешь сам. Предупреждаю, в разумных пределах, казна не бесконечна. Но смело можешь замахиваться на безбедную жизнь для себя и еще пары-другой поколений. В конце концов, пора тебе завести обычных детей. И позаботиться об их благополучии.

- Дворянства, значит, не дадите? – хмыкнул Раньян.

- Конечно же нет, - брезгливо поморщилась дама, будто собеседник, который до того удивлял здравостью рассуждений и манерами, внезапно пустил газы. – Аноблирование слишком явно пахнет безыскусным подкупом. После, когда дело будет сделано… можно обсудить.

- Что ж, звучит разумно, - Раньян снова поднял свиток, покрутил в руках. – И ведь как хорошо придумано… нельзя даже сказать, что я предаю сына. Наоборот, спасаю!

- Безусловно. Это здравое, взвешенное решение, которое дает выигрыш всем.

- Всем ли?

- Всем, кто этого достоин. А есть ли нам дело до остальных?

Раньян так и не понял, кого имела в виду прекрасная незнакомка, говоря «нам», включала ли она бретера в этот круг? Впрочем, не столь важный вопрос, чтобы ломать голову.

- Большое искушение, - пробормотал Раньян, коснувшись самыми кончиками пальцев заветного предмета, квинтэссенции богатства, долгой жизни, обеспеченного будущего для детей и внуков, буде таковые когда-нибудь появятся. – У меня есть время на раздумье?

- Нет, - отчеканила дама. – «Я не готов» это плохой перевод слов «обдумаю, как дороже продать». Решение следует принять сейчас.

- Нет, - сказал бретер. Он подтолкнул грамоту ближе к даме с таким видом, будто противился поистине дьявольскому искушению.

- Уверен? – спросила дама.

- Да.

- Причины? – казалось, женщина не удивлена и не расстроена, она приняла результат как некую данность и сейчас рисовала крестики в невидимой книге счетовода. «Спросить о причинах – сделано».

- Бесполезно, - с неподдельной горечью отозвался бретер. – Неужели ты думаешь, я не обдумал эту возможность со всех сторон за долгие месяцы?

- Не то, чтобы я тебя уговариваю… но интересно, ты до такой степени не веришь в нашу защиту?

Раньян помолчал, сжимая кулаки, горько кривя губы.

- Я была с тобой честна. Ответь хотя бы тем же, - настояла дама. – Почему?

Бретер еще помолчал, и казалось, что ни звука не сорвется с его уст, но внезапно сумрачный убийца заговорил:

- Когда мы бежали из Мильвесса, одна… женщина сказала, что в мире начинается великая игра престолов. Час презрения. Тогда я не понял, о чем она. Сейчас понимаю. Наступает время негодяев. Эпоха гнусных предательств. Пора лживых клятв. Не будет деяний слишком низких и подлых для жаждущих власти. Не останется присяг и обещаний, которые не будут нарушены.

- Хм… Точное наблюдение. Интересно, что это была за женщина. Но казалось бы, в столь трудный час имеет смысл обезопасить свое дитя? Так мне видится.

- Дворяне, приматоры, короли, император, его двор, Ужасная Четверка…Вы все пляшете дьявольский хоровод вокруг моего сына. Жизнь Артиго для вас лишь фигура на доске. Вы сломаете ее, бросите ее в канаву, как только покажется выгодным. Нужно быть великим интриганом, чтобы поймать в этом водовороте жемчужину удачи. И вы чертовски хороши в этой игре.

Раньян вытянул перед собой руки с характерными мозолями.

- А я бретер, - с этими словами – Я знаю, как убивать людей разным оружием. И совсем не умею предавать предателей, обманывать лжецов. Я не настолько умен… к сожалению. Поэтому не стану играть вообще.

- Ты ведь понимаешь, что отвергая наше предложение, по умолчанию принимаешь не-наше?

- Я не хочу больше обсуждать, - честно вымолвил Раньян. – Сейчас все, что сохраняет жизнь моему сыну, это его происхождение. Безукоризненная родословная. Пусть так и остается. А дальше поглядим. Все равно ни один план не исполнится так, как видится его создателям. Вы обманете всех, но обманут и вас.

- Что же, - с неподдельной грустью вздохнула дама. – И в этом описание Малиссы тоже было истинно. Видимо, это и есть твой изъян. Сильный, храбрый… однако наивен как дитя и умом не быстр. Точно не передумаешь? Еще есть время принять верное решение.

- Нет.

- Да будет так, - склонила голову незнакомка. – Ты выбрал. И ты пожалеешь об этом.

Звучало как угроза, но, кажется, дама не грозилась, а констатировала факт, будто хлопнула печатью по сургучной кляксе.

Женщина больше не тратила время на разговоры. Свиток исчез как по волшебству, дама встала, накинув капюшон, и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь, чтобы не стукнуть. Раньян поймал долгий, пристальный взгляд телохранителя, который тот бросил сквозь прорези в маске, прежде чем направиться за госпожой. От этого взгляда хотелось тут же выхватить мессер и кинуться догонять. Нельзя оставлять в живых людей, которые так на тебя смотрят. Тем более – оставлять неизвестно где, может быть даже за спиной. Но Раньян удержался от порыва и долго сидел, разминая пальцы, погрузившись в раздумья.

_________________________

Маканые свечи, как следует из названия, делались путем серии обмакиваний фитилей в расплав (с уймой хитростей). Литые – следующая стадия развития технологического процесса, когда воск уже заливался в формы с продетыми фитилями. Справедливости ради, их придумали уже в Новое время, но я решил, что в Ойкумене могли справиться и раньше.

Палач-сутенер это не выдумка, такие встречались, по крайней мере, во Франции. Вообще профессия палача довольно-таки интересная, рекомендую книгу «Праведный палач. Жизнь, смерть, честь и позор в XVI веке»

Глава 16

Глава 16

Утром Елена вышла из дома юриста загодя, сделав поправку на любые затруднения, начиная с (а вдруг?) внезапно испортившейся погоды. На груди висела кожаная сумка, изготовленная специально для переноски бумаг, с прочной цепочкой в ремне, так что срезать ее не представлялось возможным. Внутри лежало заполненное, однако, еще не подписанное письмо с отказом от претензий в случае гибели пациента. Его составил сам Ульпиан, которого идея заинтересовала, он долго выспрашивал, где рыжая подхватила такую задумку, но Елена делала большие искренние глаза и ссылалась на мгновенное озарение. В итоге юрист до утра листал свои кодексы, исчеркав уйму драгоценной бумаги.

Взять в руки исторический документ, почувствовать себя причастной к рождению новой отрасли права было приятно… Если не думать о том, что Ульпиана больше самого письма интересует перспектива судебного разбирательства с его участием. Насколько получится убедить суд в годности волеизъявления, совершенного до наступления последствий? Хороший вопрос, ответ на который лекарка надеялась не узнать никогда.

Спину же отягощал «вьетнамский сундучок», обновленный и пополненный свежими расходниками, включая настоящий спирт. Когда женщина попала «сюда», так называемая «мертвая вода» употреблялась редко и мало где, а зачастую под ней вообще понималось крепленое вино. Создавалось впечатление, что буквально за два года спиртовая перегонка разошлась по всему континенту. Елена никак не могла решить, гордиться ли ей этим достижением или наоборот, стыдиться, потому что использовали «воду» в основном отнюдь не для медицины. К тому же оставалась нешуточная вероятность, что женщина просто чего-то не поняла или сделала неправильные выводы, приписав себе незаслуженное.

Что забавно – медицинский сундучок был, пожалуй, единственной вещью, которая прошла с Еленой почти все ее злоключения, от Пустошей до Пайта. Прочее обреталось и терялось, включая дорогое оружие, а походная аптечка с хирургическим инструментарием оставалась при хозяйке.

Она отпросилась у мэтра на весь день, Ульпиан обошелся без вопросов и укоров, очевидно юрист подумал, что укрепление добрых отношений с Дан-Шином стоят дня без лучшего писца. Елена струсила и не решилась сказать, что в будущем намерена отпроситься на бОльший срок, пару дней самое меньшее. Всему свое время. Вдруг комиссар помрет под скальпелем, тогда и ехать никуда не придется… Хотя кого она обманывает? Придется. И полусотни монет хватит, чтобы выполнить кое-какие добровольно принятые обязательства.

Итак, Елена вышла из дома… точнее вознамерилась. И накатанная процедура открывания дверей дала сбой, причем дважды. Во-первых, по улице суматошно бегал народ, как на празднике, только никакой праздник на сегодня, вроде бы, не приходился. Однако энтузиазм и оживление вполне наличествовали. Больше всего горожане сейчас напоминали родственников, которым сообщили, что умер богатый дядюшка. Покойного жаль, однако наследство, имущество… В славном городе явно что-то случилось (опять), но что именно – оставалось неясным. Во-вторых, Елену ждали.

После того как уличный ажиотаж немного спал, Елена осторожно вышла, дождалась, пока за спиной лязгнет засов и только после этого шагнула к противоположной стороне улицы, туда, где прислонилась к соседнему дому Гамилла. «Госпожа стрел» казалась смурной и даже печальной. Она все также носила сломанный кинжал, добавила к нему еще короткий тесак, но арбалета Елена не заметила.

- С добрым утром, - лекарка сначала поздоровалась, затем посмотрела на кусочек неба между крышами, сощурилась и подумала, что перебрала насчет «утра».

- День добрый, - ответила Гамилла с той же печалью.

- Ко мне? – уточнила Елена.

- Ну… да.

- Ох, - огорчилась лекарка. – Только у меня дело. Иду лечить. Буду ногу резать.

- Ну да… - Гамилла совсем расстроилась. – Тогда в другой день, наверное…

- Слушай, - Елена взяла ее под руку, лекарка была искренне рада встретить спутницу, с которой толком не виделись уже пару месяцев. – А ты спешишь? Если не торопишься, можешь меня подождать.

- Наверное, - задумалась приободренная арбалетчица. – У моей бестолковки песни только после заката.

Елена пару мгновений силилась понять, кого имеет в виду Гамилла, затем сообразила, что «бестолковка» это, надо полагать, юный менестрель.

- Ну, я, надеюсь, так долго не задержусь, - улыбнулась рыжеволосая. – Идем?

- Идем, - с облегчением согласилась Гамилла.

Арбалетчица как обычно разговорчивостью не отличалась, но Елена поняла, что спутницу гнетут мрачные мысли, которыми та не прочь поделиться. Или наоборот, хотела бы выслушать… О, черт! Она же давным-давно обещала сказать арбалетчице что-то важное и совсем забыла! Лекарка с большим трудом удержалась от ругани прямо посреди улицы. Хотя, даже разразись она самой площадной бранью, вряд ли это кого-то удивило бы. Горожане все так же энергично бузили, выражая разные степени довольства, озабоченности, а кое-кто и откровенной злобы.

- Все ярмарки провинции перенесли в Пайт, - отозвалась «госпожа», думая о своем. – «Деревянным» фуэром.

- Что? Ярмарки? – не поняла Елена.

Судя по короткому пояснению Гамиллы, которая не особо вникала в суть, администрация Пайт-Сокхайлхейя объявила, что летние и – главное! – осенняя ярмарка будут проводиться только в столице. Причем объявила серьезно, настолько, что указ об этом был «деревянным», как церковный устав, то есть вырезался на досках, кои устанавливались в местах общей доступности, дабы каждый мог лично ознакомиться.

Ярмарки были главным экономическим событием в Ойкумене, независимо от места и времени. Проводить у себя ярмарку считалось за большую честь и удачу, а потеря ее неизменно оборачивалась упадком и бедностью, зачастую для целого региона. Теперь громадное число людей не сможет продать и купить уйму товаров – по «месту прописки» сбыта нет, а до столицы слишком далеко и дорого. Инструменты, утварь, посевной материал, дерево, глина, сотни и сотни наименований, все это замрет, создав жесткий товарный дефицит и открывая дорогу спекулянтам. Указ бил по экономике всей тетрархии, превращал столицу в огромного вампира, обескровливающего все вокруг.

А еще Указ был абсолютно, прямо-таки вопиюще незаконен.

В голове у Елены сразу же запрыгали варианты и комбинации – как подобное могло случиться. Самое простое и естественное объяснение сводилось к тому, что воинствующие графья выбили у короля очередную мега-преференцию. Оспорить ее можно будет лишь в суде императора, случится это не раньше будущего года, а деньги польются в сундуки еще до зимы. Тем, кто против, графские дружины пояснят насчет справедливости. От такого решения веяло замогильной жутью кристально чистого принципа «умри ты сегодня»… но своя логика в нем имелась. И понятно из-за чего радуются горожане, не им ведь придется сбывать перекупщикам за бесценок все подряд, лишь бы пережить зиму.

Елена подумала еще немного и выразила отношение к происходящему словом, которое ближе всего было к русскому «пиздец». Гамилла кивнула, соглашаясь, но опять же как-то отстраненно, будто из другого мира.

Недалеко от дома Дан-Шина располагалась харчевня, по виду приличная, наполовину открытая, как веранда со съемной крышей. Здесь много играли, но пристойно, даже без воплей и драк. Женщины решили, что Гамилла посидит за бутылкой вина, Хель же подойдет, уладив проблему пациента.

- О, слушай! – встрепенулась Хель. – Тебе рожать приходилось?

- Нет, - озадаченно вымолвила Гамилла. – Параклет миловал как-то.

- А-а-а, жаль, - с явным огорчением протянула рыжеволосая. – Ну, ладно.

На том и расстались.

* * *

- А что император думает о ярмарочном беспределе? – спросила Елена, раскладывая принадлежности на вымытом и отскобленном до желтизны столе, который для верности еще и ошпарили кипятком.

- Я выполняю приказы, а не мысли Его Императорского Величества, - буркнул Дан-Шин, стараясь не глядеть в сторону отвратительно полированных и блестящих железок.

Комит нервничал – а кто сохранил бы на его месте спокойствие? – и срывался. Елена решила, что лучше помолчать, сосредоточившись на грядущей операции. Теперь, наглядно представляя задачу, лекарка уже не чувствовала прежней уверенности, а также подозревала, что Гамилле одной бутылки не хватит.

- Может, все-таки, «молочка»? – без особой надежды спросила Елена, имея в виду магический эликсир, примерно на четверть часа убивающего боль. – Сейчас закажем, пусть и с переплатой, завтра будет готово.

- Нет, - отрезал комит, щедро хлебнув горячий отвар, который был не магическим, делался из растения, похожего на молочай, и действовал примерно также, только подольше и ощутимо слабее.

Если бы не сильные руки, привычные к тяжести меча, Елена вряд ли сумела бы удержать дрожь в пальцах. Она посмотрела в окно, прикинула, что самое время начинать – удастся захватить, по меньшей мере, час хорошего солнца в дополнение к искусственному свету. Боже, насколько сумрачно в этих склепах, которые именуются «домами»! Как иглой укололо запоздалое озарение – надо было поискать для операции садик, открытый солнцу и свежему воздуху! Но теперь уж поздно.

Дан-Шин привалился к стене, косясь на привязанную – не слишком туго - к скамье ногу.

Так… Вроде бы все на месте. Спирта – много. В прозрачной бутылочке, чтобы легко было контролировать убыль. Это есть, и это есть… Долото на месте, вроде должно сработать. Молоточек?.. Где молоточек?! А, вот он. Прокипяченные тампоны из корпии, чистые тряпицы, кустарные зажимы для кровеносных сосудов, разнокалиберные щипцы…

Елена пропустила между пальцами нечто похожее на крупные четки или бусы. Тоже ее собственное изобретение, родившееся из опыта ампутаций и воспоминания о том, как Шарлей отсек сам себе руку, затянув потом бретерские шнурки на одежде. Лекарка рассудила, что, быть может, такая конструкция окажется более щадящей чем обычный жгут, который прерывает кровоснабжение полностью. «Четки» пока свободно легли на бедро у самого паха – на крайний случай, если все пойдет совсем плохо. Дан-Шин посмотрел на долото для костей и глотнул еще отвара. Пальцы чуть дрогнули, горький и густой напиток пролился на чистую рубашку.

- Начинай, - сипло выдавил комит, быстро вытирая потный лоб, зрачки у него расширились и лихорадочно блестели. Дан-Шин сунул в зубы сложенный вдвое ремень и стиснул челюсти до каменных желваков.

- Ага, - согласилась Елена таким же севшим голосом, думая, что сейчас она либо вытянет счастливый билет, не угробив пациента, либо… не вытянет.

- Начнем.

* * *

Гамилла неторопливо пила, отхлебывая буквально по глоточку, смачивая небо и язык. Трактирщик временами кидал недовольные взгляды в ее сторону, но вино было достаточно дорогим, чтобы женщина сидела тут хоть до заката. Настроение создавала небольшая группа уличных музыкантов – две флейты, тамбурин и маленькая лира. Играли прилично, до Гаваля им было далеко, но люди старались, уравновешивая непрофессионализм душевностью. Этого телохранительница никак не могла втолковать партнеру – коль хочешь истинной славы, играть надо струнами души. А юный менестрель все время боялся ошибиться, поэтому манера исполнения у него была холодной, она могла развлечь, однако не грела сердце.

На другой стороне улицы расположились игроки в «Короля и свиней», пока играли чинно, без рукоприкладства и даже почти без ругани. Гамилла, как опытный городской человек сразу вычленила острым взглядом слаженную группу шулеров числом трое. Судя по всему, заезжих, с юга. Держались они уверенно, так что или заплатили «покровителям» взнос за право обирать народ, или отрастили наглость до небес. Прямо сейчас жулики обрабатывали горожанина, простого, как топор, в поношенной куртке и красной шапке. Кубики перекатывались, сопровождаемые костяным стуком, в такт ему четвертинки и половинки серебряных монет бежали с игровой доски в карманы шулеров.

Профессионалы работали грамотно, время от времени давали отыграться и даже чуть-чуть выиграть. Обираемый горячился, радовался отыгрышу, горестно сминал шапку, просадив очередную ставку, в общем, вел себя, как положено простофиле, который вернется домой босым и в одной рубахе. Гамилла с ленцой потягивала вино и гадала, чем все закончится. Шулеры раз или два настороженно глянули в ее сторону, однако поняли, что она здесь не по их души, сосредоточились на работе.

Прозвонили колокола – середина дневной стражи, Хель не выходила из дома пациента уже больше двух часов, впрочем, арбалетчица иного и не ждала. Как правило, Хель вела себя удивительно робко, незаметно, но время от времени - причем внезапно и непредсказуемо - демонстрировала такую самоуверенность, будто весь мир лежал у нее в кошеле. Кажется, лекарка искренне думала, что справится с чужой хворью по щелчку пальцев, скопом превзойдя университетских докторов. Хотя… с нее ведь станется.

Пока военная женщина пила и думала, простофиля наконец проигрался вдрызг и ушел, понуро ссутулившись. Скандалить он даже не пытался, то ли верил в честную игру, то ли прикинул соотношение сил. Тем временем из-за угла появился новый персонаж. Он целеустремленно направлялся к игрокам, лавируя меж лавками и лотками торговцев, держа на плече длинный меч с рукоятью на полторы руки. Оружие было дорогим, без малого рыцарским, куртку мужчина тоже носил на манер благородного плаща, но, судя по обуви, дворянством здесь и не пахло. Да и куртка хоть и пошита на совесть, имея разрезанные вдоль рукава, сделана была из небеленого полотна. Один из шулеров поднял руку, останавливая мужчину, дернул головой, молча указывая на меч. Бородач в плохих ботинках кивнул и без вопросов оставил оружие, прислонив его к стенке, острием вверх. Чужак явно имел намерение сыграть.

Несколько мгновений все игроки – трое против одного - мерили друг друга внимательными взглядами разной степени недоброжелательности и алчности. Наконец все так же молча совершилась небольшая перестановка мест, и пришелец занял свободный табурет. Гамилла проверила, устойчив ли столик, не опрокинется ли бутылка в случае чего. Худая, костистая физиономия меченосца с короткой бородой сразу навевала мысли о неприятностях. Будь арбалетчица ответственной за игру, она отказала бы мужчине. А так – хозяин барин, зрелище в любом случае обещало быть занимательным.

Но в этот момент к харчевне подошла Хель, своими ногами, без охранников и стражей, что обнадеживало. Лекарка была невероятно бледной, впечатление усиливалось по контрасту с рыжими прядями, выбивавшимися из-под чудной шляпы. Взгляд Хель блуждал, словно женщина не могла ни на чем сосредоточиться, ее ноги ощутимо заплетались. Такая походка Гамилле (пережившей два настоящих сражения в поле) была хорошо знакома, и «госпожа стрел» щелкнула пальцами, зовя трактирщика.

Хель села, точнее упала на быстро пододвинутый табурет, пустым взглядом посмотрела на вторую бутылку. Деревянный короб с лекарской снастью опустился на кирпичный пол, для верности хозяйка прижала ногой заплечный ремень. Первые несколько глотков Хель сделала прямо из горлышка, не обращая внимания на капли, скользнувшие по щеке. Лишь затем, чуть собравшись, женщина моргнула и сфокусировала взгляд на арбалетчице.

- В жопу такую медицину, - вдруг осмысленно и выразительно сказала Хель.

- Как оно? – лишь теперь Гамилла позволила себе расспрос, вежливый ненавязчивый. Уже было ясно - в общем, обошлось, но потребовало таких усилий, что лекарка выглядела как ходячий труп и пила вино, будто чистейшую ключевую воду.

- Непросто.

Они выпили в молчании. Мечник тем временем проиграл всю скудную наличность, поставил куртку, спустил и ее. Одежда сразу перекочевала на специальный колышек, вбитый в щербину меж двух кирпичей. Бородатое лицо ясно выражало нехорошие мысли, но играть мужчина продолжил, теперь на дорожную сумку. Музыканты прибавили жару, будто чувствуя неоднозначный и драматический момент.

- Паскудство, - выдавила Хель после второго стакана. Шумно выдохнула, покрутила кулаками, разминая связки. Повторила. – Гребаное паскудство…

- Что было?

- Плохо прокованный наконечник. Часть отломилась и застряла в кости. Еще и тряпки какие-то вбило в рану. Нити до сих пор не разложились полностью. Не понимаю, как обошлось без гнили. Это чудо. Настоящее чудо.

Хель закрыла глаза, очевидно переживая в памяти заново детали операции.

- Знаешь, он действительно страшный, - пробормотала рыжая. – Этот Дан-Шин… Такой силы воли я не видела. Немыслимо. Даже когда он сознание терял, все равно сидел как статуя. Даже когда я кость вырубала.

- Кость, - повторила Гамилла, ежась.

- Ну да, - со смешком и легкой ноткой истерики в голосе выдавила Хель. – Черная. Все как я думала. Сумка с гноем, канал с выходом.

Она выпила, Гамилла сначала подождала, пока пройдет спазм в глотке, затем последовала примеру лекарки.

- В жопу такую медицину, - повторила Хель, нервно растирая пальцы. - Писцом как-то надежнее.

- Это да, - согласилась Гамилла.

Хель закрыла глаза, сжав челюсти.

* * *

- Все, что могла, - сказала Елена, стараясь, чтобы руки не тряслись слишком сильно. Женщину мутило от крови, усталости, нервов и гнилостного запаха. А еще от брызг гноя и сложенной в стеклянную чашу дряни, которую медичка вытащила из ноги комита. Елена судорожно сглотнула, думая, что заблевать пациента было бы достойным завершением операции. В эту минуту женщина твердо решила для себя, что пора заканчивать с хирургической практикой. Хорош, отныне вскрытие фурункулов, вправление вывихов и прочее. Нельзя так старательно искушать судьбу, даже если на кону сто серебряных монет.

- Спа-си-бо, - в три приема выдавил комит, похожий на желтую мумию и вампира одновременно. Кровь из прокушенных губ пузырилась на подбородке, пятнала рубашку. Дверь в кабинет скрипела, кажется, за ней собралась, подслушивая и подсматривая, вся домашняя челядь, ожидая позволения войти.

- Так… - Елена буквально чувствовала, как скрипят мозги, не в силах породить ни единой связной мысли. – Так… Сейчас полный покой. Хотя бы на неделю. Лучше на месяц. Я буду приходить. Смотреть.

- Я на месяц не могу, - прохрипел Дан-Шин. – И неделя многовато. Мне бы как-то… хоть на лошади.

Елена посмотрела на него, не зная, то ли восхищаться этим человеком, то ли поражаться его бесконечной глупости. После такой операции люди, как правило, несколько дней лежат пластом без сознания или в бреду, а этот – только гляньте на него! – даже более-менее внятно говорит. Ежели по совести, восхищения было все-таки больше, однако не намного.

- Ты не понимаешь, - устало вымолвила женщина. – Вот это видишь?

Она показала комиту сжатые в щепоть четыре пальца, без мизинца.

- А теперь так, - Елена убрала два пальца, оставив лишь указательный и средний. – Это сейчас твоя кость в бедре. Одна из двух, которые держат на себе вес тела, одежды и доспеха.

Елена красноречиво развела гудящие от усталости руки, затем показала на чашу, полную гнойной мерзости. Судя по состоянию кости, вмешательство оказалось своевременным, процесс распада хоть и очень медленно, однако развивался, и через несколько месяцев комиту помогла бы только ампутация. А учитывая, что ампутации на ладонь выше колена считались смертельными… По факту Елена спасла комиссара - если он переживет послеоперационный шок. Женщина не знала, что это, но помнила, что такой бывает и может закончиться очень плохо.

- Было целое, - вымолвила она, объясняя комиту, как слабоумному. – А теперь осталась половина. Даже когда заживет… - лекарка чуть было не сказала «если заживет». – Ногу придется щадить, потому что кость вполовину слабее прежнего. Ты ее можешь сломать, просто неудачно прыгнув! На лошадь ему…

- Хорошо… - неожиданно согласился Дан-Шин. – Убедила.

Он перевел дух, несколько раз вдохнул, буквально заглатывая воздух, едва ли не щелкая зубами. Очень ясно и четко продолжил:

- Думается, насчет лечения следует доверять тебе. Я буду выполнять твои указания. Все.

Елена проверила, как намотана повязка, затем посмотрела в глаза Дан-Шину и со всей искренностью произнесла:

- Ты наглухо безумен.

- Нет, - сразу ответил комит, будто именно этого вопроса и ждал. – Просто я служу большему, чем я сам.

Он хрипло засмеялся. Каждый смешок тревожил ногу и вызывал приступ ужасной боли, комиссар вздрагивал, морщился, глухо подвывал, однако никак не мог остановиться в страшном смехе.

- А когда ты часть чего-то большого… великого… жить куда проще. И боль… терпеть… легче.

- Воля твоя, - Елена выпрямилась, чувствуя, как буквально скрипят позвонки в пояснице, а мышцы вот-вот затрещат и расколются, настолько их свело.

Комит этого уже не слышал, он все-таки провалился в глубокий обморок, приоткрыв рот и выставив крупные, удивительно белые и здоровые для такого возраста зубы. Елена склонилась над ним, проверила пульс, сердце вроде билось и даже почти ровно. Женщина еще раз оглядела комнату и подумала: какое же все-таки счастье, что есть слуги, которые уберут бардак и послеоперационное свинство. Остается понадеяться, что хозяин им хорошо платит, а если нет, то и хрен бы с ним. Не ее заботы.

А как легко сейчас было бы его убить… мысль о прекращении чужой жизни снова посетила - очень спокойно, без душевных терзаний и комплексов. Да, убить… По крайней мере, три способа – и проблема слишком исполнительного комиссара будет решена. Елене без разницы, но у Артиго и, следовательно, у Раньяна забот поубавится. Комита в столице не любят, подписанная грамота в сумке, Ульпиан, случись таки суд, будет драться как лев, может и Лекюйе замолвит словечко, ему ведь нужна здоровая жена.

Елена ощутила, что руки сами собой сжимаются в кулаки. И медленно, с нешуточным усилием разжала пальцы, как на окраине леса, когда едва не убила Жоакину. Но дьявольский шепоток отозвался в ушах – а ведь прикончи она тогда циркачку, сейчас проблем было бы куда меньше.

- Нет, - прошептала Елена. Подумала и решительно повторила, заглушая дьяволенка. – Нет. Никогда. Хватит с меня мертвецов.

И пошла открывать дверь, чтобы дать распоряжения слугам. За спиной тяжело дышал, постанывая сквозь забытье, Дан-Шин, который знал, что в этот день разминулся со смертью, однако никогда не узнал – насколько близко.

* * *

- Будет жить? – осведомилась Гамилла.

- Ну-у-у… если я что-то пропустила, завтра его жахнет лихорадка, о которую можно будет воду кипятить, - у Елены начался стрессовый отходняк, и женщина обнаружила в себе уйму болтливого красноречия. – А послезавтра можно будет вываривать череп, чтобы послать императору. Если не пропустила, и все будет делаться, как я наказала… Повязка с соленым раствором, промывание ромашкой, все прочее… то шансы неплохие. Хотя состояние все равно будет прыгать вверх-вниз. Через неделю рану можно зашить. Шрам останется, будто ногу стая гиен жевала. Какую нагрузку сможет держать обрубленная кость – один Параклет ведает. Ну и все, в общем то…

- Тогда за здравие, - Гамилла подняла бутылку, салютуя. – И за мастерство.

- За здравие, - согласилась лекарка. – И за удачу.

Подождав секунду, она тихонько призналась:

- Это чудо. Пару раз я думала, все, не справлюсь. Глупая была затея, нельзя браться за такие рисковые дела.

- Дальше будь умнее, - серьезно посоветовала Гамилла.

Елена без особого интереса глянула на игру. По сложно расчерченной доске перемещались фишки и монеты, притом случайно, в зависимости от броска четырех костей. Процесс чем-то походил на рулетку, только без колеса. Клетка «Короля» приносила удачу, «свиньи» пожирали выигрыш. В такие моменты полагалось громко хрюкать и пускать газы.

Бородатый игрок проиграл холщовую сумку. Мимика и жесты всех участников процесса оживились, кажется, игра приближалась к кульминации. Елена знала правила очень поверхностно, сама она в «Короля и свиней» не играла, однако помнила, что вроде есть какая-то возможность отыграть все на последних ходах. Видимо этот момент наступил. Первым бросил кости игрок в щегольской куртке с вертикальными полосами желтого, красного и черного цветов. Судя по возгласам и хлопкам, бросок вышел очень хорошим. Затем кидал бородач. Он, нахмурившись, долго тряс кожаный стакан, наконец, громко приложил его о лоток с доской. Поднял, причем с таким видом будто и не сомневался в успехе. Прочие игроки в молчании уставились на желтоватые кубики с крупными метками в виде косых крестов. Кажется, бородатый не просто выиграл, но выиграл по-особенному удачно и оскорбительно.

- Ну-ну, - неопределенно хмыкнула Гамилла.

Елена только вздохнула, подумав, что атмосфера повседневного насилия очень уж сильно утомляет. Бродячий джаз-банд заиграл громче, отбивая ритм, исполнитель с лирой запел что-то про нелегкую долю и решетки. Песня удивительно напоминала блатной «шансон», только быстрее, с «читкой» на рэперский манер. Пока Елена думала, а почему блатняк назвали шансоном, то есть музыкой куртуазных французских салонов - началось.

Трехцветный курточник вскочил с табуретки, толкнул бородатого в грудь и выхватил кинжал. Хороший кинжал, рыцарский, с трехгранным клинком и двумя толстыми дисками, ограничивающими рукоять. Оружие исключительно для убийства, притом рассчитанное на пробивание какой-нибудь защиты. Цветастый перехватил кинжал обратным хватом и попытался бесхитростно заколоть бородача, однако нарвался на очень быстрый, жесткий захват и бросок через бедро. Неудачливый убийца с диким воплем упал на мостовую, и Елена с ходу диагностировала сильнейшие ушибы, а также, по крайней мере, серьезный вывих, возможно перелом сустава. Лечение долгое, подвижность до конца не восстановится. Чертежник был бы доволен – прием в точности соответствовал его философии обязательного увечья.

Второй жулик (хотя скорее бандит) замешкался, кинжал у него был поплоше, движения медленнее, и бородатый взял противника на классический болевой прием. Выкрутил оружие и ударил оппонента его же клинком в бок. Елена аж залюбовалась, настолько хорошо и ловко двигался бородатый, не факт, что у женщины получилось бы так же легко – борьба не была сильной стороной фехтовальщицы. Пока два тела корчились на серых камнях, победитель метнулся к мечу, а третий и последний игрок-бандит – наперерез.

Бородач подхватил оружие и сделал хитрое движение – обнажил меч, да не просто, а будто раздвигая телескоп, так, чтобы ножны были направлены в физиономию противника. Тому пришлось отшатнуться, избегая удара металлическим наконечником, а затем отпрыгнуть еще на шаг, уходя от клинка. Секунду третий игрок считал шансы и просто убежал, решив не искушать судьбу. Победитель собрал выигрыш с доски, которую чудом не перевернули, взял одежду и сумку, пошел прочь, не убирая меч в ножны и сохраняя пасмурное, сосредоточенное выражение лица.

Бородач не взял ничего у поверженных, и Елена решила, что, наверное, здесь произошла не стихийная драка, а спланированная разборка с коммерческой подоплекой. Наглядная демонстрация того, что какие-то вещи делать категорически не стоит во избежание последствий. На это указывало явное нежелание местных звать стражу и вообще привлекать чье-либо внимание. Ушибленный отполз в угол, баюкая изломанную руку и отплевываясь багровой пеной, а раненый так и не пришел в себя, истекая кровью. Обоих утащили какие-то подростки с обильными дырками вместо зубов и угрюмыми рожами бывалых каторжников. Инвентарь будто растворился в воздухе, и больше ничто не напоминало о происшествии.

Елена задумалась над тем, что следует налегать на борьбу, фехтовальщицу впечатлил высокий класс пришлого бойца, который без видимого напряжения, голыми руками уработал двоих. Музыканты сбавили темп и завели что-то протяжное, очень грустное. Им поощрительно кинули несколько монет, наверное, из кассы неудачливых игроков. Женщины сделали еще по глотку, затем в голове Елены звякнул памятный колокольчик, напоминая о старых долгах.

- О чем ты хотела поговорить?

- Да ерунда всякая, - насупилась арбалетчица. – Не стоит внимания.

- Тогда, пожалуй, я кое-что скажу, - решительно сообщила Елена.

- Да?..

На лице Гамиллы отразилась трудноописуемая гамма эмоций. Арбалетчица одновременно и жаждала услышать то, что намеревалась сообщить Хель, и боялась этого.

- Я обещала тебе кое-что сказать насчет… твоей истории, - напомнила лекарка. – Без возвышенного.

Гамилла ограничилась дерганым кивком, будто ей свело судорогой мышцы шеи.

- Не люблю давать советы, - задумчиво вымолвила Елена. – Но тебе все же дам. Плюнь и забудь.

- И… все? – пробормотала Гамилла.

- В общем да. Это как стрела в цели. Последняя буква в предложении. Если же подробнее…

Елена прикинула остаток вина в бутылке и решила, что пора завязывать с бытовым алкоголизмом. Накатывать после нервных событий - это уже входит в привычку, а учитывая, сколько еще предстоит, тут и спиться недолго.

- Если подробно, то скажу так.

Елена помолчала немного, еще раз прикидывая, имеет ли смысл ввязываться в это? За несколько лет до «попадания» она читала книгу, чье название давно забыла, но кое-какие мысли запали в память и очень хорошо легли на беду арбалетчицы. Однако проблема любительской психологии – слишком легко из благих побуждений сделать все намного хуже. Не говоря о том, что книгу Елена читала года этак три-четыре назад.

Лекарка перехватилаблуждающий, какой-то больной взгляд женщины с татуировкой на лице. Вздохнула и решилась.

- Ты можешь им отомстить?

Гамилла поджала губы, снова дернула головой. Очень глухо, уставившись в сторону выдавила:

- Нет.

- И ты думаешь о них каждый день?

- Д-да, - голос арбалетчицы дрогнул.

- А если бы они увидели тебя сейчас, зрелище бы их порадовало? Они были бы довольны, увидев, как ты изводишь себя? Увидев, что причиненное ими зло отзывается в тебе снова и снова?

- Зачем это все?.. – Гамилла все-таки посмотрела на рыжеволосую потухшим взглядом.

- Смотри, - Елена поставила две бутылки рядом. – Жертва и злодей, они всегда пара. Тот, кому причинили обиду, этого не забудет. Но и обидчик помнит сотворенное зло. Просто он его злом не считает. Никто ведь не думает про себя плохо?

Елена чуть запнулась, вспомнив искупителей, но сделала вид, что так и надо, продолжив:

- Поэтому злодей и его мишень, - она постучала по соответствующим бутылкам, отмечая роли. – Всегда связаны. Удовольствие подонку доставляет не только акт злодейства, но и память о нем. Понимаешь?

Гамилла нахмурилась.

- Подлость уже сделана, она вроде как закончена, - Елена больше всего боялась потерять нить повествования и с трудом сдерживалась, чтобы не «частить», поскорее выпаливая фразы, пока они оставались в голове. – Но в то же время продолжается. Ведь тебе по-прежнему больно. И пока ты будешь страдать, мечтать о мести, снова и снова переживать случившееся… - лекарка опять стукнула по горлышкам сосудов. – Ты играешь в эту игру на двоих. Ты как актер в пьесе. И твоя роль – страдание, боль, унижение. Раз за разом. Причем никакой награды. Сплошное мучение за свой счет. А где-то в темноте, за помостом, стоят два единственных зрителя, для которых ты играешь. И от этого им хорошо.

- Н-не… смотрят, - напряженно, в два приема сказала Гамилла и горько выдохнула. – Кто я для них?

Елене хотелось положить ладонь поверх сжатого кулака арбалетчицы, приободрить и утешить, но девочка с земли понимала, что делать этого сейчас не нужно. Кто его знает, как отреагирует человек в крайнем психическом раздрае на внезапный телесный контакт.

- После того, что вас связывало? После того как вы устроили супружество на троих? – приподняла бровь Елена. – Очень близкий человек. Очень памятный человек. Может быть, они не обсуждают тебя каждодневно, однако не забудут никогда. И, кстати, а почему ты решила, что их не интересует твоя судьба?

- Но-о-о… - Гамилла осеклась.

- Ага, - кивнула Елена. – Откуда ты знаешь, кто тебя видел, кто запомнил, кто, где и кому обмолвился? Почему так уверена, что за тобой после не отправили какого-нибудь соглядатая, чтобы нашел, вернулся и доложил, как нынче живешь? Это ведь разумно, они надру… унизили неподобающим образом женщину из благородного сословия. Вдруг подашь жалобу?

Арбалетчица нахмурилась еще больше, ей, похоже, такие мысли в голову не приходили.

«Криминальная психология» - хотела сказать Елена и вновь столкнулась с физическим отсутствием слов. «Преступная душа»?.. Нет, не то.

- Я уверена, - с нажимом сказала Елена. – Они старательно ловят любые слухи, любые весточки о тебе.

На какое-то время за столиком воцарилось молчание. Елена думала, что сказать дальше, Гамилла пыталась как-то уложить в голове новый взгляд на свою жизнь.

Спустя несколько часов рабочий люд заполнит улицы, спеша пропустить по кружке, а то и кувшин уговорить. После можно и домой, к сварливым женам, домашним заботам. На промысел с удвоенными силами выйдут карманники, а также прочий уголовный элемент, который любит толпу. В кабаках и тавернах будет не протолкнуться. Но сейчас в харчевне тихо и малолюдно. Какой-то забулдыга пожелал женского общества и быстрой любви, подвалив к столику. Елена глянула на него и без особых эмоций, устало подумала, что сейчас оборванный пьяница с вывороченными веками ляпнет про баб в штанах, а она разобьет о его башку пустую бутылку. Затем, если что, пожалуется комиту Дан-Шину, который хоть в местную «вертикаль власти» напрямую не встроен, однако вес какой-никакой имеет, все-таки императорский комиссар. Перехватив ее очень спокойный, пустой взгляд незваный гость стушевался и отвалил.

- Я… - вымолвила Гамилла и замолчала, не в силах подобрать слова.

- Случилась однажды история, - решила зайти с козырей Елена, снова используя превосходство в культурном багаже. – Я ее прочитала в старой книге у мэтра Ульпиана. Жил-был человек, хороший моряк и жених. А потом его предали лучшие друзья. Они вместе написали донос, а бесчестный судья отправил беднягу в страшную тюрьму, из которой не было выхода. Причем в день свадьбы.

- Сразу все? – недоверчиво спросила Гамилла. – Неудачно же он подбирал товарищей.

- Увы, - развела руками Елена. – Оказалось, что каждый ему по-своему завидовал и желал в душе зла. Но все-таки он сумел бежать, чудом и соизволением Пантократора.

Кажется, удалось не на шутку заинтересовать Гамиллу. Елена давно отметила, что большая часть аборигенов, по сравнению с землянами, живет в состоянии жестокого информационного голода, поэтому любая сколь-нибудь хорошая история ценится очень высоко.

- И много лет он посвятил… - рассказчица сделала внушительную паузу. – Мести.

- Получилось?

- О, да. Он не спешил и отомстил всем, включая нечестного судью. Не просто так, а с выдумкой. Все остались живы, но жизнь каждого была разрушена до основания.

- Это как?.. – озадаченно нахмурилась арбалетчица.

- Ну… - Елена старательно напрягала память. – Например, судья был уличен в том, что убил своего незаконнорожденного сына.

- А-а-а, - кивнула «госпожа стрел». – Понимаю.

- И так со всеми. Месть его была ужасна… только вот затем… - Елена опять выдержала театральную паузу. – В итоге оказалось, что себя покарал наравне с другими.

Гамилла сдвинула брови, но теперь уже не скептически, а скорее в готовности услышать неожиданную развязку.

- Он уничтожил их жизни, но и свою тоже. Каждый день после освобождения был посвящен мести, каждое мгновение. Человек пил ее и ею же дышал. И… все. Жена, дети, обычные радости, все прошло мимо. А когда возмездие пришло, не осталось ничего. Вообще ничего. Его ждала безрадостная одинокая старость, в которой не было ни целей, ни счастья. Только память о ненависти длиной на десятилетия.

- И что же теперь делать? – потерянно спросила, наконец, Гамилла.

- Хороший вопрос. Что же делать? - развела руками рыжеволосая. – Ответ простой. Но последовать ему будет… непросто.

- ?

- Уйди со сцены. Отомсти врагам счастливой жизнью.

- Не… понимаю.

Елена махнула рукой в сторону незадавшейся уличной игры.

- Скажи, могут быть «Король и свиньи» без игрока? – спросила самозваный психотерапевт. – Или пьеса без актеров? Хотя бы одного.

- Нет.

- Вот и здесь так же. Нет преступления без жертвы. Нет подлости без мишени для глумления. От тебя ждут игры по заведенным правилам, страданий и отчаяния. Покажи всем средний па…

Елена вспомнила, что в Ойкумене оскорбительным считается выставление ладони «лодочкой» с подогнутым большим пальцем, намек на то, что адресат - опустившийся отброс, который подтирается голой рукой.

- … «нечистую ладонь» и просто уйди, оставив зрителей.

- Но как?

- Откажись от всего с ними связанного. Пусть твоя жизнь будет настолько интересна и полна событиями… что тебе просто не до какой-то мести. Уверяю, рано или поздно они об этом узнают. И больше всего их уязвит… - Елена вдохнула поглубже, стараясь удержать в голове сложную конструкцию. - То, что ты считаешь их слишком ничтожными в сравнении с нынешними заботами. Ничтожными и не стоящими даже памяти.

- А тебе приходилось так делать? – внезапно спросила арбалетчица.

«Конечно» - хотела, было, сказать Елена, и ответ замерз у нее на губах. Гамилла ссутулилась, огонек в ее глазах начал гаснуть.

- Понимаешь, - вздохнула рыжеволосая. – Некоторое время назад… кажется, было это давным-давно, но и трех лет не минуло… Дурные люди причинили мне великое зло.

- Они… тоже… - прошептала Гамилла.

- Нет. Они, я думаю, украли меня из дома. И убили человека… близкого. Очень близкого.

- Как можно быть неуверенным, украли тебя или нет? – Гамилла скептически прищурилась.

- Можно, - отрезала Елена, и это прозвучало веско, внушительно, так, что вопрос как-то сам собой растаял в воздухе.

- Я хотела мстить. Найти виновных и поразбивать им черепа. Однако не сумела даже намек поймать, кто они, почему так злы на меня. А если бы и удалось...

Елена искренне, горько вздохнула.

- Теперь я посмотрела, как устроен мир. Какая пропасть между сословиями. Как дорого обходится жизнь. И месть. Теперь я понимаю, что даже если узнаю своих врагов, то добраться до них… - она красноречиво пожала плечами. – Они наверняка богаче, сильнее, могущественнее твоих.

Елена снова вздохнула, думая, что странная получилась исповедь. Странная... и честная. Оказывается, иногда легче быть искренним с кем-то, нежели с самим собой.

- И сейчас я каждый день думаю, может и мне последовать тому же совету? Плюнуть в темный зал, откуда кто-то смотрит на меня, сбросить фишки с игровой доски.

Елена движением пальца опрокинула бутылку, которая звонко прокатилась по столу и остановилась у самого края на плохо соструганном сучке.

- И зажить своей жизнью. Попробовать вернуться… домой. Это ведь и будет самой страшной местью, если подумать. Стать недосягаемой для них. Исчезнуть. Сделать бессмысленными все их потуги.

Она посмотрела на Гамиллу, часто моргая, криво и жалко улыбнувшись.

- Видишь, я пью то же лекарство, которым стараюсь напоить тебя.

- Спасибо, - Гамилла сама положила ладонь поверх елениной руки. – Спасибо. Я поняла, что ты говоришь. Я буду об этом думать. Совет хороший. Лекарство целебное. Только…

- Только?

- Как понять, где здравый смысл переходит в трусость? Ты уходишь, гордо пренебрегая былыми обидами, или на самом деле все-таки плетешься в хлев? Как свинья, на которую опрокинули помои?

- Тот же вопрос, - печально улыбнулась Елена. – Тот же самый вопрос задаю себе. Я выбираю новую жизнь и смотрю в будущее? Или предаю память убитой подруги, бегу вперед, потому что мне страшно оглянуться?

- Подруги, - эхом повторила Гамилла, однако продолжать тему не стала.

Они купили третью бутылку, на этот раз совсем легкого вина, похожего на сидр, и выпили ее в молчании, потому что сказано было все, чему стоило быть сказанным, а к пустому трепу обе женщины расположены не были. Скупо распрощавшись, они разошлись. Гамиллу ждал менестрель, чтобы заработать еще сколько-то серебра в хорошем салоне с благожелательной публикой. А Елена подозревала, что сегодня Пантин вынет из нее душу, заставив отдуваться за три дня без фехтовальных тренировок. Еще она рассудила, что надо быть последовательной. Проповедуя радость жизни для других, глупо жить угрюмой букой для себя. И Елена решила, что сегодня она, пожалуй, сделает былью фантазии барона Лекюйе.

_________________________

Занимаясь прикладной психотерапией, Елена вспоминает и очень вольно, по давней памяти цитирует книгу Дивова-Прокопчик «Леди не движется» из цикла «Профессия: инквизитор». Первые несколько книг, на мой взгляд, даже неплохи (пока Дивова там было хотя бы наравне с Прокопчик). В общем, не «Техподдержка».

Глава 17

Глава 17

- Быстрее! Ниже! Спина прямая!

Елена обливалась потом и думала, что поясница сейчас разберется на отдельные позвонки. Новое упражнение фехтмейстера тренировало уклонение от диагональных ударов сверху вниз. Требовалось энергично работать корпусом без приседаний, да еще активно перемещаясь. Как и все у Пантина, упражнение было изнурительным и практичным. На уровне чуть ниже плеча без провисов натягивалась веревка, а дальше следовало перемещаться вдоль нее зигзагами, «подныривая» под канат. Косой шаг и нырок на левую сторону от веревки, то же самое – на правую и повторить не менее ста раз.

- Главное здесь не наклон, - наставлял Пантин. – Главное - момент, когда ты выходишь из наклона и выстраиваешь прямую линию от пятки до макушки. Теперь обратно и вытягивай руки.

- Руки? - пропыхтела ученица, которая в очередной, неисчислимый уже раз думала, что сейчас стоит просто лечь и умереть от усталости прямо у ног жестокого наставника.

- Да. Смотри. Нырок… распрямление! И в этот момент вытягиваешь руки в обе стороны так, чтобы они были параллельны канату. Через это вырабатывается правильный разворот плеч.

- Я… сдохну… сейчас, - выдохнула Елена.

- Нет, - ободрил Пантин. – Умрешь ты потом, когда мы будем отрабатывать это с оружием в руках.

Елена хотела сказать «Боже», но силы ушли на сохранение равновесия и контроль положения торса (сто шестьдесят восьмое повторение), поэтому вместо мольбы получился лишь тоскливый и жалобный хрюк.

- Голову не задирай при наклоне! Прямо умоляешь по ней ударить.

Что ж, по крайней мере, думать «господи, господи, божечки!..» женщина могла.

В Пайте фехтмейстер приспособил под тренировочный зал какой-то сарай, убогую постройку, имеющую, однако, некоторые достоинства. В частности хорошую, крытую новой соломой крышу, непроницаемую для дождя. Здесь было сухо и умеренно тепло весной, а нынче, с приходом летней жары, в сараюшке стало одуряюще жарко, и если бы Елена платила за стирку одежды, а также новые рубашки, зарплата у юриста сразу оказалась бы не такой ж весомой.

- Давай, давай, - попенял наставник. – Как говорили великие мастера, кувшин пота сберегает каплю крови.

Елена стиснула зубы и продолжила, считая про себя «сто восемьдесят один…», «сто…»

На двести первом она упала на колени, больно стукнувшись чашечками о твердый глиняный пол, взмолилась:

- У меня была операция! Руки дрожат!

- Ты ходишь на руках? – удивился фехтмейстер. – Я вижу скрюченную спину и кривые, бесполезные ноги. А руки вообще болтаются без дела.

- Мастер, - проныла женщина, сгорая от злости на фехтмейстера и жалости к себе.

- Хватит, - сжалился Пантин. – Да, нога комита, значимая причина.

Елена даже не стала выспрашивать, каким образом волшебник узнал об этом. А Пантин мстительно добавил:

- Но еще пятьдесят повторений переносятся на следующий раз. Считай, это твой долг.

Елена только молча склонила голову. Что поделать, долг так долг, с учителем не спорят.

- Хммм… - Пантин глянул на ученицу как слепая и седая ворона. – Но чего-то не хватает для завершения. Надо бы чему-нибудь поучиться напоследок.

Елена с большим трудом удержалась от еще одного жалостливого всхлипа. Мастеру было все равно, с какими чувствами упражняется женщина, но слишком явные признаки отсутствия энтузиазма он временами жестоко наказывал.

- Возьми меч. В правую руку. А я изображу леворукого.

Елена повиновалась.

- Посмотри на меня.

Пантин взял меч левой и вытянул свой клинок в сторону противницы, чуть раскачиваясь на пружинистых ногах. Для пятисотлетнего деда он сохранился удивительно хорошо, «пожилого» в старом колдуне была разве что седина. Елена однажды видела Пантина без рубашки и поневоле залюбовалась торсом воина-мага как произведением искусства, вырезанным в камне. Что-то подобное она видела у Шарлея, только Жнец был покрыт шрамами, а тело фехтмейстера чисто, как у новорожденного.

- Я ошибся! В чем? Быстро! – пролаял мастер, выбивая женщину из мимолетного раздумья.

- Локоть слишком далеко отведен от тела, - тут же выдала ученица, скользнув по наставнику острым взглядом.

- И что бы ты сделала?

- Клинок в гвардии перекошен, появляется брешь в защите. Быстрый и правильный выпад пробивает ее сразу… - ученица запнулась и добавила после секундной паузы. - Если это не ловушка великого мастера.

- Делай!

Получив несильный, но болезненный контрудар в пятый раз, Елена отступила, выравнивая дыхание.

- Я понимаю, что тут нужно как-то по-иному, но не понимаю, как, - искренне призналась она. – Колоть еще быстрее? Падать на колено с опорой на ладонь?

- Нет, ты все делаешь правильно и достаточно быстро.

Елена с большим трудом удержалась от гримасы неописуемого удивления. Такая похвала – это было прямо достижение месяца, может и сезона.

- Обычного левшу ты сейчас уложила бы с одного укола. Но мы представляем, что на твоем пути встал бретер необычный, очень хороший.

Елена возликовала, душу как будто озарило теплое солнышко. Ученица выпрямилась и постаралась сделать суровое лицо, преисполненное готовности.

- Ты делаешь выпад. Это хороший, быстрый выпад, но…

Пантин двинул тренировочным клинком, наглядно иллюстрируя сказанное.

- Твой противник быстр и потому отводит его обычной защитой. Скорость на скорость. А что мы можем противопоставить скорости?

- Прием, - выпалила ученица. Она едва не добавила уже по-русски «технология» и «порядок бьет класс», но сдержалась. Сказанного было вполне достаточно.

- Именно так. И прием здесь прост… в описании. Но придется повторить его тысячи раз, чтобы получилось.

Елена уже без команды встала в позицию.

- Я атакую, ты парируешь, - распределил роли Пантин.

- Медленно? – уточнила она.

- Очень медленно! Ты должна понять описание действий.

Как же все-таки не хватает русского языка, на долю секунды опечалилась Елена. Сколько слов и определений, которые позволяют точно, исчерпывающе описывать суть вещей. «Механизм приема», «схема действий», «техническая простота»… Но с кем говорить? Только с собой… Она сжала челюсти, выкинула из сознания все лишнее, готовясь узнать что-то новое.

- Итак, мой укол… хорошо, верю. Твой клинок начинает движение, словно маятник, торс разворачивается и кажется, что защита удалась, но я в свою очередь…

- Поняла, - отозвалась Елена после третьего повторения. – Но при скорости хорошего боя… Такое возможно?

Вопрос был заведомо глупый, и за глупость ученица тут же поплатилась многократными повторениями действия. Впрочем, наставник, памятуя о минувшей операции, все же проявил милосердие и не стал выматывать женщину до отказа.

- Достаточно.

Елена склонилась вперед, оперлась ладонью о колено, удерживая меч второй рукой. Сквозь щели в стенах дуло, обеспечивая хоть какую-то вентиляцию, пыль и крошечные соломинки танцевали в солнечных полосах. Женщина тосковала по магическому цилиндру из малахита, где всегда было прохладно.

- Биться с левшами трудно, - задумчиво проговорил Пантин. - Но и леворукого есть, чем удивить. А если ты владеешь обеими руками, можно самому побыть левшой. Вообще в старые времена, когда бретеры начинали с раннего детства, бывало так, что мастер сразу выучивал мальчишку на «зеркальный» бой, делая из него непривычного, очень опасного противника. Но те времена давно прошли. Что-то новое родилось, но и многие старые знания утеряны…

Елена выпрямилась, отерла со лба пот, вернула мастеру деревянный меч.

- Когда отъезжаешь? – будто невзначай, как само собой разумеющееся спросил Пантин.

- Э-э-э… - проблеяла от неожиданности Елена. – Хотела завтра отпрашиваться. Там как пойдет. Ульпиан разозлится, наверняка.

- Не разозлится, - пообещал Пантин. – У него сейчас забот с перебором. Недаром, считай, практику свернул.

Интересно, подумала Елена, учитывая, что глоссатор ежедневно принимает два-три человека, случается и больше, как тогда выглядит развернутая практика? Хотя, наверное, здесь имеется в виду не количество, а уровень дел. Все-таки юрист мировой величины должен заниматься чем-то большим, нежели рядовые консультации по наследству для провинциальных дворянчиков. Да, недавно подобные мысли приходили женщине в голову. Отрадно видеть, что догадки оказались верными.

- И у тебя впереди несколько интересных событий, - добавил фехтмейстер.

- Это опасно? – сразу же уточнила Елена, вытирая мокрый лоб носовым платком, вернее многофункциональной тряпкой на все случаи жизни.

- Прямой опасности в том для тебя нет… Но будь осторожна, - посоветовал мастер. – Ты входишь в мир, где умения ловко махать железками недостаточно. Придется демонстрировать и другие таланты.

- Да что случилось то? – Елена попробовала быть малость настойчивее. Одежда липла к телу, вечер обещал выдаться жарким, пальцы едва сгибались от усталости. Настроение у женщины было не из лучших, это способствовало некоторой… требовательности.

Пантин взялся за деревяшку, что заменяла ручку низенькой двери, почти весело сообщил:

- А вот жила бы ты не угрюмой отшельницей, так знала бы, что через десять дней во дворце тетрарха, за мостом, на северном берегу, устроится бал. То есть прием в честь нескольких событий, но и без танцев не обойдутся.

Фехтмейстер отворил перекосившуюся дверцу, которая гнусно заскрипела на ржавых петлях. Настал час, когда Пайт выплескивает на тесные, грязные улицы вечерний люд, жаждущий развлечений в недолгом промежутке между работой и тревожным сном. К закату нагнало тучи, солнце поблекло, вместо предполагаемой жары повеяло неприятным ветерком. Интересно, запирать сарай на замок фехтмейстер не собирался, будто в точности знал, что никто не покусится на «тренировочный зал».

- Мне-то что с того? – сразу ощетинилась Елена и немедленно устыдилась. – Ну, то есть ко мне это вряд ли имеет какое-нибудь отношение. Что будут отмечать?

- Разное, - мастер повязал на шею теплый платок, носимый даже в летнюю жару. – День рождения Артиго, например.

- О! – выдохнула Елена. – Надо же…

Ей было чуточку стыдно за то, что даже такой малости о подопечном не знала.

- Пройдемся, - Пантин не предложил, а указал, и Елена повиновалась.

- Но по большей части это уместный повод собрать бономов. И собраться бономам, - продолжил наставник прерванную мысль.

Елена глотнула из фляжки теплой воды. Фехтмейстер и ученица неторопливо шли по улице. Было довольно-таки людно, однако не настолько, чтобы толкаться плечами и локтями. Разве что пришлось задержаться на минуту, пропуская на перекрестке стадо визжащих свиней. Сразу за хрюшками следовали сборщики навоза. Обычно этим занимались очень пожилые, одинокие женщины, о которых некому было позаботиться.

Мастер тем временем пояснял:

- Большой прием у высшей аристократии, особенно королей – не праздник, а важное мероприятие. Это, если хочешь, парад, общественный показ. Смотр людей чести. Демонстрация того, сколько за тобой сторонников, кто примкнул к противнику. И так далее. Но главное, это возможность переговорить с нужными людьми за один прием, а не тратить дни с неделями на визиты.

- Но королю в чем интерес всех собирать и давать им… площадку для встреч? И заговоров.

- Площадка для встреч, - повторил мастер. – Хорошо звучит. Что ж, вопрос разумен. Король, как и любой вождь, обязан предвосхищать пожелания тех на кого опирается. И удовлетворять чаяния по мере сил. На том стоит принцип взаимности, который связывает вассала и сюзерена. Опять же, хороший повод незаметно перетолковать с нужными людьми. Без всяких вызовов и приглашений, они ведь сразу привлекают внимание. А переговорить есть о чем. Много всего случилось в столице губернии за этот год… и, похоже, случится еще больше.

Елена согласилась про себя, что мотивы разумные. Вслух же спросила:

- И это все как-то может сказаться на мне?

- Не может, а скажется, - пообещал Пантин. – Ты ведь здесь живешь. В городе.

- Да, - вздохнула Елена, несколько разочарованная. Она уж понадеялась, что мастер поведает какой-нибудь секрет.

- Еще ты будешь сопровождать Ульпиана, - буднично, даже не повернувшись в сторону женщины, сообщил мастер.

- А… - только и вымолвила Елена.

- Он тебе в баронский дом письмо направил с мальчишкой, - сказал Пантин. – Там все написано.

- Я буду как писец? – осторожно предположила Елена.

- Нет. Ты будешь, как свита. Но это предлог. Два человека хотели бы на тебя посмотреть. Поговорить. Оценить. Всеобщее сборище больших и малых людей – отличный повод сделать это незаметно.

Отчего-то перспектива быть оцененной двумя неизвестными, да еще на светском мероприятии государственного масштаба, Елену не радовала. Особенно с учетом ее стремления не привлекать внимание сильных мира сего.

- Это предложение, от которого нельзя отказаться? – уточнила она, машинально воспроизведя подходящую цитату.

Разумеется, Пантину отсылка была неизвестна, и ответил он серьезно:

- Ну отчего же. Это не приказ. Однако не забудь то, что я говорил прежде. Ты входишь в мир, где правит уже не сталь… вернее не только лишь она. Как это сделать, и стоит ли делать вообще – выбор за тобой.

- Какие люди, ты не расскажешь?

- Я знаю одного. Мы давно знакомы, хоть и не близко. Про него не скажу, сама увидишь. Второй… там все сложнее, это уже иное дело. Тут гадать не стану. Потому я и говорю, будь настороже. Когда раскручиваются жернова больших событий не нужно стараться, чтобы попасть между ними. Само затянет, без спроса.

- Понятно, - вздохнула Елена, разминая пальцы и представляя, как от нее сейчас пахнет. Домой, в лохань с горячей водой! – То есть или решаться, или нет, или опасно, или нет. Хороший выбор.

Она добросовестно подумала, вспомнила недавние соображения на тему того, что как-то пора налаживать бытие и начинать зарабатывать.

- А почему бы и нет? – Елена пожала плечами.

- Се речи жены мудрой, - усмехнулся Пантин. – Расскажешь потом.

- Как будто ты не знаешь.

- Приятно видеть твою веру в мои чудесные способности, - добродушно сказал мастер. – Но, справедливости ради, здесь они не при чем. Я знаю многое, что происходит в мире, однако далеко не все. Про письмо Ульпиан меня спросил, как тебе его быстрее и надежнее доставить. Ты же скачешь по городу как наскипидаренный заяц. А я зашел к нему с одним вопросом. Насчет же остального… - фехтмейстер неопределенно пошевелил пальцами. – Слухи, догадки, размышления. Так что – поведаешь, чем все закончилось.

- Скажи… - спросила Елена близ очередного перекрестка, где соревновались в карабканье по намазанному жиром столбу. На вершине сидел привязанный индюк, тощий и нахохленный, явно что-то знающий о скорой судьбе.

- Скажи, а ведь ты все это видел прежде?

- О чем ты?

- Все вот это. Голод, смуты, войны. Усобицы. Заговоры. Балы с ядами и кинжалами. Тебе... не скучно? С людьми вообще, в целом. Да и со мной тоже, наверное.

- А, вот ты о чем, - протянул мастер. Ответил он, когда они миновали площадь и столб. – Хороший вопрос. Действительно хороший. Но я тебе отвечу на него после. Не сегодня. Скажем… Да. После того события. Это будет хорошее время.

Если я его переживу, вот, что ты имел в виду, подумала Елена. Ну да ладно, где наша не пропадала?

- Озаботься платьем, - напутствовал фехтмейстер. – Это не то место, куда стоит заявляться в штанах. Если только они не шелковые и не обшиты золотыми галунами.

Не дожидаясь ответа Пантин шагнул в сторону, исчез в одном из переулков, словно закатная тень. Женщина пожала плечами, выражая, таким образом, всю глубину несогласия и возмущения патологической загадочностью наставника. Но делать нечего, и фехтовальщица-лекарка-писец отправилась дальше, в баронский дом, однако, задумавшись над темой платья, немного заблудилась. Учитывая криволинейную планировку города и символическое наличие уличного освещения это было несложно.

«Немного» - потому, что сама по себе утеря ориентации не слишком испугала женщину. Общее направление она представляла, до полуночного часа еще далеко. Тем не менее, хотелось бы поспать ночью да подольше, а не урывками под утро, без происшествий и неприятностей. Так что Елена заторопилась и на всякий случай вытащила мессер из ножен.

Дважды к ней приставали мальчишки-«светильники» с лампами или просто свечами в корзинках из медных прутьев. Елена молча отказывалась, потому что еще по Мильвессу помнила – все эти милые ребятишки поголовно работают на бандитов или сами сбиты в подростковые банды, поэтому шансов добраться по адресу или попасть под грабеж и дубинки где-то поровну. А фигурировать в криминальной хронике – хоть жертвой, хоть палачом - Елена категорически не желала.

Еще дважды она становилась объектом нездорового внимания людей, которые лучше всего подходили под определение «агрессивная шпана», однако и здесь обошлось, достаточно было показать кригмессер из-под плаща. Мужской образ шел на пользу – выглядит как мужчина, одевается соответственно, хорошо вооружена, уверена в себе, следовательно, по-мужски опасна и связываться (пока) не стоит. Впрочем, Елена впервые и всерьез задумалась, что надо бы поискать легкую кольчужку. Просто так, на всякий случай. Тяжело, неудобно, однако в быстротечных потасовках на городской улице – вещь крайне полезная. Может у баронов найдется?

Темнело. Мрачнело. Народ тихонько расползался по домам в разных степенях веселья и опьянения. По мере исчерпания платежеспособности клиентуры также расходились всевозможные музыканты, жонглеры, зазывалы и торговцы. Елена вроде бы нашла верный путь, но впереди замаячила подвыпившая компания. Рядом был фонарь с лампой, нещадно чадящей и воняющей горелым жиром. Света он давал немного, тем не менее, было видно как четверо молодых людей – хорошо одеты, не благородные, очевидно, беспутные дети состоятельных отцов – пристают к уличной девке. Судя по обрывкам фраз, долетавших до елениных ушей, а также бурной жестикуляции, проститутка была не против самого предложения, однако ее не устраивал вариант четырех на одну. Те же, надо полагать, спустили все, могли позволить себе лишь такой вариант и настойчиво его добивались.

Елена тихонько прислонилась к стене в глубокой тени, прикидывая, как лучше поступить. Правильнее всего было бы обождать и пойти дальше, минуя приключения. А по совести… все не так однозначно. Тон мужских слов обретал отчетливое запугивание, девушка, чуя беду и видя неравенство сил, уже не огрызалась, а молила, чем распаляла будущих насильников еще больше. Елена маялась, страдая от необходимости делать моральный выбор в самый неподходящий момент. Девица зарыдала, один из парней отвесил ей пощечину, вернее даже оплеуху – с размаха, вкладывая силу. Тоненькая фигурка в некрасивом, грязном и явно с чужого плеча платье упала, жалобно вскрикнув. Елена выругалась, надвинула кепку, скрывая волосы и глаза, шагнула из тени, перехватывая мессер. Как показывал опыт, ступенчатая эскалация насилия – неверный путь, ставки лучше поднимать сразу, демонстрируя, что игра участникам не по карману.

- Здесь вам не рады, - сообшила она, стараясь, чтобы голос звучал как можно ниже, по-мужски басовито.

Истинно говорят: алкоголь – зло. Сначала хмельная компания не заметила появления шестого участника, затем отреагировала неадекватно. Придурки в красивых, дорогих одеждах, забрызганных вином и грязью, а также частично заблеванных, пренебрегли отчетливо мужским платьем и вполне серьезным клинком неожиданного анонима. Единственное, что осознали пьяные мозги – кто-то вознамерился помешать грядущей потехе. И этот «кто-то» всего лишь один.

Пару мгновений Елена внимательно смотрела, стараясь запомнить физиономии – молодые, стриженые и бритые в подражание рыцарской моде. Мало ли когда и в каких обстоятельствах доведется встретиться опять. Девица плакала, тихо и безнадежно, не пытаясь встать, свернувшись в клубок прямо на затоптанной мостовой. Четвертая драка за два дня, грустно подсчитала женщина. Третья в ситуации «один против группы». Вторая с ее участием. Это, как и ежедневное вино, уже входит в привычку!

Чужая рука в драной перчатке, обшитой на женский манер дорогими кружевами, потянулась к ее лицу или воротнику. Елена мгновение размышляла, не освежить ли навыки борьбы, затем решила, что не стоит, господь дал человеку оружие, чтобы пользоваться им. Женщина отступила на шаг, одновременно поднимая клинок. Слабо загнутое острие скользнуло фальшлезвием, будто коготь, по внутренней стороне предплечья юноши. Прикосновение казалось легким, почти невесомым, как перышком взмахнули, щекоча, но Елена сама клинки не точила, передоверяя это занятие квалифицированному мастеру, а тот работал на совесть. И перчатку, и плоть от локтя до запястья перечеркнула тонкая темная линия, которая спустя мгновение раскрылась до кости, выплескивая кровь. Чертежник, вбивавший в ученицу азы фехтовальной анатомии, был бы доволен – Елена вывела противника из строя, притом не задев связки, так что рану легко зашить и вылечить. Ну, если молодой дурак не подхватит гангрену.

Пока трое очумело смотрели на одного, а тот, в свою очередь, пялился на разрез, как от неудачного самоубийства (боль, очевидно, заблудилась в лабиринте хмельного сознания), Елена приняла решение, как поступить. Она сделала еще пару шагов назад, отстегивая ножны, благо крепились они к поясу на пуговичных клапанах. Пока вся четверка соображала, что на них, вообще-то, напали, женщина сунула мессер в ножны и прихватила гарду кожаным ремешком. Раненый наконец-то взвизгнул, как уколотая шилом свинья, пал на колени, вопя фальцетом, явно уверенный, что смерть неминуема. Оставшаяся троица, ведомая праведным гневом и пьяной глупостью, кинулась на обидчика.

Дальше все происходило как-то даже скучно, предсказуемо. Тесная улица не позволяла Елена маневрировать по кругу, здесь можно было лишь «челночить», а также упражняться в «косом шаге». Но противникам теснота мешала еще больше, поэтому следующая минута представляла собой полигонное избиение. Елена зло и больно колотила врагов мессером, не рискуя зарубить их, но щедро награждая ушибами и кровоподтеками. Уставшее тело словно «подкачали» энергией, открылось второе дыхание, женщина не двигалась, а порхала. Вперед-назад, ложный замах, удар с неожиданной стороны, финт, еще удар. Снова и снова. Труднее всего было не вершить насилие, а напоминать себе, что даже в таких льготных условиях нельзя терять бдительность. Нож в руке пьяницы убивает столь же верно и больно, как в любой иной.

Ножи не преминули явиться на свет – солидные, хорошо кованые - обозленная, избитая, униженная троица напрочь забыла об осторожности. Теперь ими двигала жажда смыть позор чужой кровью, а там будь, что будет. Вероятно, беспутные юнцы рассчитывали, что отцовское золото купит прощение сговорчивого правосудия, а может вообще не думали о последствиях. Но, так или иначе, клинки увидели свет, и Елена перешла к увечьям, выбивая зубы, ломая пальцы и ушные хрящи, благо деревянная основа ножен хорошо исполняла роль дубинки. Еще минута – и все было закончено. Оглашая улицу стенаниями, воплями, пьяной слезливой истерикой, жертвы расползались, по двое в каждую сторону.

Елена прислушалась, она не спешила пристегивать оружие обратно. Вроде бы тихо… Ни стражи, ни каких-нибудь бандитов. Разумеется, все окрестные дома слышали короткую потасовку, однако никто даже лучину не зажег, не говоря уж об окриках или вмешательстве. Просто чудо, а не законопослушные граждане…

И все получилось наилучшим образом. Пьяниц теперь уж наверняка ограбят и разденут. Если они не поняли, что избиты женщиной, то все концы в воду, никто ее даже искать не будет. Если поняли… все осложняется, Пайт велик, но женщин в штанах и с оружием здесь не так много. Значит, будет повод воспользоваться мудростью глоссатора.

- Уймись, - предложила Елена все еще скулящей девушке. Фехтовальщица чувствовала раздражение – если бы не эта коза, ничего и не случилось бы! И в то же время стыд – обидно было поймать себя на типичном обвинении жертвы «сама виновата!».

- Да хватит тебе! – потребовала она, стараясь, чтобы звучало подружелюбнее, наклонилась к девице и увидела бледное лицо в обрамлении спутанных, давно не знавших воды и мыла волос.

Девка опять вскрикнула в искреннем ужасе, Елена отшатнулась, выставив мессер, испачканный кровью.

- Охренеть, - пробормотала ошарашенная фехтовальщица. – Вот это встреча.

Перед Еленой стояла на коленях старая знакомая – Жоакина, которая, похоже, давно разлучилась и с цирком, и с ремеслом акробата. Немудрено, что лекарка узнала старую знакомую лишь сейчас, глядя в упор. Всего за несколько месяцев блондинка постарела, самое меньшее, лет на десять. Веки набрякли, белки розовели полопавшимися сосудами, как у опытной «глотательницы дыма». Лицо подернулось морщинами, как льдина трещинами, обвисло мешками. Прежде циркачка глядела на мир с вызовом и каплей наглости, теперь в ее глазах плескалось отчаяние утопающего, тоскливая безнадежность разбитой жизни. В довершение всего от бывшей акробатки разило самым дешевым вином, которое уже граничило с уксусом. Алкоголизм, наркотики, многочисленные побои, механически прикинула Елена. Волосы лезут, суставы пальцев распухли – авитаминоз, очень дурное питание. И, судя по желтизне глаз, что-то скверное с печенью. Если молодая женщина, моложе самой Хель, так плохо выглядит, то здоровье убито безвозвратно и зиму она, скорее всего, не переживет.

Елена с невольной жалостью посмотрела на акробатку, стараясь понять, как можно было превратиться в такую развалину за несколько месяцев, да еще имея кошель, полный монет. Но жалость быстро исчезла, как линии на песке под набежавшей волной. Вместо нее душу заполнило мстительное удовлетворение.

- Вижу, не пошло тебе впрок то золото, - осклабилась Елена, покачивая мессером. – Я надеялась как-нибудь свидеться. Отдать долги. Не думала, что случится так быстро.

- Н-не уб-бивай, - заикаясь, просипела Жоакина. Пропитый и сорванный плачем голос казался нечеловеческим, как у водяного. – П-пожа-а-алуйста…

- Между нами, куда спустила деньги? – поинтересовалась Елена. – Ты не похожа на богачку.

Из маловнятного бульканья, прерываемого истерическими всхлипами, выяснилась нехитрая, можно даже сказать, прозаичная картина. Кошель был набит золотом, не серебром, так что предательство, по крайней мере, щедро себя окупило. Хоть монеты в большинстве оказались новой чеканки, скверные, обрезанные, но хватить их могло без преувеличения на годы. Но дальше… как в сказке или притче иудино золото пожрало удачу акробатки. Сначала бежал Кимуц, украв почти все деньги. Так и пропал без следа неведомо где. Затем пали лошади, не выдержав зимних странствий. Работы не было, как и грошей, чтобы нанять хоть кого-нибудь для представлений. Акробатка могла бы прокормиться кое-как сама, но после таких ударов судьбы, Жоакина стала заглядывать в пивную кружку, просто чтобы расслабиться, не сойти с ума от неразрешимых забот. Затем вино, после крепленое вино. Остатки циркового имущества, а также все здоровье испарились, когда девушка перешла на глотание «жидкого дыма», мешая его с водкой. Добредя кое-как до столицы, акробатка обнаружила, что никакой работы здесь для нее нет. В организованную проституцию не взяли – наркоманки считались бесполезными и опасными. Тут история и закончилась. На все про все хватило менее чем пяти месяцев. Теперь девушка бродяжничала, подрабатывала сольной проституцией и мелким воровством на рынках.

Елена подцепила кончиком ножен подбородок Жоакины, заставила ту поднять голову. В свете далекого фонаря глаза рыжеволосой фурии сверкали, как два оранжево-красных зеркальца. Акробатка молчала, пытаясь сдержать дрожь губ, однако у нее не получалось. Слезы снова покатились по щекам, часто падая на грязное платье. Она всхлипнула, дернула головой и взвизгнула от боли, поцарапавшись о латунный наконечник. Теперь Жоакина горько и безнадежно рыдала, не сдерживаясь и не скрываясь.

- Забавно, - протянула Елена, держа руку правильно, заученно, так, чтобы при внезапном ударе снизу вверх успеть парировать или хотя бы принять вражеский клинок на руку, а не животом или еще хуже, в пах. В городах Ойкумены даже дети имели при себе ножики, хотя бы костяные и каменные. А что взбредет в голову опустившейся циркачке – неясно.

- Забавно… - подумала вслух Елена. - Ведь если я тебя сейчас порешу… на том и все. Кому какое дело до уличной девки? Одной больше, одной меньше. Тело в общую могилу или в реку. Никто и не глянет, что след не от ножа. И не останется от тебя даже памяти.

Жоакина стала глухо подвывать, Елена сместилась чуть в сторону, на всякий случай, страхуя себя от нападения сзади. Кроме того, женщина опустила голову ниже и часто поворачивала ее из стороны в сторону, контролируя боковым зрением, что происходит вокруг. Никто вроде бы не подкрадывался, но береженого…

- Хм… - неопределенно усмехнулась Елена. – А, знаешь, что…

Лекарка задумалась на четверть минуты. Жоакина судорожно глотнула, что-то неразборчиво пискнула. Елена пошарила на ощупь в поясной сумке, достала несколько грошей, бросив их на мостовую перед бывшей акробаткой. Металл глухо звякнул о камень. Блондинка сжалась, испуганно вздохнула, ожидая какого-нибудь утонченного издевательства.

- Знаешь, - повторила Елена. – Я тебе ничего не сделаю.

Она кинула еще денежек. Всего набралось бы, наверное, целая копа или даже больше, для нищенствующей и бездомной девушки – очень хорошие деньги, хватит, по крайней мере, на неделю, а если расходовать экономно и не платить за ночлег, отсыпаясь в чужих сараях, то на две-три. Жоакина заморгала, опустила взгляд на монеты – неровные, обрезанные, сильно затертые – как большие и грязные снежинки на темной, почти черной мостовой. Затем посмотрела на незваную благодетельницу и прошептала едва-едва слышно, так что Елене пришлось напрячь слух:

- Почему?

- Почему… - задумчиво повторила фехтовальщица. Странное дело, боль в мышцах отпустила, во всем теле ощущалась легкость, потаенная энергетика сжатой пружины. – Знаешь, наверное, стоит сказать что-нибудь про милость к павшим. Или про божественное воздаяние. Не пожелай зла ближнему и так далее. Но… Но я буду честной. Перед собой.

Елена улыбнулась, губы скривились, так что улыбка, и без того злая, превратилась в страшноватый оскал. Жоакина опять вздрогнула и подтянула колени к груди, стараясь закрыться, на случай если все-таки станут бить.

- Не могу сказать, что жизнь моя стала хуже или опаснее. Скорее даже наоборот, - честно призналась Елена. Но дело не в этом. Тут больше вопрос принципа. Ты видела от нас… и от меня только добро. Ты получила театр и мои пьесы. А затем продала всех скопом.

Елена оглянулась, не ради безопасности (хотя и для этого тоже), а скорее впитывая всеми органами чувств окружающий город, стремясь ощутить его тьму, грязь, богатство и возможности. Жоакина застыла, прикрывая пальцами с обломанными ногтями мокрый рот.

- И мне нравится видеть тебя сейчас и… такой. Нехорошо, понимаю… но все равно нравится. Еще нравится думать, что, может, бога и нет, но справедливость иногда торжествует, а подлость наказывается. Так что пусть все останется как есть. Живи дальше, сколько тебе осталось. Трать серебро и помни, на каждой монетке помни, что это моя милость. Милость человека, которого ты предала себе во зло.

Елена расправила плечи, потянула суставы и связки, это было приятно – чувствовать собственное тело, сильное, тренированное, готовое повиноваться.

- Да. Пусть так все и остается.

Она вновь улыбнулась, отступила на несколько шагов, лишь затем повернулась и зашагала прочь. С полминуты ничего не происходило, затем акробатка дико завизжала, не в силах собрать внятные слова. Опустившаяся блондинка выла, нечленораздельно вопила, разбрызгивая слюну. Захлебывалась жалобами и проклятиями, призывала самые страшные кары на бывших спутников и персонально для рыжей стервы. Сгребала, доламывая остатки ногтей, расцарапывая кожу грязь, мусор и гроши, бросая их вслед ненавистной женщине. Той, что украла мужчину, удачу, а теперь и саму жизнь.

- Бесполезно, дорогая, - громко сообщила через плечо означенная стерва и подняла к небу вытянутый средний палец, нимало не смущаясь тем, что никто в Ойкумене не уразумеет смысл жеста. – Я не верю в проклятия!

И ушла в городскую мглу, оставив несчастную Жоакину наедине с горем, разбитой жизнью и самыми страшными хищниками ночных улиц – детьми и подростками, всегда готовыми обворовать или ограбить слабейшего.

Глава 18

Глава 18

Елена полулежала на диванчике для ночной прислуги, пила овсяный квас и слушала Дессоль. Баронесса упражнялась с инструментом, похожим на декоративный барабанчик из двух сложенных вместе тарелок. Верхняя половина была фигурно пропилена, так, чтобы получилось десятка полтора «язычков» разного калибра. Ударяя по язычкам тонкими молоточками, баронесса извлекала из барабана симпатичную мелодию. Инструмент звучал похоже на ксилофон, однако мягче, протяженнее, можно сказать – камерно. Это была музыка не для шумных сборищ и тем более не для хмельных гулянок.

Елена мечтательно пила горьковатый квас и представляла, что баронесса играет персонально для нее. Было хорошо. Спокойно. Умиротворенное настроение чуть-чуть – самую малость - портили неотложные и скорые дела, как обилие приправ заставляет морщиться гурмана. Но Елена давно привыкла, что здесь нельзя быть полностью счастливым и довольным. Хотя, наверное, не только «здесь». Видимо это и называется взрослой самостоятельной жизнью - когда все превращается в бесконечную цепь забот и решений.

Деньги… обналичить второе денежное письмо Дан-Шина. Заехать за Насильником. А еще необходимо платье… была у Елены хулиганская идея как шкировать благородную общественность на приеме и навсегда вписать свое имя заодно и в историю моды. Но, увы, о таком следовало только мечтать. А еще записка от Ульпиана, очень краткая и деловая, она содержала свод инструкций: быть готовой к событию, явиться в платье «надлежащем происхождению и положению», до приема на службе не показываться. Последний пункт был самым загадочным, впрочем, он идеально соответствовал намерениям Елены. К записке прилагалось письменное обязательство глоссатора покрыть расходы на представительскую одежду, что тоже было приятно.

Итого – десять дней, просто «в тютельку», как сказал бы Дед, который любил оборот и никогда не объяснял, что есть эта самая «тютелька». Времени как раз хватит на доброе дело, решение вопроса повитухи, а также… К черту, решила Елена, отставив пустую кружку и морально-волевым усилием запрещая себе думать о делах. Не сегодня. Все завтра.

Она повернула голову, кинула взгляд на Дессоль. Юная баронесса сосредоточенно играла, чуть прикусив губу, выглядело это очаровательно до анимешного кровотечения из носа. Елена улыбнулась, искренне любуясь темноволосой женщиной. Захотелось сесть ближе, на кровать к Дессоль, расчесать ей свободно распущенные локоны.

Насколько все-таки красивы беременные, подумала Елена. И внутренне, и внешне. Две жизни в одном теле. Новая искорка, готовая зажечься ярким огоньком. Спина Дессоль, прогнутая под тяжестью живота, образовывала изящный и глубокий изгиб, вдоль которого так и хотелось провести ладонью, переходя на талию и ниже. Скорее даже не ладонью, а кончиками пальцев для более яркого ощущения. Елена почувствовала, что тоже закусила губу, только по совсем иному поводу. Дессоль глянула на лекарку, стукнула по барабанчику еще трижды, завершая мелодию, закрыла глаза, слушая, как долго затихают в неярком свете комнаты звенящие нотки. Елена слабо улыбнулась, тоже заслушавшись. Ей почему-то хотелось плакать, наверное, от избытка чувств. Слишком уж много событий уместил этот день. Ярких, странных, удивительных.

- Тебе нравится? – спросила баронесса.

- Очень, - искренне ответила Елена и подумала, неужто и в самом деле это была музыка персонально для нее?

Начинался дождь, снова застучали в окно тяжелые капли. За дверью мощно храпела компаньонка баронессы. Две молодые женщины переглянулись и, как по команде, хихикнули. Елена подумала, что Жоакина, сейчас, должно быть страдает и мокнет. И тут же Дессоль вздрогнула, подняла руку, будто стараясь заслониться.

- Что случилось, - встревоженно привстала Елена.

- Ты… - прошептала баронесса. – Твоя улыбка… Она вдруг помрачнела… страшновато.

- Да? – Елена провела руками по лицу, разминая мимические мышцы, как пластилин. – А так?

- Лучше, - кивнула Дессоль.

- Завтра мне надо будет уехать, - извиняющимся тоном произнесла рыжеволосая.

- Куда? – встрепенулась брюнетка, ее темные волосы падали на плечи волнами, как лепестки ночной тьмы. В свете ламп и нескольких свечей бледная кожа Дессоль будто светилась изнутри, обретая мягкий, теплый оттенок.

- Это ненадолго, - поспешила уверить Елена. – Есть одно дело…

- Насколько?

- Ну… - протянула Елена, выстраивая в уме маршрут. – Дня на четыре. Может пять.

Баронесса еще сильнее огорчилась, моргнула несколько раз, будто стараясь удержать слезы. Помня, что беременные подвержены внезапным перепадам настроения, Елена корила себя за неудачный момент для сообщения. Следовало побыстрее придумать, как все переиграть.

- Целых четыре дня? Или даже пять! А если со мной что-нибудь случится?

Этим вопросом и сама Елена задавалась неоднократно. Проблема была в том, что чем дольше тянешь, тем больше шансов, что и впрямь случится. Оставалось или рисковать, или отложить доброе дело на неопределенный срок. Очень неопределенный. Елена подозревала, что при благополучном разрешении от бремени лекарские заботы не кончатся, а лишь перейдут в иное состояние. Учитывая, что даже в богатых домах смерть уносила до четверти младенцев.

- И кто же будет рассказывать мне чудесные истории? – чуть не плакала Дессоль. – Мне без них так грустно! Они такие чудесные, - она мечтательно прищурилась, вспоминая. – Этот добрый белый колдун, любовь бессмертной девы к доблестному рыцарю, храбрые карлики…

Хоббиты, хотелось проорать Елене. Хоббиты, а не карлики! Они много времени потратила, стараясь разъяснить принципиальную разницу, однако не преуспела. В очередной раз не совпал пресловутый «культурный код». Но требовалось что-то быстро придумать, баронесса готова была вот-вот разрыдаться. Нужно переключить внимание на какую-нибудь диковинку, что-то необычное. Черт возьми, уже слезы покатились! Бешено скачущие мысли Елены вдруг перепрыгнули на тему шокирующего платья, которое – увы! - на прием у короля не надеть. Есть ли на свете девочка, способная устоять перед обсуждением нового платьишка? Елена знала, что по крайней мере одна – то есть она сама – точно имеется. Самое время проверить насчет второй.

- Хочешь, покажу интересный наряд? – выпалила она.

- Что? – нахмурилась Дессоль, простонародно хлюпая аристократическим носом и вытирая слезинки кончиком мизинца.

Елена решительно встала с пуфика, прошла к дверце в углу, за которой открывалась малая гардеробная с домашними нарядами баронессы. Лекарка точно помнила, что там же хранится материя для починки, украшений и прочего рукоделия. Оставалось лишь надеяться, что в сундуках найдется кое-какая вещь…

Дессоль переплела пальцы, оперлась на них подбородком, выжидательно подняв брови. Она уже привыкла, что рыжеволосая всегда найдет, чем удивить. Так вышло и на сей раз. Сначала Елена издала негромкий – чтобы не будить прочих домочадцев – возглас торжества. Затем вернулась, не глядя, прикрыв за собой дверцу гардероба. В руке женщина держала плотный и увесистый сверток.

- Ножницы, - сообщила драматическим шепотом Елена, разворачивая ткань. – Надо ножницы.

- Там, - указала Дессоль. – В корзинке на столе. У окна.

Она не пыталась помочь, лишь села поудобнее. То ли не хотела тревожить живот, то ли ей попросту нравилось наблюдать за… подругой? Баронесса не раз уже задавалась простым и одновременно сложным вопросом – кто для нее Хель? Впрочем, Дессоль тоже решила подумать об этом после.

Елена тем временем, хмурясь и шевеля губами в беззвучном шепоте, отмеряла ткань, стараясь не гадать, сколько стоит цельный отрез. Хоть и простой лен, однако хорошего, очень мелкого плетения, поверхность гладкая, словно шелк. Кажется, муслин… Будем считать, что это расходы на увеселение благородной дамы, а таковое, как известно, дешевым не бывает. По ширине более-менее сойдет, по длине… да, надо резать. Ножницы тихо заскрипели, отделяя лишнее.

- Вот так, - Елена подняла ткань, еще раз прикидывая, как будет складывать. Отложила, решительно избавилась от штанов, оставшись в панталончиках, похожих на шорты, и легкой рубашке. Дессоль склонила голову и стала накручивать локоны на тонкие длинные пальцы.

- Вот так… - лекарка прихватила один угол зубами, второй завела за спину, обернула вокруг талии. Мимоходом подумала, что глупость получилась – надо было показать индийское сари, тогда резать не пришлось бы, а выглядит не хуже и не менее экзотично для тяжеловесной моды Ойкумены. Но что уж теперь… в следующий раз.

Дессоль открыла рот от удивления. Прямо на глазах отрез ткани превращался в странное, невиданное платье. Елена, тем временем, сделала еще пару манипуляций и быстро связала два конца на плече. Подбоченилась, опершись рукой на бедро, изогнулась, очень и очень надеясь, что это выглядит хотя бы вполовину так изысканно, как у моделей на фотографиях.

- Вот, - подмигнула она баронессе.

- Боже, - выдохнула Дессоль. – Но… как?

- Просто. Я покажу.

Елена посмотрела на себя в ростовое зеркало, сделанное из полированного металла, чуть улучшенного заклинанием. Баронская семья была достаточно богата, чтобы купить настоящее большое зеркало, которое позволяет человеку обозреть себя с головы до пят. Но в силу дороговизны куплено было лишь одно - предмет невероятной роскоши стоял в покоях Теобальда, который часто посещал светские мероприятия и должен был выглядеть соответственно. Женщинам приходилось довольствоваться тем, что попроще и доступнее. В мутновато-желтой глубине лекарка видела фигуру, которая больше подошла бы мужчине, подтянутому, хотя и не очень широкому. Гимнасту, скажем. Или пловцу. Да, так или примерно так выглядела Флесса во время первого знакомства – по-юношески развернутые плечи, ясно угадывающиеся под одеждой мускулы. Забавно, какой эффект дает комбинация умеренного потребления калорий и постоянной физкультуры.

Флесса…

Елена через силу изобразила улыбку, махнула Дессоль со словами:

- Иди сюда. Примерим на тебя. Удивишь мужа.

- Но… - замялась баронесса, явно разрываясь меж несколькими желаниями и эмоциями, от невероятного любопытства до «что обо мне подумают!». Елена ее отлично понимала, концепция вечернего платья ХХ века лежала попросту за пределами всех возможных рамок одежды в Ойкумене. И, увы, в общество такое не надеть (а жаль!). Однако не обществом единым…

- Давай, - терпеливо махнула рукой Елена. – Представь себе, что будет с Теобальдом, когда он тебя увидит… в этом.

Тут она не вовремя припомнила странное пренебрежение барона супругой. Супруга тоже, вероятно, подумала о том же, во всяком случае, Дессоль опять нахмурилась и часто заморгала, но Елена уже стащила ее с кровати, закрутила в вихре примерок.

- Вот так! – триумфально улыбнулась лекарка, стоя рядом с баронессой перед зеркалом.

Дессоль пришлось снять платьице и остаться лишь в сорочке до колен, чтобы нормально замотаться в ткань, но результат получился в целом приемлемым. Живот немного мешал, однако с другой стороны придавал определенный шарм. А еще что-то не так было с сорочкой… Под ней будто скрывались какие-то пластинки, застежки, на которые наткнулись пальцы Елены.

- Красиво, - тихо, с непонятной интонацией пробормотала баронесса.

- Да, - согласилась рыжая, становясь позади, поправляя узел на левом плече Дессоль. Еленины пальцы случайно коснулись кожи подопечной, и лекарка после секундного колебания превратила мимолетное касание в легкое скольжение кончиками ногтей снизу вверх, до самого уха.

Дессоль повернула голову, откинула назад, красиво изогнув шею, Елена впервые увидела девушку столь близко. От нее пахло цветочным мылом, еще чем-то вроде персика. И, кажется, молоком. Елена закусила губу, чувствуя, как перехватывает дыхание. Надо было на что-то решаться. Будто читая ее мысли, брюнетка откинула голову еще дальше, положив ее на плечо старшей «подруге». Елена прерывисто вздохнула, спрятала лицо в копне невероятно густых темных волос, которые приятно щекотали ноздри. И тоже чем-то пахли, едва уловимо, на исчезающе тонкой грани, когда запаха вроде бы и нет, однако само по себе возникает приятное чувство. Гелиотроп, кажется. Или гвоздика?.. В общем, похоже на классический аромат «Poison».

Елена провела кончиками пальцев вдоль боков девушки и убедилась, что насчет твердых предметов не ошиблась. Под грудью у Дессоль было надето что-то вроде пояса из тонких цепочек и пластин. Еще одна цепочка со звеньями покрупнее шла через плечо, поддерживая конструкцию как портупея. Явно украшение, Елена таких еще не встречала, однако сомневалась, что его надели ради компаньонки, служанок или мужа.

Дессоль вздохнула, потерлась макушкой о плечо Елены, погладила, чуть скребя ногтями, запястья подруги. Рыжеволосая подняла руки выше, массируя живот подопечной мягкими круговыми движениями. Баронесса тихонько застонала, и Елена улыбнулась в черные волосы, наслаждаясь запахом гвоздики. Кровь струилась по утомленному телу, покалывала возбуждением суставы и разбегалась искорками от солнечного сплетения. Продолжала храпеть компаньонка за дверью, и мягкое шуршание дождя за окнами будто нашептывало: все спокойно, все тихо, нет в мире больше никого кроме нас…

Елена чувствовала себя как на берегу теплого моря в безветренный день. Спокойная нежность, мягкое доверие… Ничего похожего на жесткую, временами яростную страсть, которую пробуждала Флесса. И притом нельзя сказать, что «хуже» или «лучше». По-иному, и это по-настоящему будоражило. Так же как и понимание, что решаться уже не нужно, все решено.

- О, Господи, - выдохнула Дессоль. – Нельзя же быть настолько робкой… От мужчины ждут большей настойчивости!

Елена аж вздрогнула и чуть не оглянулась в поисках некоего мужчины, затем поняла, что баронесса имеет в виду ее – то есть Хель - образ. Ну да… Мужские штаны, мужская самостоятельность… и все остальное тоже должно соответствовать.

На мгновение Елена и в самом деле почувствовала себя жестким, суровым бретером, который с утра резал ногу до кости, вычерпывая гной, затем пил с боевым спутником, после, как положено истинному бойцу, изощрялся в воинских навыках. А напоследок устроил хорошую драку, поколотив неприятелей. Страсть и желание повелевать ударили в голову, лекарка прикусила мочку уха баронессы, чуть ли не до крови, опустила руки на бедра, крепко сжав. Дессоль слабо пискнула, тяжко задышала, и Елена опомнилась. Нежным, но уверенным движением она повернула Дессоль боком к себе, чтобы не тревожить живот, и наконец, поцеловала. По-настоящему, лицом к лицу, закрыв глаза, чтобы целиком отдаться ощущениям. Ощущения… порадовали. Хотя юная баронесса старалась казаться искушенной и порочной, опыта у нее не имелось ни на грош. Судя по всему, супружеская постель баронов была стылой и скучной. Зато желания и природной чувственности – опять же мягкой, однако настойчивой, как прилив – у Дессоль хватало с избытком.

- Твой муж – глупец, - выдохнула Елена прямо в ухо баронессе и сама же лишила ту возможности говорить новым поцелуем. Впрочем, ответных слов у девушки все равно не нашлось, только частое, прерывистое дыхание. Она обнимала старшую подругу и будто никак не могла решить, что лучше, обхватить плечи либо талию.

- Но я ему благодарна за это, - прошептала Елена, развязывая узел импровизированного платья из куска ткани. Не терпелось посмотреть, что за чудо ювелирного промысла надела под сорочку Дессоль.

* * *

Она боялась, что поутру Дессоль опять расплачется и будет горевать, расставаясь на несколько дней. Однако все вышло наоборот, баронесса порхала бабочкой (с поправкой на естественную помеху в виде живота) и не теряла приподнятого настроения. Когда Елена заикнулась про платье, повторилась вчерашняя сцена, только наоборот – теперь лекарку превратили в манекен для примерок. Дессоль готова была одеть ее словно куколку (в своем понимании красивого) в собственные платья (то, что попроще, разумеется), и Елене пришлось использовать все запасы такта и выдержки, чтобы мягко отбояриться. Учитывая, что глоссатор выдал ей платежную гарантию, женщина твердо вознамерилась заказать собственное платье. Только свое, а не с чужого плеча, пусть и безупречно ушитое. Дессоль немного попечалилась, но затем указала, где в Пайте хорошие швейные мастера. Туда Елена и направилась перед большим вояжем за город, о котором заранее договорилась с Насильником.

