Юрий Васильевич Емельянов

Мифы и загадки Октября 1917 года

© Емельянов Ю.В., 2017

© ООО «ТД Алгоритм», 2017

Вместо предисловия

Первый праздник Октября, который я запомнил, был в 1940 году. Окна нашей московской квартиры на четвертом этаже выходили на улицу Горького и оттуда были хорошо видны люди, которые несли в руках плакаты, флаги, портреты Ленина, а также Сталина и других тогдашних советских руководителей. Несмотря на то, что мне было три года, я, как и многие советские дети, знал, как зовут людей, изображенных на портретах, и поэтому время от времени радостно оповещал своих родителей и сестру, что «опять несут Микоянова», или какого-то другого вождя. Позже в первом классе школы я заучил стихи, описывающие этот праздник: «День седьмого ноября – красный день календаря./ Посмотри в твое окно:/ все на улице красно…/ Весь народ, и стар, и млад/ празднует свободу/ И летит мой красный шар/ прямо к небосводу!».

Годовщины Октябрьской революции стали отмечаться в Советской стране через год после 7 ноября (25 октября) 1917 года. На каждом листке распространенных тогда отрывных календарей указывался текущий год Великой Октябрьской социалистической революции. В честь юбилеев революции называли новые заводы, фабрики, колхозы, совхозы, поселки, улицы, площади. Одна из станций столичного метрополитена была названа «Октябрьской». Центральный остров архипелага Северная Земля, впервые исследованный в 1930–1932 гг. географической экспедицией под руководством Г.А. Ушакова, получил название «Октябрьской революции». В стране был учрежден орден Октябрьской Революции. Детишки младших школьных возрастов распевали: «Мы – веселые ребята./ Наше имя – октябрята./ Так назвали нас не зря/ в честь победы Октября».

Главный праздник страны продолжался 7 и 8 ноября. Утром 7 ноября в столице СССР, а также в столицах союзных республик и ряде крупных городов страны происходили военные парады, а вечером – салюты. Во время демонстраций, которые проходили днем 7 ноября во всех городах, селах и других населенных пунктах огромной страны, звучали радостные песни и бодрая музыка. Годовщине Октября посвящались концерты, театральные постановки, передачи по радио и телевидению.

С детских лет советские люди приучались воспринимать Октябрьскую революцию как величайшее событие в истории.

Для многих поколений советских людей вождь Октябрьской революции и основатель Советского государства Владимир Ильич Ленин был самым дорогим и уважаемым человеком. С 1925 г. вечером 21 января в Москве проводилось торжественное собрание, и его участники чтили его память минутой молчания в час его кончины – в 18.50. С 1954 г. такие торжественные собрания стали устраивать в день рождения Ленина. Тело Ленина было забальзамировано и помещено в Мавзолей на главной площади столицы – Красной.

В честь Ленина во всех концах Советской страны были воздвигнуты памятники. Со знаменами, на которых был изображен Ленин, советские воины разгромили гитлеровскую Германию. Изображение Ленина было на советских денежных ассигнациях и на вымпелах, находившихся в космических кораблях. Высшим орденом страны был орден Ленина. Премии, которые присваивали за наилучшие достижения в науке и культуры, были «Ленинскими». Фамилия Ленина стала частью названий пионерской и комсомольской организаций, членами которых за годы Советской власти были сотни миллионов детей, юношей и девушек.

С первых лет Советской власти в страны были сооружены также памятники основоположникам коммунистической теории – Марксу и Энгельсу, а также героям Гражданской войны. Их фамилии, а также фамилию Ленина и его сподвижников присваивали улицам и площадям, городам, горным вершинам. Им были посвящены художественные произведения, живописные полотна, спектакли. В Советской стране были созданы фильмы о Ленине в Октябре и 1918 году, Свердлове, Дзержинском, Чапаеве, Щорсе, Котовском, Пархоменко, а также о героях, действовавших в тылу белых, таких как «адъютант его превосходительства» и «неуловимые мстители».

В советских песнях прославляли тех, кто шел на защиту Советской власти в «боевой восемнадцатый год», участников сражений под Каховкой, Иркутском, Орлом, Варшавой, Волочаевкой. В песнях воспевались «красные кавалеристы», которые «гордо и смело» шли в бой, и выражалось пожелание, чтобы «наш паровоз» летел вперед до остановки в «коммуне». В одной из песен рассказывалось про разлуку комсомольца и комсомолки, которых по приказу направляли в разные концы Советской страны на ее защиту.

Печальные песни рассказывали о геройской гибели матроса Железняка и комсомольца из «буденовских войск, о том, как 16-летнего «Орленка» «вели на расстрел».

К сожалению, преобладание эмоций при освещении Октябрьской революции и Гражданской войны, уместных в песнях, художественных фильмах и театральных спектаклях, было характерно и для оценок в учебниках для школ и вузов, а также книг по истории. К тому же стремление авторов этих произведений всемерно подчеркнуть роль классовой борьбы и изображать деятельность большевистской партии безупречной сопровождалось невниманием к другим важным факторам революционного и предреволюционного времени. Фактически игнорировалось острое соперничество внутри правящих верхов царской России, а затем внутри контрреволюционных сил, противоречия между белыми генералами и лидерами национал-сепаратистов. Недостаточно глубоко раскрывались разногласия среди империалистических держав.

Упрощенно и схематично изображалась жизнь в большевистской партии. Замалчивались случаи злоупотребления властью тех, кто в бурные революционные годы был вознесен к управленческим постам Советской республики, но явно не соответствовал своему высокому положению. Историки зачастую закрывали глаза на беспринципную борьбу за власть некоторых видных деятелей Советского правительства. Умалчивая о многих проблемах, возникших в первые годы Советской страны и сводя к минимуму «теневые стороны» революции, советские историки вольно или невольно создавали «белые пятна» в изображении событий тех лет, сбиваясь на упрощенное, романтизированное описание революции и Гражданской войны.

Распространенное в Советской стране восторженное отношение к Октябрьской революции и героям Гражданской войны исключало иные оценки этих исторических событий и их участников. Создавалось впечатление, что эти чувства разделяют поголовно все советские люди, а также наши зарубежные друзья, число которых часто преувеличивалось. Тогда казалось, что даже наши идейно-политические иностранные противники испытывают уважение к Октябрьской революции. Это представление подкреплялось содержанием первых страниц центральных газет страны 7 и 8 ноября, на которых публиковались приветствия по случаю годовщины Октябрьской революции от глав государств и правительств всех стран мира, с которыми СССР имел дипломатические отношения.

Отправляясь в научную командировку в США осенью 1977 г., я знал, что в этой стране, власти которой ежегодно направляли официальное поздравление нашим руководителям в день 7 ноября, далеко не все положительно относятся к СССР и Октябрьской революции. В этом я лишний раз убедился в том году, когда в течение месяца пребывания в США я мог не раз увидеть антисоветские телепередачи о событиях советского прошлого, но был лишен информации о текущих событиях в нашей стране. Американское телевидение лишь бегло упомянуло о принятии 7 октября 1977 года новой конституции СССР. Ни слова не было сказано о торжественном собрании во Дворце съездов, на котором Л.И. Брежнев в докладе рассказал о 60 годах советской истории и обозначил цели дальнейшего развития страны. Лишь оказавшись в день 60-летия Октябрьской революции в Сан-Франциско, я смог увидеть короткий репортаж из Москвы. Правда, в этом сюжете были показаны только танки, которые в парадном строю мчались по Красной площади.

7 ноября 1977 г. в Москве было морозно и мела поземка. Тревожным тоном диктор сообщал: «На парад вышли танки Т-72, которые недавно были взяты на вооружение всеми странами Варшавского договора». Крупным планом были показаны танкисты, возвышавшиеся над танковыми башнями. Поравнявшись с Мавзолеем Ленина, танкисты разом поворачивались к советским руководителям, стоявшим на трибуне. В тот день в Сан-Франциско было 20 градусов тепла, а из окна моего гостиничного номера были видны деревья, украшенные пышными желтыми цветами. Как выяснилось позже, моим калифорнийским знакомым, посмотревшим репортаж с Красной площади, казалось, что они видят приближение к их благодатному краю армады из танковых машин и людей-роботов, которым нипочем ни морозы, ни вьюги, ни расстояния. «Сегодня они еще в Москве, но завтра они будут в Париже, а потом доберутся и до нашего штата, – считали те американцы, которые были до смерти запуганы возможностью нападения на их страну «советской Империи Зла». Создавая устрашающий образ Советской страны, пропагандисты «холодной войны» старались убедить американцев и народы других стран мира в том, что советские праздничные мероприятия скрывают правду о мрачных событиях 1917 года и бесчеловечной державе, стремившейся навязать свою тиранию странам «свободного мира».

Тогда, почти 40 лет назад, трудно было бы представить, что подобное отношение к советскому строю и Октябрьской революции возобладает в нашей стране. Оценки Октябрьской революции стали меняться в СССР с конца 80-х годов. Преувеличенное внимание к «белым пятнам», которые в советских публикациях скрывали теневые стороны революционных событий, быстро сменилось огульным отрицанием позитивного значения Октября. После свержения Советской власти в 1991 г. военные парады и праздничные салюты в день 7 ноября были отменены. А с 2005 г. этот день перестал быть праздничным.

В учебниках, по которым школьники изучали историю, теперь говорится, что события в октябре 1917 года – это лишь часть «Великой российской революции», начало которой «положил переворот 23 февраля – 3 марта». Октябрьскую же революцию авторы учебников называли «октябрьским переворотом». В учебниках утверждалось, что хотя «свой захват власти большевики поспешили объявить социалистической революцией», на самом деле ничего из построения социализма у них не получилось.

В других же школьных учебниках и материалах средств массовой информации оценка 7 ноября 1917 года как великой победы народа сменилась еще более радикальным образом. В них утверждалось, что тогда с Россией произошла величайшая беда в ее истории.

Издавались книги и появлялись телепередачи, авторы которых доказывали, что никаких оснований для свержения дореволюционного строя не было, а революции с 1905 по 1917 года были организованы честолюбивыми и кровожадными маргиналами, зачастую оплаченными зарубежными врагами нашей страны. Разрушение советских представлений об Октябрьской революции и Гражданской войне сопровождалось появлением множества мифов, вопиющим образом искажавших факты.

Несмотря на засилье в средствах массовой информации сочинений, построенных на грубой фальсификации прошлого, защитники исторической правды все активнее выступали против искажения истины. В идейных боях с фальсификаторами честные исследователи находили новые аргументы, отказываясь от преобладавших в советское время упрощенных и романтизированных описаний Октябрьской революции и Гражданской войны. После же того, как добросовестные историки получили доступ к архивам, которые долгое время были закрытыми, они извлекли из них немало достоверной информации об этих событиях. Знакомство с этими материалами позволило обнаружить лживость многих сочинений, созданных в угоду политической конъюнктуры конца 80-х – начала 90-х годов людьми с буйным воображением, явно невежественными и нередко не слишком честными. Кроме того, непредвзятое изучение исторических материалов позволило понять, что не все загадки Октября и Гражданской войны еще раскрыты.

С одной стороны, автор данной книги попытался доказать абсурдность наиболее распространенных мифов о причинах революций начала ХХ века и первых годах советской истории. С другой стороны, он хотел обратить внимание читателей на еще сохраняющиеся загадки этого важнейшего, переломного времени в прошлом нашей страны. Но, прежде всего, для того, чтобы понять, что же произошло сто лет назад, надо разобраться в том, что предшествовало событиям 1917 года и почему Октябрьская революция стала неизбежной.

По пути к 1917 году

«Ты и убогая, ты и бессильная…»

Апологеты дореволюционных порядков уверяют, будто Россия могла обойтись без революционных преобразований, а революции, происшедшие в нашей стране в начале ХХ века, были спровоцированы или даже организованы внешней агентурой. При этом полностью игнорируются глубокие противоречия в общественном развитии, которые назрели еще до первой русской революции 1905–1907 гг.

С одной стороны, после ликвидации крепостного права экономика России быстро развивалась. С 1860 по 1900 год объем промышленной продукции в России вырос более чем в 7 раз. Выплавка чугуна в стране возросла с 1870 по 1900 год в 8 раз, добыча каменного угля – в 23 раза. За 20 лет – с 1870 по 1890 год добыча нефти в стране выросла в 140 раз. Если в 1860 году в России было лишь 1500 километров железных дорог, то в 1892 году – 31,2 тысячи. Завершенная в 1892 году до Иркутска Сибирская железная дорога открыла путь для людей и товаров от Балтийского моря до Байкала. Вскоре железная дорога достигла Тихого океана. Бурное развитие промышленности и транспорта способствовало росту городов. С начала 60-х до конца 90-х годов городское население России выросло в 2 раза. Одновременно страна переживала демографический взрыв. С 1870 по 1900 год население страны увеличилось с 84,5 до 132,9 миллиона человек, то есть более чем в 1,5 раза.

С другой стороны, быстрое развитие промышленности и транспорта не привело к качественным переменам в экономическом и социальном состоянии страны. По характеру производства и демографическому составу Россия оставалась аграрной страной. Доля сельских жителей среди населения страны составляла 82 %. Несмотря на ликвидацию крепостного права в России сохранялось господство помещичьего землевладения. По данным переписи, к 1897 году на долю 30 тысяч дворянских семей России приходилось 70 миллионов десятин земли, в то время как 10,5 миллиона крестьянских семей (около 50 миллионов человек) обладали 75 млн десятин. Поэтому многие крестьяне были вынуждены арендовать землю у помещиков. В качестве платы за арендуемую землю они обрабатывали помещичью пашню. Такая система «отработок», которая фактически представляла форму барщины, была распространена в 17 из 43 губерний Европейской России.

Крестьяне были вынуждены ежегодно расплачиваться за обретенную ими землю после освобождения. Если бы выплаты за землю, полученную после реформы 1861 году, продолжались в таком же темпе, что и до 1917 года, то крестьяне России расплатились бы за полученные ими наделы после ликвидации крепостной зависимости лишь в 1956 году.

После освобождения крестьян от крепостной зависимости условия их жизни существенно не улучшились. Хотя рост урожайности возрос (с 29 пудов с десятины в 1861–1870 годах до 39 пудов в 1891–1900 годах), а общее поголовье скота в стране увеличилось, но в расчете на душу населения количество сельскохозяйственной продукции неуклонно сокращалось.

Производительность земледелия оставалась крайне низкой. У многих крестьян не было никакой возможности закупать более совершенные орудия труда, и они были столь же архаичными, как и много веков назад. В сборнике очерков «Крестьянин и крестьянский труд», опубликованном в 80-х гг. XIX века, Г.И. Успенский писал: «Хуже той обстановки, в которой находится труд крестьянина, представить себе нет возможности, и надобно думать, что тысячу лет назад были те же лапти, та же соха, та же тяга, что и теперь. Не осталось от прародителей ни путей сообщения, ни мостов, ни малейших улучшений, облегчающих труд… Все орудия труда первобытны, тяжелы, неудобны».

Условия труда и быта усугублялись суровым российским климатом. Подавляющая часть территории России находится в зоне устойчивого снежного покрова в течение нескольких месяцев. Поэтому строительство жилья и других помещений требовало дополнительных затрат и человеческих усилий по сравнению со строительством в более теплых регионах мира, окружавших Россию. Одежда и средства передвижения должны были быть приспособлены для летнего и зимнего времени. Хотя Россия не является единственной страной, расположенной в северных широтах, по численности населения она давно опередила другие северные страны. В регионах других стран, столь же сильно приближенных к Северному полюсу, плотность населения в несколько раз меньше, чем в соответствующих областях России. Число дней в году с минусовыми температурами на территории России, умноженное на количество ее населения, позволяет говорить о том, что народы нашей страны являются «самыми промороженными в мире».

Вегетационный период в значительной части нашей страны до предела сокращен. В то же время таяние обильных снегов после наступления весны и осенние дожди делали непроходимыми дороги, превращали на несколько недель пахотную землю в непролазное болото. Даже небольшие речки, разливаясь по окрестным лугам, становились непреодолимыми водными преградами. При этом постоянно повторявшиеся паводки разрушали дороги и переправы через реки. Погодные условия до предела ограничивали время полевых работ и могли превращать трудовую операцию в изнурительную пытку. Рассказывая об условиях жизни сибирских крестьян, А.П. Чехов подчеркивал, что местный крестьянин «девять месяцев не снимает рукавиц и не распрямляет пальцев: то мороз в сорок градусов, то луга на двадцать верст затопило, а придет короткое лето – спина болит от работы и тянутся жилы».

В отличие от расположенных к югу от России азиатских стран, на подавляющей части нашей страны было невозможно организовать поливное земледелие. Выращивание теплолюбивых культур в России ограничено, а урожаи не могут быть столь обильны, как в Южной Азии, расположенной в низких широтах, или в Западной Европе, обогреваемой Гольфстримом. В отличие от значительной части стран Западной Европы и восточной части США, Россия постоянно страдала от неравномерности в осадках, а поэтому и в урожаях.

Следствием перечисленных выше обстоятельств были голодовки, которые повторялись в России приблизительно раз в 3–4 года. Особенно грандиозными были голодовки 1891 и 1911 гг. Голод 1911 года охватил 20 губерний с населением около 30 миллионов человек. В начале ХХ века в России продолжали повторять слова Н.А. Некрасова: «Где народ, там и стон…» И. Бунин в своей повести «Деревня», написанной уже в начале ХХ века, устами своего героя Тихона Ильича размышлял: «Господи Боже, что за край! Чернозем на полтора аршина, да какой! А пяти лет не проходит без голода. Город на всю Россию славен хлебной торговлей, – ест же этот хлеб досыта сто человек во всем городе».

Вспоминая свое крестьянское детство, генерал армии И.В. Тюленев писал: «Лишения и невзгоды, голод и холод постоянно стучались в дверь… Семья у нас, Тюленевых, была большая: шесть человек своих ребят да четверо оставшихся от дяди после его смерти. Отцу с матерью надо было трудиться не покладая рук, чтобы прокормить такую ораву… Земли было мало. Крохотный надел не мог досыта прокормить столько ртов».

Маршал Советского Союза Г.К. Жуков, который был моложе И.В. Тюленева на четыре года и так же, как и он, рос в крестьянской семье, вспоминал, что зима 1902 года «для нашей семьи оказалась очень тяжелой. Год выдался неурожайный, и своего зерна хватило только до середины декабря. Заработки отца и матери уходили на хлеб, соль и уплату долгов. Спасибо соседям, они иногда нас выручали то щами, то кашей». Летом будущий маршал ловил в речке рыбу и «делился рыбой с соседями за их щи и кашу».

Голодание способствовало распространению болезней, что усугублялось низким уровнем развития медицины в деревне. Герой повести Бунина рассуждал: «А ярмарка? Нищих, дурачков, слепых и калек, – да всё таких, что смотреть страшно и тошно, – прямо полк целый!». Низкий уровень гигиены лишь увеличивал число хронических инвалидов и умерших во время периодически повторявшихся эпидемий. Описывая в той же повести ужасающую антисанитарию деревенской жизни, Бунин писал, что зимой в деревне неизбежно начинались «повальные болезни: оспа, горячка, скарлатина».

В поисках избавления от тяжелой крестьянской участи многие люди уходили в города, пополняя ряды растущего рабочего класса. Бурное увеличение экономического производства в России сопровождалось не менее быстрым развитием классовых противоречий между растущими классами – буржуазией и пролетариатом. К концу XIX века в России насчитывалось около 10 миллионов наемных рабочих, которых старались максимально эксплуатировать хозяева фабрик и заводов. В середине 80-х годов XIX века лишь на 10 % фабрик продолжительность рабочего дня была меньше 12 часов. На 44 % фабрик она составляла 13 и 13,5 часа, а на 5,4 % фабрик – 15 часов и более. Женщины и дети работали столько же, сколько мужчины. В 1900 году рабочий день составлял в России в среднем 11,2 часа, однако циркулярами министерства финансов разрешались сверхурочные работы, и поэтому средний рабочий день зачастую достигал 14 или 15 часов.

Заработная плата рабочих в среднем составляла 48 рублей 50 копеек, что не покрывало минимальных расходов. В середине 70-х годов дефицит рабочего бюджета составлял 10 %, шахтера и заводского рабочего Урала – 20 %. Исследователь Е.М. Дементьев писал, что заработок рабочего Московской губернии представлял собой «минимум, обеспечивающий от голода», дающий возможность существовать «полуголодной жизнью». К тому же предприниматели заставляли рабочих покупать продукты в фабричной лавке по грабительским ценами, взыскивали высокую плату за место в тесных и грязных бараках, взимали штрафы, доходившие подчас до половины заработка. На текстильных фабриках в 80-х годах штрафы составляли от 5 % до 40 % заработка.

Условия труда многих рабочих были невыносимо тяжелыми. Рассказывая А.И. Куприну и его спутнику о Юзовском заводе, их случайный попутчик говорил: «Как отбарабанили дневные рабочие свою упряжку, двенадцать часов кряду, сейчас их ночные сменяют. И так целую неделю. А на другую неделю опять перемена: дневные ночными становятся, а ночные – дневными».

Объясняя, что означала изнурительная работа для рабочего, герой повести А.И. Куприна «Молох» (1896 г.) инженер Бобров, обращаясь к врачу Гольдбергу, говорил: «Работа в рудниках, шахтах, на металлических заводах и на больших фабриках сокращает жизнь рабочего приблизительно на целую четверть. Я не говорю уже о несчастных случаях или непосильном труде. Вам, как врачу, гораздо лучше моего известно, какой процент приходится на долю сифилиса, пьянства и чудовищных условий прозябания в этих проклятых бараках и землянках… Вспомните, много ли вы видели рабочих старее сорока – сорока пяти лет? Я положительно не встречал. Иными словами, это значит, что рабочий отдает предпринимателю три месяца своей жизни в год, неделю – в месяц или, короче, шесть часов в день… У нас, при шести домнах, будет занято до тридцати тысяч человек… Тридцать тысяч человек, которые все вместе, так сказать, сжигают в сутки сто восемьдесят тысяч часов своей собственной жизни… Двое суток работы пожирают целого человека… Вы помните из Библии, что какие-то там ассирияне или моавитяне приносили богам человеческие жертвы? Но ведь эти медные господа, Молох и Дагон, покраснели бы от стыда и от обиды перед теми цифрами, что я сейчас привел».

Инженеру Боброву один из хозяев шахт и заводов Донбасса, Квашнин, представлялся как новый Молох, «окровавленное, уродливое и грозное божество, вроде тех идолов восточных культов, под колесницы которых бросаются во время религиозных шествий опьяневшие от экстаза фанатики». Упоенный своей неограниченной властью над десятками тысяч людей, Квашнин вещал: «Не забывайте, что мы соль земли, что нам принадлежит будущее… Не мы ли опутали весь земной шар сетью железных дорог? Не мы ли разверзаем недра земли и превращаем ее сокровища в пушки, мосты, паровозы, рельсы и колоссальные машины? Не мы ли, исполняя силой нашего гения почти невероятные предприятия, приводим в движение тысячемиллионные капиталы?… Знайте, господа, что премудрая природа тратит свои творческие силы на создание целой нации только для того, чтобы из нее вылепить два или три десятка избранников. Имейте же смелость и силу быть этими избранниками, господа!».

К этому «Молоху» обратились жены рабочих с жалобой на тяжелые жилищные условия. Окружив Квашнина, они голосили: «Помираем от холоду, кормилец… Никакой возможности нету больше… Загнали нас на зиму в бараки, в них нешто можно жить-то? Одна только слава, что бараки, а то как есть из лучины выстроены… И теперь-то по ночам невтерпеж от холоду… зуб на зуб не попадает… А зимой что будем делать? Ты хоть наших робяток-то пожалей, пособи, голубчик, хоть печи-то прикажи поставить… Пишшу варить негде… На дворе пишшу варим… Мужики наши цельный день на работе… Иззябши… намокши… Придут домой – обсушиться негде».

Подобные жилищные условия были обычными для сотен тысяч российских рабочих. Описывая положение питерских рабочих, священник Георгий Гапон отмечал, что многие из рабочих не имеют средств, чтобы снять отдельную комнату, «и ютятся по несколько семей в одной комнате». Гапон писал, что «положение на бумагопрядильных производствах много хуже. Обыкновенно какая-нибудь женщина нанимает несколько комнат и пересдает их, так что часто по десяти и даже больше человек живут и спят по трое и больше в одной кровати».

Существовавшие в России условия труда и быта рабочих стали причиной многочисленных учащавшихся забастовок на промышленных предприятиях страны в конце ХIХ века – начале ХХ века. По словам возглавившего «Собрание русских фабрично-заводских рабочих» Г. Гапона, требования, которые выдвинули рабочие Петербурга в ходе начавшейся в январе 1905 г. забастовки, были следующими: «1) Цена на контрактные работы (срочные) должны быть устанавливаема не произвольным решением мастеров, а по взаимному соглашению между начальством и делегатами от рабочих; 2) Учреждение при заводе постоянной комиссии из представителей администрации и рабочих для разбора всех жалоб, причем без согласия комиссии никто не мог быть уволен; 3) восьмичасовой рабочий день: на этом пункте не настаивали, откладывая его до выработки соответствующего законодательства; 4) увеличение поденной платы женщинам до 70 копеек в день; 5) отмена сверхурочных работ, за исключением добровольного соглашения, и тогда – двойная плата; 6) улучшение вентиляции в кузнечных цехах; 7) увеличение платы чернорабочим до одного рубля в день; 8) никто из забастовавших не должен пострадать; 9) за время забастовки должно быть заплачено».

Отказ владельцев заводов удовлетворить эти умеренные требования вызвал предложение отправиться к царю и лично изложить ему жалобы столичных рабочих. Петиция, написанная Гапоном и одобренная десятками тысяч участников рабочих собраний, начиналась словами: «Мы, рабочие города Санкт-Петербурга, наши жены, дети и беспомощные старцы-родители пришли к тебе, государь, искать правды и защиты. Мы обнищали, нас угнетают, обременяют непосильным трудом, над нами надругаются, в нас не признают людей, к нам относятся, как к рабам, которые должны терпеть свою горькую участь и молчать.

Мы и терпели, но нас толкают все дальше и дальше в омут нищеты, бесправия и невежества; нас душат деспотизм и произвол, и мы задыхаемся. Нет больше сил, государь! Настал предел терпению! Для нас пришел тот страшный момент, когда лучше смерть, чем продолжение невыносимых мук».

Рабочие просили Николая II: «Повели немедленно, сейчас же, призвать представителей земли русской от всех классов, от всех сословий. Пусть тут будет и капиталист, и рабочий, и чиновник, и священник, и доктор, и учитель, – пусть все, кто бы они ни были, изберут своих представителей. Пусть каждый будет равен и свободен в праве избрания, а для этого повели, чтобы выборы в учредительное собрание происходили при условии всеобщей, прямой, тайной и равной подачи голосов. Это самая главная наша просьба; в ней и на ней зиждится все. Это главный и единственный пластырь для наших больных ран, без которого эти раны вечно будут сочиться и быстро двигать нас к смерти».

Рабочие требовали от царя также осуществить «меры против невежества и бесправия русского народа»: «1) Свобода и неприкосновенность личности, свобода слова, печати, свобода собраний, свобода совести в деле религии; 2) Общее и обязательное народное образование на государственный счет; 3) Ответственность министров перед народом и гарантии законности управления; 4) Равенство пред законом всех без исключения; 5) Немедленное возвращение всех пострадавших за убеждения».

Затем следовал список мер, которые царь должен был принять «против нищеты народа»: «1) Отмена косвенных налогов и замена их прямым, прогрессивным и подоходным налогом; 2) Отмена выкупных платежей, дешевый кредит и постепенная передача земли народу».

Последними были перечислены «меры против гнета капитала над трудом»: «1) Охрана труда законом; 2) Свобода потребительно-производительных и профессиональных рабочих союзов; 3) 8-часовой рабочий день и нормировка сверхурочных работ; 4) Свобода борьбы труда с капиталом; 5) Участие представителей рабочих в выработке законопроекта о государственном страховании рабочих; 6) Нормальная заработная плата».

Петиция завершалась просьбой к царю осуществить вышеуказанные меры: «Повели и поклянись исполнить их, и ты сделаешь Россию счастливой и славной, а имя свое запечатлеешь в сердцах наших и наших потомков на вечные времена. А не повелишь, не отзовешься на нашу мольбу, – мы умрем здесь, на этой площади, пред твоим дворцом. Нам некуда больше идти и незачем! У нас только два пути: или к свободе и счастью, или в могилу. Укажи, государь, любой из них, мы пойдем по нему беспрекословно, хотя бы это и был путь к смерти. Пусть наша жизнь будет жертвой для исстрадавшейся России! Нам не жалко этой жертвы, мы охотно приносим ее!».

По содержанию и форме петиция рабочих Санкт-Петербурга не имела прецедентов в истории России. Начинаясь как слезная жалоба, она переходила на четкий перечень важнейших политических, экономических и социальных требований, впервые открыто предъявленных самодержцу. Петиция завершалась ультимативным требованием: царь должен был явиться на встречу с участниками шествия. В противном случае демонстранты угрожали умереть на Дворцовой площади.

К этой петиции Гапон приложил письмо к императору. В нем он писал: «Государь! Боюсь, что твои министры не сказали тебе всей правды о настоящем положении вещей в столице. Знай, что рабочие и жители г. Петербурга, веря в тебя, бесповоротно решили явиться завтра в 2 часа пополудни к Зимнему дворцу, чтобы представить тебе свои нужды и нужды всего русского народа. Если ты, колеблясь душой, не покажешься народу, и если прольется невинная кровь, то порвется та нравственная связь, которая до сих пор существует между тобой и твоим народом. Доверие, которое он питает к тебе, навсегда исчезнет. Явись же завтра с мужественным сердцем перед твоим народом и прими с открытой душой нашу смиренную петицию. Я, представитель рабочих, и мои мужественные товарищи ценой своей собственной жизни гарантируем «неприкосновенность твоей особы». Свящ. Г. Гапон. 8 января 1905 г.».

В тот день Николай II записал в своем дневнике: «8 января. Суббота. Ясный морозный день. Было много дел и докладов. Завтракал Фредерикс. Долго гулял. Со вчерашнего дня в Петербурге забастовали все заводы и фабрики. Из окрестностей вызваны войска для усиления гарнизона. Рабочие до сих пор вели себя спокойно. Количество их определяется в 120 000 ч. Во главе рабочего союза какой-то священник – социалист Гапон. Мирский приезжал вечером для доклада о принятых мерах».

Из этой записи в дневнике не ясно, ознакомился ли царь с петицией рабочих и письмом Георгия Гапона, или нет. В ходе же своего доклада царю министр внутренних дел П.Д. Святополк-Мирский скорее всего сообщил царю о переброске войск, которые направлялись в столицу «для усиления гарнизона». Истекали последние часы до 9 (22) января 1905 г. – дня, с которого ведет отсчет первая русская революция.

Как завели в западню первую русскую революцию

События, которые разразились на следующий день в российской столице, назревали давно. Нужды питерских рабочих, о которых шла речь в их петиции Николаю II и в письме царю от Гапона, были лишь частью множества проблем России, накопившихся к началу нового столетия. Не только революционеры, но и все мыслящие люди страны все чаще говорили о неминуемости грандиозных общественных потрясений. Своеобразным отражением этих настроений стало стихотворение Блока, написанное им 3 марта 1903 г. и открывавшееся словами: «– Всё ли спокойно в народе?/ – Нет, император убит./ Кто-то о новой свободе/ на площадях говорит».

Поражения российской армии в ходе Русско-японской войны, начавшейся в конце января 1904 года, обнажили отставание России в развитии ряда отраслей хозяйства и транспортной системы, плохую организацию вооруженных сил, вопиющее казнокрадство. Об этих и других пороках существующей системы все чаще говорили ораторы в ходе так называемой «банкетной кампании», охватившей либеральную общественность с осени 1904 года. В ноябре 1904 г. на Петербургском общеземском съезде, на котором были представлены либеральные организации «Союз освобождения» и «Союз земцев-конституционалистов», была выдвинута программа политических реформ, предусматривавшая создание народного представительства с законодательными правами, расширение гражданских свобод.

Говорили о пороках существующей системы и причинах поражений русских армий и на собраниях питерских рабочих. Гапон вспоминал: «Когда выяснилась вся неспособность вождей армии и флота, все злоупотребления, вся деморализация и когда, наконец, поражения за поражением стали сыпаться на головы нашего самоотверженного войска, рабочие возненавидели войну и все смелее и смелее стали критиковать ответственное и во всем виноватое правительство… Хотя требование обществом реформ и разрасталось в колоссальных размерах, но мне казалось, что наша рабочая петиция должна быть подана только в один из критических моментов, вроде падения Порт-Артура».

Падение Порт-Артура после почти годовой осады 20 декабря 1904 (2 января 1905 г.) дало толчок для ускорения антиправительственных выступлений, и не только в Петербурге. 8 января 1905 г. в подпольной Авлабарской типографии Кавказского союза РСДРП была отпечатана прокламация, открывавшаяся словами: «Редеют царские батальоны, гибнет царский флот, сдался, наконец, позорно Порт-Артур, – и тем еще раз обнаруживается старческая дряблость царского самодержавия». Автор прокламации Иосиф Джугашвили писал: «Русская революция неизбежна. Она так же неизбежна, как неизбежен восход солнца. Можете ли вы остановить восходящее солнце?».

После того, как 9 января над Петербургом взошло солнце, десятки тысяч рабочих и членов их семей двинулись к Зимнему дворцу для встречи с царем. Они не знали, что Николай II не приехал в столицу для встречи с рабочими, а остался в Царском Селе. Из воспоминаний Гапона следует, что с самого начала демонстрации для многих ее участников стало ясно, что над ними нависла угроза кровавой расправы. Рабочие сообщали Гапону, что «весь Петербург превратился в военный лагерь. По всем улицам двигались войска: кавалерия, пехота, артиллерия, сопровождаемые походными кухнями и лазаретами. Всюду вокруг костров стояли пикеты с оружием, поставленным в козлы». Получив эти сведения, Гапон все же приказал идти к Зимнему дворцу.