Достаточно быстро выяснилось, что насчет «заказать» женщина с Земли поспешила. Раньше Елена покупала готовую одежду, которую в лучшем случае лишь немного перешивали под ее фигуру. Сейчас же… Кажется, весь город уже знал о предстоящем мероприятии, собирался туда непосредственно или по крайней мере соучаствовал. Все, кто хоть как-то владел иголкой и ножницами, были завалены неотложной работой и даже гарантированная оплата не помогала. Дело шло к тому, что придется лезть в гардероб Дессоль.

Для порядка Елена решила зайти в последнюю лавочку на длинной улице швейных мастеров. Двухэтажный домик выглядел бедненько и чистенько. У хозяев не хватало денег на дорогую покраску, резные ставни и тем более на стеклянные окна. Однако все было отскоблено, отмыто и выметено. Елена позвонила в колокольчик, хотя без особой надежды.

Внутри оказалось так же чисто, аккуратно и очень организованно. Швейная мастерская была не традиционным образованием «мастер плюс семья и ученики», а скорее артелью из примерно десятка женщин возрастом от тридцати и далее. Все они производили впечатление людей, которых жизнь била жестоко и долго, пока те не собрались в слаженную коммуну или банду, где каждый хлебнул лиха и держится за других, потому что так легче выживать. Руководила собранием женщина средних лет с цепким и внимательным взглядом, который должен был бы вселять тревогу и заставлять напрячься, но удивительным образом не заставлял. По манере поведения и выговору Елена предположила бы, что начальница швейного цеха занималась чем-то бухгалтерским, долго жила в столице, а новое ремесло освоила недавно. Однако лекарка оставила догадки при себе.

Дело пошло удивительно споро и эффективно. Артель, судя по всему, работала не так давно, уже вышла из стадии борьбы за существование, однако до преуспевания оставалось еще далеко. Поэтому необычный заказ был принят без вопросов, оперативно и деловито. Если швеи чему то и удивились, то удивление оставили при себе, тем более, что поручение Ульпиана гарантировало платеж. Два золотых за работу, один за хорошую ткань и еще половина за нестандартный фасон, срочность и пошив без ежедневной примерки-подгонки… Это было дорого, на уровне хорошего костюма зажиточного горожанина, отделанного не-господским мехом или драгоценными пуговицами. Хотя, разумеется, никакого сравнения с «выходными» платьями Дессоль, чья цена стартовала от десяти золотых. Стоимость гарантировала внимание к заказчику, и Елене понравилось, как ловко начальница балансирует между предупредительностью и достоинством. Понравились и мастерицы, которые дружно, со знанием дела обсуждали необычную задачу, притом на равных, как свободные, но уважающие друг друга люди. Ничего похожего на типичную автократию рядового цеха или мастерской, где слово хозяина было волей господней. Хотя… при всей симпатии, Елена никак не могла отделаться от ощущения, что случись (вдруг!) какой-нибудь конфликт, артельщицы быстро и тихо, без всякой рефлексии зарежут ее ножницами, а потом аккуратно закопают в садике на заднем дворе под живописным кустом.

Она хотела покончить с делом побыстрее, но пока утрясли все технические нюансы, оформили заказ, договорились о первой примерке - полдня минуло, как свинья чавкнула. Пришлось поторапливаться. Заждавшийся у городских ворот Насильник укоризненно покачал головой и молча протянул поводья одной из двух лошадей, которых он по елениной просьбе взял «напрокат». Искупитель на памяти Елены впервые сел верхом – надо полагать, для скорости передвижения, и держался удивительно ловко. Копье он положил поперек седла и походил на гимнаста с шестом, тем более, что правил конем без шпор, одними лишь голыми пятками. Если бы у Елены оставались какие-то сомнения насчет дворянского и военного прошлого Насильника, сейчас они развеялись бы окончательно.

Подступал вечер, но по-летнему затянутый, до заката оставалось далеко. Елена вздохнула спокойно, оставив позади шумный, грязный и опасный Пайт-Сокхайлхей. Приятно было вдохнуть полной грудью чистый воздух, он после газообразной субстанции города пьянил как хорошее вино. Когда отвратительный пригород остался позади, вокруг широко раскинулся ковер сплошной зелени – трава, деревья, поля. Полей было много, обилие хлебных кустов (или как правильно именовались всходы – Елена не знала) внушало оптимизм насчет урожая. Красоту и пасторальность окружающего мира отчасти портили дымы. Их значительно поубавилось, однако женщина насчитала с полдесятка – мрачное напоминание о продолжавшейся мукомольной войне.

Трясясь в седле, Елена впервые задумалась: а каково это жить, пребывая в рабстве у природы? Когда ты, будучи арендатором или даже крепостным, не властен над своей судьбой? Можешь хоть жилы вырвать, убиться на безысходно тяжелой работе, но все это ничего не значит по сравнению с капризом погоды. Много дождей, мало дождей, холодная зима, теплая малоснежная зима, нашествие вредителей, феодальная усобица, выжигающая посевы… да что угодно вплоть до обычного истощения почвы – и все. Настолько «все», что однолетний голод или несчастье в масштабах отдельной провинции бедствием вообще не считались – ну, бывает, что тут поделать…

Нет, крестьянкой ей быть точно не хотелось.

Ехать по имперской магистрали оказалось удобно и легко, особенно Елене с ее скудными навыками управления конем. Подковы звонко стучали по камню, которому нипочем были века и миллионы шагов. На дороге встречались крестьяне, торговцы, курьеры, подмастерья, иной люд. Встречались и молодые люди характерной внешности – чистые студенты, наверное, те, кто еще не узнал, что университет покинул столицу. Гремели колесами телеги, фуры и тачки мелких торговцев. Шагал и ехал всевозможный люд бандитско-военного типа, причем эти двигались исключительно по направлению к городу. Несколько раз шумно проезжали дворяне со свитами, распугивая пеших, заставляя тесниться конных и повозки. Очень много было торговцев коноплей и льном, которые эмиссары Сальтолучарда скупали как не в себя – стратегической важности товар, без него не будет канатов и парусов, то есть флота, главной силы Острова.

В общем, транспортная жила, питавшая столицу и округу, работала бесперебойно, гоняя потоки людей и товаров. Лишь одно из событий можно было бы назвать необычным – кавалькаду из пары десятков вооруженных всадников, которые мчались в Пайт. Они ощутимо выделялись на общем фоне качеством одежды и оружия. В лошадях Елена не разбиралась, однако свирепые звери тоже казались премиальными. Хотя по всем признакам это была свита дворянина, над ней не вились штандарты и прапоры, обязательные для человека чести. Возглавляли процессию два явных «тарана» с плетьми, за ними следовали предводители. Один очень высокий (это было заметно даже в седле) и одновременно тощий человек с невероятно злобной и уродливой физиономией. У него не было шапки или шляпы, лишь откинутый на спину кольчужный капюшон, так что Елена во всех подробностях рассмотрела клок седеющих волос, подстриженный скорее по мужицкому обычаю. А также, оттопыренные как у вампира уши и тонкие губы, искривленные в виде буквы «П». Судя по выражению «морды лица» этот верзила под два метра высотой ненавидел и презирал мир в целом, а также во всех частных проявлениях.

Вторым человеком была женщина, Елена дала бы ей лет тридцать или немного старше. Обычная дворянка в мужском костюме и хорошей кирасе, которую хозяйка даже не пыталась скрыть под накидкой или плащом. На левой руке усиленная латная перчатка, частичная замена щита при внезапной драке. Лицо дамы казалось очень длинным, будто специально вытянутым по вертикали, но без «лошадиности», имелся в этом даже какой-то своеобразный шарм. Правый глаз скрывался под черной повязкой, широкой, едва ли не на четверть лица, так, что Елена предположила не просто отсутствие глазного яблока, но и наличие уродства или шрамов. Вообще, судя по мимолетному впечатлению, дама была довольно-таки красива и отличалась ухоженностью, которую можно было купить лишь за очень большие деньги.

Лекарка и Насильник благоразумно отодвинулись на обочину, так что избежали эксцессов, а кое-кому доставалось и плетьми. Пеших и тележных разгоняли жестко, без оглядки на богатство и положение. Лишь когда процессия миновала, Елене пришло в голову, что, наверное, она столкнулась, наконец, со знаменитой Одноглазой Стервой, графиней и вдовой Карнавон. Если верить репутации одной из хозяек Пайта, встреча вышла очень и очень успешной, потому что обошлась без последствий. Лекарка проводила взглядом кавалеристов, припомнила, как уверенно предполагаемая графиня держалась в мужском седле и с какой непринужденностью таскала доспехи. Суровая тетка… Не хотелось бы сталкиваться вторично. Интересно, а ее тоже пригласили во дворец к тетрарху? Хотя глупая мысль, конечно же, да.

Так, в неторопливой езде прошло несколько часов. Больше интересных событий не случилось, солнце тихонько покатилось к горизонту. В принципе уже стоило озаботиться ночлегом, но близ Пайта малые поселения и трактиры встречались постоянно, поэтому странники молчаливо согласились использовать светлое время до упора.

- Ты не заходишь в Храм, - внезапно сказал Насильник.

- Я там была, - попробовала уйти от ответа Елена, внутренне подобравшись.

Чувствуя, что седокам не до них, животные придержались, зашагали бок о бок по широкой дороге со скоростью пустой телеги.

- Ты избегаешь Дома Божьего, - настойчиво сказал искупитель.

- Да, - призналась Елена. – Избегаю.

- Почему? – Насильник развернулся в седле и внимательно посмотрел ей в глаза.

- Потому что…

Елена качнула головой, стараясь изгнать неприятное, пожалуй, даже страшноватое ощущение, что ничего не закончилось, все продолжается и тянется, тянется…

- Расскажи, - Насильник ухитрился попросить так, чтобы это звучало как указание. Или наоборот, настоять, будто вежливо попросил.

- Не хочу, - пожала плечами Елена. – Слушай, ну хороший же вечер, настроение хорошее, солнце светит, тепло.

- Я очень попрошу, - поднажал искупитель.

- Зачем тебе это? – повернулась к нему Елена. Натруженная вчера поясница заныла тупой болью, будто прося так больше не делать.

- Я следил за тобой, - сумрачно сказал Насильник.

- Ах, ты… - прищурилась Елена.

- И я видел, - искупитель ответил ей прямым, хладнокровным взглядом узких глаз. – Я видел все.

- Ничего ты не видел, - стушевалась женщина, понуро склонив голову.

- Я видел, - повторил в третий раз Насильник. – И было это похоже на одержимость. На то, что само пребывание в святых стенах причиняет тебе боль. Но я стар. Я видел многое. Я привык не судить сгоряча. Расскажи.

- И все это время ты знал? – недоверчиво спросила Елена. – Знал и ждал когда выпадет случай поговорить?

- Да. Я же сказал. Я терпелив.

Елена лишь пораженно развела руками. Подумала и уточнила:

- А если я не захочу отвечать? Или тебе не понравится то, что услышишь?

- Мне не нравятся многие вещи, - меланхолично отозвался искупитель. – Например, твои волосы. Не люблю рыжих. Но я их терплю. Однако если ты одержима…

- Что будет?

- Мы сразимся, - просто и без всякой рисовки ответил Насильник. - Ибо ведьмам и колдуньям вольно ходить по земле, их участь отмерит Пантократор за краем жизни. Но проводнику сил нечистого жить непозволительно.

- Ну, дела, - пробормотала Елена, косясь на протазан искупителя. Насильник по-прежнему лишь слегка придерживал полированное древко самыми кончиками пальцев, но фехтовальщица не сомневалась – начнись поединок, лучше бежать сразу, не принимая бой.

- Ладно, - решилась она. – Но в обмен.

- Чего ты хочешь? – теперь удивился искупитель.

- Твою историю.

- Что? – голос Насильника вдруг стал каким-то сухим, ломким, будто лист в гербарии или многократно перезаписанная кассета.

- Ты хочешь полной откровенности от меня, - рассудила вслух женщина. – Это я понимаю. Но храмовое воспоминание… неприятно. Очень. Я тебе его расскажу. Честно, клянусь милостью Пантократора в Его атрибутах, ничего не утаивая, - Елена подняла вверх палец, надеясь, что выглядит это внушительно. – И под честное слово никогда никому не передавать. Но хочу того же взамен. Равным за равное. Доверие на доверие. Неприятную тайну за такую же тайну.

Насильник задумался, глубоко и, похоже, искренне. Это радовало, если бы он точно верил, что Хель одержима, то, скорее всего, не думал бы о торговле совсем. Елена решила - искупитель будет торговаться, надеялась, что в итоге боевой старик откажется от намерений, однако Насильник внезапно сказал:

- Справедливо. Да. Но ты первая.

- Ну-у-у…

- Ты первая, - настойчиво повторил искупитель.

Чтоб тебя, грустно подумала Елена. Все так хорошо начиналось…

В Храм Шестидесяти Шести Атрибутов, место коронации императоров Ойкумены женщина отправилась на третий день пребывания в столице. Когда стало ясно, что здесь путники устроились всерьез, надолго и с неплохим комфортом. Елена решила подтянуть религиозные вопросы, ознакомиться с богослужениями, купить, в конце концов, правильное кольцо, чтобы уже по-настоящему выдавать себя за верующую. В здание культа женщина отправилась одна, так вышло, что спутники расползлись, решая свои насущные дела, кроме того Елена опасалась сделать что-нибудь не то под внимательным взглядом сопровождающего. Насильник к тому времени устроился при Храме садовником за еду и ночлег, оказывается, хитрый убийца за ней следил…

Снаружи храм внушал, однако не очень сильно, скорее как памятник необычной архитектуры с многовековой историей. Тот же Мон-Сен-Мишель, куда девочка однажды попала сущим чудом (удачное бронирование поздней осенью во время спада туристических набегов) произвел намного большее впечатление. Однако еще на подходе к воротам Елена услышала что-то непонятное. Странный звук, едва заметный, исчезающе тихий, но, тем не менее, ощутимый. Как будто невидимый музыкант вел бесконечным смычком по струне гигантской скрипки. Звук нервировал, тревожил, однако странным образом не казался неприятным, скорее он был… чужим. Не в смысле «чуждый», то есть враждебный, а «инаковый». Прислушиваясь к бесконечной ноте, Елена вновь ощутила со всей остротой, что вокруг – не Земля. И хоть этот мир в целом очень похож на земной Ренессанс, он чужой, неизведанный, живет по собственным правилам.

Наконец, почтительно склонив голову, Елена вошла, стараясь затеряться среди паломников, чей поток никогда не заканчивался. А затем поняла, отчего даже такая приземленная личность как Грималь отзывался о храме исключительно с заглавной буквы. Это был не Храм, а настоящий ХРАМ, подлинное чудо света, реликт ушедших времен, который никому и никогда не удастся повторить.

Елена не разбиралась в архитектуре, поэтому не могла профессионально оценить внутреннее убранство, все эти колонны, залы, выгороженные помещения, очень похожие на молельни; лестницы, ведущие в подвалы или крипты. Витражи, цветные стекла, многоцветная роспись высоченных потолков. Все было относительно привычным и напоминало типичный западноевропейский храм с фотографии или видеоролика. И все было ничем по сравнению с полом Храма.

Это нельзя описать с ходу в нескольких словах, потому что сравнивать не с чем. Казалось, в давние времена некий искусник взял – и наполнил новостройку расплавленной ртутью, как заливают воском выдолбленную дощечку церы. И так же как застывает воск, образуя гладкую, чистую поверхность для записей, застыл и жидкий металл, покрыв гигантское пространство в тысячи квадратных метров без единого изъяна и пропуска. Весь пол огромного сооружения представлял собой одно сплошное зеркало, выполненное как цельный монолит, без стыков. Это зеркало отражало не столько формы, сколь цвета, и казалось, что идущий парит в райских кущах, окруженный чудесами праведной жизни. Несмотря на века посещений, ни единая царапина не исказила ртутную поверхность, и каждый шаг, каждый звук в Храме отражался от удивительного пола, живя собственной жизнью. Тысячи шагов, шепот пораженных верующих, тихие голоса молящихся, песнопения служителей церкви… Все это сливалось в единую мелодию, подлинный гимн Пантократору, Отцу и Создателю всего сущего на земле, под ней и в небесах. Ежесекундно изменчивую и неизменно прекрасную.

Елена поймала себя на том, что готова преклонить колени, вспоминая редкие слова молитв, случайно задержавшиеся в памяти. Многие вокруг нее так и поступали. Женщина сделала несколько неверных шагов, прислонилась к стене, точнее ограде чуть выше плеча, за которой начиналась лестница вниз, куда-то в храмовое подземелье. У Елены кружилась голова, совместный удар цветовых чудес и акустики напрочь отшиб здравый смысл. Перегруженное впечатлениями сознание балансировало на грани обморока или транса. Хуже всего – и прекраснее всего – была музыка, рождаемая из каждого движения, она пронизывала тело и душу, выжимала слезы восторга и горечи от осознания, что все это – лишь частица царства Божьего на земле, а за воротами Храма терпеливо ждет обычный мир, где правит людское несовершенство и сильны происки Темного Ювелира.

Елена сползла по стенке, не сдерживая слез, переживая эмоциональный взрыв, где смешалось все, от благоговения до горя и тоски по земной жизни. А затем…

- Ты выбежала из Храма так, будто все воинство дьявола преследовало тебя.

- Мне было видение, - кратко ответила Елена, чуть подгоняя лошадь.

Солнце уже грозило вот-вот зацепиться за верхушки деревьев, вечерний холодок спешил напомнить о себе, разогнав летний жар.

- Какое? – бесстрастно уточнил Насильник. Казалось, он совсем не удивился откровению женщины, а с другой стороны, чему бы удивляться? Как глубоко религиозный человек Искупитель твердо знал, что мистические проявления и чудеса представляют собой неотъемлемую часть вселенной.

- Я видела… мир, - медленно проговорила Елена, стараясь подобрать нужные слова. - Но не глазами. Это было скорее как знание, воспоминание. Картинка, но в уме, а не перед тобой. Такая же неверная, зыбкая. Понимаешь?

- Да, - кивнул Насильник. - Продолжай.

- Я видела будущее. Мне кажется, это был Мильвесс. Наверное. Это выглядело как будущее, то, чего еще нет, то, что возникнет спустя века после нас. Очень, очень далеко от сего дня. Но это был странный мир… двойственный.

- Двойной?

- Нет, двойственный. То есть один, в двух видах.

Елена задумалась, соображая, как передать ощущение одного состояния, которое с огромной скоростью переключалось меж двумя полюсами. Частый спецэффект в играх и кино, развернутый на вселенную целиком. Как обычно в таких случаях – не хватило слов, поэтому она ограничилась кратким:

- Два города как будто существовали одновременно. Один Мильвесс, но в двух равных образах.

- Интересно, - без явных эмоций отозвался Насильник.

- И они были разные, - повторила женщина, мучительно кривясь, преодолевая неприятное воспоминание. - Один город летящий, воздушный.

Она покрутила в воздухе пальцами, бессильно пытаясь передать словами то, что не увидела, а провидела. Как описать небоскреб человеку, для которого пять этажей – невероятно много? Тем более, что на небоскребы те впечатляющие конструкции походили исключительно высотой.

- Он как будто стремился к солнцу, бело-синий, с летающими кораблями. Сила неба воплощалась в нем и питала его. Другой же был приземист, как силач, он уходил в море десятками языков… Ну, то есть не языков, конечно, это были причалы, трубы, железные дороги для самобеглых телег. Много дымов от высоченных труб… мануфактур. И корабли, огромные корабли, способные ходить и по волнам, и под ними.

- Сила моря? – внезапно спросил Насильник, и Елена поразилась, как точно и умно искупитель схватил мысль.

- Да! Это был город океана. Все дороги и силы моря сходились к нему, питая жизнью. Но самое главное…

Она снова задумалась. Елена так погрузилась в свои мысли, что вообще перестала следить за собой и корчила ужасные рожи, действительно походя на одержимую. Насильник молча слушал и ждал.

- И там была площадь. В обоих городах. Одна и та же, почти одинаковая. И памятник на площади, огромный! Скульптурная группа. Мужчины, женщины. Такое, знаешь, все торжественное, монументальное.

- Героическое?

- Да-да. Образы мудрые, величественные. Два города, два памятника. И разные люди. Как герои или основатели… или основатели-герои. Видно, что замысел был один в обоих видах. Хотели отобразить правителя и его сподвижников. Но у каждого города были свои герои. Образы размытые… Они все время изменялись. Я никого не узнавала. Почти никого. Помню, в одной группе был сердитый старик с крючковатым носом, высокий, в какой-то хламиде. Лицо породистое, но какое-то злобное, свирепое. А в другой…

Елена посмотрела на искупителя со странным выражением, чуть ли не виновато.

- В другой был ты.

Насильник даже в седле покачнулся и чуть не выронил оружие.

- Что? – спросил он недоверчиво. – Ты путаешь, должно быть!

- Может, и путаю, - не стала спорить женщина. – Но он был невысок, как ты, похож лицом и опирался на копье.

Она замолкла, и какое-то время всадники просто молча ехали бок о бок. Елене больше нечего было сказать, а Насильник хмурился, беззвучно шевеля губами, словно молился.

- Странная история, - сказал он в итоге. – Очень странная.

- Ну как, похоже на одержимость?

- Нет, - согласился искупитель. – Это удивительно и странно. Безумно. Однако на происки дьявольских сил не похоже. Что ж…

Он еще немного подумал и сказал загадочно:

- Поглядим. Может быть… может быть. Но ты чего-то не договариваешь.

Насильник опять внимательно посмотрел на собеседницу темными, острыми глазами.

- Да, - не стала отрицать женщина. – Но это уже мое, личное.

С полминуты Насильник не отводил взгляда, а Елена стоически его выдерживала, стиснув зубы и повторяя про себя: «это не твое, это только для меня!». Затем искупитель резко выдохнул и отвернулся, судя по всему, тест на одержимость Елена прошла.

- Твоя очередь, - осмелев, потребовала женщина.

- Что?

- Твоя история. Был уговор, - напомнила она.

- Позже.

- Это нечестно, - нахмурилась Елена.

- Честно, - отрубил копейщик. – Просто моя история намного хуже твоей. И вспоминать ее мне гораздо тяжелее. Она требует соответствующего места и времени. Имей терпение.

- Как ты? – саркастически вопросила Елена.

- Как я, - без тени улыбки согласился Насильник, и женщина поняла, что ироническая стрела миновала цель.

- Тогда надо искать ночлег, - предложила лекарка, глядя на солнце, которое уже наполовину скрылось за горизонтом, и выкатывающуюся луну. Ночь обещала выдаться удивительно светлой.

- Впереди дымок, - сообщил дальнозоркий старик. – Скоро доберемся.

- Светло. Может, дальше пока отправимся?

- Не торопись. Устают и всадник, и животное. Дольше проедем сейчас, меньше будет завтра.

- Тогда вперед, к постою, - Елена осторожно хлопнула животное по крупу, и конь затрусил бодрее.

Всадники двигались в молчании, и Елена старательно гнала из памяти образ третьей версии, о которой не сказала ничего. Хотя именно этот образ будущего Мильвесса казался наиболее живым, явственным. И потому женщина от всей души надеялась, что ее посетил морок, фантазийное видение. Или что повторится история с ее прежними видениями – не сбудется или сбудется по-иному. Слишком уж страшным, запредельно ужасным было то, что намертво запечатлелось в памяти. Третья версия будущего Мильвесса, в которой не было ни морского, ни воздушного города. Вообще никаких городов.

Приближалась ночь, первая из девяти оставшихся до королевского приема.

_________________________

Барабан «ханг»:

https://www.youtube.com/watch?v=0RsqYwwj8Z0

Что касается платьев без швов – «тысячи их!», но в данном случае Елена показывает что-то в этом роде:

https://www.youtube.com/watch?v=DlDGBqlxGUI

Физиогномии:

Образ графини Карнавон изначально вдохновлялся мамой Леной и перешел из стимпанка по "Никакой Магии" Уланова (кстати, пора уже взяться, а то Миша Рагимов давно уж свою часть написал)

https://www.youtube.com/watch?v=aYSdnLgl-FQ

Но затем я нашел даже более соответствующее фото:

И то, и другое, как я понимаю, вдохновлено принцессой Эболи

https://ru.wikipedia.org/wiki/Принцесса_Эболи

Про нее сняты фильм и мини-сериал, но тамошние отображения мне не понравились.

Кстати, коль уж пошел разговор, на будущее - заклятые враги графини, супружеская чета Эйме-Дорбо:

Глава 19

Часть III

Кто-то должен умереть

Глава 19

Мэтр Ульпиан, глоссатор из Пайт-Сокхайлхейя, магистр простых и сложных судебных задач, асессор надворного суда Его Высочества, откинулся на спинку деревянного кресла и вытянул над столом руки, сжимая и разжимая кулаки. Пальцы устали от многочасового писания. Адвокат с грустью вспомнил рыжего писца, который так дивно и быстро владел пером, будто родился с ним в младенческих ладошках. Без высокой женщины, что прозвалась явно выдуманным именем, было нелегко. Удивительное дело, но Ульпиан, сменивший много помощников, привык именно к ней. В том числе и к чувству надежности, какой-то защищенности, кою даровало присутствие молчаливой и крепкой девицы. А это, в свою очередь, вело к следующей мысли, еще менее приятной.

Ульпиану было страшно.

Им не овладела паника, типичная для рядовых, низких людей, далеких от умственной дисциплины. Страх юриста был рассудочен, проистекал из глубокого понимания ситуации. Он не парализовал руки и разум, а наоборот, хладнокровно подстегивал их в поисках выхода. Беда заключалась в том, что Ульпиан выхода не видел, как ни старался.

Он сложил руки на груди, сгорбился над столом, будто замерзающий в попытках сохранить жалкие крохи тепла. За спиной источал жар камин, полный раскаленных докрасна углей, но в кабинете все равно царила какая-то непонятная сырая промозглость. В закрытые ставни скребся, подвывая, не по-летнему скверный, холодный ветер, и на душе было сумрачно. Свечи прогорели больше чем на три четверти, одна погасла. Близился «час мертвых», неучтенный, тот, что лежал между закатной и полуночной стражами. Время, когда Эрдег, отец темной стороны мироздания, позволяет своим детям бродить по земле невозбранно, уравновешивая деяния светлых чад Иштэна. Время, когда следует затворить понадежнее окна и двери, не доверяя запоздавшим путникам.

Ульпиан взял двуликий символ Двоих, сжал покрепче, надеясь, что Создатели откликнутся, дадут какой-то знак, может быть даже пошлют знамение. Но Двое-в-Едином не отвечали на мольбу, и адвокат с горечью вынужден был признаться, что их молчание справедливо. Холодок у сердца обернулся вполне ощутимым, болезненным уколом. Глоссатор тяжело вздохнул, сгорбился еще сильнее, пережидая новый приступ. За минувшие полгода они повторялись все чаще и чаще.

Тихо, не стучась, вошла жена. Молча поставила у левого локтя мужа кувшинчик с целебным отваром, а также ватрушку на деревянном блюдце. Села рядом, прямо на ковер, забрала себе руку адвоката и прижалась к ней щекой. Ульпиан так же молча улыбнулся и с нежностью погладил супругу по седой голове. Милая, милая жена… Он полюбил ее давным-давно и безнадежно, потому что заведено самой судьбой – каждому человеку свое место и каждый на своем месте. Дворянка и мещанин – как масло и вода, могут соприкасаться, однако им не слиться воедино. И, тем не менее, дочь благородной фамилии решила, что теперь ее судьба - нищий, безвестный мальчишка-стряпчий на десять лет младше. Она потеряла все, была проклята семьей, изгнана с позором в платье служанки и с кольцом из позолоченной меди. Ни титул, ни землю не принесла она своему избраннику. Однако позор не пристал к ней, как избегает хворь чистого и здорового тела. А Ульпиан каждый час каждого дня их жизни вместе доказывал милой спутнице, что ее выбор был единственно верным.

Забавно… а ведь есть нечто схожее между двумя женщинами – пожилой и молодой, седой и рыжей. Они полная противоположность друг другу внешне, но имеется что-то внутри, некий невыразимый стержень… Немногословная, несуетливая решимость. Сдержанность в словах и делах, за которой скрывается цепкий ум. Только у юной он пока не развит, не изощрен упражнениями и противоборством чужой силе. Забавно, что жене так нравится молодая помощница.

- Плохи дела? – негромко спросила женщина.

- Не хороши, - ответил после некоторого молчания юрист.

- Насколько?

- Очень, - признался он.

- Это опасно?

- Да, - сначала муж хотел скрыться за общими словами, но, перехватив укоризненный взгляд жены, вынужденно произнес. – Очень. Я думал, со мной благословение Двоих…

Супруга покачала головой. Единственное, что она не отдала мужу, это была вера в Пантократора, и упоминание языческих ложных богов неизменно огорчало женщину. Ведь после смерти она уйдет в небеса, но любимый отправится в ад, хоть и пребудет там без лишних мучений. Ульпиан сделал вид, что не заметил укоризненный жест.

- Я слишком заигрался в мудреца, который стоит над князьями, - вздохнул он. – Ввязался в опасные дела.

- Я предупреждала, - тихо и просто сказала она, не в укоризну, а лишь напоминая.

- Да, ты предупреждала, - эхом отозвался он. – Но я не слушал. Теперь церковники злы на меня, негоцианты злы на меня, даже королевская семья уже не покровительствует мне.

- Есть и еще одна сила, - напомнила жена.

- Да… Но если отдаться ей, это все равно, что продать душу темным силам.

Двоебожие не предполагало продажу души, потому что Эрдег - отец Тьмы - не считался чистым злом, но юрист использовал оборот, понятный жене.

- Но город сумеет защитить тебя, - настойчиво заметила женщина.

- То есть графы сумеют, это их руки в задницах деканов и цеховых старейшин, как у тряпичных кукол, - грустно уточнил юрист. – Если захотят. Ты же знаешь, оказанная услуга стремительно теряет в цене. Особенно если править, опираясь уже на чистую силу, не стараясь прикрыть грамотой хотя бы срам. После того как они закрыли ярмарки, правил больше не осталось. Закон покинул наше королевство, видимо, надолго. А если нет правил, нет и нужды во мне.

- Но попробовать можно. Тебе нужна защита, - помолчав немного, жена добавила. – Нам нужна защита. Выступи открыто за их новое хотение. Обоснуй правильными ссылками. Подкрепи словом и авторитетом. Им будет приятно и недорого взять тебя под свое покровительство.

- Да, можно, - согласился юрист. – Но какой из меня правовед после этого?

- Живой.

- Да, это серьезный аргумент, - горько согласился Ульпиан. – Он в состоянии перевесить остальные. Но есть иная возможность.

- Какая?

Ульпиан задумался, не пытаясь скрыть что-нибудь от самого близкого человека, но стараясь как можно точнее сформулировать суть. Жена терпеливо ждала.

- До меня дошел слух… Очень тайный, очень глухой. В городе эмиссар Императора.

- Оттовио?! – не поверила женщина, но спустя мгновение успокоилась. Если муж говорит, значит, он уверен в словах.

- Да. Личный представитель, который не афиширует свое присутствие и решает некие очень важные вопросы. Те, коих я не знаю и не хочу знать.

- Судачат, что Дан-Шин принял на службу заезжего рыцаря и его младшего спутника, кажется, его звали Алонсо, - припомнила жена. – Оба тут же покинули город и отправились неведомо куда.

- Этого я не знал, - почесал бакенбарды юрист. – Но, если все это соединить, полагаю, не Дан-Шин принял на службу «Верного слову», не он.

- Да, скорее всего. Ты хочешь обратиться напрямую к Императору?

- Не к нему. К Ужасной Четверке. Она правит в Мильвессе, ее руками Оттовио удерживается на троне. Если правильно зайти в их дом, правильно донести им сведения о творящейся в тетрархии неправде... кто знает.

- Да, это может помочь, - согласилась жена. – Ты будешь встречаться с посланником?

- Постараюсь.

- Если получится, нам придется бежать, - не спросила, но констатировала женщина. – Оставляя все, чтобы не возбудить подозрений раньше времени.

- Да, - со вздохом подтвердил юрист. – Если я начну продавать имущество или забирать средства из «денежного дома», об этом донесут.

- Пробуй, - решительно сказала седая и умная женщина.

- У нас мало наличных, - покачал головой адвокат. – Не уверен, что из посланника удастся вытрясти какие-то гарантии, тем более золото.

- Дорогой, - в устах жены это слово прозвучало с металлическим лязгом сабатона. – Я начала жизнь с бедняком. Если понадобится, готова и закончить ее так же. Лучше живой муж, чем длинная запись в книге счетовода.

Ульпиан склонился и обнял ее, прошептал на ухо:

- Спасибо.

И все у них было бы хорошо в этот поздний вечер, готовый превратиться в кромешную ночь, но… В дверь постучал слуга, и уже одно это показывало, что дело срочное, ведь глоссатор терпеть не мог позднего беспокойства. Выслушав, Ульпиан бросил лишь:

- Зови.

- Оставлю вас наедине, - улыбнулась жена. – Кажется, это разговор сугубо для двоих.

* * *

Дом деревенского «кулака» был велик – по сельским меркам - и умеренно чист. Планировка оказалась непривычна – собственно «дом» представлял собой цельное помещение из нормального дерева без деления на этажи, как большой склад. Надо полагать, здесь протекала основная жизнь семьи, а также все занятия, не связанные с полевыми работами, от готовки до мелкого промысла. Хотя в Ойкумене давно имелись и очаги, и печи, и даже более-менее привычного вида камины, здесь процесс был обустроен на старинный манер – посреди дома располагался выложенный кирпичом квадрат со стойками для вертелов и подвешивания котла. Дым от костра рассеивался как-нибудь, сам собой, поскольку никакой трубы Елена не заметила, однако двускатная крыша была удивительно чистой, с минимум сажи. Наверное, тут предусматривался какой-то хитрый механизм вытяжки.

В свою очередь большой и солидный дом-амбар был облеплен сараюшками и пристройками, сделанными попроще, из прессованной глины, навоза и мусора на деревянном каркасе. Получилась бюджетная пародия рыцарского замка – цитадель, а вокруг нее все, что понастроили за десятилетия эксплуатации, от хлева до сортира.

Что еще удивило Елену, это пустота, скудость обстановки. С одной стороны все казалось добротным, надежным, солидным - если поварешка, то двуручная и таких габаритов, что можно колотить рыцарей вместо булавы; скамейка удержит даже пулю, а котел устоит перед ядерным взрывом, как холодильник в «Индиане Джонсе». Но при этом всего было мало, в доме царил абсолютный минимализм, граничащий с откровенной бедностью.

Жило здесь не меньше полутора десятков людей, во всяком случае, примерно столько заметила Елена. Скорее всего, их было побольше, однако не все попадались на глаза. Нужного Елене человека здесь не оказалось, что, впрочем, неудивительно. Детей в дом на важный разговор не пустили, потому окошки, с которых для вентиляции сняли бычьи пузыри (снова экономия, в таких домах использовали уже вещи поприличнее), темнели от любопытных и чумазых рожиц. Вообще, судя по звукам, к дому стягивалась вся деревня, что была не в поле, главным образом старухи. Перешептывания и скрипучие голоса очень пожилых людей, выяснявших – в чем дело - сливались в неприятное зудение.

Патриарх семейства, которого Елена обозвала про себя «кулаком», сидел, единственный из всех, включая гостей. Прямо за его спиной укрылась старушонка премерзкого вида, кажется та самая, что била тряпкой брошенную рыцарем девчонку. Очевидно, мать домовладельца и второй человек в семье. Прочие тихонько и робко разместились вдоль стен, судя по всему, они лишь создавали массовку, и права голоса не имели. Елене было здесь неуютно, сельская жизнь ее не прельщала, пейзане ощутимо напрягали, на взгляд сугубо городского жителя они казались какими-то другими людьми, а может быть даже не очень людьми. Эта инаковость проявлялась во всем, начиная с одежды и заканчивая выражениями лиц. У Елены возникло неприятное ощущение, что она смотрит на муравьиное сборище, которое тщательно оценивает ее, ощупывает взглядами, как усиками, с единственным вопросом – какую выгоду получить? А удастся ли потом разделать этого жука и утащить в подвалы, сохраняя для зимы?

Насильник же наоборот, казался спокойным до расслабленности. Он привычно опирался на копье вместо посоха, безмятежно разглядывая дом. Босые ноги старого воина тонули в соломе, щедро покрывавшей глинобитный (не деревянный!) пол.

- Чего изволите? – не слишком приветливо спросил патриарх. Выговор у него был гнусавый и протяжный, очень похожий на гопническую речь, в переводе на русский это звучало бы примерно как «чеооооу изваалитеээ».

Елена почесала ухо, раздумывая. По пути она прикидывала разные виды «оферты», включая длинные, купеческие подкаты. Но, глядя на людей-муравьев, жутковато прямолинейных в поисках выгоды, женщина решила, что изящное словоплетение здесь не оценят, да и чаев для неспешной беседы вряд ли дождешься.

- Моя госпожа хочет нанять служанку. Не городскую, они все ленивые и глупые. Деревенскую, чтобы трудолюбивая и место свое знала. Я видела у вас такую. Хочу ее.

- У-у-у… Это кого же? – подозрительно сощурился кулак толстопузый.

Елена в двух фразах уточнила «заказ». Злобная старушонка что-то зашептала на ухо сыну, вдоль стен прокатился шепоток. Патриарх молча выслушал и уставился на городскую визитершу, задумчиво расчесывая густую бороду, едва ли не самый ухоженный предмет в доме – пушистую, с редкими косичками, вроде бы даже умащенную маслом. Елену чуть передернуло от взгляда мужика, где сменяли друг друга удивление, недоумение, а затем неприкрытая алчность в предельном выражении. Сразу было видно – здесь совершенно не против самой сделки, но вопрос цены встанет остро.

Интересно, Шарлею так же пришлось торговаться за будущую жену?..

- Ну-у-у… Эта-а-а… - кулак, похоже, намеренно тянул паузу, с хитрецой уставившись на Елену. Женщина выдерживала каменное лицо, старательно делая вид, что «не по своему хотению, а токмо волею пославшей…» и как-то там дальше у классиков. Все эти «ы-ы-ы» и «гу-у-у» изрядно бесили.

- А-а-а! – мужик просветлел и хлопнул в ладоши. – Порченая, что ли?

- Наверное, - вежливо согласилась Елена. – В лицо узнаю.

- Хы-ы-ы… Ну не! Кому ж порченая девка нужна?

Спокойнее, сдержаннее, повторила сама себе Елена. Этот мямлящий придурок-губошеп выбился «в люди» на селе, где дураки не выживают и не преуспевают. И он кто угодно, только не придурок, а умная и хитрая сволочь. Спина прикрыта Насильником, значит, следует сосредоточиться на торге, который по факту начался.

- Порченая, то есть горя хлебнула, к распутству больше не склонна, будет послушной и тихой, - строго и в то же время с ленивым безразличием сказала женщина.

Старуха снова зашептала что-то на ухо сыну. У Елены появились сомнения в том, что она правильно оценила командные роли в семье. Вспомнился «Джанго» и хитрый негр, менявший, как маски, образы то преданного слуги, то закулисного хозяина дома.

Мужик снова погладил бороду и что-то буркнул на совсем уж диком жаргоне. Кто-то шумно ломанулся в двери, застучали деревянные ботинки по деревянной же лестнице. Судя по непрекращающемуся зудению, похожему на гул комариной тучи над болотами - каждое слово, оброненное в доме, тут же выносилось на улицу, где оценивалось и взвешивалось на самых пристрастных весах. Спустя пару минут или чуть больше снова заскрипело, застучало. Парнишка лет пятнадцати, явная копия патриарха-кулака с тощими усиками явился, влача, как на буксире, нужную Елене персону.

Чего-то в этом роде лекарка и ждала, однако видеть состояние девочки все равно было тяжко.

Вообще девушка изначально была симпатичной, интересной. Густые темные волосы – не черные, а скорее очень-очень темно-русые с глянцевым отливом. Тонкие – будто пером и тушью выведенные - черты лица; широко (но не чрезмерно) посаженные глаза и очень тонко, скульптурно очерченные губы. Прямой аристократический нос, который смотрелся вызывающе на фоне поголовной курносости остальных членов семьи. Елена рискнула бы предположить, что в доме когда-то оставил генетический отпечаток заезжий дворянин с хорошей наследственностью. В целом девушка напоминала дореволюционные фотографии – чуть-чуть сказочный, загадочный образ невинной, ускользающей красоты. Красоты, ныне старательно изуродованной.

Волосы были острижены, грубо и без всякого старания, как на овце, явно ради демонстративного позора, а не гигиены. Красивое лицо будто забрызгали фиолетовыми чернилами, настолько, что «покупательница» не сразу поняла – это наслаивающиеся, регулярно обновляемые синяки. Нос искривлен – не так радикально как у борцов, но явный след перелома. То же самое с ушами, изящные розоватые ушки теперь напоминали оладьи с разбитыми хрящами. Артритные пальцы девочки беспрерывно подрагивали в треморе. Но страшнее всего был взгляд. Из-под выщипанных бровей на мир затравленно глядело существо, запуганное до потери человеческого облика. Про одежду и говорить не стоит, рванье, к тому же испачканное навозом и грязью. Еще у девушки был совершенно плоский живот и болезненно переваливающаяся походка. То есть или она не понесла от покойного барона, или…

За спиной глубоко и мощно, словно кузнечный мех, вдохнул воздух искупитель. Елена сглотнула, представив, сколько времени она пробыла в столице, пока здесь ежедневно творилось… что-то запредельное в обыденной мерзости. Хотелось то ли плюнуть, то ли сразу вытошнить неожиданный привкус желчи во рту.

- Да, она, - сумрачно произнесла Елена, глядя на девочку с предельно возможным презрением и высокомерием, стараясь ни словом, ни жестом выдать личный интерес.

- Человеков покупать изволите, значит, - приторно-сладким голосом осведомился патриарх.

- Торговля человеками запрещена, - строго поправила женщина. – Я нанимаю. По старому обычаю, деньги за работника идут в семью.

Никаких обычаев по данному вопросу, насколько знала Елена, не существовало, оплата «в род» организованно практиковалась лишь у горцев-наемников. Однако женщина решила, что красивый оборот, рассчитанный на жадность, тут, по меньшей мере, не повредит.

- Хорош товар то, - еще слаще протянул мужик.

- Не хорош, - покачала головой Елена. – Госпожа хотела куколку, послушную и красивенькую. А это забитое чучело.

Обсуждаемое, как на рабском рынке, «чучело», молча смотрело в пол, крючась и сутулясь, будто настоящая горбунья. Взгляд по-прежнему выражал тупое отчаяние и горькую безысходность.

- Так не бери, - ухмыльнулся патриарх. – Коль нехорош то.

За его спиной отвратительно, как ведьма в сказке, улыбалась мать, сверкая единственным, очень длинным и белым зубом в черном провале рта. Шепоток вдоль стен усиливался.

Промашка, нехорошо выходит, подумала Елена. Перебор…

Можно и нужно было как-то исправить положение, попробовать переторговаться, но женщина чувствовала, как ее начинает захлестывать ярость. Снова, как в Мильвессе, когда все закончилось молотком и гвоздями. Не буду я с вами рядиться да спорить, решила она, холодно и рассудочно. Не буду. Мы пойдем иным путем, как завещал Ленин.

- Так и не возьму, - пожала плечами Елена. Развернулась и шагнула к двери, поймав вопросительный взгляд Насильника. Кинула ему по-барски:

- Ступай за мной, чего уставился?

Искупитель моргнул, как жаба перед стремительным броском языка в жертву, затем будто понял некий секрет и молча шагнул вслед «хозяйке».

А что делать дальше, подумала Елена. Если блеф не удастся? Останется лишь прийти ночью и пожечь тут все в угли. Но после такого - лишь бежать, не возвращаясь в Пайт. Слишком многие ее здесь видели, соотнести разбойницу со столицей и Ульпианом – вопрос времени.

Шаг, еще шаг, вот уже и дверь… В голове было пусто и холодно, как в чулане, выстуженном лютой зимой. Елена почувствовала, как багровый туман потихоньку затапливает сознание.

- Эй-эй! – почти крикнул в спину кулак. – Че сразу так то!

Несмотря на прилив яростного желания убивать и жечь, Елена расчетливо сделала еще два шага и лишь затем как будто расслышала.

- Да? – безразлично спросила она в пол-оборота.

- На девке то клин не сошелся! - бородатый мужик проявлял готовность к негоции. Теперь к нему присоединился парень, здоровенный и стриженый «под горшок», судя по физиономии – еще один сын, должно быть, старший.

- Другую найдем, хорошую, - пообещал кулак. – Ежели по старинному обычаю… В семью, денежку то…

- Другой не надобно, - Елена машинально стала подстраиваться под говор сельских. – Приказ был на эту. Если найму кого-то иного, плетей уже мне достанется. А из этой, - она махнула рукой. – Вы мешок для битья какой-то сделали.

Семейная троица как по команде сделала хмурые, задумчивые лица. Елена тоже нахмурилась, испытующе глянула не девочку, стараясь походить на одну из теток из квартала продажной любви. Чтобы взгляд казался таким же циничным и бездушным, как у торговца в мясном ряду.

- Вы ей ничего не поломали? – строго осведомилась она, стараясь аккуратно перехватить инициативу и навести на мысль, что торг все еще уместен, однако по сниженным ставкам. – Ходит как-то криво…

- Так ублюдка то выдав… - сын осекся под зобным взглядом старухи. – Скинула дура. Оттого и шкандыбает враскоряку.

Елене пришлось использовать все душевные силы, чтобы превратить гримасу ненависти в что-то хоть отдаленно похожее на купеческий оскал. Насильник за спиной пристукнул копейным древком о пол. Женщина была абсолютно уверена, что ей достаточно пары слов – и боевой дед не оставит здесь в живых никого. Беда в том, что задача голым насилием не решалась…

Она подошла к девочке ближе, обошла кругом, щурясь, презрительно цыкая зубом.

- Плох товар, - вынесла Елена суровый вердикт. – Но… - она сделала томительную для противной стороны паузу. – Если подлечить и подкормить, может, сгодится. Опять же, тихая, послушная будет. Почем?

И снова перешептывание, зловещее, как шорох насекомьего хитина в темной норе. Кулак встал и прошелся туда-сюда, будто в раздумьях, но приблизившись к Елене.

- Ну… ежели так подумать… в хороший дом… с занятиями там разными… Что ж, значит, решено, сотни коп хватит, - заявил он, будто все уже было оговорено и согласовано.

Сто коп, ни хрена себе, как точно угадал, удивилась женщина. Копеечка в копеечку весь гонорар Дан-Шина.

- Дружище, а не охренел ли ты? – совершенно искренне осведомилась Елена. – Баронским слугам в год платят хорошо если по двадцать серебряных, и то много! А ты хочешь в пять раз больше за битую скотинку!

- Так то жалованье господским, что на всем готовеньком, - осклабился продавец живого товара. – А это вольная птица.

Ах, ты ж, мудила, искренне подумала Елена. Кулацкая морда, надо полагать, была в курсе парадоксальной диспропорции в оплате труда. Дворянские прислужники, “слуги тела”, действительно получали намного меньше обычных, причем в разы. Считалось, это компенсируется полным пансионом, дарами в праздники, а также выдачей раз в год «подъемных» на одежду или сразу ткани для пошива.

Кулак старательно глядел куда-то в сторону, пряча взгляд, но пару раз хитрые глазки мазнули по рукам женщины. Елена сомкнула ладони, переплетя пальцы так, чтобы не вышло схватить за руку и хлопнуть ладонью о ладонь, скрепляя уговор. Это была давняя подсказка Марьядека, по словам браконьера, так часто обманывали неопытных покупателей – ударили по рукам, значит сделке место! А еще из кажущегося безобидным положения легко было ткнуть в кадык «скобкой» - это уже наука покойного Чертежника. Мужик явно заметил демарш, оценил и скривился, даже не пытаясь как-то скрыть разочарование. Елена тихонько обрадовалась – значит, вопрос действительно лишь в цене. Проблема в том, что селюк легко может из нахрапистой селюкской жадности заломить неподъемные условия.

Так и случилось.

- Сотня! Ни монеткой меньше! – важно провозгласил продавец, задирая нос. – И то продешевили! Может, и передумаем ищо!

Склочная семейка сразу на три голоса начала расписывать, какой чудо-работник эта выносливая девка.

- Да хрен там! – возмутилась покупательница. – Ее, по крайней мере, с месяц придется лечить и откармливать только чтобы стала на человека похожа, а в люди и того дольше не вывести! Я же лекарь, я цены знаю!

Начался торг, в ходе которого Елена почувствовала себя персонажем «Хижины дяди Тома». Быть работорговцем женщине категорически не понравилось, ее мутило, и это, как ни удивительно, помогло. Искреннюю гримасу брезгливого отвращения селюки дружно приняли на счет порченого, негодного товара, и четверть цены удалось скинуть довольно легко, но дальше процесс забуксовал. Семейство уперлось на том, что руки-ноги целы, с лица воду не пить, а чтопальцы трясутся - то стирке и прочей женской работе не помеха. Еще немного Елена сбросила, аргументируя, что шить девушка теперь не сможет, однако на семидесяти копах торг встал намертво.

- Хорошо. Семьдесят так семьдесят

Женщина подозревала, что можно было бы еще поднажать и довести до полусотни, но хотелось поскорее закончить гнусное мероприятие. Ее мутило в этом доме.

«Прощай, новый меч…»

Семейство кое-как сдерживалось от совсем уж довольных переглядываний, дескать, вот мы ентих городских обули то! Елена подавила тяжкий вздох, понимая - до финала пока далеко. Требовалось еще оформить сделку документально, чтобы не рисковать последующим шантажом, дескать, похитили любимую кровиночку!

- Подпишем грамоту, - решительно проговорила она.

- Чегось? - неожиданно в разговор вступила злобная бабулька. - Грамотов не знаем!

- Расписка в том, что семья отпускает девицу в город на заработок и получила деньги, семьдесят коп, - жестко потребовала Елена. - Бессрочно.

- А неграмотные мы, - завилял сын.

- Ничего, - «утешила» его покупательница. - Я все напишу. А отпечатки пальцев сойдут вместо подписей.

- Не-не-не, - замахала щуплыми лапками старушонка. - Ни в жисть!

Инициативу снова забрал в свои руки патриарх. Он пусть и косноязычно, однако с примитивной логичностью разъяснил, что таковую грамоту подписать или чернильными пальцами в нее тыкать - никак не можно. Ежели бессрочный отпуск, то стоить это должно куда дороже, а если семьдесят, то на год и ни днем дольше.

Елена добросовестно поразмыслила. С одной стороны, девчонка не имела личных повинностей и обязанностей как, скажем, крепостная. По букве закона она была свободным самостоятельным человеком, который мог отправиться куда угодно и заниматься чем угодно без всяких официальных разрешений. С другой… Обложиться гарантиями было бы полезно. Забитая до скотского состояния девушка не производила впечатление человека, способного постоять за себя и защитить личные права. Елена обдумала это, тяжко вздохнула и решила, что, как сказал бы Дед, пора выкатывать на прямую наводку.

- Шестьдесят, - вымолвила она. - Бессрочное дозволение, - и, сделав солидную паузу, прервала поднявшееся возмущение. - Я вылечу твою ногу.

- А чего сразу нога, - патриарх машинально дернул указанной конечностью, как бы задвигая ее подальше. - Ничего с ногой. Тебе то каких делов до моей ноги?

- Я лекарь, - задрала нос Елена, которой даже не пришлось специально отыгрывать глубокое презрение к селюкам. - Я вижу как ты ходишь, как хромаешь. Мясной нарост, сильно не болит, а ходить мешает.

Она помолчала и со значением добавила:

- Пока не болит.

На самом деле, разумеется, следить за деревенскими ногами женщина и не собиралась. Это Марьядек, выполняя просьбу лекарки, разузнал, что смог, о кулацкой фамилии. В числе прочего он искусно вытянул из чужих уст слух о больной ноге. Елена уже решила, что хирургия не ее призвание и надеялась урегулировать вопрос деньгами. Но с учетом сложившихся обстоятельств дело шло к тому, что придется еще раз вымазаться в крови.

- А у тебя небось и грамотка есть? - подозрительно уточнила мать, шамкая и буравя женщину не по-старушечьи умными и хитрыми глазками. - Лекарская то?

- Разумеется, - презрительно качнула головой Елена, расстегивая кожаный тубус. - Только вы же неграмотные вроде?

И торг продолжился с новой силой, но Елена уже поймала кураж и видела, что ситуация переломилась в пользу покупателя. Теперь следовало аккуратно дожать. Ну и, конечно, выполнить медицинскую часть сделки.

Хотя процедура затянулась почти до заката, оставаться в деревне «работорговцы» не захотели. Отчасти было противно, отчасти Елена просто боялась. Среди бела дня грабить двух вооруженных людей никто не станет, однако ночью - дело совсем иное. Потом все дружно будут разводить руками, повторяя одно и то же на разные лады: ага, были тут какие-то, уехали, куда не знаем.

Девочке на прощанье выдали старое и многократно штопаное платье, кусочек мыла с четверть ладони, тощий мешочек с личными вещами, которые больше походили на мусор, а также щедрое благословение. Насильник молча посадил забитое существо на коня и привычно зашлепал босыми ногами. Елена тоже расслабленно молчала, бездумно глядя на закат, лесок, дорогу, встречных людей, которые обычно сворачивали загодя, пропуская вооруженных путников.

Оформленная и подписанная бумага лежала в тубусе, вместе с лекарской грамотой. Елена попробовала представить себя Шарлеем, который только что купил слугу, фактически раба, безответного и полностью зависимого. Не получилось. Даже чувство удовлетворения от хорошего дела как-то смазалось на фоне общей усталости, физической и умственной. Потянуло на философские мысли относительно того, что сегодня от страшного удела избавлена одна женщина, но сколько их по всей Ойкумене?

Не нужно мне об этом думать, решила она. Я не могу изменить мир. Я могу изменить жизнь одного человека и делаю это. Немного добра все-таки лучше, чем никакого добра.

Елена покосилась на тоненькую фигурку в седле, которая не падала исключительно потому, что терпеливое животное ступало чуть быстрее пешехода. Наконец-то лекарка встретила того, кто ездил верхом еще хуже нее.

- Извини, - вспомнила она. – За «уставился».

- Понимаю, - кивнул Насильник. - Заберешь к себе или мне ее пока пристроить в Храме?

- Себе заберу. Дессоль давно спрашивала, где моя служанка.

Елена в некотором замешательстве почесала нос, пытаясь представить, какими обязанностями нагружают личную прислугу. О, так это что же, теперь в ее комнате все время будет кто-то посторонний? Даже ночью? А кормление и прочее обеспечение - девчонка «поступит на баланс» в баронском доме или это теперь личная обязанность хозяйки?

Ну почему добрые дела не могут совершаться просто так, без вороха утомительных послесловий?!

- Как тебя зовут? – озаботилась Елена.

- Порченая, - тихонько отозвалась девушка, не поднимая глаз. Это было первое слово, которое она произнесла за день.

- Чего?

- У деревенских женщин редко бывают урожденные имена, - подсказал Насильник. – Обычно их называют по отцам или старшим братьям. Еще по занятиям или… памятным событиям.

- И ее теперь зовут «Порченой», - растерянно уточнила Елена. Она помнила, что в земной истории встречалось нечто подобное, но вроде бы традиция относилась к древнему Риму. Странно было обнаружить осколок земной античности в феодальной Ойкумене.

- Да. Очевидно, - пожал плечами искупитель.

- Это не дело, - решительно сказала Елена. – У всякого человека должно быть имя. Как тебя назвать?

- У меня… есть, - прошептала девушка, склонив голову. Судя по дрожащему голосу, она искренне, до слез не понимала, чего хочет эта грозная тетка в мужской одежде и смертельно боялась чужаков.

- Ясно, - решила не давить Елена. – Тогда… Я назову тебя в честь моего деда. Он был Александр, а ты, соответственно, Александра. Понятно?

- Как прикажет чудесная госпожа, - обретшая имя Александра склонила голову еще ниже и ответила еще тише.

- Хорошо, - неожиданно одобрил Насильник. – Необычно, красиво. Только она его не выговорит. Да и не по традиции начинать женское имя с гласной.

Точно, вспомнила Елена, если уж ее два простых слога переиначили в «Хель», то «Александру» и подавно не осилят. Хм… А если зайти с другой стороны? Что означало «Александр» в земных языках? Кажется, победитель. Теперь немного переиначим.

- Витора?

- Сойдет, - кивнул искупитель. - Мне нравится. Интересно и не очень вызывающе.

- Отныне и присно я называю тебя Виторой! - торжественно провозгласила Елена. Женщина, получившая имя, сгорбилась еще больше, опасливо косясь на двух страшных людей.

- Привыкнет, - пообещал проницательный Насильник. - Молодость, кормежка, сон и отсутствие побоев творят чудеса, - он вздохнул. - Но, мыслится, душу здесь лечить придется намного, намного дольше.

- Наверное, - тоже вздохнула Елена, еще раз прикидывая, куда она, собственно, теперь денет Витору. Вариантов было несколько, от личной служанки (а почему бы и нет, в конце концов?) до пристройки в хорошие руки, например в забегаловку Марьядека и его разбитной гражданской супруги. Будет убирать, готовить, мясо там какое-нибудь резать… Деревенская, так что к обычным работам всяко приучена.

Думы о мясе напомнил, что неплохо бы поужинать. Немного жареной свинины или хотя бы печенки впрямь было бы к месту и ко времени. С кашей. Или овощами - салатик, например, из капусты с огурцом и вымоченным горошком. Кухня Ойкумены, и народная, и «богатая» очень скептически относилась к сырой флоре, таковая за редчайшими исключениями считалась едой бедноты, которая не может позволить себе дров. Поэтому варили, тушили, глазурировали в сладком сиропе все, вплоть до фруктов. А «салатом» именовалась сбродная мешанина любых раздельно приготовленных и мелко нарезанных ингредиентов, которые могли быть дополнены, скажем, паштетом. Овощные салаты Елены, скудно приправленные маслом и уксусом, понимания не встречали, так что готовить их приходилось самолично.

Елена снова припомнила операцию - быструю и легкую - после чего решила, что мяса ей все-таки не хочется. Забавно, как здесь называют опухоли – «дикое мясо». Просто и логично.

А затем женщина едва не свалилась с коня. Мысль, воспоминание и озарение - все слилось в одну ярчайшую вспышку, что подействовала как удар молнии. Ну, или, с поправкой на окружение, как удар булавой. Елена поняла, какую фантастическую глупость она совершила.

* * *

- Ясно, - Ульпиан откинулся на спинку, положил руки на подлокотники. – Но я пока не вижу беды. Больной жив, мясной нарост удален. Документ составлен. Сделка исполнена.

- Формально да, - мрачно сообщила Хель.

- Ну, так объясни или не трать мое время, - недовольно поморщился юрист. – Достаточно уже того, что я зачем-то бодрствую на ночь глядя.

- Он умрет, - с той же гробовой мрачностью вымолвила лекарка. – Потому что я ошиблась.

- Каким же образом? – нахмурился глоссатор. – Не ты ли сказала, что оставила его в добром здравии? Перевязанного и довольного?

- Да! Но он умрет. Через несколько месяцев. В страшных мучениях.

Елена говорила потерянным тоном, очень коротенько отрубая фразы. Юрист нахмурился еще больше и принял деловитый, профессиональный вид.

- Рассказывай, - лаконично приказал он.

Тут Елена в очередной раз столкнулась с языковой проблемой. Понадобилось много слов, чтобы объяснить суть понятий «абсцесс», «злокачественная опухоль», «метастазы» и так далее. Юрист часто переспрашивал и уточнял, наконец, помрачнел уже по-настоящему.

- Так, еще раз, - вымолвил он, когда Елена закончила путаный рассказ. – Ты увидела «дикое мясо» и лихо его удалила. Все было в порядке. Но затем ты вспомнила, что «хорошая» опухоль своими ростками-щупальцами расталкивает плоть больного. А «дурная» прорастает сквозь нее, будто пожирает. Верно?

Елена молча кивнула, вытирая красные, уставшиеглаза.

- И откуда ты все это знаешь? – неожиданно спросил Ульпиан.

- Книга. У моего… дедушки была старая книга про лечение опухолей. Я ее стащила потихоньку и пыталась читать, когда была маленькой. Думала, там большая мудрость взрослых. Книга оказалась очень скучной. А вот это я вычитала там на первой же странице. Открытой странице. И в память запало. И теперь вот всп-п-помнилось.

Женщина стала чуть-чуть заикаться.

- Ясно. И усеченное тобой у бедолаги относилось к «дурному». Так?

Снова последовал кивок. Собравшись с силами, Елена выдавила:

- Удаление злокач… злой опухоли как бы командует отросткам. Заставляет их разрастаться с утроенной силой. Я не смогла удалить все. Оставшееся рванет во все стороны, пожирая мышцы и органы. Прежде он мог бы жить годы, теперь умрет, думаю, еще до конца года.

Она дернула шеей, нервно сглотнула, будто комок в горле душил, не давая говорить.

- Я ошиблась! Я думала, мне теперь все по плечу, любые операции! Там, где ваши университетские пасуют, я справляюсь! А тут… здесь… я его убила…

Остаток фразы утонул в мучительном вздохе. Елену снова накрыло воспоминаниями. Эйфория после удачных экспериментов с Дессоль и сверхудачной операции на комитской ноге. Ощущение, что теперь она - чудесный доктор, сияющий в блеске совершенства, оставивший далеко за спиной жалкую, косную горе-медицину Ойкумены. Абсолютная уверенность, что так-то женщина оперировать не хочет и не стремится, но стоит по необходимости взять ланцет – и чудо исцеления неизбежно. Залихватский кураж, с которым она вырезала опухоль, будучи абсолютно уверенной, что и сейчас диагноз точен, рука тверда, знания непревзойденны. А затем шокирующий удар. Внезапное – прямо посреди дороги – осознание содеянного. И ужасающее понимание: нет, она не чудесный доктор, и ее залихватский кураж привел к гибели пациента.

Елена совершенно, ни капельки не жалела кулацкую морду, которая со сволочной семейкой наверняка свела бы девчонку в могилу. Но такое низвержение с высот тщеславия оказалось очень болезненно. Впрочем, удар по самолюбию женщина пережила бы, гораздо хуже было иное - когда здоровье патриарха начнет обваливаться, скорее всего, родичам хватит ума провести параллель. А дальше такую же умственную операцию с той же легкостью повторит суд. Хорошо, если горе-лекарь куда-нибудь денется из города к тому времени. А если нет? К тому же она показала цеховую грамоту, если имя запомнят, пользоваться документом дальше станет совсем уж опасно.

Не к месту и не к добру вспомнилась любимая шутка Деда: «У доброго доктора Айболита был злобный брат-близнец доктор Ойподох»

Ульпиан вздохнул, сделал пару глотков из кувшинчика. Целебный отвар успел остыть и неприятно горчил. Адвокат зажевал ватрушкой, встал, подтянув широкие рукава, прошелся вдоль стены с тремя узкими окнами.

- Что же, - сказал мэтр. – Дело непростое, должен заметить. С одной стороны, за вред, причиненный недобросовестным лечением, лекарь отвечает как за преступление, облеченное в умысел. А я все равно, что свидетель, очевидец добровольного признания, к тому же свидетель доверенный, чье слово имеет куда больший вес, нежели у простого человека.

Елена тяжело сглотнула, опять начала тереть глаза, уставившись сверху вниз на мэтра.

- С другой же стороны, - продолжил рассуждения адвокат, меряя шагами стену и потирая зябнущие ладони. – Момент преступления не случился. И неизвестно, воспоследует ли когда-либо. Страница неведомой старой книги, коя была прочитана в далеком детстве, не есть прочная основа для умозаключений. Таким образом, клаузула сего повествования следующая. Мы имеем признание в опасении наступления неблагоприятных последствий, кои не были предусмотрены и умышлены при совершении неких действий, направленных исключительно ради причинения блага.

Выговорив это на одном дыхании, Ульпиан сделал остановку, чтобы глотнуть еще целебного напитка. Елена потерла красный распухший нос, пытаясь разложить в голове и осознать монструозную конструкцию.

- И можно ли это считать признанием в обычном понимании? - со значением поднял вверх указательный палец мэтр. – Ведь нет ни последствий, ни умысла, ни разоблачения сторонним обвинителем.

- Опасная неосторожность? – робко предположила Елена и закрыла рот с такой резкостью, что едва не прикусила язык.

Ульпиан посмотрел на нее, а затем плечи юриста вдруг поникли, а взгляд – живой, полный огня профессионального интереса – поблек.

- Кого я обманываю, - пробормотал юрист. – Кого?.. И к чему все это?..

Он повернулся спиной к Елене и уставился в стену, будто мог видеть сквозь кирпичи, а также ночную тьму. Затем вымолвил, глухо, не оборачиваясь:

- Знаешь, давным-давно я начал изучать право, потому что видел в нем великого уравнителя. Богат ты или беден, знатен или убог, все равны перед Его Величеством Законом. Правосудие для каждого. Справедливость для всех, так я видел свое призвание. Пусть строгая, пусть зачастую суровая, но справедливость. К этому я стремился… и в общем получалось. Но в результате…

Он вздохнул, поежился, хотя мантия Ульпиана была подбита теплым мехом, а камин источал жар.

- Я могу быть и дальше прямым, словно копье. Тогда скажут, что я жил как юстициарий Старой Империи, презирающий гнев мирских владык, верный лишь Партидам. Потому что императоры и короли преходящи, но закон - вечен. Когда-нибудь скажут. Может быть… В этом случае безусловно я должен сообщить о твоем проступке и озаботиться рассмотрением дела, а также наказанием по справедливости.

Елена склонила голову, лихорадочно соображая, пытаясь разогнать пелену отчаяния. Не такого ждала она от работодателя и юриста! Если начнется расследование, ее грамота будет рассмотрена под лупой, всплывут несообразности жонглирования именами, Барон Лекюйе наверняка открестится… Все станет еще хуже нынешнего. Но с другой стороны, если рассудить, не глупостью ли это было – явиться к правоведу и рассказывать ему об отложенном убийстве пациента?

Да что за морок нашел на нее?!

И в очередной раз тихий голос прошептал на ухо: «убей». Это просто, с ее то навыками. В доме сейчас лишь три человека - глоссатор, его жена и ночной слуга. Кухарка живет отдельно и придет на рассвете. Сымитировать взлом и ограбление с убийством… Задача сложная, однако посильная, тем более, вся ночь впереди. Не оставить следов - плевая задача длятого, кто знает, что такое «криминалистика» и отпечатки пальцев.

Елена повернула в уме эту мысль, как зловещее и красивое насекомое, покрутила так и сяк, затем опомнилась, бросила в ужасе. Да что же это с ней… Почти задумалась над тем, как бы половчее зарезать трех вполне достойных людей, от которых видела только добро.

Елена сжала кулаки с такой силой, что коротко стриженые ногти впились в ладони мало не до крови. Боль отрезвила, позволила окончательно вымести гнусные побуждения словно веником.

- Но вот в чем беда… я не юстициарий Старой Империи, - пробормотал, почти прошептал юрист. – Я стар, я боюсь и ценю жизнь. Забавно… никакой ведь я теперь не правовед. Я просто…

Он умолк, будто не в силах выговорить скверное, роковое слово. И все же сказал:

- Я просто интриган. Интриган, который готов вымаливать позволение жить у тех, для кого Закон лишь смешные черточки на пергаменте… Се достойный итог долгой жизни. Что же до тебя…

Он повернулся к Елене, вроде бы решительно, энергично, распрямившись, как в суде, под пристальными взглядами недоброжелателей и противников. Но все же будто надломился некий глубинный стержень, в словах и жестах правоведа чувствовались сила и уверенность, но вымученные, как нездоровая, больная энергия, гальванизирующая труп. Внезапно юрист нахмурился, будто его посетила новая и неожиданная мысль, неприятная и требующая реакции.

- Хм… - пробормотал он. – А об этом я не подумал, - впрочем, думал мэтр недолго и решительно приговорил. – Уходи.

- Ч-что? – спросила недоуменная женщина.

- Считай, я тебя увольняю. Получишь денег как за месяц службы.

- Но прием… платье?

- Платье оплачу, как договаривались. На прием сопроводишь. Засим все. Больше ты у меня не служишь. Уходи.

Она ушла, путаясь в собственных ногах, молча и не оборачиваясь. Ульпиан проводил ее взглядом, подождал, когда внизу громко стукнет засов. Затем в пару долгих глотков опустошил кувшин и постоял, держась за сердце.

- Какой прецедент пропадает, - опечалился он в никуда и сел обратно в кресло, повернув его к разогретому камину. Но даже горячие угли не могли согреть Ульпиана в эту ночь.

_________________________

Фактически Елена воспроизвела типичную “раковую” операцию XIX века и типичное же последствие.

Для понимания того, что такое настоящее семейное насилие и неравенство можно почитать, например, «Повседневные практики насилия: супружеское насилие в русских семьях XVIII века» М.Г. Муравьевой, «Социальная история». 2013. Выпуск 1 (есть в сети).

«Бабьи стоны» Якова Лудмера, «Юридический вестник» 1884 год, № 11 (увы, в сети ходят лишь отдельные цитаты, целиком текст не выкладывался).

«Жизнь "Ивана". Очерки из быта крестьян одной из черноземных губерний» Ольги Семеновой-Тян-Шанской. Крайне познавательно в плане бытоописания дореволюционной деревни.

Еще в плане интересной литературы о женской доле можно почитать «На заре жизни» Елизаветы Водовозовой, мемуары о быте мелкопоместного дворянства и о Смольном институте благородных девиц XIX века.

Глава 20

Глава 20

За день до приема Елена проснулась от того, что ее кто-то тронул за руку. Сон выдался тревожный, сумрачный, на него еще легло внезапное действие, и женщина спросонок едва не заколола Витору. Как всякий приличный человек Елена держала нож поблизости даже во сне, хотя и не клала его под подушку. Девчонка жалобно вскрикнула, закрываясь, и выронила пакет, похожий на бандероль с сургучной печатью.

- Чтоб тебя, - чертыхнулась Елена, откладывая нож. – Не делай так больше!

Витора еще пару мгновений жалась в комок, ожидая, не станут ли ее бить, затем выпрямилась, насколько это было возможно. Добросовестно попыталась изобразить что-то вроде реверанса и прошептала:

- Как прикажет госпожа.

Она все время говорила так тихо, что приходилось напрягать слух, никакие просьбы и даже ругань тут не помогали. А еще Витора сутулилась как горбунья. Елена осмотрела ее и не обнаружила увечий, которые обусловили бы такой изъян, скорее всего и тут сказалась чистая психология. Мудрый Насильник посоветовал не давить, а подождать, чтобы девушка привыкла заново к нормальной речи, отсутствию побоев и в целом человеческому отношению. Елена решила, что, наверное, так и в самом деле будет лучше. Но постоянно видеть рядом несчастное и согбенное существо – женщина опасалась уже за собственную психику. Хотя, надо сказать, в качестве служанки Витора себя полностью оправдывала.

Дессоль, против ожиданий, категорически приветствовала появление у спутницы личного слуги, более того, удивилась – оказывается, баронесса считала, что он и так есть, просто временно отсутствует. В рассуждениях Дессоль имелся свой резон – институт слуг в Ойкумене был крайне развит и многообразен. Фактически каждый человек, избавленный от необходимости ежедневно бороться за существование, стремился обзавестись каким-нибудь лакеем, хотя бы мальчишкой на побегушках. Это было престижно, демонстрировало уровень благосостояния, однако имелось здесь и практическое зерно. Прежде лекарка не отдавала себе в том отчета, она либо жила на чьем-то пансионе, либо странствовала, вынужденно претерпевая. Сейчас же осознала, что уход за собой без горячего водоснабжения, газовых плит и прочих стиральных машин требует больших усилий. Бедный – грязен и страдает желудочно-кишечными хворями. Поэтому, чтобы держать себя в нормальном состоянии, требовалось или много свободного времени… или слуга. И от человека, который вхож в приличный дом, допущен к телу благородной дамы, более того, заботится о ее жизни - владение хотя бы одним лакеем ожидалось по умолчанию. Так что Елена не только не поразила общественность, а скорее наоборот, привела реальность в соответствие с нормой.

Елена зевнула, вставать не хотелось. Витора так же шепотом дала отчет в событиях утра: с госпожой баронессой все хорошо, был приступ тошноты, но короткий; гонец доставил посылку из дома юриста; завтрак готов.

- Покажи руки, - вспомнила Елена.

Служанка растерялась, снова уронила поднятый, было, сверток, сморщилась так, будто вот-вот заплачет от страха.

- Покажи пальцы, - сдерживая раздражение, мягче и тише попросила хозяйка. – Глянем, помогают ли припарки.

Конечно эффект от компрессов из вяленых ягод чернабы так быстро себя проявить не мог, но Елене показалось, что суставы кажутся чуть менее опухшими и красными. Значит, следует продолжить, а также пропить курс нескольких испытанных еще на Пустошах трав для общего укрепления организма.

- Больно? – спросила лекарка, сгибая и разгибая мизинцы на больных руках.

- Нет, чудесная госпожа, - пробормотала девушка срывающимся голосом.

- Глупая, - укоризненно покачала головой Елена. – Как я смогу тебе помочь, если не знаю, действует ли лечение?

Тихий шелест ответной речи она и слушать не стала, зная, что там уверения в полнейшем благополучии, довольстве жизнью и так далее.

- Лицо.

С лицом дела обстояли куда лучше, примочки из корневых грибов хорошо рассасывали отеки и синяки. Еще пара недель и о систематических побоях напомнит лишь нос, его, к сожалению, Елена исправить не могла. К счастью хрящ деформировался не настолько, чтобы изуродовать лицо по-настоящему. А расплющенные уши скроются под отросшими волосами.

- Ладно, потом продолжим. Попробуем бинтовать пальцы, - подвела итог лекарка. – Что там?

- Это вам, - Витора подала сверток обеими руками, приседая. – Принесли…

- Ну-ну, - буркнула Елена, видя знакомую печать на сургуче престижного и дорогого цвета «зеленый папоротник».

В свертке оказалась деревянная шкатулка, простенькая, без всяких украшений, но добротно и красиво сделанная, с простым запором в виде крючка со скобой. Елена последовательно достала и положила на кровать письмо, книгу и кошелек. Письмо лаконично сообщало, что по взаимной договоренности Елена завтра будет в свите барона Лекюйе, а не с работодателем. Прочитав скупые строки, женщина глянула в потолок, хотела витиевато выругаться, но покосилась на Витору и промолчала. Лишь подумала, что, в конце концов, люди не должны соответствовать нашим представлениям о них. После женщина заглянула в мешочек и обнаружила там целых тридцать хороших серебряных монет, что порадовало. И, в конце концов, наступил черед книги, той самой, в обложке из простого нелакированного дерева с выжженными буквами. В нее была вставлена записка, сложенная вдвое, простая, без печати и подписи. Записка оказалась столь же кратка и деловита.

«Твое тело искушено всевозможными упражнениями. Но разум – нет. Эта книга поможет, как давным-давно помогла мне. Хоть и написана руками безбожников Демиургов. Владей, береги, познавай. В назначенный час передай тому, кто нуждается»

Елена открыла вторую или третью страницу, прочитала наугад. Книга явно была старой, начертания букв изменились не сильно, однако текст читался примерно как дореволюционный. Не готика, конечно, но приходилось сосредотачиваться.

«Под наименованием Духовных Упражнений отныне и впоследствии разумеется всевозможный способ умственных Испытаний, к коим мы причисляем размышления, созерцания, молитвы словесные и немые, а также и прочие действия духовной природы, впрочем, о том будет сказано впоследствии. Ибо как телесным упражнением является изощрение тела плаванием, хождением, беганием, воинскими науками, так и всякий способ, каким душа приготовляется и располагается для освобождения от всех неупорядоченных влечений, следует назвать Упражнением Духовным. Обдумай и прими необходимость сего! Ибо указанные Испытания служат не праздному развлечению, но предназначены для поиска и обретения воли Пантократора относительно устройства твоей жизни и спасения души»

Елена заглянула в конец повествования и узнала, что «Превыше всего надо ценить усердное служение Пантократору, Богу нашему, по сыновьей любви; однако мы должны весьма хвалить чувство страха перед Его Божественным Величием. Страх рабский, когда человек не достигает лучшего и более полезного, может сильно помочь избавиться от смертного греха»

Она разочарованно захлопнула том, чуть было не отбросила в сторону, однако в последнее мгновение все же аккуратно положила на кровать. Книги сами по себе являлись вещью крайне дорогой, а толстые и духовные – особенно. Ульпиан подарил ей маленькое состояние. Но Елена то надеялась, что, быть может, там содержатся какие-то секреты, шифровальные ключи, на худой конец шокирующие откровения. А книга была ровно тем, чем и казалась – сборник мозгодробительных сентенций духовного толка. Причем ее и не продать, во всяком случае здесь и быстро – слишком приметная вещь, кроме того демиурги… не нарваться бы на обвинение в распространении еретических знаний.

В общем бесполезный (пока) груз. Да еще и тяжелый.

- Ладно, - сказала женщина. – Пора умываться.

Витора, опять же кланяясь, протянула тарелку с веточкой для чистки зубов. Сельская девчонка позаботилась о теплой воде и даже нагрела полотенце. Да уж… Положительно, иметь личного слугу оказалось… удобно.

- Пока не забыла, - вспомнила женщина, обтираясь мокрым полотенцем. – А тебе роды принимать доводилось?

- Нет, - прошелестела девушка.

Елена запоздало подумала, что вопрос, при учете недавних обстоятельств, бестактный до безобразия, однако Витора отнеслась к теме с удивительным спокойствием. Наверное, это было связано с высокой смертностью и низкой ценой жизни ребенка, который еще не помогает семье. Бог дал – бог взял. Девушка все так же тихо и монотонно пересказала то, что знала про роды, в основном дичайшие суеверия и пыточные манипуляции народной медицины. Выманивание ребенка из утробы «на сладкое», подогрев живота печной заслонкой или крышкой от котла, правильные заговоры и так далее. Практической ценности эти знания не имели.

- Ясно, - подытожила Елена. – Ладно, я к госпоже баронессе, затем по делам. Ты сиди здесь. Спи, делай припарки как я показывала, думай о хорошем. На кухне кормят, не обижают?

- Нет. Все ко мне очень добры.

- Ну и славно, - решила Елена, затягивая пояс. – Веселый будет денек.

* * *

День и в самом деле продолжился разнообразно.

Для начала по пути Елена ощутила голод, внезапный и немотивированный, потому что завтраком она не пренебрегла. И зашла в удачно оказавшийся по пути кабачок «Под сломанной стрелой». До полудня здесь было относительно тихо и спокойно. Хозяйка отсутствовала – пошла на рынок за вином, Марьядек остался за главного. Он вполне искренне порадовался лекарке и сразу же угостил кувшинчиком киселя, а также блюдом, которое он гордо именовал самым-пресамым традиционным горским кушаньем – холодец, залитый квасом. Месиво оказалось куда вкуснее, чем выглядело, Елене даже понравилось. Пока шел процесс, она перекидывалась словами с браконьером-кабатчиком. Марьядек пожаловался на боли в ноге при непогоде, Елена обещала прислать настой для компрессов. И тут вспомнила:

- О! Вопрос.

- Какой?

Марьядек не страдал короткой памятью и хорошо помнил, кому обязан удачной операцией, а также актерской славой и неплохими деньгами. Так что питал к лекарке своеобразный пиетет и всегда был готов помочь, в разумных пределах, конечно.

- Пряники. Зачем покупать эту дрянь и менять на вино и водку?

- А! - горец аж заулыбался, от чего вздрогнула и шатнулась в сторону служаночка с веником. – То дело простое. Но витиеватое.

Итак, еще зимой, как раз незадолго до прибытия в город странников, была введена так называемая «винная монополия». Выглядела она своеобразно: внутри городских стен облагалось специальным сбором все, что крепче пива, а вот питейный доход за стенами «покуда видит здоровый глаз высокого и пешего мужчины» сразу и полностью конфисковывался в городскую (то есть графскую) казну с отделением королевской «пятины». Народ быстро навострился обходить суровую норму – за считанные дни алкоголь в загородных трущобах вообще престал продаваться, теперь его честно, искренне, от всей души меняли. Меняли, как легко понять, на те самые пряники. Комок теста (разумеется, по соответствующей цене) – кружка вина или чарка водки. С этим пытались бороться через цеховые нормы цены и качества хлеба, но без особого энтузиазма.

Покосившись, не подслушивают ли, Марьядек наклонился ближе и чуть ли не шепотом сообщил о слухах, дескать, готовится нечто такое, от чего живые позавидуют мертвым, а недавнее прижималово с мельницами покажется детским забиванием крыс. Городская чернь живет как на иголках, справедливо предполагая, что любые перемены ей несут лишь зло. Но и более обеспеченные слои тоже ощутимо напряглись. Елена тут же вспомнила давний уже разговор тайного эмиссара с Ульпианом насчет имущественного ценза и штрафов, но решила этим воспоминанием не делиться. Одно дело – слух, причем общераспространенный, другое – конкретное событие, которому лучше бы оставаться неизвестным. Тем более не факт, что слух касался именно этого, судя по всему, фантазии короля и графов относительно того, где бы еще взять денег, перешли в режим вольного и ничем не ограниченного творчества.

После трактира путь ее лег в сторону швейной артели. Здесь, как и ожидалось, все прошло строго и профессионально. Окончательная примерка, нашивка тонкого декора и прочие завершающие мероприятия. Елена оценила результат и решила, что он стоит потраченных денег (к тому же не своих). Оставалось лишь продемонстрировать платье народу, желательно не вызвав скандал.

А надо ли мне это? – задалась она трезвым вопросом, глядя на деревянный «болван» с платьем. Прием, служанка, баронесса, дворяне… Базар житейской суеты – все вокруг, весь этот город. Да и весь мир впридачу.

Надо ли? Ну, а почему бы и нет?

Договорившись со швеями о доставке и пообещав рассказывать о замечательной артели «граду и миру», Елена тяжко вздохнула и отправилась в самый неприятный пункт назначения из намеченных сегодня.

* * *

- Разговаривайте, я пойду, - поставила в известность серая капитанша проституток и ушла, стуча по лесенке деревянными гвоздиками на подошвах. В подвале стало тихо, лишь потрескивали сальные свечи, да капало в углу.

Елена внимательно посмотрела на человека, сидевшего напротив.

Повитухам следует быть пожилыми, но возраст этой женщины Елена определить не могла. Немолодая, но старухой вроде бы не назвать. Сбивал с толку ярко выраженный анорексичный облик. Кости черепа так сильно выступали под желтоватой кожей, что казалось – вот-вот прорвутся наружу. Запавшие щеки оттягивали краешки губ настолько, что рот все время был приоткрыт, демонстрируя кривую полоску зубов. Нос торчал острым клинком, а глаза как будто усохли, перекатываясь в орбитах. С волосами дело обстояло не лучше, они выбивались из-под чепчика редкими прядями, больше смахивающими на паклю. Судя по тому, как свободно висело платье, ниже шеи дела обстояли ничуть не лучше.

Самоходный скелет, опасливо подумала Елена. Не помрет ли это чудо голодания прямо тут, за столом? В общем зрелище было устрашающим, и лекарке пришлось напрячься, чтобы не вздрогнуть от неприятия.

- Чавось? – спросила анорексичка. Голос у нее был под стать сложению, высокий и противный, как треск сучка под топором.

- Как твое имя?

- А нетути, - хмыкнула тощая. – Забыли дать.

- Да брось, - скривилась Елена. – Можешь ведь нормально говорить. Ты же городская.

- Могу, - женщина спорить не стала. – Да не хочу. Мне так ловчее да приятственнее.

- Как скажешь, - пожала плечами Елена. – Есть дело. Думаю, ты уже знаешь.

- Знаю, - опять же не стала отпираться худосочная тетка. – Семь золотых мерков.

- Неплохо, - двинула бровью Елена. – Больше сотни коп. Что ж вам всем так эта сотня далась… А чего сразу не десять золотых? Красивое число.

- Не, ты не поняла, - уточнила повитуха. – Не «солдатских», а «хороших», по двадцать четыре копы. Итого полторы сотни.

- Сто шестьдесят восемь, - машинально поправила Елена. Она чувствовала даже какое-то удовлетворение. Здесь, по крайней мере, все понятно сразу.

– Передай хозяевам мои наилучшие пожелания.

Она встала, не чинясь и не играя. В отличие от позорного торга за Витору сейчас у лекарки не было красной пелены перед глазами, лишь спокойствие и деловитая мысль – к кому же теперь обратиться?

- Эй-эй, - чуть заволновалась повитуха. – А дело как же?

Елена молча и безразлично махнула рукой, ленясь тратить время на пустые слова.

- Да ладно! – сделала попытку тощая. – То для тебя не деньги!

Елена уже поднималась по скрипучей лестнице, когда в спину ей прилетело:

- Ну, хорошо, хорошо! Сколько дашь?

Лекарка остановилась и добросовестно подумала. Не оборачиваясь, произнесла скучным и деловитым голосом:

- Я дам тебе два золотых в серебре. «Солдатских». Не нравится – говорить не о чем.

- Ну, накинь хоть чуточку! – буквально взмолилась повитуха. – Мне же половину квартальным отдать надо, чтоб они провалились! – судя по звуку, тетка смачно плюнула прямо на пол. – На шестнадцать серебряных денежек особо не проживешь. Меньше чем за пять взяться не могу! Не дай Параклет бежать из города на сальных салазках придется.

- Четыре. И больше ни монетки сверху, - посулила рыжеволосая в пол-оборота. Увы, следовало признать, что в таком контексте цена не столь уж и завышена.

- Жадина, - горько вздохнула тетка, и стало ясно – торг состоялся. – Деньги вперед!

- Ага, щас, - по-мужицки цыкнула зубом Елена. – Треть вперед, остальное когда подступит время.

- Жадина, - повторила тетка, уже без всякой горечи, с деловитостью профессионала. И сразу перешла к делу. – Так чего надо то? Вытравить ребятенка, пол поменять или еще какую дельность сделать?

- За дуру меня не держи, - поморщилась Елена, возвращаясь к столу. – Пол в утробе не меняется. Каким заделали, такой и родится.

- Ну, так не все ж про то знают, - с прежней деловитостью и обескураживающей прямотой сказала тощая. – Если покупателю деньги кошель прожигают, чего бы не взять? А там как повезет.

- Ну да, встречу… ангела посредь улицы или нет, - переиначила Елена крылатое изречение. – Половина на половину.

- Вот, - согласилась тетка. – Так чегось будем?

Положительно, этот ходячий суповый набор Елене даже понравился, немного, самую чуточку, но все же понравился. Деловитостью, неприкрытой жадностью без скользких обводок, а также явным пониманием своего дела.

- Как тебя звать? – спросила лекарка.

- А как хошь, мне без разницы, - тут же отозвалась тетка. – Денежка прозвищ не различает.

В полуподвале не было, разумеется, никакого хронометра, но судя по сгоревшим свечам, разговор занял не менее часа. Елена кропотливо выспрашивала о родовых проблемах, тетка отвечала, вроде бы откровенно, ничего не скрывая. Лекарка злилась на себя за то, что не догадалась прихватить церу или бумаги для записей, столько разных нюансов оказалось в деторождении.

- А еще когда матка опущается, ее можно горшком вытянуть на прежнее место, - вещала безымянная повитуха. – Но то ненадолго. Однакож бабе облегчение дает пребольшое.

- Горшком? – не поняла Елена.

Анорексичка подробно описала процесс. Требовалось взять «махотку», то есть большой горшок с высоким горлышком, разогреть и поставить на живот в определенном месте. Остывая, горшок втягивал ткани как обычная медицинская банка, смещая матку обратно. Сняв остывший сосуд, живот обязательно требовалось правильно забинтовать, чтобы все не вернулось обратно, когда роженица встанет на ноги. Остроумное решение, подобранное эмпирическим путем на бесчисленных попытках.

Так, продираясь через мудреную смесь рабочих рецептов и дремучих суеверий, Елена приблизилась к главному вопросу – отчего умирают матери при кесаревом сечении?

- Да кто ж их знает! – искренне воскликнула повитуха. – То ж Параклет всем жизни отмеряет.

И задвинула косноязычную, но логически довольно стройную версию, дескать, людей на свете должно быть строго определенное количество, иначе они чрезмерно расплодятся и съедят всю провизию в мире. Поэтому, когда население умножается сверх меры, мудрый и суровый Параклет выравнивает баланс: одна жизнь приходит, одна уходит.

Сделали короткий перерыв, лекарка не решилась пить воду сомнительного происхождения и наверняка некипяченую, поэтому глотнула подкисшего молока, тетка уговорила кувшин легкого пива. Закусили краюхой и продолжили, обновив свечи. За следующий час придирчивых расспросов Елена составила в уме довольно причудливую картину. Со слов повитухи получалось, что сама по себе операция непростая, однако посильная, где-то на уровне ампутации конечности выше среднего сустава. То есть шансы откинуться у пациента хорошие, но при мастерстве хирурга и некотором везении процедура идет нормально. А вот затем… Затем девять из десяти рожениц погибали в первую послеоперационную неделю.

Сначала Елена решила, что видимо дело в «гнойном животе», то есть перитоните, это было вполне естественно при внутриполостной операции без антисептики и даже без перчаток. Однако симптомы подходили только частично. Повитуха, судя по всему, была опытным специалистом с большим стажем и хорошей памятью, она добросовестно вспоминала эпизоды, описывала картины грустной и мучительной гибели рожениц, но что-то здесь не сходилось… Елена тихо злилась, пытаясь понять, что именно и никак не могла вспомнить. Будто занозу вытащили из-под ногтя, а крошечное острие обломилось и раздражает. Вроде не очень больно, однако и не забудешь про него.

Не перитонит, не привычные послеоперационные осложнения, не шок. Должно быть еще что-то!

Видя, как нанимательница ушла в глубокие размышления, повитуха замолкла, громко захрустела подсохшей хлебной коркой. Судя по аппетиту, ее болезненная худоба имела причиной отнюдь не дефицит питания. Елена даже встала и заходила из угла в угол, ловя ускользающие догадки, но безуспешно. Все равно, что пытаться вспомнить забытый сон – он скользит по самому краешку сознания, а осмыслению не дается.

Еще одна неприятная истина, которую лекарка вынесла из разговора – без повитухи все же не обойтись. Была у женщины мысль пройти что-то вроде экспресс-обучения, может быть даже практикуясь на трупах и нищих больных, которым все равно никто не помог бы, так что хуже не сделать. Но нет… Доставать младенца из утробы, это не стрелы из кишок вытаскивать. Здесь требовалась мощная практика, которую за несколько недель организовать невозможно.

И все-таки – почему они умирают?..

Елена тихо выругалась, осознавая масштаб задачи. Тетка продолжала грызть хлеб, ожидая новых указаний и вопросов.

- Так, - вымолвила рыжеволосая женщина. – Сделаем, пожалуй, следующим образом… Найду тебе жилье, переселишься туда, чтобы быть под рукой. Там же и передам задаток.

Безымянная повитуха отозвалась жаргонно, кратко и односложно, примерный перевод ее слов на русский звучал бы как «бу-сде!».

- И еще, - Елена вновь нахмурилась, прикидывая, насколько великим у нее получается дефицит бюджета и как бы его восполнить. - Сколько стоит свинья?

- Живая?

- Да.

- Ну-у-у… копы четыре, может пять. Большая, маленькая, по-всякому бывает. Можно клопа какого за две сторговать, можно и за десять хрюшку выбрать, из какой соленья и колбас на год хватит.

- Ясно. А супоросная?

- Шесть-семь, не меньше, это ж целый выводок, считай, берешь в одной утробе.

- Ясно. Я ухожу. Завтра пришлю гонца.

Какой только хренью не приходится заниматься ради добрых дел, подумала Елена. С другой стороны, у меня же служанка теперь, вот пусть и займется. Интересно, умеет ли Витора резать свиней?

* * *

- О, Господи, - простонала баронесса.

- Сильнее? – уточнила Елена.

- О, да, изо всех сил, - буквально провыла Дессоль.

- Так?

- Да-а-а-а-а!!!

Чтобы не перебудить дом, беременной женщине пришлось спрятать лицо в подушку.

- Вот и славно, - пробормотала сквозь зубы лекарка, изо всех сил массируя поясницу баронессы. Чтобы «пробивать» напряженные мышцы требовалось и в самом деле прикладывать недюжинные усилия, работая основаниями ладоней. Пациентка сроду не занималась какой-либо специальной физкультурой, тонус мышц был не развит, нагрузка на поясницу приходилась очень большая, так что Дессоль страдала от хронических болей в спине.

- О-о-ох, - блаженно выдохнула она, переваливаясь, как тюлененок, из «четверенек» в положение «лежа на боку».

Елена потерла изрядно уставшие ладони, взяла теплое, легкое одеяло, заботливо прикрыла женщину. Прилегла рядом, положив голову на подушку-валик, протянула руку в сторону пациентки.

Елене нравилось гладить живот Дессоль. Было в этом помимо простого чувственного удовольствия некий сакральный элемент. Лекарка представляла, что под ее ладонью тихонько и доверчиво растет искорка новой жизни. Или жизней. Все равно, что обводить, не касаясь, нежные лепестки чудесного цветка. Елена за них ответственна, без ее усилий, ума и навыков им будет сложно появиться на свет.

Хорошо, что детям выпало родиться в богатой семье. С другой стороны, кем они вырастут? Спесивыми негодяями, благородными людьми? Хотя в Ойкумене это, по сути, лишь вопрос точки зрения…

- О чем ты задумалась? – Дессоль поправила ей короткий рыжеватый локон, затем ее пальцы скользнули по виску и перешли на губы.

- О жизни, - Елена куснула мягкие подушечки, вызвав у баронессы тихий вздох. Провела кончиком языка по указательному пальцу, поцеловала его.

Дессоль уютно устроилась в подкове подушки для беременных, положила голову на ладонь, не спуская с Елены внимательный нежный взгляд.

- Что тебя заботит? – спросила она, водя пальцами по ключице рыжеволосой подруги.

Елена прислушалась к шумам ночного дома. Чем-то стучит кухарка, наверное замешивает тесто для завтрашней выпечки. Скрипит совок - выгребают прогоревшие угли. Снова храп – забавно, как довольно тощая компаньонка баронессы производит столь мощные звуки. Мышь прошуршала… Или крыса. Лисички, конечно, хорошие мышеловы, но до кошек им все же далеко, а всяких ласок и горностаев Дессоль не держала – ее сразу выворачивало от их специфического запаха.

Вдали гремело – мимо шла гроза. Дожди… слишком уж много стало в последнее время дождей. Вроде бы зерну избыток воды так же не на пользу, как и сушь.

- Что же меня заботит…

Елена откинулась на подушку и заложила руки за голову, глубоко, искренне задумавшись. Гром ударил ближе, страшнее. Очевидно, грозовой фронт все-таки зацепит город. Дессоль воспользовалась удобной диспозицией, опустила руку ниже и стала чередовать поглаживания с «царапками», еще больше походя на кошечку. Елена откинула голову дальше и зажмурилась от удовольствия, стискивая подушку.

- И все же, - Дессоль резко убрала руку, вызвав полный возмущения вздох подруги. – В чем твои заботы?

- Это нечестно, - Елена преувеличенно огорчилась, надувая губы. – Продолжай!

- Нет, - с такой же преувеличенной строгостью ответила баронесса. – Сначала ответь!

- Ну, хорошо, - сдалась рыжеволосая. – Я умею лечить… ну, постольку поскольку. Но кажется, это не моя стезя. Ульпиан меня…

Она осеклась, думая, что «прогнал» - слово не слишком удачное и к тому же провоцирующее ненужные вопросы.

- Рассчитал.

- Это хорошо, - неожиданно вымолвила баронесса.

- Да? – Елена и не пыталась скрыть удивление.

- Им недовольны. Я не знаю подробностей, но слышала, что семья тетрархов больше не благоволит ему. А недовольство больших людей, оно словно тень, может накрыть всех причастных.

Логично, подумала Елена. Вероятно, этим и объясняется то, что мэтру приходилось браться за мелкие дела, категорически не соответствующие профессионалу мирового масштаба. Поскольку здесь все про всех знают, то прибегать к услугам человека в королевской опале – неразумно и вызывающе. А может, Ульпиану просто нечем было ей платить? Хотя вряд ли…

- Пусть так, - задумчиво сказала она, глядя в потолок, расписанный яркими красками по сырой штукатурке. Раскраска что-то изображала, однако, будучи сделана не слишком умелой рукой да еще в темной комнате больше напоминала абстракцию. Елена попробовала вспомнить, как называли «художников», которые малевали разноцветные пятна, не сумела.

- Однако мне нужно жить на что-то, - продолжила она. – Город высасывает деньги, как паук.

- А зачем? – Дессоль не поняла ее вполне искренне. – Тебе не хватает? Скажи, сколько.

- Возможно… - лекарка хотела сказать «много», но решила смягчить. – Немало. Травы для микстур и все такое.

- Немало? Прелесть моя, - покровительственно улыбнулась Дессоль. – Мы – семья Лекюйе-Аргрефф. Мы не знаем таких слов.