Люди шли под пение молитвы «Спаси, Господи, люди твоя». Гапон выкрикивал: «Мужайтесь! Или смерть, или свобода!». У Нарвской заставы, как вспоминал Гапон, толпе путь преградили ряды пехоты, «впереди пехоты стояла кавалерия с саблями наголо… Вдруг сотня казаков бросилась на нас с обнаженными саблями… Раздался крик ужаса, когда казаки обрушились на нас… Я видел, как подымались сабли, и мужчины, женщины и дети падали как подкошенные… Вдруг, без всякого предупреждения, раздался выстрел». Сотни рабочих и членов их семей были разрублены или расстреляны.

После установления Советской власти 22 января (9 января по старому стилю) стал ежегодно отмечаться как день памяти жертв Кровавого воскресенья. (Потом этот же день стал одновременно днем памяти Ленина, скончавшегося 21 января 1924 г.) Этот день был выходным, но траурным. На улицах вывешивали флаги с черной траурной полосой. Хотели этого организаторы этой традиции, или нет, но траур в честь погибших питерских рабочих невольно символизировал трагическую судьбу первой русской революции, которая была обречена на поражение с первого же ее дня.

9 января 1905 года в западню попала не только процессия, возглавлявшаяся Гапоном, но и первая русская революция. Хотя весть о кровавой расправе вызвала возмущение в рабочей среде, кое-где в столице рабочие захватывали оружейные склады и разоружали полицейских, а на Васильевском острове даже воздвигли баррикады, восстания в столице империи не произошло. Хотя после Кровавого воскресенья на многих предприятиях страны прошли стачки, эти выступления не переросли во всеобщее восстание против существовавшего строя. Нет сомнения в том, что миллионы людей в России были потрясены рассказами о бесчеловечной расправе, но они не желали испытать судьбу питерских рабочих, которые были брошены под удары сабель или выстрелы из винтовок. В то же время последующие события показали, что расхожее представление о том, что 9 января была расстреляна вера народа в царя, было преувеличенным. Поэтому ошибочными были ожидания сторонников революции скорого свержения самодержавия.

О том, что царское правительство ощущало уверенность в прочности своего положения после Кровавого воскресенья, свидетельствовала речь Николая II перед депутацией рабочих, которую он принял в Царском Селе 19 января. Признав, что «жизнь рабочего… не легка», что в ней «много надо улучшить», царь призвал слушателей иметь терпение. Он пообещал сделать «все возможное к улучшению быта» рабочих. Однако он тут же объявил: «Мятежною толпою заявлять мне о своих нуждах – преступно». Он винил рабочих, которые пришли 9 января на Дворцовую площадь и были расстреляны, в том, что они «дали себя вовлечь в заблуждение и обман изменниками и врагами нашей страны». Вместо того чтобы осудить жестокую расправу, наказать ее организаторов или хотя бы выразить соболезнование жертвам, их родным и близким, Николай II заявил: «Стачки и мятежные сборища только возбуждают безработную толпу к таким беспорядкам, которые всегда заставляли и будут заставлять власти прибегать к военной силе, а это неизбежно вызовет и неповинные жертвы». В конце речи Николай II милостиво прощал «вину» рабочих, которые приняли участие в шествии 9 января.

В этой короткой речи царь фактически отверг требования рабочих, которые были изложены в их петиции. О созыве Учредительного собрания, избранного в ходе всеобщих, прямых и тайных выборов, гражданских свободах, 8-часовом рабочем дне, обязательном государственном образовании для всех и многом другом царь не сказал ни слова. Даже туманное обещание царя позаботиться об улучшении быта рабочих умерялось его призывом «быть справедливым… к вашим хозяевам и считаться с условиями нашей промышленности». Одновременно царь продемонстрировал готовность по-прежнему действовать так же жестоко, как действовали его войска 9 января.

До сих пор неизвестно, когда правительство приняло решение осуществить резню в центре столице империи, продемонстрировав свое нежелание считаться с правовыми нормами, законом, моралью и человечностью по отношению ко всем, кто выступал за осуществление насущных политических, экономических и социальных преобразований. Вероятно, кое-что мог бы разъяснить на этот счет Георгий Гапон. Ведь он не только был причастен к подготовке петиции, в которой были перечислены основные требования революционных сил. Гапон мог бы рассказать, кто помог ему собрать эти требования, соединив их с ультимативными приказами (в частности, чтобы император явился на встречу в определенный час и дал клятву об исполнении всех перечисленных в петиции реформ). Приказной тон петиции был удобен правительству для предъявления участникам шествия обвинений в мятеже. Этим и воспользовался император в своей речи 19 января. Гапон мог рассказать о том, кто посоветовал ему повести шествие 120 тысяч человек в заранее заготовленную ловушку.

Вскоре после Кровавого воскресенья священник бежал за границу и там выпустил автобиографическую книгу «Моя жизнь», в которой постарался изобразить себя в наиболее благовидном свете. В то же время в этой книге Гапон не скрыл своего знакомства с начальником московского охранного отделения С. В. Зубатовым. Известно, что еще в 1901 г. по предложению Зубатова в стране стали создаваться рабочие организации, выступавшие в защиту своих экономических требований, но одновременно сохранявшие преданность царской власти. Зубатов стал активно использовать Гапона в деятельности создаваемых им рабочих организаций. Хотя в своих воспоминаниях Гапон утверждал, что он стремился сохранять самостоятельность в своих действиях, он признал, что после многочисленных встреч с Зубатовым он «стал организовывать группу будущих вожаков, частью из зубатовцев, частью из своих людей, и подготовлять их путем частых собеседований к будущей деятельности».

Хотя летом 1903 г. зубатовские рабочие организации были ликвидированы, а сам Зубатов был отстранен от должности, историки Б. К. Эренфельд и Ю. И. Кирьянов утверждали в «Советской исторической энциклопедии», что создание в 1904 г. «Собрания русских фабричных рабочих Санкт-Петербурга» во главе с Г. Гапоном было «рецидивом зубатовщины». Как протекал этот «рецидив», историки не поясняли. Между тем есть веские основания полагать, что «Собрание» Гапона и он сам находились под неусыпным контролем полиции. Не исключено, что отказ от «зубатовщины» был вызван ростом революционных настроений в рабочей среде, которые уже не могли быть сдержаны проповедями классового мира. Поэтому полиция посылала своих агентов в ряды революционных организаций не только для того, чтобы получать о них информацию, но и направлять их деятельность.

Полицейские агенты становились членами созданной в конце 1901 года партии социалистов-революционеров (эсеров). Таким был Евно Фишеливич Азеф. В 1901 году он возглавил только что созданную партию эсеров вместе с Г. А. Гершуни, В. М. Черновым, М. Р. Гоцом. Объединив в своем составе немало бывших народников, партия эсеров отрицала классовую борьбу, противопоставляя ей идеи «единства народа». Подобно тем народническим организациям, которые возводили в культ террористические методы борьбы, эсеры осуществляли теракты якобы во имя победы «социальной революции». Помимо дискредитации идей революции среди широких народных масс, теракты эсеров (как это было и в ходе терактов народников) нередко служили для сведения личных счетов, а то и для устранения с помощью полицейской агентуры лиц, неугодных властям или противоборствовавших правящим группировкам.

Для осуществления террористических актов в партии эсеров была создана Боевая организация. Возможности использования террористических методов для разгрома революционных сил существенно возросли, когда во главе эсеровской Боевой организации встал Евно Азеф. Последующие события показали, что Азеф не был единственным сотрудником полиции в рядах эсеров.

Между прочим, в своей автобиографии Гапон сообщал, что в его окружении постоянно находились эсеры. Вместе с ними он шел к Зимнему дворцу в роковой день 9 января. Хотя почти все участники шествия не были вооружены, эсеры, по признанию Гапона, имели с собой револьверы. Сам Гапон стал свидетелем того, как после начала расправы над демонстрантами два офицеры были убиты. Скорее всего, в них стреляли вооруженные эсеры. Очевидно, что подобные лица должны были провоцировать расправу, если бы войска не стали стрелять в народ.

После тайного возвращения из-за границы в Россию Гапон был схвачен эсерами, а затем 28 марта 1906 г. был подвергнут их судилищу в дачном доме в местечке Озерки под Петербургом. Руководивший «судом» эсер П. Рутенберг обвинил Гапона в связях с полицией. По приговору трибунала, собранного из эсеров и их сторонников, священник был повешен. Так был устранен важнейший свидетель, который мог бы рассказать немало о том, как и кем была организована чудовищная бойня в центре российской столицы, а заодно раздавлена первая волна русской революции 9 (22) января 1905 г.

Остались скрытыми от истории и многие факты о деятельности Боевой организации, члены которой за время ее существования совершили 263 террористических акта. В ходе них были убиты 2 министра внутренних дел (Д. С. Сипягин и В. К. Плеве), 33 генерал-губернатора, губернаторы и вице-губернаторы, в том числе губернатор Москвы великий князь Сергей Александрович, 16 градоначальников, 7 адмиралов и генералов, а также много других представителей правоохранительных органов и высокопоставленных чиновников России. Такое количество высших чинов полиции и военачальников не сумела уничтожить ни одна из существовавших в то время террористических организаций во всех других странах мира. Возникает вопрос: почему Азеф, стоявший во главе Боевой организации, не сделал ничего для того, чтобы предотвратить эти убийства, хотя бы заранее сообщая жертвам о планах террористов? Не вернее ли предположить, что многие из этих убийств совершались с ведома определенной части полиции или правящих группировок?

О том, что стремление властей раздавить революцию сочеталось с жестоким соперничеством внутри правящих кругов, свидетельствовала борьба не на жизнь, а на смерть между председателем Совета министров С. Ю. Витте и министром внутренних дел П. А. Столыпиным. Издававшаяся с 1905 года при патронаже полиции ежедневная антисемитская газета «Русское знамя» избрала в качестве одной из главных мишеней С. Ю. Витте. Газета объявила российского премьера «главным врагом русского народа» и «главным помощником евреев». При этом обращали особое внимание на еврейскую национальность жены Витте.

Помимо словесных выпадов против Витте в печную трубу его дома осенью 1905 г. была подложена бомба, которая только чудом не взорвалась. Но неоднократные покушения предпринимались и против Столыпина. Их жертвами стали 27 человек, находившихся на даче Столыпина. Была покалечена и дочь Столыпина. Эти покушения совершали члены Боевой организации эсеров.

О том, что эта борьба достигла крайней степени, свидетельствовало покушение 1 сентября 1911 г. на премьер-министра России П.А. Столыпина. Он был смертельно ранен в Киевском оперном театре, где находился вместе с Николаем II. Убийцей был эсер-террорист Д.Г. Богров, который беспрепятственно проник в тщательно охраняемый театр, так как у него был документ, удостоверявший о его сотрудничестве с полицией.

Казалось бы, убийство главы правительства России должно было стать причиной тщательного расследования. Однако попыток установить связи между партией эсеров, в которой состоял Богров, и охранкой не предпринималось. Без внимания было оставлено и то обстоятельство, что никто из государственных чиновников не удосужился встретить премьера на вокзале, когда тот прибыл в Киев 1 сентября 1911 г., и тому пришлось брать извозчика. А ведь это ярко свидетельствовало о том, что по меньшей мере за несколько часов до убийства П. А. Столыпина с ним уже перестали считаться во властных структурах страны. (Представим себе, что нынешнего премьер-министра России по приезде в Петербург никто не встретит и он будет вынужден бегать по вокзалу и искать такси!) Нет сомнений в том, что убийство премьер-министра России свидетельствовало о крайнем обострении внутриполитической борьбы в правящих верхах, а также о готовности противоборствующих группировок прибегать к самым жестоким способам по устранению своих соперников.

Расследование же личности убийцы позволило бы поставить вопрос о коварной роли в общественно-политической жизни России партии эсеров, члены которой использовались для совершения убийств по заказу правящих кругов. Однако в начале века название партии и пламенные речи ее лидеров привлекали симпатии к эсерам миллионов людей в России, стремившихся к построению общества социальной справедливости. В годы первой русской революции мало кто ставил под сомнение «социалистический» и «революционный» характер партии, члены которой участвовали в уличных демонстрациях, забастовках и даже выступали с оружием в руках против царских министров, губернаторов и генералов.

Что порой скрывалось под знаменами марксизма

К событиям 9 января и террористической деятельности тех лет не были причастны социал-демократы. Они были идейными и политическими противниками эсеров и их предшественников – народников. Полемика между народниками (а затем эсерами) и сторонниками марксизма не прекращалась во всех подпольных кружках со времени их появления в России в конце XIX века. В ходе этой борьбы идейная эволюция привела к марксизму некоторых видных деятелей народнического движения, таких как Г. В. Плеханов, В. И. Засулич, П. Б. Аксельрод, Л. Г. Дейч, В. Н. Игнатов. Эти бывшие народники создали в 1883 г. первую российскую группу марксистов «Освобождение труда», которая затем стала организатором Российской социал-демократической партии в 1898-м.

В 1900 г. после завершения своего пребывания в сибирской ссылке за границу прибыл В. И. Ульянов (Ленин), который встретился в Швейцарии с Плехановым, Засулич, Аксельродом и другими членами группы «Освобождение труда». Хотя на первых порах Плеханов отверг предложение Ленина о создании массовой марксистской газеты, он и другие ветераны российской социал-демократии в конечном счете вошли в состав редакции вновь созданного центрального органа РСДРП, получившего название «Искра». Рассматривая «Искру» как рычаг, с помощью которого можно будет превратить рабочее движение России в могучую революционную силу, Ленин говорил: «Газета – это не только коллективный пропагандист и коллективный агитатор, но также и коллективный организатор».

В российской полиции сразу же обратили внимание на появление нового влиятельного марксиста. В секретной переписке с начальством Зубатов в декабре 1900 г. подчеркивал, что «крупнее Ульянова сейчас в революции нет никого», и предлагал немедленно организовать его убийство.

С помощью «Искры» РСДРП вела активную работу по распространению идей марксизма в России и готовила среди рабочих страны будущих участников революции. Однако на состоявшемся за полтора года до начала первой русской революции II съезде РСДРП произошел раскол на большинство во главе с В. И. Лениным (большевики) и меньшинство во главе с Ю. О. Мартовым, В. И. Засулич, П. Б. Аксельродом и другими (меньшевики). Фактический руководитель партии Г. В. Плеханов на съезде поддержал В. И. Ленина, но затем присоединился к меньшевикам. Особенно острый характер приняла дискуссия о первом параграфе устава партии. В.И. Ленин настаивал на том, чтобы член партии не только признавал программу РСДРП и поддерживал ее в материальном отношении, но лично участвовал в деятельности одной из партийных организаций. Против формулировки Ленина выступил Мартов. Хотя к этому времени Ленина поддерживало большинство, при голосовании формулировка первого параграфа в ленинской редакции была отвергнута, а был принят вариант Мартова. Дискуссия по этому вопросу вскрыла глубокие идейные разногласия между большевиками, исходившими из того, что партия должна быть готова к революционным боям, и меньшевиками, не верившими в революционные возможности российского пролетариата.

Разногласия между большевиками и меньшевиками продолжали углубляться. Характеризуя расстановку сил между большевиками и меньшевиками на состоявшемся в 1907 г. V съезде РСДРП, один из его делегатов Джугашвили (впоследствии принявший псевдоним «Сталин») писал: «Выяснилось, что большие группы меньшевистских делегатов посылаются главным образом крестьянскими и ремесленными районами: Гурия (9 делегатов), Тифлис (10 делегатов), малороссийская крестьянская организация «Спилка» (кажется, 12 делегатов), Бунд (громадное большинство – меньшевистское) и, как исключение, – Донецкий бассейн (7 человек). Между тем как большие группы большевистских делегатов посылаются исключительно крупнопромышленными районами: Петербург (12 делегатов), Москва (13 или 14 делегатов), Урал (21 делегат), Иваново-Вознесенск (11 делегатов), Польша (45 делегатов)».

Из этих данных Джугашвили делал такой вывод: «Очевидно, тактика большевиков является тактикой крупнопромышленных пролетариев, тактика тех районов, где классовые противоречия особенно ясны и классовая борьба особенно резка. Большевизм – это тактика настоящих пролетариев. С другой стороны, не менее очевидно и то, что тактика меньшевиков является по преимуществу тактикой ремесленных рабочих и крестьянских полупролетариев, тактикой тех районов, где классовые противоречия не совсем ясны и классовая борьба замаскирована. Меньшевизм – это тактика полубуржуазных элементов пролетариата», – утверждал Джугашвили.

По мнению Джугашвили, «не менее интересен состав съезда с точки зрения национальностей. Статистика показала, что большинство меньшевистской фракции составляют евреи (не считая, конечно, бундовцев), далее идут грузины, потом русские. Зато громадное большинство большевистской фракции составляют русские, далее идут евреи (не считая, конечно, поляков и латышей), затем грузины и т. д.».

Джугашвили так объяснял распределение этнических групп среди двух противоборствовавших фракций РСДРП: «Очагами большевизма являются главным образом крупнопромышленные районы, районы чисто русские, за исключением Польши, тогда как меньшевистские районы, районы мелкого производства, являются в то же время районами евреев, грузин и т. д.».

Несмотря на существенные идейные разногласия, члены противоборствующих фракций обращались к положениям общей для них марксистской теории для обоснования своей правоты. Доказывая ненужность союза с крестьянством в революционной борьбе (на чем настаивал Ленин), Плеханов обвинял большевиков в отказе от марксизма и подмене его бланкизмом и утопизмом. Обосновывая же курс меньшевиков на сотрудничество с либеральной буржуазией, Плеханов ссылался на «материалистическое понимание истории» и доказывал, что политические интересы пролетариата и буржуазии могут совпадать в борьбе «с пережитками добуржуазного общества».

Помимо двух главных противоборствующих фракций в РСДРП существовало и немало мелких группировок. При этом некоторые члены партии не раз меняли свои взгляды, но всякий раз провозглашая себя подлинными «марксистами». Одним из таких деятелей РСДРП был Лев Троцкий (Лейба Бронштейн).

С самого начала вступления Бронштейна в революционное движение прочность его марксистских взглядов вызывала сомнения у ряда его коллег по «Южно-русскому рабочему союзу». Они знали, что еще недавно в студенческом кружке города Николаева этот сын богатого одесского зерноторговца был яростным пропагандистом учения британского предпринимателя Иеремии Бентама, который был убежденным апологетом капиталистического строя. Однако в последний день 1896 года Лейба Бронштейн неожиданно объявил себя марксистом.

Хотя Лейба активно готовил листовки «Союза» и распространял их, после своего ареста в начале 1898 г. он не стал, по примеру его коллег, штудировать в тюремных камерах труды Маркса, Энгельса и их продолжателей, а в течение нескольких месяцев пребывания в заключении прилежно конспектировал литературу о масонстве. Более того, Бронштейн убеждал своих сокамерников в том, как полезен опыт конспиративной работы масонов для всех революционеров. Видимо, опыт тайной организации, имевшей своих агентов в различных политических партиях и государственных структурах, интересовал Бронштейна больше, чем марксистская теория. (В то же время попытки доказать впоследствии принадлежность Троцкого к масонской организации ни к чему не привели.)

Не смог заставить себя Бронштейн одолеть труды Маркса и в течение двухлетнего пребывания в сибирской ссылке. А поэтому в первый день своего знакомства с Лениным Бронштейн (который к этому времени взял в качестве псевдонима фамилию свирепого тюремщика Троцкого) больше всего боялся, что его собеседник начнет экзаменовать его по марксизму. Нет оснований полагать, что в дальнейшем Троцкий занялся всерьез изучением марксистской теории. Возможно, что к этому времени Троцкий утвердился в своем решении полагаться не на научные теории, а на тайные связи, которые стали помогать ему в политической карьере.

В пользу такого предположения говорит то, что некие влиятельные силы помогали рядовому члену одного из социал-демократических кружков после его побега из Сибири, где он оставил свою молодую жену и двух дочерей, выехать за счет партии нелегально за границу. Очевидно, мощная поддержка проявилась и за границей, когда по прибытии в Вену Троцкий был принят там ведущими деятелями австрийской социал-демократии, а затем в лондонской редакции центрального органа РСДРП «Искры» был взят под опеку Лениным, который помогал ему писать статьи для главного органа РСДРП. И это несмотря на то, что стиль Троцкого вызывал раздражение Плеханова.

Хотя в течение нескольких месяцев Троцкий был верным сторонником Ленина, он с необыкновенной легкостью избавился от «ленинских взглядов» в ходе II съезда РСДРП и примкнул к меньшевикам. С июля 1903 по май 1917 год Троцкий непрерывно атаковал Ленина и большевиков. При этом Троцкий, который недавно боялся, что Ленин уличит его в незнании марксизма, теперь в своей работе «Наши политические задачи» обвинял вождя большевиков в искажении диалектического метода марксизма: «Поистине нельзя с большим цинизмом относиться к лучшему идейному достоянию пролетариата, чем это делает Ленин! Для него марксизм не метод научного исследования, налагающий большие теоретические обязательства, нет, это… половая тряпка, когда нужно затереть свои следы, белый экран, когда нужно демонстрировать свое величие, складной аршин, когда нужно предъявить свою партийную совесть!». Оскорбительные заявления Троцкого в адрес Ленина не прекращались в течение 14 лет письменной полемики. При этом Троцкий обзывал Ленина «профессиональным эксплуататором всякой отсталости в русском рабочем движении».

Правда, Ленин не уступал Троцкому в резкости критических замечаний, именуя его «Иудушкой» и «тушинским перелетом». Описывая политические метаморфозы своего бывшего протеже, Ленин позже писал: «Троцкий был ярым «искровцем» в 1901–1903 годах… В конце 1903 года Троцкий – ярый меньшевик, т. е. от искровцев перебежавший к «экономистам»; он провозглашает, что «между старой и новой «Искрой» лежит пропасть». В 1904–1905 году он отходит от меньшевиков и занимает колеблющееся положение, то сотрудничая с Мартыновым («экономистом»), то провозглашая несуразно-левую «перманентную революцию».

Соавтором Троцкого в разработке осужденной Лениным теории «перманентной революции» был Израиль Гельфанд (Александр Парвус), с которым сдружился Троцкий после разрыва с Лениным в 1903 году. Общим у двух выходцев из Одессы, оказавшихся в эмиграции, было их социальное происхождение. Как и у Троцкого, отец Парвуса был богатым зерноторговцем. Схожим было и благожелательное отношение к Парвусу со стороны лидеров европейской социал-демократии, когда тот прибыл в Германию в 1886 г. К моменту их знакомства Парвус уже занимал видное место в рядах германской социал-демократической партии Германии и считался специалистом по вопросам экономики.

Парвус взял под опеку Троцкого и поселил его в своем доме в Мюнхене. Там он совместно с Троцким разрабатывал теорию «перманентной революции», которая исходила из возможности развязывания пролетарской революции в России, минуя стадию буржуазно-демократической революции. Парвус и Троцкий полагали, что главная ценность пролетарской революции в России в том, что она даст толчок для мировой, «непрерывной», или «перманентной революции». Используя революционные лозунги, Парвус и Троцкий в то же время подчеркивали, что последствием перманентной революции должна стать интеграция экономики Европы.

Ленин одним из первых обратил внимание на фальшь революционных лозунгов Парвуса и Троцкого. По его словам, «теория перманентной революции» была «несуразно левой». Одновременно Ленин указывал на практический вред этой теории для руководства русской революции. Он писал: «Троцкий на деле помогает либеральным рабочим политикам России, которые под «отрицанием» роли крестьянства понимают нежелание поднимать крестьянство на революцию». В этой теории проявлялось нежелание принимать во внимание революционный потенциал русского крестьянства.

Теоретическая работа двух друзей не была завершена, когда из России пришли вести о начале революции 1905 г. Хотя к тому времени Троцкий не примыкал ни к большевикам, ни к меньшевикам, по неизвестной причине руководство австрийской социал-демократической партии позаботилось о его переправке в Россию. На квартире руководителя партии В. Адлера у Троцкого сбрили бородку и его подгримировали. С февраля 1905 г. Троцкий нелегально жил в Киеве с паспортом прапорщика Арбузова. Лишь осенью 1905 г. Троцкий переместился в Финляндию.

Между тем не прекращавшаяся идейная борьба между большевиками и меньшевиками продолжалась и препятствовала осуществлению единых действий. Меньшевики наотрез отказались послать своих делегатов на III съезд РСДРП (апрель 1905 г.). Съезд, на котором преобладали большевики, принял решение о переходе от массовых политических стачек к вооруженному восстанию.

Тем временем власти предпринимали усилия для разъединения революционных сил по национальному признаку. Уже через месяц после Кровавого воскресенья Иосиф Джугашвили подготовил прокламацию в Тифлисе в связи с событиями в Баку, где в начале февраля произошло кровопролитное столкновение между армянами и азербайджанцами (последних в то время было принято называть татарами). Джугашвили писал: «Стоны умирающих в Баку армян и татар; слезы жен, матерей, детей; кровь, невинная кровь честных, но несознательных граждан; напуганные лица бегущих, спасающихся от смерти беззащитных людей; разрушенные дома, разграбленные магазины и страшный, несмолкающий свист пуль, – вот чем укрепляет свой трон царь – убийца честных граждан». Кровавые столкновения на межнациональной почве произошли и в других краях России.

Одновременно, стремясь расколоть революционные силы, правительство разрешило деятельность ряда политических партий и группировок, отражавших исключительно интересы этнических меньшинств. Правительство прибегало к политическому маневрированию не только на национальных окраинах, но и в масштабах всей страны. А.Г. Булыгин, возглавивший министерство внутренних дел России 22 января после отставки Святополка-Мирского, стал вести подготовку для проведения выборов в Государственную думу. Эти приготовления использовались для того, чтобы ослабить оппозиционные настроения.

Ослаблению оппозиции способствовало подписание 23 августа мирного договора с Японией, по которому Россия уступала победившей стране южный Сахалин и арендные права на Квантунский полуостров вместе с Порт-Артуром и Дальним. На эту войну Россия потратила 2,3 миллиарда рублей, потеряла около полумиллиарда рублей в виде имущества, отошедшего к Японии, а также потопленных судов. В ходе войны 400 тысяч солдат и офицеров погибли и были ранены. Несмотря на горечь утрат и поражений, дискуссии о неудачной войне стали затихать. Тем временем вернувшиеся с Русско-японской войны войска направлялись в города, чтобы быть готовым к подавлению возможных революционных выступлений.

Однако революционные силы также готовились к наступлению. 12 мая началась забастовка на текстильных фабриках в Иваново-Вознесенске, в которой приняло участие до 70 тысяч рабочих. В ходе забастовки, продолжавшейся 72 дня, впервые в России был создан общегородской Совет рабочих депутатов. Совет не ограничился решением вопросов трудового конфликта, а превратился в орган местной власти, создав охрану порядка в городе и установив контроль за ценами. Один из ивановских фабрикантов говорил, что в городе создалось «двоевластие». Совет, созданный в Иваново-Вознесенске, стал прообразом власти, установленной в ходе Октябрьской революции.

14 (27) июня произошло восстание на броненосце «Князь Потемкин-Таврический», которое продолжалось 11 дней. К осени 1905 г. революционные выступления развернулись по всей России. 6 (19) октября 1905 г. началась Всероссийская октябрьская политическая стачка, которая к 17 (30) октября привела к прекращению работы на всей железнодорожной сети страны, а также на электростанциях, городском транспорте, телефонных станциях Петербурга, Москвы и других крупных городов страны. В ходе Всероссийской стачки вспыхнули баррикадные бои в Харькове, Екатеринославе и Одессе. В результате всероссийской стачки в более чем 50 городах России, включая Петербург и Москву, были созданы Советы рабочих и Советы солдатских депутатов. В Латвии и Грузии возникли крестьянские комитеты. Городские советы и деревенские комитеты превращались в органы власти. Советы явочным порядком вводили 8-часовой рабочий день, осуществляли контроль за ценами, за работой коммунальных и торговых предприятий и нередко арестовывали полицейских.

В условиях нарастания революционной бури правительство решило вновь сманеврировать. 17 октября был опубликован манифест царя, который обещал обеспечить «незыблемые основы гражданской свободы», неприкосновенность личности, свободу совести, слова, собраний и союзов. Манифест признавал Государственную думу законодательным органом, без одобрения которого никакой закон не мог войти в силу. Манифест отвечал многим требованиям либеральной буржуазии, значительной части интеллигенции, и поэтому эти политически активные слои населения потеряли интерес к революционной борьбе.

Публикация манифеста вызвала эйфорию в обществе. На небольшом полотне Илья Репин запечатлел ликующие лица людей, вышедших на городской бульвар 17 октября. В этот день герой повести В. Катаева «Белеет парус одинокий» Петя Бачей запомнил «национальные бело-сине-красные флаги», выставленные «над всеми воротами», и то, как, читая расклеенные на тумбах тексты манифеста, люди «не стесняясь тем, что находятся на улице, кричали «ура» и целовались, как на Пасху».

Поэтому публичные выступления ряда революционеров с осуждением манифеста как лицемерного маневра не только не получали массовой поддержки, но вызвали возмущение. Росту негодования способствовали вести о свержении памятников императорам России. Из уст в уста передавали слух о том, что в Киеве «студент-еврей проткнул красным флагом царский портрет». Утверждали, что другой студент-еврей, вырезав в портрете Николая II голову, вставил свою в образовавшееся отверстие и с балкона кричал: «Теперь я – государь!». Уверяли, будто евреи хвастали: «Скоро ваш Софийский собор будет синагогой… Скоро евреи будут министрами, а ваши министры будут наливать чай нашим тряпичникам! Мы вам дали Бога, мы дадим вам и царя».

В эмоциональной обстановке, порожденной сначала всеобщей эйфорией, а затем взвинченной провокационными слухами, начались еврейские погромы. Первый погром произошел в Орле 18 октября. Затем еврейские погромы прокатились по Курску, Симферополю, Ростову-на-Дону, Рязани, Великим Лукам, Казани, Новгороду, Смоленску, Томску, Туле, Уфе, охватив 660 городов, деревень и местечек России. По разным подсчетам в ходе погромов было убито от 800 до 4000 человек и свыше 10000 ранено. То обстоятельство, что погромы почти одновременно произошли, словно по единому сценарию, в тех городах России, где до этого ничего подобного не случалось, наводило на подозрения об ответственности властей за их организацию и их готовности прибегать к самым жестким методам подавления оппозиции. Погромы терроризировали значительную часть еврейского населения, до тех пор активно участвовавшую в революционных выступлениях (описывая этнический состав левых партий России в годы первой революции, историк М.Н. Покровский замечал: «По данным различных съездов, евреи составляют от 1/4 до 1/3 организаторского слоя всех революционных партий».) Кроме того, погромы способствовали созданию среди политически неискушенных людей враждебности к революционным силам, как «инородческим».

Одновременно правительство готовило жестокие меры для разгрома революционных выступлений. В разгар октябрьской стачки 1905 г. петербургский генерал-губернатор Трепов отдал войскам приказ: «Холостых залпов не давать, патронов не жалеть!».

За два дня до провозглашения царского манифеста Троцкий под псевдонимом «Яновский» прибыл в Петербург, где, примкнув к меньшевикам, принял участие в заседании недавно созданного Совета рабочих депутатов. 17 октября новый депутат поднялся на трибуну в зале заседания Совета, держа в руках текст только что опубликованного царского манифеста. «Граждане! – воскликнул Троцкий-Яновский. – Наша сила в наших руках. С мечом в руке мы должны защитить свободу. А царский манифест – смотрите! – это лишь клочок бумаги». Очевидцы запомнили, как оратор «театральным жестом помахал манифестом перед толпой и яростно смял его в кулаке». Троцкий говорил: «Сегодня он дает нам свободу, а завтра отберет ее и разорвет в клочья, как сейчас я рву в клочья эту бумажную свободу перед вашими глазами!». Поразительным образом Троцкого, которого с июня 1902 г. разыскивали по всей России после его побега из Верхоленска, столичная полиция не смогла опознать.

Примерно в эти же дни в столице империи появился и Парвус. Удивительным образом рядовой член германской социал-демократической партии имел в своем распоряжении огромные суммы денег, позволившие ему в считанные дни открыть ряд периодических изданий, издававшихся огромными тиражами. Внезапное возвышение Троцкого в Совете, появление в Петербурге Парвуса и многие последовавшие за этим события происходили без ведома большевистского и меньшевистского крыльев РСДРП.

Купив либеральную «Русскую газету», Парвус превратил ее в «популярный орган воинствующего социализма». Одновременно Парвус организовал выпуск печатного органа меньшевиков «Начало». Хотя Мартов, поставленный у руководства газеты, не разделял взгляды Парвуса на перманентную революцию, он был вынужден пойти на пропаганду этой теории. «Мы вынуждены будем согласиться на пропаганду этой довольно рискованной идеи, не имея возможности что-либо возражать с нашей стороны», – писал Мартов Аксельроду. Мартов не объяснял, почему он не смел возражать Парвусу.

С конца октября у многих революционеров в России создавалось впечатление, что, несмотря на прекращение всеобщей стачки, революция вновь стала набирать силы. 26–27 октября восстали матросы и солдаты Кронштадта. 30–31 октября произошло восстание матросов во Владивостоке. В середине ноября 1905 г. вспыхнуло восстание матросов в Севастополе, которым руководил лейтенант П.П. Шмидт. В ожидании скорого начала решающих боев в начале ноября 1905 г. руководитель большевистской партии Ленин нелегально вернулся в Петербург. 23 ноября Ленин утверждал: «Растет восстание. Растет бессилие, растерянность, разложение самодержавного виттевского правительства». По другую сторону баррикад он видел прямо противоположный процесс: «организация и мобилизация революции».

Однако правительство в это время готовилось к нанесению сокрушительных ударов по революционным силам. 26 ноября руководство столичного Совета во главе с адвокатом Г.С. Хрусталевым-Носарем было арестовано. На другой же день 27 ноября было избрано временное председательское бюро в составе: Л.Д. Троцкий, Д.Ф. Сверчков, П.А. Злыднев. Если бы надежды революционеров сбылись, то Троцкий, превратившийся в одного из руководителей столичного Совета, мог бы стать одной из ключевых фигур в революционном правительстве России.