Экие суровые, раскидистые понты, подумала Елена и тихонько выдохнула с облегчением. Да, кажется, вопрос золота для повитухи решится относительно просто. Она посмотрела прямо в глянцево-темные глаза баронессы, где прыгали чертенята отраженных огоньков свечей.

- А потом? – спросила рыжеволосая, очень серьезно и вдумчиво.

Дессоль нахмурилась, скорчила гримаску, обдумывая глубокий вопрос. Думала она недолго, считанные мгновения.

- Потом? – искренне удивилась баронесса. – Ты же компаньонка. Можно сказать, прирожденная.

Теперь удивилась уже Елена. С ее точки зрения «компаньоном» называлось бесполезное существо в непонятном статусе не то слуги, не то кого-то еще, без особого спроса и ответственности. Балласт и не более того. К тому же записываться можно лишь по протекции, имея хорошее происхождение. Эти соображения женщина дипломатично высказала баронессе, после чего Дессоль пришлось накрываться подушкой, чтобы не перебудить весь дом искренним хохотом.

- Да нет же! – выдохнула она в конце концов, раскрасневшись. – Эта… - Дессоль махнула в сторону двери за которой по-прежнему храпела девица. – Просто девка из фрельсов. Ее отец упросил моего принять ее на время, чтобы потом выдать замуж как мою спутницу. Это немного повысит ее положение, пойдет в часть приданого.

- Приданого? – не поняла Елена.

- Ну да, - кивнула Дессоль, рассыпая по кровати волну черных локонов. – Она не то, чтобы под покровительством моей семьи… Но подарки разные, небольшие милости, поздравления с праздниками…

Баронесса замолчала, пытаясь подобрать нужные слова, но лекарка уже поняла суть.

- Все ясно, - проговорила Елена, поворачиваясь на бок и устраиваясь поудобнее. – Тогда расскажи, какие они еще бывают.

Гроза тем временем все приближалась, сквозь тоненькие щели в плотно закрытых ставнях то и дело шарашили взблески молний.

Из рассказа баронессы выяснилось, что выражение «компаньонка» было существенно богаче по содержанию, нежели думала Елена. Так же как «спутник» для мужчин имело спектр от просто доверенного слуги до чуть ли не побратима. Обычно «компанию» водили с дамой, которая была доверенным лицом и выполняла некие обслуживающие функции, однако стояла выше обычной прислуги. Ей не принято было отдавать приказы, а указания оформлялись в виде просьб или пожеланий. Нет, разумеется, кое-кто обходился с компаньонами как с лакеями, но в обществе такого поведения не одобряли. «Компанией» также часто собирались одинокие пожилые женщины, деля расходы и ухаживая друг за другом. В общем «компаньонка» могла быть подругой, шпионом, даже телохранителем. Так что в этой профессии встречались настоящие воительницы. К тому же зачастую тело полагалось охранять «наоборот».

Елена этого не поняла, Дессоль пояснила, что часто компаньонок нанимают семьи благородных девиц, которым предстоит некая отлучка из отчего дома. Чтобы не вышло какой-нибудь конфузии. А то бывает – встречается по дороге осанистый и пригожий красавец, вроде всего лишь взглядами обменялись, а через несколько месяцев дама начинает ни с того, ни с сего носить платья свободного покроя.

- Уберечь от себя самой, - понимающе кивнула Елена.

Да, непростая профессия. И, как с энтузиазмом уверяла Дессоль, Елена буквально создана для подобной работы. Включая ее особенные таланты. Здесь баронесса конфузилась и впадала в ханжество, но Елена и так поняла о чем речь, изрядно повеселившись. Да, в самом деле – хороший способ отвадить девицу благородных кровей от опасных мужланов.

- Ты счастлива? – неожиданно спросила Дессоль.

- Не знаю, - ответила Елена, не особо вдумываясь. – Вряд ли.

- А что тебе еще нужно для счастья? – настаивала баронесса.

- Много разных вещей, - уклонилась Елена и провела стопой по лодыжке брюнетки. Снова подумала, что видимо судьба такая – спать лишь с темноволосыми.

Дессоль состроила капризную рожицу, однако и отодвигаться не спешила. Елена дошла до ее колена и закинула свою ногу поверх. Положила руку на бедро, не столько притягивая баронессу к себе, сколько подтягиваясь к ней, на расстояние поцелуя.

- Кажется, подушка нам будет лишь мешать, - предположила Дессоль, шаловливо прикусив кончик языка.

- Определенно, - согласилась Елена, приподнимаясь, чтобы избавиться от указанного предмета. Из положения сверху легко можно было перейти к иным увлекательным действиям, так что свечи гасли одна за другой, и никто не спешил их менять…

Дождавшись, когда баронесса уснет, Елена тихонько встала с кровати, не одеваясь, прошла через две комнаты в третью, где имелся балкон. Опять стараясь не скрипеть, не шуметь, открыла дверь и шагнула под ливень. На женщину обрушился холодный водопад, сердце застучало, разогревая кровь.

Молнии били с частотой артиллерийской канонады, освещая город, точнее выхватывая отдельные его части ослепительно яркими вспышками. Длинные печные трубы, крутые скаты черепичных крыш – казалось, что Пайт это лежбище драконов, которые дремлют в ожидании пробуждения, чтобы творить хаос и разрушение. Елена развела руки, чувствуя, как бодрящие струи хлещут по телу, скользят по голой коже, смывая пот и вкус поцелуев Дессоль.

Не лучшая идея, подумалось ей. После такого душа Шарко она не заснет полночи. А завтра много дел, включая поход во дворец. Надо бы выспаться… да и черт с ним.

Она промыла волосы, провела руками от висков до пояса, попрыгала, расплескивая лужи на балкончике. И задала себе вопрос: а, в самом деле, я счастлива?

- Я счастлива? – повторила она вслух, но звук речи смыл с ее губ дождь, поглотил очередной раскат грома.

Гроза шла над столицей Закатного Юга, и, казалось, нет ей конца…

_________________________

Насчет «бедный = грязный» - это из воспоминаний Майкла Кейна «Взорви эти чертовы двери! И другие правила киноделов». Категорически рекомендую, очень хорошая, искренняя книга, в которой к тому же интересные очерки из жизни Британии середины ХХ века и далее.

Практика обмена пряников на водку – из жизни Российской империи, кажется XIX век.

«Базар житейской суеты» - название «Ярмарки тщеславия» в переводе Иринарха Введенского (1850).

Глава 21

Глава 21

Пайт гулял – с размахом, позабыв, что такое умеренность. Казалось, на сегодня оставлены распри, мечи вложены в ножны и даже заклятые враги, по крайней мере, до утра перестанут чинить безобразия. С одежд исчезли кокарды с цветами воюющих графов, даже наемники братались за бочонками вина, доставая ножи лишь для того, чтобы решить спор насчет пригожей девицы или шулерства.

Баронская процессия (Дессоль, разумеется, осталась дома) двигалась к Большому Мосту, про который Елена много слышала, но увидеть пока не довелось, отчасти в силу нестандартной планировки столицы. Город на реке почти всегда разрастается по обе стороны водной магистрали, но Пайт-Сокхайлхей был подчеркнуто несимметричным, он тянулся строго вдоль южного берега, ограниченный двумя большими фортами. Западный форт давно пришел в упадок и стал прибежищем нищих, а также всевозможных криминальных типов, восточный использовался как строгая тюрьма. А на северном берегу расположился большой лес (или огромный парк), охотничьи домики, летние поместья. В общем «элитная недвижимость» королевской семьи, а также высшей знати. Дел на севере у лекарки не имелось, поэтому она туда и не ходила. Сейчас же выдалась удачная возможность посмотреть, отчего «Мост» произносится с большой буквы.

Теобальд как обычно казался смертельно уставшим от жизни и тягостных обязанностей светского человека. Он подчеркнуто не замечал Елену и смотрел главным образом прямо-вверх, словно брезгуя касаться взором чего-либо кроме чистого неба. Свита подстраивалась под господина и, хотя кругом набирал силы форменный карнавал, баронская процессия больше напоминала похоронное шествие. Вокруг бесновались и зажигали уличные декламаторы, глотатели огня, жонглеры, организаторы праздничных соревнований с призами, а также прочий люд, категорически намеренный выжать из ближайших часов максимум доступного веселья или денег.

Было тепло и сухо, дождь не ожидался, а столица еще не успела измазаться в собственных нечистотах после вчерашней грозы, так что дышалось привольно, улицы казались чистыми (ну, почти). Но Елена куталась в плащ, восседая на смирном и хорошо дрессированном конике, больше похожем на мула. Женщину знобило от нервного ожидания – какие приключения готовит скорый закат? Нервозность дополнительно усугублялась тем, что Елена случайно увидела, как барон поддевает кольчужный жилет под расшитую куртку. Учитывая, насколько выматывало продолжительное ношение доспеха, просто ради форса Теобальд мучиться не стал бы.

И вот появился Мост. Стремян конику не полагалось, иначе Елена обязательно привстала бы в седле, чтобы лучше рассмотреть циклопическое сооружение. Очевидно, как и Храм, то было наследие Старой Империи - мост однопролетный и настолько высокий, что под ним свободно проходил, не снимая мачт, морской корабль. При такой длине и массе удержаться эта конструкция не могла никоим образом, однако стояла незыблемо, попирая физику. Или Елена чего-то не понимала в физике.

Пока баронская процессия цокала конскими копытами по мосту, женщина вспоминала то, что слышала о роли водной магистрали в экономике столицы и королевства. Регион был давно и тесно привязан к Сальтолучарду, по реке шел непрерывный поток жизненно важных для Острова товаров. Здесь длинными связками плотов, похожих на железнодорожные составы, сплавлялись бревна, которые затем обращались в корабли. Шли тяжелые баржи, до краев нагруженные горючим сланцем. Прежде Сальтолучард сам обеспечивал себя топливом – так называемым «водным углем», который добывали в районах морских мысов, теперь его источники исчерпались. Ну и, разумеется, тянулись нескончаемой вереницей большие и малые суда со всевозможным провиантом, в первую очередь хлебом и вином, далее в списке предпочтений шла солонина и прочие сыры.

В общем Сальтолучард был критически зависим от континента сразу по трем важнейшим направлениям – лес, топливо, провизия - и тетрархия имела с того хороший доход. Однако пошли слухи, что жесткая экономическая политика «герцогства запада» под руководством младшей дочери Вартенслебен перекраивает торговую карту мира, и транзит через Пайт становится уже не так выгоден. Елена вздохнула, представив версию собственной жизни, где все же отправилась за вице-герцогиней, участвуя в борьбе за власть. Было бы… интересно.

Позади, в оставленном за спиной городе, начали бахать фейерверки, слабенько-магические. Колокола молчали, уличная музыка сливалась в ритмичное завывание. Где-то там, наверное, музицировал за копеечку и Гаваль, которого на высокое мероприятие не пригласили. Как обычно, вечернее небо подсвечивалось сразу двумя светилами – уходящим солнцем и выкатывающейся луной, так что багровые тона и серебро мешались в удивительных пропорциях. На Земле подобное увидеть невозможно, и Елена поневоле залюбовалась. Тем временем процессия, наконец, миновала длиннющий мост. Вдогонку прогремел сигнальный рожок на мачте одного из кораблей.

За мостом начиналась обычная дорога, не староимперская, но вполне пристойная, мощеная гладким камнем. Тут же расположился первый сторожевой пост, но Теобальда пропустили без вопросов и, как обычно, без досмотра. Елена впервые за долгое время оказалась не вооруженной, пришлось оставить в баронском доме все, даже ножик и заостренную деревянную палочку, сделанную как раз для такого случая. Было неуютно и непривычно.

Лес (преимущественно хвойный) выглядел крайне ухоженным, на обочинах слуги готовились зажигать факелы, больше для красоты и торжественности, нежели ради указания пути. Неспешный ход занял где-то с четверть часа, дальше ждала кирпичная стена метра в три высотой и широкие ворота. Надо полагать, тут начиналась личная королевская земля. Охраны стало больше, на сей раз барону задали несколько вопросов и внимательно оценили его свиту, сравнив число с каким-то списком. У ворот траффик оказался довольно высок и притом регулировался самими гостями. Все как-то оперативно и в то же время с изяществом определяли старшинство и, соответственно, кто кому должен уступать. Елена снова отметила, что нет на свете человека более высокомерного и чванливого, нежели слуга тела при настоящем дворянине. Впереди, меж частых деревьев что-то светилось, играла музыка с преобладанием барабанов и флейт, ритм был отчетливо танцевальный, Елена даже начала машинально подергивать ногами, словно отбивала чечетку.

Вот и загородная резиденция короля…

После Храма, Моста и монументальных сооружений Мильвесса Елена ожидала увидеть что-то столь же здоровенное и «крепостное», но королевский дворец оказался вполне обычной постройкой, только большой и сложно организованной. В совокупности линий, цветов, общей геометрии она чем-то неуловимо напоминала дом на болотах, где бригада Сантели чуть не рассталась с жизнью в полном составе. Но именно что напоминала и неуловимо. Центральной частью комплекса было цилиндрическое сооружение, похожее на бетонный элеватор, расписанный в два цвета, голубой и белый. Вертикальными рядами тянулись узкие даже по меркам столицы окошки, в целом сооружение имело вид сугубо технический и оборонительный, трудно было представить, чтобы там жили. Общую угрюмость скрашивали многочисленные украшения, лепнина, резные фигуры, а также длиннющие штандарты, спущенные из-под крыши вдоль стен. Как лучи у морской звезды от башни расходились вытянутые пристройки, каждая представляла собой комбинацию из двух-трех отдельных зданий, связанных переходами, навесами, декоративными элементами.

Елена прикинула, что сверху резиденция, вероятно, походит на булаву с шипами. «Рукоятью» было что-то вроде оранжереи, очень длинной, с обилием цветных окон в двускатной крыше. Кажется, это был приемный и бальный зал, к нему вела дорога и направлялись почти все новоприбывшие, барон в том числе. Изнутри лилась музыка, и вырывался белый свет, слишком яркий для обычных и даже магических ламп. Что же до охраны, казалось, шагу нельзя ступить, не столкнувшись с вооруженным человеком в цветах королевской семьи. Елена узнала характерные силуэты алебардистов с огромными узлами на животах и поежилась. Привилегией нанимать горских бойцов здесь обладал только тетрарх, видимо так он балансировал разросшиеся не по чину графские дружины.

Чтобы пройти внутрь дворца, следовало миновать павильон, обшитый цветными полотнищами. Это был последний рубеж контроля, организованного с большим тактом, но весьма строго. Елена отметила, что на гербах встреченных дворян сплошь баронские короны или символы попроще. Надо полагать, более родовитые и значимые аристократы оказывались внутри какими-то иными путями, видимо с бОльшими почестями.

Здесь отсеялась большая часть свиты Теобальда, очевидно, внутрь могли пройти лишь самые близкие спутники и доверенные слуги. Елена думала, что ее разделение не коснется, в конце концов ей были обещаны какие-то важные встречи, однако незаметный и неприметный лакей мягко тронул ее за локоть со словами:

- Извольте проследовать за мной.

Елена оглянулась на барона, Теобальд все с той же подчеркнутой сосредоточенностью уставился куда-то поверх крыш, не давая никаких сигналов. Глянула на слугу, который был в обычной ливрее и чулках, но фигурой больше напоминал борца.

- Извольте, - негромко, только для нее повторил «борец». – Вас ждут.

«Вас» - подумала женщина. Ну что же… глупо отказываться в таких обстоятельствах.

- Ведите, - столь же лаконично отозвалась она.

Музыки прибавилось, огня тоже. Над башней расцвела вспышка явно магического фейерверка. Сквозь витражи угадывались тени многочисленных гостей, однако на танец их движения были не похожи. Слуга повел женщину в стороне от широкой и недлинной лестницы, ведущей в «оранжерею». Елена ощутила запах парфюма, ароматического масла и… навоза. Сдержала смех, однако, не улыбку, думая, что вот она, цивилизация, основанная на мускульной тяге. Можешь хоть облиться духами, но без лошадей никуда, а где лошади, там и дерьмо.

- Следуйте за мной, - повторил на всякий случай проводник, Елена зашагала быстрее.

Если верить первому впечатлению, дом был окружен целой мозаикой микроландшафтов и паутиной дорожек, мощеных плитками, похожими на мрамор, но темнее. Все было устроено так, чтобы не давить взор мрачной помпезностью, но в то же время дать возможность уединиться при первом же намерении. Здесь павильончик, обвитый плющом, там небольшая рощица буквально из десятка деревьев, чуть в стороне маленький сад-лабиринт чуть выше человеческого роста. И так далее.

Глядя на это Елена зауважала тетрархов. Приняли они такую планировку в наследство или придумали сами, но жить здесь было уютно, и организация потребовала живой фантазии с хорошим вкусом. Не в первый уже раз лекарка подумала, что это, конечно, «феодализм», однако нет-нет, да и проскакивают моменты, явно относящиеся к более высокому периоду. Взять эту резиденцию, к примеру… Она легко вписалась бы в какой-нибудь фильм про век этак восемнадцатый. Не Версаль, конечно, но по духу очень близко.

Темнело. Солнце окончательно скрылось, а луна будто напилась желтого нектара. В ее свете сады и здания обрели довольно мрачный и какой-то «готический» вид. На ум полезли мысли о Перси Шелли, Франкенштейне и прочая байроновщина.

Дважды пару останавливали патрули, провожатый шепотом называл пароль и показывал особые знаки. Если здесь везде примерно одинаковая плотность охраны… Елена оглянулась и прикинула, что вокруг дома, точнее комплекса домов должны бродить, по крайней мере, сотни две-три неприметных и чутких сторожей. Скорее, больше. Видимо здесь вся королевская гвардия из неподкупных горцев. Примета смутного времени, однако.

Они обошли резиденцию с правой стороны и приблизились к одному из «лучей». Миновали небольшой и очень декоративный прудик, похожий на бассейн, так старательно и аккуратно были забраны в камень его берега. В пруду кто-то уже плескался, фыркая и подвывая от избытка чувств, охрана не реагировала, воспринимая это как должное. Со стороны парадного «зала» раздался вой труб, очевидно, появился кто-то важный и достойный специального оповещения. Или случилось какое-нибудь Событие.

Витиеватая дорожка уперлась в одноэтажный дом, похожий на конюшню, но спроектированную архитектором-декадентом. Казалось, что устроители празднества очень постарались затенить дом, превратив его в склеп, сделав так, чтобы ни единый лучик света не проник внутрь и не выбрался наружу. Елена стиснула зубы, очень уж все это стало напоминать засаду. Удобнейшее место, чтобы тихо приморить кого-нибудь и убрать тело. Будто прочитав ее мысли, лакей сообщил:

- Сюда.

И поднялся по лестнице в пять ступеней.

Еще один мрачный и готический слуга молча открыл громоздкую створку двери, сделанной, похоже, из металла. Изнутри пахнУло ароматом благовоний, тяжелым, насыщенным резкими нотками до неприятия. Странное дело, именно это чуть-чуть успокоило женщину. Глупо тратить дорогой парфюм на убийство.

- Прошу.

Внутри мерцали высоко подвешенные лампы с отражателями из черной ткани. Тяжелые портьеры закрывали окна. Сливочно-желтые свечи, витые и очень высокие, ограничивали идеальный круг с одиноким человеком в центре. За кругом… толпой собрание назвать было нельзя, настоящие аристократы не толпятся, это ниже их достоинства. Но по сути людей вокруг импровизированной арены можно было бы условно назвать толпой. Мужчины и женщины, все разодеты, молчаливы, взгляды прикованы к одинокому силуэту.

- Ждите, - прошептал на ухо Елене сопровождающий и отступил назад.

Широкоплечая фигура вышла из теней, придвинулась к женщине, Елена удивилась, но чуть-чуть, больше для порядка. В принципе, почему бы Раньяну и не оказаться здесь? Она молча кивнула ему, бретер тоже склонил голову. Тихонько потрескивали свечи, благовония так напитывали жаркий воздух, что его, казалось, можно резать ножом. Толстые стены и портьеры глушили все звуки, стремившиеся проникнуть внутрь.

«Что мы здесь делаем?..»

Силуэт в центре свечной арены ожил, двинулся, траурный и зловещий. Склонился и развернулся на месте в удивительно ловком, изящном пируэте, как бы обозначая единый поклон всем вокруг.

Это был мужчина, довольно молодой, отчасти похожий на Чуму. Не лицом, а осанкой, манерой движений, прической, в конце концов. Только, в отличие от Раньяна он брил лицо полностью, а светлые, как у херувима, волосы были куда длиннее и падали на плечи. На сгибе левой руки мужчина небрежно держал странную саблю, подобную которой Елена раньше не видала. Оружие казалось загадочным гибридом кригмессера, японского дайто и столового ножа-переростка. Рукоять без гарды переходила в пяту длиной не меньше двух кулаков, а затем начинался широкий клинок, заточенный по-бритвенному, с вогнутыми спусками едва ли не от спинки.

Странная хрень, решила Елена. Должно быть, обеспечивает идеальный рез, но лезвие при ударах будет крошиться как стеклянное, клинок после каждого боя надо перетачивать. Раньян замер, внимательно рассматривая человека с ножом.

- Искусный воин являет первый образ владения клинком.

Кто говорит, было непонятно. Хорошо поставленный голос просто возник, пронзил тишину и оставил за собой напряженное, нетерпеливое ожидание. Блондин поднял оружие, перехватил обеими руками. Двое молчаливых слуг вынесли реквизит – две стойки, похожие на штативы, два стеклянных кубка и связку длинных прутьев. Собрали П-образную конструкцию: штативы, на штативах кубки, на кубках лежит горизонтально связка. Служанка в строгом платье аккуратно заполнила сосуды водой до краев. Публика хранила тишину, только шуршала ткань, звенел при смене позы металл «цепей достоинства». И дыхание, слитное дыхание полутора-двух десятков глоток, тяжелое, будто хозяевам не хватало воздуха.

Блондин встал у снаряда. Елена ждала, что сейчас он, как иллюзионист, «разогреет» сборище, подготовит к фокусу, но саблист просто сделал движение и рассек связку пополам. Елена моргнула, осознав, что пропустила сам момент удара. Светловолосый отступил на шаг, держа клинок на плече. Оба кубка замерли на стойках, ни капли воды не пролилось. Гигантский нож прошел через пучок упругих прутьев как сквозь дым, причем строго перпендикулярно.

Шумный выдох пронесся, как порыв горячего ветра. Елена и сама перевела дух, потирая горло. Раньян хмуро пригладил бородку, все так же внимательно разглядывая… конкурента? Коллегу? Кто знает.

- Искусный воин являет второй образ владения клинком.

Показательное выступление! – запоздало поняла Елена. Эксклюзивное представление для избранных ценителей. Видимо этот херувим какой-то выдающийся мастер, причем настолько, что даже дворянам не зазорно посмотреть на его искусство. Да, следует признать, есть что посмотреть.

Все та же служанка вынесла слиток металла в локоть длиной, треугольного сечения. Судя по цвету бруска, а также видимому напряжению помощницы, то был свинец. Женщина установила его на подставку вертикально и отступила за огненный круг, следя за тем, чтобы свечи не подожгли платье.

И снова Елена пропустила момент удара. Блондин не становился в позы, не примеривался, намечая будущее движение, ничего такого. Просто взмах, который с большим запасом уместился бы меж двух ударов сердца бегуна. На вощеный паркет с тяжелым стуком упали две половинки бруска. Аплодисменты зрителей прозвучали так же как и все в этом зале – солидно, негромко, будучи преисполненными значимости. Единственным, кто ни разу не сомкнул ладони, был Раньян.

Очевидно, впереди был третий подход.

Елена ждала чего-то подобного, но все же сглотнула, когда служанка вынесла на ладони всего лишь яблоко. Ярко-желтое с красными разводами, большое, из тех, что не сорвать в обычном саду, потому что такие яблони растят долгими годами потомственные садовники. В другой руке женщина держала какой-то мешок. Если прежде помощница мастера сабли казалась вполне уверенной в себе, теперь было заметно, как по ее шаги сбиваются, а лицу скользят бисеринки пота.

- Искусный воин являет третий образ владения клинком.

Женщина передала мешок саблисту, блондин снова взял оружие под мышку, надел мешок на голову, расправил его и опять взялся обеими руками за рукоять. После этого начал кружиться на месте, как волчок, в ускоряющемся темпе. Служанка втянула руку и громко щелкнула пальцами, в то же мгновение ослепленный демонстратор замер, как статуя. Держа руку все так же вытянутой, женщина положила на ее запястье яблоко. Теперь пот катился по бледному лицу не каплями, а настоящими ручейками, губы подрагивали в гримасе неподдельного страха.

Замысел был очевиден – в таком положении разрубить плод, не уронив его, можно лишь идеальным ударом. А если чуть пережать, то двуручная бритва дьявольской остроты пройдет, самое меньшее, до кости. Самое меньшее. Учитывая, что саблист не видел мишени, ориентируясь на щелчок пальцев, да еще и рубить намеревался из неудобного положения, в котором застиг его сигнал… Определенно, искусство саблиста было велико.

Надо сказать, Елена в результате не сомневалась. В пользу этого говорила сама природа трюка – каким бы удивительным и невозможным он ни казался, мастер вряд ли решился бы его демонстрировать подобной публике без твердой уверенности. Так и вышло. Но лекарка искренне восхитилась точности, опять же скорости взмаха тяжелым и странно сбалансированным клинком. Он попал, разрубив яблоко идеально пополам, оставив лишь исчезающе тонкую царапину на руке ассистентки. Та прерывисто вздохнула, потирая запястье, будто не в силах поверить, что все закончилось.

- Искусный воин почтительно благодарит вас за внимание к его умению, - провозгласил невидимый голос.

Елена присоединилась к аплодирующим, а Раньян скрестил руки на груди, будто отгораживаясь от всего происшедшего. Ревность профессионала? Вряд ли, хотя все возможно.

- Извольте плащ, - прошептал возникший по левую руку слуга-охранник.

Елена хотела продемонстрировать платье как-то более эффектно, но делать нечего, она распустила завязки, сняла плотно запахнутый плащ и передала адресату.

- Ступайте за мной, - по тону слуги было ясно, что это не просьба. – Оба.

Елена с Раньяном переглянулись и шагнули синхронно. Теперь уже блондинистый фехтовальщик, заворачивавший в бархат свой ножик, внимательно смотрел на Чуму. Елене показалось, что два бойца знакомы, может быть слышали друг о друге или, по крайней мере, встречались, но встреча им удовольствия не принесла.

Забавно… уж не так ли начинались великие соперничества бретеров, о коих затем складывали удивительные легенды, известные в столетиях?

Они прошли через длинную анфиладу полутемных комнат. Где-то было пусто, где-то встречались люди, судя по всему, деятельно ищущие уединения в разных целях. Елена и Раньян подчеркнуто смотрели прямо и вверх, женщина запоздало подумала, что неплохо было бы прихватить с собой какую-нибудь маску. Так же как они старательно никого не замечали, так же игнорировали их. Раньян шагал мягко, как тигр, только сейчас женщина обратила внимание, что он безоружен, впервые за время их знакомства. Интересно, безоружен или кажется безоружным?

Лестница… Елена прикинула, что они уже где-то в центральной башне. Каменные стены на удивление хорошо проводили звук, лучше всего скрипичные, и у Елены возникло странное ощущение, что ей сверлят зуб под плохим наркозом. Кажется, музыка набирала обороты, значит празднество далеко от завершения. Хотелось бы все же на него взглянуть…

Еще лестница, переход, снова подъем. Недлинный коридор с десятком сторожевых людей, уже не пехотинцы, а явные дворяне, все как один в бригандинах, обшитых дорогой тканью, при оружии. Ближний круг охраны, надо полагать. Здесь уже хватало света, и Елена ощутила себя под перекрестными взглядами, полными удивления, а также интереса. На Раньяна тоже поглядывали, но с меньшим энтузиазмом, может, не знали, кто он, а может, считали ниже своего достоинства интересоваться презренным убийцей за плату.

Открылась лишь одна створка широкой двери, больше похожей на маленькие ворота. Мужчина и женщина шагнули внутрь, повинуясь молчаливому сигналу.

Комната была просто комнатой, довольно небольшая (сравнительно, конечно) и очень уютно обставленная в бежевых, кремовых и бледно-зеленых тонах. Пол скрывался под мохнатым ковром, что редко встречалось, обычно старались продемонстрировать отделку драгоценного паркета или изысканную каменную мозаику. Без малого четверть одной из стен занимало ростовое зеркало – за него можно было купить хороший дом в столице. Люстра на пару десятков свечей висела низко, едва ли не на уровне глаз.

- Ваше Высочество.

Пока Елена рассматривала интерьер, Раньян сразу выцепил взглядом главное и опустился на правое колено. Лекарка с опозданием в пару секунд повторила его жест, думая, а не ошиблась ли она? Наверняка по этикету полагалось сделать какой-нибудь книксен. Некстати вспомнилось, как пыталась приседать Витора, и женщина с трудом подавила усмешку.

Мужчина, небрежно сидевший на диванчике, махнул рукой, дескать, довольно условностей. Елена поднялась, опять же с легким опозданием за бретером и, почтительно опустив голову, украдкой глянула на хозяев комнаты.

Собственно людей здесь было шестеро. Четверка - судя по одежде, украшениям и вооружению – дворяне высокого полета, из тех, кого не останавливают перед дворцом, чтобы проверить, место ли им здесь. Но в позах, жестах, выражении лиц, в конце концов, читалась некоторая зажатость, подневольность, внимательный взгляд сразу отмечал, что это привилегированные из привилегированных, однако все же не они здесь настоящие господа. И Елена посмотрела на чету Сибуайенн.

Король-тетрарх, формальный губернатор провинции, фактически самовластный правитель королевства… не очень то походил на владетеля. Это был великолепно, богато, изысканно одетый (сплошь голубые, лазурные и бледно-синие тона) мужчина лет пятидесяти в шляпе с очень высокой тульей, украшенной золотыми заклепками фигурной формы. Рыжеватая и, кажется, подкрашенная бородка оставляла лицо открытым, проходя под челюстью. Наверное, так сказывалась непреходящая мода аристократии на чистое лицо, сразу демонстрирующее отсутствие болезней. Однако взгляд… Казалось, что в светлых глазах тетрарха, сосредоточена вся скорбь мира. Не демонстративная усталость, как у барона Лекюйе, а искренняя печаль от того, что ему, хорошему, тихому человеку, приходится заниматься тягостными, суетными делами, приносящими лишь грусть и разочарование. Но кто, если не он? Кому еще можно доверить безмерную ответственность, не дав алчным негодяям растащить, осквернить все, до чего дотянутся их жадные руки? Глядя в эти мудрые, преисполненные тоски глаза, поневоле хотелось утешить их владельца, доказать ему, что люди не столь уж плохи, взять на себя часть непомерной ноши.

А вот при одном лишь взгляде не супругу тетрарха, Елена сразу же начала машинально вспоминать рецепт противоядий с Пустошей. Желтоволосая блондинка производила впечатление, однозначно. Не присматриваясь к шее, а также морщинкам в уголках глаз, ей можно было бы дать лишь чуть больше двадцати лет. Увы, впечатление портило застывшее на лице выражение… Елена, вероятно, затруднилась бы сходу описать его. Алчность… вожделение… все не то. Королева смотрела на мир как человек, заинтересованный исключительно в одном – забрать все мыслимые аспекты вселенной, покрутить в руках и выжать до капли возможную и невозможную пользу строго себе во благо. Пожалуй, Елена впервые видела такую матерую и не скрываемую картину дистиллированного эгоцентризма.

В довершение всего королеве категорически не шел ее наряд – темное платье с гротескно огромными буфами, а также вышивкой жемчугами. Елена снова опустила взгляд, вторично стараясь не фыркнуть в усмешке – образ королевы сразу напомнил ей Червонную Королеву из «Алисы в стране чудес».

- Хм-м-м… - неопределенно и так же грустно пробурчал король.

- Наглая невоспитанная девка, - отчеканила королева, похлопывая по раскрытой ладони веером. Она даже не обвиняла, скорее, констатировала очевидный для себя факт, не нуждающийся в особых наблюдениях.

- Прошу прощения! – спохватилась Елена, снова припадая на колено. – Ваши высочества! Я простой человек, не знакомый с этикетом. Я теряюсь при виде такой роскоши. И таких блестящих господ.

- А по речи не сказать, - веер опять хлопнул по кожаной перчатке с перстнями. – Как и по одежде.

- Моя дорогая, - мягко, с той же печалью заметил король. – Будьте милосерднее к этой девочке. Ее невежество трогательно, как и готовность его исправлять. В том нет порока. Встань, дитя, я хочу посмотреть на тебя.

Никто не говорит «мы», подумала Елена, исполняя указание. Даже король. Очевидно, здесь земной традиции аналога нет. Женщина почувствовала укол жалости к этому несчастному дядьке, вынужденному бедовать с такой мегерой, которую породила не иначе сама преисподняя. Тут поневоле обретешь взгляд собаки-вегетарианца.

Стоявшая королева сложила на животе руки, глядя на простолюдинов с неописуемым выражением брезгливого любопытства. Она сосредоточила внимание на Раньяне, и Елене показалось, что… Нет, лекарка никак не могла понять, какая смесь эмоций раз или два мелькнула в темных глазах злобной тетки. Что-то неприятное, как у наркоторговца, отвешивающего зелье ребенку. Или… Да, тут Елене подумалось, что это вернее всего – королева смотрела на бретера взглядом ростовщика, давшего в долг и заведомо уверенного, что заемщик расплатиться не сможет.

- Удивительные люди, - задумчиво вымолвил король. – Удивительные события. Не так ли?

- Да, Ваше Высочество, - поклонился бретер. Елена опять молча последовала его примеру.

Дворяне замерли, как статуи. Королева снова хлопнула веером о ладонь и сообщила:

- Не вижу в них ничего удивительного, дражайший супруг. Ровным счетом ничего. Человеческая глина, которую возвеличило случайное знакомство.

Тетрарх грустно склонил голову, одновременно покачивая ей, будто извиняясь – дескать, простите, люди добрые, все понимаю, но я так живу годами, привыкайте и вы.

- Отвратительный наряд, - буквально процедила королева, глядя на Елену.

- Как будет угодно Вашему Высочеству, - поклонилась лекарка, постаравшись изобразить наиболее идиотскую улыбку из всех возможных.

- Дурной вкус, дурная работа, - сообщила злая дама.

Везет же сегодня на сомнительных блондинов, подумала Елена и поклонилась еще ниже со словами:

- Как будет угодно Вашему Высочеству.

Королева сощурилась, стараясь выискать на лице рыжеволосой женщины хоть каплю насмешки. Елена добросовестно изображала почтительное счастье простолюдина, которого удостоил вниманием представитель высшей расы. Вроде бы успешно.

Казалось, дама хотела сказать что-то еще, бледно-творожное лицо под слоем пудры наморщилось, готовое изречь явно не доброжелательные слова, но тут король вымолвил:

- Я увидел все, что хотел.

Королева скривилась, глянула в сторону, продолжая нервно тискать веер.

Что-то здесь не так, подумала Елена. Что-то не так… Слишком много эмоций для дворянки подобного уровня. Ей вообще не должно быть никакого дела до мелких сошек, а благородная дама ведет себя как торговка, у которой взяли товар в долг и не отдают. Не повезло попасть под горячую руку? На гостях срывают дурное настроение? Очень похоже на то.

- Многие вельможи очаровывались флером, который сопровождает наемное искусство воина.

Король говорил гладко и красиво, как юрист или декламатор. Что, в общем, логично, учитывая род службы, решила женщина. В конце концов, разные переговоры и речи – суть его жизни. При этом с лица тетрарха не сходило прежнее выражение глубокой, обреченной скорби.

- Бывали те, кто подражал рутьерам в платье и снаряжении. Некоторые даже считали за честь становиться на парадах в ряды верных наемников. Хотя… - король вздохнул. – «Верный» и «наемник» само по себе звучит как оригинальная шутка. Что ж, я, в любом случае, к таковым почитателям не отношусь.

Раньян молча склонил голову. Елена припомнила, что в схожих ситуациях игровой ведьмак Геральт начинал бычить и демонстрировать, как он в хер не ставит благородных господ. Сейчас, при виде настоящих аристократов, особенно дворян-телохранителей, такой образ действий казался очень глупым.

- Кроме того, на руках твоих кровь, мастер клинка, - король посмотрел на бретера, прямо и холодно. - Скольких верных слуг императора ты убил?

- Я не считал, Ваше Высочество, - ответил бретер. – Кажется пятерых. Но не поручусь за точность. Обстоятельства… не способствовали.

- Да, в самом деле, кажется, ты был ранен… - как будто припомнил тетрарх. – Убивать людей Готдуа – дурная привычка. И предосудительная к тому же.

- Осмелюсь сказать, - в очередной раз поклонился Раньян. – В том не было злого умысла. Я полагал, что уберегаю особу императорской крови.

- Да, но комит Его Величества все равно желает получить твою голову, чтобы отправить ее своему господину в горшке с медом. Как и надлежит поступить согласно букве закона, кровь пролить за кровь.

Дан-Шин, все-таки ты козел, глубокомысленно подумала Елена. Хотя и честный служака, в этом упертому хромцу не откажешь.

На лице бретера не дрогнула ни одна жилка, когда он ответил:

- Я не сомневаюсь, что решение Вашего Высочества будет мудрым и взвешенным. Мне же останется лишь смиренно принять его.

- Задал ты мне задачку, боец, - щелкнул пальцами король, золото колец мелодично звякнуло. – Все же ты способствовал тому, что любезный моему сердцу юноша претерпел суровые испытания, а теперь наслаждается покоем и негой. Хоть дорога, которой вы провели его, была терниста. Выходит, я должен и наказать, и наградить тебя одновременно. В прежние времена такие казусы решались… оригинальными способами. Например, через утопление с мешком серебра на шее. Что скажешь?

- Не такую кончину я желал бы себе, Ваше Высочество, - на этот раз поклон бретера составил где-то три четверти от предыдущего. – Но, думаю, здесь мой голос…

Бретер запнулся в поисках нужного слова.

- Совещательный, - шепотом подсказала Елена, не сделав поправку на тишину в комнате. Ее голос прозвучал достаточно громко, чтобы услышали все. На лицах дворян мелькнули бледные тени усмешек, королева состроила еще одну брезгливую рожу.

- Что ж, - король обратился к супруге. – Может быть, ее платье и безвкусно… с чем я, кстати, не соглашусь, но в уме девице не отказать.

Тетрарх задумался или сделал вид, что задумался. Покрутил в воздухе пухлыми пальцами, словно разглядывая блики на перстнях.

- Поступим следующим образом. Добродетель необходимо вознаградить. Да будет же она вознаграждена.

Он хлопнул в ладоши, будто стукнул двумя подушками. Сквозь неприметную дверцу в углу комнаты зашел слуга, держа довольно увесистый ящик, скорее даже футляр, полированный, без вензелей и знаков. Лакей положил ящик на круглый столик и с поклоном открыл, демонстрируя больше тетрарху, нежели Раньяну, которому это явно предназначалось. Елена вытянула шею и сглотнула, едва не прикусив язык от зависти.

Женщина уже научилась более-менее разбираться в оружии, так что увидела не просто двуручную саблю в классическом стиле бретеров, а роскошную вещь, сделанную руками выдающихся мастеров. Неярко выраженный изгиб клинка, позволяющий колоть с той же легкостью, как рубить, отличный полированный металл без каверн и дефектов ковки. Казалось, что сталь тихо и мелодично звенит от одного лишь взгляда на нее. Рукоять обложена черным деревом со вставками голубого янтаря из северных рек. Перекрестье чуть длиннее обычного и сбоку не традиционный крюк, а витое кольцо. В навершие вставлен граненый камень, похожий на рубин, однако темнее, не столь прозрачный. Женщина даже примерно не могла представить, сколько может стоить подобная работа.

Хотя Елена в основном училась обращению с другим типом оружия, руки аж дрогнули от нетерпеливого желания взять эту роскошную вещь, проверить баланс, ощутить ее могущество, послушное воле хозяина. Женщина чуть прищурилась, заметив, что на клинке выгравирована какая-то надпись, необычно длинная. Прочитала: «Dw i'n yfed yn unig gwaed pur»

«Пью лишь чистую кровь». Но можно прочитать и как «лишь благородную».

Пока Елена старалась перевести вязь литир в осмысленный текст, она оторвалась от созерцания великолепного оружия и потому успела заметить, как на лице королевы промелькнуло еще одно странное выражение. Триумф, смешанный с катарсисом, будто Ее Высочество внезапно увидело решение сложной проблемы, решение простое и элегантное, наилучшее из всех возможных. Выражение мелькнуло, как метеор на темном небе, растворилось без следа, оставив лекарку в бесплодных гаданиях – что же такого увидела королева в бретерской сабле?

Раньян кинул косой взгляд на телохранителей и сложил руки за спиной, дескать, даже и не думал взяться за оружие в присутствии владетеля.

- Подарок доставят в дом, - сообщил король. – Полагаю, ты будешь носить мой дар.

- Безусловно. Со всем почтением и благодарностью.

- Это была награда. Что касается наказания… время покажет. Я еще не принял решения.

Раньян почтительно склонился.

- Я посмотрел на вас, и я доволен, - меланхолично сказал тетрарх, почесывая бородку. – Вы не развлекли меня, но и не утомили. Считайте, что сегодня вы добрые гости на празднике. Разрешаю удалиться.

На этот раз Елена внимательно следила за Раньяном и строго повторяла все его жесты – поклон, три шага назад, задом наперед, не поворачиваясь тылом к благородным особам, и так далее.

Дверь закрылась, без скрипа и стука. Король почесал нос и с тем же выражением тоскливой грусти на лице спросил, не меняя тон:

- Душа моя, зачем вы изволили притащить в наш дом своего рубаку?

- Потому, что он меня развлекает, - веер снова хлопал по руке, отбивая слова. – И потому, что я хочу посмотреть на дуэль настоящих бретеров. Молодость против зрелости. Светлое против темного.

- Вы кровожадны, - констатировал, как само собой разумеющееся, супруг.

- А вы снова хотите забрать мою игрушку? – королева недовольно сжала губы в нитку.

- Да. Мне эта дуэль неугодна, - тетрарх подумал несколько секунд и добавил. – Пока, во всяком случае.

- Вы заставляете меня скучать, - в голосе королевы прозвучала нотка искреннего гнева.

- Нет, я прошу лишь запастись терпением, - поправил тетрарх. – На некоторое время. Пока я не придумаю, как лучше использовать этого… Чуму. Душа моя, вы совершенны... почти. Все в вас прекрасно за исключением склонности ломать игрушки до того как они исчерпают полезность.

- Не можете решить, кому отдать его голову? – саркастически осведомилась королева.

- Справедливости ради, я пока не решил, стоит ли кому-либо отдавать его голову, - уточнил тетрарх. - Например, если судьба окажется неблагосклонной к Артиго… что маловероятно, но вдруг?.. Господь располагает, как известно.

Дворяне-телохранители дружно делали вид, что их здесь нет. Если бы Елена осталась в комнате и больше разбиралась в нравах высшей аристократии, она обязательно задумалась бы – какими средствами удалось добиться такой дисциплины? Но женщины здесь не было.

- В этом случае, - продолжил король. – Разве не лучше будет, если мальчик падет от меча обезумевшего бретера, натуры порочной, жестокой по природе своей? К тому же успевшей обагрить руки кровью честных воителей Его Величества.

И опять-таки если бы Елена оказалась тут, она отметила бы, что на лице королевы вновь промелькнула тень решительного триумфа, зловещее отражение глубоко скрытых мыслей и намерений.

- Понимаю, - улыбнулась дама.

- Поэтому дуэль не состоится, - подытожил король. – Пока что. Но вашего мастера отпускать не стоит, пусть живет нашим гостем, наслаждается жизнью и будет готов сыграть роль, которую мы для него определим. Если определим.

- Если же нет?

- Душа моя, - вяло махнул рукой тетрарх. – Ну откуда сия страсть к разрушению? Впрочем, обещаю, чья-нибудь кровь обязательно прольется. И если рубаки не понадобятся, я устрою между ними великий, достойно организованный поединок. Все к вашим услугам и ради вашего счастья.

- Благодарю, муж мой, - королева присела в грациозном реверансе.

- Что ж, а теперь нам пора встречать дорогих гостей, островитяне ждут, - король постучал золотом на пальцах, потирая ладони, словно купец в ожидании выгодной сделки. - Ах, как же утомительно продавать один товар сразу двум покупателям…

- Мой любезный супруг, не сомневаюсь, что вы решите эту задачу искусно и к наивысшему благу для нашей семьи.

- Кажется, все закончилось не так уж плохо? – спросила Елена, пока незнакомый слуга вел их к праздничному залу. Теперь, для разнообразия, они обошли резиденцию с другой стороны. Что-то мерцало за изгородями бледно-голубым светом, но женщина никак не могла понять, что именно. Такого ей видеть еще не доводилось.

- Плохо, - отрезал бретер, размашисто шагая. Будь Елена чуть ниже ростом, ей пришлось бы семенить частыми шагами, чтобы не отстать.

- Почему? – спросила женщина и разозлилась. – Да иди ты! Еще бы я за тобой бежала! Хоть и без каблуков.

Раньян притормозил, оглянулся.

- Не понимаешь, - констатировал он и, не дожидаясь ответа, сказал. – Мне указали, что в любой день могут вспомнить об убийстве стражей императора. Ясно? Кукле на веревочках показали ножницы.

- А… - растерялась Елена. – Ну да… Может быть. Но дорогой подарок?

- Приметная вещь, которую меня обязали носить. Дальше поймешь сама?

Елена сморщилась в напряженной попытке догадаться. Приметная вещь… всегда с владельцем…

- О, - только и вымолвила она, взглянув на бретера.

- Да, - кивнул Раньян. – По ней меня узнает и тот, кто не видел моего лица. Например, убийца или наемный дуэлянт. Это подарок с каплей яда.

- Действительно… Но ты жив. Артиго жив. Мы все живы. И будущее не случилось, а мы не знаем, что нам уготовано.

Елена шагнула к нему, хотела тронуть за плечо, но рука замерла на полпути. Женщина не знала, как суровый убийца отреагирует на столь близкий контакт. Раньян слабо улыбнулся, слегка наклонил голову, безмолвно благодаря за участие, и подал ей локоть почти как земной кавалер. Елена грациозно оперлась на него.

- Поспешите, - торопил слуга.

- Но мы ведь никуда не торопимся? – предположила Елена.

- Не вижу причин для спешки, - согласился бретер. – Волею короля, нынче мы добрые гости на празднике.

И они пошли, не торопясь, с любопытством разглядывая удивительное место. Слуга злился, но поделать ничего не мог. Опираться на локоть мечника было удобно, и Елене вспомнилось, как он выносил ее на руках из подземелья с чудовищем. Сильные, крепкие ладони, мышцы под льняной рубашкой, кажущиеся вырезанными из дерева. Сколько жизней отняли эти руки убийцы?.. И чуднО, как ей нет до того никакого дела. Жестокий мир порождает суровые нравы и таких же людей – плоть от плоти своей. Идти рядом с таким мужчиной было неожиданно приятно, особенно ловя завистливые взгляды разодетых дам, которым не досталось таких видных и мрачно-красивых спутников.

Прежде лекарку вели, обходя лестницу и парадный вход в «оранжерею» с правой стороны, сейчас же они с бретером вернулись слева. Людей прибавилось, в какой-то мере повторилась картина, виденная Еленой у дома Флессы в ночь праздника. Каждый приличный человек явился со свитой. Самых простых оставили подальше, доверенных слуг и благородных спутников – поближе. Но лишь избранные могли пересечь границу из бронзовых жаровень, образующих огненный рубеж.

Сделав свое дело, лакей куда-то испарился. Два фехтовальщика переглянулись и шагнули на первую ступеньку. Впереди сияли огнем, источали музыку огромные двери.

- Ты привлекаешь внимание, - отметил Раньян, кажется с ноткой иронического одобрения.

- Скорее мы привлекаем внимание, - уточнила женщина, сделав ударение на слове «мы» и сдерживая улыбку торжества.

Надо сказать, она долго думала над классическим вопросом всех времен и народов «что надеть?!». Вариантов было несколько, на одном из полюсов расположилось щедрое предложение Дессоль, на другом провокация из моды индустриальной эпохи. По здравому размышлению Елена решила, что ни то, ни другое не годится и обратилась к вольному творчеству, взяв за основу более-менее подходящий по стилю масскульт.

Комбинация была выдержана в классической черно-белой гамме и включала в себя длинную прямую юбку до щиколоток; кафтанчик с отложным воротником и короткими рукавами; перчатки до локтей, белую рубашку того изумительно сливочного цвета, который сохраняется строго до первой стирки. А также очень скупо, расчетливо отмеренный декор – немного кружев, бисерной нашивки, тонкие браслеты из серебряных цепочек на запястьях. Все, чтобы подчеркнуть изящество платья, не затмевая показной роскошью искусство портного. Шею полностью закрывала черная бархотка с узором из глянцевых бусин и небольшой брошью-аграфом. Иными словами Елена оделась в стиле Йеннифер из третьего «Ведьмака», насколько сумела вспомнить фасон, с поправкой на консерватизм общества и необходимость соблюдать разные условности. Короткие волосы не позволяли соорудить из них сложную прическу, поэтому Елена просто зачесала их назад и скрепила над ушами двумя большими гребнями в стиле лебединых крыльев. Гребни заодно исполняли роль головного убора, ради общественных приличий.

Внимание начало расходиться от женщины, словно круги в вязкой жидкости. Мужчины глядели с интересом, дамы больше с демонстративным осуждением.

Да, жопы барские, гордо подумала про себя Елена, смотрите во все глаза, я одна такая средь вас, разукрашенных павлинов, а под руку со мной идет живая легенда. Женщина задрала нос повыше и шагнула на вторую ступень.

_________________________

Описанная демонстрация сабельного искусства не выдумана, подобное практиковалось в XIX веке. В дополнение к описанному рубили пополам тушу овцы (одним ударом), картофелину на шее лежащего мужчины, платок (сложнее всего из шелка) и т.д.

Глава 22

Глава 22

«Небольшое отверстие в плотине рождает смешную струйку, но стремительно оборачивается всесокрушающим потоком, ведь ослабленное в глубинной сущности не устоит под давлением. Так и наш мир утратил основание, пожрал в неуемной алчности собственные опоры, а затем был разрушен. Когда же упали первые, незаметные капли, сулящие горе беспечным?

Ныне принято думать, что Смертный Век отсчитывает время, начиная с достопамятного собрания, о коем уже было сказано выше. Дескать, многие люди в беспечности своей заводили могучие пружины, что накапливали силу изменений, но до времени хранили ее в себе. А торжественный прием по случаю десятилетия Артиго Готдуа, сорвал запор, освободил механизм, чье движение поначалу было медленным, однако ускорялось даже не месяцами, а неделями, днями. И спящая сила обратилась в разрушение.

Адепты такого взгляда ошибаются. Отмечу особо и подчеркну для точного понимания – я не обвиняю их во лжи. Более того, я даже не напишу, что их заблуждение продиктовано недостаточными познаниями. Просто… они неправы. И в дальнейшем я расскажу тебе, почему.

Однако на празднестве во дворце благородной семьи Сибуайенн, в самом деле, произошло некое событие. Что именно? - наверняка спросишь ты, прочитав эти строки. И я честно тебе отвечу: сие мне неведомо. Все, кто мог бы рассказать о том, сохранили тайну, запечатав уста молчанием. Никто не узнал от них истину тогда, тем более не узнает сейчас.

Да, повторюсь, никто не ведает, что случилось в ночь, когда эмиссары Сальтолучарда, наконец, пришли к соглашению с тетрархом Закатного Юга.

Зато все знают, что было потом»

Гаваль Сентрай-Потон-Батлео

«Двадцать восьмое письмо сыну, о приближении к великим событиям»

У Елены имелось собственное представление о том, как должен выглядеть большой прием, объединяющий светское мероприятие и клубок интриг. Женщина ждала, что будут пафосные презентации, зачитывания титулов, торжественный выход королевской четы и так далее. Однако то ли регламент существенно отличался от земного, то ли (что вернее) необходимые представления уже прошли, а общение перешло в формат «свободной вечеринки» с интригами всех против каждого.

Зал действительно напоминал оранжерею, смешанную с прозекторской, впечатление усиливалось черно-белой плиткой, сильно похожей на медицинский кафель. Она забавно цокала под подошвами, порождая слабый эффект чечетки. Помещение было ярко освещено – Елена еще никогда не видела столько магических ламп в одном месте. На высоте метров шесть-семь по всему периметру зала шла сложно организованная галерея с входами-выходами, альковами, микро-садиками, а также оркестром, точнее тремя оркестрами, каждый по десятку человек. Группы имели разный состав, от чисто духовых до типичного джаз-банда, они музицировали по очереди, подменяя друг друга. Танцующего народа было много, сами танцы отчасти походили на бальные, но пары регулярно распадались и участники выполняли подобие сольных выступлений в энергичном стиле, напоминающем что-то испанское.

Еда и напитки имелись в обширном ассортименте, их не разносили, а составили на длинных столах, которые тянулись вдоль стен под белыми скатертями. Жаждущие и голодные подходили сами, однако дальше над ними брали чуткое шефство вышколенные слуги. Полагалось ткнуть в желаемое, после чего лакеи с поклонами наливали и резали, поднося тарелки. Хотя, вроде бы, публика собралась не бедная, желающих пожрать на дармовщинку оказалось немало. Как говаривал Дед: «на халяву и хлорка – творог».

- Вина? – светски предложил Раньян.

- Обожду, - отказалась Елена и пояснила ради вежливости. – Хотелось бы сохранить трезвую голову. Ну… на какое-то время.

Бретер с силой сжал ее локоть, так что женщина вздрогнула. Проследила мертвый взгляд партнера и, наконец, увидела формального виновника торжества. Артиго восседал на миниатюрном троне в дальней стороне зала, противоположной парадному входу. Вернее тронов там имелось сразу три, два располагались бок о бок и пустовали, очевидно, это были королевские «места». Стульчик юного Артиго стоял на ступеньку ниже и правее пары роскошно отделанных престолов. Скудных познаний Елены в этикете оказалось недостаточно, чтобы понять смысл комбинации. С одной стороны – ниже, то есть менее почетно. С другой, если Артиго «всего лишь» Пиэвиелльэ, сидеть он должен вроде бы слева, потому что королевская кровь более значима. С третьей тут все вообще запутано из-за бономов и приматоров, то есть хрен его знает, кто благороднее, королевская семья или древний род с двумя щуками на гербе…

- Спокойствие, - Елена в ответ сжала руку бретера, шепнула едва ли не в самое ухо. – Не выдай себя.

Раньян лишь молча кивнул, опять надевая маску готического мушкетера.

Артиго был полностью облачен в белое, лицо у него тоже имело гипсовый цвет, то ли от пудры, то ли общей усталости. Стража окружила мальчика фактически сплошным кольцом. Хотя нет, приглядевшись, Елена поняла, что рубежей охраны минимум два. Первый – горские алебардисты, напоказ, плечом к плечу. Второй – судя по виду, гвардия короля, дворяне, обязанные личной службой. Стоят пореже, более расслаблено, одеты и вооружены парадно, однако оружие настоящее, а куртки при всем богатстве отделки – явные бригандины, подбитые стальными пластинами. Рассуждая логически, должен быть и третий круг уже «свободных агентов», но высматривать их у Елены не имелось никакого желания.

По обе руки именинника располагались две корзины, обвязанные парадными ленточками. Что лежало внутри, рассмотреть не удалось, но для подарков тара была маловата. Наверное, туда складывалось что-то символическое или грамоты с разными уверениями. Время от времени то один, то другой дворянин, реже группа из двух-трех подходили к трону гостя, минуя охрану, и кланялись, что-то говоря. Артиго механически качал головой, давал односложный ответ, и представившиеся уходили с довольным видом. Служанка за спиной мальчика время от времени незаметно, быстро вытирала у него пот со лба и обмахивала платком.

Елене стало жаль мелкого паршивца. Высокомерный, невоспитанный и так далее… Однако женщина помнила мальчика без маски, больного, жаждущего какую-нибудь сказку, открывающего для себя нормальное человеческое общение. Видеть, как из Артиго сделали парадную куклу, было неприятно. Хотя, если подумать, на эту роль его дрессировали едва ли не с младенчества, так что вероятно мальчишка в родной стихии.

Артиго увидел бывших спутников. Гипсовое лицо дрогнуло, вспыхнуло на мгновение затаенной радостью. Мальчик тихонько дернул рукой, очевидно, это было что-то вроде приветствия, сделанного как бы исподтишка, чтобы со стороны не удалось расшифровать смысл жеста и его адресатов. Затем взгляд потух, Артиго снова уставился куда-то поверх голов собрания и осел на троне как надувная игрушка с подвыпущенным воздухом. Служанка опять взмахнула платком.

- Нас пустят к нему? – тихо спросила Елена.

- Нет, я уже пытался. Мы здесь сомнительные и малодостойные личности.

- А то, что мы личные гости короля?

- Потому нас терпят. Но простолюдины недостойны церемониального представления. Если только он сам пожелал бы обратить на нас внимание и удостоить доброго слова. Но…

Раньян умолк.

- Ну и ладно, - вздохнула женщина, про себя же подумала. – «Все равно мелкий паршивец»

Ее платье вызывало интерес и внимание - светские, то есть скрытые, закамуфлированные под скользкие, вроде бы безразличные взгляды. Однако Елена женским чутьем понимала, что произвела определенный фурор. Технически ее гардероб не бросал вызов дворянским платьям, поскольку был (по меркам сливок общества) лишен украшений и представлял совершенно иной стиль. Практически – еще как бросал, стягивая на себя внимание, во многом благодаря той самой простоте, нарочитой безыскусности.

А хорошо все-таки быть носителем куда более высокой культуры, из которой можно черпать большой ложкой, подумала женщина, щурясь, как довольная кошка. Только делать это следует осмотрительно.

Музыка опять сменилась, вместо вычурных нот, заставляющих вспомнить манерные пьесы восемнадцатого века, зазвучал очень бодрый и танцевальный ритм. Где-то в стороне мелькнул граф Блохт, суровый и деловитый до невозможности. Затем в окружении обширной свиты продефилировала уже знакомая Елене графиня Карнавон. Раньян указал в противоположный угол, и лекарка впервые увидела знаменитую супружескую чету Эйме-Дорбо, заклятых врагов Карнавонши. Официально они считались троюродными братом и сестрой, злая молва приписывала куда более тесное и порицаемое родство. Внешне мужчина был чопорным, надменным (но в меру) и, судя по прикусу, давно лишился всех зубов. Наряд графа был прост, сдержан и казался извлеченным из чулана, где пролежал не одно десятилетие, пропитавшись мелкой пылью на молекулярном уровне. В целом дедку очень подошла бы роль желчного проповедника-пуританина. Его супруга наоборот, производила впечатление милой бабушки на заслуженной пенсии. Круглое лицо, простенький чепец, очень добрый взгляд внимательных глаз. Казалось, графиня сейчас возьмет корзинку благотворительных булочек и пойдет кормить бездомных сирот, гладя их по головам и роняя слезу горькой жалости. Впечатление усиливалось одеждой бабульки – бесформенная кофта, простенькая шаль, с виду побитая молью. На фоне своей же свиты Эйме-Дорбо казались оборванцами, попавшими сюда по недосмотру. Елене пришлось напоминать себе, что милым и чудаковатым старичкам принадлежит как минимум половина столицы, а в пролитой по их приказу крови можно без преувеличений искупаться.

И Карнавон, и супруги Эйме образовывали полюса притяжения, вокруг которых завихрялись всяческие социальные действия, но Елена опять же не сочла нужным в них разбираться. Тем более, что мимо прохромал, опираясь для разнообразия на простую трость, господин Дан-Шин, имперский комит. Комиссар и бретер обменялись взглядами, которые могли бы наморозить льда на целый подвал, однако с большой куртуазностью склонили головы, как равные. Комит побрел дальше, высказывать уважение Артиго, очевидно в качестве представителя своего господина. Выглядел Дан-Шин болезненно, из постели выбрался напрасно, однако Елена сделала вывод, что комит успешно проскочил послеоперационный период и теперь, скорее всего, поправится.

Дальше лекарка высмотрела – о, чудо! – Алонсо Кехану, рыцарь тоже заметил ее, однако вроде бы засмущался, глянул почти виновато и как-то затерялся на фоне пестрой толпы. Молодого спутника при нем не имелось или Елена пропустила его.

Музыка жарила, пляшущего народа все прибывало. Одновременно те, кого Елена определила бы как «дворянство повыше и побогаче» наоборот, мрачнели, собираясь в группки по два-три человека, которые в свою очередь разбивались и перемешивались самым причудливым образом. Кто-то уходил с озабоченным видом, возвращался еще более мрачный и отягощенный заботами. Сновали вдоль стен слуги, груженые блюдами из серебра и фарфора. На каждого деловитого гостя приходился, по крайней мере, один жрущий, поэтому запасы тонких яств постоянно возобновлялись. Пахло все одуряюще вкусно, но у Елены напрочь отшибло аппетит. И в целом обстановка к веселью не располагала.

В зале повисла специфическая атмосфера нездорового ажиотажа. Что-то вроде гуляния студентов, которые полный семестр ничего не делали, а с завтрашнего дня стартует сессия. Поэтому «завтра» просто не существует, все живут текущим часом и полным кубком, но при этом скорое бедствие уже нависает, отравляет слова и мысли, заставляя пить и веселиться с удвоенной силой.

И еще – судя по гербам и одежде, на бал не пригласили никого из городского управления. Ни единого человека. В принципе это был повод возгордиться – лекарка и бретер оказались там, куда нет хода лучшим людям Пайта. Но почему-то Елена испытывала больше тревогу, нежели гордость.

Кстати, а куда делся Ульпиан? - подумала она и тут же ответила сама себе – ясное дело, у короля. Видимо пытается решить свои беды в частном порядке.

Она посмотрела на бретера, бретер глянул на нее. Елена решила, что все же неплохо бы потанцевать, коль выпала возможность побывать на балу, как в сказке. Раньян, кажется, хотел что-то сказать, они одновременно подняли руки, разомкнули уста, но тут сбоку материализовался очередной крепко сбитый лакей с выправкой борца.

- Извольте пройти за мной, - вполголоса вымолвил он, уставившись на женщину. – Вас ждут.

- Что, опять? – глупо спросила она.

- Ждут, - с нажимом повторил борец.

- Иди, - коротко посоветовал бретер, аккуратно освобождая руку. – Кажется, ты сегодня популярнее меня.

Елене почудилась нотка обиды его словах, и женщину передернуло. Мужчины не меняются, подумалось ей, никогда не могут простить, что их кто-то в чем-то заслоняет, независимо от причины. Она уходила, следуя за лакеем, высокая, черно-бело-красная, провожаемая удивленными, заинтересованными, недовольными, гневными взглядами. Раньян тоже смотрел ей вслед, а уж о чем он думал, знали только сам бретер и Пантократор, который, как известно, всеведущ…

На этот раз слуга повел ее в направлении загадочного сияния, на которое женщина уже обратила внимание после беседы с королевской четой. За живой изгородью мягко светилось что-то голубоватое, неоновое, так что на мгновение у лекарки мелькнула иррациональная надежда – вдруг там и в самом деле какой-нибудь земной артефакт, врата домой или хотя бы путешественники между мирами?

Но, разумеется, никаких врат не оказалось.

Елена оглянулась на сопровождающего, который отступил на несколько шагов и даже не поспешил, а буквально рванул со всех ног подальше и поскорее. Женщина сглотнула и покрутила головой, выбирая – идти или бежать? Бежать или идти? Выбрала идти, влекомая не на шутку разгоревшимся любопытством. Но сначала подняла камешек поудобнее, который можно было сжать в кулаке. Наконец загадочный объект оказался прямо перед ней, окруженный невысокой – по грудь – оградой из кованого металла.

Возможно, когда-то на поверхность упал метеорит… А может быть наоборот, уникальная порода нашла выход из глубин. Так или иначе, сейчас удивительное чудо природы представляло собой нечто вроде огромного сапфира яйцеобразной формы, большая часть которого скрывалась под землей. Страшный удар извне, а может быть внутреннее напряжение камня - сломало его, пронзило трещиной, которая ушла по спирали вниз. Руки людей обтесали твердую поверхность, расширили проход и выдолбили ступеньки превратив трещину в лестницу. На стенах через равные промежутки горели масляные лампы, их свет переламывался в полупрозрачной толще, объединялся волнами, играл всеми оттенками синего спектра, от небесно-голубого до фиолетового, почти черного. Впечатление было не столь сокрушительным, грандиозным, как от зеркального пола в Храме Шестидесяти Шести, но тоже неслабо цепляло душу и чувство эстетики. Очевидно, драгоценным удивительный камень не был, иначе его давно раздолбали бы. Но красота не теряла от этого ни на микрон.

Елена открыла незапертую и мерзко скрипнувшую калитку.

«Не смазывают их тут, что ли?..»

Внизу что-то шумело, негромко, природно. Елена поколебалась и шагнула на грубо, неровно обработанные ступеньки, где едва разминулись бы боком два человека. Судя по всему, каменная структура все же не упала с неба, а нашла выход из земной тверди, потому что явно расширялась подобно конусу, чем ниже, тем лестница становилась шире. Шум снизу обретал все большую отчетливость – то было журчание, сопровождаемое негромким эхом. Еленины шаги тоже давали многократное отражение, причудливо вплетавшееся в шум текущей воды.

Наконец спуск завершился. Дно «глобулы» (или каверны, или черт его знает, как в геологии назывались такие вещи) было настоящей пещерой в миниатюре. Она походила на чашу, середина которой представляла собой озерцо, питаемое источником прямо в стене. На воду было холодно даже смотреть. У самого края природно-искусственного бассейна стояла высокая фигура в одеянии, похожем одновременно и на плащ, и на длинный кафтан с оторочкой и декоративными пуговицами в несколько рядов.

- Вы искали общения со мной? – осведомилась Елена, решив, что, пожалуй, из обещанных Ульпианом встреч вторая будет куда интереснее первой.

- Да.

Голос был приятный и в то же время… безликий. Мягкий, хорошо поставленный, но будто лишенный интонации, эмоций, вообще какой бы то ни было индивидуальности. Елене вдруг подумалось, что, быть может, так воспринимают ее собственную речь – правильную и абсолютно без акцента.

Елена чуть вздрогнула, сильнее сжала камень в кулаке. Перед ней определенно стояла женщина, очень красивая. И определенно не человек или, по крайней мере, не совсем человек. Ее волосы, подстриженные чуть выше плеч, в призрачном голубоватом свете казались пепельными, лицо будто выточили из серого турмалина. Из-за этого создавалось впечатление, что в каменном гроте стоит каменная статуя невероятной красоты и совершенства, вырезанная самим Темным Ювелиром. Глаза на первый взгляд были вполне человеческими, никаких бельм, однако при более внимательном рассмотрении становилось заметно, как зрачки слегка искрятся жемчужным светом. На голове женщины покоилась диадема сложной и массивной конструкции, причем казалось, что ее оригинальное предназначение – закрывать верхнюю часть лица, а сейчас украшение просто сдвинули к затылку на манер старинного шлема.

- Маг, - вырвалось у Елены. – Колдунья.

- К твоим услугам, - слегка поклонилась женщина, подбрасывая на ладони небольшой мешочек темно-красного цвета..

- Настоящая магичка, - растерянно повторила Елена. Она поневоле ждала чего-то, вернее кого-то в стиле «Ведьмака», то есть убийственно прекрасную личность, косметически отшлифованную волшебством. В какой-то мере так и получилось… В какой-то мере.

- Да. Одна из сильнейших в мире. В общем, и в частности. В основном я занимаюсь прорицанием и послевидением.

- После… видение?

- Да. Зачастую мало знать, что произошло. Любой пересказ может солгать. Любые наблюдаемые последствия всегда лишь часть целого. Для объективной точности нужно видеть. Этим я и занимаюсь. В числе прочего.

У колдуньи была странная манера излагать свои мысли. Вроде бы она говорила как обычный абориген, просто хорошо образованный, с поставленной речью, но Елене казалось, что с ней общается такой же пришелец, описывающий местным языком понятия совершенно иного уровня.

Елена помолчала, лихорадочно соображая, что здесь можно сказать. Колдунья так же молча смотрела на лекарку, чуть склонив голову.

- А с вас… - Елена подумала и решила, что раз к ней обращаются запанибрата, отчего бы не ответить тем же. – С тебя не рисовали картин? Или скульптуры…

- Случалось, - едва заметно улыбнулась жемчужная женщина. Губы у нее казались тонковаты, обычному лицу они придали бы выражение снисходительной гримасы. Однако у магички лицо было необычное. – Очень давно.

- Компания долгожителей, - пробормотала Елена.

- Это естественно, - жемчужная дама качнула рукой с мешочком, который подозрительно зашуршал, будто внутри перекатывались косточки. – Долгая, в идеале вечная жизнь и здоровье суть заветная мечта с той поры как люди осознали неизбежность смерти. Естественно, что все необычные умения и возможности направлялись в первую очередь на решение этой задачи, не так ли?

Елена обдумала мысль и решила, что она вполне здрава.

- Ну, теперь я знаю, кто ты, - вымолвила рыжеволосая, отбрасывая камень. – Быть может, ты скажешь, кто я?

- Кто ты? – переспросила женщина. – Давай проверим.

Она распустила завязки на мешочке, Елена снова подобралась, ожидая чего угодно, в том числе атаки каким-нибудь могильным артефактом. Однако внутри оказались вполне обычные гадательные плашки сродни тем, что раскидывают нищие на рынках и близ кладбищенских ворот. Колдунья присела на колено и высыпала деревяшки у самой кромки воды. Елена отметила, что плашки необычные – не плоские, а брусочками, очень грубо и неумело сделанные, к тому же старые на вид, потемневшие от времени. Похоже, никто не сглаживал острые углы и грани, но дерево стесалось, скруглилось естественным образом от множества касаний.

Обычно гадание подразумевало три деревяшки, но магичка, видимо, пользовалась другой системой. Глядя прямо в лицо Елены, она вслепую перемешала бруски, каждый не больше детского мизинца. Начала извлекать по одному кончиками пальцев с ухоженными ногтями, цепляя, словно мяур когтями. Выложила три деревяшки, сделала паузу и выбрала еще столько же. Шесть в два ряда. Загадочные, грубо выцарапанные символы ничего не говорили Елене, поэтому она спросила:

- И что это значит?

- Это значит, что выпало три знака сущности и три знака состояния. Ни одной литиры субстанции, сиречь стихии.

- Яснее расклад не становится. Для меня.

- Гадание не определено, в таких случаях используется еще одна, седьмая литира, которая венчает расклад и придает ему завершенный вид, наделяет очевидным смыслом. Опасная практика, ведь неудачная схема вполне может забрать душу гадателя, увести в лабиринт отражений старых символов. Попробуем?

- Думаю, вопрос риторический, - пожала плечами Елена, вспоминая мечника с бритвенным клинком и его подготовку зрителей к опасному, но заведомо успешному трюку.

- Именно так, - согласилась жемчужная дама. – Вытянешь седьмую?

Елена опять сглотнула горькую слюну. Фокус моментально перестал быть забавным и интригующим.

- Отчего бы и нет? – решительно сказала она, не чувствуя решительности.

Чтобы выполнить условия гадания требовалось тянуть не глядя. Елена стиснула зубы, прикидывая, не в этом ли смысл всей манипуляции? Подобраться ближеи, заставить отвернуться жертву… а затем стремительная атака. Превозмогая страх, она поджала губы и вытянула деревяшку. Мешочек внутри показался холодным, будто обложенный льдом.

- Не хочешь взглянуть? – с легкой иронией осведомилась гадательница.

Елена посмотрела - ничего. На бруске не было ничего, лишь сглаженный временем заусенец, будто нож резчика или зубец пилы выломал больше чем следовало. Лекарка разжала пальцы, деревяшка с тихим стуком упала, затерявшись среди товарок.

- Всегда одно и то же, - сказала магичка. – Всегда…

В гроте повеяло холодком. Вроде бы неудивительно, даже естественно, учитывая, что пещера находилась довольно глубоко и омывалась ледяной водой из глубин. Но… какой-то неприятный был морозец. Неестественный.

- В этом и заключался фокус? – внезапно догадалась Елена, отступив на шаг. – Чтобы гадание завершила именно я?

- Да.

- И что это значит?

- Ничего. И все в то же время, - ответила женщина в плаще. – Пустота. Неопределенность. И Завершение всего.

Елена тяжело вздохнула и сказала:

- А можно как-нибудь подробное? Я понимаю, что разговор загадками это магическая традиция, однако она утомляет даже в малых дозах. А когда сразу два колдуна вьют нить из свиной шерсти, это уже надоедает.

Елена ожидала, что магичка станет петлять и заранее напряглась, ведь средств как-то добиться внятных ответов без насилия не просматривалось. Кроме того, женщина осознала промашку с оговоркой насчет двух колдунов. Но жемчужная дама ответила неожиданно просто и по делу:

- Любое гадание на самом деле суть отражение личности гадателя, его навыков и внутренней силы. Внешние предметы не дают ответ, они всего лишь позволяют вытащить его из сознания гадателя.

- Тогда мне тянуть смысла не имело, - здраво заметила Елена. – Я не умею гадать. И я не маг.

«А жаль…»

- Вот именно, - шевельнула рукой колдунья. – Вот именно. И, тем не менее, результат, скажем так, прорицания на тебя, закончился тем же, что и всегда.

- И что это значит?..

- Одно из двух. Или ты все-таки имеешь некую силу неведомой природы, и она проявляется через инструменты, крайне чуткие к эманациям волшебства. Или ты заключена в некую схему, и она столь велика, что даже отдельные немагические части ее отражают вероятности всевозможных событий.

- Или и то, и другое.

- Кстати, вполне возможно, - согласилась магичка.

- Или ничего из вышесказанного, - поморщилась Елена. – Кажется, маги в принципе не способны изъясняться нормально.

- Это, на самом деле, вполне объяснимо.

- Э? – заинтригованно подняла бровь Елена.

- Люди изначально не были созданы для магии. Ее природа совершенно чужда нам, это сила, которая противоположна материальному. Многие философы полагали ее непознаваемой в принципе.

Елена знала, что в языке Ойкумены есть слово, примерно соответствующее земному «философ», но, кажется, первый раз услышала его от аборигена.

- Людской разум, если верить пророкам Пантократора, есть искуснейшее Его творение, которое в силах победить все. Люди смогли подчинить даже океан мистической силы, обратить себе на пользу.

- Но победить - не значит понять? – предположила Елена и пробормотала тише. – А затем океан превратился в лужицу и тыкву.

- Да, примерно так. И поэтому, когда маги обращаются к силе прорицания в разных видах, они, по большому счету, кричат в пропасть, стараясь услышать ответ в эхе. Для полноты картины представь еще, что эхо отвечает на чужом языке, в котором тебе известна, самое большее, пара сотен слов.

Елена добросовестно представила описанную задачу. Вслух же сказала:

- Или вы, маги, просто скрываете за хитрыми словами истину, которую не желаете открывать. Или не можете.

- Да, бывает и так, - не стала спорить колдунья. – Временами это очень удобно.

Елена посмотрела на безмятежное лицо, прекрасное настолько, что дух захватывало, но при этом отталкивающее именно своей идеальностью. Вызывающее неприятное чувство, что ты говоришь с имитацией человека, сделанной лучше оригинала. Посмотрела в сияющие потусторонним светом глаза.

- Кто я? – повторила она вопрос. – Если без фокусов с шаманскими знаками.

- Увы, - развела руками колдунья и начала собирать деревяшки обратно в мешочек. Елена постаралась запомнить расклад, однако не была уверена, что получилось. У криво и косо вырезанных символов не имелось никаких ассоциаций, облегчающих запоминание.

- Я не в силах ответить на вопрос, кто ты.

- Тогда кем я могла бы оказаться? – не сдавалась Елена.

- Тот же ответ.

- Не хочешь, - зло констатировала рыжеволосая, прикидывая все же, как бы дать серой тетке по физиономии. Идея была привлекательной, кроме того, вряд ли прорицатель силен в рукопашной или метании огненных шаров. Останавливало простое соображение – серая тетка имеет какое-то влияние на мирские власти, она вхожа на «закрытую территорию» и к ней на беседу провожают королевские слуги. Поэтому рядовой мордобой, скорее всего, возымеет столь же мирские последствия.

- Не хочу, потому что не могу, - детализировала ответ собеседница. – Видишь ли… Из уважения к тебе и твоей настойчивости я попробую объяснить суть проблемы, хоть это и нелегко.

- Да. Я все внимание.

Колдунья затянула мешочек и спрятала его куда-то в глубине плаща, заменив небольшим, очень изящным кинжальчиком с рукоятью, выточенной из прозрачного кристалла. Оружие казалось сугубо декоративным, как парадные мечи с рукоятями из фарфора, но клинок сверкал тем характерным, льдистым отражением света, который указывал на сталь очень высокого качества.

- Гляди.

Колдунья осторожно, как уличный жонглер, поместила острие кинжала на подушечку указательного пальца. Оружие буквально повисло в воздухе, опираясь на голую кожу, удерживаясь в равновесии только за счет идеального баланса позиции.

- Что будет с этой безделушкой, если она качнется на волос? - судя по тону вопроса, кинжальчик был чем угодно, только не «безделушкой».

- Она упадет, - Елена с большим усилием не стала шутить насчет «он утонет», понимая, что шутка останется непонятой

- Это половина ответа. Как упадет, вот, что важно. В какую сторону? На ладонь? В воду? На камни? Разобьется ли рукоять? Сломается клинок? А может быть, все сложится особенно неловко, и лезвие рассечет мне жилы? Все это непредсказуемо и равновероятно.

Колдунья с той же аккуратностью взяла кинжал:

- Эту вещицу можно счесть аллегорическим отображением тебя… Хель, ты часть нашего мира, человек с неопределенной судьбой, которая все еще балансирует в шатком равновесии. Кто повлияет на тебя, тот столкнет камешек с вершины горы. И это действие повлечет непредсказуемый исход.

Колдунья помолчала и добавила:

- Возможно, повлечет.

Магичка грациозным, элегантным движением развела руки в жесте откровенного признания.

- Возвращаясь к твоему вопросу. Гадание не дало мне ответ, истина все так же расплывчата, как отражение в неспокойной воде. Высказать предположение… значит придать направление твоему движению, предопределить твои действия. Взять камешек и бросить его самой, не зная, что дальше – пустой склон или город у подножья горы. Эту ответственность я на себя не возьму.

- Слова… - Елена упрямо, скептически мотнула. – Опять пустые слова. Бесполезный треп.

- А ты не задавалась вопросом, где же все маги и колдуны?

- Что?

- Часто ли ты видишь вокруг себя следы магического? – спросила колдунья. - Лампы, зачарованные предметы, обереги?

- Ну-у-у… регул… - Елена осеклась. – Да. Понимаю.

- Ты можешь не верить в то, что опасна и непредсказуема. Но другие верят. Я тоже. Поэтому… наше сообщество не хочет с тобой связываться, ни в коем виде. За исключением… некоторых.

- Тварь с красными глазами?

Колдунья на мгновение сдвинула брови, словно пыталась вспомнить, затем ее мраморный лик снова разгладился в безмятежном спокойствии.

- Нет. Она… если так можно сказать, третья сила. Та, кто сама по себе и равно противостоит всем. Поэтому мы отчасти защищаем тебя. Из тени, не чрезмерно. Не ради тебя, но скорее для сохранения баланса.

Елена подошла ближе, превозмогая приступ болезненной гордости, вытянула вперед обе руки.

- Пожалуйста, - со всей искренностью попросила она. – В каком направлении искать? Куда глядеть? Дальше я пойду сама, но хоть дай намек.

Несколько мгновений колдунья смотрела на рыжеволосую светящимися глазами, в которых ничего нельзя было прочесть.

- Мне жаль, - с непреклонной мягкостью вымолвила она, в конце концов. – Я хотела бы помочь. Но не смогу. Если у тебя есть некое предназначение, изыскать его предстоит самой.

- Тогда…

Елена упрямо вскинула голову.

- Тогда и вы идите к черту. Все.

Она уходила, ожидая чего угодно, включая молнию в спину, однако никто не пытался ни остановить, ни повредить ей.

К черту, идите к черту, повторяла про себя Елена. И укрепилась окончательно в будущей последовательности действий:

Обеспечить благополучие и стабильный приток наличности.

Найти библиотеки.

Читать! Просеивать мелким ситом знания Ойкумены. Делать то, чем следовало заняться месяцы назад. Искать ответы на вопросы. И начать можно прямо с утра, попробовав на зуб ужасающе тоскливое чтиво Ульпиана. Надо же на чем-то тренироваться…

Образ "жемчужной" магички изначально был навеян этим рисунком (надо же, 5+ лет назад...)

Глава 23

Глава 23

Выбравшись из голубой пещеры, она с удовольствием и облегчением вдохнула теплый ночной воздух. Подземный холодок начал отпускать, отзываясь лишь покалыванием в озябших пальцах. Елена оглянулась, желая сориентироваться и решить, как поступить дальше.

Празднование, судя по всему, частично переместилось за стены дворца. Все больше пар и небольших компаний искали уединения, в основном ради веселья, меньшинство для каких-то иных целей. Раздавался смех, кто-то распевал, звенело стекло бутылок. Чуткое ухо фехтовальщицы уловило далекий и характерный скрежет стали – кто-то энергично рубился в живом лабиринте. Что ж, отличное место для дуэли.

Елена решила вернуться, однако, разнообразия ради выйти на галерею, оценить бал сверху, в панораме. По пути ее трижды хотели остановить, причем один раз весьма красивая дама с недвусмысленными намерениями. Дважды хватило куртуазного отказа, на третий кавалер был слишком пьян и навязчив, Елена быстро оглянулась, увидела, что свидетелей нет и, не усложняя, врезала оппоненту коленом промеж пяток. Совершив акт возмутительного унижения простолюдином человека чести, она сделала на всякий случай крюк и нашла внешнюю лестницу. Разумеется, она охранялась, но женщину пропустили без вопросов, молча разомкнув перед ней короткие алебарды.

На галерее, опоясывающей изнутри оранжерейно-бальный зал, было относительно пусто. Гости сюда не стремились, предпочитая сад, лишь несколько мелких компаний по три-четыре человека разместились подальше от музыкантов, скрываясь от посторонних ушей в альковах, за портьерами и кадками с декоративной флорой. Елена выбрала симпатичный балкончик и облокотилась на перила, разглядывая великосветскую тусу, как энтомолог, наблюдающий за экзотическими бабочками.

Артиго принимал странную депутацию, которая была облачена в удивительно нелепые одеяния. Плащи, разрезанные на манер крыльев летучих мышей, брюки со сшитыми штанинами, похожие на юбки, прочая экзотика. Наверное, какие-нибудь делегаты Сальтолучарда. Если так одевались во времена Старой Империи, забавное то было зрелище. Судя по всему, тут намечалось что-то большее, нежели обычная демонстрация уважения. Островные затеяли беседу с мальчиком, который голову не опускал и вообще держался более-менее уверенно, хотя отвечал односложно, едва шевеля губами. Откуда-то сбоку возник Дан-Шин, вступил в беседу, прямой, как строительный отвес. Ему не обрадовались, прям откровенно не обрадовались, однако разговор вроде бы сладился.

Но тут Елена заметила Раньяна.

Бретера взяла в оборот какая-то дама весьма дорогого и знатного облика, скорее всего молодая (относительно) вдова или человек такого статуса, который может позволить себе что угодно, не обращая внимания на пересуды. О, нет… не одна, целых две дамы, очень похожие, одетые и украшенные в похожем стиле, очевидно сестры или фрейлины из одной свиты. А может быть не «или», а «и». Платья, будто сшитые в разных мастерских по единому шаблону, огромные стоячие воротники на проволочном каркасе, интересные прически, подобных Елена прежде не видела – длинные, почти прямые волосы зачесаны и перекинуты на одну сторону, спускаясь по груди до самого пояса. Причем несимметрично, у одной дамы зачес налево, у другой наоборот. Это укрепило Елену в догадке, что женщины – часть свиты, подобранные так, чтобы создавать гармонию с главной особой. Фрейлины королевы? Вероятно.

Бретер старался делать вид, что его совсем-совсем не интересует мальчик на троне. Но Раньян был создан для боя, а не светского лицемерия. Тем не менее, дамы не выпускали его из коготков, и мало-помалу мужчиной стало овладевать типичное для этого праздника нездоровое веселье. Болезненная версия «сгорел сарай, гори и хата!», «однова живем» и прочее в том же духе.

Елена молча смотрела на все это из балконной тени, стараясь понять, откуда у нее вообще интерес к бретерским эволюциям. Видный кавалер, товарищ и спутник по несчастью, человек, в общем, не чужой, но… не более же того, в самом деле! Тем не менее, смотреть, как две светские львицы умело затягивают бретера в круговорот шального развлечения было… неприятно.

Раньян – судя по мимике и смеху – начал шутить и делать комплименты. Пресловутое «личное пространство» нарушалось только в путь. Сторонний наблюдатель с уверенностью сказал бы, что здесь мило беседуют любовники или романтически настроенные персоны. Наконец бретер буквально разорвал на груди куртку, так, что крючки брызнули в стороны. Снял с шеи серебряную цепь и, широко размахнувшись, кинул музыкантам. Что-то неразборчиво крикнул, возникла пауза секунд на десять, а после музыка прибавила в ритме и громкости. Духовые отошли на второй план, барабаны стучали, как не в себя и пронзительно пиликали струнные, задавая темп. Бретер подхватил одну из предполагаемых фрейлин, закружил в совсем не чинной карусели быстрого танца. Вторая женщина смеялась, хлопая в ладоши. Это послужило своего рода знаком, бальная толпа окончательно теряла монолитность и чопорность, дробилась на все меньшие группы и группки по интересам, люди (мужчины, разумеется) уже не стеснялись хлопать друг друга по плечам, громко требовать вина и развлекаться всяческими способами. Кое-какой порядок сохранялся лишь у графов и рядом с троном Артиго. У столов с едой началась форменная давка, вино полилось рекой, во многом на пол, выстланный монохромной плиткой.

Глядя на безумный танец бретера и фрейлины, Елена скривилась, чувствуя на языке горечь, будто горчичных семян пожевала. Предатель какой-то, а не кавалер. Мог бы не корчить рожи и бросаться в первые же объятия, а дождаться спутницу и кидать бижутерию ради нее.

За спиной мягко шлепнули по камню подошвы башмачков. Елена собралась уж было перебазироваться, понимая, что уединение нарушается. И тут мягкий, вкрадчивый голос произнес:

- Здравствуй, Искра.

Елена дернулась, как от удара током, судорожно сжала кулаки, понимая, что нет оружия, нет!

- О, какая прелесть, - усмехнулся голос. – Пожалуй, даже хорошо, что я не видела твое лицо в эти мгновения. Так интереснее. Представлять, как ты потеряла самообладание, дала волю страху. Как задрожали твои губы, и слезы подступили к глазам.

Елена медленно, даже преувеличенно медленно развернулась, опираясь локтем на металлические перила. Перед ней стояла обычная девушка, хотя скорее молодящаяся дама, совершенно безликая, никакая. Тусклое пятно, в котором глазу решительно не за что уцепиться. Слишком тусклое и серое, чтобы оказаться настоящим.

- Покажись, - холодно, без всякого выражения сказала лекарка.

Тусклая женщина сделала странное движение, она в буквальном смысле стащила с себя лицо, как тающую в воздухе паутину.

- Да, встреча неожиданная, - согласилась Елена, уставившись в багрово-красные глаза, лишенные зрачков. – Я даже удивлена.

- Хорошее самообладание, - отметила ведьма, изящно махнув рукой, дескать, и была охота обсуждать такие мелочи?

Уже совсем иной походкой она подошла ближе, не спуская с лекарки пронизывающий взгляд. Теперь, когда убийца не скрывалась под мороком, она стала существенно выше, практически одного роста с Еленой. Две женщины замерли в зеркальных позах, с кажущейся небрежностью опираясь на перила. Видимого оружия при ведьме не имелось, но…

- Мы будем драться прямо здесь? – подняла бровь Елена. В глубине ее души безнадежно и безостановочно вопил до смерти перепуганный ребенок, требуя все бросать, скрываться, бежать, куда глаза глядят. Понадобилась вся выдержка, весь опыт бойца, чтобы смирять накатывающуюся панику.

- О, ну что ты, - поморщилась ведьма. – Мы вообще не станем драться. По крайней мере, здесь. И сейчас. Это было бы неуместно и неэтично по отношению к устроителям празднества. Пусть себе планируют будущие предательства и убийства, явные и тайные.

- Тогда что тебе нужно?

- Посмотреть на тебя, - красноглазая не моргала, будто в орбиты были вставлены красные фонарики. - Посмотреть вблизи, без помех и спешки. Ты ведь не станешь делать глупости, звать на помощь и так далее?

- Чтобы ты ушла незамеченной, а я выставила себя дурой? – хмыкнула Елена. – Не в эту ночь.

- Мило, - одобрила ведьма. – Рассудительно. Да, ты не тратила время даром. Я вижу не ту девчонку, что рыдала от страха на корабле. Когда же это было?.. Года уж два назад?

Ведьма покачала головой с деланой печалью, пожаловалась:

- Если живешь долго, время становится другим. Сбиваются ориентиры, теряется понимание, что такое «давно» и «долго».

- Тебе виднее.

- Соглашусь. Ты по-прежнему перепугана насмерть, но уже не так беспомощна. Любопытно, кого на этот раз выставишь щитом, чтобы попробовать скрыться?

- Бесполезно, - покачала головой Елена. – Не поможет.

- Что?

- Манипуляция подлых родителей, в основном матерей. А еще садистов, палачей и абьюзеров... Хотя ты все равно не знаешь, кто это. Привить чувство вины, убедить жертву, что она сама виновата. Со мной так не выйдет. Убийца ты, не я. За твою жестокость на меня вина не ложится.

Елена и сама не понимала, как у нее получается говорить так ловко и почти спокойно. Будто кто-то иной завладел ее устами и вещал с холодной отстраненностью наблюдателя.

- Но попробовать стоило, - улыбнулась ведьма. – Тем более, что истина все равно останется истиной, они умерли из-за тебя.

Женщины посмотрели друг на друга, темноволосая улыбалась, загадочно и чуть покровительственно, рыжая стиснула зубы, бледная, как маска из гипса.

Под балконом музыканты наяривали, будто черти в аду. Воздух в огромном зале сгустился, пропах благовониями, дымком и дорогим воском. Ботинки и сапоги танцующих выбивали низкий гул из каменного пола. Раньян кружил обеих дам вместе, ухитряясь делать это грациозно и без толчеи локтями. Артиго все так же сидел, как маленькая статуя, за спинами охранников, глядя остановившимся взором куда-то в бесконечность. Островные исполняли перед ним серию поклонов, смахивающих на танец огромных павлинов – вычурно, нелепо, со значением.

В толпе Елена вдруг заметила Гамиллу. Арбалетчицу сопровождал видный мужчина средних лет, на ней было вполне симпатичное платье и даже какие-то украшения. Госпожа стрел казалась довольной жизнью, беззаботно веселилась и вообще пребывала под хмельком, но в пределах разумного и пристойного.

Кажется, хоть кому-то мои слова пошли на пользу, отстраненно подумала рыжеволосая.

- Что тебе нужно? – повторила Елена. - Не только лишь посмотреть на меня, верно?

- Да, так и есть. Я предлагаю простую и честную сделку. Ты пойдешь со мной, примешь все уготованное. И тогда прочие останутся живы. По-моему хорошие условия.

- То есть спугнуть, заставить бежать, - продолжила линию рассуждений Елена. – Так, чтобы меня больше не могли прикрывать. Чтобы я снова оказалась беспомощной дичью.

- Хм… - покачала головой красноглазая. – Значит, наша дорогая Повелительница Вероятного с тобой уже пообщалась. Да и старое чучело не придержало язык. Что ж, - она пожала плечами. – Попытка не пытка.

- Давай, - поощрила Елена. – Теперь ты еще скорчи многозначительную физиономию. И расскажи, что я очень значимая, но это страшный-страшный секрет.

- Ну, точно же! – едва ли не добродушно улыбнулась ведьма. – Наша чудесная провидица… рассказывала про эхо, языки и прочее?

Елена промолчала, ведьма хмыкнула.

- Вижу, что рассказывала. Они это любят. А хочешь, поведаю, как на самом деле обстоят дела?

Елена думала, что вопрос риторический, однако красноглазая видимо ждала ответ.

- Расскажи, - сквозь зубы проскрипела лекарка, думая, что это какой-то сюр, шизофрения и макабр. Светская беседа об аспектах провидческой магии посреди бала, тет-а-тет со своим заклятым врагом и убийцей.

- Изволь. Итак… когда-то, очень-очень давно, маги были куда могущественнее. Они умели многое, а большие возможности плохо уживаются с моралью и принципами. И не ужились, - ведьма оскалилась в злобной усмешке. - Так, в конце концов, древние адепты тайных знаний подобрались к фундаментальным основам. Они замахнулись на самое Время. Пока все ясно?

- Да.

- Отлично. И они, будучи самонадеянными ублюдками, полезли с кувалдами в часовой механизм. Чтобы заставить шестерни крутиться не как положено, а как хотелось им. Начали долбить со всей дури, а в итоге их самих затянуло в мясорубку. Качнулись маятники, повернулись жернова Мироздания, которые перемалывают даже богов. Исполинский механизм лишил магов способности управления Временем. Происшедшее можно назвать Проклятием. И, что здесь для нас важно, это не было отсечение, как, скажем, ветки в саду. Или нити.

Колдунья щелкнула двумя пальцами, имитируя движение ножниц.

- Формально все инструменты обращения к божественной мощи сохранились. Любой может использовать их. При наличии соответствующей силы, разумеется. Проклятие лишь, выражаясь метафорически, ослепило тех, кто может и готов ступить на опасный путь. Превратило известную, прямую дорогу в запутанный лабиринт без карты, да еще полный смертельных ловушек. Отсюда такие сложности с предвидением будущего. И даже шарлатанский гороскоп, составленный без таблиц и элементарных знаний о движении звезд, может оказаться вернее самого тщательного прозрения. Понимаешь?

- Слепец может пройти по лестнице с подпиленными ступеньками… мог бы, видь он куда ступает?

- Именно, - поощрительно улыбнулась ведьма. – Так и есть. Это случилось очень давно и очень многие пытались обойти ограничения. Ведь в любом лабиринте все же имеется вход и выход. Какой бы извилистый путь ни соединил их. Этим и занимаются провидцы, которые все же рискуют играть с божественными силами. Они не кричат в пропасть, разбирая ответы в эхе. Они стараются перехитрить, обмануть вселенские запреты, исподтишка подглядеть, зная, что за приподнятую повязку высшие силы могут выколоть глаз. Если заметят, разумеется.

- Очень ценное знание, - прокомментировала Елена, убедившись, что продолжения не последует, история полностью рассказана.

- Глядишь, и пригодится, - пожала плечами ведьма. – Хотя, конечно, тебе уже ничто не поможет.

- Ты ничего не можешь мне сделать, - криво улыбнулась Елена. – По крайней мере, здесь. В этом городе.

- Могу. В любое мгновение. Прямо сейчас.

- Но тебе ведь мало убить, - догадалась рыжеволосая. – Правильно? Как ты тогда сказала… «Надеюсь, тебя отдадут мне после». После чего?

- Ты узнаешь, - посулила ведьма. – Обязательно узнаешь.

- Ха, - щелкнула пальцами Елена. – Вот в чем секрет. Тебе нужна не моя смерть, а что-то иное. И магическая защита тебя останавливает. Дай подумать… Хотя тут слишком много вариантов. Но главное, пока я здесь, ты бессильна. Верно?

- Как же ты все усложняешь, - слегка опечалилась ведьма. – А может, мне и в самом деле стоит начать убивать твоих спутников? По одному, как-нибудь особенно изобретательно?

- Да ладно, - снова хмыкнула Елена, чувствуя, что перехватывает инициативу. – Ты бы давно это сделала, если бы могла. Не плела хитрую болтовню, а сразу перешла к делу. И крови.

- Да, не та девчонка… - задумчиво протянула ведьма. – Совсем не та.

- Как ты сама сказала, много времени прошло.

Они помолчали, глядя вниз. Там, разрезая толпу, словно нож воду, проследовала необычная пятерка женщин, молодых и одетых строго в кремовое и бежевое. Они шли «клином», впереди девушка, быть может, на пару лет младше Елены, в причудливой шапочке, похожей на хитро перекрученную ленту Мебиуса. Спутницы шли по бокам и сзади, строго выдерживая равнение, по две с каждой стороны. Перед этой удивительной пятеркой распространялся конус тишины, почтительных реверансов и поклонов, за ней люди еще какое-то время хранили молчание, сохраняя верноподданнический вид.