Вскоре после избрания Троцкого в руководство Петербургского Совета этот революционный орган власти принял 2 декабря подготовленный Парвусом «Финансовый манифест». Этот документ неожиданно переводил борьбу с правительством в совершенно иную плоскость. «Финансовый манифест» призывал население не платить налогов и податей, забирать вклады из сберегательных банков, требовать во всех случаях расплаты золотом, не допускать уплаты государственных долгов по займам, а также «разоблачить перед всем миром финансовое банкротство правительства России». Газеты Парвуса широко распространяли этот манифест. Казалось, что некие финансовые силы были заинтересованы в крахе российской валюты или хотя бы в осуществлении выгодной им спекуляции.

Сообщение о ненадежности банков и неустойчивости российской валюты вызвало массовое изъятие вкладов из сберегательных банков. Объявление же о финансовом банкротстве правительства серьезно повлияло на котировку рубля на мировом финансовом рынке. Во втором томе «Истории Коммунистической партии Советского Союза» (М., 1966 г.) отмечалось, что «Финансовый манифест получил поддержку ЦК РСДРП. В томе утверждалось, что «осуществление этого революционного призыва должно было подорвать финансовый престиж царизма».

Однако теперь через полвека можно усомниться в правильности такой оценки советских историков, а также действий ЦК РСДРП, тогда сильно преуменьшавшего силы царского правительства и преувеличившего революционные силы. Вряд ли документ, сочиненный Парвусом, продвинул вперед дело революции. Скорее напротив. Осознав всю чудовищность последствий «Финансового манифеста» для финансового состояния страны, премьер-министр С.Ю. Витте отдал распоряжение конфисковать все газеты, опубликовавшие это произведение Парвуса, и арестовать членов Петербургского Совета.

Разгон питерского Совета совпал с решением Московского Совета объявить всеобщую стачку, которая должна была перерасти в вооруженное восстание. Хотя в течение 10 дней несколько тысяч членов боевых дружин вели бои на баррикадах в ряде районов Москвы, после прибытия туда правительственных войск контрреволюция получила численный перевес, и восстание было разгромлено.

А вскоре были подавлены восстания матросов в Севастополе, Кронштадте, Владивостоке, а также восстания в Ростове, Новороссийске, Екатеринославе, Горловке, Харькове, Александрове, Красноярске, Чите, Перми, Нижнем Новгороде и других городах. Советы были разогнаны, многие их члены арестованы. Немало людей было убито в ходе подавления антиправительственных выступлений. Только в Москве было убито 1059 участников боев. По всей стране действовали карательные экспедиции. С января 1905 г. до апреля 1906 года общее число расстрелянных, повешенных и убитых достигло 14 тысяч человек. Число политических заключенных составило 75 тысяч. (В последующие годы репрессии продолжились. В 1907-09 гг. свыше 5 тысяч человек было предано смертной казни.)

Между тем обвал рубля, спровоцированный Парвусом, вынудил Россию обратиться к Франции с просьбой о предоставлении громадного займа. Несмотря на протесты зарубежной общественности, республиканская Франция предоставила заем самодержавному строю. Это существенно увеличило и без того обременительную внешнюю задолженность России.

Организаторы финансовой паники, обрушившие рубль, Троцкий и Парвус были преданы суду, хотя в ходе судебного процесса о «Финансовом манифесте» почти не было сказано. Подсудимым предъявили расплывчатые обвинения в сеянии смуты. На судебных заседаниях Троцкий произнес несколько ярких речей о революции. По приговору суда два друга были отправлены в ссылку за Полярным кругом в село Обдорск. Но Троцкий не сомневался в том, что их ссылка будет недолгой. Он был прекрасно оснащен для быстрого возвращения на волю. По словам Троцкого, «в подметке у меня был прекрасный паспорт, а в высоких каблуках – золотые червонцы». Видимо, таким же образом был подготовлен и Парвус.

В конце 1906 г. из ссылки сбежал Парвус, а в начале 1907 г. место ссылки покинул Троцкий. Друзья скоро встретились в Европе и стали совершать экскурсии по горам Саксонии, что было гораздо приятнее недавних странствий по заснеженным просторам России во время побегов из ссылки.

Возможно, что Троцкий имел личные причины, чтобы сокрушаться по поводу поражения первой русской революции. Ведь в случае ее успеха он мог бы занять один из ведущих постов в России. Не исключено, что это объясняет ту ярость, с какой Троцкий винил всех и вся в поражении революции. Даже через несколько лет после 1907 г. Троцкий в своих публикациях атаковал русское крестьянство, утверждая, что его «кретинизм» привел революцию к поражению.

Во многих своих публикациях Троцкий не переставал изливать ненависть к России. Противопоставляя Россию Западной Европе, Троцкий в своей рецензии на книгу Иванова-Разумника писал: «В цехах, гильдиях, муниципалитетах, университетах с их собраниями, избраниями, процессиями, празднествами, диспутами, сложились драгоценные навыки к самоуправлению, и там выросла человеческая личность – конечно буржуазная, но личность, а не морда, на которой любой будочник мог горох молотить… Какое жалкое дворянство наше? Где его замки? Где его турниры? Крестовые походы, оруженосцы, пажи? Любовь рыцарская? Тысячу лет жили в низком бревенчатом здании, где щели мохом законопачены, – ко двору ли тут мечтать о стрельчатых арках и готических вышках?».

Правда, в своих русофобских выпадах Троцкий не был оригинален. О «бревенчатых зданиях» писал еще П. Я. Чаадаев («Весь мир перестраивался заново, у нас же ничего не создавалось: мы по-прежнему ютились в своих лачугах из бревнышек и соломы».) Другие нападки на Россию Троцкого повторяли высказывания провинциальной дворянской молодежи, которые высмеял М. Е. Салтыков-Щедрин в рассказах «Помпадуры и помпадурши» («Мы еще не достигли гражданской зрелости… Наши дела очень и очень плохи…») Дворянская молодежь осуждала тех представителей своего класса, которые норовили позорить «своего соседа» и принуждать «для потехи свихивать на сторону рыло»… Они сокрушались: «Везде была феодальная система – у нас ее не было; везде были preux chevaliers (благородные рыцари) – у нас их не было; везде были крестовые походы – у нас их не было; везде были какие-нибудь хартии – у нас никаких не было».

Выдавая за свои изобретения суждения, известные всем читающим людям в России, Троцкий исходил из того, что наша страна обречена на отсталость. В своей книге об истории революции 1917 года Л.Д. Троцкий писал: «Население этой гигантской и суровой равнины, открытой восточным ветрам и азиатским миграциям, было приговорено к длительной отсталости… Основной и наиболее неизменной чертой русской истории являются медленный темп ее развития, экономическая отсталость, примитивность общественных форм и связанный с этим низкий уровень культуры». Он уверял, что «русская культура является лишь имитацией лучших образцов мировой культуры».

Хотя Парвус не занимался сочинением русофобских пасквилей, он вскоре на практике доказал свою враждебность к России, предложив после начала Первой мировой войны свои услуги кайзеру в создании прогерманских национал-сепаратистских организаций на Украине. К тому времени возможности у Парвуса для оказания помощи кайзеру существенно возросли, поскольку бывший германский социал-демократ выиграл гораздо больше Троцкого от спровоцированной им финансовой паники. В ноябре 1910 г. Парвус переехал в Константинополь, где превратился в крупнейшего поставщика вооружений и продовольствия для армии Османской империи. Его дальнейшему обогащению способствовали две Балканские войны 1912–1913 гг. Военным корреспондентом на этих войнах был его друг Троцкий, который в это время жил в Вене.

Поразительным образом обстоятельства превращения члена СДПГ в мультимиллионера и соратника кайзера оказались вне внимания многих историков, писавших о революциях начала ХХ века. Не слишком много было написано и о многолетнем сотрудничестве Троцкого с этим олигархом. Зато мимолетная встреча Парвуса с Лениным в Цюрихе в 1915 г. стала дотошным образом разобрана в книге Александра Солженицына «Ленин в Цюрихе». (Краткость встречи объяснялась тем, что вождь большевиков наотрез отказался общаться с Парвусом.)

Мнимые «загадки Кобы» и подлинная роль Сталина в революции

Умалчивая о международных финансовых махинациях, к которым были причастны Троцкий и Парвус, не уделяя внимания связям эсеров с полицией при совершении терактов, антисоветчики в своих стараниях дискредитировать большевиков и их руководителей пытались обвинить их в тайном сотрудничестве с охранкой и совершении уголовных преступлений в корыстных целях. В главе «Загадки Кобы», включенной в его биографию Сталина, Эдвард Радзинский попытался доказать, будто деятельность героя его произведения во время первой российской революции свелась в основном к террористическим актам.

Профессиональный драматург Радзинский прибег к ярким краскам при описании налета на экипаж с деньгами 26 июня 1907 года на Эриванской площади в Тифлисе: «Банда в полсотни человек», преградившая путь экипажу с деньгами, «грохот и дым», «убитые казаки, полицейские и солдаты, в клочья разорванные бомбами», «стонущие, изуродованные прохожие, валявшиеся среди разнесенных в щепки экипажей», «злоумышленники», которые «среди дыма и удушливых газов схватили мешок с деньгами».

Объясняя цель этого нападения, Радзинский писал: «Удобная жизнь эмигрантов за границей и деятельность подпольных революционеров в России – все это требовало очень и очень больших денег». Радзинский уверял, что Ленину для его «удобной жизни» в эмиграции требовались деньги, а поэтому ему «пришло в голову использовать в «бомбовой работе» преданного грузина», то есть Сталина, который в это время был известен в партии по кличке «Коба».

Как утверждал Радзинский, для исполнения плана Ленина, видимо, задуманного им для того, чтобы расплатиться по счетам лондонских и берлинских гостиниц, И.В. Сталин привлек большевика С.А. Тер-Петросяна (его партийная кличка была Камо). Радзинский писал: «Нападение на Эриванской площади… великолепный спектакль от начала до конца сочинил Коба и точно, по заданным нотам, исполнил Камо. Это был первый спектакль, поставленный Кобой, который прогремел на всю Европу». Драматург утверждал, что во время этого налета Сталин был среди нападавших и повредил себе руку. Отстаивая свою выдумку, Радзинский оспаривал широко известный факт: Сталин повредил руку еще в детстве.

Версию Радзинского подхватили и развили другие авторы. Так, автор книги «Иосиф Сталин» А.Н. Гордиенко утверждал, что с начала 1906 года «Коба активно взялся за организацию экспроприаций и вскоре стал фактическим руководителем большевистских боевиков в Закавказье», и «именно благодаря «эксам» Сталин впервые смог приблизиться к Владимиру Ульянову».

Что же было на самом деле, если рассеять дым и позволить стихнуть грохоту, созданному усилиями Радзинского? Многое, о чем Радзинский повествовал тоном первооткрывателя, было давно и широко известно в нашей стране. События 26 июня 1907 г. на Эриванской площади в Тифлисе в советское время были многократно описаны в исследовательской и художественной литературе; они были даже экранизированы. Хотя большевики категорически выступали против терактов, совершавшихся эсерами и другими, они, после того, как правительство стало прибегать к оружию для подавления революции, стали создавать боевые дружины и вооружать их. Для того, чтобы достать оружие, члены боевых дружин совершали нападения на военные склады. Порой они совершали нападения на экипажи с деньгами. Захваченные деньги, которые воспринимались как боевые трофеи революции, использовались для закупки оружия. Такие акции (их называли «экспроприациями», или сокращенно «эксами») особенно участились по мере того, как правительство стало прибегать к карательным экспедициям против Советов и расстрелам их сторонников.

Как написано в 6-м томе «Советской исторической энциклопедии», выпущенном в 1965 г., Камо «в марте 1906 выехал в Петербург, где впервые встретился с В.И. Лениным. По поручению Ленина выезжал за границу для закупки и тайной транспортировки оружия в Россию. Чтобы обеспечить партию денежными средствами, в 1905-06 гг. организовал ряд экспроприаций денег у царского правительства, в том числе в 1907 экспроприацию на Эриванской площади в Тифлисе 250 тыс. руб., принадлежавшей казначейству. Деньги были отвезены в Петербург и переданы в распоряжении партии». Одновременно Камо «в 1905-07 неоднократно доставлял из Петербурга в Тифлис оружие и боеприпасы». После того, как стало очевидно, что революция потерпела поражение, руководство большевистской партии во главе с Лениным приняло решение отказаться от «эксов».

Совершенно очевидно, что в советское время участие большевиков в «эксах» считалось делом достойным и героическим, а поэтому никто не пытался скрыть участия в подобных акциях. Особо много внимания было уделено руководителю и участнику этих акций – С.А. Тер-Петросяну (Камо). Его деяния получили широкую огласку в советское время. О нем было написано немало книг и создано несколько кинофильмов. В 1931 г. написал очерк о Камо и Максим Горький, которому тот рассказывал в 1920 г. об обстоятельствах некоторых своих «эксах», о том, как он имитировал сумасшествие в берлинской тюрьме, чтобы избежать выдачи российской полиции, разыскивавшей его после налета на Эриванской площади. Нигде ни в фильмах, ни в очерке Горького, ни в других книгах ни разу не упоминалось имя Сталина как соучастника Камо или организатора его акций.

После налета на Эриванской площади и других «эксов» российская полиция установила всех причастных к этому акту. Многие участники нападения 26 июня 1907 г. были вскоре арестованы. Аресты проходили как в России, так и за ее пределами. Этому помогло то обстоятельство, что номера 500-рублевых похищенных ассигнаций были помечены. Если большевики пытались обменять эти ассигнации за рубежом, то за ними устанавливалась слежка местной полиции, действовавшей в согласии с полицией России. Поэтому значительная часть участников нападения и их помощников были арестованы. При попытке сбыть эти ассигнации во Франции были арестованы будущий нарком иностранных дел СССР М. Литвинов, Ф. Ямпольская, Я. Мастерс, С. Равич (будущая жена Г. Зиновьева) и другие. Сам Камо был арестован в Берлине в ноябре 1907 г. В то же время после ареста в марте 1908 г. Сталину не было предъявлено обвинений в участии в событиях на Эриванской площади, хотя нет сомнений в том, что полиция старательно искала всех виновных в этом нападении. Не предъявлялось ему подобных обвинений и при последующих арестах.

Поэтому особенно абсурдным выглядело утверждение А.Н. Гордиенко, который уверял, будто из денег, похищенных отрядом Камо (при этом Гордиенко увеличил их сумму до 300 тысяч рублей), 15 тысяч рублей присвоили себе Сталин и Шаумян. Гордиенко писал: «Потребности росли, и тех 15 тысяч рублей, которые достались Бакинскому комитету РСДРП после раздела награбленного в Тифлисе, катастрофически не хватало, тем более что и Сталин, и Шаумян использовали партийную кассу в личных целях». Если даже во Франции и других странах Западной Европы сумели быстро обнаружить людей, пытавшихся реализовать похищенные деньги, то каким же образом оставались не пойманными двое людей, долго сбывавших эти меченые деньги в России сравнительно близко от места их похищения?

Как утверждал Гордиенко, «Коба… около года спокойно жил в Баку, где продолжал ругаться с Шаумяном и добывать деньги на газету «Бакинский пролетарий», нелегально выходившую на русском языке». В отличие же от Гордиенко Радзинский проявил больше фантазии. По его словам, Сталин «вместе со своими боевиками… накладывал «денежные контрибуции на нефтяных магнатов», угрожал поджогом промыслов. Иногда и поджигал, и тогда багровое зарево и клубы дыма неделями стояли над промыслами. Устраивались и забастовки, кстати, выгодные владельцам промыслов – они повышали цены на нефть, за что платили тоже…».

Вопреки фантастической версии Радзинского, Сталин, который в то время вел активную работу в рабочем движении Баку, не только не организовывал нефтяные пожары, но использовал профсоюзную печать для того, чтобы энергично осуждать стихийное бунтарство на нефтепромыслах. В статье «Экономический террор и рабочее движение», опубликованной 30 марта 1908 г. в профсоюзной газете «Гудок», Сталин говорил о бунте рабочих против орудий и средств производства как об архаическом и давно пройденном во времена луддитов этапе рабочего движения. Говоря о поджоге кочегарки в Балаханах и убийстве заведующего на почве трудового конфликта в Сураханах, Сталин решительно заявлял: «Нет, товарищи! Нам не пристало пугать буржуазию отдельными набегами из-за угла – предоставим заниматься такими «делами» известным налетчикам. Мы должны открыто выступать против буржуазии, мы должны все время, до окончательной победы, держать ее под страхом! А для этого требуется не экономический террор, а крепкая массовая организация, могущая повести рабочих на борьбу».

Не удовольствовавшись обвинениями Сталина в совершении уголовно наказуемых преступлений, антисоветчики обвиняли его в сотрудничестве с царской полицией. Вскоре после завершения ХХ съезда КПСС 23 апреля 1956 г. на страницах журнала «Лайф» бывший видный работник ОГПУ-НКВД Александр Орлов (Лев Фельдбин), давно эмигрировавший на Запад, заявил, что его коллега по НКВД Штейн якобы еще в 1937 г. обнаружил в архиве царской полиции папку с агентурными донесениями Иосифа Джугашвили заместителю директора Департамента полиции Виссарионову. Ссылаясь на рассказ тех, кто якобы знакомился с содержанием этой папки, А. Орлов утверждал, что Сталин был агентом полиции.

В том же номере журнала «Лайф» были опубликованы обвинения подобного рода против Сталина в публикации Исаака Дона Левина. Позже они более подробно были изложены в книге этого же автора «Величайший секрет Сталина», вышедшей в свет в 1956 г. Автор утверждал, что располагал документальными свидетельствами сотрудничества Сталина с царской полицией. Согласно версии Левина, Сталин стал сотрудничать с полицией с 15 апреля 1906 г., когда был арестован в Тифлисе. Он якобы выдал расположение подпольной Авлабарской типографии РСДРП, которая в тот же день была разгромлена. За эту помощь полиции он тут же был не только отпущен на свободу, но и переправлен полицией в Стокгольм для участия в IV (Объединительном) съезде РСДРП. В подтверждение сотрудничества Сталина с полицией Левин приводил машинописное письмо, которое, по его словам, он получил в 1947 г. от трех эмигрантов из России, проживавших после Октябрьской революции 1917 г. в Китае. Вот его содержание:

«М.В.Д.

Заведующий особым отделом

Департамента полиции.

12 июля 1913 года

2898

Совершенно секретно

Лично

Начальнику Енисейского Охранного

отделения А.Ф.Железнякову.

[Штамп «Енисейское Охранное отделение»]

[Входящий штамп Енисейского Охранного отделения:]

«Вх. N65 23 июля 1913 года».

Милостивый Государь!

Алексей Федорович!

Административно-высланный в Туруханский край Иосиф Виссарионович Джугашвили-Сталин, будучи арестован в 1906 году, дал начальнику Тифлисского г[убернского] ж[андармского] управления ценные агентурные сведения. В 1908 году н[ачальни]к Бакинского Охранного отделения получает от Сталина ряд сведений, а затем, по прибытии Сталина в Петербург, Сталин становится агентом Петербургского Охранного отделения.

Работа Сталина отличалась точностью, но была отрывочная.

После избрания Сталина в Центральный комитет партии в г. Праге Сталин, по возвращению в Петербург, стал в явную оппозицию правительству и совершенно прекратил связь с Охранкой.

Сообщаю, Милостивый Государь, об изложенном на предмет личных соображений при ведении Вами розыскной работы.

Примите уверения в совершенном к Вам почтении

[Подпись: ] Еремин».

Левин писал, что он не удовольствовался приобретением этого письма, но решил провести собственное расследование в 1950 г. в Западной Европе. В окрестностях Парижа он разыскал бывшего генерала жандармерии Александра Спиридовича. По словам Левина, генерал не только узнал подпись своего коллеги Еремина на письме, но даже презентовал Левину серебряный графин с дарственной надписью от сослуживцев, среди которых была выгравирована подпись и Еремина. Генерал заверил Левина, что ему знаком и шрифт письма, и высказал мнение, что письмо было напечатано на машинке типа «Ремингтон» или «Ундервуд», которые использовались в России до Первой мировой войны. А. И. Спиридович удостоверил и личность того, кому направлялось письмо, заявив, что «в США находятся несколько беженцев из Сибири, лично знавшие Железнякова».

К тому же Спиридович предложил Левину разыскать в Германии некоего офицера Охранного отделения, которого он знал по кличке «Николай Золотые очки». Генерал сказал, что после революции этот офицер долго жил в Берлине и служил пономарем в православной церкви под фамилией «Добролюбов». Генерал считал, что «Николай Золотые очки» «может быть, единственный, кто занимался проблемой отношений Сталина с Охранкой и, возможно, знал его лично». Левин подробно описал, как он съездил в Западный Берлин, нашел нужную церковь, священник которой ему сказал, что «Добролюбов» переехал в Висбаден. По словам Левина, приехав в этот город, он нашел на местном кладбище могилу Добролюбова и на этом исчерпал свои попытки найти живых свидетелей сотрудничества Сталина с царской полицией.

Версия И. Д. Левина была подвергнута острой критике почти сразу же после выхода в свет его книги видным советологом Дэвидом Даллиным. В еженедельнике «Нью-Йорк таймс бук ревью» за 21 октября 1956 года он доказывал, почему «письмо Еремина», на котором держалась версия Левина, можно считать фальшивкой. Он обратил внимание на то, что письмо датировано 12 июля 1913 года, когда полковник Еремин уже не занимал пост в Санкт-Петербурге, а перешел на работу в Финляндию. Даллин указал, что полиция никогда не именовала революционеров по их партийным псевдонимам, а использование двойной фамилии «Джугашвили-Сталин» было бы необычным для полицейского документа. Даллин обращал внимание на то, что во всех полицейских документах, в том числе и относившихся к 1913 году, говорилось о «Джугашвили». Кроме того, в этих документах призывалось принять меры против его возможного побега. Вряд ли такие предупреждения рассылались бы, если бы речь шла об агенте полиции. Также известно, что впервые Джугашвили стал подписывать свои работы фамилией «Сталин» лишь с начала 1913 года, в то время как в письме утверждалось, что «Джугашвили-Сталин» сотрудничал с полицией с 1908 года.

Совершенно абсурдным показалось Даллину и «заявление» Еремина о том, что полицейский агент разорвал связь с полицией и стал революционером. При этом Даллин обращал внимание на то, что Левин «не пытается объяснить, каким образом полицейский шпик поразительным образом превратился в революционера и почему полиция не помешала такому развитию событий».

Будучи знакомым с множеством подобных фальшивок, Д. Даллин предположил, что «письмо Еремина» было, скорее всего, сфабриковано на Дальнем Востоке в среде харбинской эмиграции: «Изготовитель фальшивки вероятно был человеком, лично связанным с российской полицией и владевшим образцами официальных писем и подписей. В остальном же он был человеком не слишком искусным и не обремененным глубокими историческими познаниями». Опыт Д. Даллина подсказывал ему, что на подобные фабрикации шли «обычно люди, испытывавшие сильные финансовые трудности, и стремившиеся быстро заработать йены или марки, не обладая достаточными знаниями или временем для проведения исторического исследования, чтобы сделать их документы более правдоподобными».

К мнению Д. Даллина присоединились и многие авторы изданных к тому времени на Западе биографий Сталина, такие как Бертрам Вольф и Борис Суварин. Доказывая поддельный характер «письма Еремина», Г. Аронсон в журнале «Нью Лидер» от 20 августа 1956 г. писал: «Стиль документа противоречит тому, который обычно использовался в царском департаменте полиции. Например, в этом предполагаемом официальном документе приставка «Санкт» опущена в слове Санкт-Петербург, что было немыслимо в 1913 году. Более того, в тексте использовано не только подлинная фамилия (Джугашвили), но и его псевдоним (Сталин), хотя он принял его только недавно, что не было широко известно. В те дни Сталин был известен в подпольных кругах, как… Коба, Иванович и Васильев, а не Сталин. В документе Сталин фигурирует как «агент», в то время как агенты Охранки на самом деле назывались «секретными сотрудниками». Наконец, Сталин подается как член Центрального комитета партии, не уточняя, какой партии. В 1913 году в царской России существовал ряд партий социалистических и иных, на легальной и полулегальной основе».

Вскоре появилось еще одно опровержение версии Левина и его «документа». Сотрудник Нью-Йоркского университета штата Нью-Йорк М. Титтел, который специализировался на изучении машинописных шрифтов, без труда установил, что «письмо Еремина» не было отпечатано на машинках «Ремингтон» и «Ундервуд», а на машинке «Адлер» германского производства, на которой стали применять русский шрифт лишь в 1912 г. Однако, так как шрифт «письма» был изношен и разбит, то Титтел пришел к выводу, что текст был написан значительно позже. Знакомство Титтела в Хельсинки, где до революции служил Еремин, с документами, подписанными им, убедило его и финских графологов, что подпись Еремина не похожа на ту, что венчает письмо, представленное Левиным. Приехав в Западный Берлин и посетив церковь, в которой якобы служил Николай «Золотые очки», Титтел побеседовал с отцом Сергием и отцом Михаилом, которые заверили американца, что в их церкви никогда не было пономаря «Добролюбова», ни кого-либо, соответствующего описаниям Спиридовича. Поиски на кладбище Висбадена не позволили «найти никаких следов Добролюбова». Расследование Титтела поставили под сомнение добросовестность Левина как исследователя, а также реальность его встречи со Спиридовичем и подлинность серебряного графина. (Правда, Левин пытался оправдаться, сообщая, что на висбаденском кладбище похоронен некий «Добровольский», а это, мол, у русских в сущности одно и то же, что и «Добролюбов».)

Хотя «письмо Еремина» было признано фальшивкой всеми видными исследователями деятельности Сталина, включая Роберта Таккера и Роберта Конквеста, к ней обратились через три десятка лет в нашей стране в разгар антисталинской кампании. Профессор Г. Арутюнов и профессор Ф. Волков в своей статье «Перед судом истории», опубликованной в «Московской правде» от 30 марта 1989 г., утверждали, что один из авторов статьи (Арутюнов) обнаружил в Центральном государственном архиве Октябрьской революции и социалистического строительства письмо, из которого следовало, что Сталин был агентом царской полиции. Письмо было подписано Ереминым и дословно соответствовало «письму», обнародованному Левиным в 1956 году.

Правда, все попытки найти это «письмо Еремина» в московском архиве оказались тщетными по той простой причине, что оно находилось в США. И все же активное использование «письма Еремина» заставило отечественных исследователей заняться изучением этой фальшивки. В статье «Был ли Сталин агентом Охранки?», опубликованной в журнале «Родина» (1989, № 5), Б. Каптелов и З. Перегудова обратили внимание на то, что «письмо Еремина» составлено с вопиющими нарушениями правил делопроизводства тех лет: «угловой штамп документа… существенно отличается от типографски выполненного штампа. Вместо «Заведующий Особым отделом Департамента полиции» – «МВД. Заведывающий Особым отделом Департамента полиции». В просмотренных нами материалах Особого отдела за 1906–1913 гг. мы не встретили ни одного штампа, который был бы идентичен приводимому ни по расположению строк, ни по шрифту». По оценке исследователей «недоумение вызывает и штамп входящей документации», «из Особого отдела не мог выйти документ с приведенным выше исходящим номером». С таким номером было обнаружено другое письмо по поводу «дерзкой выходки трех неизвестных злоумышленников» по отношению к городовому. Авторы утверждали, что «согласно правилам дореволюционного правописания, в материалах Департамента полиции вместо отчества – Петрович, Васильевич, Виссарионович – указывается Иван Иванов, Михаил Петров, Иосиф Виссарионов. В так называемом письме Еремина читаем: «Иосиф Виссарионович».

Б. Каптелов и З. Перегудова указали на то, что из текста «письма» «можно понять, что Сталин был участником Пражской конференции, хотя известно, что на конференции в ЦК он был избран заочно». Заметили они и то, что «Енисейского Охранного отделения», куда было адресовано «письмо Еремина», никогда не существовало. Хотя среди жандармов в этом крае был Железняков, но его звали не «Алексей Федорович», как указывалось в «письме Еремина», а «Владимир Федорович», и служил он не в Охранном отделении, а в Енисейском розыскном пункте. Авторы также установили, что подпись Еремина не похожа на ту, что поставлена в «письме». Авторы разыскали рапорт Еремина о предоставлении ему отпуска перед переводом из Санкт-Петербурга в Гельсингфорс от 10 мая 1913 г. и циркуляр директора департамента полиции С. Белецкого об освобождении Еремина от его обязанностей в связи с его назначением начальником Финляндского жандармского управления от 19 июня, т. е. почти за месяц до даты, обозначенной в «письме Еремина». Авторы уверенно заключали: «Эти документы, свидетельствующие о том, что Еремин никак не мог подписать документ за № 2898 от 12 июля 1913 г., и позволяют нам утверждать, что документ не является подлинным».

Авторы статьи обнаружили, что версия Левина о переходе Сталина на службу царской полиции строилась на том, что ее автор проявил элементарное невежество: он не учел разницу между грегорианским и юлианским календарным стилем. Мнимый арест Сталина 15 апреля 1906 г., после которого, по утверждению Левина, он выдал Авлабарскую типографию и стал сотрудничать с полицией, не мог иметь места, так как в это время Сталин уже давно находился в Стокгольме, где с 10 до 25 апреля происходил IV съезд партии. Дело в том, что Левин брал дату разгрома Авлабарской типографии по старому стилю (15 апреля), а дни работы съезда – по новому стилю (23 апреля – 8 мая). Не заметили этой вопиющей неграмотности и отечественные ученые Г. Арутюнов и Ф. Волков, которые не только повторили версию Левина, но к тому же присвоили себе «лавры» открывателей фальшивого «письма Еремина».

Наконец, следует учесть, что после Февральской революции 1917 года Россия узнала имена всех сотрудников царской полиции, явных и тайных. Объявляя вздорными версии о сотрудничестве Сталина с царской полицией, Г. Аронсон указывал: «С марта по ноябрь 1917 года Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства на своих заседаниях установила подробный список полицейских агентов и выслушала самые откровенные показания ведущих чиновников полицейского департамента – Макарова, Белецкого, Виссарионова и других. Почему никто из них не назвал Сталина? Почему Сталин, если бы он был бы агентом, не исчез бы после революции, чтобы избежать ареста, подобно многим другим агентам, а вместо этого открыто жил в Петрограде, являясь членом Центрального комитета, писал для «Правды» и т. д.? Почему не упомянул Сталина Герасимов, шеф Охранки Санкт-Петербурга… опубликовавший свои мемуары за границей? И почему другие хорошо информированные чиновники полиции, такие как Спиридович и Заварзин, не ссылались на него?». К этому списку вопросов Аронсона можно добавить и еще один: «Почему Малиновский, который якобы сотрудничал вместе со Сталиным в полиции, умолчал о нем во время суда в 1918 году?». Казалось бы, он мог воспользоваться возможностью открытого суда для дискредитации одного из самых влиятельных руководителей Советской страны.

Клеветнические обвинения против Сталина были направлены на дискредитацию деятельности не только его лично, но и всей большевистской партии. При этом клеветники действовали поразительно топорно, демонстрируя свое вопиющее презрение к логике, здравому смыслу и исторической правде и, прежде всего, к тем, кого они старались обмануть. Создавая свои вульгарные фальшивки, фальсификаторы истории старались доказать, что приход большевиков к власти объяснялся лишь торжеством аморальных и примитивных людей, вопиющим образом искажая подлинные исторические события, в том числе и те, что были связаны с политической деятельностью Сталина. Между тем его роль в жизни партии стала значительной после поражения революции 1905–1907 гг. по причинам, о которых предпочли умалчивать антисоветские сочинители.

Поражение революции и полицейские преследования привели к разгрому многих партийных организаций РСДРП. В аналитической записке петербургского департамента полиции была дана такая оценка ситуации в столичных организациях РСДРП на конец 1908 г.: «После общего упадка работы с весны текущего года, когда были арестованы многие члены Центрального и партийного комитетов и многие районные работники, работа в районах почти прекратилась, все лето прошло при крайне пониженном настроении… Невский район. Существует районный комитет и исполнительная комиссия, которая собирается очень редко… Петербургский район. С марта месяца, после провала, работы нет совершенно… Городской район. Работы большевиков совершенно нет. Меньшевики, руководящие районом, ведут работу просветительную и занялись проповедью легальной рабочей партии, ведя открытую агитацию против партии и в частности против Центрального и партийного комитетов… Московский район. Работа с зимы не налаживается. Связи с ЦК нет. Настроение угнетенное… Выборгский район. Существует два кружка очень низкого типа. Есть гектограф. Работа очень плоха… Железнодорожный район. Работы нет совершенно… Окружной район. Работы нет. Василеостровский район. Партийной работы нет… Общее заключение: Работа местной социал-демократической организации крайне ослаблена – нет профессионалов, равно средств, хотя бы немного приличной техники…» В подобном состоянии пребывали и многие другие подпольные организации РСДРП.

Победа большевиков на V съезде РСДРП не привела к принятию партией ленинского курса. Напротив, разногласия внутри РСДРП после лета 1907 года по мере отступления революции усилились. В январе 1908 г. меньшевики (Мартов, Дан, Аксельрод и другие) провели свою конференцию в Женеве, на которой было принято решение создать свой заграничный орган «Голос Социал-демократа». Многие меньшевики стали призывать к ликвидации существовавших партийных институтов, включая ЦК РСДРП, демонтажу нелегальной организации партии и переходу исключительно к легальным формам работы. Сторонников этой точки зрения стали именовать «ликвидаторами».

Среди же большевиков усилились настроения в пользу отзыва депутатов от РСДРП из Государственной думы и отказа от всех легальных форм работы, полагаясь исключительно на подпольную подготовку к новому революционному выступлению. Сторонников этой позиции называли «отзовистами». На 3-й общепартийной конференции, состоявшейся в ноябре 1907 г. в Финляндии, «отзовисты» преобладали среди большевиков.