Сверху Елена не могла толком рассмотреть лицо, но предположила, что вероятно это единственная дочь тетрарха. Народ шептался - у королевской семьи было то ли шесть, то ли семеро детей, но Пантократор забрал всех кроме одной. Это (опять же если верить слухам) принесло большие проблемытетрарху, потому что на «высоком» брачном рынке всегда наблюдался определенный переизбыток девушек, а в последние годы диспропорция достигла просто катастрофических размеров. У королевской дочери (точнее родителей) имелись хорошие шансы попасть в неприятную вилку, выбирая между положением старой девы и непристойным мезальянсом.

Пятерка рассекла зал, приблизилась к Артиго и островным депутатам. Там начались какие-то сложные общественные взаимодействия, за которыми Елена уже не следила.

- Придет день, и я убью тебя, - сказала она, неожиданно для себя. Женщина не собиралась угрожать, но твердое обещание вырвалось буквально само собой. Она ждала насмешку в ответ, но ведьма лишь качнула головой.

- За все, что ты сделала мне... и другим.

- Это возможно, - согласилась ведьма. – Маловероятно, однако, все на свете имеет пусть ничтожный, но шанс исполниться. Возможно, да. Но ты ведь понимаешь, сколь велика пропасть между нами? Даже не принимая во внимание мои особые умения. Практика, милая моя. Обычный опыт, который ты никогда не сможешь уравнять. Поэтому гораздо больше вероятность того, что…

Она сделала многозначительную паузу, сделала жест сильной рукой, затянутой в кожаную перчатку без колец, так, словно охватывая мир.

- Ты прожила в Пайте достаточно долго. Чувствуешь насилие, которым переполнен город? Жажду смерти, стремление к убийству, которыми напоен сам воздух? Ты чувствуешь, как вся Ойкумена замерла, будто взведенный арбалет? Вселенная застыла в неустойчивом равновесии. Наступит день, и все это рухнет, обвалится, как домик из костей под ураганом. Тогда уже никто не защитит тебя. Я заберу все.

- Боюсь, ждать придется долго, - усмехнулась Елена, стараясь показать уверенность, которой не чувствовала, буквально ни капли.

– Однажды тебе будет некуда бежать. Однажды тебе окажется некого поставить между собой и мной. Однажды ты поймешь, насколько забавна сама лишь мысль о том, чтобы противостоять мне с оружием в руках. Тогда я не откажу себе в удовольствии напомнить тебе нашу беседу. И это случится весьма скоро.

- Если случится.

- У меня много времени, я могу позволить себе истратить толику его на милые пустяки вроде терпеливого ожидания.

Елена хотела срезать противника резким и едким словцом, но ее хватило лишь на короткое:

- Подавишься.

- Твоя очаровательная подружка на корабле сказала то же самое. Ты ведь помнишь, чем это закончилось?

У Елены исчерпался запас красноречия и юмора, она промолчала, бледнея от беспомощной ненависти.

- Сказки, легенды и притчи любят число три, - подумала вслух ведьма. - При абордаже мы встретились первый раз. В Мильвессе чудом разминулись, то есть сегодня вторая встреча. Осталась третья. Тебе уже страшно при мысли о ней? О неизбежности, что ждет впереди?

Елена снова промолчала.

- Ну, диалога двух мудрецов у нас не получилось, - констатировала ведьма. – Но было интересно поглядеть на тебя. Поговорить. В конце концов, потом у нас не будет времени на беседы. Все произойдет очень деловито и практично. И кроваво.

- Да, было интересно, - согласилась Елена. Посмотрела в багровые омуты чужих глаз и вновь пообещала. – Я убью тебя.

- Повторяешься. Кажется, экспромт не твоя сильная сторона. Пьесы у тебя получались куда лучше.

У Елены возникло холодящее, неприятное чувство, что заклятый враг жалит ее глаза, проникая в саму душу.

- Как хороший автор ты должна знать, - сказала дьявольская женщина. - В настоящей, увлекательной драме всегда кто-то должен умереть. Всегда. И эта драма еще не подошла к завершению.

- Возможно. Но сейчас ты бессильна. Так что убирайся.

- Как пожелаешь, - ведьма изобразила шутовской поклон, и Елену опять пробрал морозец, на сей раз от понимания, насколько это чудовище пластично. Каждое движение, любой жест был выверен с математической точностью, каждый шаг и поворот идеальны. Ведьма не просто владела искусством Шагов, она жила ими. Бойцовские навыки буквально пропитали ее сущность, как вода губку.

- Думаю, пожелание «будь здорова» здесь уместнее всего, - напутствовал злейший враг. -Надеюсь, с тобой ничего не случится до нашей следующей встречи. До завершающего акта, в котором каждый получает свое, а демоны и боги смеются над людскими надеждами.

- В хорошей пьесе конец бывает неожиданным, - ответила Елена. – Так что не желай, а то сбудется.

- Поглядим, - согласилась ведьма. – Поглядим. Бывай. Точнее, до встречи.

Она повернулась, сгорбилась и поплелась прочь, снова накинув тень безликости, незаметности, абсолютной серости, которая скрывала от постороннего внимания с эффективностью шапки-невидимки. Елена смотрела в удаляющуюся спину, не в силах поверить, что все действительно закончилось. Женщина осмотрела себя, в том числе заглядывая через плечо. Трясущимися пальцами ощупала одежду – может черная сволочь ткнула незаметно ядовитой иглой? Вроде бы нет…

Елена бессильно оперлась на перила, прикусила пальцы, сдерживая приступ истерического рыдания. Паника накатила и отошла, будто волна. Елена задышала в кулак, часто и мелко, восстанавливая хотя бы внешнее подобие спокойствия. На удивление получилось.

Домой, подумала она. Хочу домой. Прямо сейчас. Пусть короли и прочие лорды мутят свое, пусть Раньян, черти бы его забрали, крутит с доступными дворяночками. Это все не мое и не для меня. Я пойду домой, разбужу мою баронессу, и мы не дадим друг другу уснуть до утра. А завтра… завтра буду тщательно и со всех сторон думать, как дальше жить. С учетом вновь открывшихся обстоятельств.

Она бросила один – прощальный – взгляд на собрание, которые уже перешло в стадию хоть и куртуазной, но все же пьянки. Затем пошла искать выход, прикидывая, где и у кого можно забрать свой плащ.

* * *

Елена глянула сверху вниз на темную воду, что казалась жидким обсидианом. Ночной ветерок приятно холодил разгоряченное лицо, пытался растрепать короткую прическу, однако гребни были тяжелы, а невидимые пальцы ветра слабоваты.

Ну и день, подумала женщина, но тут же поправилась – ну и ночь. Факелы и фонари по-прежнему боролись с ночной тьмой, по левую руку шумел Пайт, сверкающий поздними огнями и весельем. По правую темнели береговая линия и лесопарк, где света и шума было куда меньше.

- Ты уже второй, кто сегодня крадется ко мне со спины, - откинула голову Елена, прислушиваясь к мягким шагам позади.

Фехтмейстер оперся на парапет с левой стороны, тоже кинул взгляд на волны, отражавшие свет.

- Поначалу я смотрела на реку людей, - задумчиво и философски подумала вслух Елена. – Теперь смотрю на реку воды… Вечное движение.

- Да, - согласился Пантин, но развивать тему не стал.

- Ты не смог или не захотел побывать там? - Елена махнула в ту сторону, где за лесом и пологом ночи скрывался королевский дворец.

- Не захотел. Там нет людей, встреча с которыми была бы для меня полезна или хотя бы уместна. А бесплодно глазеть на интриганов, предателей, распутников, убийц и прочих недостойных я брезгую. Но тебе, думаю, было интересно и полезно.

- Это да.

- Собралась возвращаться? Неужели празднество утомило столь быстро?

- Да, - Елена подумала и добавила. – Устала. Вроде бы и ходила всего ничего, даже не станцевала ни разу. А ноги как железные. Слишком уж много событий и мутных разговоров со смыслом, однако пустого трепа, в сущности. Перейду мост, возьму там носилки, они вроде всегда трутся у ворот. Или составишь мне компанию?

Пантин долго и странно глядел на Елену, будто никак не мог на что-то решиться. Затем сказал, будто нехотя, словно изначально хотел высказать что-то совсем иное:

- Составлю. Пайт, конечно, гуляет, но пересекать его ночью, в богатом платье и без оружия. Даже в носилках… это было бы непредусмотрительно. К слову, платье очень хорошее.

- Спасибо, - улыбнулась Елена, устало и с ноткой грусти. – Увы, не вышло ни пофлиртовать, ни потанцевать, ни покрасоваться. Деньги впустую.

Пантин не усмехнулся, не рассмеялся, а буквально заржал, искренне, от всей души, закидывая голову.

- Девочка, насчет этого можешь не беспокоиться, - заверил он, оторжавшись и весело глядя на удивленную собеседницу. – Считай, сегодня ты породила моду для мещан с деньгами. Завтра все женщины Пайта будут пересказывать и описывать друг другу фасон твоей одежды. Искать, где было пошито, и есть ли там еще. Потому что удобно, красиво и позволяет ярко подать себя в обход ограничений на роскошь для низких сословий.

- Да? – переспросила Елена и глубоко задумалась.

С четверть часа они просто молчали, глядя на темный поток. Женщина притопнула, проверяя, как чувствуют себя новые сапожки. Обувь держалась отлично.

- Все вышло, как ты и предсказывал, - в конце концов нарушила молчание Елена. – Только не два человека. Три.

- Да, я уже знаю.

- Ты и в самом деле прикрывал меня от нее? – спросила Елена.

- Не только я, не столько прикрывал и в сущности даже не тебя, - ответил мастер. – Но, так скажем, принял некоторое участие. К слову, ты спрашивала меня о скуке.

- Да? – женщине понадобилось несколько мгновений, чтобы вспомнить. – И в самом деле. Забыла, совсем забыла.

Елена хмыкнула, даже не пытаясь задавать уточняющие вопросы, и так было ясно, что Пантин свернул на другую тему, специально и четко обрывая линию с красноглазой ведьмой.

- Ты спрашивала, не скучно ли мне видеть снова и снова одно и то же. Голод, смуты, войны. Усобицы. Заговоры. Балы с ядами и кинжалами. Ответ прост и сложен одновременно. С одной стороны – нет, не скучно. Как не бывает одинаковых поединков, также нет двух похожих войн, одинаковых заговоров и так далее. Ничто не повторяется как прежде, а потому в сущности своей и не наскучивает. С другой же… Это безумно тоскливо, наблюдать как разные события, будто путаные клубки многоцветных ниток, накручиваются на одинаковые веретена. Ты, в конце концов, лишаешься иллюзий, видишь сокрытое и можешь наперед предсказать все, что случится.

- Не скука, - предположила Елена. – Тоска?

- Да, - Пантин едва заметно кивнул. – Печаль от того, что все уже было и многократно повторится. Никогда по-старому. Всегда ожидаемо.

- Понимаю, - теперь склонила голову женщина.

- Хорошо, - просто вымолвил Пантин. – Это хорошо. Куда поутру пойдешь?

- К Ульпиану. Как то нехорошо мы расстались. Поблагодарю его за щедрую выплату и дар.

Пантин странно повел головой, чуть сильнее сжал пальцы на каменных перилах, ноздреватых от времени.

- Ты знал меня? – внезапно спросила Елена. - Тогда… в прошлой жизни? Которая принадлежала этому миру?

Пантин выдержал испытующий взгляд женщины. Удобно хранить «покерное лицо» когда вместо нормальных глаз у тебя два серых омута без мысли и выражения. Елена ответ не ждала, но старый маг неожиданно отозвался:

- Ты никогда не принадлежала этому миру.

- Сегодня я слышала иное.

- Ты не слышала иное, ты истолковала услышанное. Но… - Пантин вздохнул. – Понимай мои слова, как хочешь. Ну как, идем?

Елена пару мгновений смотрела на реку, затем негромко позвала:

- Наставник. О чем ты хотел сообщить мне на самом деле?

- Не понимаю тебя.

Пантин развернулся боком и теперь глядел на ученицу исподлобья.

- Я не знаю тебя. Думаю, никто в мире тебя не знает, - устало вымолвила женщина, потирая ладони с тонко звенящими браслетами на запястьях. – Но…

Она хотела сказать «зуб даю», но передумала. Прозвучало бы как-то мелко, недостойно. Кроме того, кто знает, вдруг она ошиблась? Вдруг загадочные правила старого мага потребуют обещанный залог?

- Думается, ты хотел мне что-то сказать. Что-то неприятное. Посмотрел, увидел и передумал. Или отложил на потом. Говори.

Пантин помолчал, все еще развернувшись к женщине левым боком. А после сумрачно произнес:

- Не ходи к Ульпиану.

- Почему?

- Ты его не застанешь.

- Ладно, - пожала плечами Елена. – Зайду днем. Или вечером. Если он отъехал, передам письмо через жену.

- Ты не поняла, - терпеливо вымолвил фехтмейстер и повторил, на сей раз, четко разделяя слова долгими паузами. – Ты. Его. Не застанешь.

- Да что та… - не довольно заговорила Елена и осеклась. Побледнела, сжав кулаки, не желая знать, отрицая страшную догадку, но и не в силах отмахнуться.

- Да. Ульпиан убит. Его закололи у дверей собственного дома.

Елена резко вскинула голову, и фехтмейстер быстро добавил, будто прочитал вопрос в ее мыслях:

- Нет. Обычное убийство. Обычные люди. Наемные бандиты.

Женщина оперлась бедром о парапет, будто ноги держали ее с трудом, тяжело перевела дух.

- Так вот в чем дело, - прошептала она, пораженная внезапной догадкой. – И Дессоль говорила о том же. Недовольство больших людей, оно словно тень… Мэтр не боялся, что я принесу ему беду. Он думал, что может принести беду мне. И прогнал, чтобы вывести из-под удара. А книга… это не подарок… это завещание. Посмертный дар.

Пантин ничего не сказал, и молчание старого колдуна звучало красноречивее любых речей.

Елена прерывисто вздохнула, выпрямилась, мрачная и высокая. И произнесла лишь одно слово:

- Кто?

Пантин сделал шажок в ее направлении, крошечный, будто невидимая сила отталкивала, не давала подойти ближе.

- Прежде чем ты что-то сделаешь сейчас, - заговорил он. – Подумай. Я не стану ни подталкивать тебя, ни останавливать. Не помогу и не наврежу. Все решения, что ты сейчас примешь, будут лишь твоими. Любое что-нибудь изменит, что-нибудь исправит, а что-нибудь необратимо разрушит. И не с кем будет разделить ответственность. Некого обвинить в последствиях. Ныне твоя судьба в твоих руках. Только в твоих.

Елена помолчала, уставившись на фехтмейстера взглядом темных глаз. Зрачки мерцали отраженным светом факелов на мосту и разгорающимся огоньком холодной ярости, тем более страшной, что пламя ее горело, скованное ледяным панцирем выдержки.

- Кто?

Пантин молча отступил, одновременно махнув рукой в сторону городской стены и ворот на берегу, в конце моста. Дескать, вперед, путь открыт, но без меня. Елена стиснула зубы и двинулась к воротам, шагая быстро, размашисто, не оборачиваясь.

Образ Ведьмы был собран из нескольких, но в базе этот рисунок:

А это прообраз адвоката:

Глава 24

Глава 24

«Однажды, не помню уже от кого и в каких обстоятельствах, довелось мне услышать, что в любом изменении всегда нужно сделать шаг необратимости. Человек принимает решение и заключает договор с сами собой – почему должно совершить то или иное деяние. Совершает, и жизнь делится на две части. Путь к такому решению может быть сколь угодно долгим, но черта пересекается лишь единожды и навсегда.

Однажды Хель пожелала убить – и убила, сурово, мучительствуя, но разум ее был помрачен. И то не было шагом необратимости. Однажды она решила погубить человека – и погубила, но действуя в сообщности, чужими руками. И опять же то действие не привело ее к границе человечности. Так содеялись два шага, каждый из коих подводил Королеву к черте, за которой начиналась дорога в ад. К черте, однако, не за черту.

История обросла множеством легенд и слухов, они давно скрыли истину, как мусор и опавшая листва неухоженную могилу. Но я видел и помню все, будто не прошли с той поры десятилетия… Как странно – нет нужды прилагать усилия, напрягать усталую, выхолощенную память. Стоит лишь закрыть глаза и все предстает передо мной так ясно, отчетливо… Быть может, в том и было мое предназначение? Пантократор сохранил мне жизнь и толику здоровья, чтобы я, на исходе своих лет, записал эти строки, передав знание?

Так или иначе, сейчас я расскажу тебе, что в действительности случилось тогда в Пайт-Сокхайлхейе. Когда Хель решила убить – и без громких слов, клятв, проклятий пошла убивать»

Гаваль Сентрай-Потон-Батлео

«Двадцать девятое письмо сыну, о Необратимости»

Раньян проснулся от мерзкого звука и чувства, что ему долбят по голове молоточком. Не слишком больно, зато без перерыва, будто льют на темя воду по каплям. Бретер со стоном открыл глаза, закрылся ладонью от света, колющего зрачки словно иголкой. Жить было страшно и очень, очень плохо, а стук все продолжался.

Мужчина приглушил второй стон, чувствуя себя выброшенным на берег морским зверем, здоровенной тушей, слишком большой и слабой вне родной стихии. Воспоминания о минувшем дне, вернее ночи возвращались, но урывками, складываясь в неполную мозаику. Лежавшая слева женщина что-то пробормотала во сне и, не приходя в себя, закинула на мужчину руку. Рука была красивая, холеная, с перстнями на каждом пальце, включая большой. Помимо украшений на девице больше ничего не имелось.

Раньян перевернулся на спину, надеясь, что в таком положении будет легче думать и вспоминать. Кажется, справа тоже кто-то лежал. Пахло благовониями, духами и вином, настоянным на розовых лепестках. Судя по тяжести в голове, хмель, происходящий из употребления благородного вина, ничем не отличался от обычной «яблоневки». Бретер покосился налево, затем направо, преодолевая тупую боль в глазных мышцах. Обнаружил, что лежит на широченной кровати в роскошно обставленной комнате с тканевыми обоями. Люстра-семисвечник, камин, отделанный мрамором … И по красивой блондинке с каждого бока.

В принципе, наблюдаемое должно было радовать и преисполнять гордости, но у Раньяна имелось стойкое ощущение, что все очень, очень плохо, и отнюдь не из-за сурового похмелья. Он закрыл больные глаза и попробовал сосредоточиться на выматывающем стуке, который долбил и долбил по вискам, пробивая до основания черепа. Птица… кажется, чертова птица за окном. Скачет по свинцовой крыше и склевывает что-то. В суп бы проклятую. Раньяну некстати вспомнилось полуголодное детство, силки, ловля голубей и типичная проблема – то ли варить несколько часов, размягчая жесткое, как подошва, мясо, то ли есть полусырое, экономя время и топливо. Воспоминание душевного спокойствия и умиротворения не прибавило.

Скрипя зубами, мужчина сел, обхватив голову. Огляделся более целенаправленно и чуть не застонал, обнаружив, что одежда сразу трех человек в беспорядке раскидана по комнате, перепутавшись в самых живописных комбинациях. А еще пустая бутылка… и вторая… и кувшин… господи!

Раньян не то, чтобы совсем воздерживался от вина, однако старался употреблять его строго в меру, памятуя, что великие бойцы погибали, как правило, очень глупо и случайно, например, будучи пьяными, в кабацкой драке. А бретер хотел бы прожить долго и умереть в собственной постели. Скромная мечта обычного человека… Теперь он припомнил все, мозаика сложилась, услужливо подкидывая очень яркие и красочные образы. Бретер снова сжал челюсти, запрещая себе думать и вспоминать, неуверенно склонил голову, высматривая штаны.

Отделить зерна от плевел, то есть свою одежду от не своей получилось довольно легко, Раньян поспешил одеться, несмотря на то, что голову простреливало болью при каждом наклоне и повороте. Сейчас бы ванну или хотя бы обтереться мокрым полотенцем… Наверняка если разбудить дам, они с пониманием отнесутся к такого рода просьбе, а может и воспримут ее как завязку для второго акта занимательного приключения. Но будить Раньян никого не хотел и намеревался уйти без шума, не прощаясь.

Он чуть не споткнулся об опрокинутый стул, а с улицы донесся приглушенный стеклами вопль. Его бретер игнорировал, пытаясь как-то завязать куртку, на которой не хватало большей части крючков. Попутно Раньян жалел хорошую серебряную цепь, сбережение на крайний случай, так бездарно и глупо растранжиренное в ночном угаре. Спору нет, красиво получилось, но… затратно. И не к месту. Вопли продолжались.

Бретер поискал мессер и вспомнил, что вообще-то безоружен, поскольку дареную саблю обещали доставить в дом. Без зазрения совести Раньян позаимствовал столовый нож, и тут, наконец, прислушался к пятому или даже шестому крику. Стараясь не скрипеть половицами, бретер подошел к витражному окну, глянул наружу сквозь желтые и красные стекляшки в форме ромба. Стекло было хорошее, и фигуру Гаваля бретер узнал, почти не напрягая память и зрение. Раньян оглянулся на все еще спящих женщин и окончательно решил, что скромный уход без прощаний в данном случае будет вполне куртуазен.

Слуги пропустили визитера, не пытаясь задержать и воздерживаясь от каких бы то ни было комментариев. Это несколько уязвило самолюбие бретера, показав, что Раньян здесь явно не первый и не выдающийся. Привратник с замашками наемника строго оглядел похмельного и мрачного гостя, очевидно высматривая, не стащил ли тот ценности. Покосился на нож, заткнутый прямо за пояс, а бретер подумал, что стареет и теряет хватку, не догадался просто сунуть безделушку в рукав. Наконец привратник шевельнул ноздрями, будто принюхиваясь, и молча откинул засов, выпуская беглеца.

Если верить положению солнца в небе, до полудня оставалось не больше часа. Людей на улице было мало, а мостовая до сих пор усыпана следами минувшего праздника – прутья от распотрошенных корзин, объедки, пятна, которые могли быть как винными, так и кровавыми, еще какой-то мусор. Прямо у фонаря сидел, держась за голову, фонарщик, ему было плохо.

- Раньян! Раньян! – бежал к нему, вопя, менестрель. – Я тебя с утра ищу!!! Обежал весь город!

Бретер посмотрел на фонарь и прикинул, в каком квартале находится, благо уличное освещение встречалось далеко не везде на улицах Пайта. Затем оглянулся и поискал глазами герб на доме, нашел и чуть не прикусил язык. Следовало уходить и поскорее. Потом Раньян вдохнул полную грудь теплого воздуха и уставился на горе-музыканта.

- Не надо так орать, - сквозь зубы попросил бретер. Хотел добавить про больную голову, но счел признание в слабости ниже собственного достоинства.

Гаваль был молод, однако не понаслышке знал о печальных последствиях злоупотребления алкоголем. Он присмотрелся к бретеру и все понял совершенно верно.

- Там… - он замялся, буквально пританцовывая. – Там! – он махнул руками, компенсируя неточность экспрессией.

- Там, - повторил за ним бретер, морщась от очередной невидимой иголки, воткнутой в череп. – И что же там?

- Там!!! – воскликнул Гаваль, жестикулируя словно кукла, которую трясет очень энергичный ребенок. Судя по всему, произошло нечто удивительное, лишившее молодого человека дара связной речи. Раньян задумался, не стукнуть ли его, в конце концов, но Гаваль уже превозмог кавардак в мыслях и на языке.

- Хель! – выпалил он.

- Так, - Раньян подобрался, машинально тронул пальцами рукоять ножа. Опыт свидетельствовал, что когда «Хель» и паника оказываются в одной плошке, скучать не приходится.

- Беда! – наконец выдохнул Гаваль.

Раньян возвел очи горе и выругался, про себя, потому что язык распух, а во рту было сухо, как в летний полдень на крыше. Затем уставился на менестреля и приказал:

- Говори. Хотя нет. Куда идти знаешь?

- Да!

- Веди. Расскажешь по дороге.

* * *

- Расскажите.

Жена Ульпиана за одну ночь постарела лет на десять, самое меньшее. Она сидела молча, неестественно выпрямившись, одетая полностью в черное. Лишь платок в руках выдавал душевную бурю – старческие пальцы разлохматили и буквально изорвали тонкий батист, словно ветошь.

- Я понимаю, это тяжело, - Елена поджала губы, сообразив, как глупо в сложившихся обстоятельствах звучит «я понимаю». – Мне тоже доводилось терять близких. Внезапно терять… Расскажите, что случилось, прошу.

А я ведь до сих пор не знаю, как ее имя, подумала женщина. Милая безымянная жена, которая угощала сладкими напитками, ватрушками, не жалела добрых слов. А теперь вдова, убитая горем.

Старушка подняла взгляд, и Елену мороз пробрал, столько чистой, незамутненной ярости плескалось в глазах безымянной. Лекарка вздрогнула, затем поняла, что бешеная ненависть адресована не ей. Служанка поправила хозяйке чепец, будто не зная, чем еще помочь, встала позади, сложив руки на животе. Платье на ней оказалось заляпано кровью, видимо пожилая тетка была среди тех, кто раздевал и обмывал тело. Покойник лежал в одной из комнат на первом этаже, но Елена запретила себе искать его и прощаться с мэтром. Она боялась разрыдаться, расклеиться. Не хотела растрачивать решимость и хладнокровное понимание того, что следует делать. Потом будет время проститься с адвокатом. Оплакать одного из немногих людей, которые по-доброму отнеслись к девушке с Земли.

- Расскажите, - повторила Елена.

Вдова покачала головой, искры ненависти, бьющие через край, потухли, угасая пеплом бессилия.

- Я видела, - тихонько сказала, едва ли не прошептала служанка, косясь на хозяйку. – Я могу…

Она умолкла, не сводя взгляд с госпожи. Вдова тоже молчала, уставившись куда-то в пространство, сквозь Елену.

- Рассказывай, - попросила лекарка.

* * *

- Так… - протянул бретер, глядя на окна ульпиановской резиденции. Все они были закрыты наглухо ставнями, дверь перекрещена траурными полотнищами, свидетельствующими о большом горе. Вокруг дома носились мальчишки, готовые всего лишь за четвертинку гроша рассказать все про всех. Учитывая, что платили им в основном за красивости, описаниям этим доверять не приходилось.

- Значит, сначала она вернулась в дом Лекюйе, там переоделась и пошла сюда. Верно?

- Да, так и было, - подтвердил Гаваль.

- Смело! То есть для начала она прошла через город, ночью, одна и без оружия.

Раньян только сейчас вспомнил, что не прибран и не умыт, лицо обмела свежая щетина. Бретер быстро перевязал волосы лентой, собрав их в обычный хвост за спиной.

- Наверное, Бог помогал ей, - предположил Гаваль.

- Возможно, - согласился бретер.

Он подошел ближе к крыльцу, глядя на пятно крови у невысокого порога. Пятно старались замыть, но темно-красная жидкость будто въелась в камень, и остались хорошо различимые следы. Понадобится несколько дождей или щетка и много кипятка, чтобы убрать их окончательно.

- Значит, убийство, - подвел итог бретер с видом человека, отлично знающего суть вопроса. – Подставной поединок… Что ж, это мне знакомо.

* * *

Вдова остановила косноязычную служанку, неумело и многословно пытавшуюся описать происшедшее. Жест вышел коротким и властным.

- Они поджидали его у порога, - сказала пожилая женщина. – Будто в точности знали, что Ульпиан приглашен вечером на прием. Он шел один, со слугой, я провожала. Напрасно…

Новая гримаса душевной боли, сдержанный всхлип.

- Они? – уточнила Елена.

- Да. Четверо. Дворяне, на каждом гербовые знаки, но…

Судорога искривила бледное лицо, на несколько мгновений выдержка изменила старой женщине, однако вдова быстро вернула, по крайней мере, внешнее спокойствие. Продолжила столь же рассудительно и деловито.

- Но я их не знаю. Что-то незначительное. Возможно незаконнорожденные.

Елена молча кивнула, принимая к сведению услышанное.

- Я сразу поняла, что они задумали. Но Ульпиан… он был горд и не стал бежать. Было так легко… просто сделать три шага и закрыть дверь, накинуть засов…

Платок, в конце концов, треснул, разрываясь пополам.

- Он был горд, - повторила вдова. – Он не побежал сразу, хотя в том не было бы позора. Наверняка опасался, что я окажусь слишком медленной… Задержался. А они стали оскорблять его веру.

- Веру? – переспросила Елена. Она думала, что убийцы спровоцировали адвоката, задевая супругу. Для тех, кто знал глоссатора и его трогательные чувства к жене, это был напрашивающийся и лучший повод. Но кто-то рассудил иначе… и, видимо, оказался прав.

- Да. Глумились над Двумя. А затем старший сорвал с мужа его символ. Дернул так, что лопнула цепь.

Елена молча ткнула себя меж ключиц, дескать, тот знак, что Ульпиан носил здесь? Вдова слабо кивнула.

- И наступил. Тогда муж бросился на него с бранью и кулаками.

Ее голос прервался. Старушка тяжело глотнула, вытерла глаза обрывком платка. Кожа на ее шее мелко подрагивала, на висках пульсировали темные жилки. Однако пожилая женщина быстро справилась с новым приступом рыданий, снова замерла, глядя в угол комнаты холодно и ненавидяще.

- Оскорбление дворянина, - констатировала Елена, вспоминая уроки адвоката. – Требование немедленного удовлетворения? И дуэль?

- Да. Муж неплохо владел мечом.

- В самом деле? – не сдержала удивления Елена. Она ни разу не видела работодателя даже с кинжалом в руках, не говоря о чем-то более серьезном.

- Он же был студентом, - грустно улыбнулась старушка. – И не из последних!

В ее словах чувствовалась нешуточная гордость, и Елена подумала, что, вероятно, здесь студент тоже по умолчанию дебошир, повеса и любитель драк. Вдова сгорбилась, будто лишь сейчас поняла, что муж действительно «был». Был во всех смыслах. А теперь нет, и никогда уже не будет.

- Значит, дальше дело должно рассматриваться в суде, - рассудила лекарка.

- Не поможет, - покачала головой пожилая женщина. – Там правду не найдешь.

- Посмотрим.

Они посмотрели друг другу в глаза, молча, будто могли общаться мысленно, не прибегая к словам. Сбивчиво забормотала служанка, вроде бы про то, что Бог приговорил и взял, про смирение и что-то еще, но ее никто не слушал.

- Справедливость обходится дорого. Особенно когда неправду творят большие люди, - вымолвила бывшая жена глоссатора. – У нас немного денег в доме, но кое-что найдется, - она прикрикнула на служанку. – Принеси шкатулку!

Елена хотела сказать тривиальные вещи про то, что старается не ради денег и так далее, но промолчала. Вдова была права в каждом слове, отказываться от вспомоществования глупо, а спорить лишь ради того, чтобы обставить согласие каким-то ритуалом уговоров – бессмысленно.

- Возьми.

Шкатулка была проста, красива и чем-то похожа на ту, что Елена уже получила от Ульпиана. Видимо приобретались у одного мастера. А еще увесиста. Даже если там лишь серебро, оставалось признать, что понятия «немного» у двух женщин существенно различались.

- Возьми. Используй по своему усмотрению, - с неожиданной волей и властностью приказала вдова.

Елена молча кивнула.

* * *

- Нечистая работа, - покачал головой бретер, отпуская мальчишку с половинкой монеты. Он выслушал пятерых, безошибочно отбирая тех, кто действительно что-то видел, а не пересказывал чужой пересказ. А до того потратил еще несколько грошей, опрашивая нищих, которых никто не замечает, но сами они видят все, потому что от наблюдательности зависит кусок хлеба или сама жизнь.

– Однако следует признать, действенно.

- Что? – глупо спросил Гаваль.

- В подставной дуэли важен мотив. Все должно выглядеть естественно, так, чтобы не будоражить людей. И суды с юдикатами. Вопросы веры – дело серьезное, то, что старик схватился за оружие, никого не удивит. Хотя можно было сделать и лучше.

- Но сразу четверо убийц?..

- Опять же грубо, но действенно. Один убивал, трое засвидетельствуют, что все было по совести. Покойный сам затеял ссору и принял честный поединок один на один, - пояснил бретер. – К тому же он отвратительный двоебожник. Подумаешь, нечестивый символ случайно потоптали. О его же душе беспокоились.

- А жена?

- Женщина, - вздохнул Раньян. - Слова четырех дворян, пусть и плохоньких, против мещанки.

- Говорили, она вроде бы благородного происхождения, - припомнил Гаваль.

- Тем хуже. Она добровольно уронила свое положение, суд будет пристрастен к ее словам.

- Куда теперь?

Бретер немного подумал и решительно ответил:

- В суд.

* * *

Суд Пайта был, как и положено храму правосудия, велик, архитектурно скучен, сложен из серого камня так, будто готовился к осаде всех преступников мира. Внутри было шумно и многолюдно, к людским голосам щедро примешивались вопли домашней скотины, что выступала в качестве доказательств, предмета споров или взяток. Воняло потом, навозом и страхом. К счастью, Елена уже более-менее ориентировалась, кто здесь чем занимается. А шкатулка, вернее содержимое оной, резко сократило путь между инстанциями, позволив миновать за час дорогу, которая в иных обстоятельствах заняла бы, в лучшем случае, полный день.

- Споры о вере в пределах городской черты строго запрещены… - скучно и серо протянул судебный пристав. – Дело серьезное… Назначен штраф, восемьдесят золотых и еще пошлина в доход суда. Итого девяносто пять золотых.

Ого, машинально подумала Елена. Без малого сотня, стоимость года службы знаменосного рыцаря! Однако все же не маловато ли для убийства средь бела дня?

- Очищены перед законом и отпущены под слово людей чести, - пробубнил меж тем чиновник.

- Что? – у Елены даже челюсть отвисла. – И все это за одно утро?!! Дознание, приговор и штраф?

- Суд скорый и правый, - так же скучно выдавил пристав.

- Да быть этого не может! – Елена даже не возмутилась, она пребывала в полном охренении, которое и выплескивала энергичными словами. – Мгновенное рассмотрение?! Все свидетели заслушаны, все обстоятельства оценены? И тут же приговор? Это невозможно!

- Обстоятельства однозначны и понятны, жернова правосудия вращались без помех, - удивительно, но, кажется, судебный человек не чуждался определенной велеречивости. – И восторжествовали. Штраф уплачен. А теперь извольте пройти дальше и не мешать.

Елена думала, что сейчас взорвется. Вспышкой гнева, злым словом, руганью, может быть даже актом членовредительства. Но… В голове будто щелкнул какой-то предохранитель, он не стравил напряжение и злобу, а перевел их в иное состояние, превратил из энергии гневного разрушения в силу действия, рассудочного и непреклонного.

Чинуша искоса, как бы не замечая, наблюдал, как в пальцах странной и склочной бабы замерцало уже не тусклое серебро, а куда более яркий кругляшок желтого цвета. Судебные люди отлично разбираются в деньгах, и опыт подсказывал мздоимцу, что это настоящий мерк, причем «хороший», на треть дороже обычного. Не обрезанный напильником по бокам, чтобы собрать золотую пыль, не истертый долгим хождением. Эквивалент полукилограмма серебра.

Чинуша сохранил постное, невыразительное лицо, однако сглотнул, выдавая алчное вожделение злата. Теперь Елена перебирала в пальцах уже две монеты, с дивной ловкостью, какую дали ей многомесячные упражнения с ложечкой и другими мелкими предметами.

- Два золотых, - тихо сказала она. – Два вопроса.

- К-какие? – еще тише, пыльным эхом отозвался судебный человек, у которого забегали пуговки глаз.

- Первое. Кто уплатил штраф. И не врать, я пойму.

На лице чинуши отразилось невыносимое страдание, в горле клекотала слюна, будто он захлебывался словами, однако все же выдавил, спотыкаясь на каждом слоге.

- Н-не м-могу сказ-зать… Шт-траф через п-поручен-ние. Без им-мен.

- Анонимная расписка денежного дома? – тихо уточнила Елена.

- Д-да. Обналичена сразу, - обреченно выдавил пристав. – Рассмотрение было открытым. Присутствие слушателей дозволено. Некий благочестивый гражданин так впечатлился неправдой двоебожника… он не смог перенести, что достойные люди, вступившиеся за веру… эй, сударыня!..

- Все в порядке, - Елена с большим трудом согнала с лица выражение, не на шутку перепугав допрашиваемого.

- Это же не я придумал, это так сказано было, - обиделся тот, но продолжил. – Вот, он не смог перенести, что… означенные господа будут претерпевать за торопливое и преступное, но праведное деяние.

- Имя благодетеля не называлось, - уточнила женщина.

- Этого не требуется. Для закона не имеет значения, где должник изыскал средства. Если он их не украл, разумеется. Анонимные погашения бывают. Не часто, но бывают.

- Ясно, - поощрительно улыбнулась Елена. – Одну монету заработал.

Судебный человек едва ли не извивался ужом, демонстрируя готовность удовлетворить в любой форме любопытство просителя. Вся чопорность и пафос куда-то исчезли, растворились в отраженном свете желтого металла. Пожалуй, никогда еще женщина не видела так наглядно и эффективно могущество денег в действии.

- Второе, - Елена подумала пару секунд. – Кто? Имена и где их найти.

- Где найти, то неведомо, - тут же отозвался чинуша. – А вот имена в лучшем виде, сейчас. Изволите запомнить или вам записать? Хорошую бумагу возьму, хорошие чернила, не угольком на досочке.

- Записывай.

* * *

- Так… - пригладил бородку Раньян. – Прямолинейно. Но опять же действенно. Похоже, юриста хотели убить так, чтобы по закону не придраться, но все поняли знак.

- Суд подкуплен? – тихонько уточнил Гаваль, пугливо озираясь.

- Нет. Даже проплаченный вдоль и поперек судья так поспешно вопросы не решает. Купить можно результат, но не быстроту.

- Точно? – не поверил менестрель.

Бретер ответил красноречивым взглядом, и юноша сконфузился, вспомнив кто перед ним.

- Но как тогда?..

- Это возможно если судью не купили, а приказали ему.

- Но кто?.. – Гаваль осекся.

- Действительно, - глянул на него сверху вниз бретер. – Кто бы это мог быть? Не так уж много людей в столице, которые в силах указывать, что и как делать судейским.

- Я бы… не хотел искать ответ, - менестрель даже оглянулся, не подслушивает ли кто.

- Я тоже, - честно признался Раньян. – И сейчас у нас другая забота. Мы знаем имена, однако не место. Хель, скорее всего, будет их искать… вопрос – немедленно или сделает перерыв? Поступим так, спеши домой, к Лекюйе, жди. Если она там, сейчас или появится, удержи как угодно, любым способом. Пока я не приду.

- А ты?

- Мальчишки, нищие и преступники, - пожал плечами бретер. – Как обычно. Всегда кто-нибудь что-нибудь да знает.

- А если она не придет? – глупо спросил Гаваль, конфузясь.

Раньян хотел в сердцах сказать пару недобрых слов насчет скудоумных и бесполезных юношей, но передумал. Все-таки парень – стихоплет, а не боец, быстрые решения и действия не его стезя. Но тем не менее мальчишка старается помогать, чем может.

- Значит, она каким-то образом нашла их, - мрачно отозвался бретер. - Себе на беду.

В этот раз Гаваль обошелся без вопросов.

- Иди, - приказал Раньян. – Поспеши. Лишнего не болтай, а то пузатая баронесса, чего доброго, скинет от расстройства, вот тогда уж веселье настанет.

- Возьми, - замявшись, Гаваль протянул спутнику тощий кошель. – Вдруг расспрашивать придется много. А Хель мне вроде… не чужая… если так посмотреть.

- Благодарю, - кивнул Раньян и, не чинясь, взял деньги, потому что расспросы и поиски, особенно быстрые, в самом деле стоят дорого.

* * *

Елена так и не поняла, в сущности, какая разница между кабаком, трактиром и харчевней, однако решила считать заведение «кабаком», потому что звучало вульгарнее и низкосортнее, соответственно описаниям. Кабак без названия так и назывался – «Безымянный», располагался неподалеку от южных ворот (тех, что по правую руку, если смотреть из города) и, судя по отзывам, ориентировался на всевозможных наемников. Не криминальных типов, а настоящих солдат, при деле и без оного.

Описывая, где найти нужных людей и как туда попасть, девицы северного квартала цокали языком, качали головами, намекая, что не стоит ходить без очень веской надобности. Так и вышло. Улицы здесь отличались особой грязью и атмосферой лихорадочного насилия. Рука сама по себе ложилась на мессер, остро чувствовалась нехватка поддетой кольчуги, лучше в паре со щитом, а спина казалась голой без пары телохранителей. Все местные жители, включая малолетних детей, имели взгляды крыс, жадно ищущих крошку хлеба.

На близость цели указало тело, что лежало поперек узкой мостовой и безмятежно храпело едва ли не на весь квартал. На лбу пьяницы красовалось клеймо дезертира, больше при спящем ничего не имелось, обобрали до нитки в прямом смысле. В более приличных кварталах оставляли хотя бы часть одежды, но здесь, видимо, действовал закон каменных джунглей в чистом виде. Рядом тревожно озирался и щелкал клещами стоматолог, рассчитывая собрать полный набор единообразных зубов для вставных челюстей. Елена даже чуть-чуть пожалела бедолагу, представив его нескорое пробуждение, однако жалость почти мгновенно растворилась в лихорадочном напряжении.

Еще один пьяница, чуть более вменяемый и одетый, стоял на четвереньках, блюя в ночной горшок, красивый, с глазурью, неведомо как взявшийся посреди улицы. По углам и отноркам буквально светились глаза обитателей, терпеливо ждущих, когда жертва дойдет до кондиции. На Елену поглядывали настороженно и зло, как на опасного конкурента. Женщина молча провела рукой в жесте отрицания, дескать, он не мой, и аккуратно обошла мужчину, который, скорее всего, тоже встретит рассвет как новорожденный, то есть нагим и свободным от любого имущества.

Следующим номером программы оказалась пара, которая дралась. Классические ландскнехты в цветастом тряпье – не меньше пяти расцветок на каждом – ожесточенно сопели и мутузили друг друга деревянными кастетами. Они очень старались, но поскольку оба едва стояли на ногах, получалась грустная пародия на драку. Впрочем, одежду мужики друг другу изорвали на совесть, а по синюшным физиономиям обильно струилась кровь. Кто-то истратит немало ниток, зашивая потом драные морды, подумала Елена, обходя и этих фигурантов.

В общем, кабак впечатлял еще на подходе, до момента непосредственного явления наблюдателю.

Удивительно, однако, у самого заведения, расположенного у крошечной площади с традиционным колодцем порядка было куда как больше. Вокруг кривого и перекошенного здания о двух этажах с коновязью, пристройкой и башенкой даже подметали. Мертвецки пьяных не наблюдалось, несколько девиц вполне определенного рода занятий пасли клиентуру рядом с широкими дверьми. Изнутри сквозь открытые настежь окна доносилась разудалая песня о нелегкой солдатской жизни, состоявшая главным образом из рифм к слову «жопа».

Елена прислонилась к стене ближайшего дома, несмотря на то, что старый кирпич пропитался дымом и жиром до состояния засаленности. Женщину трясло, жар и холод накатывали попеременно, оставляя лишь одно желание – уйти отсюда, уйти поскорее и подальше. Еленой овладело яркое, острое понимание, что ей здесь не место, ее тут быть не должно. Она и вот это – разные миры, которые не могут соприкасаться, отталкиваясь как одноименные полюса магнитов.

Да, следовало уйти. Правильным было бы уйти, немедленно, пока солнце завершает круговорот. Сердце стучало, как перегретый котел, губы зудели так, что хотелось изжевать их до крови. Пальцы казались ватными.

Зачем я это делаю? – просила себя Елена, в очередной раз, наверное, тысячу первый за сегодня. Нет, ну, в самом деле, зачем? В конце концов, Ульпиан был всего лишь достойным человеком и честным, щедрым работодателем. Это, конечно, очень хорошо и все-таки недостаточно для радикальных действий. Тем более, что никакая справедливость не умеет воскрешать мертвецов.

Зачем я это делаю? – повторила она. И сама же себе ответила: потому что так надо. Потому что Ульпиан был добр с ней и честен. Потому что в мире и так мало хороших людей, а вчера стало на одного меньше. Потому что…

На самом деле она могла придумать множество «за» и «против», но истина была проще. Елена смертельно боялась, однако понимала, что отступить сейчас – нельзя. Есть вещи, которые должно выполнять без раздумий и попыток обоснования, просто потому, что не делать – невозможно. Примерно то же Елена чувствовала в тот момент, когда спасла Шену от демона в болотном доме.

И она сделала первый шаг, самый тяжелый, самый страшный. Затем второй, третий, двинулась, ускоряясь, через маленькую площадь к большому дому о двух этажах с коновязью, пристройкой и башенкой.

Внутри было полутемно, пахло старым нагаром, дымом и сивухой. Первый этаж оказался тесно заставлен длинными столами и лавками, которые сколотили, очевидно, в расчете на то, чтобы выдерживать рубку топором. Второй представлял собой широкую галерею, так что между уровнями шло свободное общение, а зачастую и натуральный обмен, например в виде швыряния костями. Молва не солгала, публика представляла собой исключительно военный элемент, а также сопричастных ему – наемники действующие, наемники в поиске работодателя, сольные исполнители на разовых договорах, наниматели и посредники в любых видах. Классовые различия проявлялись слабо, хотя здесь можно было увидеть и вчерашнего крестьянина, который пошел искать лучшей доли с топором наперевес, и настоящего дворянина, даже без черной каймы на гербе (знак незаконнорожденности).

Что сразу бросалось в глаза – несмотря на взрывоопасный контингент, обстановка в кабаке была удивительно мирной. Не без эксцессов, разумеется, но в целом народ вел себя подчеркнуто спокойно, со сдержанностью, невероятной для тех, кто живет мечом и кровью. Очевидно, здесь действовал тот же принцип, что делал очень вежливыми самураев и рыцарей – лучше быть аккуратным в речах и поступках, когда все вокруг поголовно вооружены, а любое слово могут истолковать как вызов.

Впрочем, корректность не распространялась на служанок, что носились будто растрепанные ведьмы, только без метел, спеша утолить бездонную жажду публики. Бедняжкам доставались и щипки, и шлепки. Верховодил всем бедламом колоритный держатель заведения, человек-гора, похожий на пирамиду – маленькая яйцеобразная голова на теле с гигантским пузом.

Елена прошла к стойке, сдвинув кепку по самые глаза, надеясь, что достаточно похожа на юношу. Судя по околонулевой реакции многолюдного собрания – пока замысел удался. Она втиснулась меж двумя оборванцами, которые, видимо, не могли позволить себе стол и кувшин, так что перебивались водочными «шотами» из оловянных наперсточков. Треугольный человек уставился на нее крошечными, мутными глазкам, спросил очень тонко и высоко, голосом кастрата:

- Чего?

Елена молча положила на стойку серебряную монету. Несколько мгновений мужчина и женщина смотрели на металлический кругляшок, затем Елена тихо сказала куда-то в пустоту:

- Дружеский взнос.

Треугольный сделал легкое движение, и монета испарилась, исчезла, будто магически телепортированная. Мужчина тихо пропищал:

- Хорошее начало. Девочку, мальчика, новости, наводку?

- Сведения, - ответила Елена и еще тише произнесла. - «Четырехглавое Бэ». Где найти?

Человек-гора пошевелил челюстью, сложил гротескно маленькие ручки на животе поверх кожаного фартука, неприятно похожего на палаческий. Демонстративно уставился на стойку, и Елена опустила на липкую доску еще одну монету. Теперь на денежку внимательно смотрели уже и соседи, однако, без поползновений, с ясным пониманием, кто ее хозяин с этого момента. Толстяк прибрал серебро и молча шевельнул редкими, белесыми бровями в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. Елена кивнула и отправилась в указанном направлении. Она физически чувствовала, как спину буравит все больше внимательных глаз, которые отнюдь не преисполнены доброжелательности. В горле пересохло, сердце еще сильнее зачастило, а руки дрожали. Все мысли и планы вылетели напрочь из головы, остался лишь космических размеров страх. Страх и панический вопрос: а дальше то что?

Она чудом не споткнулась, переставляя негнущиеся ноги по скрипучим ступенькам. Наверху окна были наглухо закрыты ставнями, однако, здесь на удивление оказалось светлее, чем на первом этаже благодаря десятку свечных «люстр». Тут гуляла «белая» публика, в основном с гербами. Елена поймала за воротник измученную ведьмочку и спросила, показывая очередную копу:

- «Четырехглавое»?

Служаночка телепортировала монету взглядом также как хозяин чуть ранее и молча кивнула в дальний угол, где было светлее всего, и даже играла музыка. Елена развернулась в нужную сторону и сделала несколько шагов, понимая, что вот здесь-то ее заметили сразу, причем все.

Барбаза, Барбро, Барка, Баттести. Она понятия не имела, кто есть кто, все были на одно лицо, хотя проститутки заверяли, что это ни разу не братья. Очень «итальянские» на вид, чернявые, смуглые, волосы подстрижены с рыцарским понтом и лоснятся от масла. Одеты дорого и безвкусно, как наемники, которые хотят сойти за жандармов, отчасти даже получается, но все равно, не по доходам замах. Не бандиты в чистом виде, не бретеры, не солдаты удачи, не рутьеры или наемные убийцы, а все сразу, по обстоятельствам и обещанной награде. Стол заставлен вином – дорогие бутылки, не кувшины. Рядом играет нанятый флейтист, вторым эшелоном кружатся с десяток прихлебателей – мелкие «шныри», а также несколько продажных девиц.

Да, это они. Убийцы, которые вчера на закате подстерегли и убили глоссатора Ульпиана из Пайт-Сокхайлхея, магистра простых и сложных судебных задач. И Елена понятия не имела, что делать. Здравый смысл торопливо подсказывал: самое правильное – просто развернуться и бежать, пока еще можно. Ватные ноги, однако, сами собой понесли женщину к заветному столу. Елена смотрела на лица четырехглавой компании, стараясь найти печать скверны, порока, чего-то особенного, негодяйского. А может быть следы раскаяния, сомнений. И не находила. Обычные лица обычных людей, сильных, уверенных в себе, пребывающих в хорошем настроении, а также в мире с самими собой.

Она моргнула, чувствуя, что рот превратился в колючую пустыню, голос замерз, и сейчас из глотки вырвется лишь сипение, жалкое, бессмысленное, позорное. Один за другими «Четырехглавое» фокусировалось на визитере, соображая, что это не просто искатель хмеля, перепутавший этажи, заведение, а возможно и квартал. Елена гоняла крохотные мысли внутри пустого от ужаса сознания. На ней скрещивалось все больше взглядов, будто шла цепная реакция роста внимания.

- Господа!

Произнеся это, Елена сняла кепку, аккуратно положила на стол, оказавшийся ближе всего, стараясь не попасть в лужицу пролитого пива. Шепоток пронесся под высокими сводами, завиваясь меж горящих свечей: «баба, глянь, девка рыжая… баба… девка… ты поглянь!..». Внимательная тишина расползалась по кабаку, на первом этаже заскрипело дерево – народ вставал из-за столов, старался разглядеть, что такое интересное вдруг происходит наверху.

Елена достала из торбы на плече шкатулку вдовы Ульпиана, открыла ее. Большую часть денег она заранее отсыпала в кошель, так что теперь пояс ощутимо перекашивало тяжестью на левую сторону, однако внутри деревянной коробки оставалось еще немало. Действуя медленно, напоказ, женщина подняла руку над перилами и перевернула шкатулку. Золото и серебро вперемешку хлынуло вниз, звеня и стуча по дереву, больно колотя по головам и хлюпая в кружках. Один из мерков прицельно разбил полный кувшин, вино хлынуло на стол под яростные проклятия выпивох. Впрочем, ругань тут же прекратилась, как только публика осознала, что именно падает сверху.

И никто не бросился подбирать деньги, это также выделяло солдатскую братию, отличая от рядовых бандитов. Напряжение повисло в воздухе, как натянутая воротом арбалетная струна. Алчность, интерес, удивление смешались в огнеопасный коктейль, ждущий лишь искры.

- Господа! – повторила Елена. – Всем вина за мой счет! Пьем за здоровье Барбазы, Барбро, Барки, Баттести! За храбрых воинов, которые так удачно разминулись с правосудием!

Шепот умножался, перерастал в гул одобрения. А тот, в свою очередь становился ревом.

- Пьем! За храбрецов!! Гуляем!! На всех!!!

- За храбрость, - продолжала Елена, перекрывая голоса. – Ведь эти славные парни не убоялись одного противника!

Публика разделилась примерно наполовину. Те, кто поглупее и попьянее, радовались, орали, пили, собирали монеты, которые обрели вполне целевое назначение, заказывали пить и жрать, в общем, производили разнообразный шум. Те, кто поумнее, наоборот, молчали, ловя каждую фразу, понимая уже, что происходит нечто, по крайней мере, удивительное, а возможно и невероятное. Четверка убийц посмурнела, подобралась, осознав, что дело неладно.

Теперь, когда началось действие, Елена избавилась от паралича, все покатилось само собой, дальше, ускоряясь как сани на льду. Осталось лишь бежать вперед, не оглядываясь. Она буквально прокричала:

- За четырех воинов, которые героически убили одного старика!

Среди «героев» произошло некое движение, судя по всему, двое рвались поколотить, а то и прибить наглую девку сразу, другая пара старалась остановить первых, не желая сходу ввязываться в непонятную провокацию. Понимая, что счет пошел на секунды, Елена крикнула, надрываясь:

- За смельчаков, которым нужно всего лишь четыре меча против одного!!

Кровь стучала в ушах, красная пелена застила глаза, волна ярости смывала панику, совсем как в доме Баалы, когда число и мастерство подонков уже не имели никакого значения.

«Смерть любит меня. Смерть поможет мне»

- За одного убийцу и трех лжесвидетелей!!!

Теперь уже вся четверка лезла из-за стола. Им очень мешали общая теснота и прихлебатели-клиенты, что как раз начали расползаться, умножая сутолоку. Вокруг шумели, вскакивали, гремели клинками, что-то кричали. Елена бросила шкатулку на стол, сбрасывая объедки, пустые бутылки. Другой же рукой выхватила мессер, который скользнул из ножен с удивительной мягкостью, будто невидимая сила подталкивала клинок, спешила помочь заточенной стали как можно скорее увидеть свет.

- Кончай ее! – рявкнул кто-то из четверки. – Быстрее!

Елена не слышала, как внизу хлопнула массивная дверь. Не слышала и не видела, как темная фигура, похожая стремительностью на тигра, за доли секунды сориентировалась и метнулась к лестнице. Не слышала ударов и гневных воплей – человек, похожий на тигра, сметал тех, кто оказался у него на пути, словно кегли.

- Суд! – воскликнула Елена. – Пусть свершится суд!

Кто-то попробовал рубануть ее сбоку, женщина перехватила рукоять мессера обеими руками, отразила удар.

- Я требую суда! – проорала изо всех сил Елена, воздев мессер к потолку. - Суда!

Она понимала, что в это мгновение бросает на кон собственную жизнь, причем отнюдь не в равных ставках один к одному. Теперь или сработает, или нет. Судя по всему, сработало, даже лучше чем хотелось бы. Оскорбление, да еще брошенное принародно, оказалось из тех, что и в самом деле смывают лишь кровью, причем сразу, не задумываясь, как обвинение в мужеложстве. Елена встала одна против четверых бойцов, которые уже не думали о последствиях. Здесь женщине, скорее всего, и пришел бы конец, не ворвись на второй этаж черный тигр.

Раньян с ходу метнул столовый нож в голову ближайшего убийцы, попал точно в лоб рукоятью, погасив атаку. Сразу же плечом толкнул Елену, сбил с ног, одновременно перехватывая ей кисть и вывернуврукоять мессера. Женщина даже не успела понять, как он это сделал, а полностью осознала все, уже приземлившись на доски пола. Ближайший «шнырь», который решил, что он здесь самый резкий и бросился на Раньяна со стилетом, получил от бретера страшнейший пинок под колено и завыл, хрустя покалеченным суставом.

Раньян очертил хищно сверкающим клинком полукруг, обозначая границу, за которой ждала смерть, и пересечь ее никто не решился. Елена вскочила как пружинка, с ножом в руке, встала так, чтобы прикрыть нежданного помощника с правого бока. Увечный орал, как грешник на сковородке, пока бретер не отправил его в нокаут рукоятью мессера, попутно лишив части зубов.

- Вызов! – гаркнул Раньян на все заведение. - Честный вызов!

Тишина расходилась по кабаку (что на самом деле был почтенным трактиром с историей), словно круги от брошенного камня, будто волны от стремительного корабля. Крики замирали, шум угасал, вынутые мечи опускались.

- Я Раньян! – провозгласил мечник. – Я мастер клинка, обученный шестнадцати простым и шестнадцати сложным приемам! Магистр Высокого Искусства! Кто-то, быть может, знает меня по прозвищу Чума!

Последнее слово загуляло в пространстве, повторяемое многократно – с удивлением, непониманием, любопытством, почтением. Ибо прозвища великих мастеров передавались из уст в уста, умножая славу хозяев.

- Я свидетельствую, что здесь брошен вызов! – повторил Раньян, склонив по-бычьи голову, держа в поле зрения всех, кто мог представлять угрозу. За спиной оказались перила галереи, так что бить сзади было некому.

- Она баба! – крикнул в ответ один из «Бэ», самый широкий и кряжистый. – Баб дерут, они не кидают вызовы!

- Вызов честен! – с нажимом повторил бретер. – Она одета как мужчина, она вооружена как мужчина и обучена как боец! Я сам учил ее и ручаюсь за то, что она может драться!

Четверка переглядывалась с неописуемым выражением запредельного недоумения на смуглых лицах. Примерно так же вели себя прочие завсегдатаи, не очень понимая, как следует реагировать. Жизнь любого цеха подчинена традициям, всякое действие измеряется шаблоном желательного и нежелательного поведения. Но подобного прежде не бывало, поэтому не имелось и прецедента, который подсказал бы как поступить далее.

- Чего хотите!? – зычно проорал кто-то снизу, невидимо, но с властной уверенностью. Надо полагать, авторитетный человек, имеющий вес в буйном обществе людей меча.

Елена чувствовала массивную фигуру Раньяна по левую руку, как звезду, чья масса притягивает все в пределах досягаемости. Как гранитную скалу, на которую можно опереться, защищая спину. И, отчетливо, разделяя каждое слово, так, чтобы услышали все до единого, произнесла:

- Они убили невиновного, убили подло и бесчестно. Земной суд оправдал их, но я обвиняю и взываю к высшей справедливости. Я требую испытания поединком! Я требую Божьего Суда!

_________________________

Считается, что дополнительный нарратив это дурной тон, непрофессиональная работа, но я решил - описаний и так с избытком, поэтому вынес отдельно необходимое пояснение.

Как правило, современный человек не видит разницу между божьим судом и дуэлью, считая их фактически синонимами. Это не так. Ордалия сама по себе – именно Суд, то есть признание, что людское правосудие не в силах установить истину и/или покарать злодея, поэтому вынуждено обратиться к высшей инстанции, напрямую к воле господней. Это не анархическое насилие «Бог на моей стороне, будем драться!», а строгая процедура, которая назначалась и чье производство жестко контролировалось. Такого рода «дознание» могло происходить в самых разных формах, включая знаменитые испытания огнем и водой. И поединком в том числе. Причем судьи стремились максимально уравнять шансы поединщиков, чтобы лишь чистая воля господня определила исход.

А дуэль, хотя и вышла из традиции судебного поединка (отсюда очень лояльное отношение к предательским ударам в спину и прочим эксцессам), фактически противоположность ему. Это сугубо частное разрешение конфликта людей, которые не желают обращаться к помощи правоохранительной и судебной системы. Более того, участники вполне могут быть наказаны за то, что нарушают государственную монополию на суд и насилие.

Ойкумена по общественному строю довольно близка к Европе эпохи Ренессанса, и в ней обе традиции пока бытуют одновременно – еще в ходу божий суд, уже развивается практика более-менее привычной нам дуэли. Которая еще и круто замешана на очень болезненном вопросе, затронутом ранее персонажами – что такое дворянская честь и чем подлинный аристократ отличается от обычного человека?

Елена столь подробно обстоятельства не рефлексирует, но благодаря небольшой практике у юриста и жизненному опыту в целом суть вопроса представляет. Поэтому она не стала кидать «картель», то есть вызов на дуэль. Слишком велик шанс отказа, причем отказа, «санкционированного», одобренного обществом. В самом деле – дворяне (пусть и специфической репутации) против какой-то приблуды, мужчины против женщины, недоказанное обвинение… Может, получится, может и нет. Вместо этого Елена идет ва-банк, принародно и провокационно обращаясь к высшей инстанции, требуя, чтобы Бог указал на чьей стороне правда. Учитывая «резонансность» убийства, решение будет приниматься уже не вызванной персоной, а судом и церковью. Которые, соответственно, должны теперь оценить адекватность претензии, а также назначить условия испытания.

Елена очень сильно рискует, потому что суд может запросто приговорить оппонентов к сидению в ледяной воде или иной столь же оригинальной процедуре. Кроме того, если женщина проиграет, посмертная память Ульпиана будет опозорена навсегда.

Но… Посмотрим, что будет дальше.

Глава 25

Глава 25

- И что же мне теперь делать? – спросил в пустоту, обращаясь, наверное, к самому Пантократору,хилиарх, верховный настоятель Храма в Пайт-Сокхайлхейе. – Что делать со всем этим кавардаком?..

В голосе церковника звучала неподдельная грусть и еще немного тоскливой обреченности. Старший брат не удержался от усмешки, прокомментировал печаль родственника:

- Забавно повернулась жизнь. Мы поменялись местами. Помнишь, я задавался подобным вопросом, а ты дал совет? К слову, благодарствую, так все и вышло. Семья Буржадов осталась недовольна и будет мстить убийце. Но не сразу и без особого шума. Это приемлемо.

- Ну, так помоги теперь ты мне, - буркнул настоятель, тряся косичками. – На меня свалили это решение… А тут как не заверни, все плохо будет.

Он поставил серебряный кубок на стол, почти ударил металлом о лакированное дерево, не в силах скрыть злое раздражение. Граф лишь откинулся на спинку кресла, уместил руки на животе, глядя на брата с добродушной иронией.

Хилиарх не любил ходить в гости к родственнику, главным образом потому, что каждый визит напоминал о разнице в положении. Личные апартаменты младшего брата имели убранство как бы не дороже покоев старшего, однако церковник должен хотя бы внешне показывать скромность, поэтому роскошь проявлялась главным образом в цене. А Блохт-старший был избавлен от ограничений, и в его доме изобилие сочилось из каждого угла. Демонстративно и ежеминутно указывало – чего лишен младший, будучи слугой божьим. А также вторым сыном, не первенцем с первой же долей наследства.

- Для этого ты и пришел? – не без определенного злорадства уточнил старший. Он питал к брату довольно теплые чувства, настолько, насколько подобное возможно в благородных домах. Однако временами не мог отказать себе в удовольствии подколоть высокомерного родственника.

- Да, - не стал отпираться и придумывать отговорки младший. – Тут нужен совет… мирянина. Вопрос непростой. Можно сказать даже очень сложный. И решение перекинули мне, как яблоко в горячей глазури. А решать надо споро. Тут еще этот проклятый Кехана… ложка в каждом блюде, муха в каждом стакане. Наплел скользких речей!

- Что наплел?

- Он донес до всех, что полагает действия Хель образцовыми. Что именно так должен поступать слуга, когда его господин пал в сомнительных обстоятельствах. Справедливая месть без оглядки на последствия. Жизнь легче пера, долг тяжелее горы и прочий треп на ту же тему.

- Хм, - посерьезнел граф. – Этого мне пока не сообщили. Устрою взбучку доносчикам. Так и говорил? Про «сомнительные» обстоятельства?

- Да. Алонсо приглашают и в дом Карнавон, и к Эйме-Дорбо. И к нему многие прислушиваются. Он же «Верный слову», большой знаток традиций.

- Я знаю.

Граф посерьезнел, вернулся в прямое и вертикальное состояние, глянул на эмалированный кувшин с вином, однако пить не стал. Внимательно посмотрел на брата и спросил:

- Речи «Верного» пока оставим. В чем суть затруднений? Глубинная, так сказать. Зная их, проще выбрать наилучший путь.

- Я должен принять решение, которое удовлетворит всех, - честно признался церковник. – И сомневаюсь. Проще всего было бы посадить рыжую скотину под замок и устроить ей экзорцизм. Как положено, с молитвами, чередованием стихий... да и уморить потихоньку. Подержать в холодной ванне чуть подольше… Задушил черт, бывает.

- Это грех, брат, - значительно поднял вверх палец старший брат. – Ты злоумышляешь против невинной.

- Невинной?! – рыкнул церковник, сметая резким движением кубок со стола. Серебряный сосуд со стуком покатился в угол и там замер, аккурат между холодной жаровней и стойкой для кувшинов. Граф был поклонником старой техники украшения стеклянных емкостей стеклянным же декором, который изображал настоящие побеги со стеблями, листьями и цветками разных цветов. Блохт имел хорошую коллекцию таких кувшинов и любил полюбоваться ей под настроение.

- Невинной! – повторил младший. – Мало нам забот со… всем уже имеющимся! Эта девка взбаламутила весь город! Как будто ты не знаешь о том.

- Знаю, - не стал отпираться граф. – Имел сегодня несчастье получить записку нашего возлюбленного тетрарха. Собственноручно составленную и подписанную. В которой он выражает глубокое неудовольствие. Дескать, раздоры, возмущение общественного спокойствия и прочие безобразия, кои следует прекратить.

- Вот! – хилиарх стукнул кулаком по столу. – А ты понимаешь не хуже меня, что…

Он умолк, машинально оглянувшись.

- Нет, не понимаю, - очень спокойно сообщил граф. – Даже не представляю.

Несколько мгновений владыка церковный и мирской глядели друг на друга, затем церковник неуверенно и тихо вымолвил:

- Но… Ульпиан же асессор надворного суда… ну… был. Королевский чиновник в сути своей… Разбирал самые сложные и запутанные тяжбы. Его убийство есть государственное преступление. Почти оскорбление королевского высочества. Убийцы должны были сразу отправиться в тюрьму и к палачу. А они… Выходит сам тетрарх изволил считать деяние предосудительным, однако не преступным. И его желание следует… учитывать?

Хилиарх осекся и глянул в другую сторону.

- Понятия не имею о чем ты, - еще тише сказал граф. - Его Высочество справедлив и беспристрастен. Он выше того, чтобы указывать суду, как толковать законы и вершить правосудие.

- Понимаю, - забормотал хилиарх. – Да, понимаю…

- Я ценю, что ты обратился ко мне, - произнес Блохт. – Льщу себя надеждой, что из братской любви, а также уважения к мудрости более старшего. Не из желания получить некие указания из некоего источника. Это оскорбило бы Церковь, не так ли? Ведь, как всякому известно, выше вас лишь Пантократор.

- Разумеется, - проворчал младший Блохт с видом человека, изнывающего от жажды. Однако хозяин дома не предложил вина.

Граф чуть поерзал, устраиваясь поудобнее, опустил руки на подлокотники, инкрустированные золотой проволокой на манер традиционного украшения доспехов. Какое то время глядел молча на семисвечник, единственный источник света в комнате. За стенами городского дома Блохтов уже сгустилась ночная тьма.

Что за день, подумал старший брат, что за безумный день. И каждый следующий хуже предыдущего, следовательно завтра будет еще больше тревог.

- Где сейчас… особы? – спросил граф после долгой паузы.

- Под замком в храме. Каждый… и каждая в отдельной келье, чтобы Господь мог вразумить, наставить на путь истинный, удержать от неблагих решений.

- Хорошо… - Блохт, не отрывая локтей от кресла, сложил пальцы, скрипя кожей новеньких перчаток. Он только вернулся с охоты и не переоделся, оставшись в одежде для верховой езды.

- Хорошо. Давай рассудим. Что можно и должно сделать в подобном деле? Непростом и даже сложном?

- Я могу вынести решение, что сей вопрос не относится к тем, кои требуют внимания Церкви, - очень медленно и очень осторожно сообщил хилиарх, тщательно подбирая каждое слово. – Потому что дело о совершившемся человекоубийстве суть дело мирское и разрешенное судом к тому же. Нет в нем неоднозначности, а равно потребности в присмотре Божьем.

- Это хорошо, - кивнул старший брат. – Иными словами, бросить горячее яблоко обратно, пусть ловят.

- Да, - выдохнул церковник.

- Но того ли ждут от заступников пред Господом? – со значением поднял палец граф. – Достойно ли сбрасывать с плеч своих ношу ответственности? Я думаю, нет. Град и мир ждут, что Церковь скажет веское слово и тем прекратит разногласия. Ибо глас Церкви суть глас Божий. Он делает незавершенное – окончательным. Неразрешимое – решенным. Сложное – простым и доступным пониманию.

Хилиарх молча глядел на брата, нервно облизывая губы. Младший брат ведал пределы талантов дражайшего родственника и точно знал, что красноречие средь них не числилось. Очевидно, старший тренировался, заранее проговаривая то, чему следовало быть сказанным.

- Значит, сделать сложное простым, - повторил он глухим эхом.

- Именно, - снова поднял палец граф.

- Несмотря на то, что подобный… демарш вызовет подозрение в честности суда?

Граф вздохнул, вроде бы совершенно искренне. Сказал:

- Брат, ты думаешь, здесь еще есть, что порочить?..

- Да, да, - отозвался церковник. – И в самом деле. Тогда, очевидно, правильным было бы… удовлетворить чаяния ду… той женщины.

- И как же это сделать?

- Поединок, это глупо, - решительно высказался хилиарх. – Глупые вопли глупой женщины. Испытание… скажем водой. Проигравший будет повешен.

- Понадобится много льда, - предположил граф.

- Пайт велик, ледников в нем немало.

- Да, - согласился Блохт. – Это верно.

Братья снова помолчали, глядя друг на друга. Пауза тянулась, и служитель церкви нервничал все больше с каждой секундой.

- Знаешь, а я был уверен, что это вы устроили, - неожиданно и откровенно сказал граф. – В ответ на его расследование тех махинаций с землей. Которую ваша братия выводила из церковной собственности, передавая в частную.

Хилиарх негромко вымолвил:

- Было такое намерение… - и сразу же торопливо уточнил. – Высказывались предположения от слабых духом, нестойких в вере. Неужто не найдется в мире достойных, благочестивых людей, которые избавили бы Дом Божий от назойливого адвокатишки? Ужель нет управы на клеветника? Так они говорили. Ну, нестойкие. Но мы, разумеется, боролись с теми речами. Ибо кто изрек слово, тот, считай, на половину сделал и на три четверти согрешил.

Они еще немного помолчали, затем приступ откровенности накрыл и церковника:

- А мы были уверены, что юстициарий сверх меры утомил короля строптивостью, – пробормотал он.

- Как далеко завело нас с тобой пустословие, - решительно изменил направление беседы старший брат. – Ни королевская власть, ни предстоятели, разумеется, не могли запятнать себя бессудной расправой, верно ведь?

- Да! – горячо выдохнул младший Блохт, опять тряхнув косичками, в которые были вплетены крошечные медные колокольчики как символ «бедного» служения. – Истинно так! Но…

Он вспомнил, что в молчании благо и буквально проглотил слова, крутящиеся на языке.

- Вернемся к досужему вопросу, - решительно предложил граф. – Я правильно понимаю, что те тупые черти схватились за оружие?

- Да. Свидетели высказались категорично, - хилиарх проигнорировал упоминание чертей. - С клинками наголо полезли в драку.

- То есть они поступили не как богобоязненные горожане, которые передоверяют решение тем, кто сведущ, - отметил граф. – И, собственно, приняли вызов оружно, не так ли?

Хилиарх качнул головой в знак согласия.

- Тогда я не вижу повода отказать девчонке в ее требовании, - подвел итог старший брат.

- Да какая там девчонка, - проворчал младший. – Дылда с меня ростом. Ей не меньше семнадцати-восемнадцати! Но…

- Я видел ее, - напомнил граф. - Что “но”?

Хилиарх не поднял глаз, уставился на тапочки брата, обшитые мехом.

- Сообразно давним обычаям обвинитель может призвать к ответу не только лишь обвиняемого, но и свидетелей, - выдавил он, в конце концов. – Хель обвинила троих в лжесвидетельстве и бросила вызов скопом. Всей четверке.

- Ну, так и что? – поморщился граф. – Она затребовала помощника для уравнивания шансов?

- Нет. Но бретер сам вызвался к ней в пару.

- Вот этого не нужно, - граф в очередной раз поднял палец с видом знатока вселенской истины. – Он их всех покрошит. Разве что позволить им напасть толпой, скопом, иначе шансов нет. Но это лишнее. Хель хочет правосудия? Пусть получит. Хочет драться с четырьмя? Пусть бьется. По жребию или выбору. Это будет честно, это справедливо.

Церковник мотнул головой, на лице его отобразилось глубочайшее сомнение.

- Подумай сам, - Блохт склонился вперед и участливо предложил. – Представь, что может случиться? Они ее прикончат. Первый же боец. Ну, может быть, второй, ежели она в самом деле что-то там умеет с клинком и ухитрится свалить первого. Что с этого Храму и Церкви? Какой вред? Никакого. Бог глянул – и девицы не стало. Я не понимаю, что гложет тебя? Ищешь решение, которое полностью угодило бы тетрарху и Эйме с Карнавон? Вот оно, пользуйся. И руки Церкви чисты.

Хилиарх поднялся, резко, шатнув столик, сделал несколько порывистых шагов, нервно тиская ладони без мозолей и с полированными ногтями.

- А что, если… - прошептал он. – Если…

- Что? – не понял граф.

- Скажи, - повернулся к нему церковник с такой силой, что полы фиолетового халата взметнулись как юбка. – А ты задумывался?... над тем… - каждое слово давалось хилиарху с большим трудом. – Ведь Пантократор видит все.

- А, вот ты о чем, - граф нахмурился, поджал губы.

- Я понимаю твое неверие, - заторопился младший. – Я тоже никогда не видел чудес, на меня не сходила благодать, не прозревал я ни прошлого, ни будущего. Иногда мне даже думалось… может быть правы еретики, которые верят, что Пантократор давно пренебрег нами? Что Бог оставил людей наедине с их собственными грехами и … дьяволом? Но все же…

Хилиарх набожно схватился за кольцо и сделал движение, будто намеревался пасть на колени. Однако не пал.

- Она не может победить, - твердо указал граф. Почти твердо. Младший Блох слишком давно знал родича и безошибочно определил легкую, можно сказать легчайшую нотку неуверенности.

- Брате! Это Суд Божий! Божий, не людской. А сила Господня поистине велика. И если правда впрямь на ее стороне… а мы то знаем, что так и есть… они падут словно колос под серпом.

Граф помолчал, сложив руки так, будто ему стало зябко. Затем посмотрел снизу вверх на брата

- Боишься увидеть доказательство того, что Пантократор, в самом деле, смотрит и видит? - протянул Блохт. - Что все грехи впрямь сочтены и записаны?

- А ты? - ответил вопросом на вопрос хилиарх. – Ты нет?

Тяжкая, неприятная пауза придавила собеседников.

- Что ж, - проговорил, в конце концов, граф. – Ты пришел за советом, и совет я дал тебе. Разреши бой и отойди в сторону. Предоставь им поубивать друг друга, как получится. Любой исход оберни себе на пользу. Себе и семье. Что же до остального, тут я не помощник и не советчик. Как примириться с Богом и совестью, это каждый сам решает.

* * *

Барка умер, и Елена отошла в сторону, вытирая пот со лба предплечьем. Ранка на лице саднила, руки отяжелели от усталости. Все-таки размахивать в быстром темпе предметами весом более килограмма каждый – хороший спорт и ощутимая нагрузка. С чистейшего – без единого облачка – неба изливали мертвый свет уходящее солнце и огромная луна, бесстрастно освещая поле боя. Третий “Бэ” - Барбро - шагнул вперед, готовый к схватке. Над трибунами прошла волна тихого, сдержанного ропота – общественность не оценила явного стремления измотать женщину, не дать ей передышки меж поединками. Но распорядитель напомнил: «Тишина!», и недовольство затихло. Началась третья сходка.

Как и предыдущий боец, Барбро использовал комбинацию «баклер плюс длинный клинок», только меч был короче и шире граненого шила Барки. Помимо этого противник оказался левшой. Елена чуть присела и злобно ухмыльнулась, на мгновение поддавшись злорадству – вот муж, который считает, что леворукость наделит его преимуществом. Но лишь на мгновение, памятуя, с кем имеет дело.

Они обменялись пробными выпадами. В отличие от предшественников оппонент не старался подавить женщину с наскока, задавить массой и напором. Барбро атаковал умно, расчетливо, делая ставку на изматывание противницы и свою «неудобность» как левши. Мечи скрипели и звенели, сталкиваясь и расходясь, дрожа словно готовые к броску гадюки. «Бэ» обозначил удар баклером в голову, Елена отступила на шаг, игра клинков возобновилась. Фехтовальщица ловила ритм, стремилась уловить последовательность действий, которая есть у каждого, понять совокупность всех движений убийцы, сложенную из шагов, взмахов, даже дыхания. Елена уже видела, что противник предпочитает не принимать удары на щит, а бить им словно кастетом. Очевидно, он все-таки был переученным правшой, и хоть выучился действовать с левой – причем отменно! – родной для него «зеркальная» манера так и не стала.

Понять…

Подхватить…

А затем использовать.

Барбро был хорош, не намного, но все же ощутимо лучше предыдущих “Бэ”, однако внимательному глазу открывалось, что красавчик с римским профилем – не бретер. Умения у него шли от скорости, силы и практики, а за Елену играла Школа. И поставленные магом-воином приемы, специально заточенные против левши.

- Локоть слишком далеко отведен от тела. Клинок в гвардии перекошен, появляется брешь в защите. Быстрый и правильный выпад пробивает ее.

- Но твой противник быстр и потому отводит его обычной защитой. Скорость на скорость. А что мы можем противопоставить скорости?

Прием, повторила Елена ответ и шагнула вперед, контратакуя. Она широко взмахнула таргой, отвлекая внимание, и в то же мгновение буквально метнула вперед руку с мечом в стремительном выпаде. Барбро мог просто заслониться щитом, однако в очередной раз предпочел оставить правую руку свободной для маневра и удара. Он парировал клинком, быстро и грамотно, защита была идеальна для солдата или просто хорошего фехтовальщика. Однако в ней имелся изъян, понятный и видимый лишь настоящему бретеру, небольшая брешь, тот самый отведенный локоть….

- Клинок начинает движение, словно маятник, торс разворачивается и, кажется, что защита удалась.

… и Елена брешью воспользовалась.

Показанная Пантином хитрость была очень проста в описании – атакующий клинок должен идти не прямо, а по криволинейной траектории. Даже сумей противник выполнить отбив – острие все равно обходило защиту, поражая бок или подмышку. Очень просто в теории, но требует многих тысяч повторений на практике.

Елена все исполнила грамотно за счет навыков и культуры движений, однако ей не хватило тех самых тысяч повторений для оттачивания практики. Укол получился, но Барбро успел все же чуть отклонить вражеское острие, и меч Елены глубоко резанул убийцу по внутренней стороне плеча.

Тишина. Спокойствие. Безмятежность. Где-то снаружи, на Луне, а может на другом краю галактики пахло кровью и нечистотами от посмертно обгадившихся мертвецов. Звенел металл и с шумом вырывалось из груди дыхание бойцов. Но Елена смотрела на все это, как отстраненный наблюдатель из бункера. Как зеркало, отражающее лишь то, что происходит. Как водная гладь, отзывающаяся волной на дуновение легчайшего ветерка.

Она ждала, что Барбро кинется в ближний бой и готова была встретить его ударом тарги по колену, но бандит поддался мгновенному порыву испуга и шагнул назад, стараясь разорвать дистанцию, восстановить защиту. И женщина тут же перестроила весь план движений под изменившиеся обстоятельства. Она не позволила «Бэ» оторваться, догнала его, сделав два своих шага на один вражеский, одновременно глубоко приседая. Со стороны это выглядело как затяжное падение на колени, только закончилось оно змеиным движением меча снаружи внутрь, как будто фехтовальщица подсекла что-то крюком или серпом. Последняя треть клинка скользнула под коленом Барбро, рассекая сухожилие. Ну… почти рассекая. Опять сказалось банальное отсутствие практики, однако убийца получил вторую рану.

На Земле такой прием назывался «удар Жарнака», о чем Елена, конечно же, не знала. В Ойкумене его, наверное, следовало бы назвать «ударом Хель», но так случилось, что в историю он вошел как «нога Барба».

Убийца был сноровист, он даже не упал, хотя любой на его месте свалился бы. Но роли поменялись – теперь Елена буквально прыгала вокруг, не давая передышки, засыпая бандита сплошной серией быстрых секущих ударов. Барбро крутился волчком, однако движения его замедлялись с каждой секундой. Мужчина не мог толком маневрировать из-за ноги, не мог атаковать из-за плеча, а необходимость постоянно двигаться разгоняла кровь по жилам, выбрасывая драгоценную жидкость через неопасную, в общем, рану. К тому же Елена в темпе вентилятора рубила противника, нанеся ему не меньше десятка порезов. Пятнадцать секунд бешеного напора – и «Бэ» вымотался до предела, обливаясь кровью. Он выронил меч и попробовал закрываться баклером.

Фехтовальщица не удержалась от форса и закончила поединок не как следовало бы, то есть эффективно, а красиво, кинематографически. Несколькими ложными атаками с флангов она «раздергала» остатки защиты Барбро, заставила того развести руки, а после нарочито манерным выпадом всадила меч точно под грудину, в солнечное сплетение.

Люди сами по себедовольно плотные, а Барбро еще и рефлекторно согнулся, захлебываясь кровью, так что рукоять меча буквально вырвало из пальцев хозяйки. Елена отступила на шаг и выдохнула. Она старалась удержать, продлить то чудесное ощущение безмыслия, абсолютной готовности ко всему, когда происходит лишь самое верное и своевременное. Увы, не получалось. Волшебное состояние покидало ее.

Барбро корчился, умирая, темная лужа под ним разрасталась. Третьего «Бэ» душили спазм, перекрывший дыхание, и его собственная кровь. Елена коснулась зудящей скулы, снова глянула на луну. Повернулась, охватив взглядом трибуны, отметила, что Артиго сидит, как в театре, с выражением полной сосредоточенности на бледном лице. А Дессоль казалась меловой статуей, глаза темнели, как черные провалы, расширенные до предела от ужаса и одновременно восторга. И все молчали, абсолютно все. Лишь перекликались голоса «кричал» и волновалась толпа за стенами арены.

Минус три. Хороший результат и ни следа каких-либо переживаний насчет убийства, лишения жизней и так далее. Драйв бескомпромиссной схватки вытеснял любые рефлексии куда-то на дальнюю периферию сознания. Однако тяжелая, свинцовая усталость по-настоящему пробралась в суставы, заливала руки. Усталость настоящая, та, что не проходит от краткой передышки, а требует отдыха, лучше всего - крепкого сна. По личным ощущениям женщина потеряла где-то с четверть боевых возможностей. Скорость уже не та, сосредоточенность и концентрация ослабли. Четвертый поединок нельзя затягивать, ни в коем случае нельзя.

Она повернулась к Барбро, заранее морщась от мысли о том, как сейчас придется вытаскивать меч, упираясь ногой. Вернее, фехтовальщица начала поворот, когда над ристалищем пронесся слитный вздох, а Дессоль громко завизжала. Из-за этого Елена машинально подобралась и успела заметить быстрое движение на краю обзора. Тело отреагировало само по себе, повинуясь накрепко забитым рефлексам. Елена рванулась в сторону от неожиданной помехи, одновременно разворачиваясь в пируэте и заслоняясь таргой. Закругленное острие вражеского меча скрежетнуло по бронзовой окантовке, и женщина осталась в живых.

Барбаза решил, что не стоит ждать и тем более позволить противнице вытащить из мертвеца оружие. Действие предосудительное, по большому счету позорное, однако никому не было дозволено вмешиваться в поединок до окончания Суда. А стыдиться лучше будучи живым.

Елена подхватила с брусчатки меч Барбро, и соперники закружили по арене, осторожно петляя друг против друга, понимая, что класс противника достаточно высок, чтобы первая ошибка стала и последней же. Напряжение повисло в воздухе, сгущая его будто кисель. Эмоции десятков людей, скованных молчанием, рвались наружу, электризуя все вокруг. Раньян стиснул кулаки, проклиная глупость Хель, которая устроила настоящее безумие, даже не посоветовавшись со знатоком вопроса. Артиго немного склонился вперед и ухватился обеими руками за декоративные перильца, что (если учесть его типичную безэмоциональность) было равноценно громким воплям и приплясыванию на месте. Гаваль неосознанно схватился за то, что показалось ему самым надежным и устойчивым в мире, то есть за руку Гамиллы. Арбалетчица, в свою очередь ответила такой же хваткой, а поскольку была куда сильнее, пальцы самозваного менестреля захрустели. Оба, впрочем, этого не заметили, будучи прикованными взглядами к арене. Блохты переглянулись. Граф остался внешне спокоен и сдержан, церковник побледнел и стиснул в руках кольцо, сжимая и крутя его будто Голлум свою Прелесть.

Барбаза наступал мелкими приставными шажками, закрываясь круглым щитом-ротеллой, держа чуть на отлете пехотный меч, вполне обычный, но с развитой гардой и дужкой вместо традиционной «восьмерки». Фехтовальщица лихорадочно перебирала в голове варианты действий, сообразив, что попала в ловушку, притом очевидную и для противника. Большой щит давал Барбазе огромный бонус, который перебивался только мастерством и скоростью, причем вместе, без всяких «или». Про дареный меч сразу можно было забыть, оставались трофейные клинки. Беда заключалась в том, что все они Елене категорически не годились – слишком тяжелы, не сбалансированы должным образом, медленные. Женщина устала, а противник опытен и бодр. Для победы требовалось изобрести нечто простое и в то же время эффективное. Можно даже сказать, ультимативно эффективное. То, что сработает единоразово, без сложных подводок.

Маневрирование продолжалось, Елена думала, а противник старался загнать ее в угол. Меч ходил под щитом вправо-влево, в размеренном ритме, как жало огромного насекомого.

- Хорошо билась, - негромко, лишь для Хель сказал противник, делая пробный выпад. – Очень хорошо. Могла бы просто зайти, поговорить. Мы бы договорились.

Елена проигнорировала его слова, с тем же успехом Барбаза мог вещать с противоположной части Ойкумены. Было ясно, что противник отвлекает, давит на чувства, старается отвлечь, выигрывая одно лишь мгновение. То, которого хватит, чтобы разделить жизнь и смерть.

- А теперь умрешь, - предвещал последний «Бэ». – Глупо умрешь. Бесполезно. Жаль, красивая девка.

Он снова взмахнул мечом из-под щита, Елена, которая держала в уме всю географию арены, сделала вид, что споткнулась о тело Баттести. Собственно туда противник ее и подталкивал, рассчитывая, что фехтовальщица, пятясь, запнется о мертвеца. Произошел быстрый обмен ударами, отозвавшийся взаимным стуком железа о щиты. После размена женщина едва ушла от рубящего удара поперек живота. Кружение возобновилось. Барбаза держал щит с небрежной сноровкой, очень умело и не допуская ошибок. Елена почувствовала, как отчаяние потихоньку сочится в душу ядовитыми каплями. Долго так не побегать… И женщина не могла ничего придумать. Ничего простого и действенного.

Барбаза еще дважды нападал, подскакивая, как бродячий паук – недалеко, но стремительными рывками. Елене становилось все труднее вовремя реагировать. Дыхание сбивалось. Барбаза, предвкушая закономерный итог, оскалился над краем щита с рядом блестящих гвоздиков.

И после этого Елене в голову пришла Мысль. Насчет действенности сразу возникли большие сомнения, но, по крайней мере, задумка выглядела простой. Более-менее по силам уставшему человеку.

- Умрешь, - повторил бандит одними губами.

Женщина хотела помолиться, обратиться мыслями к далекому (и хорошо бы живому!) Шарлею-Венсану, испрашивая у него удачи. Однако не стала, понимая, что это всего лишь уловка слабой воли, стремление оттянуть роковое действие.

Баронесса опять взвизгнула от ужаса, когда рыжеволосая отбросила таргу и трофейный меч, затем в мгновение ока перевооружилась, достав кинжалы - из ножен за спиной и сапога. Барбаза покосился на второй клинок и немного присел, глаза его бегали, выдавая напряженное недоумение. Главарь банды не мог понять, что дает противнице замена длинного клинка на два коротких. Логика боя подсказывала, что женщина отказывается от защиты, ставя на решительную атаку, скорее всего одну - первую и последнюю. Но… Бешеная баба уже показала, что может удивлять даже опытных бойцов. Судя по сдавленному шепоту, прокатившемуся через трибуны, зрители также недоумевали. Тут самое время было бы снова призвать публику к тишине или пообещать страшные кары, однако распорядитель, экзарх, король, дворянство - все до единого смотрели, как пишется новая страница в летописи знаменитых поединков.

Елена резко сменила направление движения и в свою очередь стала обходить противника по дуге, заходя со стороны щита. Кинжал в правой руке - тот, что попроще и покороче - она перехватила обратным хватом. Барбаза даже попятился, он явно ждал очередных финтов и хитрых задумок, но сама женщина хорошо понимала, что у нее больше нет сил на изощренные комбинации. Все должно было решиться сейчас, в ближайшую минуту.

Елена сделала пробный замах, и взгляд Барбазы вспыхнул пониманием, опытный воин таки сообразил, что рыжая хочет использовать один кинжал словно крюк, зацепить ротеллу и «открыть» защиту, как морскую раковину. Рискованный, головоломный фокус, однако с некоторыми шансами на успех - для того, кто не побоится сойтись вплотную, «схватить противника за ремень». Еще шаг, еще движение… И Елена бросилась в атаку, выкладываясь полностью, без остатка - теперь только победа или смерть.

Она замахнулась правым кинжалом, будто намереваясь ударить сверху вниз, зацепить щит, чтобы затем уколоть в открывшуюся брешь. Ожидавший этого Барбаза встретил ее рывок мощным ударом справа… и женщина приняла вражеский меч на чашку кинжала в левой руке, ставшего эрзац-таргой. Оглушительный и страшный звон пошел гулять над ристалищем, кисть до самого плеча пробило вспышкой боли, которая сразу перешла в холодное онемение, а затем пальцы будто исчезли, перестали вообще что-либо чувствовать. Понимание, что руку она, скорее всего, потеряла, осталось где-то на задворках сознания, просто как факт. Сила парированного удара шатнула женщину, однако не настолько, чтобы сбить атаку. Продолжая мощный рывок, Елена снова присела (на этот раз не удержалась, упав на колено) и, вместо зацепа ротеллы, с размаху вколотила правый кинжал в стопу Барбазы.

Она не видела своими глазами ни атаку Шарлея, который пробил демоническую лапу клевцом в старом доме на болотах, ни прием Раньяна, оставившего без ноги одного из врагов, когда отец бился за сына против слуг императора. Но слышала про то и другое, видела результат, а сейчас вспомнила и решила использовать как последний шанс.

Правильнее всего для мужчины было бы ударить сверху щитом, однако бандит потерял целое мгновение, превозмогая вспышку острейшей боли, а затем Елена вошла в клинч, буквально повиснув на противнике, не давая как следует замахнуться. Барбаза тут же наглядно продемонстрировал, чем хороший боец отличается от плохого. Он не растерялся и, превозмогая боль, навалился на женщину сверху, да еще успел один или два раза ударить противницу обратной стороной меча, ломая ребра, рассекая плоть. Оба упали, завертелись клубком рук, ног и оружия, рыча от ярости, словно два обезумевших зверя. Елена вцепилась Барбазе в нос зубами, сжала челюсти, чувствуя, как рот заполняется теплой жидкостью со вкусом грязной медной ручки.

Они катались по мокрым камням, словно два непристойных любовника, и каждый хрип, каждый стон далеко разносился над ареной, поднимаясь к луне. Гаваль не упал от избытка чувств лишь потому, что буквально повис на арбалетчице.

Рыча и хрипя, как лисица, Елена вырвала-таки кусок носа у Барбазы, плюнула кровью и комком плоти ему же в лицо. Он попытался зарезать ее мечом, но теперь щит обратился против хозяина, мешая действовать обеими руками. Благородная схватка окончательно превратилась в безумную свалку.

Затем воющий клубок распался на две скрюченные от боли и ран фигуры.

Елена с тупым удивлением обнаружила, что левая рука на месте и даже вроде бы цела. Овальный щиток гарды прогнулся от удара, но защитил кисть, превратил неминуемое отсечение в сильный ушиб. Клинок переломился, оставшийся огрызок длиной в ладонь был испачкан темной, почти черной кровью. Левый бок чувствовал себя так, словно его обложили льдом, скорее даже залили жидким азотом. В штанах было мокро, сапоги хлюпали.

Надеюсь, это кровь, с бесконечной усталостью подумала Елена, проводя рукой по штанине. Лучше бы кровь, обмочиться на виду стольких глаз было бы совсем грустно и стыдно. Точно кровь, как хорошо! Освободить ладонь из покореженной гарды фехтовальщица не смогла. К списку повреждений добавилась неглубокая, но длинная рана поперек живота - слава Пантократору, кажется брюшину не прорезало… Во всяком случае кишки не торопятся наружу. И еще хорошо так зацепило бедро.

Она с протяжным стоном поднялась, буквально воздвиглась на ноги, только затем нашла силы и решимость глянуть на противника. Сразу стало ясно, что «Бэ» досталось куда сильнее. Очевидно, несмотря на потерю чувствительности, женщина в ярости боя продолжала пырять оппонента обломком кинжала. С соответствующими последствиями. Одежду Барбазы можно было выжимать от крови, как после хорошей стирки, лицо превратилось в черно-красную и лишенную носа маску. Он тихо подвывал и всхлипывал, ползая на четвереньках, стараясь как-то зажать глубокие колотые раны в животе.

- Вставай, - приказала Елена. – Встань, убийца!

Барбаза заскрипел, забулькал с мокрых камней, ни слова не разобрать, но общий посыл был ясен – категорическое несогласие.

- Вставай, - прошипела женщина. – Или я сейчас вспорю тебе брюхо и вытяну кишки. Буду измерять своими шагами.

- Милосердия, дева… прошу… милосердия! - пробулькал убийца Ульпиана. - Господи, помилуй… я изранен, я умираю…

- Хрен тебе, - сказала она. – Бог простит. А я не прощу. Вставай!

Барбаза снова заклекотал, однако стал подниматься, дрожа, как под ударами тока. На черном лице под слоем уже сворачивающейся крови замерло выражение беспредельного ужаса. Женщина шагнула почти вплотную и ухватила бандита за шиворот, дернув, помогая встать. Она уже не боялась предательских ударов, Барбаза даже пальцы сжать толком не мог, он хныкал и, кажется, даже рыдал.

Почему все подонки так трусливы? – подумалось Елене. Почему тот, кто наслаждается чужой болью, так ссыкливо встречает собственную гибель? Загадка…

- Шагай!

Она повела его через арену, не отпуская воротник. Барбазу шатало, он елозил непослушными ладонями по животу, но Елена подгоняла строптивца уколами в зад. В глазах мутнело, женщина чувствовала, как из нее самой с каждым шагом уходит кровь, а вместе с кровью и жизнь. Боль энергично напоминала о себе по мере того как перегорал адреналин, и тело остывало от горячки боя. В конце концов, они дошли, запинаясь, израненные, так, что уже было неясно, кто кого ведет.

Вдова Ульпиана поднялась со скамьи – маленькая, пожилая, одетая с головы до ног в траур. Хотя в эту минуту она не казалась ни старушкой, ни даже женщиной. Вдова стояла молча, с огненным взором, как языческий дух, как воплощение мести. Не правосудия, а буйного, кровавого возмездия, которое взымает плату лишь по самой высокой мере.

Они обменялись взглядами, женщина пожилая и женщина молодая. Барбаза открыл рот, хотел было что-то сказать, пуская кровавые пузыри, но Елена молча, не тратя слов, ударила его сбоку в шею, вонзив обломок граненого клинка по самую гарду. «Бэ» тряхнула судорога, он спазматически задергался, очень быстро щелкая челюстью и не в силах издать ни звука – клинок перекрыл глотку. Елена толкнула его в спину, крепче сжав рукоять, и бандит качнулся вперед, заваливаясь лицом вниз.

Как женщина удержалась, как не упала вслед за умирающим, она и сама не поняла. Наверное, исключительно через немыслимое напряжение воли, а также божьим попущением. Барбаза повалился тяжело, как бревно, громко стукнулся лицом о камень, заколотил ногами в недолгой агонии. Дессоль со слабым криком наконец-то потеряла сознание, упав на руки компаньонки. Вдова с дьявольской улыбкой на морщинистом лице поклонилась мстительнице.