Близко к «отзовистам» находилась и сложившаяся в 1908 г. группа большевиков, именовавшаяся «ультиматистами» (В. Л. Шанцер, М. Н. Покровский, Г. А. Алексинский, А. В. Луначарский, М. Н. Лядов). В отличие от «отзовистов», призывавших к немедленному бойкоту Думы, «ультиматисты» предлагали осуществить отзыв депутатов из Думы в том случае, если они не объявят о своем беспрекословном подчинении указаниям ЦК РСДРП.

Одновременно в партии возникли споры и по вопросам марксистской философии. Один из вождей «ультиматистов» А. Луначарский в своей работе «Религия и социализм» поставил вопрос о необходимости определить место социализма среди религиозных систем. Луначарский называл социализм «новой религией», «религией труда» и призывал «сбросить ветхий плащ серого материализма». Активным сторонником Луначарского стал меньшевик В. Базаров, автор работ «Богоискательство и богостроительство», «Христиане третьего завета и строители башни Вавилонской». Это направление, к которому присоединились П. Юшкевич, Н. Валентинов, получило название «богостроительства».

Свое стремление «преодолеть противостояние духовного и материального начал» Базаров, Луначарский, Богданов и другие продемонстрировали, опубликовав сборник статей «Очерки по философии марксизма». Здесь они выступали за соединение марксизма с философией эмпириокритицизма, изложенной в работах австрийского физика и философа Эрнста Маха и швейцарского философа Рихарда Авенариуса и исходившей из того, что в человеческом опыте снимается противоположность материи и духа.

В 1909 г. руководители «отзовистов», «ультиматистов», «богостроителей» (А. Луначарский, А. Богданов, Г. Алексинский) создали на острове Капри (Италия) свою школу, фактически превратившуюся в центр, параллельный Центральному комитету РСДРП. В работе Каприйской школы принял активное участие Максим Горький. С конца 1909 г. Каприйская школа стала издавать свою газету «Вперед», обвинявшую Ленина и ЦК в меньшевизме.

Одновременно активизировал свою деятельность Троцкий, который, начиная с V съезда РСДРП, предпринимал попытки, играя на противоречиях внутри партии, занять «надфракционную», центристскую позицию «беспристрастного арбитра», а затем, возможно, возглавить российскую социал-демократию. В конце 1907 года Троцкий организовал издание эмигрантской газеты «Правда».

Попытки Ленина остановить центробежные тенденции в РСДРП не приводили к успеху. В своей работе «Материализм и эмпириокритицизм» Ленин резко атаковал Богданова, а заодно учение Маха и Авенариуса. По инициативе Ленина Богданов был исключен из редколлегии «Пролетария». Все 9 пунктов повестки дня совещания расширенной редколлегии большевистской газеты «Пролетарий», состоявшегося в Париже в июне 1909 г., были посвящены вопросам внутрипартийной борьбы (об отзовизме и ультиматизме; о богостроительстве; о протесте Богданова по поводу статьи в «Пролетарии» с критикой его позиции; о школе в Капри и т. д.)

Однако выступления Ленина по вопросам философии не были поддержаны и многими из тех, кто до сих пор следовал ленинскому курсу. В ряде писем этих лет (Владимиру Бобринскому и Михе Цхакая) Сталин называл дискуссии Ленина с Богдановым и Луначарским «бурей в стакане воды». В письме же к М. Торошелидзе Сталин, одобрив в целом работу Ленина «Материализм и эмпириокритицизм», в то же время обнаружил положительные стороны в философии Маха и Авенариуса и оценил этих философов как равных по уровню с Гегелем и Гольбахом. Сталин писал, что следует предпринять углубленное изучение сути диалектического материализма, подобное тому, что предпринял Иосиф Дицген, чтобы оценить позитивные стороны махизма. (Однако поскольку работа Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» считалась в СССР главной для постижения основ философии, эти письма Сталина не публиковались.)

Не только эти письма Сталина оказались скрытыми от советских читателей. Стараясь подчеркнуть свою верность Ленину, Сталин не стал подробно освещать разногласия, которые возникли между «бакинцами» и руководством во главе с Лениным, а поэтому затушевал выступление Бакинского комитета (БК) против курса руководства, а также собственную роль, которую сыграл он вместе с другими «бакинцами» в преодолении кризиса, поразившего РСДРП.

Следует учесть, что в то время как по всей России революционное движение было разгромлено, рабочие организации были разогнаны, большевистские организации запрещены, а их влияние было сведено к минимуму, в Баку, в главном тогдашнем центре российской и мировой нефтедобычи, активно действовали профсоюзы и другие рабочие организации, в которых большевики играли ведущую роль. Комментируя работу Совета уполномоченных, являвшегося координирующим центром рабочего движения Баку, тогдашний член БК Г. К. Орджоникидзе впоследствии писал: «В то время, как по всей России господствовала черная реакция, в Баку заседал настоящий рабочий парламент. В этом парламенте открыто разрабатывались все требования бакинских рабочих, развертывалась нашими ораторами вся наша программа-минимум».

Характеризуя положение большевиков в Баку в начале 1910 г. в своих «Письмах с Кавказа», опубликованных в центральной большевистской газете «Социал-демократ» 13 февраля 1910 г. за подписями «К.С.» и «К. Стефин», Сталин писал: «Ввиду некоторых специфически-бакинских условий на промыслах (некоторая возможность собираться, не вполне еще уничтоженная администрацией; существование промыслово-заводских комиссий), положение организации в Баку выгодно отличается от такового в других частях России».

Сталин подробно осветил «легальные возможности», которые активно использовали большевики в Баку. Он описывал использование большевиками для своей пропагандистской деятельности всевозможных легальных учреждений (клубы, потребительские кооперативы и т. д.). Однако решающее значение в деятельности партии имели те общественные организации, которые были созданы на самом производстве. Особую роль играли промыслово-заводские комиссии. Сталин писал: «Через них наша организация получает возможность организованно влиять на всю массу нефтяных рабочих».

Успехи рабочего движения на нефтепромыслах Сталин и Бакинский комитет противопоставили разброду в значительной части РСДРП и ее руководстве. В своей статье «Партийный кризис и наши задачи», опубликованной в двух номерах газеты «Бакинский пролетарий» в августе 1909 г., Сталин выдвинул программу радикальных перемен в жизни всей партии. Он открывал статью заявлением: «Ни для кого не тайна, что партия наша переживает тяжелый кризис. Уход членов из партии, сокращение и слабость организаций, оторванность последних друг от друга, отсутствие объединенной партийной работы, – все это говорит о том, что партия больна, что она переживает серьезный кризис». Он констатировал: «Вследствие кризиса революции наступил кризис и в партии – организации потеряли прочные связи с массами, партия раздробилась на отдельные организации… Вместо тысяч в организациях остались десятки, в лучшем случае, сотни. Что же касается руководства сотнями тысяч, то об этом не стоит и говорить».

Сталин считал, что побежали из партии прежде всего наиболее неустойчивые. Основная же часть «неустойчивых» приходилась, по его словам, на интеллигенцию: «Революция отступила, свобод не стало, – и партия стала хиреть, открылось бегство интеллигентов из партии, а потом и наиболее колеблющихся рабочих». При этом Сталин объяснял «бегство интеллигентов» не только их разочарованием в связи с поражением революции или их страхом перед репрессиями, а сознанием утраты своих преимуществ по сравнению с рабочими по мере интеллектуального роста рабочих: «Бегство интеллигентов ускорялось ростом партии, собственно передовых рабочих, переросших своими сложными знаниями скудный умственный багаж «интеллигентов пятого года».

Вину за кризис в партии Сталин возлагал и на высшие органы партии. Он называл Центральный комитет РСДРП (во главе которого стоял Ленин) «фиктивным центром». «Задача руководства партийной работой… составляет обязанность Центрального Комитета. Но она плохо исполняется в настоящее время, результатом чего является почти полная разобщенность местных организаций». По мнению Сталина, ни ЦК, ни созываемые им редко конференции не привели к сплочению партии.

Сталин осуждал и неспособность центральных печатных органов партии, как большевистских, так и меньшевистских, сплотить социал-демократию России. Причину этого он видел в том, что эти печатные органы работали вне России: «Странно было бы думать, что заграничные органы, стоящие вдали от русской действительности, смогут связать воедино работу партии, давно прошедшую стадию кружковщины».

Разбирая предлагавшиеся альтернативы выхода из создавшегося кризиса, Сталин решительно отвергал предложения «ликвидаторов», выступавших за роспуск подпольных организаций партии и превращение РСДРП в чисто легальную организацию. Сталин разбирал и другой вариант выхода из кризиса, который он сформулировал так: «Передать самим рабочим возможно больше партийных функций и тем освободить партию от непостоянных интеллигентских элементов, говорят нам другие». Сталин не отвергал это предложение, но в то же время считал его недостаточным: «Нет сомнения, что освобождение партии от ненужных гостей и сосредоточение функций в руках самих же рабочих во многом помогло бы делу обновления партии. Но не менее ясно и то, что одна только «передача функций» при старой организации, при старых способах партийной работы, при «руководстве» из-за границы не сможет связать партию с массой и спаять ее в единое целое».

Предлагая пересмотреть организационные основы и методы работы партии, Сталин подчеркивал, что ныне «партия страдает прежде всего оторванностью от масс, ее надо во что бы то ни стало связать с этой массой». Он указывал на то, что партия может восстановить свои связи с трудящимися «прежде всего и на почве тех вопросов, которые особенно волнуют широкие массы». Очевидно, исходя из опыта Бакинского комитета, Сталин призывал: «Пусть же наши организации, наряду с общеполитической работой, неустанно вмешиваются во все эти мелкие столкновения, пусть связывают их с великой борьбой классов и, поддерживая массы в их повседневных протестах и запросах, демонстрируют на живых примерах принципы нашей партии».

В качестве инструмента, с помощью которого партия могла бы «расшевелить массы», «сдвинуть их с проклятой мертвой точки», Сталин предлагал опереться на «фабричные и заводские партийные комитеты». Он писал: «Передовые рабочие, входящие в фабрично-заводские комитеты, – вот те живые люди, которые могли бы сплотить вокруг партии окружающие их массы. Необходимо только, чтобы фабрично-заводские комитеты неустанно вмешивались во все дела борьбы рабочих, отстаивали их повседневные интересы и связывали последние с коренными интересами класса пролетариев. Фабрично-заводские комитеты, как основные бастионы партии – такова задача».

Сталин советовал центральным органам партии повернуться к практическим вопросам, которые волновали рабочих: «Необходимо, чтобы и остальные, высшие организации партии строились применительно к защите не только политических, но и экономических интересов масс». Сталин предлагал шире применять производственный принцип в партийной организации, «чтобы, например, фабрично-заводские комитеты различных отраслей производства группировались в различные подрайоны, по производству, с тем, чтобы эти подрайоны территориально объединялись в районы и т. д.».

Одновременно Сталин настаивал на существенных переменах в партийном руководстве, активнее выдвигая рабочих: «Необходимо, чтобы опытнейшие и влиятельнейшие из передовых рабочих находились во всех местных организациях, чтобы дела организации сосредотачивались в их крепких руках, чтобы они, и именно они, занимали важнейшие посты в организации от практических и организационных вплоть до литературных».

Сталин обращал внимание на то, что в тех районах России, которые он считал оплотами большевизма, рабочие выдвинулись на первый план в руководстве партийными организациями: «Центральный район и Урал давно обходятся без интеллигентов, там сами рабочие орудуют делами организации. В Сормове, Луганске (Донецкий бассейн), Николаеве – там рабочие издавали в восьмом году листки, в Николаеве, кроме листков, – и нелегальный орган». Сталин сослался и на успехи Бакинской большевистской организации: «В Баку организация систематически вмешивалась и вмешивается во все дела борьбы рабочих, не пропускала и не пропускает почти ни одного столкновения рабочих с нефтепромышленниками, ведя, конечно, наряду с этим общеполитическую агитацию. Этим, между прочим, объясняется, что Бакинская организация до сих пор сохранила связи с массой».

Для того, чтобы «связать между собой оторванные друг от друга местные организации… собрать их в одну связную, живущую единой жизнью, партию», Сталин подчеркивал «необходимость именно общерусской (а не заграничной) и именно руководящей (а не просто популярной) газеты… Общерусская газета могла бы явиться… центром, руководящим партийной работой, объединяющим и направляющим ее». По мысли Сталина, такая газета должна была стать связующим звеном между руководством партии и пролетарскими массами.

Выступление Сталина в печати не было отражением лишь его личной позиции, а получило одобрение Бакинского комитета (БК) РСДРП. Об этом свидетельствовало опубликование в одном номере газеты «Бакинский пролетарий» со статьей Сталина резолюции БК, принятой 2 августа 1909 г. и посвященной разногласиям в редакции центральной газеты большевиков «Пролетарий». Хотя текст этой резолюции был подготовлен Сталиным, он получил одобрение всего БК. С одной стороны, резолюция осуждала позицию меньшинства редакции, поддержавших «отзовистов», «ультиматистов» и «богостроителей». БК считал, что «беспощадная идейная борьба с указанными течениями, группирующимися вокруг меньшинства редакции, является одной из настоятельных очередных задач партийной работы». БК «решительно» высказался «за позицию большинства редакции, представителем которого является товарищ Ленин».

С другой стороны, резолюция настаивала на сохранении единства большевистской фракции и заявляла, что БК «протестует против всяких «изверганий из нашей среды» сторонников меньшинства редакции». Поскольку решение об изгнании из редакции несогласных было принято по инициативе Ленина, очевидно, что БК осуждал позицию руководителя партии. Последний пункт резолюции свидетельствовал о намерении БК рассматривать скандал в редакции в контексте более общих вопросов социал-демократического движения России. «Для ликвидации сложившегося ненормального положения» резолюция предлагала созвать «конференцию большевиков, параллельную конференции общепартийной».

Очевидно, что выступления Сталина и других членов БК были следствием продуманной политической позиции, которой они продолжали придерживаться и в дальнейшем. Через пять месяцев были приняты новые резолюции БК, которые были опять написаны Сталиным. По сравнению с предыдущей резолюцией, решения БК от 22 января 1910 г. не только прямо поддерживали положения сталинской статьи, но ставили их еще более резко. В резолюции «О политической агитации и фактическом сплочении партии» говорилось, что неспособность партии «противопоставить что-либо серьезное систематической травле со стороны «либералов»… роняют… партию в глазах рабочих», что «такое положение вещей» наносит «ущерб интересам социал-демократии», что речь идет о «жизни и смерти партии».

БК в жесткой, почти ультимативной форме предлагал осуществить следующие меры: «1) перемещение (руководящего) практического центра в Россию; 2) организация связанной с местами общерусской газеты, издающейся в России и редактируемой упомянутым практическим центром; 3) организация в важнейших центрах рабочего движения местных органов печати (Урал, Донецкий бассейн, Петербург, Москва, Баку и т. д.)». Таким образом, если Ленин в конце ХIХ века настаивал на издании за рубежом центральной газеты, которая должна была стать организующим звеном партии, то БК по предложению Сталина предлагал сделать таким органом не только газету, издававшуюся в России, но и во всех важнейших индустриальных центрах страны. На сей раз БК требовал созыва не конференции большевиков для обсуждения скандала в редакции «Пролетария», а «общепартийной конференции», «на обсуждение которой… ставит вышеупомянутые вопросы».

О том, что БК рассматривал этот вопрос в практической плоскости, свидетельствовала его вторая резолюция от 22 января 1910 г. «О представительстве на предстоящей общепартийной конференции».

Откликаясь на организационный план созыва общепартийной конференции, предложенный ленинской газетой «Пролетарий», резолюция БК гласила: «Бакинский комитет… находит, что к участию должны быть привлечены (помимо установленного представительства) представители от действующих и действительно существующих партийных нелегальных организаций, причем главное внимание должно быть обращено на крупные центры, где сосредоточены громадные массы пролетариата».

Все статьи Сталина в «Бакинском пролетарии», не говоря уже о резолюциях БК, были одобрены членами Бакинского комитета. Также нетрудно предположить, что такие настроения разделялись большевиками не только в Баку, но и в других городах страны, на опыт которых он ссылался в своей статье. Эти требования отражали близость местных большевистских организаций, работавших в подполье, к каждодневным нуждам и чаяниям рабочих России. В силу же того, что Бакинский комитет добился наиболее впечатляющих успехов в борьбе в защиту интересов рабочих, используя как легальные средства, так и нелегальные, ему было легче выражать настроения большевиков, работавших постоянно в России.

Бакинский комитет возглавил движение внутри партии, направленное на разрыв с «гостями партии» из интеллигенции, перенесение центра партии из заграницы в Россию, решительный поворот от абстрактных дискуссий к подлинным нуждам российского пролетариата и опыту рабочего движения России. Сталин выразил эти требования, фактически предложив осуществить перемены, равные по радикализму тем, на которых настаивал Ленин при создании «Искры» и оформлении большевиков в отдельную фракцию, а затем и в «партию нового типа». Хотя эти требования были направлены на то, чтобы вывести партию из глубокого кризиса, разрастание конфликта между ЦК и «бакинцами» могло привести партию к новому расколу и возможному отделению партийных организаций РСДРП, тесно связанных с российским рабочим классом, от руководства партии, состоявшего из интеллигенции и проживавшего за границей.