Елена оглянулась с диким выражением, чем то средним между «кто еще не получил свою долю?!» и «что я здесь делаю, кто все эти люди?». Подумала, причем даже серьезно, что надо бы все же вытащить дареный меч из трупа, дабы покинуть ристалище достойно, правильно. Однако со всей отчетливостью поняла, что сил у нее осталось буквально на несколько шагов. Да и благородная арена теперь больше походила на скотобойню, где достоинству с честью места не было. Женщина похромала к выходу, там поджидал Раньян, который даже не пытался держать марку и делать вид, что ему все безразлично.

И вот здесь то, когда прошел запал схватки, боль, наконец, догнала ее.

Елена сумела дойти до ворот, забранных деревянной решеткой с металлическими набойками, даже ни разу не споткнувшись, с трудом переставляя прямые ноги. Там она упала на руки бретера, закусив губы, озираясь невидящим взором. И лишь когда Раньян поднял ее, завернул в плащ, с легкостью, как ребенка, понес куда-то далеко, в темноту и тишину, Елена позволила себе заплакать от боли.

_________________________

Прием против левши:

https://www.youtube.com/watch?v=xqbri57mAII

"Удар Жарнака":

https://www.youtube.com/watch?v=iboe4Fquwrw

Напомню, что кинжал Елены выглядел примерно так:

Глава 26

Глава 26

- На стол ее! – приказал бретер. – Осторожнее! Не бередите раны.

Он корил себя последними словами за то, что не подготовился раньше и лучше. Не предусмотрел, что Хель может быть ранена и придется тащить ее через несколько кварталов домой. Но сделанное - сделано (точнее наоборот, не сделано!), горевать бессмысленно, теперь надо все исправить.

Безвольное тело Хель положили на стол в кухне, он был самым широким и удобным во всем доме, к тому же по требованию лекарки каждый день скоблился и ошпаривался крутым кипятком. Раненую женщину колотила дрожь, тело горело, как в огне, по лицу стекал пот. Она зависла в пограничном состоянии, когда здравый рассудок вышел, хлопнув дверью, но и обморок не торопится в гости. Хель бредила, кусая губы, бормоча невнятное. Судя по интонациям, то жаловалась на что-то, то обращалась с мольбой. Причем Раньян заложил бы собственную душу на то, что доброй половины слов нет в обычном, человеческом языке.

По личному (и крайне богатому) опыту бретер сказал бы, что у Хель отличные шансы остаться в живых, где-то четыре пятых, может и больше. Однако, во-первых женщины есть женщины, они устроены по-иному и случается, что выживают тоже по-своему. Во-вторых, убить способна и легкая царапина. Поэтому Раньян старался действовать как можно быстрее и точнее.

- Она здесь?! – Дессоль ворвалась в обширное помещение, где все еще висел густой запах вечерней готовки. Баронесса перевалилась с ноги на ногу, опираясь на руку компаньонки, но спешила, как могла.

- Уйдите! - буквально приказал бретер, сразу представляя масштаб грядущих неприятностей. – Вас тут быть не должно!

- Это тебя сейчас тут не будет, - грозно пообещала баронесса, подходя к столу. Увидев, в каком состоянии находится подруга и любовница, Дессоль тихонько вскрикнула, повисла на компаньонке, едва не уронившей драгоценную ношу. Загремела упавшая со стола медная кастрюля.

Раньян скрипнул зубами, но промолчал, решив, что тратить время на ссору и объяснение очевидного сейчас глупо. Хель потеряла много крови, ей требовалась немедленная помощь. Кухня, тем временем, заполнялась народом. О грядущем поединке знали все, кое-кто даже слушал за оградой арены, так что заспанных физиономий тут не было. Взгляд бретера выхватил бледное, однако удивительно спокойное и сосредоточенное лицо служанки Хель.

- Ты! – указал на нее пальцем Раньян. – Ты нужна.

- Да, - очень тихо, но все с тем же спокойствием отозвалась девушка. – Что мне делать?

Но сделать они уже ничего не успели, домашние слуги как-то разом стали исчезать, растворяться в воздухе под звон шпор и громкий стук шагов. Бретер опять скрипнул зубами, понимая, что это значит. Так и вышло – под высокие своды, сложенные из потемневшего от сажи кирпича, шагнул барон Аргрефф. И пребывал он отнюдь не в благостном состоянии духа. Раньян барона вполне даже понимал, на месте супруга он, скорее всего, тоже впал бы в едва контролируемое бешенство. Безжалостная и кровавая резня – не то зрелище, которое следует видеть жене на последних месяцах тягости.

Но, бог мой, как же это все осложняло…

- Ты унизила нашу семью. Опозорила наше имя, явившись туда, где женщинам не место. Ты рискнула жизнью моего нерожденного ребенка. И все ради этой поганой приблуды.

Голос барона казался тихим, но клокотал едва сдерживаемой яростью. Дессоль опустила голову, пряча испуганные глаза.

- Да, мой господин муж, - пролепетала она.

- Ты осмелилась меня ослушаться. Воспользовалась моей отлучкой!

Судя по тону, больше всего Теобальда угнетало именно ослушание жены. Он был одет в дорожное и, очевидно, несколько часов провел в седле. Раньян отметил, что платье барона нарочито скромное, неброское, аристократ даже бриллиантовую серьгу не надел, хотя прежде всегда носил фамильную драгоценность. Очевидно, Теобальд путешествовал инкогнито по срочной и секретной надобности.

- Я приказал тебе не вмешиваться. Я! Приказал! – он уже не говорил, а шипел как разогретая сковорода с каплей воды. Барон посмотрел на окровавленное тело Хель, которую снова начали ломать судороги. – Вышвырните это за ворота, немедленно!

- Нет, - ужасаясь собственной храбрости, шепнула Дессоль. – Она останется здесь!

Окончательно выйдя из себя, барон шагнул к супруге, занося ладонь для пощечины. Компаньонка взвизгнула, слуги – те, что посмелее и не сбежали от барского гнева - отозвались нестройным возгласом. А дальше все случилось очень быстро – Раньян в одно слитное движение шагнул к барону и перехватил руку обозленного дворянина, погасив энергию удара. Продолжая, бретер отступил на шаг и поклонился, быстро вымолвив:

- Прошу простить меня, ваша милость. Я осмелился поднять руку на особу благородной крови. Но вело меня только наилучшее побуждение. Стремление удержать от большой ошибки.

- Ошибки?!

Барон замер, все еще держа руку поднятой, сжав ладонь в кулак. Супруга глядела на него снизу вверх, отчаянно храбрясь и так же отчаянно труся. Раньян понял, что говорить надо еще быстрее, пока спесь и уязвленное самолюбие аристократа не привели к окончательной беде.

- У вас большая удача, - бретер поклонился еще ниже. – Под крышей вашего дома нашел приют шампьон Господа, Его поединщик на земле. Божья длань, которой Пантократор покарал убийц и лжецов. Его пребывание здесь принесет удачу вашей семье, отведет невзгоды и дурные помыслы дурных людей. А обидеть шампьона – к несчастью.

Лишь сказав это, бретер понял, что защита сомнительная, поскольку Теобальд намеревался побить супругу, а не Хель. И торопливо добавил:

- Бог видел поединок и направил руку праведного бойца. Его божественное око также видело и госпожу Дессоль. Ее милость, ваша прекрасная и добродетельная жена способствовала тому, чтобы Пантократор увидел и отметил семью Лекюйе-Аргрефф, мой господин. Не стоит отвергать Его дар и Его внимание…

Он умолк, решив, что конкретизировать дальше – это уже перебор, умному достаточно. Барон уставился на бретера, однако тот предусмотрительно глядел на остроносые сапоги дворянина. Затем Теобальд медленно опустил руку, злобно скользнул взглядом по тяжело дышащей Хель, которая так и не пришла в сознание, перевел мутные, злые глаза на супругу. Дессоль сочла за лучшее тут же поклониться со словами:

- Мой господин муж…

Теобальд молча снял перчатку с той руки, которой намеревался дать пощечину жене, швырнул ее на пол, будто мягкая выделанная кожа обжигала ему пальцы… и вышел, не оборачиваясь, в гробовом молчании. Когда поступь сапог затихла в коридорах дома, Раньян перевел дух и, наконец, приказал Виторе:

- Воды. Горячей. Побыстрее.

Дессоль всхлипнула, протирая мокрые глаза, компаньонка подала госпоже носовой платок, чтобы вытереть опухшее лицо.

- Что мне делать? – храбро, дрожащим голосом спросила баронесса. – Что я могу сделать?

- Пошлите слуг, - отозвался Раньян, разрывая рубашку Хель, чтобы осмотреть резаную рану на животе. – У нее должен быть деревянный сундучок с ремнями.

- Он под кроватью. В комнате, - едва слышно подсказала Витора. Дессоль звучно щелкнула пальцами, одна из служанок побежала, гремя по лестнице деревянными подошвами. Раньян тем временем осматривал Хель. Разрез на животе выглядел куда лучше, чем думал бретер, в утробу меч не проник. А вот порезы на боку явно были отягощены переломами ребер. Раньян посмотрел прямо в глаза баронессе.

- Вам лучше уйти.

- Я… - прошептала Дессоль, нервно сжимая колье на шее. Нить не выдержала, бусины раскатились, тихонько стуча по каменному полу.

- Уйдите, - энергично потребовал бретер. – Если не ради себя, то ради нее... и нас. Сейчас здесь будет много крови. И мяса.

Он не закончил, и так было ясно – в случае чего Теобальда уже ничто не сдержит от мести, вымещения долго подогреваемой злости.

- Мне будет хуже, если не знать, - выдавила Дессоль. – Если я стану гадать…

Раньян пару мгновений раздумывал над ее словами, затем кивнул, не тратя драгоценных минут на уговоры.

- Госпожа, - пискнула компаньонка, обозначив свое присутствие. – Он прав, вам стоит…

- Воды! – рявкнула баронесса с неожиданной для ее положения и кукольного личика энергией. – Ты слышала его? Все слышали?! Почему котел еще не кипит?!

Пока длился этот короткий, но экспрессивный диалог, явились новые действующие лица, то есть Гаваль и арбалетчица, запыхавшиеся, бледные. Менестрель, увидев диспозицию, побледнел еще больше и прислонился к косяку, чтобы не упасть. Гамилла же наоборот, повела себя как человек, сведущий в военном деле и азах врачевания. То есть быстро скинула мужскую куртку и начала засучивать рукава рубашки.

- Что делать? – практично спросила «госпожа стрел».

- Снимай с нее сапоги, - так же практично указал бретер. – Рана в ноге самая опасная. Потом ослабим жгут на бедре, но осторожно, чтобы кровотечение снова не открылось.

- А… э… мнеэ-э-э… - проблеял Гаваль.

- А ты стой там, - теперь приказ отдала уже Гамилла, трезво оценив фактическую полезность юноши.

Служанка принесла «вьетнамский сундучок» Хель. Раньян быстро откинул крышку, стал извлекать содержимое, раскладывая на столе, припоминая, что и как делала лекарка. Любые медицинские процедуры Хель начинала с тщательного мытья рук, а затем протирала их «мертвой водой» тройной перегонки, крепче водки. Бретер старательно повторил ее манипуляции над подставленным Виторой тазиком. Служанка, тем временем, помогала арбалетчице стаскивать с раненой высокие сапоги. Надо сказать, пока что купленная сельская девчонка действовала практичнее и деловитее всех домашних прислужников.

- Вода! – гаркнул бретер. – Да где, в конце концов, чертова вода?!

Гаваль, понимая свою ничтожность как хирурга, взял на себя вспомогательное обеспечение и неожиданно оказался в этом хорош. Выяснилось, он тоже внимательно следил за тем, как врачевала Хель, но юноша подмечал именно организационный момент. Его стараниями появился исходящий паром котел с кипятком, еще три кастрюли подогревались на угольной плите, сам же менестрель начал готовить горячий напиток из меда и цветочных лепестков.

- Больному надо много пить, - пояснил юноша. – Она так говорила. Если только кишки не проткнуты. И почки не отбиты.

- Не проткнуты, - успокоила Гамилла. – И не отбиты.

- А где Насильник? – между делом спросил Раньян, разрезая пояс, который успел пропитаться кровью. Вместе с арбалетчицей они стащили с Хель штаны, и бретер склонился над глубокой раной на левом бедре женщины. Раньян впервые увидел рыжеволосую полностью обнаженной и механически отметил, что упражнения фехтмейстеров сделали просто хорошее – идеальным. Несмотря на очень высокий для женщины рост и худощавое, скорее мальчишеское сложение, она могла бы позировать скульпторам и живописцам Старой Империи.

- Молится в Храме, - кратко сообщила Гамилла, придерживая пациентку. – Сказал, что толкаться плечами будет кому, а он обратится к Пантократору в суточном бдении. Так больше пользы.

- И не поспоришь. Помогло, - буркнул Раньян, смывая кровь с рук. Витора поливала, поджав губы и сохраняя на бледном лице выражение человека, разделывающего свинью – занятие неприятное, однако необходимое.

- Так… - пробормотал бретер, разглядывая содержимое сундучка. – Кровь остановили. Жгут сняли. Теперь промыть раны мыльным раствором. Проверить, не застряли ли осколки оружия. Затем полить «мертвой». И зашить.

- Ды-зын-фэг-цы-а, - медленно, по слогам выговорила арбалетчица загадочное слово, которым Хель называла обработку ран. Бретер молча кивнул, соглашаясь.

Он думал, что баронесса либо потеряет сознание, либо не выдержит и уйдет. Ошибся и в том, и в другом. Надо сказать, бретер несколько переосмыслил свое представление о попутчиках в затянувшемся приключении, особенно когда появился Марьядек с двумя объемистыми корзинами, которые пахли изысканными копченостями, вином, свежим хлебом. Но ценнее всего были доставленные в той же корзине горские компрессы из сушеных трав, которые очень хорошо вытягивали яд, рассасывали отеки и воспаления. Лучше действовали только декокты с Пустошей.

Раньян снова проклял собственную глупость и косность. Сейчас мысль приготовить все заранее, включая сундучок и лекарства, казалась очевидной, но бретер слишком привык биться лишь за себя, разучился заботиться о других. Он отчетливо понимал, что если все же Хель останется калекой или, не дай Параклет, умрет, в том будет его, Раньяна, личная вина, которую оправдать и простить нельзя.

- Маленькая армия, - пробормотал Гаваль, заливая травяную повязку теплой водой, готовя ее к использованию. – Маленькая, но уже не смешная.

И Раньян скупо кивнул, соглашаясь.

- Вот, - служанка, скрывающая под волосами расплющенные уши, подала кривую иглу с вдетой нитью.

- Туда, - бретер указал подбородком на стеклянную плошку с «мертвой водой». – Сунь полностью, пусть полежит.

- Да.

Раньян отжал лишнее с чистой тряпочки, которой намеревался для начала протереть кожу вокруг раны на бедре. Для начала… В воздухе запахло дорогим кабаком, где подают лишь самую крепкую водку, очищенную от сивухи. Бретер отлично помнил ощущения, которыми сопровождается обработка ран по методике рыжеволосой лекарки. То, что в уязвленной плоти после такого изуверства не заводится гниль – это замечательно, но чудо исцеления случится потом. А ужасающая боль воспоследует сейчас.

- Держите ее, - приказал бретер. – Как можно крепче. И суньте ремень в зубы.

* * *

Однажды Елена тяжело заболела, по-настоящему тяжело, так что почти три месяца не ходила в школу, отлеживаясь дома. Родители настояли, что так лучше чем госпитализация, учитывая постоянное присутствие дома квалифицированного медика. Несколько дней девочку терзала высокая – под сорок градусов – температура, которой сопутствовали надлежащие эффекты, в том числе помрачение рассудка. Странное, удивительное состояние, когда ты не жив и не мертв, не спишь, но и не бодрствуешь. В бредовом сознании девочка много чего насмотрелась и пережила. Самым удивительным оказались несколько часов полета на биплане «этажерке», видение было настолько ярким и последовательным, что возвращение в обычный мир казалось наоборот, иллюзией.

Сейчас происходило то же самое, но с поправкой на то, что в мир безумных видений Елену швырнула ужасающая боль. Все вокруг было запредельной болью, и боль отливала, как раскаленный металл в форме, невероятные, фантазийные образы, обжигавшие разум.

Армии шли по Ойкумене, маршируя тысячами, десятками тысяч сапог, выбивая пыль из тракта подковами кавалерии. Сотни знамен и стягов притягивали к себе людей как магнит железные опилки, увлекали жаждой золота и почестей, но в большинстве просто обещанием куска хлеба. В свою очередь флаги кружились в запутанном танце вокруг двух главных центров. Двух точек опоры для мира, который сошел с ума.

Предатели оказались преданы. Лжецы обмануты. Забыта мораль, растрачены, развеяны по ветру все мыслимые и немыслимые устои. Принципы больше не продаются, ибо не осталось покупателей на столь никчемный, бесполезный товар. Люди говорят, что настал век стали, огня и безудержной жестокости. Они ошибаются. Это не начало, но завершение. Длинный век людей заканчивается, и дальше не ждет уже ничего… Ибо Пантократор счел меру наших грехов переполненной, а участь безнадежной.

Перо не скользит в уставших пальцах одинокого летописца, оно тяжко царапает старый, десяток раз выскобленный пергамент. Плохие чернила едва читаются, они выцветают за считанные недели, но хроникер продолжает безнадежное занятие. У писца знакомое лицо, вернее лица, сразу несколько возможных, но Елена не может сосредоточиться, чтобы вспомнить.

Девять тысяч голодных смертей в неделю. Людоеды охотятся на странников средь бела дня, их не страшат ни солнце, ни гнев божий. На Острове Чума проснулась в древних колодцах с гнилой водой. Пока мы радовались бедам Алеинсэ, зараза угнездилась на кораблях, прокралась в порты континента и вырвалась на свободу. Те, кого пощадил голод, умирают, раздирая в агонии нарывы, полные черного гноя. Приморские города опустошены, болезнь идет вглубь Ойкумены. Мертвых некому хоронить.

Мертвецы кругом, мертвецы повсюду. Тысячи деревень, от которых остались лишь печные трубы, похожие издалека на обгорелые спички. Пашни, где из земли выступают не ростки ржи, а белые кости. Гроздья висельников на полусгнивших веревках. Трупы детей, посаженных на колья. Конец порядку. Конец правилам. Конец всему, включая саму жизнь.

Подати не собираются. Солдатам платят разрешением грабить округу и отбирать зерно у крестьян. Слова императора и королей больше ничего не стоят, их вес меньше чем у легчайшего пера. Все решает воля человека с мечом. Земледельцы потеряли людской облик, они доведены до безумия голодом и поборами. Объединяясь в банды, они убивают все и всех, опустошая без того разоренные провинции и комарки.

Империя гибнет, говорят люди. Нет, все проще. Империи больше нет, а то, что погибло, смерти уже не подвластно. Это конец дней. Конец мира. Смертный Век пришел на землю, а Гнев Божий разит и правых, и виноватых. Нынче все виновны, все грешны. Все заплатят за пороки отцов и не рожденных детей.

Смерть пляшет, как самая красивая девочка на празднике первого колоса. У нее прекрасный венок, свитый из женских кос, из волос девушек, что никогда не выйдут замуж. Смерть ведет хоровод, подхватывает взрослых и детей, мужчин и женщин. На этом празднике весело только ей, вечно молодой и древней, как само Время, той, что больше не соблюдает правила и забирает всех без разбора. Но Смерти весело, и лишь это имеет значение.

Превыше всего мы ставим наживу. Больше всего мы жаждем власть и деньги. Такова природа человека, такими нас создал Господь. Но сегодня мы будем сражаться за то, что выше денег. Выше жизни и смерти. За то, перед чем отступит сам дьявол и все его воинство.

В ушах гремел монотонный, повторяющий возглас «Haile! Haile!! Haile!!!», он звучал как торжество необратимости.

Это самое страшное оружие на свете. Оружие конца времен. Оно зачеркнет историю прежнего мира.

И Елена узнавала себя, глядела на мир собственными глазами, которые стали на много лет старше. Она возвышалась на ступенях длинной лестницы, показывая Вещь немногословным, хмурым людям в доспехах. Странную, чуждую, удивительных пропорций и конструкции, но в то же время хорошо узнаваемую. Страшное чудо другого времени, другой эпохи, других людей.

«Невозможно!» - пыталась кричать она. – «Это невозможно! Я пыталась и не сумела. Я не вспомнила!»

Но жестокое в своей однозначности видение говорило обратное, и в нем Елена поднимала обеими руками тяжелый мушкет с граненым стволом.

Таков мой дар Ойкумене. Не первый и не последний, но тот, которого мир по-настоящему заслуживает.

И они преклонили перед ней колени, все эти мрачные, жестокие люди, с телами, израненными во множестве сражений, и душами, изувеченными намного, намного сильнее. Все, как один, опустились на правое колено, и боязливый, почтительный шепот «Красная Королева…» бился в уши Елены, как грохот миллиона колоколов.

«Видения лгут» - повторяла она себе, ища спасение в надежде.

Да, магия лжет. Показывает кусочек грядущего, но искажает его как больное, уродливое зеркало. Это все ложь, одна большая ложь. Этого никогда не случится. Не будет ни безумной сшибки пехотного строя с кавалерией, ни галер, что таранят друг друга в буре, средь огненных волн. Флесса Вартенслебен не наденет угольно-черный доспех, стоя на палубе своего флагмана, и Елена не посмотрит на нее, держа в руках шлем, покрытый кроваво-красным лаком.

Ничего не будет. Не может быть. И главное – никогда не сбудется третий путь, то, что лежит между Градом небесным и Градом морским, обещая лишь конец всему.

Не…

Может…

Случиться…

Затем ей отсекли ногу. Одним ударом, срезая кость будто гильотиной. Во всяком случае, ощущение было именно такое. И Елена пришла в себя, чтобы протяжно завыть, грызя толстый ремень, чувствуя каждым нервом дезинфицирующую силу спирта.

Так получилось, что Раньян не видел, как лекарка обрабатывает по-настоящему серьезные повреждения, и подошел к вопросу без лишних фантазий, копируя ее манипуляции с обычными царапинами. То есть щедро полил все из склянки. Таким образом Елена получила ожог тканей, лишнюю неделю заживления, боль в непогоду до конца жизни, а в качестве бонуса вылетела из ужасающего кошмара, словно от удара свинцовым молотом городского ополченца. Что-то задержалось в ее памяти, а что-то растворилось, ушло в небытие, как пыль через крупное сито.

* * *

Бретер и баронесса сидели по обе стороны от изголовья больной. После того как на раны положили компрессы из трав Марьядека и удалось влить женщине в глотку немного целебного отвара, Хель стало легче. Она больше не хрипела, роняя пену с посиневших губ, закатывая невидящие глаза, как одержимая, не рыдала так, словно все демоны преисподней терзали женщину картинами адских мук. Теперь… ей просто было плохо, как обычному человеку, который получил несколько переносимых ран и одну серьезную; потерял много крови, а ныне балансирует на краю, за которым ждет скоротечная лихорадка.

Раньян опять вытер пот с бледного лба Хель, долил уксус в плошку, где мочил компрессы от жара.

- Ее колотит дрожь, - нервно сказала Дессоль, ломая пальцы. – Ей холодно! Надо согреть!

Она потянулась к одеялу, свернутому в ногах больной, однако Раньян остановил баронессу:

- Нет. Не стоит. Она говорила мне, что лихорадка и внутренний жар… - бретер скривился, вспоминая. - Это признак борьбы с недугом. Нельзя кутать, потому что тело перегревается изнутри, может не выдержать сердце.

Растерянная, перепуганная Дессоль опять начала терзать собственные пальцы.

- Глупая женщина, - вымолвил едва слышно бретер, глядя на восковое лицо Хель с заострившимся носом. – Ведь достаточно было только попросить… Всего лишь попросить меня… И я бы не оставил никого из них живым.

В углу тихонько посапывала дремлющая Витора. Остальных сподвижников после завершения целительных процедур вежливо, но твердо изгнали в гостевое крыло, чтобы не создавать суету и не умножать страдания больной.

- Скоро утро, - невпопад заметила Дессоль.

- Да, - согласился Раньян.

Они молча посмотрели друг на друга поверх растрепанной рыжей головы Хель. Фехтовальщица совсем успокоилась и погрузилась в нормальный крепкий сон – лучший целитель ран. Дыхание женщины выровнялось, стало глубже.

- Она выживет? – спросила Дессоль.

- Скорее всего, - ответил Раньян. – Шрамы останутся.

- Да черт с ними! – в сердцах воскликнула баронесса, но тут же замолкла, поняв, что не стоит кричать в присутствии больной и спящей подруги.

Раньян неопределенно пожал широкими плечами, одернул все еще влажные рукава. В комнате остро, сильно пахло водкой и уксусом. Бретер искоса глянул на дворянку, она ответила ему столь же недоверчивым, настороженным взглядом. Несколько минут они так и сидели в молчании, посматривая то на спящую Хель, то друг на друга. Казалось, безмолвному поединку не будет конца то рассвета, но в один момент бретер вдруг тяжело вздохнул и опустил голову, будто признавая поражение.

- Я зайду… потом, - негромко и как-то потерянно сказал он. Добавил, спохватившись. – С вашего дозволения, разумеется.

- Я пришлю весть, если что-то изменится, - ответила Дессоль.

Раньян посидел еще несколько мгновений, будто чего-то ждал или на что-то решался, в конце концов так же молча встал и вышел, не оглядываясь. Дессоль проводила его недобрым взглядом, затем сосредоточилась на Хель, мягко, нежно поглаживая лицо подруги кончиками пальцев. Немного подумав, баронесса сняла с шеи золотое кольцо на тонкой цепочке и надела его на Хель, а затем долго шептала молитву за здравие и убережение от недоброго глаза.

* * *

Он ждал на улице, сидя на специальном табурете, такие сдавали за малый грошик уличные беспризорники и нищие. Завернулся в простой и теплый плащ без украшений, примостил огромный мече-нож на коленях и бдел, похожий на статую.

- По мою душу? – осведомился Раньян, не доходя до блондина, ровно столько, чтобы оставалось пространство для маневра, и разговор не стал достоянием лишних ушей.

- Именно так, - кивнул блондин, хотя меч доставать не торопился.

Раньян оглянулся, не выпуская противника из поля зрения, прикинул, что место не лучше и не хуже других. Благо за долгую бретерскую жизнь Чуме довелось биться в очень разных, порой удивительных местах.

- Как вы мне все надоели, - пробурчал он, доставая роскошную саблю, подарок тетрарха. – Наглая шпана… Все думаете, что если убить первого, то сами из тысячного номера станете первым. Ну, кидаешь вызов по правилам и обычаям Братства? Или просто резня без прелюдий?

- О, нет, - предупреждающе поднял руку молодой претендент. Голос у него был уставший, но приятный, как у человека, с детства привычного к хорошему пению. – Не здесь. Не сейчас.

- Что? – не понял Раньян, уже готовый к схватке.

- Не сейчас, - повторил с явным сожалением блондин, поднимаясь с табурета, который сразу прибрал, утащив подальше в темный угол, хозяин мебели.

- Так чего тебе надо? – начал тихо, контролируемо злиться Чума, не опуская саблю. В свете уличного фонаря, заряженного восковым факелом, полированная сталь блестела особенно скверно, хищно.

- Я извиняюсь, - поклонился блондин, не выпуская оружие, однако и не пытаясь достать клинок из ножен.

Немногое на этом свете могло бы удивить бретера, но тут Раньян даже растерялся.

- Мне следовало раньше объявиться и объяснить мотивы моих… поступков, - с той же церемонностью продолжил светловолосый.

- Ну, можешь сделать это прямо сейчас, - предложил Раньян, все так же, не опуская саблю. На протяжении беседы он внимательно прислушивался, не крадутся ли убийцы. Нет, вроде бы не крались, хотя странный разговор определенно привлек внимание общественности. Ночной люд, включая пару застывших поодаль стражников, заинтересованно присматривались, что тут происходит, нет ли шанса поживиться или хотя бы развлечься бесплатным зрелищем.

- Мое имя тебе ничего не скажет, - церемонно склонил голову блондин. – Но я намерен убить тебя, прозванный Чума. Без надлежащего вызова по традициям Братства, однако, со всем почтением. В честном бою, один на один, без подлых уловок и недостойной хитрости.

- А зачем? – спросил Раньян, уже начиная понемногу соображать, какая муха покусала юного мечника. Скверно, ай как скверно…

- Таково правило, - с готовностью откликнулся светловолосый юноша. – Я не хочу считаться первым. Я хочу быть им.

- Чертовы сектанты, - проворчал Раньян сквозь зубы, опуская саблю. – «Дети Эрдега»? «Черный Круг»?

- О, так ты осведомлен, - приятно удивился юноша. – Это радует. Хотя, судя по «чертовым», знакомство с нами было… односторонним.

- Я слышал о вас, - настороженно сказал бретер. – Аусф или цин?

- Аусф, - молодой человек приложил к сердцу свободную руку и склонил голову. – Но имени ждать не стоит. Сам понимаешь…

- Понимаю. И не надеялся, - отметил бретер. – Злодеи вроде вас огласки не любят.

- Мы не злодеи, - нахмурился блондин.

- Да, вы хуже, - согласился Раньян. – Убийцы беззащитных. Садисты, Налетчики в безлунной тьме. Культисты и отступники от истинного двоебожия. Предатели Света и Тьмы.

- Истинно верующие! - отчеканил юноша, задрав подбородок, сжимая рукоять своего причудливого ножа. Затем спохватился, вернув прежнее спокойствие. – Впрочем, думаю для проповеди уже поздно. Во всех смыслах.

- Согласен. Полагаю, нам стоит без промедления решить этот вопрос, - предложил бретер.

- Рад бы, - согласился молодой человек. – Но, как уже было сказано, не здесь и не сейчас. Тетрарх не желает кровопролития прежде времени. Увы, даже таким как я приходится учитывать пожелания владетельных особ. Но у этого ограничения есть срок и границы.

- А, так они приняли тебя за бретера, - ухмыльнулся Раньян. – Большая ошибка!

- Я надеюсь, ты сохранишь их неведение, - вернул улыбку юноша. – В качестве справедливой компенсации за мое вежество. Я не бью в спину, не плету интриги, не оскверняю благородную красоту приношения. Твою голову, голову мастера, я намерен забрать честно. Когда у нас будет оказия сойтись один на один, без ограничений и преград. До смерти.

- Хм… - нахмурился Раньян. – Что ж, справедливо.

- Я рад, - церемонно заключил блондин. – Итак, представление свершилось, цели объявлены. Осталось дождаться неизбежного. Уверяю, в моих действиях нет злого намерения, я преклоняюсь перед твоим умением. И тем больше мой долг, моя обязанность забрать его.

- Рад бы ответить такой же куртуазностью, - сообщил Раньян. – Но, к сожалению, не могу.

- Отчего же? Мы вполне можем друг друга уважать как мастера клинка.

- Я не ценю человеческую жизнь, - сообщил Раньян, вернув саблю в ножны. - Таково мое ремесло. Братство это сообщество убийц, мы заведомо прокляты. Но я ценю и уважаю правила. Принципы. То, что делает нас бретерами, а не бандитами из подворотен. А у вас, у «Круга» принципов нет. Вы убиваете не ради справедливости или чести. Не по зову долга и даже не за честную плату. Вы творите грязные дела, чтобы избавиться от скуки. Разбавить острыми ощущениями жизнь богатых и родовитых бездельников. Это я не уважаю.

- Что ж, - проговорил светловолосый. – Я не ждал понимания. Но рад, что мы договорились насчет… условий. Теперь твоя смерть не безымянна, не внезапна, тебе известен ее облик и орудие, которым она прервет долгую, славную жизнь великого бойца.

Он тронул свободной рукой длинную рукоять ножа.

- Красиво сказано, - склонил голову бретер. – Я так не смогу, поэтому скажу проще. Научиться ловко махать клинком – не значит стать бретером. И даже не значит казаться бретером. Когда мы сойдемся один на один, я тебя прирежу как скотину. И одним пресыщенным подонком на свете окажется меньше.

- Что ж, тогда будем ждать, - ощерился блондин. – Думаю, осталось недолго. Ветер больших перемен уже крепчает. Остров купил у тетрарха жизнь Артиго, так что многое изменится в Ойкумене. Очень многое. И очень скоро.

- Да, будем ждать, - поклонился Раньян, ухитрившись сделать это без капли почтения. Бретер также сохранил на лице выражение вежливой скуки, хотя один Пантократор знал, какой ценой ему это удалось.

И два бойца разошлись к большому неудовольствию всех наблюдателей, которые не слышали разговор, но приготовились к неизбежному поединку, а также обиранию покойника в качестве приятного бонуса.

Глава 27

Часть IV

Маленькая несмешная армия

Глава 27

Елена с грустью посмотрела на ногу, точнее на формирующийся шрам. Рана уже затянулась и сейчас так называемый «непрочный рубец», который легко можно было порвать неловким движением, замещался плотной соединительной тканью. Раньян поработал на совесть, как профессионал, шов получился хорошим, гангрена обошла стороной, но шрам обещал остаться с женщиной до конца жизни. Кроме того, рана и жесточайшая дезинфекция, скорее всего, повредили нервы. Подвижность сохранилась, однако бедро теперь все время ощущалось как-то не так, будто чужая конечность. Развились пониженная чувствительность к прикосновениям и наоборот, повышенная к холоду, неприятное покалывание в самый неожиданный момент.

По сравнению с ногой порез на животе можно было считать косметическим, несущественным, хотя и здесь остался тонкий белесый шрамик. Елена провела по нему кончиками пальцев, думая, что Пантократор, видимо, хранит ее. Чуть глубже – и дело вполне могло закончиться перитонитом. Опасное это занятие - бить людей острыми железками, люди ведь отвечают тем же…

Елена поднялась с кровати, встала, аккуратно распределяя вес на обе ноги, жестом отказалась от костыля, услужливо протянутого Виторой. Накинула поданный халат и сделала несколько приседаний. Кожа выше колена растянулась, и бедро тут же отозвалось уколом боли, предупреждая – рано, еще рано.

Что ж, ноги подождут.

Елена опять вздохнула. Делать зарядку совершенно не хотелось. Но надо. Женщина вздохнула третий или четвертый раз, раскручивая запястья, разогревая связки. Некстати заныли сросшиеся ребра на левом боку, протестуя против физкультуры, однако неизбежное уже началось.

- Как госпожа? – спросила Елена, переходя к массажу шеи и растиранию ушей. Служанка дала быстрый, краткий отчет из коего следовало, что все в пределах нормы. Беременность Дессоль подходила к завершению, баронессе явно поплохело, каждый день начинался с рвоты, но в целом ситуация развивалась более-менее приемлемо.

- Свинья?

- Готова, - отозвалась Витора. – На холоде.

- Опять в крови все будет, - пробормотала себе под нос Елена.

- Не будет, - тихонько заверила ее служанка.

- Что?

- Я сама свинку приколола, - поспешила объяснить Витора. - И кровь спустила как надо. На ужин кухарка сделает перепечь.

- Что? – повторила Елена.

- Перепечь, - прошептала девочка. – Пирожки… такие… кровь, свежая обязательно… иначе невкусно будет… яйцо… молоко…

Она стала запинаться на каждом слове, приходя в ужас от догадки, что допустила какую-то страшную оплошность и разгневала госпожу.

- Ясно, - поторопилась успокоить ее хозяйка. – Попробуем обязательно.

Уже не первый раз Елену приводило в замешательство это удивительное сочетание запредельной робости с безжалостной практичностью крестьянина. Витора впадала в панику от одной лишь мысли, что ей могут быть недовольны… и без всяких комплексов заколола поросную хрюшку, да еще спустив кровь. Потому что свинья – это еда, еду не жалеют, ее готовят и употребляют.

О, мир, о, нравы…

Закончив урезанный комплекс утреннего пилатеса, Елена села на табурет, вытянув ногу, помассировала мышцу. Нет, чувство легкого онемения проходить не желало.

- Мастер Пантин не заходил? – безнадежно, скорее для порядка спросила она. Служанка лишь помотала головой. Без синяков лицо у нее оказалось красивое и симметричное, даже сломанный нос его не слишком портил. Глаза по-анимешному большие, серые. Если бы еще не застывший в них потаенный страх, ожидание удара или окрика, запечатленное намертво, как насекомое в янтаре…

Фехтмейстер исчез, пропал без следа, без весточки, даже Раньян не сумел найти бывшего учителя. Должно быть, старый маг не желал иметь ничего общего с новой Хель, Хель-убийцей. Почему? Да кто его знает… Правила жизни воина-мага оставались загадкой для всех.

Бедро горело, как в огне, чувство было такое, будто в рану воткнули зазубренный кинжал и чуть проворачивали, ровно настолько, чтобы ощущение сохраняло остроту. Раньян объяснил, что это нормально и даже хорошо – рассеченная плоть нормально срасталась, обещая выздоровление. Но легче от понимания не становилось.

- Ладно, - пробормотала Елена, садясь в кресло, заваленное подушками, вытягивая ногу. – Тогда почитаем перед началом нового радостного дня. Подай книгу.

Елена почувствовала секундный укол совести – команда прозвучала в лучших традициях спесивого господства, то есть резко и по-хамски. Она хотела как-то перефразировать, добавить «пожалуйста», но тут бедро пробило как электрическим ударом, аж в глазах потемнело, и женщина мгновенно забыла о благих намерениях. Витора подняла со стола том в деревянной обложке и с огромным почтением отдала хозяйке. Сама, без просьбы подоткнула подушки, чтобы госпоже было удобнее полусидеть-полулежать. Елена благодарно кивнула, кусая губы от режущего зуда в больной ноге. Служанка присела рядом с кроватью на скамеечке в ожидании новых распоряжений.

Елена уже привычно нашла закладку в виде красного шнурка, открыла плотные страницы, сделанные из очень хорошей тряпичной (на века!) бумаги, прочла:

«Когда в Душе нет способности или сильной воли дабы избрать образ действий, то есть совершить угодный Богу выбор в вещах насущных и изменяемых, весьма полезно будет предложить некие правила, которые помогли бы личному исправлению, изменяя жизненное положение. Обдумай тщательно, что есть верная привычка? В противозначение привычке скверной она суть подпорка, что наделяет мудростью идущих по тропе богобоязненной жизни. Ибо верная привычка к любому деянию, будь оно умственное либо телесное, порождает Умение. Умение же, в свою очередь, при надлежащем числе неустанных повторений, делает слабое сильным, прежде в мыслях, затем в словах и наконец, в действиях. Таково будет начало Способа полного совершения испытания совести, о коем пойдет речь далее»

Абзац вызвал очень живое, острое – несмотря на минувшие годы – воспоминание.

Дед не любил иностранные фильмы. В этом не было какого-то принципиального неприятия, просто ему не нравилась «голливудщина» как общее культурное явление. Дед был твердокаменным прогрессистом, который искренне верил, что любое искусство должно учить чему-либо, делать человека лучше. И, соответственно, категорически отрицал развлекательный аспект. Тем удивительнее, что в один прекрасный день Леночка, которой тогда исполнилось лет двенадцать, застала Деда за просмотром какого-то свежего хита с Томом Крузом. Точнее даже не фильма, а одной сцены. Девочка удивилась, а старик сказал, что даже в похабном смотрилове можно найти что-то полезное. Он дал послушать и внучке диалог, который счел интересным, а затем добавил: вот глупый фильм с очень умной мыслью, которую полезно запомнить. И девочка запомнила, чтобы затем, конечно же, благополучно забыть. До поры, до времени…

Забавно и удивительно, как в двух произведениях, созданных разными людьми, в разные времена, в разных мирах повторилась одна и та же мысль.

К чему приводят тренировки? Они формируют навыки и превращают их в рефлексы. Заставляют людей, которые не очень умны, быть умнее. Учат быстрой оценке ситуации и быстрому действию.

Вот еще бы излагалось это все попроще… Хотя, следует признать, само по себе чтение чудовищных словесных конструкций неплохо нагружало и упражняло мозги. Одна фраза могла занимать целый абзац, а короткая мысль легко раскидывалась на пару страниц, поэтому требовались хорошая память и концентрация, чтобы держать в уме суть и посыл.

- Госпожа хозяйка, - прошелестела Витора, как обычно, так тихо и робко, что Елена услышала ее только со второго раза.

- Да? – спросила она, откладывая том и радуясь внезапной помехе, потому что разум окончательно сломался на «Внимательно рассмотри и оцени то состояние, в каком ты можешь оказаться в Конец Дней, коий произойдет во время неназванное и неведомое людям, колдунам и астрологам, когда будет на то Воля Пантократора. Подумай о том, каким бы ты тогда желал иметь нынешнее избрание, какое правило в то время пожелал бы увидеть исполненным и осуществленным ныне, дабы со всей искренностью сказать: Господь Повелитель мой, ныне я готов к Твоему Суду!»

- Скажите, будьте добры… - голос девушки окончательно угас, кажется, она смертельно пугалась собственной смелости.

- Что? – Елена опять испытала приступ гнева – и на эту трусишку, и на саму себя (за то, что поддается гневу и злится на трусишку). – Говори спокойно, я тебя не обижу.

- О чем эта книга?..

- Что? – не поняла хозяйка, с трудом удерживаясь от гримасы. Ногу опять начало жечь невидимыми углями.

- Вы так внимательно ее читаете… о чем она? – спросила Витора, перебарывая страх, с невиданным прежде любопытством.

- Это…

Елена задумалась.

В самом деле, о чем «Духовные Упражнения на каждый день или подробный и наилучший список слушаний Создателя, молитв и созерцаний для укрепления Веры и воли»?

Вообще, если очистить книгу от словесной шелухи, всех рекомендаций ужасаться, страшиться, любить господа и так далее (то есть выкинуть примерно половину текста), то «Упражнения» оборачивались чем-то вроде сборника инструкций для проповедника. Хотя… скорее даже миссионера. Это был своего рода практикум, задачей которого являлось в самый короткий срок подготовить не слишком образованного человека выживать и добиваться целей в неблагоприятном окружении. Этакое «Как заводить друзей и влиять на них, когда тебя никто не любит и могут убить».

Книга учила, как обуздывать любой страх, как не бояться расправы, как вкрадываться в доверие к тем, кто изначально враждебен. Отдельная глава подробно рассказывала, что лучшее оружие для взлома чужих подозрений (особенно в крестьянской среде) – музыка, далее следовали инструкции по изготовлению простейших инструментов из подручных средств, начиная с тростниковой дудочки. «Упражнения» давали обширную практику медитаций с многочисленными образами. Здесь были даже элементы аутотренинга – когда обучаемый медитировал на картины адских страданий и райских кущ, соответственно воображал себя то в котле, полном кипятка, то летящим под руку с ангелом в прохладном небе.

Читая «Упражнения» Елена стала понимать, отчего миссионеры Демиургов столь популярны и успешны в народе. Натасканный по такой методичке адепт оказывался на голову выше любого проповедника, которого вели только благие пожелания.

Жаль, что «Упражнения» оказались в ее руках слишком поздно…

- Это книга, которую написали умные люди для того, чтобы делать умнее других людей. Она жутко многословная и путанная, но дает советы и рецепты, как избавиться от вредных мыслей. Как сосредотачивать намерения на целях. Как думать о последствиях. Как не спешить, но делать все вовремя. Понимаешь?

- Но вы и так очень умная, госпожа, - сказала Витора с максимальной для себя уверенностью и твердостью.

- Увы, нет, - вздохнула Елена. – Нет.

- Вы убили четверых, - тихонько напомнила девочка.

- Вот именно.

Елена склонила голову, посмотрев на служанку. Витора привычным жестом ссутулилась, подтянув подбородок к груди, однако постаралась выдержать прямой взгляд.

- Я убила четверых, - согласилась Елена. – А толку то?

- Но… - Витора искренне запуталась. – Они больше не будут?

- Ты путаешь ум и храбрость.

Елена скривилась и почесала зудящую ногу, осторожно, чтобы не потревожить заживающий шов. Как ни странно, разговор с темной и дремучей девчонкой стал облегчением. Возможностью проговорить серьезные вещи, повторить их самой себе, раскладывая по полочкам.

- Я убила четверых подонков. Я не жалею об этом… и не чувствую угрызений совести.

Елена добросовестно прислушалась к себе и ощутила ровно то, что и сказала, то есть ничего. Ни капли сострадания к покойникам. Витора даже склонилась вперед, ловя каждое слово.

- Но ведь они убили Ульпиана не по собственному желанию, правильно? – Елена задала риторический вопрос и не ждала ответ. – Правильно. Кто-то их направил. Заплатил им. Они лишь меч, скорее даже клинок меча. А рукоять была в чьей-то руке. Но я прикончила всех четверых…

Елена зажмурилась на несколько мгновений, заново переживая тот кошмар, что творился на арене. Страх, боль, ярость, ощущение того, что смерть уже коснулась тебя кончиками пальцев, отмечая неизгладимым тавром.

- Я отомстила. Забрала кровь за кровь. Я потешила свое самолюбие, - искренне признавалась Елена собственной служанке, купленной за шестьдесят коп. – И своими руками обрубила все концы.

Она устало откинула голову на груду пуховых подушек.

- Тот, кто заказал убийство, наверняка очень мне благодарен, - прошептала Елена. – Мертвые хранят молчание. Они уже никому ничего не расскажут. Не назовут ничьих имен. Я сама же помогла скрыть преступление навсегда.

Витора облизнула губы, судя по ее лицу, девочка очень искренне пыталась уместить в голове то, что прекрасная и чудесная госпожа в неизмеримой милости соизволила ей открыть.

- Поэтому я должна стать умнее. А чтобы стать умнее, надо читать книги, которые написаны умными людьми. Попробуй и ты, - предложила Елена, скорее из вежливости, просто чтобы завершить разговор.

Она едва не поперхнулась, увидев лицо служанки. Елена уже привыкла видеть испуганную Витору, тихую Витору, скромную Витору. Но первый раз увидела Витору смущенную. Елена ожидала ответ в стиле «ни в коем случае, не осмелюсь открыть господскую вещь», но услышала совсем иное.

- Госпожа… я… я не умею читать.

- Так… - в замешательстве протянула женщина.

Елене это прежде и в голову не приходило. Для нее умение читать и писать все еще было естественным состоянием. Но постфактум ясно, что девчонка, лишенная даже собственного имени, грамоте уж точно не обучалась.

- Мдя… - протянула госпожа. – Значит надо учиться.

- Но… зачем? – тихонько спросила девочка.

- Ну… как… - задумалась Елена. – Вот пошлю я тебя, скажем, за покупками… и что? Ты даже список не сумеешь прочесть.

- Я запомню.

- И в самом деле, - согласилась Елена. Немного подумала и решительно заключила. – Нет, так не пойдет. Будем тебя учить. Завтра начнем…

И она тут же вспомнила «Упражнения»

«Помни о разнице меж Деянием истинным и откладываемым. Вот муж непредусмотрительный говорит слово «после», и так его Деяние становится откладываемым. Но враг Души твоей без устали, без промедления ищет многие пути, дабы умалить ее как Божье творение и похитить для поругания. Он измеряет Душу твою, находя ее крепкой или тонкой, и если она тонкая, то старается сделать ее еще более тонкой и довести ее в этом до крайности, дабы легче ее возмутить и погубить. Душа, желающая преуспевать на духовном пути, должна всегда поступать противоположно тому, как наставляет ее враг, а именно - без промедления обращать Деяние задуманное в истинное, умножая крепость свою»

- Займемся вечером, - решительно сказала Елена. – После того как разберемся со свиньей.

Витора лишь молча кивнула, не осмеливаясь обсуждать причуды госпожи

* * *

- Зачем ты читаешь эту книгу? – капризно спросила Дессоль. – Она глупая! Бесполезная!

Предродовое состояние крепко повлияло на характер баронессы, притом не в лучшую сторону. Уже не раз Елене приходилось отмалчиваться, сжав челюсти, превозмогая желание бросить все, предоставить сумасбродную дворянку ее судьбе. Но лекарка стоически переносила капризы пациентки, понимая, что устами Дессоль говорят страх, физиология и биохимия.

- Она не глупая, - терпеливо ответила Елена, набирая очередную ложку «пуховой» каши. – Она полезная. Для меня.

- Ты не любишь молитвы! Ты никогда не молилась прежде!

Больше всего Дессоль сейчас напоминала какого-нибудь мальчиша-плохиша с надутыми щеками, который вот-вот начнет плеваться кашей в знак протеста.

- Она развивает мой… меня, - все так же терпеливо сказала Елена. – Это полезно.

Пару мгновений казалось, что Дессоль таки сплюнет лакомство, и у Елены даже рука зачесалась от желания дать ей подзатыльник, как настоящему невоспитанному ребенку. Как Артиго в его худшие моменты. Но обе женщины сдержались.

- Твоя компаньонка вчера ударила Витору, - как бы невзначай, но строго заметила Елена, протягивая новую ложку.

- Ну и что? – искренне удивилась и не поняла баронесса.

Елена в очередной – кажется уже шестой? - раз тяжело вздохнула. Вот что здесь можно сказать? Дессоль умница, красавица, добрейшая женщина… в рамках своего сословия и принятых им правил поведения. А в этих границах слуга, разумеется, тоже человек, однако ниже сортом, причем вполне официально. Оскорбить и ударить лакея не зазорно, наоборот, считается, это дисциплинирует, избавляет от врожденных пороков, например вороватости, а также склонности ко лжи. Поэтому баронесса со всей искренностью не понимает суть замечания - с тем же успехом Хель могла бы жаловаться на то, что вода закипает слишком медленно или дождь идет сверху вниз.

- Пожалуйста, скажи, чтобы она больше так не делала, - очень вежливо попросила Елена. – Я не люблю, когда бьют людей без причины, по скверному настроению.

Она подумала, стоит ли добавить, что в следующий раз Елена сама выбьет дурь из компаньонки, не обращаясь к посредникам, но решила, что пока не стоит, это уже лишнее обещание.

- А, понимаю, - кивнула Дессоль. – Бить чужих слуг, дурной тон. Да, я скажу ей. А может и выгоню. Она в последнее время забывается.

Ну-ну, мрачно подумала Елена. Еще не хватало встрять в эти межсемейные разборки.

- Не стоит, - примирительно попросила лекарка, заботливо вытирая Дессоль подбородок мягким платком. – Теперь выпей чашечку, это полезно и вкусно..

Учитывая состояние подопечной, Елена сократила до предела все эликсиры и растворы, оставила только цветочный мед и еще пару совсем безобидных травок. Лекарка боялась, что теперь, на краю вынашивания, любой раздражитель может спровоцировать какой-нибудь нежелательный процесс. Поэтому чистая кипяченая вода, здоровая пища, приготовленная на парУ и так далее. Сейчас баронесса находилась где-то на одиннадцатом или двенадцатом месяце из четырнадцати положенных, поэтому каждый новый день беременности лекарка воспринимала как подарок судьбы, еще один шажок к успешному разрешению.

Дессоль выпила слабый раствор меда с парой листиков мяты.

- Ну, все-таки, - надула она губы. – Что такого ты нашла в той книге? Читаешь ее каждое утро! И вечерами тоже… Вместо того, чтобы рассказывать мне замечательные истории!

Елена мягко улыбнулась и сказала:

- Я каждый день молюсь за твое здоровье и благополучное разрешение от бремени. Эта книга полна душеспасительных вещаний и полезных молитв. Они наполняют мою душу любовью к богу.

С языка рвалось «и это повышает качество молитв», но Елена удержалась от неуместной шутки, закончив постно, с видом предельного благочестия:

- Мои молитвы становятся еще более пылкими, искренними. Все ради тебя, милая госпожа Дессоль.

При этом лекарка набожно взялась за золотое кольцо, подарок Дессоль.

Баронесса всхлипнула, впечатленная до глубины души такой самоотверженностью, верностью и любовью. Спустя несколько мгновений она уже рыдала на груди рыжеволосой подруги, шепча благодарность и лекарке, и Единому в аспекте Параклета-Утешителя. Елена, в свою очередь, искренне обняла молодую женщину, обещая, что все будет хорошо.

Надо сказать, что в душе лекарка содрогалась от отвращения, предчувствуя близкое испытание. То, которое лекарка слишком долго откладывала под разными предлогами.

Обратить Деяние задуманное в истинное, умножая крепость свою, подумала она. Обратить, не откладывая. Сегодня же. Потому что завтра может быть поздно.

* * *

Как и положено приличному дому, городская резиденция баронов имела подвал с ледником для хранения мяса и других скоропортящихся продуктов. Туда Елена отправилась после кормления Дессоль, чтения сказок, составления меню для обеда и так далее. Рассказчица едва добралась до штурма Хельмовой Пади и рассчитывала, что всей трилогии точно хватит до родов. А если нет, то в резерве остается «Хоббит». Только батальные сцены придется сильно менять. Елена пока не видела своими глазами ни одного сражения (и надеялась, что это счастье благополучно ее минует), но даже по сторонним описаниям было видно, что Джексон наснимал хрень, которую без адаптации не впарить женщине из военного сословия.

В разделочной было умеренно прохладно, пахло кровью, железом и свежим сеном. Елена зябко накинула шерстяной плащ – после ранения она стала часто мерзнуть даже в теплые летние дни. Примерно так же утеплились повитуха и Витора. Анорексичка выглядела недовольной – то есть недовольной пуще обычного. Губы ее растянулись еще шире, так, что зубы выставились вперед как у покойника или нечистой силы.

- Ну и че? – недовольно спросила тетка, встряхивая торбу, которая была засалена до такого состояния, что с нее даже взгляд соскальзывал. Внутри сумки брякало и звенело.

- Не борзей, - предупредила Елена, ставя на свеженасыпанное сено «вьетнамский сундучок».

- Ну, ладно, - прикрутила фитиль анорексичка. – Делать то чего?

Ее взгляд бегал в треугольнике между Хель, Виторой, тихонько застывшей в углу, а также большой колодой из дуба. На колоде мирно покоилась свежезаколотая свинья с обширным брюхом.

Елена вздохнула, морщась и думая, как же ей всего этого не хочется. Тетка приняла недовольство на свой счет, решила, что обещанное золото уплывает, и быстро забормотала оправдания.

- Хорош, - Елена остановила поток слов поднятой ладонью. – Мы здесь по делу.

- Да хрен ли вас знает, - буркнула повитуха, косясь на тушу. – Вдруг страсти какие задумали.

- Смотри… - Елена потерла мерзнувшие ладони. Глянула на тихую, незаметную Витору и невпопад представила, как миленькая робкая девочка твердой рукой закалывает животину, а затем спускает кровь, подвесив на крюке.

- Смотри. Вот это, - Елена показала на свинью. – Роженица.

- Ы!!! – икнула повитуха и опустилась на колени, зажимая кулаком рот.

- Твою мать, - уже не сдержалась Елена. – Да не колдовство это! Свинья как будто роженица!

- А-а-а… - боязливо протянута тетка. – Ну, ежели только так…

Елена поняла - тут бесполезно рассказывать, что свинья из млекопитающих едва ли самое близкое к человеку по строению, настолько, что даже почки для пересадки можно какое-то время сохранять, «подключая» к свинской кровеносной системе.

- Представим, что свинья это роженица, - повторила она, стараясь быть терпеливой и сдержанной. В подвальном холодке левая нога ответила почти полным онемением, поэтому терпеливость давалась большим усилием.

- И ребенок не идет? – сметливо подхватила анорексичка, разводя глаза словно рак, один смотрит на Хель, другой на свинью.

- Да, - облегченно выдохнула Елена. – Так что доставай. Как делала бы в жизни. Все, с самого начала.

- Сделаем в наилучшем образе, - сразу поняла суть вопроса повитуха. - Чур мне свинячья нога! За труды.

- Хорошо.

- И соль! Соли, чтоб засолить.

- Обойдешься, - отрезала Елена. - Соль нынче дорогая.

Тетка похмыкала, побурчала, однако вроде бы поняла, что здесь требуется. Для начала она упала на колени и громко помолилась Параклету, все так же косясь на заказчицу, дескать, все по-правильному, никакой темной волшбы и так далее. Елена промолчала.

- Сразу резать иль совсем все-все? – деловито уточнила повитуха.

- Все-все, - озадаченно подтвердила Елена, не понимая, что тут еще можно сделать предварительно.

- Тогда пугать надо, - с той же ненормальной деловитостью сказала тетка.

- Пугать?.. – не поняла заказчица. Про выманивание младенца «на сладкое» она уже знала, но тут явно подразумевалось что-то новое. Повитуха объяснила, и женщина с Земли охренела в очередной раз.

Считалось, коль ребенок не идет, то причина в «неправильном» сжатии материнской утробы, а чтобы она «пересжалась», мать следует напугать, вызвав сокращение матки и прочих родовых мышц. Для этого сразу несколько старух (те, что пострашнее) начинали греметь посудой, кричать на несчастную и оказывать прочие меры психологического воздействия, включая подробные описания того, как она помрет в луже крови со страшными конвульсиями. Если не помогало, следующим номером программы шло вызывание рвоты, причем согласно традиции в глотку жертвы (назвать как-то иначе несчастную роженицу язык не поворачивался) совали пальцы самой страшной повитухи или собственную косу. Если и это не помогало, тогда в ход шел нож.

Господи, помилуй, оторопело подумала Елена, забыв назначенный ей самой для себя зарок избегать площадной брани. И за мной ведь тоже сотни поколений такого адского пиздеца…

Она сглотнула, покачала головой, избавляясь от приступа дурноты. Затем решительно приказала:

- Это все пропустим. Погремели, покричали, ребенок застр… не выходит. Дальше?

Повитуха споро и без лишних разговоров начала выкладывать нехитрое содержимое торбы на столик рядом с колодой. В основном инструменты походили на что-то сельскохозяйственное.

- А это для чего? – спросила Елена, ткнув пальцем в наиболее неприятно выглядевшую штуку, похожую на гибрид секатора и маникюрных ножниц.

- Головку срезать, - с готовностью ответила анорексичка. – Ежели плод помер внутрях и надо вытаскивать.

Елена растерянно махнула рукой, тетка поняла это по-своему и угодливо показала специальный крючок для извлечения обезглавленного младенца из утробы, а также бур, если его надо предварительно умертвить. Женщина снова подавила приступ рвоты, представив себе означенные процедуры. В сравнении с ними жесткий военно-медицинский экстрим вроде лечения Дан-Шиновской ноги казался чем-то рутинным, почти домашним, как вскрытие чирьев и прикладывание компрессов к ушибам.

Повитуха пригляделась к заказчице и неожиданно спокойным, деловитым тоном попросила Витору:

- А подай-ка ведро. Вот, к ноге поставь.

Служанка повиновалась.

- Блевать туда, - порекомендовала анорексичка.

- Удержусь как-нибудь, - проворчала Елена.

- Не удержишься, всех выворачивает по первости, - так же спокойно пообещала повитуха и без команды приступила к предоперационным действиям.

- Э! – воскликнула Елена. – Ты что делаешь?

- Как что, ножик облизываю, - искренне удивилась тощая тетка, сжимая старую и здоровенную бритву. – Капелька крови без этого никуда, ножик попьет, бабу пожалеет.

Елена сдержала ругательство и сквозь зубы приказала работать дальше. Она поняла, что тут надо корректировать все этапы, поэтому лучше сначала провести тестовый прогон и оценить масштабы бедствия «в сборке». А затем устроить дрессировку, вбивая в голову безымянной повитухе нужный порядок действий. Дезинфекция инструментов и рук для начала. Но это потом.

- Только объясняй, что делаешь, - уточнила она. – Вот прямо все объясняй.

- Ага.

Следовало отдать должное, тетка знала и свою работу, и клиентуру. Первый раз Елену вырвало на моменте вскрытия собственно матки, так что ведерко оказалось к месту. Второй, когда началось извлечение мертвых поросят. Дальше пошли уже спазмы с отрыжкой желудочного сока. От напряжения снова дико разболелись едва сросшиеся ребра и шов на боку. Елена чувствовала себя больной, несчастной и хотела только добраться, наконец, до постели. Хотя кровь из хрюшки, в самом деле, спустили качественно, и труп был свежим, женщине казалось, что запах выдержанной мертвечины забивает ноздри. Елена держалась и смотрела уже главным образом из чистой гордости, чтобы не показывать слабость и разбитость.

- Все вот это вычерпать, - с пальцев тетки капала мерзкая жижа, похожая на разведенную кровью грязь с комками глины.

- Вычерпать, - механически повторила Елена, чувствуя как снова подступают к горлу рвотные спазмы.

- Ага. Дурни по неопытности, бывает, думают, что дитенок вылез, тут и делу конец.

- А это не так?

- Не, - бодро откликнулась тетка. – Послед и все такое.

Елена тяжело сглотнула, больше от разочарования, нежели отвращения. Отпала еще одна возможная причина послеродовой смертности.

- Ну вот, - покосилась безымянная. – Теперь пузо надо сшить. И все. Дальше только Боженьке молиться. Он или приберет, иль нет, как рассудит.

Витора снова молча подала хозяйке кружку воды и полотенце. Елена прополоскала рот, вытерла мокрое от пота – несмотря на подземную прохладу - лицо.

- Так…- пробормотала она под нос. – Так…

Снова появилось странное ощущение комариного зуда над ухом или крошечной занозы под ногтем. Что-то не так… Что-то она упустила.

- Зашивай, - приказала Елена.

Тетка пожала узкими плечами, дескать, хозяйка барыня, и повиновалась. Швы, кстати, были ровные, делались твердой рукой. Витора молча смотрела на операцию пустым взглядом темных глаз. Елена снова укорила себя за глупость – мало, мало она все-таки читала полезную книгу…

- Ступай, - негромко посоветовала Елена служанке. – Свободна до завтра. И еще… извини меня.

- Спасибо.

Витора, опустив глаза, присела в реверансе (теперь получалось намного лучше) и молча ушла. Елена осталась наедине с распотрошенной свиньей и повитухой, которая теперь больше всего походила на классическую ведьму после жертвоприношения.

- Готово, - анорексичка перекусила нить щербатыми зубами, Елена вновь позеленела, но справилась.

Что же здесь не так… Что?!

- Еще раз, - вымолвила Елена. - Давай сначала, на словах. Достаешь бритву, делаешь разрез…

Они снова прошлись по всей процедуре, обсуждая нюансы. Убедившись, что рыжеволосая не шьет криминал или ворожбу, а искренне пытается разобраться, повитуха тоже включилась в процесс, приводя разнообразные примеры из богатой практики.

- Не понимаю, - воскликнула в сердцах Елена. – Не понимаю!

- Ну, - пожала костлявыми плечами тетка, - Чего тут понимать то. Бог дал, Бог прибрал. Ну, чего, расшиваем и заново?

- Расшиваем, - повторила лекарка. – А…

Елена застыла, чувствуя, как невидимая заноза шевельнулась, будто, наконец, ее ухватил пинцет. Едва-едва, за самый кончик, но все же ухватил.

- Шьем, - медленно, чуть ли не по буквам повторила она. – Зашиваем… И не зашиваем.

Она взволнованно заходила по сену, шевеля пальцами, бормоча что-то про себя. Повитуха отошла в уголок, стараясь не попасться под ноги.

- А скажи ка, - внезапно спросила Елена, остановившись. – Ты матку зашивала?

- Нет, - без промедления отозвалась тетка.

- Почему?

- Вот же чудачка! – искренне удивилась повитуха. – Зачем шить то?

Она показала открытую ладонь.

- Матка, она ж сжимается.

Тетка сжала кулак, иллюстрируя сказанное.

- Разрез закрывается. Сам собой. Зачем бабу мучить лишним колотьем и дырками? Ей и без того плохо.

- И так все делают? Никто не шьет?

- А то ж!

Елена откинула голову, вдохнула и выдохнула, покачиваясь с носка на пятку и обратно. От лихорадочных мыслей даже боль в ребрах отступила. Неужели?.. Неужели она все-таки вычислила причину?.. Увы, догадка была из тех, что приносят не покой, а лишь новую головную боль.

Итак, при кесаревом сечении «здесь» матку после кесарева сечения не зашивают, полагаясь на то, что она приходит в естественное состояние, сама собой плотно закрывая разрез. Внутриполостная операция, которая, по сути, не завершена и оставляет зияющую рану - звучит как весомая причина для осложнений. Пожалуй, это вполне объясняет ужасающую смертность.

Но… быть может, повитухи правы, а именно она ошибается?

С отчетливой ясностью Елена поняла, что ответа у нее нет, и не будет. Нельзя вспомнить то, чего никогда не знал. Никакой опыт здесь не поможет. И если, не дай бог, точнее Параклет, у Дессоль начнутся проблемы, судьбу баронессы решит простая удача – угадала рыжая или нет.

- Звезда рулю, - прошептала Елена, чувствуя, что вот-вот заплачет от понимания - ответ есть, он простой, записан во множестве книг, лежит в интернете. Для Елены - минута на гугление или час на поход в библиотеку, но для Хель это все недостижимо. Истина заперта несокрушимым замком.

- Говно, пиздец и хлев, - пробормотала она цитату, чувствуя искреннее желание опуститься на колени, чтобы помолиться за здравие и благополучное разрешение Дессоль от бремени. Елена отчетливо поняла, что ей очень, очень нужна помощь высших сил.

_________________________

Фильм с Томом Крузом – «Джек Ричер».

Как вы уже, наверное, поняли, родовые инструменты и суеверия не выдуманы (кроме одного, с облизыванием бритвы, тут я просто не помню, читал это в научном и беллетризованном источнике).

Хотя я все же допустил некоторую вольность – смешал «народные» и «научные» методы. Надо сказать, при ближайшем рассмотрении они друг друга вполне стоили, одинаково мучая несчастных пациентов. Не помню, упоминал ли я об этом ранее, на всякий случай повторю: в Европе женщины (городские, конечно) зачастую вполне целенаправленно отказывались выходить замуж, потому что замужество (независимо от положения) – это беременности, одна за другой, пока сохраняется способность к деторождению, а каждая беременность это подкидывание монетки – умрешь или нет, причем независимо от богатства и положения (от 2% до 20% смертности). Проблема «женского отказа» стояла так остро, что в Англии церковь метала громы и молнии, порицая богопротивную практику.

Глава 28

Глава 28

Спустя несколько дней Елена, скрипя зубами, выполняла самую простую «лесенку», рубя тень мечом и чувствуя, как все суставы на левой ноге вот-вот разберутся по отдельным косточкам и хрящикам. Это была иллюзия, рана в общем заживала очень хорошо, однако долгие дни неподвижности, а также (очевидно) все-таки поврежденные нервы ослабили конечность, создали эффект мнимой атрофии, которую теперь следовало преодолевать.

Предоставленная самой себе, Елена поняла, как ей не хватает Пантина, ехидных, но в сути своей доброжелательных замечаний колдуна, его точного знания, какие упражнения именно сегодня окажутся для ученицы наиболее полезны. Оставалось утешаться тем, что багаж теории с практикой достаточен для самостоятельного развития. Впору было и в самом деле ощутить себя Избранной – ну, действительно, какая вероятность того, что рядовая женщина сначала заведет знакомство с одним из величайших бретеров, а затем последовательно будет учиться у двух великих мастеров? Никакой.

Воистину причудливы тропы везения…

Она отложила меч, тот, новый, что был презентован Пантином через Раньяна перед поединком. Клинок вытащили из покойника, тщательно вычистили, а потом доставили в дом «шампьона». Заодно королевские оружейники сделали новый кинжал – точное подобие оригинала. Старый же укоротили (ломаный клинок сращивать смысла не было), превратив его в «засапожник» без гарды. Сделали это совершенно бесплатно, как знак уважения мастеров к отмеченному Пантократором воину, пусть и женщине в штанах. Так что по итогу поединка Елена оказалась обладателем крошечного, однако, настоящего арсенала с оружием на разные случаи жизни.

В иных условиях Хель стала бы знаменитостью, по крайней мере, в пределах столицы, то есть, считай, всей округи. Чемпион Господа, да еще и женщина, которая перебила одного за другим четверых опытных, боевитых злодеев... На нее благосклонно смотрела бы аристократия, памятуя о вердикте Алонсо Кеханы насчет образцового поведения слуги после гибели достойного господина. С ней искали бы встречи, добивались внимания и благосклонности, приглашали на свидания и так далее. Ее наверняка удостоили бы личного знакомства буйные графы и, вероятно, позвали бы ко двору тетрарха, пусть даже как забавную диковинку. Учитывая, что Хель наглядно показала способность резать, как скотину, любого потенциального грабителя или насильника, ей пришлось бы выбирать из целого веера приглашений стать высокооплачиваемой компаньонкой.

В общем, Хель была обречена вызвать живой интерес во всех мыслимых видах и, при желании, устроила бы свою жизнь на долгие годы вперед.

Однако…

Однако вмешались судьба и королевская воля. Спустя неделю после Суда, когда Елена пережила кризис и пошла на поправку, а слухи поднялись до высшей точки накала, когда мещанки оббегали весь Пайт в поисках «платьев как у рыжей на балу», а бродячие проповедники стерли языки, обличая «баб в мужеском платье» - вышел приказ городской коммуны насчет экономии продовольствия и очищения Пайт-Сокхайлхейя от нищих. В тот же день сам король-тетрарх одобрил и удостоил собственной печати «общеобязательный фуэр», превратив его этим действием в полноправный указ-эдикт.

Согласно эдикту в первый день осени (и далее, пока все «очаги» не дадут полный отчет мытарям, но до истечения месяца) каждая семья обязывалась доказать, что имеет недвижимое имущество или постоянную работу. В крайнем случае - денежные сбережения или запас продовольствия, достаточные для жизни в течение четырех месяцев сообразно обычаям сословия. Все, кто не соответствовал указанному цензу, должны были до последнего дня первого осеннего месяца выправить положение или покинуть город. Все артельщики, а также иные сезонные работники обязывались получить грамоту от господина, который гарантировал, что данный имярек не бродяга, имеет семью и дом, куда может вернуться и обязательно вернется по истечении оговоренного срока. Нарушителям обещались всевозможные кары, включая продажу на галеры островного флота – участь страшнее каторжной.

Причем, что было страннее всего, гражданство Пайта иммунитет не давало, под новый указ попадали равно и признанные горожане, и все пришлые. Эдикт пояснял, что жители (не граждане, а именно обитатели, все скопом) города представляют собой в правовом отношении единую цельную сущность, и эта сущность по природе своей - прямой вассал тетрарха. И городское население разделилось на три группы. Большая часть (те, кто цензу более-менее соответствовал) недоумевала и погружалась в мрачные ожидания; кто-то бурно радовался грядущему очищению столицы от нищей грязи, а остальные заглянули в глаза смерти, понимая, что за городскими стенами до весны им не протянуть.

Быть может это вышло случайно. Быть может… Но, скорее всего, хитрый король (или тот, кто давал ему советы) попытался воспользоваться сторонним шумом, чтобы утопить в нем решение об очищении Пайта. Эффект получился обратным – новость пронеслась как встречный пал, сбивая прежний пожар и разжигая самостоятельный костер невероятных масштабов.

Мера была экстраординарная, такие «очищения» в целом применялись регулярно, но всегда – во время осад, когда требовалось экономить провиант. Однако сейчас царил мир, пусть шаткий, и никто не спешил осаждать столицу. Все, у кого имелась хоть капля разума, сделали правильные выводы. Город замер, как пороховая бомба с фитилем, который горит без спешки, однако с неотвратимостью смены дня и ночи.

Узнав об этом, Елена испытала смешанные чувства. С одной стороны женщина искренне, от всей души порадовалась, что про нее наверняка забудут многочисленные и незнакомые люди, которым не стоило бы отказывать. С другой же – она пришла в ужас. Даже елениных скудных представлений хватало для понимания - это фактически смертный приговор тысячам людей. В теплый сезон, когда начинались сельскохозяйственные работы, еще можно было как-то ночевать под открытым небом и перебиваться заработками в деревнях. Но зимой… Дессоль, как обычно, не поняла, чем так поразилась ее медичка. Ну да, в преддверии тяжких времен следует позаботиться о том, чтобы выжили способные к работе и не возникало беспорядков. Но ведь баронской семье и ее приближенным голод не грозит, верно? Если бы Пантократор хотел, чтобы люди были равны, он такими создал бы их, не так ли?

В общем, у Елены по итогам всего появилось неприятное ощущение человека, который оказался на нейтральной полосе в короткий момент прекращения канонады.

Закончив тренировку, массаж ноги, а также еще раз тщательно умывшись, с обтиранием холодным полотенцем, Елена решила, что надо бы, в конце концов, прогуляться. Фехтовальщица не покидала баронский дом со дня ранения, сначала по техническим причинам, а затем уже в силу добровольного затворничества – чтобы не приставали. Кроме того, роды могли начаться в любую минуту, было бы нехорошо, уйди куда-нибудь лекарь в самый неподходящий момент. Однако нельзя же сидеть взаперти неделями, тем более, с учетом архитектуры Пайта и сверхузких окон казалось, что живешь в каземате.

Но сперва Елена традиционно проверила Дессоль. Сегодня баронесса удержала в себе завтрак, даже отекшее лицо вроде бы посветлело Лекарка – за время вынужденного отдыха – наконец довела до ума пояс-бондаж для поддержки живота, и Дессоль с удовольствием им пользовалась. При этом, несмотря на умеренно хорошее самочувствие, у дворянки выдалось чертовски злое настроение. Елене даже показалось, что баронесса с трудом удерживается от оскорблений и останавливает аристократку лишь трезвое понимание – первое бранное слово в адрес лекарки станет и последним, которое Дессоль скажет лекарке в этом доме.

Елена мягко поглаживала стопы и голени баронессы, скользя намасленными пальцами вдоль синих веточек проступивших вен. Ноги опухли так, что пришлось заказывать новые тапочки, старую обувь молодая женщина уже не могла надеть.

- Посильнее, - настойчиво попросила Дессоль. – Как поясницу.

- Нельзя, - со всей возможной мягкостью ответила лекарка. – Это вредно. Заставляет жидкости слишком бурно циркулировать по организму и может привести к преждевременным родам.

Делать полноценный массаж ног Елена опасалась, в силу того, что помнила про какие-то «абортирующие точки», но решила не углубляться в опасную тему и упростила до понятного, привычного. Благо практическая медицина Ойкумены объясняла все, что угодно, любую хворь, «нарушением баланса жидкостей». Это было очень удобно.

- Из какой ты семьи? – недовольно буркнула беременная, сжимая и разжимая кулачки.

- Счетоводы и управляющие, - Елена вольно перевела родительские занятия на местный лад.

Она воздержалась от напрашивающегося вопроса «а что?», но Дессоль продолжила так, словно вопрос прозвучал.

- Ты позволяешь себе много вольности. Как незаконнорожденная дочь благородного человека.

Елена сжала челюсти, чтобы не компрометировать себя крутящимся на языке ответом. Она твердо решила, что с одной стороны не настолько держится за этот дом, чтобы терпеть унижения. С другой же – если придется его покинуть, то это должно произойти по серьезному поводу, а в силу «языками зацепились, да не расцепились». Судя по выражению лица Дессоль, ход мыслей у баронессы был примерно таким же. Беременная отвернулась в сторону и промолчала, не развивая тему.

Елена положила Дессоль пару подушек под колени, затем перешла на массаж живота, который, откровенного говоря, теперь даже пугал своими размерами, общим впечатлением надутости.

- Холодные! – надула губы Дессоль. – Руки холодные!

Этого быть не могло, особенно после того как лекарка тщательно прогладила ноги пациентки, однако Елена со стоическим терпением улыбнулась и снова растерла ладони. Капнула еще масла, которое сама подбирала. Для массажа обычно использовали масличное, выжатое из местного аналога оливок, или кремы на основе нутряного сала. Но Елена пользовалась виноградным, оно лучше впитывалось и, самое главное, обладало нейтральным ароматом. Учитывая регулярную рвоту Дессоль и развившуюся у беременной чувствительность к запахам, это было полезно.

- Теперь будет тепло, - пообещала Елена.

Дессоль скривилась, явно подыскивая какое-то язвительное замечание, но массажистка опередила.

- По-моему я чувствую движение, - заговорщически подмигнула она, и баронесса тут же забыла о вредности.

До конца процедуры Дессоль настойчиво выспрашивала, что и как чувствует лекарка, насколько сильные движения, один плод или все-таки два? Елена импровизировала, на ходу придумывая ответы, которые вроде бы и не слишком лгали, и звучали ободряюще. В действительности массажистка ничего не чувствовала, да и вообще, насколько помнила Елена, «ребенок толкается» - это миф, а толчки на самом деле вызываются сокращениями матки. С другой стороны… бог его знает, как все обстоит в действительности, да и почему бы не сказать женщине в положении что-нибудь приятное? Порадовал – считай, дал полезной микстуры.

- Мне нужно отлучиться, - предупредила Елена и опередила возражения. – Пройду по аптекам и к бортникам. Нужен свежий мед. И узнаю, что насчет ранней облепихи. Она очень полезная и дает лучшее лечебное масло.

- Тебе лишь бы убежать? – недовольно проворчала Дессоль. Елена ответила укоризненным взглядом, и баронессе вдруг стало по-настоящему стыдно. Она не опустилась до того, чтобы извиниться перед третьим сословием, но порывисто сжала пальцы Елены, попросила:

- Возвращайся скорее… мне… - она помолчала, затем призналась. – Мне очень страшно. Я все время боюсь, что начнется, а тебя не окажется рядом.

Слезинки опять заблестели в уголках ее глаз, и Елена почувствовала себя распоследней свиньей. Однако все равно не отказалась от идеи как-то развеяться, «стрясти мох», как сказал бы Марьядек. Кроме того, Елена хотела встретиться с Раньяном. Пошли слухи, что бретер ударился во все тяжкие, начал пить и запутался в неразборчивых связях. В общем, стал, наконец, вести нормальное существование в стиле «живи быстро, умри со славой», характерном для городских рубак и вообще лихих людей.

Женщина чувствовала некоторую обиду из-за того, что и Пантин, и Раньян избегают ее. Будто сами они вели жизнь высоконравственную, полную смирения и любви к ближнему. Можно было послать бретеру письмо, передать через Витору лично или верному слуге Грималю, но… Решено, Елена твердо решила одеться понезаметнее, выйти с черного хода и пройтись, а заодно выяснить, что вдруг сорвало резьбу с мозгов бретера. Она утешила баронессу, в очередной раз провела сеанс прикладной психотерапии, убедив пациентку, что все будет отлично (оставалось еще самой поверить в то же). А затем Витора принесла известие, что к лекарке пришел гость. И Елена не удержалась от улыбки – этому человеку женщина оказалась искренне рада, хотя каких-то особенных причин к тому не имелось. Просто бывают люди, с которыми приятно пообщаться.

- Мое почтение, - доброжелательно улыбнулся Барнак из Гигехаймов, гастальд в тринадцатом поколении, когда лекарка переоделась в обычную одежду и спустилась по лестнице.

Молодой дворянин даже встал перед Еленой и снял шляпу, что свидетельствовало о крайней мере уважения. С одной стороны это было… приятно, чего уж там. С другой, женщина подобралась и напряглась, справедливо думая, что все не просто так.

Они обменялись несколькими пустыми, но в высшей степени куртуазными фразами. Барнак был в курсе приключений Хель, но сам в городе долгое время отсутствовал по каким-то личным вопросам. Он вполне искренне пожелал ей дальнейшего выздоровления, затем общение забуксовало. Молодому человеку явно что-то было нужно, а сказать прямо он либо стеснялся, либо не мог. Опасение? Возможно.

- Не пройтись ли нам вокруг дома для начала? – Елена решила взять инициативу в свои руки, к тому же объединить общение с намерением погулять.

- Да, отчего бы и нет? – с явным облегчением отозвался Барнак.

Когда они ступили на камни мостовой, Елена выждала пару минут для пущего такта и вежливости, а затем произнесла краткую, но выразительную речь, смысл которой сводился к тому, что мужчина и женщина уже не раз колотили друг друга саблями, а это сближает людей. Так что если у него имеется дело, то лучше сразу перейти к насущному вопросу. Барнак еще немного пострадал, а затем сломался и озвучил больной вопрос.

Юго-Восточная тетрархия, она же Рассветный Юг (герб – белая гора на фоне синего неба) была самым маленьким и нищим регионом Ойкумены. Природа и бог, должно быть, крепко обиделись на эту землю и ее обитателей, не одарив их, по большому счету, ничем. Даже Столпы казались богаче, там хотя бы в изобилии родились овцы, да и на торговых путях через перевалы можно было взымать солидную пошлину. Даже близость к морю не приносила даров, потому что вода здесь была соленее, чем у Малэрсида, и рыба предпочитала холодные течения северного архипелага. Поэтому рассветные южане оказались чем-то вроде гасконцев или испанцев – нищие, гордые и очень злобные. А их основным товаром являлась готовность служить любому нанимателю. То есть южане стали как горцы, только дворяне и, соответственно, кавалеристы, а не пехота. Воевать в нормальном войске они были органически не способны, потому что дисциплину придумали, как известно, трусы и чернь. Зато считались непревзойденными мастерами частной войны немногочисленных отрядов. За счет этого в основном и жили. Как гласила мудрость: хочешь кровопролития в своих рядах – найми «бело-синего» утром и поставь в общий строй, к вечеру он перессорится со всеми кавалерами в твоем войске. Хочешь победы – позволь ему действовать по собственному усмотрению.

Род Гигехаймов славился древностью и воинственностью, которая считалась выдающейся даже по меркам сурового юго-востока. Они были настолько свирепы и круты, что при таком образе существования до сих пор тянули нормальную преемственность, не прибегая к правилам сохранения крови, имени или жизни. Однако и на старуху бывает поруха – в конце концов, на семейном древе появилась гнилая ветвь, то есть отпрыск, который, будучи прекрасным воином, воевать абсолютно не хотел. А хотел он оскорбительного, возмутительного и в высшей степени недостойного.

Барнак мечтал торговать. Особенно теперь.

Северный архипелаг даже во времена Старой Империи был местом, куда едва дотягивалась рука закона, а теперь вообще являлся фронтиром, который никому не подчинялся. В тех далеких краях сложно и кровопролитно уживались дикари (судя по описаниям, сильно отличавшиеся от монорасовых жителей континента), переселенцы, беглецы, бандиты, пираты и черт в ступе, а также полукровки всех мыслимых разновидностей. Торговля с ними шла более-менее стабильно, но вяло – слишком уж далеко и опасно.

Однако за минувший год произошла какая-то революция с реформацией. На архипелаге появился свой князь, который поубивал всех, кто выбрал не его сторону, прочих дисциплинировал, а также ухитрился вколотить в головы сподвижников, что грабеж – это хорошо, но если купца убить, а товары забрать, то купец больше не приплывет, и другие тоже не приплывут, убоявшись такой же судьбы, так что в итоге получается сплошной убыток. Помимо того князь привечал ученых людей, искал в бесплодной земле металлы и горючий сланец (причем находил). Закончил несколько долгоиграющих войн с аборигенами, объявив, что они совсем даже не дикари, а приличные люди, у которых и местные дворяне имеются, так что родниться с ними не зазорно. На все это поглядывали косо и ухмылялись, пока не выяснилось, что новая власть обеспечивает торговцам вполне безопасный транзит, а пираты умирают очень плохо, ну прямо совсем плохо (при некоторых навыках пилить человека деревянной пилой можно долго). Но самое главное – кооперация «белых» мореходов-судостроителей и «чукотских» шаманов позволила ловить много рыбы.

Нет, правильнее сказать – ОЧЕНЬ МНОГО. И если прежде сушеная и соленая морская рыба не пользовалась на материке особым спросом, теперь все менялось прямо на глазах. Невкусное обретало удивительный букет, а то, что казалось дорого, становилось вполне приемлемо, можно сказать, в самый раз.

Младший Гигехайм, будучи человеком умным, неплохо образованным, отлично понимал, что тот, кто сейчас присядет на поставки провианта, умрет очень богатым, а если немного постараться, то детям отойдет и графский титул. Но закладывать фундамент будущего процветания следует именно сейчас, пока самозваный (или уже нет, тут было не очень понятно) князь во главе новой аристократии диких земель только нащупывает место архипелага в общемировой торговле и прочих суетных делах.

- Э-э-э… Поняла, - кивнула Елена, оценив, как свободно Барнак ориентируется в экономических аспектах и связях большого мира. – Но я ведь не знаю правил торговли. Разве что договор какой-нибудь составить могу… Но плохонький, тут лучше к адвокату идти, их в столице много.

Здесь они и дошли до сути вопроса.

В принципе континентальное дворянство купеческие занятия не приветствовало, хоть и не осуждало прямо. Наиболее правильным считалось положение администратора, который сам ничего не продает и не покупает, но со всех стрижет свой процент. Образцом здесь было владение Вартенслебенов, хитрая герцогская семейка вроде бы презренным трудом не унижалась, но как-то так организовала дела, что торговцы со всей Ойкумены сами собой наперегонки спешили в гавань Малэрсида и на ярмарки вице-герцогини, чтобы там отчислять пошлины. Кстати, если верить слухам, герцогство запада, несмотря на процветание, давно уже не платило налоги в императорскую казну, что вроде бы даже вызвало некоторые трения в рядах Ужасной Четверки.

Однако вставать на палубу с безменом и счетами, а также писчими принадлежностями за поясом было… дурным тоном. Недостойно благородного человека с густой кровью. А в «Бело-синей» тетрархии это попросту запрещалось, и дворянская апелла бестрепетно выписывала из благородного сословия тех, кто осквернял герб отвратительной коммерцией.

Барнак Гигехайм очень хотел торговать, имея к тому все предрасположенности, обзаведясь нужными знакомствами, даже сколотив небольшой стартовый капитал. Но все-таки не готов был платить за мечту низложением из дворян, потому что удастся ли со временем аноблироваться заново – бог его знает, а простолюдином ты становишься сейчас.

Гигехайм имел по этому поводу беседу с Ульпианом, который вроде бы нашел вполне легальную и приемлемую лазейку, однако погиб, прежде чем успел оформить все надлежащим образом. Теперь молодой рыцарь-негоциант рассчитывал на Хель как на помощницу глоссатора и надеялся, что, быть может, она завершит начатое мэтром.

Елена задумалась. В принципе… в принципе у покойного юриста все было хорошо упорядочено, каждое дело хранилось в отдельном ящичке или кожаном футляре (Елена хотела познакомить мэтра с концепцией картонной папки, однако не успела). Вряд ли вдова откажет Хель от дома, так что для начала можно просто зайти да посмотреть.

Неверно истолковав ее молчание, Барнак смутился и, отчаянно краснея, стал намекать на вознаграждение. Это женщине понравилось, даже очень, и она ответила согласием, оговорив, что ничего обещать не станет, посмотрит, какие шаги можно предпринять, а о цене договорятся после, сообразно выполненной работе. Про себя Елена решила, что если получится, денег она возьмет символически, для порядка. Грешно брать за исполнение мечты, да еще с хорошего человека. Тем более, что в деньгах женщина теперь нуждалась куда меньше прежнего.

С другой стороны, задумалась она, разве мечта не должна стоить дорого? Если нечто легко достижимо, это уже и не мечта вовсе. Тем более, серебро женщине пригодится.

- Не будем откладывать, - решила она. - Сходим сейчас.

Сказано – делано, Елена предупредила Витору, куда слать гонца в случае экстренной надобности, а затем отправилась в первую за много дней дальнюю вылазку из дома. Барнак, разумеется, приехал верхом и в сопровождении конного слуги. Слугу просто ссадили, оставив дожидаться хозяина, и Елена с относительным комфортом поехала верхом. Относительным, потому что конь был не «домашним», а многоцелевым, управлять им оказалось непросто. Женщина быстро утомилась обуздывать норовистую скотину, а нога разболелась еще сильнее. Впрочем, альтернативой было или отправиться пешком (медленно) или на коне Гигехайма, в обнимку с рыцарем (предосудительно). Так что Елена жалела о скоропалительном решении, но держала марку.

Одно хорошо – добрались быстро и без эксцессов. Однако недолгое путешествие оказало на Елену гнетущее впечатление, заодно продемонстрировав, как много она пропустила за время отлеживания. Прежде столица была просто неприятным ареалом, где при некотором желании, а также настойчивости все же находились интересные и приличные места с развлечениями. Теперь же столица откровенно пугала.

Над тесными улицами Пайта сгустилось мрачное ожидание чего-то, а горожане, и прежде не бывшие рекламой дружелюбия, казались еще более тревожными, недовольными. Елена отметила, что слишком много пьяных, учитывая будний день. Вдоль стен буквально толпились мужчины и женщины, плохо одетые и голодные на вид, готовые хвататься за любую работу. Так же отчаянный и в то же время тоскливый вид был у мелких подмастерий и учеников, которые не имели постоянной службы и нанимались на день или единоразовую работу. Судя по всему, каждый в столице проникся новыми веяниями, причем в массе своей люди не ждали ничего хорошего. В противовес печальным и тревожным горожанам, немногочисленные господа жизни (в первую очередь мастера и ученики, имевшие твердую «прописку» в цехе) откровенно радовались и не скрывали этого. Временами кто-нибудь провозглашал здравницу и хвалу Его Высочеству, а также Их Милостям, которые, в конце концов, очистят город от нечистот – во всех смыслах. Подобные «тосты» встречались гробовым молчанием, в котором читалась лютая и в то же время бессильная злоба.

Очевидно мысль о том, что все это может рвануть ежечасно, пришла в голову не только Елене, потому что на улицы вышли, кажется, все до единого дружинники и наемники графов. Притом уживались они вполне бесконфликтно, хоть и глядели друг на друга волками. Надо полагать, и солдаты, и командиры отлично понимали, что сейчас главный враг – не визави с кокардой неправильных цветов, а страшная, молчаливая толпа, собранная из тысяч горожан, каждый из которых ежечасно примеряет на себя тяжкий удел нищего изгнанника.

В общем, не осталось и следа от праздника, что начался с победы императора Оттовио черт знает где и непонятно над кем, а кульминации достиг во время торжественного приема у короля. Однако рыцарь есть рыцарь, поэтому на Елену разве что косо поглядывали и уж тем более никто не пытался остановить маленькую процессию.

Заминка возникла только единожды, когда пришлось обождать, пропуская целый конвой из пары десятков конных воинов и нескольких повозок с каретой. Судя по всему, какой-то негоциант решил, что городской воздух ему вреден и покидал столицу, прихватив добро, а также семью. Повозки катились, из-за каретных занавесок виднелись испуганные лица, все девчонки, наверное купчину Параклет сыновьями не одарил. Охрана выглядела очень боевито и сурово, смотрела орлами, воинственно топорщила усы, кавалеристы демонстративно хватались за оружие при любой попытке кого бы то ни было подойти. В общем, все выглядело… вроде бы нормально. Однако Елена никак не могла избавиться от странного ощущения - что-то здесь ненормально, что-то неправильно, хотя пытается казаться обычным.

Примерно как с попытками осознать проблему кесарева сечения, мироздание будто подкинуло женщине тест на внимательность. Посмотри картинку и пойми, что в ней лишнее… или наоборот, чего не хватает. Елене было в высшей степени безразличны и купец, и его семья, и, тем более, наемное сопровождение, но взгляд скользил по конвою, будто намыленный, не цеплялся, как положено. А должен бы. Женщина никак не могла понять, чего не хватает на картине, и потихоньку злилась.

Барнак проводил кавалькаду странным взглядом, где смешались жалость, печальное понимание неизбежного и, как ни странно, презрение. Елена решила, что здесь, наверное, сложные аспекты внутрисословных или даже межсословных отношений и воздержалась от ремарок. Хотела расспросить позже, но тут и процессия закончилась, они тронулись дальше, а потом женщина попросту забыла о мимолетной встрече.

Вдовы не оказалось дома, но слуги впустили гостью сразу и без малейших возражений. Точно также пропустили, даже проводили со всем почтением в святая святых – кабинет и библиотеку покойного мэтра. Дом был темен, весь завешан трауром и пропах можжевельником, его ветви полагалось жечь в память о мертвых и у двоебожников, и у верующих в Пантократора.

Елена уже настроилась на долгий и бесполезный поиск – как раз в общей тенденции мрачного и нерадостного дня. Однако искомое нашлось почти сразу, очевидно дело Гигехайма было среди последних, над которыми работал адвокат. Четверти часа оказалось достаточно, чтобы просмотреть записи, понять суть вопроса и захватить документы с собой.

- Держи, - за воротами она протянула Барнаку несколько перевязанных шнурком свитков. – Здесь все.

- Все? – уточнил слегка растерянный кавалер.

- Да.

Елена два-три мгновения героически боролась с жадностью, и совесть победила.

- Вознаграждение отошли вдове.

- Хорошо, - озадаченно согласился Барнак, глядя на бумаги с тщательно скрываемой, но все же очевидной растерянностью. Очевидно, несмотря на близость с Алонсо, знание правил и законов не относилось к достоинствам юноши.

Елена скупо улыбнулась и кратко объяснила суть лазейки, найденной Ульпианом.

- Есть одна возможность. Старый обычай «усыпления» благородного состояния, - она развернула один из листков, прочитала. – «Дворяне, которые торгуют и с этой целью образуют товарищество, вполне могут сделать сие, однако с обязательным уведомлением королевского судьи, ближайшего к месту их проживания. На время продолжительного совершения торговли и образования товарищества его участники остаются носителями благородных фамилий, однако их привилегии усыпляются, подобно тому, как увядает росток в зимнюю пору. Товарищи облагаются тальей, косвенными сборами и ротюрными податями так же, как если бы они были урождены в третьем сословии. Кроме того хорошо будет, если каждый из них назначит в установленном порядке поручителя и управляющего делами владения на время, пока сам будет заниматься делами товарищества. Ибо отправление означенных действий человеком чести, который, однако же, ведет жизнь, достойную купца, премного сложностей повлечет». Понимаешь?

- Кажется, понимаю, - наморщил лоб Гигехайм. – «Усыпление» это понятно, а там есть, как все сделать обратно?

- Есть. «Товарищи вольны вернуть себе упомянутое дворянское достоинство и привилегии оного, когда и как только им заблагорассудится, оставив означенные торговлю и товарищество, и сделав на сей предмет заявление перед королевским судьей, ближайшим к месту их проживания. Наилучшим будет, ежели судья окажется тот, что засвидетельствовал предшествующее изменение. Подобное заявление следует записать в реестре канцелярии суда, а после, отметив надлежащими печатями, отправить в дворянскую апеллу сообразно месту проживания того, кто намерен вернуться к прежнему состоянию. После отправления указанных действий товарищи перестанут считаться товарищами, а также торговцами, купцами и представителями иных занятий, они смогут располагать собой и жить далее без укоризны и ущерба репутации, как подобает благородным людям».

Затаивший дыхание Барнак облегченно выдохнул с видом очень счастливого человека.

- Ну и ссылки на много-много законов, - подытожила Елена. – Еще тут написано, что правило это общее на всей Ойкумене, но в прочих тетрархиях не применяется, поскольку для возвращения в дворянство нужно королевское реабилитационное письмо... Не знаю, что это, но звучит грозно. И, наверное, получить его непросто. А у вас, на юго-востоке, достаточно лишь предстать перед местным королевским судом и заявить о возврате к дворянскому образу жизни. Больше ничего не требуется. Уведомительная процедура.

Последнее она добавила от себя, переведя дословно с русского, благо все нужные слова имелись.

- Коситься будут, - немного огорчился Барнак. – Все равно будут.

Елена поискала местный аналог «вам шашечки или ехать?», не нашла и красноречиво промолчала.

- Но это решение, - подвел оптимистичный итог Гигехайм. – Все-таки решение. Главное, что по старинным обычаям.

Он обозначил поклон женщине и добавил:

- Завтра я пошлю вдове награду. Она будет достойной.

Елена кивнула, осторожно правя конем. Норовистая скотина по-прежнему своевольничала, однако то ли наездница притерпелась, то ли практика наработалась, но теперь дело шло проще. Так, в разговорах и раздумьях, лекарка и рыцарь вернулись обратно. Женщина порывалась расспросить, как там Алонсо, однако не решилась. Она подумала, что если бы Гигехайм хотел, то сам давно рассказал бы. Дважды Елене казалось, что Барнак в свою очередь порывается что-то ей сказать, но молодой рыцарь в последние мгновения сдерживался, хотя нужные слова буквально плясали у него на языке. Может, стоило чуточку подбодрить кавалера и узнать какую-нибудь интересную вещь, однако Елена сосредоточилась на верховой езде. Женщина стала понимать, что всадник управляет больше поворотами корпуса, нежели упряжью, передавая на хребет лошади движения собственного тела. А потом было уже поздно.

Еще за несколько домов до баронского Елена заметила слуг, которые бежали навстречу, как искусанные пчелами. Сердце ухнуло куда-то в пятки, ведь имелась лишь одна причина, способная выгнать почти весь лакейский состав из дома. Там, в пятках, оно и осталось, потому что стоило кому-то заметить Хель, как на лекарку бросились целой толпой.

Вот и все, растерянно подумала она. Вот и все.

Началось.

_________________________

Обычай «усыпления» дворянства применялся в провинции Бретань (кутюмы Бретани, XIV век).

Глава 29

Глава 29

«Говаривал один мой знакомый, что лучше кинжал в брюхо, нежели первые роды. Боль примерно равная, только в первом случае тебе не разрывают задницу. Грубо и, как сказала бы Хель «анатомически неверно», однако справедливо по существу.

Наверное, если бы каждый муж самолично принимал на этом свете каждого своего ребенка, в мире стало бы куда меньше зла. Наверное… Двоебожники, разумеется, суть язычники, даже лучшие из них по природе своей лишь оскорбители Дара истинной Веры, кою подарил нам Пантократор во спасение душ. Но, вспоминая прошлое, я почти готов согласиться с их догматом о равенстве сутей. О том, что нет в душе человека изначальной склонности к добру и свету. Есть лишь две сущности, отмеренные в равных частях, но тьма оказывается сильнее, ибо свет требует деятельного, тьма же не требует ничего, она самозарождается из отсутствия.

Однако мы ушли в сторону от прежней истории. Вернемся к событиям той ночи…»

Гаваль Сентрай-Потон-Батлео

«Тридцать второе письмо сыну, о разном без системы,

в приготовлении к повести об ужасном и великом»

Первое, что увидела Елена, ворвавшись в дом – собственную служанку (стоит) и анорексичную повитуху (тоже стоит, однако на коленях). Витора с бледным, невыразительным лицом одной рукой цепко держала тетку за жиденькую прядь волос, другой сжимала обычный кухонный тесак для мяса. Судя по каплям крови на полу, служанка успела еще и подколоть несколько раз свою жертву. Завидев рыжеволосую, повитуха завизжала, громко печалясь на жизнь, по впалым щекам катились вполне натуральные слезы. Витора даже не моргнула, лишь крепче ухватившись за волосенки, похожие на крашеную паклю.

Елена молча уставилась на деревенскую девчонку, та негромко сообщила:

- Хотела сбежать.

Лекарка утерла со лба пот, стараясь как-то собрать мысли в один массив и определить, что да в каком порядке следует делать. Все шло не по плану… И, похоже, самым скверным образом. Повитуха что-то заныла, но тут терпение и запасы добросердечия у Елены закончились. Она шагнула к тетке и с размаху ответила ей пощечину. Подхватила за воротник многократно штопанного платья, одним движением вздернула и начала мотать из стороны в сторону будто тряпичную куклу. Тетка выла от ужаса. Вторя ей, сверху завопила Дессоль. Опомнившись, Елена разжала пальцы, и жертва мешком упала на пол, стукнув мослами о паркет, будто костью в кость. Лекарка склонилась над повитухой и приказала:

- Нож.

Витора немедленно вложила требуемое в раскрытую ладонь. Анорексичка захлебнулась слюной и слезами. Елена поднесла сизый, в черных точках, нож к самому лицу жертвы и негромко, но безумно страшно выговорила, раздельно, чтобы тетка расслышала каждый звук:

- Ты взяла деньги. Ты сделаешь все или я разрежу тебя на куски. Если попробуешь бежать, я тебя выпотрошу и приколочу кишки к столу гвоздями.

Она вскинула голову и крикнула, не сомневаясь, что указание будет выполнено:

- Закрыть двери! Все двери! Эту скотину из дома не выпускать!

Судя по топоту и стуку дерева, приказ и в самом деле поторопились исполнить. Очевидно, слуги прекрасно поняли, кто сейчас в доме главный. Елена улыбнулась анорексичке, отчего та, кажется, малость обмочилась, и все так же тихо сказала:

- Видишь. Мне бежать некуда. Тебе - тем более. Мы примем роды. Если все пойдет скверно, умрем. Но тебя я убью самолично и очень, очень плохо. Хуже чем любой палач. Веришь?

Тетка молча кивнула, глядя на лекарку как на порождение дьявола.

- Работай! – рыкнула Елена.

Она выпрямилась, перевела дух и схватилась за голову, понимая, что упустила еще один момент, напрямую касающийся операции. Еще один из многих! Пока женщина думала, повитуха с неожиданной шустростью побежала в комнату Дессоль по лестнице. Видимо поняла, что нынче как на поле боя – отступать некуда и осталось лишь победить или умереть. Из покоев баронессы опять донесся жуткий вопль, теперь ему вторила компаньонка, моля Параклета о чуде.

- А это нормально? – спросила Елена саму себя. – Так и должно быть?

- Да, - неожиданно ответила Витора.

- Ты, - ткнула ее пальцем в грудь Елена, приняв решение. – Рыцаря видела? Того, с которым я была?

- Да.

Определенно, в критические моменты служанка держалась с хладнокровием кавалера на поле боя. Хотя, быть может, просто передоверила хозяйке все, включая любую ответственность.

- Беги за ним, найди, если ушел недалеко. Мне нужен человек на коне и с гербом. Быстрый и чтобы ногой открывал двери.

Конечно, мобилизовать можно и кого-нибудь из домашних, но почему-то Елена была уверена, что Барнак справится лучше.

Витора кивнула и побежала исполнять указание. Елена сделала губы трубочкой и выдохнула, будто стравливая давление из котла. И тоже поспешила наверх, прыгая сразу через две ступеньки.

Роженица сидела на кровати в темной луже и обливалась слезами, плотно обхватив живот. Волосы закрывали бледное лицо спутанной массой, дыхание было сиплым и тяжелым.

- Потуги, - доложила анорексичка с умеренным оптимизмом. – Пошло дело!

- Все будет хорошо! – уверенно пообещала лекарка подопечной, но Дессоль, кажется, не очень поверила. Она заплакала еще сильнее, однако рыдание почти сразу же утонуло в новом приступе болезненных криков.

- Бо-о-о-оже!!! – протяжно закричала баронесса. – Параклет, спаси и помоги мне!

И мне, добавила про себя Елена, чувствуя, как у нее затряслись руки. Процесс родов оказался страшнее любой операции, любого ранения из тех, что мужчины наносили друг другу. Сейчас лекарка согласилась бы кромсать отсюда и до заката все, что угодно, лишь бы не…

Дессоль опять закричала, откидываясь на плотные войлочные подушки, стуча кулачками по мокрому одеялу.

- Выделения хорошие, - бурчала повитуха. – Слизь отошла. Добрый знак.

Елена сумела подавить рвотный позыв, Дессоль нет. Только теперь лекарка заметила компаньонку баронессы, которая застыла в углу комнаты соляным столпом, бормоча молитвы.

- Полотенце! – бросила ей Хель, пока анорексичка обтирала мокрое лицо роженицы чистым платком. – Помогай!

Втроем они перетащили Дессоль с кровати на пол, помогли ей встать и подтянуться на длинном полотенце, которое перекинули через стропила.

- Слуги! – заорала Елена. – Запорю нахер всех! Быстро сюда, ублюдки!!!

То ли она была по-настоящему страшной, то ли слово «шампьона» стоило дорого, то ли все вместе и что-нибудь еще, но в дверном проеме нарисовались бледные физиономии трех или четырех домовых слуг.

- Барона не пускать, - отрывисто приказала Елена. – Передайте ему, это женское дело.

Она была уверена, что Лекюйе и так не почтит визитом рожающую супругу, но решила на всякий случай обезопаситься с гарантией.

- Греть воду без перерыва! – продолжила она. – Во всех котлах и кастрюлях, что есть в доме.

- Уже, - боязливо откликнулась кухарка. – Мы то помним…

Елене стало на мгновение интересно, что помнят слуги, но в следующую секунду Дессоль снова закричала, дрожа всем телом, и лекарка забыла об интересе.

- Все чистые простыни сюда! Полотенца кипятить без перерыва!

- Исполним.

Внизу хлопнула дверь. Спустя несколько мгновений лестница заскрипела под уверенными тяжелыми шагами.

- Господи, помилуй! – воскликнул Барнак, отшатываясь при виде зрелища, что не приличествовало взору мужчины. Елена бросила помощницам: «Держите аккуратно!» и шагнула к рыцарю, увлекая его в широкий коридор.

- Барнак! – с облегчением выдохнула Елена. – Нужна помощь.

Надо признать, молодой кавалер только бровью повел при такой фамильярности, но женщина все равно этого не заметила.

- Что надо сделать? – уточнил рыцарь-негоциант, косясь на открытую дверь, за которой стоны роженицы мешались с утешающим бормотанием повитухи.

- Мне нужен шовный материал, - сообщила Елена и увидела, что собеседник не понимает ее. – Нитки для зашивания раны!

- Еще нитки? – наморщил лоб молодой человек.

Елена покрутила пальцами, стараясь подыскать нужные слова для ее интуитивного прозрения.

- Нити! – повторила она. – Если шить матку…

Она снова осеклась. Рыцарь покраснел, как помидор, которых в Ойкумене все равно не было.

- Баронессе, возможно, понадобится операция, - у Елены из головы напрочь вылетели все сословные правила и обращения. – Матку надо будет зашивать…

Очередной крик роженицы сотряс дом, перебив объяснение. Гигехайм оттянул ворот, будто рыцарь задыхался. Из комнаты выглянула анорексичка, весело сообщила, выставив зубы словно зомби-кролик:

- Воды бесцветные, с белыми хлопьями. Крови почти нет. Добрый знак!

И скрылась обратно. Красный цвет Барнака сразу перешел из помидорного в труднопредставимый вариант багрового.

- Зашивать, - повторила Елена. – Нитки останутся в брюшине, понимаешь?

- Их не достать из шва, - Барнак, несмотря на крайнюю степень растерянности со смущением схватил мысль на лету. – Все равно, что зашивать кишки?

- Да! – воскликнула женщина, готовая расцеловать умного юношу. – Потом будут нагноение и смерть.

- Нужны те, которые рассасываются сами собой? – продолжал демонстрировать чудеса прозорливости Барнак.

- Да! – повторила Елена. – Надо…

Она снова осеклась. На Пустошах вопрос не стоял бы, там следовало немедленно использовать нити, извлеченные из мясистых листьев «подорожника», но… Но такими свойствами обладали растения из проклятых земель. Елена попросту не знала, насколько целительна обычная флора, не подвергнутая слабой «маго-радиации». Вроде бы говорили, что эффект хуже.

- Ищи нитки и струны из сухожилий. И овечьих кишок, - в этом Елена точно была уверена. – Самые тонкие! Бери разные, потом выберем нужное. За любые деньги, я все возмещу.

Снова появилась тетка, на сей раз, тощая физиономия лучилась уже не энтузиазмом, а тревогой.

- Кровь пошла! – гаркнула она и снова пропала.

- Я понял, - Барнак склонил голову. – Займусь немедля.

Елена хотела сказать «спасибо», однако обнаружила, что ноги сами собой несут ее обратно.

И разверзся ад.

Елена уже поняла, что роды – дело сложное, трудное, опасное и в целом страшное. Однако женщина и близко не представляла, насколько это ужасно в реальности. Ужасно… и долго! Слабые обезболивающие и отвары не помогали, Дессоль страшно мучилась, тело баронессы то и дело сотрясали настоящие конвульсии, будто несчастную било током. И так час за часом. Роженица уже не могла стоять, даже с посторонней помощью, ее приходилось буквально держать на весу. День незаметно склонился к закату, в доме стали зажигать лампы, а жуткий процесс только набирал силу.

Барнак принес целую охапку всевозможного шовного материала, судя по количеству и разнообразию, молодой кавалер буквально вымел улицу аптекарей, набирая все подряд. Елена поблагодарила его лишь кивком и замученной улыбкой, но кажется, рыцарь все понял верно, и не оскорбился. Сделав дело, Гигехайм незаметно покинул дом.

Лицо повитухи мрачнело все больше, впрочем, Елена и сама видела, как прибавляется крови на полотенцах, которыми обтирали роженицу.

- Помогите, - молила Дессоль, бледная как смерть. – Помогите, прошу!!!

Она то рыдала, то срывалась на богохульные ругательства.

-Так-так-так… - бормотала себе под нос повитуха, обхлопывая, ощупывая тугой живот баронессы. Тонкие и длинные пальцы с крупными узлами суставов царапали кожу как сухие веточки.

Елена поддерживала роженицу, Дессоль цеплялась за полотенца и выла.

- Так-так, - повторила тетка, выразительно подмигивая лекарке. Дессоль это заметила и выматерилась, как дворник или солдат, словами, которые аристократке знать было категорически не положено.

- Что?! – простонала она. – Что такое?!!

- Успокойся, - бросила Елена, кусая губы, словно это ее мучили болезненные схватки. Женщина с каждой минутой все ярче и образнее понимала, на что подписалась и как плохо подготовилась. Например, Дессоль можно было сунуть в ванну с кипяченой водой. Или приготовить что-то вроде гинекологического кресла, но такая мысль и в голову не пришла. Надо было! Тупая, тупая дура!

- Все будет хорошо, - уверила Елена.

- Я умру! - простонала баронесса. – Проклятие меня настигает! Господи, пожалейте! Дайте что-нибудь от боли! Я не выдержу!!!

Дессоль с большим трудом сфокусировала мутные, с полопавшимися капиллярами глаза на Елене.

- Дай, - попросила она срывающимся голосом. – Дай! Дай!! Ну дай же!!! Пожалуйста! Ты же лекарь!!! У тебя волшебный сундук! Там все есть…

- Нельзя, - Елена с материнской нежностью обтерла мокрое лицо подопечной. – Нельзя, милая… не сейчас.

Она могла бы объяснить, что бережет сильный обезболивающий эликсир на крайний случай, если придется делать операцию. А то запросто может получиться так, что следующая доза не подействует. Но стало ясно, что в нынешнем состоянии Дессоль к осознанию столь сложных мотивов не способна. Глядя на нее Елена и сама понимала, что в таком положении плевала бы на любые доводы рассудка. Хронометра в доме не было, но даже по общей прикидке процесс уже шел часов двенадцать-четырнадцать, самое меньшее. И один Параклет знает, сколько еще впереди.

Дессоль разразилась проклятиями, теперь уже персонально в адрес лекарки. Елена узнала о себе много нового, включая обвинение в прямом сговоре с врагами семьи Аргрефф, однако пропустила это все мимо ушей, понимая, что устами подруги нынче говорит немыслимое страдание. Куда сильнее Елену беспокоил цвет последнего полотенца – уже не розовый, а карминово-красный.

Лекарка обменялась взглядами с повитухой, та незаметно для пациентки покачала головой с видом тревожным и откровенно испуганным. Дессоль очень кстати потеряла сознание, ее положили на кровать. Елена размяла гудящие усталостью руки.

- Неправильный разворот, - выдала диагноз повитуха. – Кажется дитенков таки двое. Толкаются, мешают друг другу.

О, какая прелесть, вымученно подумала Елена. Сейчас начнется.

- Бесы! – возопила, рухнув на колени, компаньонка, набожно складывая руки. Кажется, стресс и ужас происходящего малость подвинули крышу девицы.

– Бесы пережимают живот несчастной Дессоль! Такова скорбная плата за недостаточные молитвы! Кровь! Кровь, пролитая на арене поединка, душит несчастную! Проклятие семьи Аргрефф! Молитесь, молитесь Параклету!

Баронесса вскинулась, опять задрожала и крикнула, как затравленный зверь. Елена поняла, что надо гасить панику.

– Пошла вон, - коротко приказала она истерящей компаньонке.

Та открыла рот, закрыла его, сделала еще несколько квакающих движений, прежде чем из глотки вырвалось сиплое и недоуменное:

- Да что ты…

Слушать, как много она себе позволяет, лекарка не стала, изгнав скудоумное сознание из комнаты буквально пинками. На пороге они едва не опрокинули Витору, которая с натугой тащила очередной котел с кипятком, а также уборщицу с ведром и тряпкой, чтобы протирать залитый водой и кровью пол.

- Молодец, - похвалила Елена, спуская с лестницы орущую благим матом девку не слишком, но все же благородного происхождения. – Надо еще.

- Несут, - так же лаконично ответила сельская девочка.

Похоже, в баронском доме, накрепко затвердили, что в любой непонятной ситуации следует кипятить больше воды и поддерживать чистоту.

- Больше свечей, - приказала Елена. – Лепите везде. Нужен свет как днем.

- Будет, - с той же военной исполнительность отрапортовала девочка.

Елена машинально перекрестилась и пошла обратно.

Час шел за часом, вечер перекинулся ночью, ночь постепенно стала глубокой и непроглядной.

- Нет, - покачала головой повитуха. Волосы она убрала под платок, завязанный на манер тюрбана, глаза тетки лихорадочно блестели. – Один точно поперек лежит. Или лежат.

- И что?

- Потуги хорошие. Но своими силами не разродится, - повитуха бросила косой и жалеющий взгляд на Дессоль, которая опять провалилась в беспамятство. - Бедра больно узкие. Одного вытолкнула бы с Божьей помощью. Двух – нет.

- Что делать? – спросила Елена.

- Поворот плода. Надо взять дитенка за ножку и повернуть так, чтобы лег вдоль. А затем тащить.

- То есть руку… прямо в утробу? – не поняла лекарка.

- Ну да.

- Ты так делала?

Их прервало невнятное бульканье. Дессоль снова корчилась в приступе рвоты, Витора без команды помогала баронессе не задохнуться. Комната, невзирая на открытые окна, провоняла кровью, страхом и болью. А еще спиртом, в котором полоскали руки самозваные акушеры.

- Да, - повитуха устало вытерла мокрый лоб запястьем. – Но с одним.

- Опасно?

Тетка после недолгой паузы кивнула. Сказала:

- Поломать можно. А если уж двое…

- Делай. Руки с мылом!

Господи, помилуй нас, попросила Елена. Параклет, выручай! На тебя вся надежда теперь.

Улица за толстыми стенами замерла. Ночью в столице продолжалась насыщенная жизнь, однако даже подвыпившие гуляки, даже бандиты, которым по колено море-океан, будто избегали темной громады баронского дома. Роды – дело опасное, появление на свет нового человека привлекает силы зла, готовые предъявить права на маленькую жизнь. Ночные роды, да еще кровавые, тяжкие – опасны вдвойне. Не следует без особой нужды ходить мимо, всякое может случиться…

- Нет, - буркнула повитуха, обтирая чистой тряпицей руку, залитую по локоть кровавой слизью. – Переломаю кости. Одну вроде уже сломала.

Охуеть, искренне подумала Елена. Ну, просто охуеть. Отличный способ прийти в мир – через переломы еще до собственно рождения.

- Одного умертвить, - приговорила повитуха. – Вытащить по частям. У второго будет шанс.

- Боже, - опять выдохнула баронесса, которая незаметно пришла в себя и, кажется, расслышала последние слова суровой тетки.

- Бо-о-оже…

Елена пустилась на колени рядом с кроватью, взяла в руки бледное и опухшее лицо Дессоль. Роженица уже не могла ни плакать, ни кричать, она сорвала голос до того, что слова едва пробивались через натужный хрип сорванной глотки. Глаза блестели грязноватыми красными озерцами.

- Пожалуйста, - прошептала Дессоль. – Пожалуйста…

Она крепко ухватилась за руки Елены, стиснула так, будто подруга стала якорем, который мог удержать на этом свете мать и не рожденных детей.

- Пожалуйста… Я хочу жить… ты можешь, я знаю. Ты можешь все. Бог тебя любит. Он тебя видит. Спаси меня…

Он всхлипнула и добавила:

- Спаси… нас.

Очередная конвульсия выгнула несчастную, она опять завыла, теряя разум от страданий. На губах выступила розовая пена.

- Крови все больше, - тихонько указала Витора.

А ведь девчонке пришлось вынести, пожалуй, никак не меньше, подумала Елена. Может и побольше. В куда более скверных условиях, без танцующей вокруг команды, без несчетных ведер чистой воды, обтираний и дружеского участия.

Повитуха глянула и решительно заявила с уверенностью профессионала:

- Надо что-то делать. Еще немного и утроба станет рваться по-настоящему. Тогда уже все.

Бог меня любит, повторила про себя Елена. Бог любит меня? Пока меня любила и ценила в основном Смерть.

Что ж… сейчас проверим, кому я больше угодна этой ночью.

- «Молока» - приказала она Виторе. – И «мертвой воды» в новую плошку. А ты обтирай руки! До локтей, каждый палец. Как в первый раз.

- А-а-а, - проблеяла повитуха, кажется, теперь по-настоящему испуганная. – Ой.

- Ага, - осклабилась Елена в приступе ненормального веселья, в котором было куда больше от истерики, нежели от забавы. – Будем резать.

- Сдохнет, - посулила тетка.

- Бог не позволит, - сказала, как отрезала Елена. – Сегодня он с нами. Зашьем потом вот этим, из кишок ягненка.

Как ни странно, это подействовало. То ли уверенность рыжей передалась повитухе, то ли сработало понимание, что пришло время крайних средств. А может и в самом деле тетка поверила, что Параклет-Утешитель смотрит с небес на отмеченного Его благосклонностью поединщика… В любом случае она молча и деловито начала готовиться к операции.

- Пей, - мягко попросила Елена баронессу, поднося к искусанным губам роженицы чашку с обезболивающим. – Выпей, и все закончится. Ты проснешься, и все будет позади. Все будет хорошо.

- Правда? – прошептала Дессоль. Бледная, с расширенными глазами, она сейчас походила на диснеевского Бэмби, только избитого, обескровленного и замученного. У баронессы не осталось сил даже на страх, ею целиком и полностью овладела безумная, слепая, неистовая надежда на подругу. На рыжеволосую женщину, которая может все. И Елене захотелось самой разрыдаться, но такую роскошь она себе позволить не могла.

- Обещаешь?

- Конечно. Богом клянусь.

Дессоль хлебала, напрягая сорванную глотку, глухо всхлипывая и обливаясь декоктом, как беззубая старуха. Повитуха готовила свою страшную бритву под зорким присмотром Виторы, которая уже заучила наизусть основные правила дезинфекции. Дрожь, беспрерывно сотрясавшая тело баронессы, затихала, члены расслаблялись. Роженица что-то глухо и бессвязно забормотала, на глазах проваливаясь в недолгий, но глубокий сон.

- Кровищи будет до хера, - все с той же деловитостью профессионала пообещала анорексичка. Ее руки чуть дрогнули, битва с готовностью отразила красноватый свет.

- Потребуется много полотенец, - согласилась Елена.

- Господи, помилуй, - глухо пробормотала тетка, потянулась было привычно лизнуть клинок и вздрогнула, перехватив свирепый взгляд рыжеволосой.

- Параклет, - попросила изможденная повитуха, глянув на потолок, и ее голос дрогнул, сломался.

Елена вздохнула и пообещала:

- Когда закончится, я тебя сама выпущу. Уйдешь через черный ход. Или подвал.

- Поздно, - вернула болезненную, невеселую ухмылку анорексичная женщина. – Весь город уже знает. Бежать некуда, везде найдут.

- Жаль.

- Ага, - согласилась тетка, крепче взявшись за бритву.

Со стороны донесся стук. Оглянувшись, женщины обнаружили, что Витора упала в обморок. Очевидно, испытаний оказалось многовато даже для юной девушки.

- Значит, сработаем вдвоем, - констатировала Елена, чувствуя странную, внезапную симпатию к безымянной женщине, которая посвятила свою явно убогую, бедную и определенно безрадостную жизнь тому, чтобы зажигать слабые искорки во тьме.

- Значит, да, - согласилась повитуха.

- Что делать?

- Вот здесь держать. И молиться. А потом еще надо будет грелку со льдом на пузо. Пребольшое облегчение приносит бабе. Но это потом.

Елена выполнила приказание. И стала молиться.

* * *

Елена села на крыльцо, уставилась в небо, которое выдалось не по-предрассветному тяжелым, серым, как перед бурей. Злой прохладный ветерок танцевал на пустой улице, поднимая пыль и мусор. Тело болело, словно женщину колесовали, не до смерти, а тренировочно, примериваясь. Усталость разливалась от макушки до пяток тяжелым свинцом, но при этом сна не было ни в одном глазу. Пожалуй, никогда еще разум и тело женщины не пребывали в таком раздрае.

Водки, подумала она. Надо выпить водки, от души, до беспамятства. Огненная вода точно подействует, оглушит взбудораженное сознание.

Из окна высоко над головой донесся звук, похожий на мяуканье котенка. Слабенький, исчезающе тонкий, он, впрочем, набрал силу и как будто раздвоился. Да, теперь пищали и плакали два котенка. В доме кто-то вопил, требуя немедленно принести льда и побольше. Елена прислонилась плечом к косяку, безвольно уронив руки между коленей и слабо улыбаясь. Со стороны улыбка, наверное, казалась безумной, как у Джокера.

Кошмарный день… вернее кошмарная ночь. Однако теперь в мире двумя детьми стало больше. У одного сломана ножка, но это не смертельно. В худшем случае обречен хромать всю жизнь… но эта жизнь у него будет. Жизнь, а не таз, куда сбросят разделанный на куски плод. И это ее - Хель - заслуга. Все пошло через задницу, ничего оказалось не готово… и все-таки закончилось хорошо. Да, смерть по-прежнему занесла косу над всей троицей. Но здесь уж как Бог рассудит. Бог и жесткие правила гигиены, которые будут соблюдать все в этом доме. Елена с самого начала была уверена, что «родильная горячка», необъяснимый и страшный бич матерей в первые недели после родов – на самом деле «всего лишь» сепсис, последствия немытых рук. Есть мыло и горячая вода – нет никакой горячки.

Елена вдруг поняла, что думает о местном боге с большой буквы. И молча обратилась к нему с молитвой.

«Пантократор… то есть Параклет… не зря ведь все это было? Ну не может быть, чтобы зря. Глупо дать родиться двум детишкам с таким трудом и кровью, чтобы затем убивать их. Пусть живут, а? Пусть новое знание разойдется по миру, чтобы смертей было меньше, а счастья хоть чуточку больше. Подгузники, подушки, питание... все, что я придумала. То есть вспомнила. Пусть все будет хорошо, ну пожалуйста»

Молитва получилась короткой и сумбурной, но Елена не могла выжать из себя ничего более красноречивого. Мысли текли вязко, словно поздний мед. Женщина прерывисто вздохнула, представляя, где бы взять водки в столь ранний час. На кухне, должно быть. Хотя можно просто развести пополам «мертвую воду», вроде там оставалась еще неиспользованная склянка.

Стукнула дверь, которую женщина лишь неплотно прикрыла за собой. Кто-то вышел, остановился рядом, цокнув подковками на отличных сапогах. Елена по звуку, не глядя, сообразила, кто это, и хотела встать, однако не получилось. Ноги лишь впустую заскребли низкими каблуками по камням.

- Ваша милость, - выдавила она, пытаясь изобразить сидячий поклон.

- Сиди, - холодно позволил барон Лекюйе.

- Она жива, - снова улыбнулась Елена, вполне искренне, от избытка чувств. – И дети живы. Два мальчика.

- Живы, - повторил барон.

Теобальд скрестил руки на груди, посмотрел на темное небо, где даже луна казалась особенно мрачной и злой. Впрочем, алый рассвет уже разливался вдали, обещая хороший безоблачный день. Добрый знак… Барон выглядел постаревшим и каким-то… печальным. Не вяло-безразличным, как всегда, но по-человечески грустным. Не такой вид полагалось иметь счастливому отцу и мужу, чьи надежды были полностью связаны со здоровым потомством. Тревожный колокольчик ударил под сердцем Елены.

- Они живы и здоровы, - повторила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно.

- Да. И ты здесь более не нужна.

Елена довернула голову, превозмогая тянущую боль в затылке и шейных мышцах. Увидела за спиной барона по-крысиному злобную и торжествующую физиономию компаньонки. Интересно, что такого наябедничала обиженная девка патрону?

- Я нужна ей, - Елена решила, что не станет обращать внимание на тупую дуру. Поправилась. – Нужна им, всем троим. Теперь матери и дитя… детям нужен очень хороший уход. Теплые купания, смена белья и прочее. Дессоль нужна…

Она замялась, пытаясь подобрать аналог слову «реабилитация».

- Ей больше ничего от тебя не требуется, - оборвал ее Теобальд. – Нам больше ничего от тебя не нужно. У Дессоль есть долг супруги и матери. Пора исполнять его дальше.

- Какой долг?! - буквально возопила Елена. - Ей необходимо лечиться! Долго восстанавливаться! Подальше от города, в хороший хвойный лес. Или, еще лучше, к морю. Ей и детям. Дессоль нужны месяцы покоя!

- Ее милости, - холодно поправил барон. – Не забывай, кто ты, и кто она.

Елена помолчала, кусая губы, с трудом сдерживая подступившие слезы. Понимая, что как обычно: все хорошее оказалось преходяще. Колесо жизни провернулось– и принесло удачу - но теперь пришло время снова окунуться в грязь.

- Недостаточно детей, правда? – спросила она во внезапном озарении. – Надо еще? Клану требуется больше наследников перед смутным временем?

Барон промолчал.

- Ты убьешь ее, - прошептала она, уже не стараясь подбирать слова, не в силах превозмочь горькую обиду. – Заставишь рожать снова, и меня уже не будет рядом.

- Не забывайся, - мрачно посоветовал Теобальд. – Тебе не место в этом доме. И я отказываю в гостеприимстве.

Рядом с Еленой со звучным лязгом упал кожаный мешочек, тщательно зашнурованный и кажется даже прошитый. Он был увесист и набит до отказа.

- Никто не может сказать, что я не вознаграждаю усилия, - напыщенно провозгласил барон и осекся, будто и сам понял неуместность тона в подобной ситуации.

- Ты полезна, признаю, - сказал он уже тише и ровнее. – Была полезна. А еще ты неприятна. Не воспитана и порой глупа. Ты привлекаешь скандалы и неприятности. Там где ты, там смерть. Бретер говорил, ты приносишь удачу и благословение. Может быть. Но я так больше не думаю. Не хочу больше тебя видеть. Тем более рядом с моей женой.

«Мавр сделал свое дело, мавр может уходить». Елена отчетливо поняла, что здесь бесполезны и мольбы, и логика. Потому что барон Лекюйе тоже безукоризненно рассудителен, просто у него логика совершенно иная. Объединение двух благородных семей требует страховку, то есть наследников. Двое имеются, но лучше, чтобы их стало больше, ведь жизнь ребенка способна оборваться в любой момент. Даже в королевских семьях далеко не все доживают до совершеннолетия. Так что Дессоль должна забеременеть вновь, как только оправится хотя бы символически. Если Пантократор обрезал на ней проклятие семьи Аргрефф, следует пользоваться этим до упора, пока есть возможность. А если она все же умрет… что ж, двое малышей все-таки живы, не так ли?

- Когда? – только и спросила Елена. Теплая едкая влага все же выступила на глазах, исказила окружающий мир как в плохо обработанной линзе.

- Сейчас. Соберись и уходи. До рассвета. Когда первые лучи солнца постучатся в окна, эти двери закроются для тебя навсегда.

- Хорошо, - Елена склонила голову, чтобы никто не увидел ее слез. – Я прошу…

Она поняла, что бесполезно умолять передать Дессоль что-нибудь хорошее. Бесполезно…

Теобальд подождал несколько мгновений и, пожав плечами, сделал шаг назад с таким выражением на лице, будто сам удивлялся собственному терпению и снисходительности в общении с наглой простолюдинкой.

- Уходите, - повторил он внезапно и хлопнул массивной дверью чуть ли не второпях. – Просто уходите. Как можно дальше.

Уходите, повторила про себя Елена, слишком уставшая и отупевшая от избытка ударов судьбы, чтобы вдумываться в это слово. Уходите… Надо же, прямо как благородной, на «вы»!

- Ну и ладно, - сказал она луне. – И уйду.

Легкие шаги Виторы, зашедшей со стороны калитки для слуг, она распознала так же безошибочно, как поступь баронских сапог.

- Госпожа.

Не называй меня так, хотела было сказать Елена, однако промолчала. Каждое слово давалось с огромным трудом, не следовало тратить их впустую. Потом, как-нибудь потом.

- Госпожа, - повторила девочка. – Я соберу вещи. Конюх приготовит нам телегу. Отвезет, куда скажете.

- Да? – неопределенно вымолвила Елена, косясь на служанку.

- Вас тут уважают, - тихонько сообщила та. – Говорят, дурной знак, прогонять божьего любимца…

Она шмыгнула носом. Видя, что хозяйка молчит, продолжила:

- Но его светлости боятся. Он господин дома и всего, что в нем. И всех.

Впервые на памяти Елены девчонка говорила столь много и так связно. Женщина попробовала ободряюще улыбнуться, но вышло не очень хорошо, служанка аж вздрогнула.

- А где эта?..

- Прогнали, - Витора безошибочно поняла о ком идет речь. – Сказали, приведут новую, хорошую. А пока слуг хватит. И этой… которая вопила и молилась.

- Ублюдки, - с горечью вымолвила Елена. – Значит, рядом никого не осталось, кто хоть что-то понимает. Никого…

Оставалось надеяться, что за минувшее время домашние затвердили хотя бы основные правила гигиены и продолжат их соблюдать. В противном случае Дессоль долго не протянет и – самый интересный вопрос – на кого же повесят ее смерть?

- Сказала, потом найдет. Ей ведь не плочено, - закончила Витора.

- Точно, - вспомнила Елена, подобрала мешочек с деньгами, прикинула, что еще остались средства от вдовы, еще сбережения… считать было тяжело, да и лень, однако теперь она почти богата. По большому счету перед лекаркой нынче открыт весь мир. Опять. А за спиной начинает припекать и снова – «опять».

- Ну, найдет, заплатим, - решила она. - А я поняла.

- Что, госпожа?

- Я поняла, - повторила женщина. – Что не так было с теми охранниками… То есть чего не было.

- Простите, госпожа… я не понимаю…

- А, неважно, - горько отмахнулась Елена. - Уже неважно… Поздно что либо менять. Купеческой семьи уж нет. Помоги мне встать. Пожалуйста.

При помощи стиснутых до скрипа зубов и худенькой Виторы Елене таки удалось подняться. Ужасно болели ноги, почему-то главным образом ступни, с внутренней стороны, там, где начинается пятка.

- Куда мы пойдем? – тихий голос девочки шелестел, как листва на слабом ветерке.

Елена подумала.

- К Марьядеку, - решила она, в конце концов. – В кабак. Там нам будут рады и дадут приют. К вдове не пойдем, больно уж там грустно. А потом…

Она подумала еще немного, чувствуя ладонью острое плечико под платьем и шалью, которую сама же дала Виторе, чтобы та не мерзла. И сказала:

- Кажется, хватит с нас гостеприимства Пайта.

- Мы пустимся в странствие? – уточнила Витора, глядя снизу вверх. Уходящая луна отражалась в ее больших темных глазах, как льдинки самой чистой воды.

- Ты останешься, - пообещала Елена.

- Нет!

Служанка прижалась к хозяйке, чуть ли не обхватила руками, словно боясь, что их разлучат прямо сейчас. Глухо забормотала, умоляя не оставлять ее милостями, не бросать одну в страшных местах и так далее. На словах «я готова ложиться с вами» Елена снова вздохнула и отвесила девчонке несильный щелбан.

- Глупенькая ты, - беззлобно констатировала она. – Иди, собирай вещи. До рассвета мало времени осталось. Книгу не забудь! Она мне очень нужна… надо становиться умнее.

Чувствовать себя старшей, сильной и взрослой было непривычно. Нелегко опять возвращаться к роли человека, который все решает и несет за других ответственность. С Дессоль все по-иному, на стороне женщины с Земли играло могущество медицинской науки, нужно было лишь соблюдать правила. И то Елена упорола массу ошибок. А сейчас впереди снова развернулось огромное полотно ненаписанной истории и (пока!) не случившихся приключений.

Витора помчалась выполнять указание, видимо решив, что услышанное равносильно обещанию оставить ее при госпоже.

Справлюсь, пообещала сама себе Елена. Прежде справлялась, и теперь как-нибудь переживем.

Чума на оба графских дома, королевскую семью и всех остальных тоже, скопом и по отдельности, добавила она про себя, памятуя, что сказанное вслух это вполне может прокатить за черное колдовство и сглаз. Чума на славный город Пайт-Сокхайлхей, чтоб он провалился.

Если Пантократор и в самом деле существует, то через Теобальда Лекюйе он послал такой знак, что яснее некуда: пора уходить. Вернее – пора бежать.

«Нам было стыдно. Мы не обсуждали это меж собой, однако есть сущности такого рода, в отношении коих слова излишни. Да, нам было стыдно от того, что когда пришла истинная нужда, никто из Маленькой Армии не оказался рядом с Хель, чтобы помочь. В том не было какого-то особого умысла, просто... так сложилось. Кости судьбы покатились и упали определенным образом.

Однако…

Лишь сейчас, спустя много, очень много лет признаюсь тебе – я был рядом. Почти дошел. Я стоял у самого дома и слушал ужасные крики в ночной тьме, которые будто выворачивали мою душу наизнанку. И тогда я допустил величайшую слабость в жизни. Акт самой большой трусости. Да - я тихо сбежал, вернулся обратной дорогой, повторяя себе, что это лишь во благо, что Хель умна и умела, что с родами она справится как никто иной, от меня же скорее произойдет суета и помеха, нежели польза. Так я утешал себя тогда, так повторял в уме и после, потому что стыдился произнести оправдание вслух. До сего дня.

Из этого же признания произойдет следующее. Многие спрашивали меня, как появились Марш Копий и Слова Ненависти. Как Пантократор вложил мне в руку перо, истекающее чернилами, как послал ангелов гнева и возмездия, нашептавших во сне заветное. Однако, правда безыскусна и даже скучна - не было никаких ангелов и божественного озарения. Мною двигал стыд. Обжигающее чувство, которое не слабело со временем. Память о том, что я мог – и не сделал. В действительности яростные слова, коими я бичевал наших врагов, произошли от горячего желания искупить грех слабости.

Что ж, Марш и Слова вписали мое имя в историю Смертного Века… Они же погубили мою душу навеки, ибо пусть Белый Рыцарь и говорил, приводя в пример себя, что нет греха, коего не мог бы положить на весы Пантократор, дабы измерить и оценить меру возможного искупления… я знаю и знал всегда – сотворенное мной Зло не имеет пределов, нет ему прощения.

Помни об этом, помни о том, как одно решение, вызванное слабостью, вполне может удивительным, непостижимым для тебя образом потянуть долгую нить последствий. Вспоминай о моей горькой участи каждый раз в минуты, когда дьявол прельщает тебя соблазном легких решений и необременительных деяний.

Остается лишь гадать, что могло произойти, что изменилось бы, окажись кто-то из нас рядом в ту ночь. Подставь плечо в трудную минуту, скажи доброе слово друга в час, когда душа печальна и пребывает в смятении. Однако нас рядом не оказалось. А Хель получила еще один урок того, что наш мир – плох, ибо в нем царствуют безраздельно жестокость, несправедливость и неблагодарность.

И уж много лет в полуночный час, когда сон бежит старика, я вновь и вновь задаюсь безответным вопросом – не то ли одиночество сломало Хель? Не с тех ли сумерек начался ее – и наш! – долгий путь во тьму?

Что ж, ответ сможет дать лишь Бог. Близок уж день, когда я, наконец, смогу задать Ему этот вопрос, и если Он изречет: «Да, так воздалось вам за грехи. Ибо вы были слабы, себялюбивы, пренебрежительны и думали о себе больше, чем о ближнем, коий нуждался в помощи»… Что ж, я отвечу со всей искренностью: «Гнев Твой тяжел, Господин мой, но мера воздаяния справедлива ибо все мы были виновны. Все мы создали Красную Королеву»

Глава 30

Глава 30

Елена сидела на крепко сколоченном табурете и молча смотрела в окошко, затянутое промасленной бумагой. Снизу доносился типичный шум более-менее пристойного заведения, где не возбраняется гулять и пить, однако пресекаются непотребства и скандалы. Звучали голоса, время от времени слышался громкий возглас, здравница или стук разбитой керамики. Шуршал веник, жестко тяпал мясницкий тесак на кухне. Гремел сланец для печи, отгружаемый с тележки развозчика. Марьядек дрова не шибко любил, считая, что местный уголь обходится дешевле, а если блюда вроде как горчат – кому горько, тот пусть и не ест. В общем, тянулся рядовой и не примечательный день в кабаке «Под сломанной стрелой», где Елена вчера «заселилась» на льготных условиях, словно мастеровой или купец чуть выше среднего – в отдельную комнату с чуланом, каморкой для слуги, умывальником и ночным горшком.

Витора тут же начала помогать по хозяйству и на кухне, отрабатывая питание. Елена проспала оставшийся день и всю ночь, продолжила это занятие до полудня, затем, отдохнув и пообедав миской каши со шкварками, стала думать, как жить дальше.

Судя по всему деньги таки победили, а семья Сибуайенн решилась встать в открытую оппозицию новому императору и его жутковатым сподвижникам. Формально в городе был объявлен праздник, ползли слухи о торжественном приеме, который тетрарх устроил делегации Сальтолучарда. Прием включал в себя охоты, пиры, а также иные развлечения, достойные знатных людей. У городских настроение было не праздничное, а скорее надрывно-веселое, на грани истерического срыва. Что-то подобное лекарка уже видела, перед тем как рванул Мильвесс, и опыт наводил на размышления.

Договор Сальтолучарда с тетрархией сулил много интересных возможностей, в том числе для Артиго, но Елене было недосуг, да и лень просчитывать, что из этого следует. Сейчас все ее помыслы сосредоточились на бегстве из столицы, а в перспективе – из королевства. Чем дальше, тем больше в голове оформлялась безыскусная идея – не двинуть ли обратно, туда, где все началось? Да, там просто и жестко: вот ты, а вот смерть, разбирайтесь между собой, однако, судя по всему, на остальном континенте скоро будет примерно то же самое, только хуже. Начинать новую жизнь имеет смысл на фронтире. Опять же хороший шанс повстречать старых знакомых, например Шарлея-Венсана.

Не вернуться ли на Пустоши?..

Колокола отзвонили середину дневной стражи, то есть часа два-три после полудня, если на земной манер. Елена заложила руки за спину, вытянулась до звона в позвоночнике и громко, четко вымолвила:

- Пантин, ты нужен мне.

И ничего не произошло. Елена подождала немного, глянула на стену, как будто чудо могло произойти, если не видеть момент его осуществления. Снова подождала. Опять ничего.

- Значит не судьба, - вздохнула она и шарахнулась с возгласом:

- Да чтоб тебя!

- И тебя тем же хвостом по тому же месту, - иронично ответил наставник, сидя на топчане. Пантин прислонился к стенке и вальяжно закинул ногу на ногу, чего Елена за ним прежде не замечала. И вообще старый маг выглядел очень расслабленно, чуть ли не умиротворенно.

- А можно было не так… - она заколебалась, подбирая местный аналог слову «театрально». – Ярко? А если бы я что-нибудь кинула в тебя от неожиданности?

- Ты бы промахнулась, - подсказал мастер.

- Эх… - Елена протащила второй табурет и села напротив, положив ладони на колени. – С тобой всегда непросто… Но интересно.

Пантин красноречиво развел руки, дескать, чистая правда, Скупо улыбнулся и спросил:

- Что ты хотела от меня?

Елена подумала с полминуты, еще раз проговаривая в уме итог долгих размышлений. Фехтмейстер терпеливо ждал.

- Городу конец, верно? – спросила она.

- Нет, - поморщился маг. – И мне даже неловко слышать такие глупости от того, кто стал читать умные книги.

Елена бросила косой взгляд на угол кровати, где лежали «Духовные Упражнения».

- Хорошо, город останется, - поправилась она. – Ну да, что камням сделается… Но столицу ждут хаос и анархия? Притом очень скоро.

- Да, - кивнул Пантин. – Я полагаю, остались считанные дни.

- Скажи, почему они такие идиоты? – неожиданно спросила женщина. - Они же сами, собственными руками толкают телегу к пропасти.

- Они не идиоты, - вздохнул Пантин. Маг чуть понурился и теперь выглядел скорее как мудрый старец, познавший всю скорбь мира. – Они просто щепки, которые подхватила река истории. Каждый из них в отдельности понимает, что это путь к страшным бедствиям. Но тут ведь как… Если ты не сделаешь очередной шаг подлости, всегда найдется тот, кто сделает его за тебя и вырвется чуть вперед. А в марше власти нужно очень быстро бежать, чтобы всего лишь остаться на месте.

Елена вспомнила, что уже слышала нечто подобное в прежней, земной жизни, однако никак не могла понять, где и когда именно… Кажется, это было что-то из мировой классики.

- Короли, прочая аристократия, дворянство крупное и мелкое, родовитое и ничтожное, все уже понимают, что грядет. И все понимают, что спасется далеко не каждый, - закончил мысль Пантин.

- Поэтому они ломают все вокруг?.. Общественное благо ничто, личное выживание – все?

Звучало как вопрос, но скорее то было печальное утверждение, во всяком случае именно так его понял волшебник.

- Да. Верно, - согласился он. – Только не личное, а семейное. Но, по сути, верно. Если, скажем, графы не ограбят Пайт сейчас, это сделает кто-нибудь другой и потом. То есть золото и серебро и так соберутся в чьих-то сундуках, обратятся в армию. Но графы проиграют важный… как бы сказать по-твоему… ресурс. И потому их действия предопределены.

- Это то, о чем ты говорил? Все уже было?

- Да, - опять согласился Пантин. – И нет ничего нового ни под солнцем, ни под луной…

Снова Елене показалось, что это она уже слышала. И снова не смогла припомнить источник.

- Император и его… спутники… «четверка», кажется… у них есть шансы на победу? – спросила Елена.

- Это возможно. Борьба сильного против богатого. У императорской власти хорошие шансы, но исход не предопределен. Особенно если Сальтолучард сможет захватить Артиго, и двоевластие укрепится. Однако ты все время говоришь не о том.

- Что?

- Не глупи. Ты позвала меня не для того, чтобы я повторял очевидное.

- Да, действительно… - Елена почувствовала себя неловко и даже глупо.

Она снова помолчала, собираясь с силами и решительностью. А затем, в конце концов, решилась и выпалила краткое:

- Пойдем со мной!

- Что? – изогнул седую кустистую бровь наставник. На лице Пантина отобразилась непередаваемая добродушная ирония.

- Идем со мной, - повторила Елена. – Прочь отсюда.

Пантин явно ждал продолжения и молчал, внимательно слушая.

- Я не хочу больше здесь… жить… и быть. Скверный город, скверные воспоминания, скверные события. И опять враги кругом. Уеду. И хочу… мне хотелось бы, чтобы ты отправился со мной.

- В качестве кого? – деловито осведомился Пантин.

- Как наставник. Как спутник.

- Здесь напрашивается «как друг», - проворчал маг-воин.

- Я трезво смотрю на вещи, - пожала плечами Елена. – Друзьями мы точно не станем. Пропасть слишком велика, во всем. Но добрыми спутниками, отчего бы и нет? - она с доброжелательной улыбкой пошутила. – Глядишь, когда-нибудь ты все же расскажешь мне что-нибудь загадочное. Таинственное.

- Хорошее предложение, - очень серьезно, теперь уже без тени усмешки, и тем более иронии вымолвил Пантин. – Увы, я его отклоняю.

Елена потерла ладони, будто согревая их, посмотрела в окно, за которым нельзя было ничего разглядеть из-за бумаги. Лишь после этого сказала одно краткое слово:

- Почему?

- Всему на свете положены зачин и конец. Нашей встрече в том числе. Время расстаться.

- Мне есть еще чему научиться, - сделала безнадежную попытку женщина. – А скрытые враги никуда не исчезли.

- Ты знаешь достаточно, - безапелляционно отрезал Пантин. – Теперь достаточно.

- Чтобы бежать.

- Да. Но ты ведь прекрасно понимаешь, сколь велика пропасть между тобой и ней, - с прямой жестокостью сообщил Пантин. – И всегда понимала, даже если не хотела в том признаваться самой себе. Мы, я и Чертежник, научили тебя достаточно хорошо, чтобы управляться с обычными неприятностями. От прочего же можно только бежать. Так что... беги. Как и намеревалась, собственно.

- А знаешь, - хмыкнула Елена. – По-моему ты врешь.

- О, какие дерзкие слова для ученицы. Тем более для ученицы, которая уговаривает мастера присоединиться к ней.

- По-моему ты врешь, - повторила женщина, будто не обратив внимания на ремарку фехтмейстера. – Вернее крепко не договариваешь. Я думаю, что на самом деле ты боишься вмешиваться в события жизни. Поэтому и отдаляешься от меня. Хочешь вернуться обратно к наблюдению. Как рыбак, будешь сидеть с удочкой на берегу и дальше смотреть, как протекает жизнь мимо тебя. А люди – щепки в потоке.

Пантин промолчал.

- Может, все-таки передумаешь? – попросила Елена. – Я думаю, мои попутчики здесь останутся. Они устроились, дальше в бездомные странствия не пустятся. Кто-то прижился, кого-то держит долг. Насильника я сама не хочу дергать, он при Храме, ему там хорошо и спокойно. А одной… - она заколебалась, но все-таки закончила честным признанием. – Страшновато. Ну, хоть на какое-то время?

- Узрите, вот чаша, что была пуста и жаждет вновь обрести пустоту, - нараспев проговорил фехтмейстер. – Вот Искра, что вновь захотела стать человеком. И так начался закат ее…

Звучало как цитата, но эта короткая речь Елене уже ничего не говорила.

- Понятно, - она решила, что пора заканчивать. – Значит, нет. Ну…

Женщина встала, опустила руки по швам, глядя в серые глаза мага.

- Жаль. Грустно… и обидно. Но я понимаю, что обида, она глупая и бесполезная, это душевное. А разумом, - Елена постучала себя по виску. – Разумом я понимаю, что мне не в чем тебя винить. Наоборот, ты поделился со мной удивительным знанием и ничего не требовал взамен. Может, это знание и не полно… но уж всяко больше чем я могла бы надеяться. Поэтому…

Она поклонилась в японском стиле, церемонно и в то же время со всей искренностью.

- Поэтому я прошу простить мою обиду. И дурные слова, которые я говорила в твой адрес… иногда. Я прошу принять мою благодарность, как ученик наставника. И как просто человек другого… человека, который пришел на помощь в трудное время.

Она поклонилась еще раз, и Пантин встал, очень мягким, текучим движением, словно жидкий робот из второго «Терминатора».

- Принимаю твою благодарность, - ответил мастер. – И отвечу на нее скромным даром.

Пока Елена боролась с растерянностью и взрывом любопытства, воин-маг достал и-за пазухи сложенный вчетверо лист пергамента. Он выглядел как самостоятельный рисунок, а не выдранный из книги отрывок. На серо-белом фоне было изображено что-то вроде одной из граней игральной кости – четыре круга, соединенные широкими линиями между собой в квадрат и по диагонали. Каждый кружок был подписан, также отдельная надпись венчала одну из косых линий. Елена напрягла память и глаза, продираясь через сложную вязь архаичного шрифта (при том, что лист не выглядел очень древним, краски казались свежими, материал не выцвел).

«Сильный»

«Слабый»

«Опережая»

«Опаздывая»

«В соединении»

Приглядевшись, Елена поняла, что на рисунке есть еще две пары стрелочек, изогнутых причудливыми зигзагами. Одна пара - обычные, просто очень тонкие, вторая - пунктирные, все четыре шли от круга «опережая» к надписи «опаздывая».

- Владей, - Пантин разжал пальцы, буквально вынудив ученицу подхватить лист.

Елена сразу отметила, что пергамент не только хорошо выделан, но и явно чем-то пропитан для убережения от влаги. Опыт писца подсказал - рисунок в три цвета изображен лучшими чернилами.

- Я в любом случае принимаю дар с благодарностью, - Елена прижала лист к сердцу обеими руками, однако не удержалась от укола. – Еще бы понять, что он символизирует.

- Здесь, - улыбнулся Пантин не без издевки, хоть и добродушной. – Все секреты Высокого Искусства.

- Э-э-э… - вырвалось у Елены. – Все-все?

- Да, - с предельной серьезностью кивнул воин-маг.

- Боюсь… я не понимаю.

Елена снова пригляделась к рисунку.

- Используй то, что находится рядом для преодоления того, что напротив, - посоветовал Пантин. - И этого хватит для победы над любым противником.

- Но я все равно не…

Мастер приложил палец к губам, призывая к молчанию, и женщина осеклась.

- Когда поймешь, считай, что познала истину боя. Проникла в сердцевину искусства причинения смерти, - так же серьезно промолвил Пантин. – В точку опоры, ступицу, вокруг которой оборачивается все остальное. После этого для тебя останется лишь практика. Очень много практики. Увы… - он покачал головой. – Больше мне нечего дать тебе. Распорядись этим даром, как пожелаешь и сочтешь нужным.

Елена бережно сложила пергамент вдвое и поместила в тубус из вощеной кожи, туда где хранилась грамота лекаря.

- Спасибо, - ответила она. – Я буду думать над этим знанием.

- Хорошо, - согласился Пантин. – А теперь… удачи.

- Постой! – воззвала Елена уже в спину мастера. – Мне попрощаться за тебя с Раньяном?

- Как сочтешь нужным, - Пантин так и не оглянулся, выходя. – Доброго пути, Искра…

И все-таки он оглянулся, в тот момент, когда Елена уже и не ждала

Женщина не раз видела мастера улыбающимся, ведь Пантин был избавлен от злобной мизантропии Фигуэредо. В основном это были усмешки, полные едкого сарказма или около того, хотя случались и более добрые варианты. Сейчас же… старик глядел на молодую женщину с печальной мудростью и будто хотел ободрить ее, но в то же время понимал, что это бесполезно. Так мог бы смотреть пришелец из грядущего на детей раннего Советского Союза, грезящих коммунизмом. Или участник Первой мировой на людей из середины девятнадцатого века, беспредельно верящих в доброе торжество науки.

- Помни, Yr un wnaeth wagio'r llu, что судьбы нет, - очень мягко произнес он, и каждое слово древнего мага казалось наполненным бездной смыслов. – Есть лишь выбор человека. Нет судьбы и нет будущего, мы создаем их сами нашими поступками.

Елена моргнула, и в краткий миг, пока ее веки сомкнулись, фехтмейстер прикрыл за собой дверь, исчез, будто его и не было здесь.

Женщина открыла рот, словно желая что-то вымолвить в пустоту. Закрыла, повторила еще несколько раз как рыба на берегу.

- Черт возьми, сказала она, в конце концов, и попробовала вспомнить загадочное обращение мастера. Странный диалект, возможно, язык, каким он был четыреста лет назад. Первое слово явно отсылает к отъему чего-либо, другое имеет общий корень с «силой», но слишком много возможных значений. «Забравший полноту»? «Вор настойчивости»?

- Тьфу, - энергично выразилась она, так и не разгадав тайну.

Что ж, следовало признать, мастер не изменил себе до последнего, оставшись загадкой всех загадок.

Елена вздохнула и решила, что коль один вопрос сам собой упразднился, пора закрывать второй. Время идти к Раньяну.

* * *

- Говори, - мрачно и недружелюбно сказал бретер, и у Елены сразу пропало все желание с ним общаться.

В комнатах, которые мечник снимал в гостином дворе средней руки, пахло чем-то кислым и перебродившим, как на следующий день после хорошей гулянки. В углу сидел Грималь и меланхолично точил красивую саблю бретера на камне в тазу с водой.

Женщина внимательно посмотрела на бледную физиономию Раньяна, отмечая признаки неблагополучия и дурного образа жизни – мешки под глазами, красные прожилки на белках и чуть расфокусированный взгляд. Бородка казалась неухоженной, длинным волосам требовался хотя бы гребень, а лучше кадка горячей воды и мыло, потом уже гребень.

Кажется, в последние дни бретер злоупотреблял не только вином. Очень дурной знак, особенно для того, кто не может позволить себе роскошь быть слабым и медленным.

- «Глотал дым»? – напрямую спросила женщина.

Взгляд бретера дрогнул, чуть поплыл, как будто мужчина испытал укол стыда и неловкости. Впрочем, боец тут же собрался и замкнулся в броне холодной отстраненности.

- Не твоя забота.

- Как скажешь, - пожала плечами Елена и решила, что коли ей тут не слишком рады, лучше обойтись без предварительных куртуазностей. – Я уезжаю из столицы. Поедешь со мной?

- Чего? – искренне поразился мужчина.

- Я видела купца с семьей, что бежали из города под охраной. Хорошие кавалеры, хорошие кони, достойное снаряжение. И ни одного герба. Ни висюлек, ни флажков. Совсем ничего, словно голые.

- Хм… - Раньян поморщился, ухватив мысль на лету. – Скверно. Надеюсь, там не было твоих знакомых?

- Значит, угадала, - тихо вымолвила женщина, которой до последнего хотелось ошибиться. - Их убьют? Ограбят и убьют?

- Угадала, - подтвердил Раньян. – Благородных и наемников узнают по гербам и знакам. Если их нет, затеялось недоброе дело. И кто-то хочет оставить поменьше следов. Когда видела кортеж?

- Позавчера.

- Значит, их уже нет в живых, - с философским спокойствием решил бретер.

- А так часто бывает?

- Редко, - покачал головой Раньян. - Убивать нанимателей не принято, это плохо для репутации, да и последствия догонят. Но, видимо, Пайт ждет большое веселье. В общем крике легче спрятать одинокий вопль.

- А ты так поступал? – неожиданно и напрямик спросила Елена.

Раньян снова поморщился, более чем красноречиво, с выражением того же брезгливого неодобрения, которое показал ранее Гигехайм.

- Спроси это кто иной, прозвучало бы как оскорбление, - холодно заверил мужчина.

- Понимаю. Ну, так что, поедешь со мной? Мы уже видели город, захлебнувшийся в насилии. Думаю, здесь все будет страшнее. И кровавее. Не хочу видеть это по второму разу. И тем более участвовать. Барон больше меня не защищает, думаю и ты не в фаворе. Чего нам ждать?

Раньян молча глядел на нее, и в его мутных глазах разрасталась… обида? Странный букет эмоций, которые женщина не могла оценить. Непонимание, обида, разочарование. И наконец, все заслонило безразличие.

- Он здесь тебя держит, понимаю, - Елена избегала имен, больше по привычке, нежели опасаясь подслухов. – Но подумай! Тебя никогда к нему не допустят. Больше никогда. В прошлый раз получилось только по удивительному везению. Второй - не получится. И рано или поздно тебя убьют, не одни так другие. Скорее рано. Просто, чтобы не путал расклад в игре. Или приложат твою голову как довесок в торговле за власть. Ты же сам говорил про приметную саблю для убийц. Может и не убьют, а выкрадут, будут держать на цепи и пытать, выбивая признания, бог знает в чем. И выбьют, я же тюремный лекарь, я знаю…

Он осеклась. Бретер по-прежнему стоял, как молчаливая статуя. Елена испытала укол не наигранной злости. Она сделала шаг ближе и ударила мужчину кулаком в грудь. Ну, как ударила, скорее толкнула.

Размеренный скрежет оборвался, Грималь в углу перестал точить клинок, замер, прислушиваясь и присматриваясь.

- Они же тебя убьют, глупец! – повторила женщина. – Или искалечат, но потом все равно убьют! Говорят, островные все же выкупили его у тетрарха. Это хорошо, значит, будет жить! Подумай теперь о себе. За судьбой мальчишки лучше пока следить издалека. А потом… кто знает, как все пойдет. Но сейчас надо держаться от этого подальше.

Она сделала паузу.

- Поедем со мной, - вновь попросила Елена. – Давай, а? Куда-нибудь подальше, на морской берег. Там, где нас никто не знает и никто не найдет. Ты меня подучишь еще Искусству. Я тебя подлечу… да и себя тоже, мы уже не те, что раньше. Каждого… побило. У меня есть деньги, будем тратить бережливо, хватит надолго. Тебе драться не надо, ты слишком приметный. Если что, буду потихоньку лекарствовать, а ты станешь меня охранять.

- Как сутенер? – уточнил бретер.

- Да, - сквозь зубы ответила женщина уже на последних каплях гордости и здравомыслия. - Потом вернемся, когда станет понятно, куда этот бардак покатился. А может, отправимся на Остров. Там последим за… ним. Из тени.

Раньян тяжело вздохнул, отступил на шаг, скрестив руки на груди. Он по-прежнему молчал и глядел на женщину как на ребенка, захлебывающегося собственной капризностью. Елену захлестнул гнев.

- Знаешь, это все круто выглядело, когда я была слабой и жалкой, - выпалила она. – Суровость, многозначительный взгляд, слова по одному за раз, каменная физиономия. Очень круто. Очень стильно. Но сейчас уже не вставляет! Без меня ты бы здесь не стоял. Я спасла вас обоих! Я лечила вас обоих. Я не дала тебе устроить побоище и умереть, когда появились рыцари тетрарха. Так может, послушаешь меня еще раз?! Ты мне…

Она замолчала с приоткрытым ртом, пытаясь понять, а кто ей, собственно, этот драматический Атос? И чего ради она тратит столько сил, времени, гордости, наконец, чтобы уговорить его спасти себя самого?

Елена закрыла рот, перевела дух. Грималь сверкал глазами из угла, не выпуская саблю.

- Хель, - сумрачно проговорил Раньян, не размыкая сложенных на груди рук, словно отгораживался от собеседницы. – Есть вещи, которые человек или понимает, или нет. Если не понимаешь, объяснять бессмысленно. Иди своей дорогой. Иди куда хочешь.

Елена добросовестно обдумала предложение, почти не страдая от уязвленной гордости. Ну, хорошо, «почти» в данном случае прозвучало бы с большой натяжкой, но женщина, по крайней мере, надеялась, что со стороны она кажется деловитой и безразличной.

- Хорошо, - согласилась Елена. – Как скажешь.

Она хотела попрощаться, кинуть напоследок что-нибудь резкое и в то же время эффектное, красивую фразу от которой бретер устыдится, осознает свое ничтожество и так далее. Но вспомнила мудрость Деда: «Уходя - уходи» и передумала. Ушла молча, без фраз, драматических взглядов и прочей театральщины.

- Может, стоило показать ей королевское приглашение? – спросил Грималь, подождав немного ивозобновляя процесс заточки.- Попросить коней придержать… погодить малость.

- А зачем? – спросил бретер, ероша волосы.

- Ну-у-у… - задумался боевой слуга. – Ну да. Может и незачем. Я-то просто тут подумал…

- О чем?

Грималь набрал в ладонь воды, плеснул на серо-черную, мелкозернистую гладь точила. Провел стальной полосой, извлекая мягкий, зловещий шорох из металла и камня.

- Не, я так, по дурости, - сказал слуга. – Ляпнул второпях.

- Вот и молчи, - зло посоветовал господин. - Иди к хозяину, прикажи, чтобы нагрел воды. Буду мыться… перед встречей с королем.

* * *

Подкрались сумерки, на улице было еще по-летнему светло, однако через бумагу солнечные лучи уже не проникали. Елена привычно взяла кресало, зажгла «долгую» лампу из свечного огарка, опущенного в плошку с маслом до самого фитиля. Посмотрела на сложенный в углу комнаты «багаж» из нескольких торб и «вьетнамского сундучка»

«Все, что нажито непосильным трудом…»

Как мало, в действительности, нужно для жизни, когда до общества потребления несколько веков. Если оно вообще здесь возникнет.

Витора занималась непонятной вещью. Она принесла с кухни морковку побольше и старательно, аж прикусывая язык от усердия, вырезала из овоща что-то странное. В Ойкумене покойников предпочитали сжигать, но традиционные похороны тоже были в ходу, так что Елена, в конце концов, узнала миниатюрный гробик. Закончив резьбу, служанка поймала таракана побольше, завернула его в клочок старой тряпки и уложила в морковный гроб, накрыв крышечкой из щепки. Гробик девушка поместила в рваный лапоть и привязала к нему бечевку. Все это проделалывалось с абсолютной серьезностью настоящего ритуала.

- А это что? – с недоумением вопросила Елена.

- Летопровожание, - все так же серьезно отозвалась Витора. – И на отогнание дурности.

Пока Елена пыталась расшифровать сельский жаргон, девушка пояснила, что после заката, но до полуночи, лапоть следует волочить за веревочку до ближайшего кладбища и там похоронить в северном углу. Очень действенное средство на удачу в дальнем пути, избавление от сглаза и прочих неприятностей.

- Понятно, - только и выговорила Елена, напоминая себе, что она единственный материалист в этой вселенной. Остальные живут в мире, где нет разделения на тварное и мистическое, все перемешано воедино. И для Виторы обряд на хорошую дорогу или сглаз так же объективны, как хлебная корка в миске.

Елена опять села на табурет и задумалась.

- А когда мы отправимся? – робко спросила из-за спины Витора.

- Через пару дней.

Служанка повеселела, а хозяйка вновь задумалась – стоит ли звать с собой товарищей? И кого именно? Может все-таки уйти по-английски, незаметно и не оставляя следов…

Витора тем временем достала иголку с ниткой и начала штопать одну из трех рубашек хозяйки. При этом девушка тихонько запела что-то нехитрое и мелодичное. Елена порадовалась – психотерапия добротой явно подействовала. Только вот песня оказалась невеселой.

Я дорогою шла, я широкою,

Я пущу голосок через темный лес,

Не заслышал бы мой лютый свекор,

Не сказал бы ен мому мужу,

Мому мужу, своему сыну.

Как и мой муж горький пьяница:

Ен вина, пива не поеть,

Всегда пьян живет.

Ен и боеть жену понапрасницу,

По чужим речом, по моим плечом:

«Не ходи, жена, ты на вулицу,

Не играй, жена, со ребятами,

Со ребятами неженатыми!

Хотя затем последовало более оптимистичное и веселое:

День деньской

Ходил по всем

По заулочкам,

По проулочкам.

Да говаривал:

«Кишку, ножку

Сунь кочережкой

В верхнее окошко».

Да выспрашивал:

«Здравствуй, хозяин

С хозяюшкой!

Где хозяин

С хозяюшкой?»

Да выслушивал:

«Уехали в поле

Пшеничку сеять».

Да напутствовал:

«Дай им Бог

Из полна зерна пирог!»

Витора заметила, что ее слушают, и спохватилась, испуганно умолкла.

- Пой себе, - ободрила ее хозяйка и замерла с полуоткрытым ртом. Служанка уставилась на рыжеволосую, не понимая, что вдруг произошло. На всякий случай подтянула выше чинимую рубашку, словно закрываясь ей от гнева.

- Черт побери, черт побери… - прошептала Елена, не к месту и внезапно вспомнив легендарную фразу в исполнении … она снова забыла фамилию советского актера. Не Папанов, не Миронов, кто-то другой.

- Черт возьми, - повторила она, прибитая внезапной догадкой, словно таракан хлопушкой.

- Что, госпожа? – вскинулась служанка.

- Боже мой, - выдавила хозяйка едва ли не беспомощно. – Боже… мой…

Она повернулась на табурете, медленно, чувствуя, как буквально «плывет» мир. Комната закружилась, пришлось закрыть глаза и заткнуть уши, чтобы не упасть. Витора замерла, глядя на хозяйку с тревогой и в то же время удивительным фатализмом.

- Дура, - прошептала Елена. – Какая же я дура…

- Госпожа… - начала, было, Витора и замолкла, оборванная резким движением старшей.

Елена встала и прошлась по комнате, высоко вскидывая ноги, растягивая мышцы, чтобы вернуть контроль над телом. Взяла со стола меч в ножнах, покрутила в руках, будто не в силах найти ему применение, полностью уйдя в собственные мысли.

Витора беззвучно шевелила губами, боясь нарушить ход размышлений суровой, но справедливой и незлой госпожи.

- Уходите, - сказала Елена. – Он сказал «уходите».

- Я… не п-п-понимаю, - как обычно в непростые моменты Витора начала заикаться.

- Я дура, - уже почти ровно, бесстрастно констатировала женщина, она говорила не столько девочке, сколько самой себе, проговаривая выводы. – Я вчера слишком вымоталась, не поняла. Решила, он высказывает мне уважение. Но барон не уважает чернь. Он не был вежливым… он возвращал долг. Человеку чести не пристало быть должным простолюдину. А Лекюйе задолжал мне сразу три жизни. И расплатился предупреждением. Он предупредил меня. Он предупредил нас. Потому и «бегите». Как можно дальше. Притом еще вчера.

- Ой, - только и пискнула Витора, складывая ладошки на груди. – А ч-ч-то же т-теперь?..

Елена снова задумалась, ненадолго. Очень ненадолго, потому что мгновенное озарение лишь легло на и так многократно обдуманное и перекрученное в голове.

- А теперь мы последуем совету его милости, - решительно сказала она. - И очень быстро побежим. Надеясь, что еще не поздно.

- А тот строгий и боевитый господин?.. Самый пригожий? – Витора опустила взгляд.

Елена сначала не поняла о ком спрашивает служанка.

- Раньян, что ли?

- Да-да.

- В жопу красивого и боевитого, - не колебалась Елена, вспомнив, как унизительно послал ее бретер, выражаясь по-местному, «изблевав горькую желчь в протянутую ладонь». – Он выбрал. Теперь пусть выкручивается сам.

* * *

Когда Раньян получил приглашение, вернее указание, что его снова хочет видеть Его Высочество, то решил - встреча состоится опять во дворце. А где же еще? Однако в письме было оговорено, что гостя доставит на место эскорт, и оный сопроводил бретера отнюдь не за реку, но в городскую резиденцию. За несколько месяцев столичной жизни Раньян не раз проходил мимо четырех мрачного вида домов, которые соединялись галереями на всех этажах, но строения были неизменно темны и пусты (за исключением охраны и обслуги). Сейчас, наоборот, внутри и вокруг кипела жизнь, вплоть до тележек с провизией, которые потянулись по городским улицам к разогретым печам кухонь. Судя по всему, королевская чета (или один тетрарх) прибыла только сегодня и без предупреждения, вызвав ажиотаж и фурор.

В городских домах короли постоянно не жили, используя их больше в представительских целях и как отель для особо почетных гостей, поэтому Раньян не питал надежд на то, что все начали обустраивать специально ради него. В сочетании со слухами о договоре островных и королевской семьи, происходящее наводило на мрачные мысли. Или наоборот, оптимистичные, это с какой стороны глянуть.

Спокойствие, терпение, осторожность, повторял себе Раньян вновь и вновь. Сейчас каждое слово и действие могут повлечь долгие, непредсказуемые последствия. Поэтому - терпение и внимательность…

У него были кое-какие мысли относительно того, как вытащить сына из новой передряги, но все планы так или иначе наталкивались на два препятствия – дорого и требует секретности. Раньян не бедствовал, однако заплатить, как прежде, отряду наемников уже не мог. И к тому же чувствовал постоянное наблюдение, не слишком назойливое, однако неустанное. Так что приходилось крепиться духом и ждать удобный момент для… чего-нибудь. Ну и молиться, разумеется.

Но, кажется «что-нибудь» наконец происходит.

Площадь вокруг домов уже смахивала на военный лагерь, похоже сюда отправили значительную часть горской гвардии короля и многих кавалеров из личной свиты. Люди все прибывали и прибывали малыми группами. На бретера косились, особенно на дареный клинок, одетый Раньяном демонстративно, напоказ. Однако вооруженное сопровождение в цветах королевской фамилии снимало все вопросы.

Внутри дом больше напоминал странный лабиринт, где запутанные и темные покои сменялись длинными анфиладами одинаковых комнат. Всюду царила атмосфера торопливости, экспромта, нездоровой суетливости. Все куда-то торопились, едва ли не вприпрыжку, даже королевские приближенные, не говоря о слугах. Кажется, визит Сибуайеннов был неожиданным и организован без предупреждения. Так, чтобы неизвестные враги не успели к чему-то приготовиться и чему-то воспрепятствовать.

Не к добру все это…

С другой стороны, подумал Раньян, если Артиго, в самом деле, продан по наивысшей цене, все не так уж и плохо. А может с этим и связан вызов здесь и сейчас?.. Может, его хотят отправить на остров вместе с… Раньян прикусил язык, он избегал называть мальчика сыном даже наедине с собой, даже про себя. Слишком легко оговориться и погубить ребенка.

Они быстро прошли по длинному коридору, что заканчивался двустворчатой дверью. Два стража разомкнули протазаны, и Раньян, повинуясь команде, прошел внутрь, оставив сопровождение за порогом. Ни представления, ни обыска, никаких протокольных затей, пропустили как в обычный дом к заказчику, желавшему сохранить анонимность. Воистину, происходит нечто удивительное и значимое.

Его ждали. Почти тот же состав, что в прошлую встречу, то есть королевская чета и охранники, только на сей раз шестеро. И уже знакомый блондин со своим ножом-бритвой – в присутствии короля! Тетрарх выглядел еще более утомленным, его супруга еще более надменной, светловолосый мечник разве что не светился от удовольствия. Раньян присмотрелся к шестерке молчаливых дворян и почувствовал, как заледенело сердце от дурных предчувствий. Кишки в желудке будто зажили собственной жизнью, извиваясь и завязываясь в скользкие узлы. Бретер склонился в поклоне, незаметно присмотрелся внимательнее и понял, что первое впечатление, увы, не обмануло.

Он почувствовал, как снисходит спокойствие. Спазм в животе прошел, душу наполняло… не умиротворение, а скорее сдержанное понимание грядущего и своего места в нем. Воистину, страшнее всего неопределенность, и она терзала бретера последние месяцы, а теперь… закончилась.

Раньян выдохнул, распрямился и с мнимой рассеянностью улыбнулся, гордо положив руку на эфес дареной сабли. Оглянулся, запоминая расположение всего, что имелось в квадратном зале с холодным камином. Очевидно, здесь сначала торопливо пообедали – на длинном столе остатки обильной и неубранной трапезы. Затем решали какие-то вопросы – застывший сургуч, сломанное перо на полу и обрывок пергамента. Рядом с кувшином все еще краснела углями специальная жаровенка, на которой грелось вино со специями. Очевидно, кто-то простудился. В камине горело несколько поленьев, больше для красоты, нежели ради тепла.

Двери снова открылись, поспешно зашел дворянин в дорожном платье, Раньян его узнал, то был Теобальд Лекюйе. Барон склонил голову перед тетрархом, так же быстро подошел к королеве и что-то зашептал ей на ухо, прикрывая губы ладонью. Женщина выслушала и без слов кивнула, будто отдав немой приказ. Лекюйе отступил на два шага, вновь поклонился королевской чете и покинул зал едва ли не бегом, на самой грани приличий. Бретер и дворянин сделали вид, что не знакомы и первый раз встретились. Один из телохранителей запер дверь за бароном, положил ключ в кошель на поясе. Раньян долгим и внимательным взглядом оценил этот пояс, а также перевязь с мечом, крепко задумался.

Король потер нос, который цветом и влажностью сразу показывал, кто здесь болен и лечится горячим вином. Громко чихнул и, наконец, удостоил вниманием гостя. Бретер заложил руки за спину, жест выглядел почти вызывающе, и это не осталось без последствий. Дворяне начали хмуриться и всячески трогать эфесы мечей, демонстрируя, как они готовы покромсать наглого простолюдина, да еще презренного убийцу. Король поморщился, королева наоборот, улыбнулась.

- Оружие, - один из дворян требовательно вытянул руку. – Дай.

- Боюсь, этого я делать не стану, - мягко, однако непреклонно сообщил бретер.

Охрана подобралась, будто по команде, слегка перестроилась, охватывая полумесяцем бесстыдного пришельца. Блондин с интересом наклонил голову, как бы невзначай поправил ножны так, чтобы в случае чего быстрее выхватить свой нож.

- И что все это значит? – с брюзгливым недовольством спросил тетрарх, поджав губы. – Обычно на кол просятся другим способом.

- Сейчас прольется чья-то кровь, – предположил Раньян, вспомнив цитату Хель из пьесы. Он по-прежнему улыбался как человек, абсолютно уверенный в себе и в своем будущем. – Не хотелось бы принять судьбу безоружным. Я все-таки Чума, а не скотина под мясницким ножом.

Король нахмурился и смерил мечника холодным взором. Телохранители начали переглядываться, и эти взгляды окончательно уверили гостя в том, что он все понял верно.

- Объяснись, - потребовал король.

- Мечи, - вновь улыбнулся Раньян.

- Я должен угадывать? – ядовито осведомился тетрарх.

Бретер склонился в изящном поклоне. Ответил:

- Видите ли, Ваше Высочество, современные «городские» мечи под одну руку обычно делают с развитым эфесом. Чтобы обеспечивать достойную защиту кисти, гарде следует быть двусторонней. Однако носить железку приходится ежедневно, а применять ее – намного, намного реже. Поэтому оружие, именуемое «костюмным» или «придворным» обычно делают с защитой лишь на одну сторону, так, что кольца и крюки закрывают ладонь только справа, на внешней стороне. Большой же палец остается открытым. Иначе ножны в перевязи на боку мешают.

- Бездна тайн открывается мне сегодня, - тетрарх изобразил беззвучные аплодисменты, но в глубине королевских глаз плескался тяжелеющий гнев.

- Терпение, мой господин, я уже подхожу к самому главному, - обнадежил Раньян. – Когда Вы оказали мне честь, удостоив своего внимания в прошлый раз, Ваши телохранители были вооружены, как и подобает людям их круга и обязанностей. Очень хорошие клинки, те, что всегда при хозяине, однако нечасто покидают ножны. Односторонние. А сейчас…

Бретер склонил голову, еще раз окинул взглядом дворян из свиты королевской пары.

- А сейчас я вижу шесть человек и пять мечей, которые сам бы взял, если бы знал в точности, что будет жарко. Что пальцы следовало бы поберечь от умелого противника.

Раньян криво усмехнулся половиной рта.

- У всех кольчуги под платьем. Толстые перчатки, красивые, однако не парадные. Пояса широкие, с накладками, чтобы прикрывать живот. Ваша охрана точно знает, что сегодня, быть может, придется кого-то убить. Я так понимаю, островитяне приплатили за мою голову?

Никто не спешил с ответом.

Бретер внимательно посмотрел на блондина с бритвой, затем на королеву и на то, как расположились телохранители, пятеро из шестерых. Подумал, что, в чем-то ошибся, чего-то не предусмотрел. Раньян сглотнул и уставился на тетрарха, а тот, в свою очередь, искоса глядел на супругу, да еще неприятно, подозрительно косился на собственную охрану. Вместо развивающегося диалога наступила немая сцена с переглядыванием в мрачной тишине, будто все (или почти все) участники готовы были к чему-то и каждый опасался начинать первым.

- Да. За такую сумму, которой ты не стоишь ни живой, ни мертвый, - согласился тетрарх. Он в свою очередь ухмыльнулся, желчно, без тени сострадания, однако Раньян видел печать неуверенности, что легла на одутловатое лицо короля.

- Но ты можешь избежать печальной участи.

- Что мне следует для этого сделать? – осведомился Раньян. Он старался продемонстрировать спокойную уверенность, а в мыслях торопливо переоценивал обстановку.

- Мой дорогой муж, - с надменным высокомерием процедила королева. – Вы слишком терпеливы и внимательны к этому отбросу. Ваша прихоть – спрашивать, его же обязанность – отвечать.

- Да, моя дорогая, - согласился тетрарх. – Да. Да… действительно. Так вот, убийца…. ты можешь спастись… можешь… Если без утайки ответишь на вопросы. Свободу не обещаю. Жизнь – возможно.

И вновь странный косой взгляд тетрарха, брошенный на супругу. Как будто наблюдения бретера относительно снаряжения охраны внезапно навели монарха на некую думу, крайне опасную и неприятную.

- Черт побери, - пробормотал Раньян. – А ведь ошибся я…

Он вспомнил предыдущий визит, странную игру эмоций на бледном и злом лице королевы, как будто ей подсказали красивое решение сложной проблемы. Сделал шаг в сторону, заставив охранников снова дернуться, и поклонился Ее Высочеству, вполне искренне, без наигранности.

- Обычно я смотрю на заговоры… с особенного угла, - сказал он, обращаясь только к женщине в траурно-черном платье с огромными буфами на плечах. – Снизу, как наемный клинок. Редко удается видеть все, так сказать, в соединении. Браво. Отличная задумка.

- Благодарю, - едва заметно двинула подбородком Ее Высочество, и рубиновые серьги качнулись, отражая свет будто капли свежепролитой крови. Признание королевы было вполне искренним, без ее обычного высокомерия.

- Меня подкупили? – уточнил Раньян, игнорируя тетрарха, который пучил глаза и нервно тискал унизанные золотом пальцы. – Или это буйное проявление преступной натуры человека без врожденной чести?

Блондин встал рядом с покровительницей, готовясь в любое мгновение выхватить бритву.

- Подкуп, разумеется, - снизошла до ответа королева. В эти секунды бретер и дворянка говорили как равные, отдавая должное уму оппонента.

- Подкуп, организованный врагами моего господина мужа, мудрейшего из достойных, достойнейшего из мудрых.

- Понимаю, - одобрительно кивнул Раньян. – Император Оттовио и его приспешники? А в моем доме завтра найдут прельстительные письма и золото?

- Уже нашли, - подсказала королева.

- Мой слуга, - нахмурился бретер. – Могу ли я просить о милости? Отпустите его восвояси, это верный и достойный человек.

- Стоит ли о нем теперь беспокоиться?- легко взмахнула рукой женщина в черном

Тетрарх начал вставать, вытягивая вперед пухлые ладони, открывая рот для приказа или, быть может, для крика. Скорее для крика в надежде доораться до стражи за дверьми. Однако не успел закончить ничего. Один из охранников выхватил меч и без особых изысков ударил повелителя четверти мира по шее, разрубив ее до позвоночника. Тело еще не успело брякнуться, а двое иных телохранителей уже выхватили кинжалы и наперегонки кололи своего товарища, единственного, кто не взял настоящее боевое оружие и, соответственно, не был посвящен в заговор. Убиваемый глухо вскрикивал, булькая кровью из пробитых легких. Судя по шуму за дверьми, там тоже что-то происходило. Оставшиеся телохранители встали перед госпожой, защищая ее от бретера.

Тело убитого тетрарха повалилось, будто мешок. Отдраенный и навощеный до зеркального блеска паркет щедро залило кровью, заколотый дворянин подергивал ногами в агонии. Супруга, точнее уже вдова поджала губы в недовольной, брезгливой гримасе, которая, впрочем, то и дело срывалась в злобную ухмылку очень плохого и очень довольного собой человека.

Раньян посмотрел на того, кто зарубил короля, а чуть ранее требовал сдать саблю.

– По плану его следовало заколоть моим оружием, оставив его в теле? – предположил бретер, зацепив большим пальцем гарду, выдвинув клинок из ножен. - Так, чтобы совсем приметно?

«Хель, все-таки ты была права… Хотя я это и так знал»

Нет, не прорваться к мужеубийце… Слишком много вооруженных на пути. Да и рано, рано! Сначала надо попробовать выудить кое-какие сведения.

- Оставим вопросы, - блондин в свою очередь вытащил из ножен клинок, ловко и красиво, будто продолжая давнишнюю демонстрацию искусства рубки. – Теперь наш черед. Как и договаривались. Не то время, совсем не то место, на которое я рассчитывал. Но и так сгодится.

Глава 31

Глава 31

- Ну почему от тебя столько неприятностей… - тоскливо проговорил Марьядек из Керазетов.

Горец и браконьер всегда производил впечатление брутального, сурового мужа, однако сейчас казалось, что он вот-вот заплачет. Его «гражданская супруга» не слышала, о чем толкуют лекарка и помощник в нелегком кабацком деле, однако предполагала худшее. Она кидала на Елену свирепые взгляды, раздавала затрещины прислуге и яростно полировала без того чистую стойку. О голову одного из выпивох уже разбилась глиняная кружка, поэтому в заведении царило непривычное спокойствие.

- Извини, - виновато пожала плечами Елена. Ей и в самом деле было неловко.

- Значит, снова бежать, говоришь, - протянул Марьядек. – А может еще обойдется? Сама же говорила, все непонятно, - он оглянулся и понизил голос до шепота. - Да и не наболтал тот барон ничего такого.

- Может и обойдется, - согласилась Елена. – Нет, не сказал ничего… прямо не сказал. Но я бегу. И тебе… ну, как знаешь, решай сам.

Ей хотелось прикусить язык, столь жалко это прозвучало. Дескать, бросая все надежды на более-менее приличную, наладившуюся жизнь, беги куда глаза глядят, а если ошибка, то я не виновата, ты сам решил. Судя по красноречивому взгляду браконьера, именно так он и подумал. Но вслух произнес лишь:

- Понятно. А за что нас могут?..

- Да кто ж его знает, - честно сказала Елена. – Думаю, как свидетелей. Островные наверняка хотят рассказать всем красивую историю о том, как они героически вызволили… его из лап узурпатора. Мы в этой повести точно лишние.

- Ага, - проворчал Марьядек. – Сами посадили на трон, а потом он вдруг узурпатор.

Теперь нервно оглянулась уже Елена. Нет, вроде бы никто не слышал. Тетка за стойкой смотрела на молодую женщину все злобнее и злобнее.

- Я купила телегу, - по-прежнему виновато сказала Елена. – Хочу до рассвета уйти подальше от города, затеряться на дорогах. Если ты с нами, время собираться.

Вспомнив, сколько стоила телега с лошадью, женщина скрипнула зубами. Марьядек посмотрел еще более красноречиво, губы его беззвучно шевелились, и проговаривали явно не доброе напутствие.

- Подумать надо, - выдавил он, в конце концов, оглядываясь на партнершу. – Скажу после.

- Не торопись, - посоветовала Елена. – Мне еще других обежать надо. Время есть.

* * *

- Надо же, - искренне удивился Раньян. – Что ж, даже среди ваших встречается какое-никакое благородство, признаю.

Он извлек саблю из ножен, перехватил рукоять обеими руками, обозначил легкий поклон в сторону противника. Телохранители переглядывались, не очень понимая, что им делать, наконец, взгляды заговорщиков скрестились на королеве Сибуайенн.

- Довольно, - негромко хлопнула в ладоши новая (возможно) правительница. На бледном, тщательно напудренном лице играла усмешка искренней злобной радости. – Шутка затянулась.

Интересно, в чем выгода королевы? – подумал Раньян. Вероятнее всего, амбиции супруги простирались намного дальше рядовой жадности тетрарха. Вытянуть из Острова больше золота – хорошо, но куда интереснее выдать единственную дочь замуж, породнившись с императорской кровью. Интереснее, опаснее, перспективнее. Хотя последние два пункта легко меняются местами.

- Шутка? – не понял блондин, немного развернулся к женщине, стараясь держать бретера в поле зрения. Раньян криво улыбнулся, с виду расслабленный, на самом же деле он быстро напрягал мышцы в определенном порядке, готовил сухожилия к нагрузкам.

- Этот человек должен умереть. Окончательно, без изысков и сомнений в честности происходящего, - королева глянула на бретера с холодным безразличием человека, тяготящегося созерцанием использованного, ныне лишнего предмета. Дворяне, получив более-менее внятное указание, вновь переглянулись, Раньян отступил так, чтобы длинный стол оказался за спиной.

- Но мне было обещано… - начал блондин, крепче сжимая бритву.

- Не забывайтесь, любезный, - посоветовала королева. – У вас иная роль. Свидетельство о том, как подручная Оттовио подкупала вас, желая смерти юному Артиго Готдуа.

- Вы обещали! – чуть ли не с растерянностью выдавил претендент на убийство. – А как же королевское слово?!

- Круговорот лжесвидетельства в природе, - королева небрежно махнула рукой, шелестя пышными кружевами, что доставали до середины пальцев. – Вы изменили своему покровителю ради возможности собственноручно убить сего мужа. А я, в свою очередь, изменяю наш уговор. Бретер ведь может и победить, а ваш язык мне нужен. К сожалению, заставить говорить мертвую голову слишком тяжело. Я не стану рисковать вашей жизнью.

- Это… бесчестно!

Раньян скучающе взглянул на расписанный потолок с люстрой на цепи. Со стороны могло показаться, что бретера этот импровизированный диалог исключительно забавляет. Однако в действительности мечник был предельно собран и ловил каждое слово, надеясь, что кто-нибудь проговорится.

- Еще одна такая ремарка, и присоединишься к нему, - посулила женщина. – Два убийцы это даже лучше, чем один.

Блондин покраснел, надулся так, будто его распирало изнутри давлением крови, а также прочих жидкостей организма, пришедших в полное нарушение баланса. Безнадежно выдохнул.

- Повинуюсь. Приношу извинения за то, что был невежлив и утратил почтительность к особе королевской крови. Всегда к вашим услугам.

- Своевременное раскаяние, - милостиво согласилась королева.

- Ваше Высочество, - сумрачно спросил телохранитель - убийца короля. – Желаете наблюдать?

Раньян оказался в полукруге заточенной стали, лишенный путей к отступлению.

- Хм… - Королева думала не больше пары мгновений. – Пожалуй, нет. Учитывая обстоятельства, это можно назвать непристойным зрелищем. Вряд ли скорбящей вдове, потрясенной утратой, стоит созерцать непристойности.

Она явно рисовалась, скрывая за картинностью речей и поступков обычный страх заговорщика, не уверенного в гарантированном успехе. Но Раньян справедливо предполагал, что ему от этого легче и проще не станет.

- Сопровождайте меня, - приказала королева блондину и старшему из заговорщиков. – Четверых вам хватит?

- Более чем.

Глядя на телохранителей, Раньян вынужден был согласиться – основания для уверенности у них есть.

- Ваше Высочество, - он решил, что самое время попытать счастья. Не зря же терпеливо слушал весь этот балаган. – Позвольте вопрос на прощание? Вам он уже ничего не стоит. Где сейчас мальчик?

Королева замерла на мгновение, и Раньяну показалось, что в ней все же осталось немного человеческого, ровно столько, чтобы удовлетворить последнюю просьбу живого мертвеца. Но нет. Женщина вульгарно хмыкнула и вышла через потайную дверь, сопровождаемая двумя вооруженными людьми. Блондин кинул напоследок взгляд, полный неподдельного страдания. Раньян вытянул губы и изобразил тихий свист, которым зовут к ноге охотничью свинью. Неудавшийся дуэлянт снова пошел багровыми пятнами, захлопнул дверцу. Судя по звуку, под резным деревом скрывался металл. На той стороне глухо загремел тяжелый засов.

Итак, если удастся выжить, этим путем не выйти, отметил про себя Раньян. Плохо… хотя на фоне того, что уже случилось, всего лишь еще одна досадная помеха.

- Господа, - обратился он к четверым воинам. – А так ли это необходимо? Вас же потом обвинят, что не уберегли конге. Есть предложение проще. Расходимся миром, вы отправляетесь в изгнание, прямиком к Оттовио. Рассказываете, как вас втянули в… - он не удержался от кривой улыбки. – Непристойное. Получаете земли, награды и прочее от настоящего императора. А у меня свои дела. Все останутся живы и с прибытком. Нет?..

Он опустил голову, глядя на то, как убийцы мелкими шажками переходят в наступление.

- Жаль. Но я предлагал.

Раньян читал по их лицам, как в открытой книге. Они точно знали о бое на темных улицах городка бортников и плотников, знали наверняка и о том, что победа выдалась нелегкой, и бретер там едва не погиб. Четверо против одного, все хорошо бронированы и вооружены, каждый искушен во владении мечом, хоть это и не столь благородный инструмент как рыцарское копье. Исход предрешен.

А вот о чем они не подумали, так это о том, что бретер в своей стихии, готов к сражению и не видит против себя ни одного щитоносца. А еще под рукой много интересных вещей, которые можно использовать разными удивительными способами.

- Боже, не убивайте меня, молю! – воскликнул бретер, закрывая лицо левой рукой, в которой зажал саблю. Правую же завел за спину, будто слепо нашаривая опору, а затем начал хватать со стола объедки, фрукты, серебряные приборы, забрасывая телохранителей-убийц.

Не хватает мне актерского мастерства, расчетливо, будто глядя на себя со стороны, подумал Раньян. Не получается сыграть должным образом растерянную жертву. Впрочем, как сказала бы Хель, публика тоже не слишком взыскательная. Что для них бретер? Простолюдин с тесаком, привыкший бить исподтишка, чего ждать от него кроме страха и неблагородного поведения?

Судя по взглядам убийц, хитрость вполне удалась, несмотря на экспромт. Они расслабились, потеряли бдительность. Выражение опасливой готовности на лицах таяло, уступая место высокомерному презрению. И недовольству, потому что объедки пачкали хорошие, дорогие костюмы. Кровь на одежде - почетно, достойно, а жирный соус… уничижительно. Кажется, они готовы были заспорить, честь это или наоборот, тягостная обязанность – нанести первый удар. Но тут бретер схватил не что-то безобидное, а жаровенку с чашей и резким движением швырнул всю конструкцию в лицо крайнему справа, он стоял ближе всех. Фокус удался, комбинация из углей и горячего вина обожгла высокородную физиономию, а бретер уже атаковал крайнего слева. Тот в припадке ярости занес меч, намереваясь прикончить наглеца одним ударом, «по-молодецки», сверху вниз. Но сделал сразу две критические ошибки – перехватил короткую рукоять обеими руками и замахнулся слишком широко. Раньян вытянул саблю в «длинном» ударе на всю длину клинка и разрубил оба предплечья дворянина разом. Продолжая движение, обошел противника сбоку, резко ударил рукоятью в область почек и закончил комбинацию, оказавшись практически за спиной врага – рассекая горизонтальным ударом шейные позвонки.

Убитый дворянин осел, не успев даже крикнуть, его меч упал, с негромким хрустом вонзившись в паркет. Обожженный растирал предплечьем горячее вино и орал, двое остальных пребывали в шоке, осмысляя внезапное превращение ничтожной жертвы в опаснейшего хищника. Они сориентировались правильно и быстро, не отнять, но бретер уже нападал вновь. Сошлись, двое против одного, осыпая друг друга стремительными ударами, сталь зазвенела, чисто и звонко, доказывая происхождение из очень хороших кузниц.

Раньян поймал ритм, утратил страх, позволил вести себя навыкам, укорененным в костях и мышцах. Как ни парадоксально, драться с благородными оказалось проще, чем с императорским патрулем. Те понимали, что лишь совместная работа приносит победу и были слажены как единая команда. Эти же не привыкли оглядываться на кого-либо и дрались за себя, хоть и бок о бок. Кроме того, каждый торопился самолично прикончить наглеца, в итоге они не сумели выстроить правильную диспозицию, чтобы атаковать бретера с противоположных сторон.

Раньян использовал обширность комнаты, ловко маневрируя, обходя по кругу пару нападающих. Резко шагнул, громко топнув, корча зверское лицо и размахивая саблей, как злодей из театра Хель. Заставил противников на мгновение остановиться, уйти в глухую оборону, сам же бросился на обожженного и смел его одним ударом, как тренировочный мешок с соломой.

Двое убийц лежали на паркете, смешивая свою кровь с уже остывшей жидкостью из артерий покойного короля. Философ мог бы задуматься над глубокой иронией происходящего – убийцы присоединяются к жертве, смерть танцует над живыми, не делая различий между ними. Но бретер не был философом, кроме того чувствовал, что начинает сбиваться дыхание – сказывалась разгульная жизнь последних недель. Он потерял форму, хоть и немного, но когда идет схватка насмерть, «немного» быть не может.

Бой требовалось заканчивать, притом быстро – резиденция пробуждалась. Сколько в том было от развивающегося заговора королевы, а сколько от шума схватки – непонятно. Зато ясно: стоит чуть промедлить, и вместо двух противников можно столкнуться с двадцатью. Что его ждет после удачной победы – ежели таковая состоится – Раньян предпочитал не угадывать. Проблемы имеет смысл решать по мере их развития.

Бретер снова сделал длинный шаг-прыжок, обойдя нападавшую пару с фланга. Ближайший противник с похвальной быстротой развернулся и ударил наискось, Раньян жестко парировал и, в свою очередь резанул по пальцам оружной руки телохранителя. Тот зашипел сквозь зубы, однако не закричал, отступая и готовясь к новой атаке. Раньян едва успел парировать выпад второго, отводя укол в сердце, но вражеский клинок все же скользнул по ребрам, не опасно, зато больно. Раненый в плечо перехватил меч целой рукой, и несколько мгновений троица рубилась так, что искры разлетались, как звездный дождь.

В дверь колотили, и не кулаками, а чем-то потяжелее. За окнами нарастал шум, бряцало железо, громко перекрикивалось несколько голосов. Странно, вроде бы там, во дворе, тоже кто-то с кем-то бился, но думать об этом было некогда.

Женщины и вино, подумал Раньян, от них все беды. Схватка затягивалась, сабля тяжелела с каждым ударом, вражеские мечи падали с силой и мощью кузнечных молотов, заставляя бретера шаг за шагом отступать, уходя в безнадежную оборону. В конце концов, Раньяна прижали к столу, и бретер попросту нырнул под него, оказавшись на другой стороне.

Пока дворяне, разделившись, бежали, обходя мебель с двух сторон, «убийца короля» выровнял дыхание и представил, что лучше сделать дальше. Кровь тихонько сочилась из разреза на боку, пропитывая рубашку, но рана была слишком слабой, чтобы сковать подвижность и вытянуть силы.

Раньян чувствовал себя странно, будто его, в самом деле, вела некая судьба. Будто за спиной встал некто или нечто, направлявший руки бойца. Хотя… Быть может все было проще. Второй раз бретер сражался за что-то выше собственной жизни, славы, тщеславия и денег. Но в первый – был уверен, что так или иначе, до утра не доживет. Избавление от страха сделало прекрасного бойца совершенным, а великое искусство – ужасающим.

Он ринулся навстречу тому, что набегал справа. Удар противника пал сверху, так можно было разрубить даже кольчугу, но Раньян выполнил классический «слив» вражеского меча «из-за над головой», приседая на крепких ногах. Меч ушел в сторону, дальше канон требовал отступить, чтобы набрать дистанцию для контратаки – удар вблизи, это слабый удар - но Раньян сделал противоположное – шагнул еще ближе, грудь в грудь, почти прижав саблю к телу.

Он увидел безумные, расширенные зрачки дворянина, который все понял инстинктами опытного рыцаря, но еще не осознал разумом, что сейчас произойдет. Услышал топот роскошных сапог противника, который бежал слева – и уже не успевал. Почувствовал запах пота, своего и чужого – в комнате было жарко, несмотря на ее размеры, а схватка шла уже довольно долго.

В следующее мгновение Раньян прижал лезвие к вражеской глотке чуть выше стоячего воротника, почти под самым подбородком, и с силой резанул слева направо, без замаха, будто рассекая мясо обвалочным ножом. Прежде чем кровь забрызгала ему лицо и глаза, бретер присел и качнулся, будто на пружинках, в сторону почти добежавшего противника слева. Позиция была хороша для укола в живот и пах, но Раньян опасался попасть в кольчугу, поэтому без изысков «прошел в ноги» противнику, как ярмарочный борец, сопровождая рывок уколом в бедро, не опасным, но крайне болезненным. Бретер и дворянин упали вместе, покатились по зеркальному паркету, пачкаясь в крови. Телохранитель, как обычно делают люди, не сведущие в борцовских навыках, пытался освободиться, разорвать контакт и слишком поздно сообразил, что надо хвататься за кинжал. Раньян же наоборот, льнул ближе, колотя противника в лицо эфесом сабли.

В конце концов, они расцепились, бретер мягким, плавным движением встал, тяжело дыша, тряхнул головой, сбрасывая с лица прядь волос - лента распустилась в драке. Дворянину пришлось куда хуже, бретер выбил ему глаз, несколько зубов и сломал нос.

Тот, что с резаной шеей, все еще стоял, опираясь на стол, пытался зажать глотку. Бретер почувствовал острое желание закончить бой красиво, отсечением головы, благо положение для удара было идеальным. Но жестоким усилием воли задавил голос бретерского форса и решил вопрос проще, практичнее, без демонстраций.

- Все бы вам на лошадках скакать да копьецом размахивать, - сообщил он, отдышавшись, последнему из убийц. Тот был в шоке и никак не мог решить, что для него опаснее – изувеченная физиономия или проколотая нога. Возился на полу, словно перевернутый жук, хватаясь попеременно за то и другое, подвывая от страха и боли.

В дверь продолжали колотить, прочное дерево трещало и собиралось вот-вот развалиться. Но больше всего Раньяна удивлял, тревожил и в то же время обнадеживал шум настоящего боя со стороны внутреннего двора. Если заговорщики не сумели одним махом достичь победы, и началась схватка, то появляются шансы…

- Я оставлю тебя в живых, - пообещал бретер, вытирая саблю куском рукава, оторванным от чужой куртки. – Если скажешь, где сейчас Артиго Готдуа.

Раненый дернулся, что-то просипел, почти неразборчиво, но бретер услышал и понял.

- Мне нет резона тебя обманывать. Ты больше не опасен и не нужен. Поклянись именем Пантократора и честью семьи, скажи правду – будешь жить. Если хватит денег на колдуна, морду поправишь.

Раньян хотел добавить, что одноглазость для мужчины - это даже красиво. Если уж Карнавон исхитрилась превратить изъян в оригинальность, то кавалеру сам Бог велел. Главное подобрать хорошую повязку, чтобы выглядела зловеще и опасно. Но решил, что это лишняя трата слов и времени.

Пока бретер заново перевязывал волосы и дополнительно стягивал их платком, аристократ булькнул, отплевался кровью, затем неожиданно внятно прохрипел:

- Северный дом… Второй этаж… Бархатные покои. Там не ошибешься.

- Клянись, что не врешь, - потребовал бретер, и раненый исполнил указание.

Несколько мгновений Раньян думал, что в данном случае более весомо – данное слово или кровные узы? Раненый дворянин ему и в самом деле был не нужен, но вдруг расскажет, куда собрался убийца короля? И вдруг будет возможность пробраться в указанные покои тихо?

Не тратя слов, бретер взял рукоять обратным хватом и ударил раненого сверху вниз, точно в шею, пригвоздив к паркету, как жука булавкой.

Теперь надо было бы позаимствовать у кого-нибудь кольчугу, надеть чужой пояс, помолиться и приготовиться к дальнейшему, но время истекало. Дверь упадет не со следующего удара, так через пару-другую и, судя по шуму, за ней ждет большая компания.

Бретер посмотрел на остывающее тело короля, на живописно разбросанных телохранителей, кои ненадолго пережили собственное предательство. Затем перевел взгляд на дверь, которая именно в эту секунду, наконец, поддалась и начала разваливаться, открывая физиономии королевской охраны и слуг – испуганные, тревожные, злющие, в общем, палитра чувств была представлена широко.

Бретер подобрал один из кинжалов, сунул за пояс. Встал напротив двери в классическую гвардию для боя двуручным клинком. Мелькнула непрошенная и очень здравая мысль: а может ну его все?.. В потайной ход не скрыться, но есть окно, да и бежать из дома всяко проще, нежели пробиваться с боем через всю резиденцию за собственной смертью. Бретер скорбно улыбнулся, топя мгновение слабости в презрении к самому себе.

- Монгайар сумел, - прошептал Раньян. – И я справлюсь. Я лучше Жнеца.

Впрочем, он хорошо понимал, что на этот раз все – запас удачи выбран до сверкающего чистотой донышка.

* * *

- Таким образом, остается…

Маркиза Биэль замерла, откинув голову и чуть приоткрыв рот – живая статуя «внимательно прислушивающийся человек». Графы Эйме-Дорбо тоже застыли, в свою очередь, уставившись на маркизу. Поначалу не было ничего, лишь обычный, неприметный шум большого и богатого дома, который давно уж превратился в крепость. Легкие шажочки слуг, пытающихся быть как можно тише и незаметнее, звон посуды в столовой, где сервируется поздний ужин, бряцание оружия патрулей за стенами и так далее. Графская чета переглянулась, на пожилых морщинистых лицах замерло единое выражение «императорский эмиссар чудить изволит».

Ударил колокол. Ему отозвался другой, подальше, затем третий. Лишь после этого стало понятно - улицы Пайта отнюдь не сонно-безмятежны, просто шум толпы накатывал потихоньку, так что ухо незаметно к нему приспосабливалось и не отмечало изменение.

- Что это значит? – резко спросила маркиза.

Графы опять переглянулись и синхронно ответили:

- Мы не знаем. Сейчас узнаем.

Доверенный секретарь, не дожидаясь команды, выскользнул из полутемной комнаты, где высокие договаривающиеся стороны шлифовали последние детали большого плана. За окнами застучали копыта, стали более-менее тревожно перекрикиваться стражи. Кажется, начали прибывать гонцы, причем сразу с нескольких сторон. Вдалеке резко засвистела сигнальная магическая ракета.

- Господа, - Биэль забарабанила пальцами по столу. – Вы заверяли меня, что в этом городе мышь не чихнет без вашего ведома и дозволения.

Неприятная, многозначительная тишина охватила кабинет, в нее стучался шум с улицы, но вяз, как в паутине.

- Так и есть, - вымолвила, наконец, графиня. – Но за скотину Карнавон мы ручаться не можем. Это наверняка ее происки.

- Безродная потаскуха, - граф продолжил ее речь без пауз и ровно с тем же выражением, так, будто слова принадлежали одному человеку, – Поднялась из грязи, от нее можно ждать всего, что угодно.

- Господа, - повторила Биэль, не прекращая выстукивать пальцами некий ритм. – Ее сиятельство женщина весьма здравомыслящая и способная распознать свою выгоду. Наш… - маркиза сделала едва заметную паузу. – Договор полезен ей ровно в той же мере, как и вам. Поэтому я была бы очень признательна, если бы вы прояснили суть происходящего. И как можно скорее.

По дому разнесся топот, люди бежали в спешке, срезая углы, оскальзываясь на гладком камне. Не убийцы, не заговорщики, а гонцы и лазутчики, которым срочные донесения прожигают уста и карманы. Биэль надела маску, сделанную по образцу личин Сальтолучарда, под которой нельзя угадать даже пол владельца, не говоря о каких-то приметах - никто из посторонних не должен увидеть ее лицо! - откинулась на высокую спинку кресла, чувствуя твердую и ровную поверхность. Закрыла глаза, собираясь с мыслями.

«Как не вовремя… Ах, как не вовремя, что бы это ни случилось!»

Слуги открыли дверь, впуская первого гонца, за ним уже маячил секретарь и, судя по его физиономии, произошло – хотя, должно быть, «происходило», прямо сейчас – нечто экстраординарное.

Достать из жопы кролика, вульгарно и просто подумала Биэль, припомнив кое-какие события из далекого детства. Кажется, пришло время творить чудеса… Она также вспомнила Курцио, ныне просто Монвузена, отринувшего островную фамилию - мастера такого рода экспромтов, когда приходится спасать проигранное и склеивать разбитое. Очаровательно циничного, восхитительно умного и трогательно ранимого, хотя сам он считал себя тверже бриллианта.

Затем пошли срочные доклады, и маркиза почувствовала, как у нее холодеют пальцы и сбивается, нарушая ритм, сердце.

* * *

Алонсо Кехана и Дан-Шин играли в «Четыре крепости». Кехана выбрал белые фишки, и проигрывал, его король вынужден был отступить в центр доски, к «трону». Дан-Шин умело отсекал белых от крепостей, выбивая точеные из моржовой кости фигурки одну за другой. В углу потрескивал очажок, на котором подогревалась сковородка с жареным хлебом. Оставалось лишь дождаться финала игры, разбить на гренки десяток яиц, открыть кувшин вина – и вечер обретет совершенство.

Кехана потерял очередного пехотинца, едва удержался от ругательства и глянул исподлобья на соперника. Простолюдин комит не отрывал взгляд от игры, сохраняя вид крайне сдержанный и достойный.

В углу подвальной комнаты сверкнула вспышка, вроде бы не слишком яркая, но бьющая как будто напрямую в голову и сознание, минуя зрачки. Когда воины отошли от легкого шока, пред их взорами оказалась маркиза Биэль аусф Вартенслебен, растрепанная, как воробей, злющая, как гиена или морская змея. Даже у повидавшего многое комиссара отвисла челюсть - комит представлял, сколько стоил магический переход, как он мог сказаться на рассудке. Учитывая, что «секретный» дом находился в городской черте, это говорило об одном: случилось нечто такое, из-за чего маркиза не могла позволить себе потерять ни минуты.

Алонсо, надо полагать, пришел к сходным выводам. Он широким жестом отодвинул доску, пробормотав «после закончим». Дан-Шин завозился, пытаясь встать – прооперированная нога продолжала болеть, и, приступая к игре, он уместил ее вытянутой на соседнем табурете. Предварительно не забыв уведомить соперника, что сие ни в коем случае не является признаком неуважения, но лишь следствие телесного изъяна.

- Сидите, господа, - Биэль коротко и резко махнула рукой, отсекая лишние слова и поступки. – Мне понадобится ваше внимание, а не почести. Время дорого.

Она села на последний свободный табурет, быстрым жестом пригладила волосы, встопорщенные, как ежиные иголки, непоправимо нарушившие изысканную прическу. Сплела длинные пальцы и закрыла глаза. Мужчины хорошо выучили привычку дворянки таким образом сосредотачиваться перед важными словами. Оба дисциплинированно молчали, навострив уши, при этом оба же закрутили головами, прислушиваясь к внешнему шуму.

- Да, - Биэль словно проснулась, открыв глаза. – Именно так. Беспорядки, хаос, анархия. Нарастают и, судя по всему, к полуночи затопят город.

- Графы обгадились? – Дан-Шин со всей прямотой бывшего наемника сразу взял «гуся за глотку». – Пережали с поборами?

В воздухе повисло невысказанное, но ясно читаемое «а я предупреждал». Дан-Шин и в самом деле повторял раз за разом с тактом и упорством тарана, что графская тупость и жадность сломают весь план еще до финальной литиры.

- Нет. Сама удивляюсь, но в этот раз они, кажется, не при чем, - честно призналась маркиза.

- Что происходит? – быстро и деловито включился в разговор Алонсо.

Дверь бесшумно отворилась, в проеме возник Гигехайм, полностью вооруженный, со щитом за спиной. Увидев гостью, он замер с выражением немого вопроса на хоть и некрасивом, но выразительном лице.

- Говори, - бросил ему наставник.

- Прибежал подслух, - коротко и по делу отрапортовал Барнак. – Передал, в королевском доме что-то происходит. Огни, звон оружия, суета. Судя по всему, в покоях идет бой. Очень жестокий.

Молодой человек оглянулся, будто ждал, что лазутчик притаился за плечом. Добавил после короткой заминки:

- Еще пошел слух, что король… погиб. Заговорщики. Толпа отправилась громить отель Сальтолучарда и убивать островитян.

Алонсо и Дан-Шин как по команде перевели взгляды на маркизу. Биэль слабо кивнула, дескать, услышанное более-менее соответствует истине.

- В королевской резиденции что-то произошло, - быстро и четко сообщила она. – Что именно, пока неизвестно. Судя по всему, заговор, который мы упустили… - она помолчала и добавила, едва ли не скрипя зубами. – Я упустила. Все начали подозревать друг друга, пошли столкновения. Графские отряды стали резаться меж собой без команды, думая, что их предали и ударили в спину. Королевская гвардия начала молотить всех, кто имел неосторожность попасться под руку.

- Поняв, что удавка ослабла, чернь выплеснулась на улицы, - догадался Кехана. – И бунт не остановить. Все люди с оружием убивают друг друга или ощетинились клинками в ожидании утра, когда что-либо прояснится. Но к рассвету кровь уже будет литься по мостовой, как вода.

- Да, - кратко ответила маркиза.

- Понятно, - сказал Дан-Шин с таким видом, что было ясно, он говорит и за коллегу-рыцаря. – Наша задача?

- Начинайте, - бросила женщина. – Немедленно.

Барнак посмотрел на Кехану, ожидая подтверждения от наставника. Но вопрос задал все же комит.

- Ваша Светлость, уточните приказ. Что мы должны сделать?

- Может вам его еще подписать?! – уже не сдерживаясь, прорычала выведенная из себя маркиза. Стремительно раскручивающийся хаос, поломавший все стройные планы, наконец, пробил и ледяную выдержку «затворницы Малэрсида».

- Он прав, - внезапно поддержал коллегу рыцарь. – Это вопрос не доказательств, а задачи. Скажите в точности, что вам нужно, избавьте нас от разночтений и простора для ошибок. Вы не военный человек, вы не знаете, что на войне любой приказ, который можно истолковать неверно, обязательно будет истолкован неверно.

- Мы дали слово, принесли клятву и выполним ее, - добавил комит. – Но мы должны получить твердое указание.

Мгновение казалось, что Биэль сейчас воспламенится от ярости, но маркиза успокоилась так же внезапно и быстро, как разозлилась.

- Хорошо. Это справедливо, - согласилась она. – Берите всех, кого навербовали. Не ждите тех, кто отлучился. Мой колдун откроет переход к воротам резиденции. Прорвитесь в покои, убейте Артиго Пиэвиелльэ. Любой ценой. Кто бы ни встал у вас на пути.

- Голова? - уточнил Алонсо.

- Крайне желательно, - кивнула Биэль. - Но если не получится, мне хватит вашего слова, что дело сделано.

- Будет исполнено, - склонил голову кавалер. Дан-Шин завозился, обеими руками снимая покалеченную ногу с табурета. Если воины думали что-то нехорошее про магический переход, они оставили это при себе.

В комнате потянуло горелым – хлеб потихоньку превращался в угли.

- Ваша Светлость, - негромко спросил Барнак. – Дозвольте вопрос.

- Дозволяю.

- Ваш человек, тот, что мастер мечевого боя. На его помощь можно рассчитывать?

Красивое и бледное лицо маркизы перекосила судорога злобного разочарования. Однако женщина ответила почти спокойно и почти без эмоций:

- Он предал мое доверие.

- Убить его тоже? – деловито уточнил Дан-Шин.

- Нет, если не будет особой необходимости. Мы сочтемся позже и так, чтобы он пожалел о своем проступке. Пожалел со всей искренностью и очень, очень долго.

Рыцарь и комит обменялись многозначительными взглядами, но промолчали. Теперь каждая минута была дороже золота.

Глава 32

Глава 32

Ночь опускалась на славный город Пайт-Сокхайлхей, столицу великой тетрархии юго-запада, и была та ночь полна тревоги, а также скрежета окровавленной стали. Ее подсвечивали огни разгоравшихся пожаров, а крики умиравших возносились к небу наравне со звоном колоколов. Шла ночь разрушения и смерти, трагедий и беззакония, Ночь Печали, как ее назвали позже.

Раньян привалился к перилам галереи, чувствуя, что сейчас упадет, но устоял. Позади остались трупы, перед ним оскалилась щепками выбитая дверь. Дальше открывались «бархатные покои». Одежда липла к телу как после теплого дождя, но сукно пропитала отнюдь не вода.

Он дошел, превзойдя самого Жнеца, но рассказать о великом достижении, увы, было некому.

Длинный коридор тянулся через все здание. По левую руку шла череда окон в глубоких нишах с портьерами, оборудованных специально ради приватности, по правую - запертые двери, десятка два, может и больше. С первого взгляда стало ясно, почему телохранитель назвал покои «бархатными» - дорогое дерево с изысканной резьбой по-мещански скрывалось под занавесями, гобеленами и обоями, все из тяжелого разрезного бархата с глянцевым отливом. Превалировали красный, зеленый и малиновый цвета. Здесь разило огромными деньгами вкупе с потрясающим отсутствием чувства меры и вкуса. А еще пахло недавно пролитой кровью – с десяток покойников лежали на полу, очевидно, их оставили те, кто выбил дверь с галереи.

У одной из комнат, что располагалась примерно в середине коридора и этажа, толпилась небольшая группа, человек пять-шесть. Там глухо трещало дерево, и звучали краткие приказы – вооруженные налетчики старались выбить крепкий, окованный медью дуб подручными средствами. В целом преуспевали, но медленно. Надо полагать, дверь была укреплена так же как тайный ход в комнате с мертвым королем. Раньяну показалось, что он узнает предводителя, но глаза подводили, все расплывалось в неярком свете.

За окнами гремело и лязгало, там, на площади меж домов (или внутреннем дворе, тут как посмотреть), шел настоящий бой. Судя по крикам и вою раненых, сражались без дураков, насмерть. Следовало бы глянуть, кто кого, но Раньян и так буквально полз по стеночке, от двери к двери, перейти на другую сторону коридора было слишком трудно. Словно в ответ на невысказанный вопрос, со двора загудел гнусавый рог – типично горская вещь, вошедшая в легенды своей неблагозвучностью. Что ж, одна из сторон конфликта определилась – королевская гвардия или часть ее.

Раньян прикусил язык, сильно, до боли и крови. Помогло, пусть и слабенько, он сделал еще несколько шагов, неверных, шатких, однако, почти не держась за стены. Приблизился к деловитым разрушителям. Тут его, наконец, заметили.

- А, ты, - узнал Дан-Шин, поворачиваясь к новому лицу. – Так я и думал, что еще встретимся.

Раньян хотел сказать что-нибудь язвительное, этакое, но пересохшая глотка лишь забавно сипела. Выставлять себя на посмешище глупо, даже с учетом того, что вряд ли кто-нибудь сложит балладу о встрече бретера и комита. Поэтому он продолжил упрямо и молча брести к цели, сжимая саблю. С некоторым опозданием Раньян подумал, что нынче для него этот клинок слишком тяжел, надо было прихватить меч полегче у какого-нибудь телохранителя. Но что уж теперь… Он стиснул зубы и сделал еще пару шажков, закусив губу.

- Продолжайте, - бросил комит исполнителям, которые выбивали дверь молотами со свинцовыми головками, типичным оружием городского ополчения. Молотобойцами руководила высокая фигура со щитом и шестопером, кажется, это был воспитанник Кеханы - Барнак Гигехайм.

Раньян упорно волочился, преодолев больше половины пути, навстречу собственной гибели.

- До тебя мне дела, в общем, нет, - сообщил Дан-Шин. – На твой счет приказ не давали. Так что разворачивайся и ползи куда хочешь. Рыжей скажи, теперь мы выровняли долги окончательно.

От двери отлетали крупные щепки, свинец глухо чавкал, при таком темпе работы преграде оставалось держаться не больше минуты. Изнутри донесся громкий визг, Раньян вздрогнул, пошатнулся и только затем понял, что крик женский. Должно быть, служанка или фрейлина зовет на помощь. Пришлось опереться на саблю, чтобы не упасть, бретер упрямо шагнул, используя оружие как трость.

- Не нужно, - покачал головой Дан-Шин, отдавая должное упорству противника. – Ты проиграл. Мальчишку не спасти.

Аккомпанируя его словам, дверь треснула особенно громко, женский вопль повторился, тоже на октаву выше. Раньян все же споткнулся о труп, упал на колени, выпустив оружие. Зашарил вслепую.

- Ну, как знаешь, - едва ли не с печалью выдохнул Дан-Шин и двинулся к израненному бретеру.

Теперь стало видно, что ходит комит с большим трудом. Прооперированная нога была заключена в конструкцию из дощечек и тонких железных прутьев, так что пациент не шагал, а скорее шатко хромал, как на деревянной ноге, однако довольно быстро и ловко. На плече Дан-Шин нес излюбленный двуручный меч с волнистым лезвием.

Раньян нащупал саблю и встал, опять используя ее как опору. С невероятным трудом поднял оружие, надеясь, что удастся нанести хотя бы один удар. Хромой комит не производил впечатления опасного противника, однако в нынешнем состоянии бретер сумел бы убить разве что мышь. Потеря крови – такая вещь, что волей превозмогать ее невозможно. Бесполезно приказывать членам, если силы закончились, и жизнь вытекает из тела.

- Дурак, - приговорил Дан-Шин, снимая с плеча длинный меч и примеряясь, как лучше ударить. – Ну, и зачем это все?

- Тебе… не понять, - выдохнул бретер.

- Не понять, так не понять, - согласился комит и с видимой неохотой занес оружие. В следующее мгновение лицо Дан-Шина изменилось, он криво шагнул назад, скорее даже отшатнулся, закрываясь мечом. Что-то небольшое пронеслось над головой Раньяна, звучно прозвенело, натолкнувшись на защиту комита. Дан-Шин отступил еще на шаг, уставившись на что-то за спиной бретера с хмурым недоверием.

- Глупцов не сеют, не жнут, - пробормотал он. - Они заводятся сами собой, как мыши из грязи.

Шум схватки во дворе как будто окреп, усилился. С вражеской стороны коридора затопали ноги в тяжелых сапогах, Барнак, доселе деливший внимание между комитом и ломателями двери, повернулся к вестнику. Тот быстро забормотал, отчитываясь в чем-то.

За спиной шумели шаги полегче, намного легче. Чья-то рука опустилась на плечо бретеру.

- В сторону, - невыразительно приказал Насильник. – Ты здесь отвоевался.

Дан-Шин развернулся боком, держа меч настороже, он молчал и был готов к любому развитию дел. Группа у двери замерла, должно быть в ожидании новых приказов.

- Гвардия! – громко сообщил Барнак. – Пробиваются сюда. И немного отборных графских дружинников.

- Разберись, - бросил через плечо Дан-Шин. – Задержи их.

- Сделаю, - отозвался Гигехайм, быстро отбирая нужных бойцов. Двоих оставил, и те вновь подняли молотки.

Раньян привалился к двери, чувствуя одновременно и бесконечную усталость, и огонек надежды. На глаза наворачивались слезы благодарности. Или просто тяжелейшей боли. Бретер всхлипнул, размазывая по лицу кровь.

- Спасите его, - прошептал он. – Спасите, ради Бога…

- Вставай, - с этими словами Елена опустилась рядом на колено. – Поднимайся, воин!

- Не могу, - прошептал бретер. – Больше не могу.

Женщина смотрела на него, и в ее глазах Раньян видел неприкрытый ужас от вида того, как жестоко изрубили Чуму по ходу его страшного, самоубийственного прорыва через дворцовую охрану.

- Не могу, - повторил он.

- Ради себя не можешь, - тихо, лишь для его ушей сказала она. – А ради мальчика?.. – добавила еще тише, едва ли не шепотом. – Ради меня?

Раньян пустил голову, заскрипел зубами, чувствуя безграничное презрение к самому себе, к слабости жалкого, бесполезного тела и духа, которые исчерпали запас прочности. И начал подниматься.

Дан-Шин и Насильник замерли друг против друга, внимательно присматриваясь к сопернику. Комит держал меч наготове, искупитель, как обычно, с кажущейся небрежностью опирался на копье.

На противоположной стороне коридора гремело оружие, и вроде бы начиналась очередная схватка с подходящими подкреплениями. Гигехайм при поддержке наемников успешно перекрывал проход, очень ловко действуя щитом и перначом. Молотобойцы доламывали дверь.

Снаружи что-то горело, бросая желто-красные отблески на все происходящее, так что бойцы казались выходцами из преисподней.

Копьеносец и мечник не произнесли ни слова, они просто молча напали друг на друга. Елена думала, что на этом комит и закончится, она видела Насильника в деле и хорошо представляла, насколько потерял в боевых кондициях Дан-Шин. Кроме того фехтовальщица не слишком верила в пользу большого меча при данных обстоятельствах. Но комиссар удивил ее снова. Он использовал «костыльную» ногу как основание и крутился, опираясь на нее, с удивительной ловкостью. Не менее ловко комиссар действовал клинком. Елена ждала размашистых движений, смертельных для владельца меча при нехватке места, но комиссар перехватил свой лом у гарды и за оголовье, начал крутить оружие, как весло на уключине, с точкой вращения в переднем кулаке. Амплитуда тут же сократилась до вполне приемлемой, а когда Насильник старался пройти в ближний бой, Дан-Шин менял хват, перекидывая левую руку на пяту клинка. Казавшийся громоздким двуручник с волнистым клинком вертелся, будто чертово колесо, не подпуская копейщика.

Ясно понимая свою уязвимость и ограниченность в маневре, комиссар не пытался атаковать, он лишь удерживал Насильника, но этого было вполне достаточно. Барнак с подручными надежно блокировали противоположную сторону коридора, а штурмуемая дверь начала рассыпаться. Сквозь пробоину вылетела арбалетная стрела, слишком маленькая для боевой, скорее всего, пальнули из охотничьего самострела. Декоративный болт застрял в толстой куртке из войлока, боец отшатнулся, с руганью вытаскивая древко. Из комнаты что-то крикнули дрожащим голосом, то ли девичьим, то ли мальчишечьим, на грани истерической паники.

Елена поняла, что надо вмешиваться, иначе будет поздно. Она буквально прислонила Раньяна к стене, как свернутый в рулон ковер, быстро подобрала кинжал, который прежде метнула в Дан-Шина. Одновременно с этим Насильник резко махнул левой рукой, широкий рукав взметнулся, как нетопыриное крыло, отвлекая внимание комиссара на долю секунды. Держа копье в правой, искупитель развернул его на манер Ахиллеса из «Трои» с Брэдом Питом и ударил Дан-Шина подтоком в оперированное бедро, точно меж прутьев подпорки. У Елены аж в глазах потемнело от мысли, что должен был пережить в это мгновение пациент, а еще от жалости к собственному труду, который пошел по ветру в одно мгновение. Комит страшно и коротко закричал, упал навзничь, потеряв сознание от боли. Ставший бесполезным меч стукнулся о паркет. Насильник перехватил копье обеими руками и шагнул к двери, примериваясь заняться молотобойцами, те попятились. Елена шла за Насильником, Раньян побрел следом, держась за стену одной рукой, а другой волоча саблю по полу. Бретер переживал одновременно и невероятные страдания от боли, и катарсис от внезапной помощи, которую можно было назвать лишь божественным вмешательством. В голове колокольным звоном отзывался один вопрос: «но как?!!», хотя звон, скорее всего, был вызван потерей крови и полуобморочным состоянием.

- Уходите, - без всякого выражения посоветовал Насильник.

Барнак с проклятием развернулся, торопясь на помощь.

- Я здесь! Помогите! – истошно вопил из-за почти разваленной в щепки двери уже мальчишеский голос.

- Мы идем! – отозвалась Елена. – Отойди от двери, спрячься за мебель!

Скомандовав это, она поняла, что в голове щелкнул шаблон поведения из кино, где стреляют и взрывают, но решила не поправляться, чтобы не сбивать с толку мальчика. Барнак и Насильник пошли друг на друга в лоб, не собираясь уступать, рыцарь занес шестопер, уверенно прикрываясь щитом. Молотобойцы страдали, пытаясь выбрать – бежать или атаковать страшного деда с копьем, за которым еще маячила дерганая фехтовальщица. Вероятно, они слышали про единственную рыжеволосую бабу в округе и ее подвиги на суде.

К солдатам, что пытались штурмовать этаж, подошло подкрепление, Бой закипел с новой силой, отчетливо слышались резкие команды, отдаваемые на горском диалекте, похожем на что-то кавказское. Барнак ускорил шаги, намеренный закончить, пока заслон не прорван.

А затем что-то случилось, и в первые мгновения Елена не поняла, что именно. Сталь загремела чаще и сильнее, вопли зазвучали громче и ужаснее. В драку словно ввинтился черный вихрь, обвитый сверкающей проволокой – так выглядели стремительные движения длинного меча, похожего на рапиру, только не смешной удочки из старых фильмов, а настоящего клинка, которым можно было ломать кости, как арматурой. Кровь полилась, будто из шланга – каждый удар нового бойца оказывался безупречно точен и ужасающе силен.

- Боже мой… - вырвалось у Елены против воли. Страх окатил женщину как ведро ледяной воды из проруби, парализовал до ватных ног. Фехтовальщица не выронила меч лишь потому, что пальцы скрючились в судороге.

Насильник развернулся боком, кинул на Елену быстрый взгляд, полный недоумения и вопроса. Ведьма, тем временем, буквально разметала и горских наемников королевской семьи, и солдат Гигехайма. Барнак плюнул от избытка чувств и встретил ее натиск. Они сошлись в коротком столкновении, звучно треснул щит, словно по нему врезали, по меньшей мере, кувалдой, Барнак взмахнул перначом с такой силой, что мог бы пробить стену, однако непостижимым образом промахнулся. Еще пара стремительных движений, и Гигехайм отступил к окну, беззвучно разевая рот в гримасе боли. Он выронил оружие, зажимая под мышкой правую руку, на которой осталась лишь половина ладони.

Насильник, так и не получив ответ, пожал плечами, будто вокруг ничего особо и не происходило. Встал в жесткую фронтальную стойку, перехватив копье, готовый к новому бою. Елена попыталась занести меч, чтобы помочь искупителю, но рука тряслась, как у алкоголика в утреннем похмелье, а сталь, казалось, весила не меньше пуда.

Ведьма слегка сбилась с уверенного шага, оценивающе глянула на копейщика и не стала скрещивать с ним оружие. Она зло, с ненавистью оскалилась, взмахнула безоружной рукой. Плотная, узкая, будто клинок, струя огня сорвалась с кончиков черных пальцев, разом перечеркнула искупителя от плеча к бедру. Насильник страшно закричал, падая на пол, его копье разделилось, пережженное на две части. Елена замерла, глядя на убитого искупителя.

- Искра, моя дорогая, - красноглазая ведьма приближалась размашистым, почти мужским шагом, раскидывая руки, словно в горячем приветствии. – Вот мы снова встретились и куда раньше, чем обе ждали. Я так рада!

Она уже не спешила, понимая, что жертве некуда бежать. За спиной возился бретер, пытаясь как-то принять участие в действе. Лекарка посмотрела на тело Насильника, скорчившегося, жалкого, как обожженная в пламени кукла. Затем в багровые омуты, горящие на лице ведьмы, затянутой в черное сукно и кожу от шеи до пят. И снова на Буазо цин Туйе.

- Я был плохим человеком… Очень плохим.

- Ты нашел успокоение?

- Нет. Моим грехам прощения нет, я знаю это. Всегда знал.

С нечленораздельным воем Елена бросилась на ведьму, размахивая мечом. Та, будучи уверена в ужасе, который навела на жертву, не ждала ни атаку, ни тем более такого напора, и отступила на пару шагов. Обе женщины, размытые пятна черного и красного, сошлись, как два торнадо. Ведьма ушла в глухую оборону, стремясь измотать противницу, а Елена рубила со всей дури, вплетая в короткие серии ударов быстрые уколы кинжалом в левой руке. Коридор не позволял маневрировать, так что враги двигались как по фехтовальной дорожке, вперед-назад.

Огонь, убивший Насильника, зацепил бархатный декор, который горел лишь немногим слабее шерсти, язычки пламени запрыгали веселыми чертиками, перескакивая с обоев на портьеры. Запахло жженым рогом. По городу звенели колокола, рев толпы возносился над улицами, зловеще аккомпанируя звону стали. Бело-желтые искры от мечей летели во все стороны, угасая крошечными звездочками.

Меч Елены был короче и легче, следовательно, по логике вещей, и маневреннее, быстрее. Но руку ведьмы словно выковали из металла, и каждое парирование отзывалось в пальцах лекарки болезненным сотрясением. Поединщицы крутились волчками, то широко замахиваясь, то приседая для уколов по нижнему уровню. Рыча, словно дикий зверь, черпая энергию в лютой ненависти, Елена продолжала наседать, буквально продавливая – пядь за пядью – оборону ведьмы. Но, к сожалению, начинали сказываться главные бонусы злодейки – опыт и нечеловеческая сила.

Лекарка ухитрилась сдвинуть противницу еще на пару метров, однако так и не смогла пробиться через паутину отбивающих ударов, финтов и ложных выпадов. Усталость начала тяжелить руки, меч ощутимо прибавил в весе, даже два клинка не давали преимущества. Елена с ужасом понимала, что у нее не получилось. Занавеси уже пылали, как огненная стена, заполняя коридор тягучим дымом и запахом жженой шерсти, темные силуэты бойцов танцевали на фоне пламени, глаза ведьмы и растрепанные волосы Елены переливались цветом огня. За дверью тихонько визжал Артиго.

Повторилась та же сцена, что была на корабле в ночь проклятого абордажа – как и Шена тогда, Елена собрала оставшиеся силы и пошла в решающую атаку, понимая, что если она не завалит противницу сейчас, то дальше будет проще кинуться на собственный меч. Фехтовальщица присела, опираясь на кулак с зажатой рукоятью кинжала, пропуская над головой удар плашмя, ткнула в пах ведьме и чуть-чуть не достала, буквально на палец, острие располосовало штанину, оцарапало кожу, однако прошло мимо артерии. Лицо красноглазой исказилось в знакомой гримасе безумия и какой-то запредельной, нелюдской злобы.

- Ладно, - прошипела она, раскручивая меч над головой для атаки. - Сгодишься и без рук-ног.

От первого удара Елена закрылась кинжалом, и рапира со звонким хрустом оставила зарубку на клинке в палец глубиной, едва не сломав. А второй не последовал, потому что из-за плеча рыжеволосой метнулся Раньян, именно метнулся – пока женщины дрались, он подобрался ближе, скрываясь до поры за спиной лекарки, а затем напал, целясь в живот красноглазой. Бретер не надеялся убить, он даже не рассчитывал попасть, трезво оценивая свои силы. Раньян хотел только выиграть для Хель одно решающее мгновение.

И выиграл.

Ведьма сместилась на полшага вправо, буквально отмахнулась от бретера, разрубив ему плечо и ключицу. Раньян упал на колени, повалился навзничь, чтобы уже не встать. И в эту паузу, пока враг убивал бретера, вклинилась Елена, полностью вложившись в один выпад, без оглядки на защиту и вообще все, что может случиться затем.

Обычного противника, даже бретера, даже очень хорошего бретера она уложила бы на месте. К сожалению, ведьма обычным противником не была. Она не стала ни отступать, ни отбивать укол Елены, а, почти не меняя положение ног, резко качнула корпус налево (в сторону вооруженной руки лекарки, что казалось полным безумием по правилам фехтовальной науки) и вновь замахиваясь, словно для рубящего удара слева направо. Затем последовал шаг, резкий наклон корпуса почти параллельно затоптанному, окровавленному паркету – и удар превратился в сложное петлеобразное движение – сначала отвод клинка Елены, а затем встречный укол, идущий по дуге в живот. Все происходило невероятно быстро и было похоже на прием, которым сама лекарка уложила леворукого Барбро, но в поразительном исполнении, когда правша колет слева.

И Хель промахнулась, а ведьма, скользнувшая мимо ее меча – нет.

Время замедлилось. Елена видела, как рапира движется к телу и отчетливо понимала две вещи. Первая – это конец, сейчас она умрет. Нет такого волшебства, которое сможет залечить печень, пробитую насквозь граненым штырем. Бой проигран. Вторая – это пусть и маленькая, даже по-своему жалкая, но победа. Елена вынудила противницу – страшную, искушенную, великую – биться в полную силу и убить «Искру». Не будет увечий со всем остальным, что ведьма хотела сотворить, заполучив жертву в полное владение.

Конец.

Конец…

Клинок ведьмы двигался все медленнее и медленнее, весь мир замирал, словно трехмерное кино, поставленное на растянутую паузу. Елена видела, как едва заметно колышет пламенными щупальцами огонь, как останавливаются порхающие горящими снежинками клочья бархата. На лице Ведьмы замерло выражение злобы и шока от понимания, что она только что сделала, похоронив чаяния нескольких лет. Громоподобный шум, в котором слился мириад звуков, от набата до шипения огня, превратился в протяжное гудение и остановился вовсе. Наступила тишина – абсолютная, невозможная.

Все движение чего бы то ни было прекратилось.

Елена моргнула, вдохнула горячий неподвижный воздух, поняла, что лишь она теперь может видеть и двигаться. Посмотрела на Раньяна, который замер в луже расплывающейся крови, скорее мертвый, чем живой. Снова вдохнула, стискивая зубы, и занесла меч, целясь в багровое око ведьмы, блестящее и неподвижное, как стекло.

- Остановись!

Голос ударил, словно плеть, знакомый и в то же время принадлежавший последнему человеку, которого Елена ожидала бы здесь увидеть.

Средь замерших языков пламени шел Пантин, одетый полностью в черное, с коротким мечом, который был подвешен странно – горизонтально за спиной, под правую руку. А еще… женщина сначала не поняла, что в наставнике разительным образом поменялось. Затем сообразила – глазницы старого мага больше не заливала монотонная серость с черными прожилками. Нет, сейчас фехтмейстер глядел на мир, как обычный человек, и глаза у него были нормального карего цвета.

- Остановись, - уже тише повторил мастер. – Этого делать нельзя.

- Нет! – яростно выдохнула Елена, сжимая рукоять обеими руками. Ненависть и жажда мести застили ей разум, вытеснив даже горячее желание узнать, что происходит и зачем вернулся Пантин.

- Она убила Буазо! – фехтовальщица с ненавистью повернулась к замершей ведьме, чьи кроваво-красные глаза неподвижно уставились в пустоту. – Она сдохнет! Прямо сейчас!

Елена занесла над головой клинок, намереваясь, для начала, отрубить вооруженную руку, а потом уж заняться остальным.

- Прискорбно, - мягко, тихо сказал Пантин, и в словах его звучала такая грусть, что женщина вздрогнула, и меч замер, устремленный к потолку.

- Прискорбно, - повторил мастер. – Что ты столь мало и низко ценишь мою жертву.

- Жертву?..

Вместо ответа наставник протянул вперед руку и положил широкую ладонь на плечо Елены. Она вздрогнула, чувствуя не тепло человеческого тела, а ледяной холод. Хотя, наверное, то была всего лишь иллюзия, игра утомленного воображения.

- Тебе пора, - сказал Пантин. – Вам пора. Но ее трогать нельзя. Больше ничья жизнь здесь оборваться не должна. Или мера изменений превысит даже мои возможности.

- Мера… - Елена стала понимать, догадка была слепящей и страшной. – Изменений?

- Да. Ты должна была умереть здесь и сейчас. Но не умрешь. Не здесь. Не сейчас. Вы спасетесь. Хотя и не все, к сожалению.

Он перехватил взгляд Елены, мечущийся между телами сподвижников… или уже друзей?

- Он еще жив, - качнул подбородком в сторону бретера. – Эта душа крепко пришита к телу, хотя прежним ему не стать. А он, - Пантин глянул на искупителя. – Увы, его путь закончен.

- Ты переплетаешь нити мироздания, - вспомнила и поняла женщина. – Делаешь небывшее бывшим!

- Скорее наоборот, - все с той же доброй, какой-то светлой печалью поправил мастер. – Отменяю случившееся.

Елена оглянулась на ведьму диким взглядом, глухо спросила, опуская меч:

- И это цена? Ее жизнь?

- Нет. Это условие. Я могу изменить ткань сбывшегося, но ограниченно. А она – слишком прочная нить, которая связывает многое и многих. Вредя ей сейчас, ты рискуешь разорвать полотно мира и времени, вызвав страшный катаклизм.

- Значит изменение, - повторила Елена. - Тогда что мне придется отдать за него?

- Тебе – ничего.

Два простых слова отозвались в ушах Елены погребальным звоном. Все стало на свои места. Женщина постаралась унять дрожь в руках, растерянно сунула клинок в ножны, попав со второго раза. В голове у нее роилась тысяча вопросов, и все они казались мелкими, недостойными того, что сейчас происходило.

- Время не терпит, - поторопил ее Пантин. – Вам пора.

Елена посмотрела на бретера, изрубленного, как анатомический снаряд для демонстрации видов ран. На тело Насильника, замершего в попытке зажать глубокую борозду выжженной плоти. Отступила на шаг и выбрала из сотен вопросов лишь один:

- Почему? Почему ты вернулся?

- Почему… - эхом отозвался Пантин. – Это хороший вопрос. Но, боюсь, ответ будет слишком долгим. Подумай, отчего в мире осталось так мало золота и серебра? Настолько, что чеканка новых монет почти не ведется?

- Золота? – глупо и растерянно пробормотала Елена, думая, что должно быть ослышалась.

- Тогда скажу проще, - едва заметно покачал головой Пантин, будто сетуя на недогадливость ученицы. – В минувшие дни ты делала вещи неразумные, нерасчетливые, потому что не сделать их ты не могла. Не могла по природе своей. Глядя на тебя, наблюдая за тобой, я решил, что, быть может, и мне, в конце концов, стоит…

Он осекся на середине фразы и, немного поколебавшись, закончил:

- Иди своей дорогой, Torri'r Cylch. Щепка в великой реке Времени. Чаша, которой должно вновь наполниться.

Снова прозвучал тот же странный диалект, знакомый и в то же время непонятный за счет множества смыслов.

- Как ты назвал меня?! – взмолилась Елена, готовая упасть на колени, если это поможет. – Тогда и сейчас?! Что значат эти прозвища?!!

- Когда ты поймешь загадку изображения, то сразишь своего главного врага… может быть, - с той же мудрой, всепонимающей улыбкой ответил мастер. – Когда поймешь загадку слов, то сможешь, наконец, выбрать свою настоящую судьбу. Выбрать самой. Увы… на этом дары мои заканчиваются. Поспеши. Времени осталось мало.

Пару мгновений казалось, что женщина разрывается меж двух желаний – бежать со всех ног или броситься на фехтмейстера с кулаками. Но Елена выбрала третье. Она порывисто качнулась вперед, заключила старого мага в объятия, словно отца… или Деда.

- Прощай, - вымолвила она, чувствуя, как едкие слезы горечи жгут уставшие глаза, которые видели сегодня чересчур многое. – Прощай… наставник. И спасибо тебе.

Она всхлипнула, прижав к себе Пантина. Заплакала тихо и безнадежно, понимая, что вот еще одна жертва, которую нельзя отменить. То есть можно… но ценой нескольких жизней, включая собственную, вместо одной.

- Я не забуду тебя. Не забуду!

- Пантин едва ли не силой отодвинул ее, провел по лицу кончиком пальца, собирая слезинки.

- Нерадивая ученица плохо меня слушала, - добродушно сказал он. – Ты вспомнила то, чего не было, когда я пришел. Ты забудешь то, что было, когда я уйду… это неизбежно. Ступай, а то все будет напрасно.

- Но как… - Елена не закончила, оглядываясь на Раньяна и Насильника, думая, что обоих ей не утащить.

- Это была метафора, глупая женщина, - вновь покачал головой наставник. Елена хотела что-то сказать, но Пантин без заклинаний, пассов и другой волшебной мишуры просто хлопнул в ладоши.

Остановившийся мир дрогнул, пошел сотнями трещин, разбился на части, как вдребезги расколотое зеркало. Все вокруг зажужжало, размылось в ускоряющемся движении, словно поставленный на паузу фильм включили с удесятеренной скоростью. При этом сразу несколько – вернее множество! – параллельных лент проигрывались одновременно, да еще вразнобой, что-то шло нормально, а что-то задом наперед.

Пантин достал из ножен за спиной меч, похожий на земной гладиус – короткий, широкий, без гарды. Взял рукоять обеими руками, молча взмахнул, рассекая плотную ткань самого Мироздания, где нет различий между Временем и Движением, между Пространством и Событием.

Он отсек нить, в которой Елена пала под ударом меча ведьмы.

Он отсек нить, в которой Елена и Раньян были расстреляны из арбалетов.

Он отсек нить – самую страшную и безысходную – где раненая Хель оказалась в руках алчущей безумицы.

Дальше, глубже, точнее. Волшебный меч работал без остановки, разделяя и соединяя.

Артиго не умер, заколотый слугой. И не сгорел в огне.

Старый маг жонглировал событиями и действиями, перестраивал их, складывал в новую мозаику, где связано и объединено. Разводил Елену и ведьму на считанные, но драгоценные минуты. Обходил парадоксы и временные завязки, щедро растрачивая оставшийся запас договора, вычерпывая до самого донышка само свое присутствие во вселенной. И чем тверже, основательнее становилось новое Сбывшееся, тем призрачнее оказывался Пантин. Он таял, растворяясь в потоке времени, не умирая, но прекращая Быть. Выплачивая за великое вмешательство высшую цену тем силам, которые не принимают ни обещаний, ни залогов.

В душе Пантина не было разочарования, страха или сожаления. Лишь немного печали, а также умиротворение от осознания того, что сделанное – правильно.

- Ступай своей дорогой, моя ученица, - пожелал воин-маг. - Ступай и уничтожь этот мир.

Затем Пантин назвал Елену-Хель-Тейну ее настоящим именем, и то было последнее, что сделал он в своей жизни, которой больше не стало.

С коротким злым возгласом Елена ранила очередного наемника. Тот завопил от боли, побежал, решив не связываться с рыжей фурией, которая двигалась и сражалась как заговоренная, как смертная тень, неуязвимая для стали. Барнак, сидящий, привалившись к стене, проводил взглядом Хель, зажимая в боку рану от протазана искупителя. Затем, поняв, что удача не на его стороне, пополз на четвереньках к Дан-Шину, который рисковал сгореть, так и оставаясь в беспамятстве.

- Не торопись, - посоветовал женщине искупитель, стряхивая с острия капли вражеской крови. – Береги силы.

Насильник двигался и говорил почти нормально, лишь меловая бледность заливала его лицо, а при каждом движении в боку подрагивало обломанное древко арбалетной стрелы. По халату расползалось темное пятно.

Чтобы выйти из дома, требовалось спуститься по лестнице, но там уже строился небольшой отряд, около десятка бойцов, все как один – «цыплята», готовые исполнять принесенную клятву и отрабатывать жалованье лучшей пехоты Ойкумены. Короткие алебарды, напоминавшие столовые ножи с крючьями, посаженные торчком на граненые древки, вытянулись вверх, готовясь встретить чужаков. Елена оглянулась, прикидывая, не вернуться ли, но, увы, путь обратно оказался перекрыт разгоравшимся пожаром. Дан-Шина и Гигехайма не было видно, то ли они как-то успели спастись (точнее один спас другого), то ли уже горели.

- Арбалеты, где арбалеты? – гортанно возопил кто-то из гвардейцев. – Стрелков сюда!

Насильник шагнул вперед, отодвигая Елену плечом.

- Отойди, - негромко сказал искупитель. – Иди следом.

- Вместе! - попробовала спорить Елена. – Двое по фронту.

- Слишком узко, - Насильник кивнул в сторону лестницы с бронзовыми перилами. – Мне нужен простор.

Гвардейцы собрались, топнули разом для пущей грозности и стали подниматься осторожными шажками, ступенька за ступенькой.

- Нет, - выдохнула Елена. – Нельзя так…

- Уважай мое решение, - сумрачно потребовал Насильник, делая шаг вперед, глядя сверху вниз на дрожащие острия алебард. – Иди следом и позаботься, чтобы никто из них не поднялся.

Елена молча сделала шаг назад, удерживаясь от кашля, дым разъедал глаза и горло. Мелькнула мысль, что если быстро сбегать и вернуться, то можно бросить на пехоту что-нибудь горящее, шпалеру, например. Однако было поздно, искупитель с диким воплем, похожим на самурайское «банзай!», ринулся в атаку.

Артиго взял Раньяна за руку и сказал:

- Вы изранены.

Белый костюмчик Артиго был обожжен и запачкан, словно мальчишка катался в грязи и пыли. Физиономия расцарапана и закопчена дымом, глаза слезились от страха и того же дыма, губы дрожали, как и голос. Ребенок то и дело вздрагивал, будто хотел упасть, скрутиться в калачик, отгораживаясь от всех страхов мира, но усилием крошечной воли распрямлял себя, старался держать осанку прирожденного аристократа.

«Это точно» - подумал про себя бретер. Раны уже не болели, по крайней мере, в отдельности, боль растекалась по телу, захватывая его целиком, вонзая иглы в каждый клочок. Бесконечная усталость и отупение заливали мышцы и разум. Раньян хотел оглянуться, чтобы оценить кровавый след за собой, но сломанная ключица тут же показала, что всегда есть новый уровень боли. Раньян скрючился набок, чувствуя, как багровый туман застилает глаза.

- Обопритесь, мой… - дрожащим голосом предложил Артиго.

Бретер вздрогнул, ужасаясь тому слову, что могло прозвучать следующим. Страшась и, в то же время, желая услышать его

- … мой друг.

Бретер тяжело оперся на худое, костлявое плечо под драгоценной и рваной тканью. Раньян стыдился того, что давит на слабого, щуплого ребенка, не в состоянии удерживаться на ногах собственными силами. Но понимал, что иначе не сделает ни шага.

«Живой» - повторял он вновь и вновь. – «Он живой!»

Он живой…

Артиго, едва удерживая вес взрослого, сильного мужчины, двигался вперед шажок за шажком. Перед ним разверзся ад, отец и сын шли по трупам, которые бросали на ступени, а затем и мостовую сражающиеся впереди Насильник и Хель. Раньян почти ослеп от измождения и потери крови, мужчина ориентировался на движение поводыря и темные пятна в багровой тьме. Но Артиго видел все, крепко схватившись обеими ладошками за руку ничтожного и безродного бретера, единственного, кто пришел спасти Готдуа-Пиэвиелльэ, преданного и проданного теми, кому он доверился.

- Идем… - Раньян сплюнул сгусток крови. – Мальчик. Бог с нами. И верные друзья тоже. Мы пройдем.

Чья-то рука вытянулась, чтобы заколоть Артиго стилетом, но Хель возникла откуда-то сбоку и одним ударом отсекла руку чуть ниже локтя. Россыпь кровавых брызг покрыла бледное лицо Артиго, словно ярко-алые веснушки, ребенок сбился с шага, чувствуя, как дрожит рука бретера на плече. Раньян споткнулся и едва не упал, но чудом удержался на ногах, тяжело хрипя. Артиго вытер лицо рукавом, превращая россыпь капелек в широкий мазок.

Кто-то выбежал из тьмы с диким воплем, целясь алебардой, Насильник крутнулся едва ли не на колене, ударил вдогонку древком, подбив ногу алебардисту. Тот упал, и встать уже не смог – оскаленная, страшная как демон Хель буквально прыгнула сверху, прижав спину коленом, не давая подняться, быстро и часто заколола кинжалом в загривок, прикрытый лишь стеганой курткой. Добив гвардейца, женщина оглянулась на мальчика с бретером, убедившись, что те пока живы, и снова бросилась в схватку.

Несколько крошечных слезинок скатились по грязным щекам, промывая тоненькие дорожки в красном. Артиго сжал зубы и переступил через мертвеца.

- Все, - тяжело, с бульканьем в пробитой груди, выдохнул Насильник, опускаясь на колени. – Дальше без меня.

Копье выпало из разжатых пальцев, покатилось, стуча мокрым древком по камням мостовой.

- Не дури! – потребовала Елена, дергая его за рукав, стараясь поднять. – Идем!

- Хель, - Насильник посмотрел на нее снизу вверх расширенными до предела, бездонно черными зрачками. – Я мертв. Меня уже нет. Идите дальше сами…

Елена страшно выругалась, сунула кинжал в ножны, стараясь поднять искупителя. Худой, как скелет, Насильник был не тяжелым, но женщина смертельно устала.

- Отойди-ка, - попросил вынырнувший из дыма Кадфаль, закидывая на плечо верную дубину, которая, судя по клочьям волос и кожи, уже собрала урожай смерти в эту ночь.

Елена даже не стала удивляться, приняв явление второго искупителя как данность. Случилось – и хорошо.

- Эх, не успел, - огорчился дородный Кадфаль, закидывая Насильника на плечо. – А так спешили… Да идем же! Этот город превращается в ад и то ли еще будет.

Елена оглянулась на Раньяна с Артиго, которые были один в один слепец и поводырь, если бы не парадный костюм ребенка. Даже вымазанный кровавой грязью и копотью маленький дворянин смотрелся как белая ворона. Женщина сорвала с одного из трупов плащ, накинула на плечи мальчишки, Раньян помог дрожащими пальцами, кое-как затянул шнурки, скрывая приметное одеяние.

- А я хорошо тебя выучил, - вымученно, криво улыбнулся он Елене. – Ни царапины не получила…

- Отлично выучил. После сочтемся, - отрезала женщина и скомандовала, указывая направление. - На север! Там, за воротами, должны ждать…

- Знаю, - перебил Кадфаль. – Мы встретились. Они порывались бежать за вами, но я остановил, отправил с телегой дальше. Тут от меня больше пользы, чем от убогих.

Он дернул плечом, поправив безвольное тело Насильника. Пробормотал что-то насчет дурной традиции встречаться на бунтах и пожарах. Елена окинула площадь диким, страшным взглядом, буквально вбирая в себя образ королевской столицы, действительно обвалившейся в ад. Пайт-Сокхайлхей стал поход на муравейник, кипящий своего рода антижизнью. Здесь воедино смешались погромы, грабеж, насилие. Горожане, преступники, наемники, дружины - все превратились в Толпу, которая опьяняла сама себя безудержной жестокостью и никак не могла насытиться кровопролитием. Становилось жутко от одной лишь мысли, во что превратится эта вакханалия еще через пару часов.

- За мной, - сказала Елена, перекладывая меч в левую руку. – Ступайте за мной. Мы выйдем отсюда живыми. Я обещаю.

И они пошли вперед, сквозь огонь, кровопролитие, сквозь кромешный ужас и огненную тьму. Потому что такова была их судьба, созданная выбором и поступками.

__________________________

В другой, доброй вселенной, где по этой истории сделали бы сериал, прорыв из резиденции был бы показан сугубо через долгий крупный план лица Артиго, за которым смутно воюют размытые фигуры-тени. Капли крови, замершее лицо бледного парня и так далее.

Под соответствующую музыку:

https://www.youtube.com/watch?v=qkyfrRnvHZ0

Но мы не в доброй вселенной, так что можете просто представить :-)

Глава 33

Глава 33

Несколько дней спустя…

Графы чувствовали себя неуютно, и на то были все причины. Годами семейства Карнавон и Эйме-Дорбо бились насмерть, используя богатейший арсенал интриг, заговоров и убийств, а теперь… собрались за одним столом, без охраны и верных миньонов. Старые привычки изживать непросто, так что уверенности аристократам не прибавляло даже личное поручительство маркизы Вартенслебен. Тем более, что Биэль со свойственными ей безукоризненной вежливостью и тактом возила господ физиономиями по их же собственной луже.

- Подведем итог. Заговор провален. Мальчишка опять сбежал. Благородное общество расколото. Сплошные убытки и никакого профита.

Маркиза обвела долгим взглядом троицу, разместившуюся по сторонам квадратного стола. Закончила с едким сарказмом:

- Я ничего не упустила?

Эйме-Дорбо переглянулись, беззвучно шевеля старческими челюстями, в которых почти не осталось зубов. Карнавон посмотрела в окно, где под утренним ветром шумел садик. Дальше виднелась стена из красного кирпича, утыканная бронзовыми остриями, а за стеной зеленел парк северного берега. Впрочем, зелень уже изрядно подернулась оттенками желтого и коричневого – осень приближалась.

Обсуждать важные вопросы в Пайте никому не хотелось, город по-прежнему вонял гарью и жженой плотью, по улицам разъезжали двухколесные тележки божедомов. Мертвецкие бараки переполнились, над ними день и ночь висел тяжелый смрад гниения, а также плач отчаявшихся людей, что искали родных идрузей.

- Видимо, ничего, - подвела итог маркиза. – Через пять дней в столицу прибудет Его Величество. Что же мы ему предъявим?..

Вся троица дружно вскинулась, глаза засверкали болезненным интересом и недоверием.

- Император?.. – начала и не закончила Карнавон. Голос у нее был низковат и хрипловат для дамы благородного сословия, но это придавало даже некий шарм суровой женщине.

- Изволит почтить своим присутствием этот славный град, - продолжила мысль Вартенслебен. – Ради всеобщего блага и прекращения раздоров.

- Магия? – покачала головой графиня Дорбо. - Без магии не поспеть так быстро.

- Слишком много магии, - ее супруг наоборот, мелко закивал, что выглядело почти как старческая трясучка.

- Его крайне интересует все, что здесь произошло, - не дала сбить себя маркиза. - Кроме того, наш повелитель намерен осудить недостойное положение дел и короноваться по стародавним обычаям.

- Но… вопрос веры? – не удержалась одноглазая.

- Ибо негоже править великой державой всех людей, не будучи помазанным и нареченным достодолжно, - Биэль сначала как бы не услышала возглас Карнавон, однако затем обратила милостивое внимание. – Уверяю, вопрос веры больше не преграда.

- Интересно, - буркнул граф, скорее, чтобы обозначить свое присутствие и не отдавать полностью инициативу заклятой сопернице семьи.

- И это возвращает нас к прежнему вопросу, - гнула свое Биэль. – Что же мы предъявим императору? Помимо развалин, трупов и фиаско по всем направлениям?

- Не надо перекладывать на нас всю вину, - прошамкала старушка Эйме.

- Если уж делить ответственность, то на всех, - продолжил за ней супруг, отчетливо выделяя слово «всех».

Три графа молча и красноречиво уставились на высокородную гостью.

- Господа, - мягко и поощрительно улыбнулась Биэль. – Извольте не стесняться. Здесь нет свидетелей… ну, во всяком случае, я на это надеюсь.

Троица как по команде состроила злобные физиономии – ремарка герцогской дочери граничила с оскорблением.

- И мы можем высказать друг другу все, что следует и что считаем нужным, - как ни в чем не бывало, продолжила маркиза. – А также решить, есть ли возможность исправить ваш провал. Чтобы не возникло недопонимания, особо подчеркну – ваш.

- Это звучит крайне невежливо, - поджал губы Эйме.-Дорбо.

- Крайне, - поддакнула супруга.

- Ваша Светлость, - Карнавон обратилась вроде бы как следует, но с такой интонацией, за которую, скажем, брат Кай тут же начал бы вытаскивать кинжал. – Не стоит валить все на нас. Общей вины здесь поровну. По меньшей мере.

Эйме-Дорбо в унисон кивнули, вся троица переглянулась, будто пораженная тем, что в кои то веки сошлись на чем-то.

- Кажется, я чувствую намек на предателя, которого привезла с собой? – едва заметно приподняла бровь маркиза.

- Именно, - опять же в унисон отозвались пожилые графы. Карнавон лишь прищурила целый глаз, сверля взглядом Биэль. Впрочем, с тем же успехом она могла бы прожигать очами хрусталь.

- Что ж, - вернула неприятный, тяжелый взгляд маркиза. – Коль у нас пошла такая откровенность, напомню, что вы гарантировали мне знание, управляемость и выбор умелых исполнителей. Грубое, прямолинейное убийство Артиго было исключительно крайним средством на тот случай, если вы наложите в портки.

Графы вздрогнули, снова переглянулись, будто не в силах поверить, что услышали именно это.

- Меня уверяли, дескать, вы не упустите возможность все обгадить, - не меняя ни тона, ни выражения лица продолжила маркиза. – Меня убеждали, что хороший план должен строиться лишь на собственных возможностях. Я не вняла, доверившись бесполезным, беспомощным, жадным ублюдкам. Это закончилось провалом. И поделом мне.

Троица местных предводителей дворянства разом открыла рты, явно готовясь дать отповедь, их лица выражали сложную, богатую смесь гнева, злости, а также растерянности.

- Заткнитесь! – Биэль впервые повысила голос, звучно хлопнув по столешнице, покрытой идеально прозрачным лаком с разведенной в нем серебряной пылью.

- Заткнитесь, сядьте на жопы ровно и внемлите, словно Господу Богу нашему! - рыкнула маркиза, словно какой-нибудь знаменный рыцарь. – Если не хотите иметь дело с моим отцом! Или вы думаете, если за мной не тянется свита и личная дружина до самого горизонта, это вам что-то гарантирует и от чего-то спасает?!

Маркиза обожгла соратников по заговору злобным взглядом.

- Каждый слуга короля получает от вас второе жалованье, во дворце для вас нет секретов, разве не так вы мне говорили?! Но королева подкупает, интригует, умышляет – и никто ничего не узнал до самого конца! Приходит время действовать – и ваши дружины схватываются меж собой как свиньи за объедки! В столице сотни, тысячи ваших убийц – и мальчишку находят лишь мои наемники, собранные в последний момент!

- И упустили, - проворчала Карнавон, глядя в стол.

- Но они его хотя бы нашли! Чем не могут похвалиться ваши лучшие из лучших. Самое большее чего они достигли, это бесполезная драка с королевской гвардией. Кстати, сколько вы потеряли воинов на горских алебардах?

Графы молчали, глядя вразнобой.

- Повторяю, когда пришло время действовать, вы не знали, что происходит, и ничем не управляли, пока не стало слишком поздно. Может быть, у вас дела решаются таким образом, но я привыкла к более высокому уровню!

Маркиза успокоилась так же быстро, как разъярилась. Несколько мгновений шла молчаливая и страшная дуэль взглядов. Вартенслебен хорошо понимала, что, несмотря на апелляцию к могуществу фамилии, вошла в клетку с гиенам. Хватит дрогнувшего века, пропущенного удара сердца, ничтожной доли внутренней слабости – и она просто не выйдет из загородного дома, где решалась судьба королевства на годы вперед. Одна против троих, причем каждый из трех - убийца, напрочь лишенный морали, а тем более совести.

Яростные взгляды графов натолкнулись на стеклянный, бесстрастный, как у акулы взор старшей дочери Вартенслебен, и разбились, волнами прибоя о скалу.

- Хорошо! – Карнавон посмотрела на коллег по сословию, заручаясь их молчаливым согласием на выражение общего мнения. – Погорячились… Ваши слова… в чем-то справедливы. Мы слишком долго и хорошо дрессировали своих воинов на драку меж гербами. Когда случилась… неопределенность, они начали действовать по привычке. И Сибуайенн оказалась хитрее умных. Но вы проявляете невежливость. С людьми нашего круга так не говорят.

- У нас нет времени на то, чтобы как островные вырожденцы, плести лабиринты слов длиной в недели, - ответила маркиза. – Готова признать, мой провал также имеет место. Но главная доля вины лежит на вас. И впереди лишь пять дней на то, чтобы достать из жопы кролика!

- Мы у себя дома, - проворчала Эйме-Дорбо, впрочем, без особого вызова, больше для того, чтобы красиво отступить под жестким напором маркизы, не обозначая совсем уж явную капитуляцию.

- Здесь наши земли, привилегии, лены, - продолжил супруг. – Император же, при всем почтении к нему, лишь гость.

- Вы хотите проверить, как далеко может зайти… энтузиазм Его Величества при определении границ императорской власти? – недобро прищурилась маркиза. - А еще, вы подумали о том, что весь мир нынче смотрит на Оттовио? Коронации, так или иначе, быть. И на нее соберется цвет дворянства, лучшие бономы, благородная кость приматорства, самолично, а также через представителей. Что они увидят? Я подскажу: они увидят ваше бессилие, вашу слабость. Если, конечно, не случится вдруг какое-нибудь удивительное чудо.

Над столом повисла долгая, тяжелая пауза. Проиграть, отступить должен был тот, кто нарушит ее первой.

- Пять дней на… кролика, - как ни в чем не бывало, напомнила одноглазая графиня. – Дозволю себе проявить любопытство, откуда столь оригинальное сравнение? И какое оно имеет отношение к нашим… заботам?

Биэль отсчитала пять ударов сердца, чтобы ответ прозвучал не слишком торопливо, как одолжение, а не готовность к новому договору. Нижняя рубаха промокла от холодного пота, но внешне маркиза представляла собой мраморную статую, чуждую каким бы то ни чувствам и слабостям.

Приятно вновь ощущать себя победителем.

- Давным-давно, когда я была ребенком, в наш дворец пришел известный фокусник. Его коронным номером было извлечение животных из шляп и других укромных мест. Попутно он шутил и пел разные баллады. Один из каламбуров показался отцу сомнительным. Его Светлость пообещал четвертовать шутника, если он не достанет кролика из собственной задницы.

Биэль сделала паузу, отпила глоток холодной, чистой воды из стеклянного кубка с золотым ободком. Аристократы внимательно слушали, понимая, что рассказ звучит не просто так.

- У него получилось? – старый граф подыграл Биэль, ненавязчиво показывая, что Эйме-Дорбо в общем-то не против сотрудничества и даже больше чем Карнавон. Маркиза едва сдержала ухмылку. Вот, минуту назад они готовы были вычеркнуть ее из книги живых собственноручно, а теперь льстиво глядят в уста, надеясь, что их спасут от них же самих. Впрочем, как сказал бы Курцио, выбор достойных инструментов суть роскошь, придется творить чудеса тем, что под рукой.

- Нет, конечно. Но он очень старался, и фокус получился больше, чем не удался, - Биэль предоставила слушателям догадываться самостоятельно, что бы это значило. – Отец отпустил его всего лишь с десятком плетей и наградой. А в нашей семье закрепилась вульгарная, однако, точная шутка насчет кролика… и задницы.

Графы в очередной раз переглянулись, скупо и холодно улыбаясь.

- Итак, - Биэль положила раскрытые ладони на стол, будто припечатывая суть задачи. - Необходимо как-то разрешить вопрос престолонаследия, прекратить раздоры, унять чернь. Показать граду и миру, что вы могущественны, невзирая на… кое-какие сложности. Избежать драки второсортных наследников за освободившийся трон Сибуайеннов. А еще сделать так, чтобы два благородных семейства заключили меж собой мир. Причем настоящий, а не показной. Содружество должно быть гарантировано взаимным, прочным интересом, а не пустыми словами и бесполезными чернилами на пергаменте. Так же обязательным условием является выгода Его Величества. Я ничего не упустила?

- Кажется, ничего, - с большой осторожностью отозвалась Карнавон. В ее взгляде отчетливо просматривался крайний скепсис относительно мирного сосуществования и выгодного сотрудничества с заклятыми врагами. Тем более в условиях королевского безвластия.

- И вы знаете, как достать кролика? - спросила старушка Эйме?

- Из этой жопы? – добавил старик.

Маркиза позволила себе долгую, высокомерную, тщательно выверенную улыбку, источавшую превосходство и уверенность в своих силах. Про себя же подумала, что начинает лучше понимать отца и Флессу. Обоих считали разнузданными, тираническими натурами, но как, скажите на милость, управлять людьми, которые столь энергично сопротивляются собственной выгоде?

- Да. Хотя для этого понадобится определенная… изобретательность.

- Что мы должны сделать? – деловито спросила Карнавон, и теперь ударение явственно пало на «мы». Будучи простолюдинкой по рождению одноглазая лучше Дорбо понимала, сколь шатко их нынешнее положение и как сейчас нужен мир двум соперничавшим лагерям.

- Коль старые планы утратили силу, надо выстроить новые, с учетом измерившихся обстоятельств. Короля воскресить невозможно, поэтому для начала мы завершим начатое. Убьем и королеву, - честно сказала маркиза, и графы забыли выдохнуть от изумления и растерянности.

* * *

- Прикажите унести эти объедки. Я желаю обед, соответствующий моему достоинству!

Ее высочество резким движением изволили смахнуть поднос. Хлеб и мясо рассыпались, оставляя жирные пятна, вино тихо забулькало, проливаясь из фляги, напитывая драгоценный ковер.

- Тот, кто бросается едой, не чувствует голода, - равнодушно отозвалась Биэль. – Тот, кто свинячит в доме своем, презирает добродетель чистоты, угодной Параклету.

- И что ты себе позволяешь? – сощурилась королева через стол, похожая на разъяренную куклу в черном. – Безродная дочь жалких выскочек?

- Заткни хайло, пока я не отхлестала тебя перчатками по морде, - посоветовала маркиза и, пользуясь тем, что слова застряли в глотке Сибуайенши, продолжила. – Одно из моих достоинств – умение говорить с каждым на понятном ему наречии. Если ты поганишь уста языком черни, должно и обращаться с тобой как с чернью.

Глядя как меняет цвет творожно-бледное лицо королевы-мужеубийцы, Биэль думала, что вот и очередной момент истины. Если эта кукольная дрянь в самом деле умна, то поймет, что визит случился не просто так, сунет язык в задницу и все пойдет по наилучшему пути. Возможно. А если нет…за эту неделю и так сломалось все, что могло поломаться. Одним больше, одним меньше.

Губы королевы подергивались, на них буквально танцевали пожелания убираться вон и тому подобные напутствия. Но у маркизы уже сложилась вполне определенная репутация, хамить ей было опасно, да и соотношение сил не в пользу арестованной. С твари Вартенслебен станется дать пощечину дочери благородной крови. Кроме того… с чем то же она пришла сюда?

Биэль, читавшая в глазах Сибуайенн, как в открытой книге, молчала, терпеливо ожидая, чем закончится душевная борьба собеседницы.

Королева успокоилась, по крайней мере, внешне. Выпрямилась, села очень прямо, тщательно расправила кружева на рукавах.

- Чего ты хочешь? – без тени уважения, но с откровенной деловитостью спросила блондинка. Ее прическа уже не поражала дорогой роскошью (в домашнюю тюрьму не пускали ни фрейлин, ни тем более парикмахеров), но по-прежнему отливала бледным золотом.

- Я пришла с договором, - Биэль ответила такой же прямотой.

- Ближе к делу, - королева машинально постаралась оказаться «сверху», утвердить превосходство хотя бы в беседе.

- Сначала необходимо составить несколько писем. Откровенных, пространных, собственноручно написанных. Признание в заговоре, - начала перечислять Биэль. – Покаяние в убийстве Богом данного мужа и так далее. Они не должны оставлять и тени сомнения в том, что все беспорядки в городе и округе произошли сугубо по твоей вине. А затем надо покончить с собой. Пристойно и опять же так, чтобы не оставалось никаких сомнений в достоверности происшедшего. Скажем… вскрыть вены. Давняя почетная традиция, уважаемая еще во времена Старой Империи. Это будет лучше всего.

- Да?.. – белесые брови королевы сошлись домиком, она явно не могла решить, это дурная шутка или что-то иное, куда глубже.

- Да, - серьезно подтвердила маркиза.

- А взамен? – скривилась дама в черном. – Хотя мне сложно представить, что можно пообещать самоубийце «взамен». Но попробуй, это даже интересно.

- Я возведу на трон твою дочь. Как ты и планировала. Но уже без тебя.

Королева помолчала, глядя в стол, молчала долго, может целую минуту, может и дольше. За дверью сменился караул, алебарды громко стукнули о пол, замерли. Во дворе тревожно заржала лошадь – прибыл очередной гонец с донесением об усмирении бунтующих крестьян. Те, как обычно, восприняли городскую анархию как повод спрятать зерно и, по возможности, убить мытарей, а также спалить долговые расписки. Графские наемники – те, кто пережил Ночь Печали – трудились, не покладая рук и мечей, восстанавливая хотя бы тень порядка.

- Поганая семейка Малэрсида, - вымолвила, наконец, королева и, упреждая ответ, подняла руки ладонями вперед, словно капитулируя. – Это не оскорбление, это констатация факта. Можно сказать, комплимент.

Маркиза поджала губы, воздержавшись от язвительного комментария. Она видела, как растут в глазах королевы отчаяние и понимание, что надо или сдаваться на милость победителя, или вписывать себя в историю как несгибаемую жертву обстоятельств. Несгибаемую, но проигравшую и, в сущности, бесполезную.

Королева посмотрела в окно, за которым все еще стелились дымки. Многие дома продолжали тлеть, несмотря на то, что вроде бы выгорели полностью. Хорошо, что Пайт был почти целиком из камня, лишь благодаря этому столица не превратилась в угли. Смрад жженых щепок проникал даже через наглухо запертые рамы.

- Забавно. Забавно и грустно, - с искренней печалью (или ее идеальной имитацией) проговорила королева. – Сколько лет унижений… упущенных возможностей… откровенной глупости. Мы могли править жемчужиной Ойкумены. А вместо этого запродали денежным домам доходы на три года вперед. И все потому, что мой достопочтенный супруг – жадный идиот, который не справился с жадными мерзавцами… А я ведь говорила ему, что городская коммуна – наш естественный противник, подлые людишки, но ставить надо на них, а не напыщенных бономов!

- Да, - согласилась Биэль. – Мудр тот, кто видит разницу меж противником и врагом.

– И вот, когда представился шанс изменить все…

Сибуайенн перевела взгляд на Биэль и пожала плечами, пошевелила губами, будто не в силах подобрать нужные слова.

- С мальчишкой все пошло бы по-иному, - едва ли не шепотом проговорила королева. – Императорская кровь на троне.

- И ты как фактический правитель за спиной дочери, - закончила Биэль. Она качнула головой, едва заметно, будто воздав должное уму противника. – Это был хороший замысел и хорошая игра. Но Пантократор вмешался и забрал победу. Причем у всех нас. Теперь следует отыграть, что получится.

Две женщины снова помолчали.

- «Да приму я смерть, лишь бы сын царствовал», - внезапно процитировала вдова.

Биэль качнула головой, отдав должное образованности собеседника.

Мужеубийца склонилась вперед, поставив локти на стол, маркиза повторила ее движение, поняв, что сейчас начнется разговор по существу. Биэль смертельно устала, не телом, но душой. Женщине хотелось принять ванну и отдаться на милость любимого массажиста, затем спать не меньше суток. Но, увы, долг…

- Хорошо, что требуется от меня - понятно, - сказала королева. - Но как ты намерена провернуть остальное?

* * *

- Отдохните, чтимый отец, - посоветовала Биэль. – Путешествие было долгим.

- С тобой я не отдохну, а поседею, - огрызнулся герцог, хотя и так давно побелел власами, как тучи на вершинах Столпов. – Что ты творишь?!

- Решаю вопросы, - пожала плечами старшая дочь с видом искреннего недоумения. – Ко всеобщему удовлетворению.

- И как же ты это делаешь? – с невыразимой порцией яда в голосе осведомился грозный старик. – Умножаешь разврат и распущенность. Это… - он закашлялся, багровея и пуча глаза. – Да как я преподнесу это императору?! Надо мной станут в открытую глумиться!

Стареет патриарх, подумала Биэль. Стареет. Воля пока держит тело, изношенное, как старая одежда, что годится лишь пугалу, однако недалек уж день, когда и легендарный характер Вартенслебенов не поможет. Но случится это не сегодня, так что следует быть осторожной. Старики импульсивны, зачастую склонны к торопливым решениям, о которых после жалеют, когда уже поздно.

Ее взгляд то и дело возвращался к лакированной коробке, набранной из разноцветных шашечек светло-желтого и коричневого цветов. Предмет источал тяжелый, на грани миазмов, запах благовоний и покоился на самом краю стола, будто герцог намеревался сбросить его, как Сибуайенн поднос еды и питья.

- Отец, разве не Флесса меняет в постели фрейлин как чулки? Причем подбирает исключительно ярких шатенок и рыжих? – вопросила дочь, стараясь немного разрядить атмосферу.

- Это другое! – отрезал патриарх. – То минутное развлечение, утеха слабой плоти без последствий. А здесь… здесь!..

Он снова закашлялся, не в силах найти достаточно яркое и верное слово, дабы выразить всю глубину возмущения.

- Хорошо, - сказала Биэль. – Давайте посмотрим беспристрастно. Итак, шаг первый: графы Эйме-Дорбо становятся опекунами мелкой дряни. Идеально, конечно, было бы удочерить ее, но приемный ребенок входит в род усыновителя, а не наоборот. Так что придется удовлетвориться опекунством. Здесь имеются какие-либо претензии?

- Нет, разумеется. Наоборот, отличное решение в нынешних обстоятельствах, - герцог даже щелкнул узловатыми пальцами в знак одобрения. – Но дальше! Графиня Карнавон женится на опекаемой! Это… это позор и умаление, - решительно закончил старик. – И подобному нет прецедента!

- Неужели? - картинно удивилась Биэль. - «Сохранение имени» через супружество двух женщин это давняя норма Диабала, которую во всеуслышание одобрила Церковь столетия назад. Немало достойных фамилий продолжились таким образом.

- Да! Но «сохранение» через подобный брак всегда было мерой вынужденной, когда род готов пресечься. И сейчас это удел низших сословий. Благородные дома так не поступали уж много десятилетий тому как.

- Но и закон, и освященная традиция сохраняются, никто их не отменял, - продолжала гнуть свое маркиза. - А у Сибуайенов не осталось детей мужеского пола, только дочь. Поэтому, если проявить некоторое искусство толкования законов, это как раз прямая угроза пресечения рода.

- Скверное дело – начинать правильное, коронованное правление с таких решений, - гневно тряхнул головой старик, однако в словах его уже не звучала ярость фанатика-моралиста.

А вот теперь я вижу старого доброго отца, подумала Биэль. То есть привычно недоброго. Мораль и соображения выгоды четко, однозначно разведены.

- Отец, а теперь, прошу, выслушайте меня со всем вниманием, - попросила она. – Сказанное вами истинно. Но сей вывод сделан без учета обстановки. А она… скажем очень мягко, непроста. Королевство поднято на дыбы и балансирует, готовое свалиться в усобицу. Кроме того, здесь у нас традиционно много врагов, ибо многие зависят от торговли с Островом. И эти проклятые графы, которые попустительством короля Сибуайенн крепко набрали силу. С ними трудно будет что-то сделать. Я предлагаю решение, которое выгодно всем. Преступление жены обретет наказание, при этом обойдемся без процессов и умаления достоинства особы королевского рода. А престолонаследие свершится естественным образом. Бономы это оценят и примут, они получат доказательство того, что император осторожен и хочет восстановить порядок, не переворачивая тело державы с ног на голову. Это первое.

Герцог нахмурился, скрестил руки на груди, однако молчал, сдвинув кустистые брови над умными и сердитыми глазами.

- Далее, мы устраняем главную причину раздоров, то есть вскормленное тетрархом соперничество двух равно неуважаемых, но могучих семей. Они достигают вершины возможных амбиций. При этом все становятся родственниками, и теперь благополучие престола – их единая забота и основа процветания. Эйме-Дорбо и Карнавон больше не расхитители королевства, а его хозяева. Они отпускают вожжи, дают послабления и вольности… немножко, на радость низшим. Все возвращается на круги своя, все счастливы и довольны, а вину за глупые решения примет на себя королева. Примет и унесет в могилу. Причем не будет ни суда, ни казни, королевская кровь не испачкает ничьи манжеты, все будет аккуратно и пристойно.

- И отныне нам предстоит иметь дело с единым кланом, что намного опаснее двух враждующих фамилий, которые готовы сожрать друг друга, взаимно ослабляя, - опять нахмурился герцог, но теперь в его словах звучал живой интерес.

- С одной стороны да, - согласилась Биэль. – С другой же…

Она сделала красноречивую паузу, будто предлагая отцу самому додумать несказанное.

- Так-так, - принял вызов старик. – Так…

Он задумался. Прошел вдоль стены кабинета, три шага в одну сторону, три в другую. Глубоко затянулся из бутылочки с перцем, громоподобно чихнув.

- Старею, - вдруг сказал герцог. – Старею… И глупею. Чувства застилают мне доводы рассудка.

Маркизе пришлось напрячь всю волю, чтобы удержать на месте нижнюю челюсть, готовую отвиснуть от удивления. Первый раз на ее памяти суровый отец признал на словах, что в чем-то был неправ.

- Этакое… - он все же не удержался от брезгливо поджатых губ. – Супружество суть новодел. Дитя законов Диабала. Его могут принять... но только ежели сам Оттовио изволит милостиво одобрить альянс. И Церковь, разумеется, но эти согласятся на все ради торжественного перехода государя в истинную веру. Придется, конечно, поторговаться с жадинами в халатах, но вопрос решаемый. То есть новый клан становится лично обязанным его величеству и зависим от него. А еще оказывается в жестокой оппозиции Сальтолучарду. Ведь отныне могущество Сибуайенн-Эйме-Дорбо-Карнавон держится на согласии Оттовио.

Он внимательно посмотрел на маркизу и промолвил:

- Умно… дочка. Умно. Как сказал не так давно этот скверный лис Монвузен, ты не женщина, но сам Эштег, создатель хитрости во плоти.

- Звучит подобно комплименту, - Биэль удержалась от улыбки. – Но, кажется, он отринул ложную веру?

- От старых привычек сложно избавиться. Что же до меня… начинаю сомневаться, тому ли ребенку доверил наше владение, - мрачно сообщил герцог.

- О, нет, отец, - легко взмахнула ладонью маркиза. – Умоляю, оставьте эти мысли. Пусть Флесса дальше в хвост и в гриву дрессирует Малэрсид. Ей нравится.

- Да, власть это блюдо, которым трудно пресытиться, - мрачно согласился герцог.

- И у нее получается, весьма, весьма неплохо. Мне же это скучно.

- Дела семьи и владения не могут быть скучными, - еще мрачнее сказал герцог.

- Меня не увлекают повседневные, рядовые заботы. Даже если они значимы и приносят выгоду. Мне интересны задачи уникальные, удивительные. Те, которые иным не под силу. Так что сейчас каждый на своем месте. Флесса развлекается, как может, дорвавшись до настоящей власти, причем с пользой. Кай воюет, опять же успешно. А я… - маркиза помолчала. – А я там, где вершатся судьбы мира. И, наконец, могу использовать свой ум, свои знания по достоинству.

- Можно подумать, я тебе препятствовал, - проворчал старик.

- Препятствовали, - с вежливой и холодной непреклонностью отрезала дочь. – Вы хотели запрячь меня и заставить тащить владение Вартенслебенов в общей упряжке. Под вашим кнутом. А я не люблю ни упряжь, ни кнуты. Разве что в удовольствиях, кои вы считаете предосудительными.

- Не хочу этого знать! - возмутился герцог. - Что же до остального, то закаленный клинок обретает единовременно и упругость, и прочность. Надо сказать, не столь уж давно я был разочарован детьми, полагая себя несчастнейшим отцом в мире. Теперь же… следует помолиться и сделать хорошее подношение в Храм, коль уж мы здесь, в духовном сердце Империи. Кажется, роптал я напрасно, гневя Пантократора.

Дочь могла бы сказать отцу многое насчет его воспитательных загонов и методик, но по целому букету причин сочла за лучшее воздержаться. Отвернулась, сосредоточившись на семисвечнике, который освещал кабинет в полуночный час. Маркиза чувствовала, что ноги держат ее лишь на силе воли. Хотелось упасть – не сесть, а именно упасть на стул, развалиться, безвольно свесив руки, позволить физиономии расплыться в гримасе удовлетворения самой собой. И немного помечтать о встрече с интересным человеком, который неожиданно заинтриговал Биэль, не без оснований полагавшей ранее, что ни один мужчина больше не в состоянии чем-либо удивить ее.

Однако было еще несколько вопросов, требующих разрешения. И в первую очередь – коробка на столе. Биэль сложила руки на животе, вымолвила, глядя в сторону:

- Как обстоят дела с нашими податями? Семья Вартенслебен по-прежнему не платит императорскую долю? Это плохо влияет на репутацию и осложняет некоторые переговоры. Мы слишком похожи на алчных временщиков.

- В день коронации я со всем почтением и на всеобщем обозрении преподнесу Оттовио причитающееся Двору мыто, - отмахнулся герцог. – Это уже обговорено. Тем более, что деньги пойдут на оплату войск, коими мы же и станем командовать.

- А… - кивнула дочь. – Понимаю. Сначала вызвать кривотолки, дать им разгореться… Затем публично осрамить клеветников и зарекомендовать себя как вернейшие из верных. При этом армия, нами оплаченная, мимоходом решит кое-какие частные задачи к нашей же пользе.

- Именно так.

Странно, однако при том, что вроде бы все вопросы были разрешены ко всеобщему удовлетворению, голос маркизы теперь звучал еще ниже и… почти зловеще. Как обещание убийства или яда в бокале.

Вартенслебены обменялись понимающими улыбками, но герцог нахмурился, почувствовав некую перемену в настроениях дочери.

- Тебе есть, что еще мне сказать?

- Да. Что в том ящике? – прямо спросила Биэль.

Удивительное дело, старик промолчал.

- Что там? – повторила маркиза и, не дождавшись ответа, едва ли не шепотом закончила. – Значит, это она…

Да, - герцог машинально опустил кончики пальцев на гладкую лакированную поверхность. – Это Клавель.

- Ты должен был спасти ее! Должен был хотя бы попытаться!

- Не забывайся! – рявкнул герцог. – Помни, с кем говоришь!

- Я помню! – и не думала понижать голос старшая дочь. – С отцом, который год за годом повторял нам о долге перед семьей! О нашем долге перед ним, как олицетворением, флагманом и штандартом семьи! И вот, когда одна из нас нуждалась, ты бросил ее акулам! Это что, дорога в одну сторону?! Все тебе и ничего от тебя?

- Она воровка! – рыкнул старик, ужасный в эти мгновения. – Она обманула и обокрала семью. Она обманула меня!

- И она заплатила за это! Дорого заплатила! Ты знал, что по ней ударит ваш комплот, ты должен был о ней позаботиться! – кричала в голос Биэль, сорвавшись. – Какова бы она ни была, она наша кровь, она наша родня. Она Вартенслебен! Кого из нас ты принесешь в жертву следующим?! Флессу? Кая? Меня?!

- Дура, - почти спокойно произнес герцог. – Неужели ты думала, я не пытался?

- Ч-что? – осеклась Биэль.

- Мы договорились!

- Не понимаю, - нахмурилась женщина.

- Мы с островными долго вели переговоры. Я сразу обозначил, что готов платить за ее жизнь и только за это. Никаких иных уступок. Тогда островные начали присылать мне ее пальцы, уши и зубы…

Биэль стиснула челюсти, однако промолчала.

- … но со временем поняли, что это бесполезно.

- Ну, разумеется, - пробормотала под нос маркиза. – Нельзя согреть лучиной каменное сердце.

- В конце концов, они разумно согласились, что деньги лучше расчлененного трупа, - старик будто и не расслышал оскорбительную ремарку. – И мы договорились.

- Сколько?

- Половина нашего годового дохода. Даже не в золоте. В фениксах.

Биэль опустила взгляд. Если это было правдой… такого выкупа не постыдился бы император.

- И что же произошло?

- Она пыталась бежать сама. По крайней мере, так донесли мои шпионы. Случайная стрела. Глупо. Нелепо.

- Ты все равно виноват, - сказала маркиза, но уже без прежней ярости, лишь констатируя факт.

- Это так, - согласился герцог. – В том есть и моя вина.

- Я ненавижу тебя, отец, - сказала Биэль, глядя прямо в глаза отца, холодные, как лед со дна океана, выцветшие от времени и бесчисленных грехов.

- Ненавижу и всегда ненавидела.

- Я знаю.

Биэль подошла к столу, и на пару мгновений отцу показалось, что сейчас дочь ударит его стилетом, который всегда носила в фальшивом шве на рукаве платья. Но женщина лишь коснулась коробки, провела кончиками ногтей по дереву, скрывавшему голову средней дочери Вартенслебен.

- Мы отомстим, - негромко сказала она, и голос маркизы казался тихим, однако неотвратимым, как прибой. – Мы отомстим за это.

- О, да, - согласился герцог, внимательно глядя на старшую дочь и думая, что ему невероятно повезло с наследниками. Поэтому жертва Храму должна соответствовать этой удаче, чтобы Пантократор не счел ропот отца достойным своего внимания.

Пусть его кровь, его замечательные дети ненавидят отца, пусть годами лелеют надежду, что настанет день – и они утолят свою ненависть, омоют ее в крови патриарха. Пусть закаляются и держат знамя Вартенслебенов крепкими руками.

- Мы страшно отомстим.

Глава 34

Глава 34

На втором этаже было тихо и тепло от хорошо протопленной печи. Однако Раньян дрожал в ознобе, оставаясь на грани сознания и обморока. Елена проверила, не разошлись ли швы, поправила старую, но чистую простыню.

Обритый почти налысо (чтобы легче обработать раны головы) мужчина выглядел лет на десять моложе. Прежде он казался персонажем века мушкетеров, теперь больше напоминал парижского хипстера-интеллигента. Тщательнее побрить, добавить кофту и цветной шарфик, поставить самокат в угол – вот и готов образ. Лицо не пострадало, о прочем так, увы, сказать не получалось. Елена вытащила осколки железа и костей из ран, очистила, заштопала, наложив компрессы и повязки. Но... Даже если сшитые сухожилия и мышцы нормально восстановятся, женщина готова была спорить на лекарскую грамоту, что карьере бретера пришел конец. Ни сила, ни подвижность не вернутся в прежней мере. Просто хороший боец – да, легендарный Чума – категорически нет. Можно с чистой совестью открывать фехтовальный зал и становиться мастером-наставником.

Елена покачала головой, растягивая шею, несколько раз сжала кулаки и растопырила пальцы. Кинула еще один взгляд на раненого и перешла в другую комнату, где под присмотром Виторы тихо умирал Насильник. Здесь, к сожалению, все было намного, намного хуже.

Кадфаль поступил мудро, когда направил бегущую компанию дальше на север, от города, сам же отправился на поиски Хель. После того как Маленькая армия воссоединилась, Пайт остался далеко позади, и беглецы избавились от угрозы. По крайней мере, на время.

Следовало как можно скорее бежать дальше, но пришлось остановиться и сделать привал, чтобы позаботиться о раненых. Ни Раньяна, ни старого копейщика нельзя было везти в телеге, рискуя вытрясти душу по дороге. Беглецы остановились в небольшом кабачке, затерянном средь паутины проселочных дорог, в чахлом, но достаточно широком лесу, вернее обширной сети рощ. Заведение оказалось брошено, причем не так давно, из него вымели припасы и большую часть мебели, но в остальном постройка оказалась вполне годной. Главное - крыша не текла. Марьядек предположил, что, скорее всего, кабак был не простым, а завязанным в контрабандных делах, так что хозяева решили не искушать судьбу, переждав смутное время где-нибудь подальше. Сожгут – всегда отстроить можно.

Так старый дом с конюшней и сараем превратился в госпиталь. Из Пайта народ бежал как блохи с мертвой скотины, временами люди проходили и этой дорожкой, но связываться с Маленькой армией никто не желал.

Елена спустилась на первый этаж, вытирая кровь с ладоней. Насильник почти непрерывно кашлял, выплевывая рассеченные легкие, и лекарка не могла ему помочь. У печи грустно и молча сидел Марьядек, бесцельно строгая палочку. Браконьер тяжело переживал расставание с доходным промыслом и подругой, но воспринимал это стоически, радуясь тому, что в итоге жив. Рядом точил очень старый меч некто по имени Бьярн, человек, приведенный Кадфалем. Он тоже был искупителем, так же как и Насильник - явно из бывших дворян. Елена до сих пор машинально ежилась при каждом взгляде на Бьярна. Женщина уже привыкла ко всевозможным увечьям, но этот воин смотрелся жутковато даже по очень широким меркам Ойкумены.

Мироздание как будто задалось однажды вопросом: «а его можно убить вообще?» - и поставило натурный эксперимент. У Бьярна отсутствовал глаз, было отрезано по ломтю от каждого уха, стесана часть щеки вместе с куском челюсти. Рану стянули грубыми стежками, она даже заросла, но физиономия буквально съехала на бок, словно у восковой маски над свечой. В свое время рыцарь мог похвастаться роскошной шевелюрой снежно седого цвета, но сейчас от нее остались редкие тонкие пряди, а бугристый череп с туго натянутой кожей пересекали толстые веревки шрамов. Шее тоже досталось, и Бьярн то шепелявил половиной изувеченного рта, то неразборчиво рычал. В довершение всего рыцарь, изначально под два метра ростом, кособочился, поджимая правую руку, словно птичью лапу, и сильно хромал. При этом увечный сохранял бодрость и точность движений, не расставаясь с оружием. Елена не понимала, как человек мог вообще выжить с такими ранами, не говоря о путешествиях и опасной жизни слуги божьего. Впору было подумать о настоящем чуде.

- Как он? – поднял взгляд Марьядек.

Елена молча покачала головой. Бьярн что-то буркнул и продолжил шкрябать точилом по лезвию. Женщина вышла, осторожно прикрыв дверь. Во дворе Кадфаль методично колол противозаконно напиленные дрова. Гамилла тренировалась в стрельбе из баллестра, прочие же разбрелись по окрестному лесу в поисках валежника. Даже Артиго молча таскал веточки полегче. Ему не помогали, но и не препятствовали. Подступал темный вечер, на горизонте сосредотачивались тучи, обещая новый дождь и по-осеннему промозглый холод к рассвету.

Арбалетчица выругалась, пошла собирать лежавшие под мишенью свинцовые шарики. Кажется, у «госпожи стрел» что-то не вязалось с ее ремеслом, но Елена спрашивать не рискнула. Просто взяла и помогла.

- Спасибо, - проворчала татуированная. Кадфаль звучно расколол очередную чурку.

Елена подумала и тихо сказала в сторону:

- Он умирает.

- Это хорошо, - без раздумий откликнулась «госпожа».

- Разве?

- Точно.

- Не нужно, - покачала головой Елена.

- Чего?..

Гамилла стиснула рукоять своей опасной игрушки так, словно готова была сломать баллестр о макушку рыжеволосой. Глядя на побелевшие пальцы, Елена невпопад подумала о том, что не стрижена, не мыта и вообще надо как-то устроить стирку. И баню.

- Не нужно, - повторила она. – Тебе в первую очередь.

Гамилла помолчала, глядя жестко, гневно и в то же время с мрачным любопытством. Она уже знала: когда рыжая что-то говорит, особенно таким тоном, имеет смысл хотя бы послушать.

- Я понимаю тебя, - вымолвила Елена. - Он был плохим человеком. Очень плохим…

* * *

- Я был плохим человеком, - тихо сказал Насильник, и Елене пришлось напрячь слух, чтобы расслышать сказанное.

Женщину все еще потряхивало от осознания допущенной ошибки с опухолью, поэтому она не сразу поняла, что искупитель вдруг решил закрыть долг откровенности, рассказав собственную историю.

- Очень плохим. Единственный сын захудалого рода. Ни земли, ни привилегий, ничего. Можно было записаться в ловаги, служить богатой фамилии. Но я пошел иной стезей. Стал бетьяром.

Купленная девчонка затихла, как мышь. Кажется, она боялась даже слушать разговор чужих и страшных людей. Лошади мерно переступали ногами, ночь была светлой, и путники, не сговариваясь, решили пока двинуться без остановок. беседа возникла сама собой.

- Рыцарь-разбойник? – уточнила Елена.

- Да. Я был молод, и хоть не велик ростом, но силен и быстр. Жизнь бандита мне понравилась. Легко, привольно. Пока тепло – зарабатываешь, а на зиму отправляешься в большой город и проживаешь добро. Или можно наняться в охрану или телохранители… опять же до весны.

- И после ограбить нанимателя? – уточнила Елена.

- Тоже неплохо. Только тут надо убивать обязательно, - абсолютно серьезно ответил искупитель. – Не то выдаст.

«Украл, выпил, в тюрьму» - вспомнила про себя Елена.

- Деньги, сила, вольная жизнь… - задумчиво продолжил Насильник с интонациями психотерапевта, записывающего перечень симптомов. – Все это было хорошо. Все это радовало. Но больше всего по сердцу мне была иная забава.

- Можешь не уточнять, - буркнула Елена.

- Ты сама спросила, - пожал тощими плечами искупитель, добавил чуть ли не задумчиво. – Власть.

- Что?

- Насилие, оно, в сущности, не про похоть. Оно про власть над кем-то. Над телом и душой, которые отвергают тебя. И когда ты ломаешь их…

Насильник сделал неприятное движение, сжав и повернув кулак, будто скручивая что-то. Елену передернуло от отвращения, женщина склонила голову, пряча гримасу.

- Все верно, - кивнул искупитель. – Это грех, страшный, непростительный грех. Но я предавался ему с радостью. И не было для меня удовольствия слаще. Так я шаг за шажком нисходил в пропасть. А затем началась война.

- Частная?

- Конечно. Я даже не помню, кто и что делил. Какая разница… очередное межграничье, очередные городишки с деревеньками, которые дымят под солнцем и ярко горят по ночам. Я нанимался к одним, другим. Обманывал и тех, и этих. Сколачивал банды и менял их. Но все войны заканчиваются. Рано или поздно…

Елена глотнула из фляги. Вода, набранная лишь пару часов назад, показалась горькой и затхлой.

- Мне долго везло, но в итоге петля стала затягиваться. Я бежал, однако нигде не мог найти приют. Всюду меня ждала виселица. В конце концов, связался с полным отребьем. Когда удача отвернулась от нас окончательно, они меня же ограбили. И убили… почти. Отходили знатно, однако я был еще молод и силен. Крепче нынешнего… Отлежался в канаве. Пополз обратно.

Елена покосилась на собеседника. Старый Насильник производил впечатление семижильного и бессмертного. Страшно представить, каким он был много лет назад, в пору телесного расцвета.

- Меня подобрали крестьяне, сердобольные души. Приняли за такую же, как они, жертву произвола. Положили в повозку, привезли в деревню. Только… - искупитель помолчал. – Только мы через ту деревеньку прошли за неделю до того. Всем стадом скотов-грабителей. И знатно повеселились при том.

- Вот же бля, - только и выдохнула Елена.

- Мужики с бабами разбежались. Ну, те, кого мы не убили смеха ради, - все так же ровно и спокойно продолжил Насильник. – Осталась там одна лишь вдова. Она меня приютила и выхаживала, хоть сама голодала.

- Господи, - только и прошептала Елена. – Неужели она тебя не…

Она не смогла закончить фразу, язык не повернулся.

- Не узнала, - тихо вымолвил искупитель. – Или узнала… я так и не набрался смелости, чтобы спросить у нее. Это была очень набожная и добрая женщина, верила в милосердие. Она вполне могла решить, что Бог посылает ей испытание, которое надо с честью вынести. Но и рожа у меня была сине-черной от синяков. Трудно узнать. Короче, могло быть и так, и этак. Тогда начались мои… закаты… - Насильник посмотрел в небо чуть ли не с ненавистью. – Ненавижу закаты… Я лежал на топчане день за днем, пока сходили кровоподтеки, срастались ломаные кости. И каждый вечер смотрел, как заходит солнце. Ждал, что ночью та женщина меня зарежет. Крестьяне суеверны. Думают, неправедное лучше творить во тьме или хотя бы под крышей. Вдруг Пантократор не увидит. Закаты…

Речь Насильника утратила внятность, превратилась в набор кратких фраз.

- Закаты приходили. Один за другим. Снова. Снова. А с закатом и души. Всех. Всех, - с нажимом повторил искупитель. – Всех! Кого я унизил. Ограбил. Убил. Над кем надругался. Я забывался в ужасе. Просыпался в ужасе. Не понимая, жив я еще или уже подыхаю. И понял… что такое преисподняя. Говорят, ад есть царство дьявольского жара. Или наоборот, бесконечного холода. Врут… Ад – это место, где Бога нет. Нет его любви и прощения. Только черная душа негодяя. Наедине со своими преступлениями.

Он замолчал, скривив губы в гримасе языческого божка.

- Она тебя не убила, - утвердительно вымолвила Елена. – И не узнала. Или сделала вид, что не узнала.

- Нет, - покачал головой Насильник. – Со временем я оклемался, хоть силы и убавилось. У меня ничего не было, кругом шныряли патрули, которые прочесывали комарку, отлавливая таких, как я.

- И ты остался, - снова утвердила Елена.

- Да. Думал, на время, пока я слаб и свежи розыскные грамоты с моими приметами. Кто будет искать известного бетьяра среди черни, в сельском навозе? Научился жить мужицкой жизнью, освоил плетение корзин. Женская работа, но тогда иное было мне не по силам. В деревне потихоньку оседал заново всяческий люд. Я умел читать и писать, так что составлял письма. Написал несколько прошений господам. Судебные заявления насчет межевых разграничений. И как-то… прижился. Все думали, я студент из города. Не обижали. Приняли.

Насильник поглядел снизу вверх на Витору, что по-прежнему тряслась в седле, согнувшись над конской шеей едва ли не пополам. Вздохнул, переложил копье на другое плечо.

- И все это время ты жил у нее?

- Да.

- Странная, должно быть, у вас была жизнь… - пробормотала Елена.

- Очень, - согласился Насильник. – Мы жили как муж и жена, ну, за исключением… - он осекся. – Вели хозяйство. Отстраивались потихоньку. Можно сказать, я начал жить заново.

- Тогда ты и раскаялся?

- В какой-то мере. Я смотрел на людей, которых привык видеть с высоты рыцарского седла. Видел, как тяжела и беспросветна их жизнь. Как они беззащитны перед чужаками с оружием. Даже перед клочком бумаги со словами закона, которые они не в силах прочитать. Вспоминал, как едва не погиб сам. И кому обязан жизнью. Так я решил, что Бог дал мне шанс начать все сызнова, на чистом листе пергамента. Единственное, что по-настоящему отравляло мне жизнь, это знание, что, быть может, она меня узнала… И моя трусость. Страх задать вопрос – и получить ответ. Ответ, что она меня презирает и ненавидит, но любовь к Пантократору выше.

- Ты так и не спросил?

- Нет. Не смог. Не собрал в кулак достаточно храбрости. Я жил как новый человек… забыл, что Господь суров и ни один грех не останется незамеченным.

Они помолчали. Елена снова глотнула воды, предложила Насильнику, тот помотал головой, отказываясь.

- А в ту пору… - не поняла Елена. – Разве ты не сталкивался с… прежними?

- Посмотри на меня, - усмехнулся насильник. – Как думаешь, многие ли узнают в оборванце с копьем бывшего кавалера? А в плетельщике корзин?

- Понимаю.

- Однажды я отправился продавать товар. Корзины у меня получались хорошо, - сказал Насильник чуть ли не с гордостью. – И это добрый товар, в городе такое всегда нужно. А когда вернулся… Все уже закончилось.

- Бандиты.

- Бетьяры. Такие же, как я в прошлом. Шли с одной войны на другую, завернули по дороге, чтобы выгрести провиант. Они, в общем, не особо и буйствовали, но кое-кого все же убили. Мою… женщину, что заботилась обо мне, в том числе. Раскроили ей череп топором, когда она пыталась не пустить их в дом. С одного раза не получилось. Пришлось добивать.

Елена посмотрела на искупителя. Насильник выделялся на фоне лунного света как угольно-черный силуэт без единой светлой точки.

- Они были такими же как я. И я пошел за ними. Все прежние навыки, вся сила… вернулись обратно. Как смазанный салом доспех, который правильно хранился в крепком сундуке. Достаточно лишь затянуть ремни.

Насильник вздохнул.

- Навык убийства можно забросать мусором жизни, сделать вид, что его не было. Но забыть не получится, само умение останется навсегда. Вкус крови – как вкус хорошего вина. Годами пьешь воду, а затем…

Елена зябко передернула плечами.

- Я отомстил, - Насильник опустил подробности, за что женщина была ему благодарна. - Вспомнил, кем я был, прошел за ними, дождался ночи. И отомстил, - повторил рассказчик.

- Всех? – только и спросила женщина.

- Всех, - лаконично отозвался искупитель. - А когда меня отпустил безудержный гнев, когда я пришел в себя, окровавленный, с ножом в руках над трупами… Тогда я, наконец, понял, что потерял. Чем заплатил за грехи прошлого. И сколь тяжел, но справедлив гнев Божий.

- Так ты и стал искупителем?

- Не сразу. Но да, с этого начался мой истинный путь к Пантократору. Тогда я и взял себе прозвище, чтобы не забывать. Никогда не забывать.

- Ты принял тяжелую ношу, - заметила Елена.

Она запуталась, стараясь разобрать по полочкам новое отношение к спутнику. С одной стороны искупитель вызывал отвращение, и женщина отлично понимала, отчего Гамилла так ненавидит бандита. С другой же… Сложно все это.

- Бог милостив, - отозвался старик. - Он дал мне возможность искупить при жизни хотя бы малую часть грехов. Такова Его великая милость, которая выпадает немногим. Я стараюсь быть достойным, хоть это и непросто. Ведь я был плохим человеком… Очень плохим, - повторил Насильник горькие слова, с которых началась его история.

- Ты нашел успокоение?

- Нет. Моим грехам прощения нет, я знаю это. Всегда знал. Хоть и пытался забыть.

- Правда, как солнце, - сама не зная, почему, вдруг сказала Елена. Сказала и не могла вспомнить, откуда ей на ум пришли эти, именно эти слова. Она была уверена, что кого-то процитировала. Но кого? Прежняя Елена никак не отпускала новую, регулярно подбрасывая артефакты иной жизни.

- Что?

- От нее можно закрыться. Но солнце от этого не исчезнет.

- Да, - согласился, поразмыслив, искупитель. – Мудро сказано. Совершенное зло остается, его уже не изменить, не вычеркнуть из прошлого, как ни прикрывайся ладошкой. Все, что я сотворил, пребудет навсегда. Но я стараюсь. Я готовлюсь к тому часу, когда Пантократор узрит меня и возьмет в десницу Свою весы о двух чашах, белой и черной, для измерения добрых и злых поступков.

- Ты надеешься, что бог тебя простит?

- Нет, - покачал головой Насильник, и женщина удивленно посмотрела на него.

- Чего же ты хочешь, если не прощения? – спросила Елена.

Искупитель помолчал, обдумывая ответ. Витора, кажется, заснула прямо в седле. Ночь обещала быть очень теплой и дивно красивой, езжай по дороге хоть до самого утра, только лошадей береги.

- Я хочу встать пред Ним с поднятой головой. Не как ребенок, укравший хлеб из рук немощного родича. А как Человек. Как Его творение.

Слово «Человек» искупитель отчетливо вымолвил с большой буквы.

- И сказать… сказать: «Создатель мой, я грешен, но я старался и сделал то, что мог за отпущенный мне срок. Оцени же меня без снисхождения, лишь по деяниям».

Не понять мне истинно верующих, подумала Елена. В самом деле, не понять никогда.

Она молчала, завороженная мрачным трагизмом повести Насильника. Обыденно страшной историей негодяя, который раскаялся, но слишком поздно, изувечив десятки, может быть сотни чужих судеб.

- Только не говори никому, - попросил искупитель. – Не то, чтобы я чего-то боялся… Но все равно как-то неловко. Это между мной и Пантократором… И еще Клевией.

- Так ее звали?

- Да. И это, пожалуй, единственное, о чем я по-настоящему жалею. Нам больше никогда не встретиться. Я… не узнаю правду.

- Почему? – не поняла Елена.

- Ну как же, - удивленно посмотрел на нее искупитель. – Она праведница, она в раю. Я же отправлюсь в ад.

- А, понятно… Я никому не скажу, - пообещала женщина.

- Вот и хорошо, - закончил разговор Насильник.

* * *

- И что мне теперь делать с этой историей? – зло вопросила Гамилла. – Может поплакать над ней? Пожалеть горькую судьбинушку подлой мрази?

- Нет. Понять, что твоя ненависть к нему бесполезна.

Елена смотрела на арбалетчицу внимательно и строго.

- Ты мучаешь себя злостью, пожеланием для него всяческих кар. Радостью от того, что он страдает. Но пойми, это все бьет в первую очередь по тебе. А он… он живет в собственном аду. Много лет. То, что он переживает, что думает о себе – стократ хуже всего, что ты могла бы ему пожелать. Поэтому… не нужно.

- Простить еще одну скотину? – недоверчиво спросила Гамилла. – Не перебор ли?

Елена пожала плечами, немного подумала.

- Я тут ничего не посоветую, - честно сказала она. – Милосердие за чужой счет… то есть за твой… это гадко. Но… он умрет сегодня. Может быть завтра. Вряд ли протянет дольше. И он точно знает, не верит, а именно знает, что бог его не простит. Что все добро, которое он сотворил, никогда не уравняет чашу со злом. Ад ждет его. Стоит ли жечь собственную душу ненавистью к человеку, который так жестоко наказывает себя раскаянием? Не знаю.

- Иди к черту, - бросила Гамилла и ушла в сарай, хлопнув старой дверью на кожаных ремнях вместо петель. Елена промолчала, не услышав в голосе арбалетчицы настоящей злости. Лекарка взяла у Бьярна котелок с теплой водой и пошла на второй этаж, менять компрессы измученного бретера. Неожиданно к женщине присоединился Артиго, исцарапанный, покрытый синяками, в лохмотьях, которые остались от роскошного костюмчика. Он помогал неумело, путаясь в собственных пальцах, однако старательно и молча. Закончив, Елена отправила его к Насильнику, приказав сидеть, следить за самочувствием смертельно раненого и звать в случае чего. Ребенок так же молча кивнул и выполнил указание. Елена проводила дворянчика удивленным взглядом. Юный аристократ сильно переменился за ночь хаоса и убийств. При этом Елена никак не могла понять, в лучшую или худшую сторону. То ли у мальчишки внезапно проявился внутренний стержень, то ли Артиго окончательно впал в отстраненный аутизм, реагируя лишь на прямые раздражители.

Подумаю в свое время, после, решила Елена, увидев, что бретер, наконец, пришел в себя. И его первыми словами оказалось неожиданное:

- Почему ты вернулась?

- Нашел момент, - буркнула женщина, садясь на шаткую скамейку, собранную из трех сломанных. - Тебе бы помолиться за чудесное спасение.

- Поч-чему? – повторил бретер, который больше не являлся бретером.

Раньян дрожал, капли пота стекали по широкой груди, пересеченной красными полосами швов.

- Ты везунчик, - сказала Елена, тронув почти незаметный среди прочих, на животе слева, под ребрами, едва ли в полпальца длиной. Самый незаметный и самый опасный.

- Почему? – снова повторил Раньян, тяжело дыша.

- Клинок с плохо точеными лезвиями. Острие раздвинуло внутренности, не прорезав стенки кишок. Иначе сейчас ты бы колотился пятками в агонии.

«Вместе с Насильником» - добавила она про себя.

Раньян облизал пересохшие губы, как следует продышался и, не унимаясь, повторил, будто вопрос означал для него жизнь или смерть:

- Почему?

Елена прикусила губу, отвечать ей не хотелось, вернее думать над ответом не хотелось. Бретер пытался сжать кулаки, но слабые пальцы не слушались, загребая ветхую простыню, как птичьи лапки.

- Почему я вернулась… - эхом повторила Елена и, глядя прямо в темные глаза бретера, спросила уже сама. – А почему ты прогнал меня? Почему не пошел со мной?

- Я…

Раньян поперхнулся, с трудом удержался от кашля, понимая, что будет больно. Осторожно сглотнул горечь с основания языка. После этого вымолвил:

- Я… боялся. Тебя. И за тебя. Тетрарх прислал мне письмо с требованием явиться. Там либо награда… Либо смерть. Смерть вероятней.

- Ты думал, что пойдешь на смерть? – уточнила Елена. – Не хотел тащить меня с собой?

Он помолчал, стараясь удержаться от кашля, чтобы не тревожить иссеченную грудь. Елена выжала в рот бретеру еще немного воды с тряпочки, посоветовав не глотать, а болтать под языком. В принципе, наверное, можно было дать ему попить нормально… однако лекарка решила еще день обождать. Все-таки боец получил рану в живот, и хотя удачно разминулся со смертью, рисковать не стоило.

- Теперь сплюнь, что осталось, - она подставила плошку.

- Боялся за меня? - задумчиво повторила Елена. – Но, по-моему, ты врешь. Или недоговариваешь. Если бы ты боялся за меня по-настоящему, отправил бы из города поскорее. Но ты не стал. То есть или не ждал у короля ничего плохого, или тебе просто было наплевать. Врунишка.

В последнем слове не было злости, вообще ничего обидного, но Раньяна вроде бы по-настоящему задело.

- Я не!.. – он осекся.

- Врешь, - повторила Елена, чувствуя, что почти добралась до истины, будто золотоискатель, который вот-вот нащупает драгоценную нить подземной жилы. Добавила безжалостно, как врач, сующий в рану зонд. – Врунишка. Мелкий.

Раньян повернул голову набок, словно ему физически больно было смотреть на Елену и выдерживать ее взгляд, скрипнул зубами, издав странный звук наподобие «тпрррр». Женщина подумала, что какое все-таки искушение: допросить раненого в стиле боевиков, тыча в раны до момента истины. Почему-то ей казалось важным добиться честного ответа.

- Я знал, что ты не захочешь меня, - выдохнул мужчина, кривясь, как грешник на адской сковородке.

- Чего? – вырвалось у Елены.

- Тебе нравятся женщины, - проскрипел Раньян. Теперь, когда главное было сказано, слова пошли проще и легче, хотя бретер и краснел, словно юноша, покупавший букет для первого свидания. – Только женщины…

Елена подумала. В замешательстве почесала нос, затем ухо, не в силах подобрать слова.

- Слушай, а ты редкостный дурень, - только и вымолвила она, в конце концов. – Нет, резонно, конечно, - вынужденно согласилась она. – Но дурень ведь все равно!

- Но я прав, - обреченно вздохнул бретер.

- Дурень, - повторила Елена в третий раз.

- Да. А теперь… - он вновь задрожал. – Ты. Ответь.

Елена осторожно прикрыла раненого тонким одеялом.

- Почему же я вернулась? – вслух подумала она, глядя в окошко с выбитой рамой и одиноким клочком бычьего пузыря с краю. Снаружи Кадфаль по-прежнему колол дрова, превращая их уже по большому счету в лучины. Гамилла ворчала на менестреля, упрекая в лени, нерасторопности. Тихий, глухой стон донесся из комнаты Насильника, Артиго сдвинул в сторону занавесь, осторожно, чтобы не сорвать тряпку с гвоздиков.

- Там… - он покачал головой. Губы мальчишки явно подрагивали, но глаза были сухими, болезненно тусклыми.

- Ясно, - тут же поняла Елена. Покосилась на бретера, строго повелела. – Лежать!

Встала, подхватив сундучок с остатками лекарских принадлежностей, уже зная, что вряд ли они теперь понадобятся.

Насильник умирал, это было ясно и неотвратимо. Над кронами леса угасало солнце, а вместе с ним дрожала, как огонек свечи, жизнь старого грешника. В темной комнате пахло кровью и смертью от скоротечного перитонита, словно грешник принял двойную судьбу, за себя и Раньяна. Не помогали больше ни лекарства, ни обезболивающие, которые медичка использовала целиком. Насильник страшно мучился, то проваливаясь в беспамятство, наполненное бредом, то приходя в себя, но и в этом случае он уже не узнавал спутников, окруженный призраками.

Смешная армия собралась вокруг шаткой кровати. Не хватало Грималя, который, вероятнее всего, погиб в городе, и Раньяна, а также, разумеется, Гамиллы, зато прибавились Кадфаль и Бьярн. Искупители безмолвно молились, склонив головы. Гаваль едва сдерживал слезы. Елена чувствовала бесконечную печаль и никак не могла разобраться в том, что же она в итоге думает о злосчастной судьбе Насильника.

Какой же он худой, подумала женщина. Худой и старый. Откуда бралось столько сил и выносливости в этом теле, на котором оставили неизгладимые следы время и лишения? Будто грешник жил заемной энергией, пока не выполнил какое-то предназначение, главное дело всей жизни. А затем угас за считанные часы.

Старые доски заскрипели под неверной поступью, словно идущий путался в ногах и вынужден был контролировать каждый шаг по отдельности. Елена гневно обернулась, чтобы отчитать и прогнать Раньяна, не к месту и не ко времени решившего демонстрировать мужественную стойкость, однако за спиной оказалась Гамилла. Арбалетчица мертвецки побледнела, зрачки ее расширились, как у наркоманки, губы наоборот, сжались в тонкую нить, и лицо «госпожи стрел» превратилось в маску неотвратимой жестокости.

Что ж, подумала Елена, значит, не вышло прощения… ну, если кто и обвинит татуированную, это будет не женщина с Земли. Тем временем Гамилла раздвинула плечом спутников и опустилась на колени рядом с низенькой кроватью. Насильника корежили судороги так, что под ним трещали старые доски. Руки женщины были пусты, однако на лице читалась угрюмая, непреклонная решимость. Бьярн наморщил и без того страшную физиономию, глянул единственным глазом на Кадфаля. Тот молча покачал головой, дескать, пускай все идет своим чередом.

Да, грустно подумала Елена. Жестоко, но так лучше. Гамилла утолит ярость и ненависть, а умирающий быстрее отмучается.

- Клевия, - лихорадочно прошептал Насильник, дрожа, как замерзающий на леднике. – Где же ты…

Гамилла опустилась на колени рядом с кроватью. Елена смотрела ей в спину и не видела выражения лица, но, судя по наклону головы и перекошенным плечам, в душе у арбалетчицы шла яростная борьба. Елена затаила дыхание, Гаваль хотел было что-то сказать, но Марьядек положил ему руку на плечо и молча помотал головой, дескать, не надо. Не время.

- Темно, - выдавил Насильник. – Как темно… - он снова содрогнулся и пробормотал с ужасающим, безнадежным отчаянием. – Клевия.

- Я здесь, - шепнула Гамилла. – Я здесь, Буазо…

Казалось, у всех, кто видел эту сцену, сердца остановились, пропустив удар. Насильник вскинул голову, вращая невидящими глазами, шаря вокруг. Он что-то бормотал срывающимся голосом, умолял, рыдая словно дитя.

- Тише, Буазо, тише, - Гамилла после некоторой заминки взяла его за руку, крепко сжала. – Я здесь. Я пришла к тебе, чтобы попрощаться. Ты заслужил это.

- Боже мой, - слезы катились по осунувшемуся лицу умиравшего. – Я не смел надеяться… Я так… Я мечтал, что ты смотришь на меня из райских кущ… грезил, что когда-нибудь увижу тебя во сне. Хотя бы во сне…

Он страшно закашлялся, роняя с губ темные, почти черные сгустки крови. Сквозь повязку на впалом животе проступили новые пятна, кажется, от мышечных спазмов разошлись все швы, которые долго и мучительно накладывала Елена в тщетных попытках избежать неизбежное.

- Мне было так плохо, - прошептал Насильник, откашлявшись, кровь потекла у него по подбородку. – Так страшно… Я корил себя годами. Я спрашивал себя, тысячи раз спрашивал…

Он застучал зубами в новом припадке.

- Тише, - повторила Гамилла. – Все хорошо. Все скоро закончится.

- Ты? – спросил Насильник с отчаянностью человека, решившегося на что-то невероятное для себя. – Ты?!..

Он давился словами, будто не мог протолкнуть их через глотку.

- Ты… - слабо выдохнул он и все же, наконец, сумел проговорить самое главное. – Знала?

- Да, - так же тихо вымолвила женщина. – Я всегда знала.

- Значит, все-таки презрение, - почти спокойно, с безнадежностью сказал Насильник.

- Нет, - с материнской добротой в голосе произнесла Гамилла. – Не презрение. Прощение. Я простила тебя и не держала зла. А теперь ты отправишься к Пантократору, чтобы Он измерил и осудил тебя. Справедливо и беспристрастно. Ты, наконец, узнаешь цену своим деяниям, злым и добрым, в Его очах.

Умирающий затрясся, стуча зубами, глаза его страшно выкатились. Агония вошла в последнюю стадию, где не осталось ничего, кроме запредельных страданий. Елена молча достала кинжал и вопросительно глянула на Кадфаля, тот переглянулся с Бьярном и оба искупителя тоже, не говоря ни слова, ответили кивками. Гамилла крепче сжала сухую ладонь Насильника. Лекарка сделала шаг вперед, склонилась над ложем и приставила острие к груди умирающего, вздохнула, приготовилась отнять жизнь ради милосердия. Но вдруг трясучка прекратилась, так же резко, как и началась.

- Клевия, прощай. Мы расстаемся навеки, - пробормотал Туйе. – Но я счастлив. Впервые… счастлив…

Он вздохнул и прибавил еле-еле слышно, и в то же время ясно:

– Господь мой, ныне готов я к Твоему суду.

Лицо искупителя разгладилось так, словно боль утратила власть над рыцарем. Буазо еще дважды протяжно выдохнул, медленно закрыл глаза и, наконец, замер.

Елена, сдерживая непрошеную слезу, тронула пальцами шею, проверила пульс. Покачала головой и молвила одно лишь слово:

- Все.

Гамилла отвернулась, не выпуская, однако, руку мертвеца. Тихо, безнадежно заплакал Артиго. Кадфаль и Бьярн одновременно вымолвили какое-то слово, незнакомое лекарке. Марьядек прерывисто вздохнул и сказал менестрелю:

- Пойдем.

- Куда? – потерянно прошептал юноша.

- Могилу копать, - ответил горец с красноречивым взглядом.

Земля промокла после вчерашнего дождя, лопат и прочего инструмента здесь не нашлось, но могилу на краю леса копали все, используя подручные средства. Даже Артиго неумело рыхлил землю палкой. Легкое, кажущееся невесомым тело завернули в плащ, тот самый, которым прикрывали мальчишку, чтобы скрыть нарядный костюм. Повинуясь мгновенному порыву, Елена сорвала с шеи золотое кольцо, подарок Дессоль, и положила на грудь искупителя, рядом с простым деревянным колечком на старой бечевке. Когда могилу забросали землей, лекарка поставила на ней крест, связанный из двух палок. Никто не остановил Елену, хотя женщина ловила на себе удивленные взгляды.

Маленькая армия собралась вокруг холмика. Елена подумала, что надо сказать какое-нибудь слово, однако женщине пока не доводилось присутствовать на настоящих похоронах, лишь наблюдать со стороны. Поэтому она довольно туманно представляла, что и как следует делать. Но решила довериться здравому смыслу и совести, а там уж как пойдет.

- Буазо цин Туйе, - негромко сказала Елена. – Ныне мы вспоминаем твое имя. Ты больше не Насильник. Ты человек, раскаявшийся и вернувший себе достоинство. Я обязана тебе жизнью и буду помнить о том, пока жива. Покойся с миром.

Начался дождь, слабенький, скорее тяжелый туман, пропитавший воздух сыростью.

- Давай, что-нибудь, - попросил Кадфаль менестреля.

Гаваль встал у креста, помолчал, держа в руках простенькую флейту. Все ждали, что сейчас он заиграет, но молодой человек вдруг заговорил, читая стихотворение.

Умей принудить сердце, нервы, тело

Тебе служить, когда в твоей груди

Уже давно все пусто, все сгорело

И только Воля говорит: «Иди!»

Останься прост, беседуя с царями,

Останься честен, говоря с толпой;

Будь прям и тверд с врагами и друзьями,

Пусть все, в свой час, считаются с тобой;

Наполни смыслом каждое мгновенье,

Часов и дней неумолимый бег...

Голос менестреля дрогнул, истончился и затих. Юноша опустился на колени, плечи его затряслись.

- Покойся с миром, - сказала Гамилла, и все повторили за ней, вразнобой, но с чувством:

- Покойся с миром.

- Прощай, друг, - добавил Кадфаль. – И до встречи.

Бьярн промолчал, лишь склонил голову, капли воды стекали по его уродливому лицу.

И так упокоился в безымянной могиле Буазо цин Туйе, кавалер, воин и негодяй. Великий грешник и, быть может, праведник, хотя судить о том вправе лишь Бог.

* * *

Раньян очнулся от легкого прикосновения. Бретер дернулся в рефлекторной попытке встать, зашипел, пережидая приступ боли в ранах.

- Лежи, - посоветовала Хель, сидя рядом. – Мальчик спит. У него все в порядке.

Окошко теперь было затянуто какой-то тряпкой, снаружи шел дождь, звучно шлепая каплями по дереву и земле, шелестя в кронах осеннего леса. Огарок свечи горел желтым огоньком, бросая контрастные тени на лицо женщины. Ее рыжие волосы будто светились изнутри, как темные угли, полные скрытого жара. Мужчина поймал себя на том, что вспоминает детство. Очаг бедного, старого, но уютного дома, где мальчик грелся холодными ночами у таких же углей, мечтая о великом будущем. Или хотя бы о времени, когда он сможет наесться досыта.

- Насиль... Буазо умер, - сообщила Хель.

Раньян хотел, было, сказать, что рыцарю досталась хорошая, достойная смерть, тем более для человека, жившего войной. Но сдержался. Внутренний голос шептал на ухо, что сейчас эти слова неуместны и вообще пришло время слушать, а не говорить.

- Чем хорош дождь, - невпопад сообщила женщина. – Много дармовой воды. Легко мыться.

Только сейчас Раньян заметил, что Хель и в самом деле как из бани. Волосы еще влажные, лицо и руки чистое, свежая рубашка чуть липнет к телу. С первого этажа донеслись негромкие звуки флейты, менестрель чередовал грустные, мелодичные ноты и слава очень старой песни.

Аусф Глейхен могучее войско собрал,

Чтоб землю отцов во владенье вернуть.

Много подвигов славных он там совершал,

Hо готовил ему испытанья Господь.

Hаводил граф ужас на врагов,

Hаводил граф ужас на врагов,

Hо попал ко врагам он в оковы,

Аусф Глейхен, достойный граф.

- Наверное, смерть – великий измеритель, - тихо сказала женщина. - Лишь когда мы теряем что-либо, то познаем истинную ценность вещей… и людей. Я привыкла к… Буазо. Он был рядом, всегда готов помочь. Чем угодно, вплоть до собственной жизни. И только сейчас я понимаю, как он был нужен мне. Как был верен, не прося взамен ничего. Но понимаю лишь сейчас... когда его больше нет.

Стал у знатного герцога Глейхен рабом

И поставлен над садом господским смотреть;

Hе надеялся больше увидеть свой дом

И в отчаяньи глубоком хотел умереть.

Поливал цветы, в горьком рабстве стенал,

Граф на крепкой цепи, в горьком рабстве стенал,

И к спасенью пути не знал

Аусф Глейхен, достойный граф.

- Я стояла у ворот, рядом с телегой… - произнесла Хель. - И думала. Думала о том, что вот сейчас брошу тебя окончательно. Ты умрешь. Мальчик умрет. А я спасусь.

Она помолчала, будто пробуя на кончике языка очень важные слова. Раньян вздохнул, боясь издать хотя бы звук.

- Тогда я просто не хотела твоей смерти. И его тоже. А сейчас…

Hо его господина прекрасная дочь

Тайно нежный бросала на пленника взор -

И стыдилась открыться, чтоб графу помочь,

Но свершиться был должен судьбы приговор.

И стыдливость исчезла, пришла любовь,

И стыдливость исчезла, пришла любовь,

Вот оковы упали, свободным стал вновь

Аусф Глейхен, достойный граф…

Она склонилась над кроватью, одним движением сняла с раненого одеяло. Грудь бретера, перетянутая чистыми повязками, тяжело вздымалась, мужчина сжал кулаки.

- Хель, - прошептал он.

- Зови меня Тейна. Если хочешь.

Елена осторожно села на него верхом, чтобы не потревожить раны. Провела длинными сильными пальцами по груди мужчины.

Интересно, - задумчиво сказала она, очерчивая контуры рельефных мышц. – Интересно.

- Что? – враз охрипшим и севшим голосом произнес бретер.

- Насколько мужчины все же отличаются от женщин… телесно. Дыхание более глубокое и медленное. Тело кажется менее гибким.

Раньян хотел, было, что-то возмущенно сказать, дернулся и заскрипел зубами от боли. Хель приложила палец к его рту, призывая к молчанию, слегка погладила кончиками ногтей нижнюю губу, затем верхнюю. Румянец начал заливать впалые щеки, Раньяну не хватало воздуха, он приоткрыл рот, обжигая пальцы Хель горячим дыханием. Елена погладила бока, опустила руки на пресс бретера со словами:

- Кожа плотнее. Текстура чуть иная. И как много волос на теле… вот, что на самом деле удивительно. И непривычно.

Раньян сглотнул. Ее сильные ладони опустились ниже. Сильные, закаленные лекарской работой и рукоятью меча, но в то же время удивительно нежные, мягкие.

- Я не понимаю, что меня влечет к тебе, - с безжалостной откровенностью призналась молодая женщина. – Ты… ты противоположность всему, что я считала достойным… там, в пришлой жизни. Ты убийца. Ты убивал людей за деньги. Ты жесток. Ты не ценишь человеческую жизнь. Но…

Она вновь задумалась, и Раньян даже перестал дышать, ожидая приговора… или наоборот.

- Но когда твоему сыну угрожала опасность, ты отдал все, чтобы спасти его. А еще мне вспомнилось, как ты вынес меня из подземелья. Помню, я тогда подумала, как руки, забравшие столько жизней, могут быть такими… осторожными?

Она хмыкнула.

- Судьба сводила нас вновь и вновь. А мы отворачивались от нее. И друг от друга. Пока не потеряли… почти не потеряли.

- Что ж… - дыхание у бретера перехватывало, но мужчина старался говорить разборчиво. Боль в ранах по-прежнему обжигала, но теперь огонь уже не причинял страдания, он разогревал тело, наполнял каждую жилку острым теплом, обещал нечто удивительное и прекрасное.

- Что ж, видно мы оба ошибались. И оба получили еще один шанс.

Да. Как-то путано вышло, - по-детски непосредственно пожаловалась она. – Сумбурно.

- Ничего не путано, - прошептал бретер. – Я понял все. Каждое слово.

- Это хорошо, - серьезно и задумчиво сказала Хель.

- Только женщины? - повторил Раньян, теперь скорее вопрошая.

- Ну, как сказать, думаю, я скорее би, наверное, даже с небольшим уклоном в гетеро, - сообщила Хель после недолгого раздумья. – Небольшим.

- Не понимаю, - признался смущенный Раньян.

- Я тебе потом объясню, - веселым шепотом пообещала она, расшнуровывая ворот рубашки. Сняла ее через голову, вызвав у мужчины тяжелый долгий выдох.

- Я все-таки буду звать тебя Хель, - прошептал он. – Ты прекрасна как демон-искуситель. Кажется, в одну твою улыбку можно вл…

Она прикрыла ему рот ладонью.

- Не говори того, о чем можешь после пожалеть, - мурлыкнула Хель и склонилась, прижимаясь к нему голой кожей, чувствуя, как соприкасаются тела разной текстуры, веса и гибкости.

- Не помню где, читала я, что в постели женщина должна быть горячей, будто раскаленное железо. А мужчина холоден, как лед. У нас же все наоборот.

Бретера и в самом деле разогревала горячка, Хель же казалась удивительно, волшебно прохладной после дождя. Она коснулась губами губ Раньяна, едва-едва, словно дразня его, провела кончиком языка по зубам бретера. Потерлась щекой о щеку, наслаждаясь ощущениями, затем поцеловала его в ключицу со свежим рубцом, будто намереваясь выпить боль. Мужчина попробовал обнять женщину, притянуть ближе и предсказуемо заскрипел зубами от боли, уронив правую руку на простыню.

- Лежи спокойно, мой храбрый израненный герой, - властно и в то же время с нежностью приказала она. Совсем по-девчоночьи хихикнула загадочным мыслям и добавила. – Можешь закрыть глаза и думать об Англии.

Раньян не знал такого слова, но решил, что, учитывая момент, «аглия» это наверняка очень хорошая вещь. Он добросовестно закрыл глаза, полностью отдавшись на волю спасительницы, понимая, что настал час сбывшихся мечтаний и восторга, момент подлинных чудес. Одно лишь омрачало безупречное счастье бретера, упоение того, чьи мечты осуществились. Раньяну казалось, что он о чем-то забыл. Упустил какое-то важное знание. Казалось, надо чуть-чуть поднапрячься, освежить память, приказать себе вспомнить. И бесплотная тень обретет контуры, одарит важным знанием. Чуть-чуть постараться и вспомнить…

Идиот, сказал он себе, чувствуя тепло ее губ, язык, жалящий сладчайшим блаженством. Идиот, лови момент, пока мы живы. Живы… и счастливы.

Он запретил себе думать о ненужном, о суетном. Отдался бесконечным минутам, когда человек может увидеть и ощутить кусочек рая на земле, прикоснуться к бескрайнему наслаждению и счастью, которые дарует лишь Бог.

И это было прекрасно.

* * *

- Не верю, - сказал после долгой паузы Раньян. - Не верю, что маги не пытаются обойти этот самый… парадокс.

- Конечно, пытаются, - ухмыльнулся Пантин. - Некоторым даже удается. Или они так думают. Но я в подобные игры играть не могу, - добавил он уже серьезнее. - Я столько задолжал миру самой своей жизнью, что лишнее слово может столкнуть камешек, от коего произойдет лавина. Понимаешь? А впрочем, даже если не понимаешь, все едино.

Раньян помолчал немного, осмысливая, затем осторожно предположил:

- Должно быть, страшный это был мир… мир, где верховодила магия. Где можно было управлять силой превращения живого в мертвое и владеть даже временем.

- Он был другим, - передернул плечами Пантин, будто замерзнув. – Просто другим. Хотя более цивилизованным, это уж точно.

Раньян задумался, надолго и крепко.

- Что тебя с ней связывает? – внезапно спросил мастер.

- Ничего! – быстро и резко ответил бретер, пожалуй, слишком быстро и слишком резко.

- Ну да, разумеется, - ухмыльнулся Пантин, искренне веселясь.

Раньян сжал губы, взмахнул было рукой, стараясь выразить предельное отрицание, но вдруг безнадежно опустил кулак, тяжело выдохнул.

- Она тебе не безразлична, - констатировал маг, наблюдая за учеником из-под кустистых седых бровей.

- Я… - Раньян замялся, как подросток, а не убийца, перешагнувший тридцатилетие. – Я… не знаю.

- Это забавно, - еще шире улыбнулся мастер. – Обычно в таких вопросах мужчина понимает, чего он хочет.

- Она… не безразлична мне, - с расстановкой и как будто с внутренним удивлением вымолвил бретер. – И я действительно не могу понять, влечет меня к ней или отталкивает. Она… странная. Иногда Хель кажется блаженной. Иногда просто сельской дурочкой. Иногда она… пугает. Временами кажется мудрой, будто старец. Она больше отвращает, чем привлекает. И в то же время… Хель… она…

Он замолк, не в силах подобрать нужное слово.

- Удивительная? – подсказал старый колдун.

- Да! Это женщина как чудесный изумруд – страшно держать в руках и представлять, сколь тяжко будет обладать такой ценностью. Тяжко и опасно. И в то же время никак нельзя не любоваться, не вожделеть эту драгоценность. Все, что в ней отвращает – сила, жесткость, презрение к правилам жизни… все это и привлекает одновременно. Иногда я чувствую к ней отвращение и ненависть… Иногда хочу прогнать, чтобы она не навлекла на нас беду. А временами…

Он вздохнул.

- Временами я вспоминаю, как вынес ее на руках из подземелья, когда она помогла спасти моего сына. И хочу вновь почувствовать ее вес на своих руках. Я мечтаю ощутить, каковы на ощупь ее волосы. Пропустить их между пальцами, гладить, ласкать шелк цвета темного пламени. И я боюсь этого желания.

Какое-то время два бойца помолчали, глядя на огромную Луну. Затем фехтмейстер негромко сказал:

- Но это еще не все. Не так ли?

- Да, это еще не все, - отозвался Раньян после короткой паузы.

Пантин ждал, терпеливо и без понуканий.

- Когда мы встретились в Мильвессе, - негромко начал бретер, и голос его звучал удивительно чисто в могильной тишине зимнего леса. – Мы… Она схватила меня за руку в гневе. Я попробовал освободиться, наши ладони соприкоснулись. Мы были в ярости, это, должно быть, сроднило. Она… Меня… будто иглами укололи, тысячью сразу.

Он запнулся.

- Ты увидел будущее, - констатировал Пантин. – Как иногда видит она. Разные возможности неслучившегося.

- Да. Я узрел два пути. Это сложно описать.

- Мне ли не знать, - снисходительно улыбнулся маг. – Что же тебе открылось?

- Наши пути сойдутся. Но затем настанет час выбора. Если я разорву нити, уйду от нее… или предоставлю ей идти своим путем, передо мной откроется долгая жизнь. В ней будет разное, и хорошее, и дурное, но я проживу много лет и умру своей смертью.

- А если нет?

- Я буду счастлив. Временами… Бок о бок с ней. Но пройдет время, и однажды мне вновь придется выбирать.

- Что именно?

- Я не знаю, - Раньян беспомощно развел руками, жест выглядел комично в исполнении великого Чумы. Комично и в то же время страшно, потому что в нем не оказалось ни капли наигранности.

- Я не знаю. Впереди была только тьма. И кромешное отчаяние, потому что выбор сулил гибель. Я выбирал, кому жить и кому умереть из близких мне людей. И больше ничего. Никаких подробностей. Отчаяние, боль и тьма.

- Тебе страшно.

- Да, мне страшно, - эхом отозвался бретер. – Она жизнь. Она вожделенное счастье. И… она воплощенная Погибель.

- Хотел бы я тебя обнадежить, - проговорил фехтмейстер, подумав немного. – Хотел бы сказать, что увиденное – не сбудется, ибо так велит парадокс Штайна.

- Да, я помню.

Пантин топнул ногой, слушая, как тихонько скрипит под подошвой снег, удивительно чистый, иссиня-белый, играющий в свете луны холодными искрами. Раньян вытянул руку, поймал несколько снежинок, глядя как они превращаются в капли.

- Что будешь делать? – спросил фехтмейстер.

Однако вопрос его остался без ответа.

_________________________

Произведения, что читает Гаваль: «Заповедь» Киплинга и «Баллада о графе фон Глейхене» Михаила Фейгина.

Забавно, вотэтоповорот в отношении Елены и мужчин был задуман давным-давно, а пришелся как раз на момент запрета пропаганды «нетрадиционных сексуальных отношений и (или) предпочтений». Что ж, и такое бывает…

Глава 35

Глава 35

Прошло еще несколько дней, на протяжении которых небо хмурилось, погода буйствовала, и беглецы заново прилаживались друг к другу. Елена вернулась к чтению книги мэтра Ульпиана, стремясь упражнять разум и закалять волю. Лекарке даже начал импонировать специфический стиль повествования. Например, целая страница оказалась посвящена размышлениям «О средстве сохранить вдов во вдовстве и о всеразумном управлении их доходами». Из текста следовало, что «надо делать все приятное для чувственности вдов… с осторожностью, однако и по мере сил избегая соблазна». Вплоть до «если же приходится устроить похороны им, то надо, чтобы обстановка была хотя мрачная, но вместе с тем и роскошная, а гробница не обустроена в низком и вульгарном вкусе».

Как ни странно, Витора и Артиго быстро нашли общий язык, вернее наилучшую форму взаимного сосуществования. Служанка взяла «шефство» над ребенком, фактически во всех аспектах, от кормления до мытья, она даже пела мальчику простенькие колыбельные, а тот ее слушался, как настоящую няньку. Это выглядело забавно, учитывая, что сельская девушка была старше подопечного лет на пять, не больше. Витора оставалась неизменно добра, предупредительна, однако настойчива и умела облечь просьбы в приемлемую для юного аристократа форму. Глядя на то, как ловко она заманивает Артиго в баню и обстригает ребенка «под горшок», Елена даже малость заревновала, ведь лекарке в свое время не хватило ни упорства, ни такта. Но лишь «малость», поскольку было чем заняться, и женщина радовалась минус одной заботе.

Когда стало ясно, что Раньян потихоньку бредет к выздоровлению (а также, что процесс займет долгие месяцы), на повестке дня оказался главный вопрос: а что дальше? Никто не планировал специальный совет для обсуждения, он просто сам собой организовался. Возник стихийно поздним вечером, когда солнце ушло, а луна решила взять выходной, скрывшись за плотной занавесью туч. Компания собралась в общем зале, где печка источала приятное тепло, и господствовал запах лепешек, испеченных Виторой по деревенскому обычаю – на маленькой кочерге.

Кадфаль подозрительно прислушался к шелесту дождя за дверью. Отметил вслух с мрачным и глубоким пониманием вопроса, что дьявол нассал в глаза тем, кто рассчитывал на хорошее. Урожай этого года погиб повсеместно, сгнил на корню. Поэтому зиму людишки кое-как переживут, весной же, когда амбары опустеют - разверзнется ад, теперь уже настоящий, с людоедством и прочими эксцессами. Марьядек не согласился, отметив, что ад явит себя куда как раньше, господа ведь не дурнее мужиков и начнут грести провиант загодя. Собственно уже вовсю, если вспомнить, как графы буянили в Пайте. То есть забивать одиноких путников на солонину доведенные до отчаяния крестьяне станут еще в снежную пору. Елена вспомнила нищего фрельса и его дочь. Артиго сидел на крепком столе, завернувшись после мытья в полотенце, и болтал ногами, как нормальный ребенок. Не хватало лишь бретера, Но Раньян, получив дозу целебного отвара, крепко спал.

- Чего делать то будем? – спросил Бьярн, который не был душой общества и почти всегда молчал, но теперь вдруг выступил заводилой.

- Надо бежать в горы, на северо-восток, - уверенно сказал Марьядек, будто ждал именно этот вопрос и думал над ним денно и нощно. – К Столпам. Чем дальше, тем лучше. Там никто нас не достанет.

- Достанут, обернут красивой ленточкой и продадут. Дорого, - проворчал Бьярн, щуря единственный глаз – серый, с черными пятнышками, неприятный и очень внимательный. Сегодня глотка бывшего рыцаря чувствовала себя почти нормально, и речь Бьярна была вполне разборчива.

Марьядек решительно вступил в спор, энергично размахивая руками. По его словам горы были прямо-таки оплотом свободы и вольницы, откуда выдачи нет, а всяческим гастальдам разве что бараньей мочи плеснут в ответ на все претензии. Чистое небо, зеленая трава, целительный воздух и гордые, свободные люди, над которыми нет власти ойкуменских правителей. Чем не пристанище для беглецов с хитрой судьбой?

Бьярн в ответ на сию прокламацию непристойно заржал и начал со знанием дела сыпать названиями, датами, примерами того как благородные жители свободных Столпов предавали, продавали, нанимались, перекупались и так далее. В общем, все как положено цивилизованным людям. Единственное, что было незыблемым для горцев, это военная клятва платежеспособному нанимателю. Такая верность происходила из специфической организации наемных отрядов, каждый из которых был одновременно и территориальным образованием, и цеховым, а зачастую еще и объединял кровных родичей. Однако давать подобное слово юному Артиго никто, разумеется, не стал бы, потому что платить за верность мальчишке было нечем. Марьядек скрипел зубами, шипел ругательства, но крыть было нечем.

- Уходить на юг, - предложила, в свою очередь, Гамилла и развила идею более подробно.

Мысль выглядела здраво – поселиться в любом из множества бедных городков на южном побережье, которые не представляли никакого интереса для материковой торговли, поскольку не производили ничего эксклюзивного или товарно-изобильного. Бедненько, незаметно, безопасно. Надеяться на роскошную жизнь не придется, но люди с таким набором талантов, да еще грамотные, кусок хлеба изыщут.

Даже у Гаваля нашелся план, хотя и не блещущий изобретательностью: пойти куда-нибудь, а затем разбежаться малыми группами на все стороны света, потому что девять столь разномастных и приметных людей в одной банде никак не спрячутся от чужих, пристальных взоров. Начался вялый поначалу, но крепчающий на глазах спор. Хель, молча слушая, взяла несколько огарков и прилепила их по углам, чтобы добавить света. Артиго тоже молчал, Витора дала ему лепешку и занялась замешиванием жиденького кулеша на сале, чтобы похлебка до рассвета настоялась на углях. Бьярн снова взял меч и точило, не для демонстрации, а сообразно привычке – коли руки свободны, ухаживай за клинком, не прогадаешь. Громоздкий меч нового искупителя выглядел очень старомодно, почти наивно (если так можно охарактеризовать боевой клинок) и в то же время опасно, как вещь, носимая не ради форса.

В горы! На юг! Предложения звучали все громче, полемисты злились, теряя выдержку.

- Нет.

Одно лишь короткое слово разделило спор, как взмах бритвы. Все умолкли, глядя на Хель.

Рыжеволосая женщина села верхом на лавку, переплела длинные пальцы, внимательно, поочередно разглядывая спутников. Повторила:

- Нет. Все это не решения наших забот. То есть решения, но временные, за какое ни схватись.

Она снова оглядела товарищей по бегству странным, неживым взглядом, будто зрачки Хель поглощали свет целиком, не сокращаясь.

- Сейчас в Ойкумене два самых важных, самых главных человека. Один из них в Мильвессе. Он правит миром и зовется Оттовио.

Елена криво усмехнулась, ей казалось удивительным отсутствие традиции нумеровать королей с императорами. Тезкам давали всевозможные прозвища, но и только.

- Второй здесь, с нами.

Все невольно посмотрели на мальчика, который окончательно растерял ухоженность юного дворянина, обломал полированные ногти, исцарапался, наполучал синяков и теперь был неотличим от рядового оборванца. Хотя нет, осанка у него все еще оставалась королевской. И сохранилась привычка смотреть в разговоре на переносицу собеседника, как бы сверху вниз, однако без прямого вызова.

- Артиго нужен всем, - продолжила Хель. – Был, есть и будет, пока его снова кто-нибудь не захватит. Или пока смерть не окажется подтверждена. Это его тяжкая ноша. Его и тех, кто рядом с ним.

Она потерла пальцы друг о друга, будто стирая капли воды. Дождь за стенами усиливался.

- И у меня дурные новости для тех, кто собрался бежать наособицу, - Хель улыбнулась другой половиной рта. – Думаю, уже поздно.

- А чего на меня уставились, - проворчал Марьядек, хотя специально вроде бы никто на браконьера не смотрел. – На себя зенки поворотите… Я вообще пострадавший. Все у меня было в сале и патокой сверху полито. А теперь ни кабачка, ни бабы… И нога опять ноет.

- Это все от сырости, - обнадежила Хель. - Привыкай.

- Она права, - неожиданно буркнул изувеченный рыцарь, шкрябая по мечу бруском. – Вас видели и запомнили. Десятки, может сотни шпиков и лазутчиков месяцами кропали доносы из Пайта. Подробнейшие доносы. Всех вас, каждого описали, измерили, занесли на пергамент. И будут искать неустанно.

- Так я… мы в истории? – зарумянившись, как девица, спросил Гаваль, которому явно пришлась по вкусу идея насчет известности. – И все-все про нас узнают?

- Вот бестолочь, - пробормотала Гамилла, покачивая склоненной головой. Менестрель покосился на нее и увял, видимо сообразив, какие последствия обещает столь необычная слава.

- У тебя есть предложение? – напрямик спросил Кадфаль.

- Да.

Хель сделала паузу, будто предоставив каждому возможность приготовиться, навострив уши для лучшего понимания.

- Мы пойдем дальше, на север. Как прежде, вдоль границ Столпов, там, где поменьше дорог, больших селений и порядка.

- То есть подставимся под набеги злобных дикарей, - уточнил Бьярн. – Они как раз долины грабить начнут по бескормице.

Марьядек зло покосился на рыцаря-искупителя и проворчал что-то насчет бронелобов, которым исстари наваливали крепкие парни с алебардами. Бьярн ремарку с великолепным безразличием пропустил мимо рубленых ушей.

- Да, - подтвердила Хель. – Но безопасных путей для нас больше нет. Так что следует выбирать менее опасные.

- Разумно, - согласился Кадфаль. – А дальше то что? Куда придем?

- Дальше… Если господа искупители по-прежнему не хотят поделиться с нами целью своей благотворительной доброты… - Хель сделала долгую красноречивую паузу, словно приглашая высказаться, однако искупители не захотели, демонстративно промолчав.

- Слушайте, ну очевидно же, что вас прислали Демиурги, - поморщилась Хель. – Они не хотят помогать открыто, но при этом стараются, чтобы нас не хлопнули совсем уж легко. В чем интерес церковников? Скажите, и будет проще как-то договориться.

- Ты что-нибудь про это знаешь? – Кадфаль повернулся к Бьярну.

- Не. Первый раз слышу, - тряхнул жиденькими патлами изувеченный воин. – Демиурги какие-то… ересь, фу!

- Как скажете, - махнула рукой женщина с отчетливой гримасой «прямо дети, право слово»

В очаге стрельнул уголек.

- Итак, поскольку ждать помощи неоткуда и весь мир нам враги… Отправимся в Пятое королевство.

- Хель… - осторожно, обращаясь к женщине как умалишенной с непредсказуемыми реакциями, вымолвила арбалетчица. – Ты знаешь, что такое «пятое королевство»?

- Разумеется, - фыркнула лекарка. – То, чего не может быть. Фантазия. Сказка.

- Но тогда… - казалось, Гамилла вот-вот разведет руками, но арбалетчица удержалась.

- Что ты задумала? – прищурился Кадфаль.

Артиго молча исподлобья глядел на Хель, Витора мелко-мелко строгала в котел с пшеном солонину и не обращала внимания на энергичный разговор.

- Друзья мои, - улыбнулась фехтовальщица, и от вида той улыбки все почувствовали… нехорошее. Странная то была усмешка. Очень странная, хоть вроде и не имелось в ней ни какой-то злобы, ни обещания дурного.

- Друзья, если вас заковали, попробуйте сломать оковы. Если вы в клетке, сорвите замок, - Хель щелкнула пальцами. – Думайте шире. В тетрархиях мы не найдем друзей и прибежища. Значит, придем на Пустоши, там объявим Пятое королевство. Сделаем сказку былью.

- Что-то бред какой-то! - выпалил менестрель и, кажется, до смерти перепугался от собственной лихости.

Гамилла красноречиво пожала плечами, дескать, любые слова недостойны этакой глупой глупости. Марьядек поджал губы.

- Он прав. Я тут мякотки сладкой не вижу, - наморщил широкий лоб Кадфаль. – Зачем бежать на Пустоши? В чем особый профит, какого не найти в других местах? И на кой хрен там объявлять сказявочную хрень?

- Ты спрашиваешь, в чем особенный профит дикого севера, - рассуждала вслух лекарка, словно предлагая отыскать брешь в логике. – А глядеть надо с другой стороны. Не что там есть, а чего нет. На Пустошах нет законов и нет власти кроме той, что дает сталь в руках. Это обширные, слабо заселенные земли, где верховодят обычаи да право сильного.Этак тянулось бы еще много лет, пока всю землю не растащат естественным образом соседи. Но у нас то условия необычные.

Артиго шмыгнул носом, опустил локти на колени, а подбородок на ладони, замер, внимательно слушая. Очень внимательно, как и все остальные, кроме Виторы. Служанке не было дела до судеб мира, она целиком ушла в домовые заботы и приготовление ужина, стремясь услужить добрым господам.

- Королевства передерутся насмерть, меняя границы, - продолжала развивать мысль Хель, вышагивая от стены к стене под скрип досок пола. - Двор схватит за горло Остров и наоборот. До севера никому не будет дела… на какое-то время. Туда хлынет поток беженцев. Бандиты станут вождями, а вожди захотят власти. Настоящей, которую они смогут передать детям. Причем, не боясь, что наследие отберут произволом более сильного, как они сами делали прежде.

Хель взяла паузу, морща лоб и напряженно задумавшись о чем-то. Едва слышно пробормотала себе под нос короткую фразу, в которой вроде все слова были понятны, но смысл как-то не складывался:

- Происхождение семьи, государства и частной собственности.

- Черт возьми, - пробормотала Гамилла, которая первой сообразила, к чему ведет фехтовальщица. – Закон. Титулы… Дворянство!

- А что-то в этом есть, - пробормотал задумчиво Кадфаль. – Копье рождает власть. Однако на копье должен быть чей-то флаг. Иначе это не власть, а просто банда. И бандитскую силу передать детям-внукам трудновато.

- Вот именно, - кивнула Хель. - Но если тамошние люди меча станут настоящими баронами. Графами. Князьями, - она сделала паузу и проговорила совсем тихо, со значением. – Королями… Если они получат достойные титулы не собственным произволом, а по воле истинного правителя… того, в чьих жилах течет неподдельная кровь императоров Готдуа… избранника Божьего, спасенного волей Пантократора от людей и чудовищ… Это будет уже совсем иной разговор.

И воцарилась тишина.

- Боже мой, - спустя минуту прошептал Гаваль, и в голосе юноши благоговение перемешалось с ужасом. – Боже мой…

- Главное, не обесценить это богатство, - прохрипел Бьярн. – То, что раздается направо и налево, ничего не стоит.

Кадфаль шумно выдохнул, встряхнулся, будто пришел с дождя и отряхивал капли воды с халата.

- Хорошая мечта, - с неподдельной грустью проворчал он. – Красивая и прекрасная. Но… - искупитель вздохнул, как голодный человек, перед которым пронесли блюдо с изысканными яствами. – Но только лишь мечта. Не сладится. Головы сложим.

- Обоснуй, - предложила Хель. – Опровергни. Кто делает тетрархов королями? В чьей воле нарезать провинции, назначать правителей?

- Сие воля императора, - согласился искупитель, даже не споря, больше уточняя. – Но императора у нас нет. Ну, то есть он как бы имеется, - поправил сам себя Кадфаль. – Но за этим юношей ни вассалов, ни войска, ничего. Лишь… - он хмыкнул. – Маленькая и смешная армия.

- Увы, это так, - покачала головой Гамилла и добавила на всякий случай, обращаясь к Артиго. – Простите. Против истины не пойдешь.

Мальчик не ответил, однако ногами болтать перестал.

- А что если юноша без вассалов и войска… - Хель задумалась на пару мгновений. – Скажем… разошлет прокламации по градам и весям. Об освобождении провинций от налогов ради убережения от голода. На три года… Нет, лучше на пять. Что тогда?

- Да ничего. Пустой призыв самозванца, - качнула головой арбалетчица.

- Неужели? – мягко улыбнулась Хель. – После того как Остров и Двор столько месяцев жестоко торговались за него, показывая ценность этой головы? После того как Пантократор дважды уберег юного Артиго Готдуа от страшной участи, явив подлинное чудо?

Улыбки сходили с лиц Смешной армии, беглецы неуверенно переглядывались, будто спрашивая молчаливо: «неужто, в самом деле?..».

- Хм… - внезапно почесал перебитый нос Бьярн. – А интересно. Конечно, исполнять, задрав портки, это указание никто спешить не станет. Но задумаются крепко. Подати никто платить не любит. И… денежки начнут потихоньку придерживать под разными поводами. Вдруг и в самом деле засылать ничего не придется.

Он глянул на рыжеволосую, в сером глазе промелькнуло нечто похожее на интерес и уважение.

- Смерть, налоги, роды, - улыбнулась Хель. – Три вещи, которые всегда не к месту.

- Хе-хе… - осклабился в ответ Бьярн, что при его лице создания доктора Франкенштейна выглядело, как людоедский оскал. – Интересно мыслит дева. Широко.

- Да, не соскучишься, - пробурчал Кадфаль, полируя чистой тряпицей верную дубинку.

- Э-э-э, - протянул Марьядек. – Я тут один расслышал про «королей»? Как ты там сказала… Графы, князья… и короли.

- Все верно, - Хель вновь прошлась по комнате, с видимым удовольствием разминая ноги. – Зачем останавливаться там, где можно не останавливаться? Я вижу и прозреваю не только пятое, но и шестое королевство. Значит, нам понадобятся два губернатора.

- Дикий архипелаг на северо-востоке? - понимающе кивнул Бьярн. – «Снеговики»?

- Да. Кстати, интересно, а как именовать тетрархов, если их станет шестеро?

- Секстусы? – машинально предположил более-менее образованный Гаваль. – Или секстархи. Ну, или как при Старой Империи, «конге».

- Короли выстуженных скал, - покачал головой Марьядек. – Хозяева чудищ и соленой воды.

- Не угадал, - хмыкнула фехтовальщица. - Пустоши это не чудища и чумазые охотники за Профитом. Это просо, - Хель со значением подняла указательный палец. – Безвкусное, не сытное, но растет где угодно и набивает живот всяко лучше жмыха и глины. А близ архипелага чертова уйма отмелей, где не иссякает рыба.

- Жратва! - первым сообразил Кадфаль, как и положено крестьянину.

- Именно, - поощрительно улыбнулась ему Хель. – Самое ценное, что есть в мире… будет, когда Голод придет в каждый дом, от землянок до роскошных дворцов. А сидеть на жра... провианте будут вчерашние бандиты. То есть уже и не бандиты, а достойные люди, коих всемилостивейше изволил жаловать дворянством Его Величество Император Артиго Законотворец, Отец Ойкумены, Защитник Веры, Столп Истинного Полудня, Кормчий бурных морей, Владыка и Повелитель восьми сторон света, чья длань простерта над Подлунными Горами.

Хель развернулась к мальчику и поклонилась, сама не понимая, как вспомнила и выговорила почти без запинки основной набор императорских титулов, вычитанных между делом в книгах глоссатора Ульпиана, да упокоится он с миром. Разве что «законотворца» она придумала на ходу, рассудив, что прозвище вполне достойно. Его Величество благосклонно кивнул лекарке, и жест смотрелся невероятно благородно, прямо-таки всемилостивейше.

- Нет, - с видимым сожалением, настоящей горечью в голосе пробурчал Кадфаль. – Никак не выгорит. Нельзя отвоевать себе кусочек мира, раздавая титулы. Даже если все вокруг мордуют друг друга до кровавых соплей. Не выйдет. Жаль…

Он вздохнул и повторил:

- Не выйдет...

- Он прав, - согласилась Гамилла, и буквально потухла, как фонарик, в котором растаяла свечка. Арбалетчица опустила взгляд и сгорбилась, прижав руки к телу, будто не могла согреться.

Все думали, что Хель начнет спорить, но рыжеволосая внезапно сказала то, чего ждали меньше всего:

- Так и есть.

При этом женщина совсем не выглядела как человек, утративший надежду. Наоборот, ее взор и голос казались преисполненным несокрушимой уверенностью.

- Вы правы, - сдержанно улыбнулась лекарка и убийца, знающая странные вещи. – Всего этого будет недостаточно. Хорошо… но все же недостаточно, чтобы захватить север и удержать его как свою вотчину. Не говоря уж о чем-то большем. Поэтому… Нужна не просто алчность военных вождей. Не только благосклонность заимодавцев, которые дадут денег на войско. Нужно, чтобы тысячи, десятки тысяч людей поверили в нас. Чтобы наши чаяния стали их чаяниями.

Она улыбнулась, и теперь вздрогнули все, кто видел ее лицо, даже Бьярн, который, как и покойный Буазо Туйе, познал в жизни все зло мира. Улыбка Хель была поистине ужасающей.

- И мы пойдем иным путем, - сказала она. – Мы не просто пообещаем деньги, почет, привилегии, титулы. Мы дадим людям нечто большее. То, что ценнее всего золота мира. Настолько, что даже смерть покажется достойной платой за служение на…

Она запнулась на исчезающе короткую долю секунды и закончила:

- ... Истинному Императору.

И вновь повисла долгая тишина, полная удивления, недоумения, догадок.

- Но что же это будет? – спросил, в конце концов, Марьядек, осторожно, словно пробуя пальцем кипяток. – Что может быть выше жизни?.. Что ценнее золота?

- Божья любовь. Рай, - серьезно предположил Кадфаль. – Но ты не ангел. И не… - он осекся, словно боялся даже подумать о чем-то.

Хель обвела спутников внимательным, строгим взором, останавливаясь на каждом, словно измеряя невидимой, но суровой меркой. Дольше всего ее взгляд задержался на Гавале, и юноша задрожал, как в лихорадке. Ему вдруг показалось, что страшная женщина чего-то ждет, как-то выделяет его средь остальных. Словно в ее глазах именно он имел нечто уникальное, особенное. Неподвластное и непонятное прочим, сколь бы велики ни были их достоинства.

И на языке Гаваля сами собой родились правильные, истинные слова, которые прозвучали в тишине заброшенного кабака, словно гром колокола, как зов Судьбы:

- Но… все же… Естьна свете то, что сильнее золота и железа. Даже смерти.

Хель не кивнула, но лишь опустила веки, соглашаясь, и менестрель прижал к сердцу сжатые кулаки, чувствуя, что готов разрыдаться от слепящего, восхитительного и устрашающего понимания истины.

- Нет такого дивного дива, - настаивал Марьядек. – Нет!

- Есть, - произнес Гаваль, теперь уже со всей искренностью поражаясь, как столь простая, очевидная мысль не пришла в головы спутников.

- Есть, - повторил он. – Одолеть смерть способна… мечта.

«Странным был тот привал и удивительным оказался разговор в полуразрушенном доме, средь промозглой сырости и осеннего хлада.

Мы гонимые изгои, говорила Хель. Изгои, которые нигде и никогда не обретут покой. А, коль нам отказано в малом, теперь мы заберем все. Тогда впервые и было сказано прямо: должно разрушить Империю, чтобы построить на ее пепелище другую, новую, которая станет лучше. И пусть Господь простит наших врагов, ибо мы – не простим.

Тогда было спрошено у нее: где наши вассалы, могучие и верные слову, где злато и серебро, что купят нам союзников и войска? Чего стоит император, кутающийся в рванье у чахлого огонька? Нам понадобятся воины. Армии, чья поступь сотрясет Ойкумену на восемь сторон света, до самых краев Богом сотворенного мира. Но нет у нас ни воинов, ни казны, ни сподвижников!

Да, отвечала она, такова печальная истина. Но разве были на свете знатные семьи, прославленные дома и державы, что зачинались иным образом? В основе любого величия всегда лежало ничтожество и умаление. И мы обладаем страшным оружием, что не обещает безусловную победу, однако уравнивает шансы, сколь бы многочисленны и богаты ни были наши враги.

И Хель повела речь о великой силе, что заключена в людских душах. О могуществе идей, которые, будучи высвобождены, сметут любую преграду. О мечтах, которые сильнее железа и злата, ибо поражают не члены, а самое сердце. Искрой мы зажжем костер, прорицала она, и от него возгорится пламя, кое станет разрушать и созидать единовременно, ибо такова суть и природа великих потрясений.

А затем я спросил ее: что же это за сила? Какая идея бросит вызов легионам Империи, королевств и Острова? Что заставит людей биться и умирать за нас? Она ответила, и те слова я запомнил так, будто резец из самой прочной стали выбил каждую букву в граните моей памяти.

Справедливость, ответствовала Хель. Сия добродетель понятна и близка сердцу любого человека, богат он иль беден, знатен или низок по рождению, молод или стар годами. Мы пообещаем правосудие для всех. Справедливость для каждого. Порукой государя, чья кровь густа и благородна, а устами его говорит сам Пантократор.

Так вещала она, и мы слушали, а сердца наши преисполнились трепетом, ибо слова ее поражали и восхищали единовременно. Эта женщина говорила о вещах грандиозных, невиданных и неслыханных, но в то же время речь ее не была похожа ни на сказку, ни на проповедь. Хоть она и рассказывала о сущностях и событиях, которым лишь предстояло случиться – а может и не произойти вовсе! – однако говорила так, будто их свершение предопределено. Словно это где-то и когда-то уже было и обречено повториться вновь, независимо от наших чаяний.

Мы слушали, захваченные против своей воли ужасающим величием слов Хель. И так начинала вершиться История…»

Гаваль Сентрай-Потон-Батлео

«Тридцать пятое письмо сыну, о словах, что были сказаны однажды ночью»

* * *

- Ты подвел меня, комит, - произнес Оттовио, скрестив руки на груди. Император выглядел удивительно строго и внушительно, лет на пять, а то и все десять старше своих шестнадцати лет. Даже золотистые волосы, обычно свободно падающие на плечи, Оттовио зачесал назад, умастив маслом.

- Прошу, сядьте, Ваше Величество, - негромко попросил граф Шотан. – Негоже стоять повелителю, когда его неверный слуга лежит.

- Я буду решать, что для меня пристойно, а что нет, - отрезал император. Помолчал несколько мгновений, затем добавил тише и мягче. – Друг мой, я ценю ваше участие и заботу, но…

Шотан сделал правильный вывод, что многозначительное «но» продолжения не возымеет и ответа не требует, поэтому граф отступил на шаг, скрипя бригандиной. В ожидании коронации весь ближний круг Оттовио носил броню, не скрываясь, выполняя роль живого щита для правителя. Слишком уж многое было поставлено на кон. Даже маркиза Биэль аусф Вартенслебен временами надевала под плащ изысканную кольчугу из дивно мелких и прочных колец - подарок некоего доброжелателя.

Дан-Шин тяжело моргнул, даже это слабое усилие далось ему с большим трудом. Лицо комита обрело синюшную и пятнистую бледность, как у мертвеца, в чьих жилах гниет застоявшаяся кровь. Губы пересохли, а глаза запали так глубоко, что казались искусственными, плохо подобранными по размеру черепа.

- Интересно, - прошептал он. – Интересно…

- Что? – приподнял бровь император, чуть склонив голову, глядя на комита сверху вниз. Оттовио держался очень прямо, слишком уж прямо даже для прирожденного аристократа. Дан-Шин уже встречал подобное, видел у кавалеристов, которых выбивали из седла в бою. Молодой правитель страдал болями в пояснице. Не настолько сильными, чтобы сделать его калекой, однако достаточными, чтобы отравлять жизнь.

Интересно, почему самый могущественный человек в мире не подлечился магией? Не хочет оскверняться богомерзкой волшбой… или не доверяет колдунам?

- Я служил Вам, мой господин, однако прежде видел Вас только на картине, - слабо улыбнулся Дан-Шин. – А нынче лицезрю собственными глазами. Да еще Вы снизошли до того, чтобы прийти ко мне. Большая честь для маленького, сирого человека.

- Да, - согласился император. – Она могла быть куда существеннее… и ты был бы уже не столь мал и сир, выполнив приказ моей посланницы.

- Я виноват, - комит и не думал оправдываться. – Не справился. Не исполнил Вашу волю, господин. А теперь я совсем бесполезен.

Он криво усмехнулся, Оттовио косо глянул на одеяло, прикрывавшее больного. Одна нога четко выделялась под шерстяной тканью, вторая обрывалась на середине бедра. Лейб-медик уже развел руками, сказав, что это подлинное чудо, ведь из десятка подобных ампутаций успешно заканчивается едва ли пара.

- Думаю, поступим без лишних танцев, – продолжил комит.

Граф за спиной Оттовио снова дернул плечами, скорчив злую физиономию, император, не оглядываясь, слегка повел ладонью, дескать, тише, пускай говорит.

- Оставьте мне нож, письменные принадлежности. И скажите, в чем я должен признаться, - прошелестел Дан-Шин непослушными губами, с которых осыпались пересохшие чешуйки. – Возьму на себя какую-нибудь вину… скажем, попробовал убить мальчишку по собственному желанию. Чтобы выслужиться… - он хмыкнул, уже не стараясь казаться вежливым. – Как положено низкому человеку без фамилии. Затем покончу с собой. Все будут довольны.

- Как вдова Сибуайенн, - поморщился Оттовио. – Кажется, обращение к традициям Старой Империи входит в моду.

- Вскрытие жил простолюдином будет выглядеть нарочито, - прокомментировал Шотан. – Сразу поймут, что дело нечисто.

- О, Господи, все бы вам, бономам, усложнять. Упасть на кинжал с кровати, для этого много ума не надо, - отмахнулся Дан-Шин. – Или в шею воткнуть. Лишь немного старания и твердости в руке. Только просьба, не закапывайте как падаль. Кладбище где-нибудь на отшибе, скромная могилка с камнем без надписей, этого хватит. Не люблю общих ям.

- Вспомоществование близким? – осведомился император. - Приданое незаконнорожденной дочке? Пенсия любовнице?

- Нет у меня близких. Так что казне сплошная экономия.

Оттовио помолчал немного, глядя на комиссара внимательно, хотя и с кажущимся безразличием.

- И ты готов послужить мне так… верно? – уточнил он. – До самого конца?

- Не вам, повелитель, - вздохнул комит. – Я служу Империи. Тому, что выше человека, сколь бы достойным он ни был. Я исполнял волю того, кто правил до вас, служил бы и тому, кто придет после… доведись прожить так долго. Но… не судьба. Я простолюдин, и я провалил задание. Дальше будет суд и злобная, тупая месть благородных тому, кто хоть на время стоял выше них. Усечения головы мне не положено. Смерть на виселице неприятная и долгая. Лучше уж так – тихо, аккуратно, по собственному выбору.

На «злобной, тупой мести» Шотан поджал красиво очерченные губы, но снова промолчал. Он уже достаточно хорошо знал императора и понимал, к чему клонит юноша. Урожденный дворянин в душе графа вопиял от ярости, но умный, лишенный предрассудков негодяй терпеливо, с интересом ждал продолжения.

- Ты подвел меня, - сумрачно повторил Оттовио, не размыкая рук на затянутой бархатом груди. – И ты бесполезен как боец. Это правда. Но…

Он задумался. Или сделал вид, что задумался. Дан-Шин стиснул кулаки, чувствуя, как слаб и жалок сейчас. Как бесполезен в своем великом служении.

- Но маркиза Вартенслебен дала тебе высокую оценку, - внезапно продолжил император. – Вы с господами Кеханой и Гигехаймом добились многого. Большего чем остальные. И уступили не людям, но обстоятельствам.

Дан-Шин открыл рот, нервно облизал сухие губы. Хотел что-то сказать, однако промолчал, тревожно сдвинув брови.

- Я склонен согласиться с моей доверенной советницей. И оступиться может каждый. Нет людей, которые побеждают всегда, не так ли? – Оттовио чуть обернулся к графу, стараясь поворачиваться не в талии, а от ног, уберегая поясницу.

- Это так, - церемонно поклонился Безземельный, пряча невольную улыбку, вспоминая частые беседы с юношей относительно воинского умения.

- Напомните, - император нетерпеливо прищелкнул пальцами. – Что там насчет падений?

- Важно, сколько раз ты упал. Но еще важнее – сколько поднялся, - проговорил Шотан. – Подъемов должно быть ровно на один больше, чем падений.

- Хорошо сказано, - одобрил юноша, снова разворачиваясь к Дан-Шину. – Что ж, как моя рука в Пайт-Сокхайлхейе ты не преуспел и больше не нужен. Думаю… заменю тебя на Верного слову. Они с Гигехаймом справятся.

Шотан кашлянул в кулак, тихо, чтобы это выглядело как случайность, однако вполне достаточно, чтобы император услышал и понял верно.

- Да, я помню, - отозвался юноша. – Блохт всячески намекал, что готов нести это бремя.

- Он стал бы хорошим союзником, - предположил Шотан. – И отчасти уравновесит Эйме-Карнавон, которых ненавидит. Слишком резко те вознеслись, слишком ловко отодвинули графа в сторону.

- Блохт слишком… местный, чтобы служить мне верой и правдой, как единственному господину, - качнул головой Оттовио. – Пусть ненавидит новую королевскую семью в более частном порядке. Я придумаю, как ему помочь в этом стремлении. Что же до тебя, - император вновь глянул на одноногого калеку. – Ты скверный шпион, теперь еще и бесполезный воин, однако хороший командир. Думаю, стоит поглядеть, сумеешь ли ты встать после такого падения.

Оттовио поднял указательный палец со словами:

- Одна попытка. Только одна.

Дан-Шин поднялся на локтях, как мог, он хотел что-то сказать, но дыхание прерывалось от боли, губы синели.

- Лежи! - властно приказал император. – Мы еще поговорим, когда ты перестанешь казаться выходцем с того света. У меня есть кое-какие вопросы. Ты ведь видел моего… родственника?

- Да! – энергично отрапортовал бывший комит, понимая, что жизнь выписала очередной зигзаг с непонятными, но интересными последствиями.

- Хорошо. Отдыхай, лечись, готовься послужить мне в новом качестве. Я призову тебя, когда понадобишься. Если выживешь.

Не слушая благодарностей, Оттовио вышел, граф Шотан последовал за ним.

И так, в первый день предпоследнего месяца лета Оттовио был помазан на царство, к всеобщей радости, счастью и надеждам на лучшее. Поскольку императоров с подобным именем на троне еще не бывало, хронисты оказались избавлены от нужды изобретать спешное прозвище, да оно и не требовалось. Людская молва уже по собственному почину, без подкупов и кормлений стала называть молодого правителя Доблестным, а временами - Справедливым. Потому что хоть срок правления у «восьмого сына» пока был недолог, молодой человек уже проявил себя как муж разумный, храбрый в бою, а также беспристрастный и строгий в разбирательстве сложных дел.

И когда солнце достигло пика, золотая корона с рубинами легла на царственное чело, а за спиной Оттовио был торжественно развернут Великий Штандарт. Хор вознес к небу молитву, а зеркальный пол вплетал неземную мелодию в голоса певчих. И каждый, кто слышал эту дивную музыку слов и нот, хоть на мгновение, но подумал, что сам Господь благоволит новому Предержателю Империи. А многие в душе пожалели молодого человека, ведь обретенная им ноша обещала стать тяжелой, не каждому под силу.

Загремели клинки гетайров и гвардии, образуя свадебную шпалеру, сквозь которую надлежало пройти новому Императору. И так он поступил, принимая под свою руку Империю, как муж берет главенство над женой, чтобы до конца дней защищать и уберегать ее. Сердца многих дев и зрелых дам забились чаще, потому что Император сам по себе казался пригож, в эти же мгновения он был прекрасен, как ангел, облаченный в белое и алое с золотом.

А затем ударил главный колокол Храма, возвещая, что смутное время закончилось, и держава, наконец, обрела истинного правителя.

* * *

Они отправились в путь через неделю, когда сочли, что брошенный кабак становится опасен. Много беженцев, много патрулей, просто много людей в округе. Кроме того, слишком много дождей, которые обещали затянуться надолго и окончательно превратить дороги в болота.

Раньян оправился достаточно, чтобы медленно и осторожно ходить, но для самостоятельного путешествия был, разумеется, негоден, поэтому отставного бретера посадили в телегу. Лошадей использовали как вьючных животных, оберегая скотину. Даже Артиго старался поелику возможно идти пешком. Дождь лил и лил, тихонько, неостановимо, заслоняя небо серой пеленой туч. Больше вопрос темного будущего никто не поднимал. Странники лишь тщательнее укутывали кожаным чехлом единственный мешок с мукой - главный продовольственный запас.

Артиго беспокоил Елену. Мальчик вел себя… странно. С одной стороны он, в конце концов, стал больше походить на обычного ребенка, с другой же производил впечатление того, кто что-то задумал и тщательно планирует. Артиго постоянно шевелил губами, будто проговаривая некие речи, смотрел в небо, регулярно плюхаясь в лужи, в общем, тревожил. Как бы дурачок не решился опять куда-нибудь сбежать… Или заболеть.

Раньян страдал и бесился, а также бесил Елену, то и дело порываясь вылезти из телеги, чтобы топать самостоятельно и в целом демонстрировать мужественность. В конце концов, Елена улучшила момент и нашептала ему на ухо, что в следующий раз отстегает Чуму хворостиной, причинив сплошной позор. Лекарка похоронила достаточно близких людей и не желает закапывать еще одного, который в силу врожденного идиотизма думает, что женщин привлекает глупость. Это подействовало, Раньян прекратил геройство.

Гамилла стойко преодолевала трудности, Гаваль очень старался соответствовать. По возможности путники шли босиком, оберегая обувь, но с каждым днем становилось все холоднее, и Елена уже ломала голову – что делать с ногами товарищей? Вода, грязь, холод, вечно сырая козловая кожа ботинок и сапог… Грибок – самое меньшее, чего следовало ждать.

Так минуло три дня и три ночи, слившиеся воедино – сплошной дождливый ад. Впрочем, согласно законам диалектики, лишения сопровождались одним бонусом: погода разогнала по укрытиям тех, кто мог бы охотиться на беглецов. Компания встречала лишь таких же беженцев, упрямо спешивших как можно дальше от городов и больших дорог.

К вечеру четвертого дня, когда все приготовились организовать еще один сырой привал, Артиго, наконец, решился.

- Подойдите ко мне, - не то приказал, не то попросил он, встав у телеги. Елене показалось, что мальчишка хотел для большей внушительности залезть на лошадь, но передумал. Возможно, решил, что это будет смешно выглядеть.

Недоуменно переглядываясь, компания собралась полукругом. Елена уныло подумала, что барчук опять стал чудить. Сейчас потребует снова особых условий, благостепенства и птичье молоко вместо сушеной рыбы, что зеленела сырой плесенью. Артиго посмотрел на взрослых, молчаливых людей, прокашлялся и взял с места в карьер.

- Вы помогали мне. Вы спасали меня. Вы хранили мне верность. Я принимал сие как должное. Я поступил недостойно, неправильно. Ошибки надо исправлять.

Мальчишеский голос звучал глуховато, но разборчиво, ему аккомпанировал шум слабенького дождя в листве. Елена устало подумала, что парнишка снова учудил не к месту и не ко времени. Однако – странное дело – прочие восприняли цирк с абсолютной серьезностью. Женщина украдкой вздохнула и приготовилась хлебать это варево до конца.

- Искупители, - обратился мальчик в сторону Кадфаля и Бьярна. - Вас я ничем награждать не стану, ибо вы, хоть и миряне, однако слуги Божьи. С Церковью же мы будем обсуждать ее сущность и чаяния в должное время, и время это еще не пришло.

Кадфаль и Бьярн одновременно склонили головы, будто признав справедливость услышанного.

- Гамилла цин Ферна.

- Да, - с невиданным почтением отозвалась женщина.

- Ты последовала за мной и готова была сразиться за меня. Ты проявила твердость духа, но в то же время и милосердие. Это научило меня... многому. Принимаешь ли ты меня как своего господина и сюзерена?

- Да, - склонила голову «госпожа стрел». - Принимаю.

- Я нарекаю тебя «первым хранителем тела» и приказываю, когда будет на то возможность, собрать и обучить роту стрелков. Они станут моей личной охраной, ты же примешь на себя руководство ими. Я не распоряжаюсь тем, чем пока не обладаю, поэтому новый титул и земли дам тебе позже, когда заберу владения у недостойных.

Елена в замешательстве почесала нос. Происходило что-то непонятное. Точнее как раз понятное – мальчишка занимался психотерапией, отыгрывая роль монарха, но удивительной казалась реакция остальных. Они воспринимали происходящее с лютой серьезностью, будто перед ними не хорохорился метр с кепкой одиннадцати лет, а вещал настоящий царь царей.

- Гаваль… - Артиго запнулся.

- Ваше Величество, - менестрель упал на колени в припадке искреннего верноподданичества. – Я из семьи переплетчика. Наша фамилия Потон-Батлео, но «цин» я прибавил к ней сам.

- Самозванец, - сумрачно подытожил мальчик.

- Да, - юноша опустил голову еще ниже.

Несколько мгновений Артиго смотрел на коленопреклоненного музыканта, затем неожиданно и скупо улыбнулся.

- Да будет так. И пусть сказанное мной станет истиной… Гаваль цин Потон-Батлео.

Слово «цин» Артиго явственно выделил голосом.

- Благодарю, - прошептал новопровозглашенный дворянин.

- Ты не сражался за меня и робок характером. Но ты последовал за мной. Я этого не забуду. Гаваль цин Потон-Батлео, до конца моей или твоей жизни раз в год ты будешь приглашен к праздничному обеду в моем присутствии. А по завершению приема получишь в дар одежду, которую я надел по этому случаю.

Елена не поняла в чем суть награды, но судя по выражению лиц окружающих, а также по изгибу спины менестреля, привилегия была очень крутой. Затем женщина прикинула, сколько мог бы стоить… ну хотя бы тот белый, расшитый жемчугами костюмчик, в котором Артиго сидел на королевском балу, и вопрос отпал сам собой. Оригинальный способ выплачивать содержание!

- И это не все. Отныне и до того времени, пока не запросишь отставку, я назначаю тебя летописцем грядущего и минувшего. Отныне твой долг – запоминать и записывать все, чему ты стал свидетелем, без прикрас и умолчаний. Твои пергамент и перо должны ведать лишь правду. Обо мне. О нас. Обо всем, что мы сделаем.

Гаваль пал ниц, возя лбом по мокрой траве. На мгновение Елене показалось, что Артиго сдерживает улыбку… нет, наверное, все же показалось.

- Марьядек из Керазетов, - позвал мальчик.

- Да… господин, - браконьер сделал шаг вперед и поклонился. Без менестрелевского подобострастия, но с полным уважением.

- Ты не сражался за меня, но ты последовал за мной в изгнанье, пусть и не добровольно. Этого я тоже не забуду. Обучен ли ты пехотному бою?

- Да, господин, - ответил Марьядек после короткого раздумья. - Я был в ополчении тухума и служил в отряде без собственного прапора. Участвовал в двух сражениях.

- Хороший опыт, - нахмурился Артиго. - Почему же ты не записался в знаменный полк на постоянное жалованье?

- А-а-а… ну… - растерялся Марьядек, определенно не желая предавать огласке постыдные моменты биографии, но все же признался. – Я сбежал. Не хотел идти в солдаты по долгу. Хочу сам выбирать, кто мне будет платить. И кому я поклянусь в верности. А еще хочу жить у большой воды. Не хочу больше гор видеть. Вот так.

- Итого, дезертир, - сказал Артиго.

- Ну, как сказать, - продолжал мяться браконьер-пикинер. - У нас чуть по-иному все устроено...

- А мне послужишь? – напрямик спросил Артиго. - Добровольно. По своему выбору.

- Ну-у-у, - протянул Марьядек. - Кажись, куда б я не бежал, дорожка петлей вывернется и к пике подведет. А ежели можно выбрать, чего бы не выбрать? Послужу.

- Ты знаешь команды и воинский порядок? - продолжил расспросы мальчик.

- Я знаю построения, одиннадцать боевых и походных положений пики, восемь главных команд в бою, а еще три призыва богобоязненной храбрости, - с гордостью перечислил Марьядек. - Я умею считать до полусотни. Могу командовать десятком первой линии.

- Это хорошо. Помимо «охраны тела» мне понадобится мощь, дабы карать врагов. Я приказываю тебе, когда будет на то возможность, собрать и обучить роту пехоты, а затем взять ее под командование. Они станут первым отрядом моего войска, избранными и наилучшими. Если справишься, и когда будет на то возможность, я вознагражу тебя по заслугам.

- Ваша… ваша…

Кажется, браконьер попросту забыл или не знал, как положено обращаться к императорам. Он лишь молча склонился в новом поклоне, существенно ниже и дольше, чем до того.

- Раньян, Хель. Встаньте передо мной, - попросил мальчик, именно попросил, не приказал. Затем оглянулся с некоторой растерянностью. – Мне… нужен меч.

- Возьмите, Ваше Величество, - Бьярн подал ему длинный кинжал, который вполне можно было счесть коротким мечом. В самый раз по невеликим силам Артиго.

- На колени, - теперь уже приказал юный император.

Елена подставила плечо бретеру, чтобы тот мог опереться. Стиснув зубы, Раньян подогнул одну непослушную ногу, затем другую. Женщина последовала за ним, решив, что коль начали, то и бог с ним, доиграем до финала. Главным образом ради бретера. Кроме того… она призналась сама себе, что представление увлекает не на шутку, в первую очередь за счет отношения всех участников. Артиго вел себя как настоящий монарх, только маленький, не духом, но телом, будто в его власти одаривать милостями сподвижников. Те же, в свою очередь, принимали голые слова за чистую монету, будто им раздавали настоящие титулы и привилегии.

Хм…

А почему нет, собственно? Она припомнила свои же слова, которые искренне произносила совсем недавно. Попробовала оценить происходящее взглядом аборигена, для которого «человек чести» не пустой звук, но буквально другая порода людей. А император - не тот, кому повезло родиться в правильной семье, выиграть гонку нескольких миллионов сперматозоидов к яйцеклетке, а в прямом смысле – отмеченный Господом.

Ни хрена себе! – полоснула короткая и очевидная мысль. Они же не играют! Не выполняют какой-то специфический ритуал, а проживают все это. Для них происходящее столь же серьезно, как для женщины с земли – физика и, скажем, законы исторического развития.

- Раньян, бретер, по прозвищу Чума, - звучно провозгласил мальчик. - Ты сражался за меня и проливал свою кровь. Ты был готов умереть за меня и едва не погиб. За это дарую тебе высшую награду, что мне доступна. Ты преклонил колени как человек, лишенный положения и дворянского достоинства. Но поднимешься моим фамильяром. Отныне имя твое Раньян су Готдуа, и ты - Рука, что карает.

Елена понятия не имела, как переводится «су», такую приставку она еще не встречала. Но судя по бледным лицам спутников и торжественному голосу маленького императора, это было что-то невероятное, круче любых титулов и пожалований, даже одежды с императорского плеча. Раньян молча опустил голову с неровной щетиной отраставших волос.

- Хель, писец, лекарь и воительница, - обратился уже к ней Артиго. - Ты сражалась за меня. Ты не бежала от смерти, что казалась неминуемой. За это я вознаграждаю тебя. Ты преклонила колени как человек без прошлого и дворянского достоинства. Но поднимешься моим фамильяром. Отныне имя твое Хелинда су Готдуа, и ты – Рука, что исцеляет.

Держа меч-кинжал обеими руками, с трудом удерживая клинок ровно, мальчик-император поочередно коснулся острием лбов Раньяна и Елены, так, чтобы слегка оцарапать кожу, выпустив капельку крови, немедленно смытой дождем.

- А теперь встаньте.

Они повиновались, Елена, то есть Хелинда су Готдуа (что бы это ни значило), снова помогла бретеру. Прочие не двинулись с места, будто происходящее было настоящим таинством, связывающим троих удивительными узами.

- Отныне вы стоите предо мной выше владык мира сего, выше королей и герцогов, - строго пояснил маленький правитель. - Потому что титулы и семейные узы не выбирают, они достаются по праву рождения и Божьим попущением. Вы же связали свои жизни с моей по собственной воле. Теперь ваши слова, это мои слова. Ваши деяния – мои деяния. Там, где лягут ваши головы, должно быть, окажется и моя…

Артиго запнулся, и Елена закончила про себя: «или наоборот».

Раньян приложил руку к сердцу и вымолвил с бесконечным уважением:

- Мой повелитель…

И, кажется, на этом слова у бретера закончились. Раньян попросту не знал, что сказать. Елена по-прежнему не воспринимала представление всерьез… но видела, что для остальных все происшедшее имеет такую же силу, как если бы каждый из них получил настоящую грамоту со всеми печатями. Монарх пообещал, а слово монарха превыше всего, ведь его слышит сам бог. И Елена решила, что, почему бы и нет? В конце концов, она же сценарист, автор лучших пьес в этом мире. Так… что бы такого сказать, достойно завершая сцену… Чтобы не стыдно было запомнить хронисту Гавалю цин что-то-то там. Запомнить и рассказать людям, как летописцу прошлого и будущего.

Женщина кашлянула, прочищая горло, и вымолвила, отчетливо, со значением проговаривая каждый слог:

- Ваше Величество. Вчера Вам принадлежала лишь моя жизнь как подданной. Сегодня я отдаю в Ваши руки свою верность.

- Да будет так, - кивнул Артиго, опуская кинжал. Он тяжело, прерывисто вздохнул, как смертельно уставший, опустошенный душевно человек. Очевидно, мальчику тоже нелегко далась эта удивительная сцена. Он подошел к своим новоиспеченным фамильярам, широко развел руки, словно обнимая всех, кто стоял у телеги.

- Друзья мои, - проговорил маленький император, и голос его начал ощутимо ломаться, будто мальчик с трудом сдерживал рыдание. – Мои… друзья…

Промокшие, замерзшие беглецы собрались ближе, окружили монарха.

- Пусть Господь простит наших врагов… - сказал Артиго так тихо, что, кажется, его расслышала только Елена-Хелинда. Услышала и содрогнулась, узнав собственную цитату.

- … потому что мы не простим.

«Как я уже писал тебе, несть числа мнениям - когда и как началось Лихолетье. Но я знаю – не верю, а просто знаю, что Война Хлеба и Гнева стала предопределенной не когда Остров Соли в лице своих нобилей решил, что пришло их время стать явными хозяевами мира. Не в тот час, когда воины графа Шотана Безземельного вошли в здание Желтого дворца, сея погибель и не оставив живым ни одного регента. И даже Ночь Печали в Пайт-Сокхайлхейе я не назову событием, что разделило историю мира на две части.

Нет… Смертный Век начался в тот вечер, на закате, когда Артиго Готдуа впервые назвал себя Императором и одарил нас милостями, хоть и на словах. А мы приняли их, назвав себя его верными… нет, не слугами, но сподвижниками. Увы, самый точный пересказ не в состоянии описать то, что произошло тогда. Нельзя передать словами убожество этой сцены. Дождь, грязь, мальчишка, похожий на мокрого воробья, с трудом удерживавший слишком тяжелый для него клинок. И кучка жалких оборванцев, беглецов, которых нигде не ждут, которым никто не рад. Но в то же время… это было прекрасно. Возвышенно. Благородно.

После мы творили вещи страшные, противные человеческой природе и заветам Божьим. Мы осквернили руки кровью, а душу – грехом. Не было нам оправдания, а потому не раз и не два порывался я уйти, оставить служение. Но… каждый раз оставался. Не из страха, не из жадности, а ведомый памятью о том часе, когда мальчик, чьим уделом было прожигание жизни в тени герба великой семьи, почувствовал себя настоящим Правителем. Господином, который знает цену благородному достоинству и награждает истинную верность как Совершенный Хлебодар. О мгновении, когда простые люди, сведенные вместе волею случая и Божьего промысла, решили, что теперь их удел – служба такому повелителю. Решили - и добровольно приняли на себя тяготы беззаветного служения, хотя могли и должны были выбрать безоглядное бегство.

Именно тогда и ни днем раньше в Ойкумене на самом деле появилось два Императора.

Утром же мы отправились дальше на север, как предлагала Хель. Юный Артиго, которому лишь предстояло обрести прозвище Жестокосердного. И его армия, которая по-прежнему была маленькой, но уже не вызывала смех, ибо шайка странных людей из разных сословий в ту ночь стала Братством. Да… мы шли на север, желая изменить незыблемое, совершить то, чего прежде не случалось. И ад следовал за нами, однако, не злым гонителем, но добрым другом и спутником. Ведь словно демоны из давних времен, несчастье скрывали мы в деснице, смерть же держали в шуйце, и сам дьявол смотрел на мир нашими глазами.

Ибо гремел над Ойкуменой набат судьбы, до поры неслышимый, но возвестивший начало ужасающих бедствий и великой войны, каких не бывало доселе»

Гаваль Сентрай-Потон-Батлео

«Письмо сыну, о том, как все закончилось. И о том, как все началось»

__________________________

Тематический мюзик (первые полторы минуты пафос-пафос, так что я поставил отсечку времени):

https://youtu.be/ZyI8CxIm_P4?t=104

КОНЕЦ

Вот и закончилась третья история (или четвертая, смотря как считать) в мире Ойкумены. Она (то есть история) далась мне тяжело и заняла больше года только писчей работы, не считая подготовки, но было интересно :-) надеюсь, вам тоже. Теперь мне предстоит прочесть много полезных книг, нарисовать карту, найти, в конце концов, иллюстратора etc. Так что ныне воспоследует перерыв, по ходу которого я буду детально продумывать следующую часть. А параллельно заканчивать с долгами, т.е. «Критикой», Стимпанком, вероятно БатлТехом и вторым Гамельном.

Что еще можно сказать… если вы дочитали до этих финальных слов, то, скорее всего, книга вам в общем скорее понравилась, и это хорошо. Тогда у меня просьба – напишите об этом, составьте махонькую рецензию на АТ, порекомендуйте знакомым. Потому что для такого неформата по сути единственный способ распространения – сарафан, а у нас в России, увы, категорически не принято рекомендовать и хвалить понравившуюся литературу. Дескать, хорошее и так хорошо.

Ну… и все, пожалуй.

А, нет, на самом деле, не все :-)

Как уже было сказано выше, я возьму достаточно протяженную паузу, но по уже сложившейся традиции мир Ойкумены останется с вами и в будущем году.

По вполне понятным причинам очень важную роль в повествовании должны были и будут играть мразотные ублюдки, подонки, негодяи. То есть наемники, продажные шкуры, мародеры и всяческие ландскнехты, а также их сложный внутренний мир, богатая культура и прочие достойные внимания кунштюки. Но я отчетливо понимал, что, во-первых меня на это, скорее всего, не хватит чисто технически. Тут основную сюжетную линию затащить бы, как она задумана в полном объеме. А во-вторых, для описания таких специфических людей и отношений нужен иной стиль. Не холодноватый гримдарк «по-николаевски», а «хаос, вопли, рок-н-ролл», грабь_бухай_отдыхай.

Решение напрашивалось – найти того, кто затащит. И есть такая партия! Дальше знамя понесет Миша Рагимов, который, наконец, закончил с пробой пера и расстановкой декораций. Он расскажет вам про очень, очень плохих людей, без которых, однако, не обходятся великие события.

Приобщайтесь :-))

https://author.today/work/241237

Content

Дворянство, т.II "Ступай во тьму"

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35