В ответ на действия БК Ленин сначала ограничился публикацией в газете, содержавшей объяснения своих действий в отношении Богданова, и мягкими увещеваниями «пролетарской фронды». Однако затем Ленин постарался пойти навстречу «бакинцам» и даже привлечь их к высшему руководству партией. С 1910 году Ленин вступил в активную переписку с рядом членов БК, в том числе со Сталиным и Орджоникидзе. В 1910 г. Сталин был назначен «уполномоченным ЦК РСДРП», а в 1911 г. Орджоникидзе был направлен на учебу в ленинскую школу в Лонжюмо.

Упорство, с каким «бакинцы» отстаивали свои взгляды, повлияло на руководство партии во главе с Лениным. В 1911 г. по решению руководства РСДРП была создана Российская организационная комиссия (РОК) по созыву VI Общепартийной конференции. В состав комиссии вошли такие видные деятели БК, как Шаумян и Спандарян, а также Орджоникидзе. В состав РОКа вошли и такие подпольщики, как питерский рабочий-токарь И. С. Белостоцкий, член тифлисской организации большевиков Е. Д. Стасова и другие.

Фактически РОК стала новым общепартийным центром и свое первое совещание открыла в Баку 29 сентября 1911 г. Однако в первый же день работы был арестован Шаумян. В связи с этим РОК перенесла свою работу в Тифлис. РОК обратилась с призывом ко всем партийным организациям, всем партийцам «всемерно содействовать делу возрождения нашей партии, немедленно выбирать делегатов на партийную конференцию, возрождать социал-демократию на местах». Деятельность РОКа встретила сопротивление среди эмигрантских кругов РСДРП, представленных в Заграничной организационной комиссии по созыву конференции (ЗОК). Споря с представителями ЗОКа, Орджоникидзе заявлял: «Если вы, оторванные от России, потеряли всякую способность оказывать поддержку русской работе, то, по крайней мере, не мешайте нам… Я же, как уполномоченный Российской организационной комиссии, заявляю, что ничего общего с этим обломком заграничного учреждения не имею».

Итогом работы РОК стала VI конференция РСДРП, созванная в Праге. Благодаря стараниям РОКа организации РСДРП были представлены таким образом, что среди делегатов конференции оказались почти сплошь большевики. Меньшевистских делегатов было лишь двое – Д. М. Шварцман и Я. Д. Зевин. (Шварцман был избран в ЦК в качестве единственного представителя меньшевиков. Зевин впоследствии стал одним из «26 бакинских комиссаров»). Столько же делегатов на конференцию «направила» и царская охранка. Среди делегатов-большевиков двое, представлявших Центральную промышленную область (Малиновский и Романов), были тайными агентами полиции.

О возросшем влиянии «бакинцев» свидетельствовало то обстоятельство, что первый доклад в Праге от Российской организационной комиссии по созыву конференции сделал Г. К. Орджоникидзе. Если до 1912 года «бакинцы» не были представлены в ЦК партии, то после Пражской конференции из 11 членов вновь избранного Центрального комитета РСДРП в его состав вошли 3 человека, представлявших Бакинский комитет большевиков или долго работавших в нем (Спандарян, Орджоникидзе, Сталин). Правда, Сталин, который не участвовал в работе конференции, не был избран ее делегатами, но его сразу после конференции заочно кооптировали в состав ЦК. В кандидаты в члены ЦК был кооптирован заочно и «бакинец» С.Г. Шаумян, арестованный в сентябре в Баку, а затем отправленный в ссылку.

Идя навстречу требованиям БК о переносе центра деятельности партии в Россию, конференция приняла решение о создании Русского бюро ЦК РСДРП в составе 10 человек. Трое из его членов были те же трое «бакинцев», которые стали членами ЦК РСДРП. Явно откликаясь на призывы БК, в состав ЦК и Русского бюро были введены партийцы с пролетарским происхождением и работавшие на производстве: М. И. Калинин, И. С. Белостоцкий, Г. И. Петровский, А. Е. Бадаев, А. С. Киселев, Р. В. Малиновский. Конференция приняла решение о создании ежедневной легальной партийной газеты в России, на чем настаивал Сталин еще с лета 1909 года. Избрание в руководство партии людей, в наибольшей степени выражавших интересы и чаяния рабочего класса России и к ослаблению позиций тех, кто, находясь в эмиграции, давно оторвался от родины и народа, положило начало повороту партии к признанию способности российского рабочего класса первому осуществить социалистическую революцию, а затем приступить к построению социализма.

Несмотря на то, что Сталин не был участником Пражской конференции, он впоследствии стал ее рассматривать как важнейшее событие в развитии партии. В своем выступлении в декабре 1927 г. на XV съезде партии Сталин говорил: «Эта конференция имела величайшее значение в истории нашей партии, ибо она положила межу между большевиками и меньшевиками и объединила большевистские организации во всей стране в единую большевистскую партию». В то время как после 1953 г. годом рождения большевистской партии стали считать 1903 г. – год II съезда РСДРП и возникновения большевистской фракции, в «Кратком курсе» утверждалось: «Пражская конференция положила начало партии нового типа, партии ленинизма, большевистской партии».

22 апреля 1912 г. вышел в свет первый номер газеты «Правда». Создание этой «общерусской газеты» отвечало требованиям, которые с середины 1909 года выдвигал Бакинский комитет. В первом номере газеты Сталин публикует без подписи свою статью «Наши цели». Однако в тот же день Сталин был арестован, а 2 июля 1912 г. был выслан по этапу из Петербурга в Нарымский край под гласный надзор на три года. Хотя Сталин недолго пробыл в Нарымской ссылке, в феврале 1913 г. он по новому доносу Малиновского был арестован в Петербурге и выслан в Туруханский край, где пробыл до начала Февральской революции.

Арест Сталина вряд ли был случайным. За 8 дней до этого в Петербурге был арестован Орджоникидзе. После 7-месячного пребывания в петербургской тюрьме Орджоникидзе был закован в кандалы и препровожден в Шлиссельбургскую каторжную тюрьму, где находился до октября 1915 г., а затем выслан в Якутию, где и пребывал вплоть до февральской революции 1917 года. В мае 1912 года в Тифлисе был арестован третий «бакинский» член ЦК и Русского бюро Спандарян. Он был приговорен к пожизненной ссылке в Сибирь. Кавказец Спандарян не выдержал сурового климата, и, отбывая каторгу в Енисейской губернии, заболел и умер в сентябре 1916 г. Так как Шаумян был арестован еще осенью 1911 года, то все «бакинские» члены и кандидаты ЦК оказались к маю 1912 г. за решеткой.

Благодаря тому, что Малиновский был членом ЦК РСДРП, полиция получала исчерпывающую информацию обо всех активных деятелях партии. Поэтому преследованиям подверглись наиболее сильные члены ЦК и Русского бюро, работавшие в России. Сажали в тюрьмы и других видных руководителей, работавших в Закавказье. В 1912 году арестована была член РОКа и кандидат в члены ЦК РСДРП Стасова, работавшая в Тифлисе в сотрудничестве с Орджоникидзе. Вплоть до 1916 года она была направлена «на поселение» в Сибирь. В августе 1912 года в Бутырской тюрьме Москвы умер еще один активный организатор рабочего движения в Баку В. Ф. Ефимов (Саратовец), находившийся в заключении с октября 1909 г. Казалось, что полиция вознамерилась уничтожить то движение внутри РСДРП, которое возглавили «бакинцы».

Следствием разгрома «бакинцев» было усиление в российской социал-демократии позиций тех сил, которые были связаны с международными финансовыми кругами, в частности с Парвусом. В противовес Пражской конференции в августе 1912 г. в Вене по инициативе соратника Парвуса Л. Д. Троцкого была созвана конференция, представленная как попытка объединить РСДРП. В ней приняли участие социал-демократы различных направлений (троцкисты, бундовцы, ликвидаторы, отзовисты), проживавшие за рубежом и не связанные с практической работой в России. Так называемый «августовский блок» знаменовал еще одну из попыток Троцкого возглавить РСДРП в качестве центристской фигуры в спорах между меньшевиками и большевиками.

Надо ли было браться за оружие?

Разгром революции 1905–1907 гг. и последовавшие полицейские репрессии не помогли решить ни одну из кардинальных проблем, которые встали в повестке дня революции 1905–1907 гг. В стране по-прежнему не было конституции и сохранялось самодержавие. Требование всеобщего, равного, прямого, тайного голосования было проигнорировано. Выборы в Думу представителей от различных классов и социальных групп проводились раздельно и по многоступенчатой системе. От участия в голосовании были отстранены женщины, солдаты, молодежь до 25 лет, все кочевые народы. Выборы не были равными: один выборщик по «землевладельческой курии» избирался от 2000 избирателей, по «городской» – от 7000, по «крестьянской» – от 30000, по «рабочей» – от 90000. Выборы не были прямыми. Они были двухступенчатыми для первых двух курий, а для крестьян и рабочих – трехступенчатыми и четырехступенчатыми.

Обещание манифеста 17 октября о превращении Государственной думы в законодательный орган, без одобрения которого никакой закон не мог войти в силу, оказалось пустым звуком. Манифест царя от 20 февраля 1906 года ограничил права Государственной думы. Она была превращена в нижнюю палату, а верхней палатой был сделан Государственный совет, существовавший с 1810 года. В соответствии с манифестом половина членов Государственного совета по-прежнему назначалась царем, а половина избиралась от дворянских собраний, земств, высшего духовенства и организаций крупных промышленников. Государственный совет получил право отклонять постановления Думы. 8 марта 1906 года были изданы правительственные «Правила», существенно ограничившие права Думы в формировании бюджета. Однако и этот законодательный орган, лишенный властных полномочий, не всегда устраивал царское правительство. Из четырех Дум две были разогнаны по приказам царя.

В стране не был решен аграрный вопрос. Вскоре после торжественного открытия 27 апреля 1906 года первой Государственной думы (этот день был объявлен праздничным в России), депутаты из фракции «трудовиков», представлявших крестьянство, направили Николаю II адрес, в котором потребовали обеспечения землей безземельных и малоземельных крестьян за счет «казённых, кабинетских, удельных, монастырских, церковных, а также принудительно отчуждаемых частновладельческих земель».

В ответ на эту инициативу на заседании Государственной думы выступил с правительственной декларацией председатель совета министров И.Г. Горемыкин. В ней объявлялось «безусловно недопустимым» обсуждение предложений по земельной проблеме на основе предложенных депутатами принципах. Словно в насмешку над депутатами правительство в течение трех недель не вносило в Думу ни одного вопроса, пока, наконец, не предложило ей рассмотреть два законопроекта: «Об отпуске 40029 рублей 49 копеек на постройку пальмовой оранжереи и сооружения клинической прачечной при Юрьевском университете» и «О предоставлении министру народного просвещения права разрешать учреждения частных курсов». По свидетельству очевидцев, настроение депутатов было «довольно подавленное и тяжелое». Многие из них заявляли о том, что следует обратиться к народу и указать на невозможность работы Думы.

Чтобы выйти из тупика, депутаты-кадеты истолковали 5-ю статью закона о Государственной думе таким образом, чтобы приступить к обсуждению законодательных вопросов, не дожидаясь обращения правительства. Кадеты попытались осуществить законодательную инициативу, внеся «проект 42». Он предусматривал отчуждение земель, которые сдавались в аренду до 1906 года.

В это же время 104 депутата из фракции трудовиков внесли более радикальный законопроект по аграрному вопросу. Он предусматривал отчуждение помещичьих и прочих частновладельческих земель, превышающих «трудовую норму», создание «общенародного земельного фонда» и введение уравнительного землепользования по «трудовой норме». Затем был предложен и «проект 33», требовавший немедленного уничтожения частной собственности на землю, социализации земли и уравнительного землепользования.

Тогда правящие круги решили расправиться с Думой. 7 июля в ходе встречи Николая II с И.Л. Горемыкиным и министром внутренних дел П.А. Столыпиным было принято решение о роспуске Думы. Градоначальник Петербурга В.Ф. фон дер Лауниц заверил царя, что никаких серьезных волнений разгон Думы не вызовет.

В ночь с 8 на 9 июля Таврический дворец, в котором заседала Государственная дума, был заперт, а входы в него были заняты полицией и войсками. В своем дневнике царь написал: «9-го июля. Воскресенье. Свершилось! Дума сегодня закрыта. За завтраком после обедни заметны у многих вытянувшиеся лица. Днем составлялся и переписывался манифест на завтра; подписал его около 6 час. Погода отличная… Катался на байдарке». 9 июля был опубликован манифест Николая II, в котором говорилось, что Государственная дума распускалась, потому что «выборные от населения уклонились в не принадлежащую им область».

К аграрному вопросу вернулась вторая Государственная дума. Попытки ряда депутатов добиться ограничения помещичьего землевладения путем национализации земли, ее муниципализации или хотя бы частичного отчуждения за выкуп были отвергнуты. 9 ноября 1906 г. царь подписал указ, подготовленный председателем Совета министров России П.А. Столыпиным об аграрной реформе. Вместо ликвидации помещичьего землевладения правительство решило разрушить крестьянскую общину. По указу крестьяне получили право выхода из деревенской общины. Этим правом воспользовались прежде всего богатые крестьяне.

Уже к концу XIX века зажиточные крестьяне, составлявшие 20 % всех крестьян, обладали по разным губерниям от 34 до 56 % всей пахотной земли, имевшейся у крестьян. На долю же бедняков, составлявших половину крестьянства, приходилось от 19 до 32 % крестьянской земли. Тогда Глеб Успенский писал: «На глазах всех здешних крестьян постоянно, из года в год, происходят такие вещи: местный кулачок, не имеющий покуда ничего, кроме жадности, занимает на свой риск в соседнем товариществе полтораста рублей и начинает в течение мая, июня, июля месяцев, самых труднейших в крестьянской жизни, покупать сено по пяти или много-много по десяти копеек за пуд; при первом снеге он вывозит его на большую дорогу, где немедленно ему дают тридцать и более копеек за пуд. Ежегодно деревня накашивает до сорока тысяч пудов сена, и ежегодно кулачишко кладет в карман более пяти тысяч рублей серебром крестьянских денег у всех на глазах, не шевеля пальцем».

Столыпинская реформа усилила расслоение среди крестьянства. Бедняки нередко подавали заявление о выделе из общины, чтобы продать землю и таким образом преодолеть отчаянную нужду, а зажиточные крестьяне активно ее скупали. И все же правительству не удалось насадить повсеместно индивидуальные крестьянские хозяйства. Хутора и отруба, которые были созданы в ходе столыпинской реформы, составляли примерно одну десятую крестьянских дворов.

Другим направлением аграрной реформы Столыпина стало переселенчество крестьян, в ходе осуществления которого в Сибирь и в Среднюю Азию выехало свыше 3 миллионов человек. Однако одна пятая часть из их вернулась в родные места, не сумев справиться с трудностями новой жизни.

Реформа Столыпина не сумела преодолеть отсталости российской деревни. К 1917 г. Россия занимала одно из последних мест в Европе по урожайности. Страна не производила тракторов, комбайнов и многих других сельскохозяйственных машин. Уровень производства минеральных удобрений составлял лишь 3 % от американского и 0,7 % от объема этой продукции в Германии, Франции и Великобритании, вместе взятых. Хотя хозяйства дворян и зажиточных крестьян употребляли все более активно импортные земледельческие машины, у середняков и бедняков основными орудиями труда оставались соха и деревянная борона.

Хотя с 1863 по 1913 год сельское население выросло почти в 2 раза, посевные площади хлеба и картофеля увеличились лишь на 12,5 %. По данным 1912 г., 60 % крестьянства составляла беднота (безлошадные или однолошадные дворы). Свидетельством провала столыпинской реформы стал голод 1911 года, от которого пострадало около 30 миллионов крестьян.

Многие крестьяне все активнее протестовали против нищеты и разорения, усилившихся в результате реформы. С 1907 по 1914 г. в стране было зарегистрировано 1067 крестьянских выступлений. Одновременно по стране прокатилась так называемая «пожарная эпидемия»: так называли поджоги, которые устраивали на помещичьих усадьбах и в хозяйствах зажиточных крестьян (кулаков). В 1907–1914 гг. произошло около 600 таких поджогов.

Осознание провала реформы звучало и в стенах Государственной думы. Даже монархически настроенные депутаты-крестьяне открыто призывали к ликвидации помещичьего землевладения. Начав свою речь в Думе словами: «Дай Бог государю здоровья», депутат-монархист так завершил свое выступление: «А если сказал государь, чтобы была правда и порядок, то, конечно, если я сижу на трех десятинах земли, а рядом тридцать тысяч десятин, то это не есть порядок и правда».

Не было никакого сдвига в решении и других важнейших проблем трудящихся. Требование ввести в России 8-часовой рабочий день, которое было включено в петицию питерских рабочих 9 января 1905 г., не было удовлетворено. В 1914 г. рабочий день в среднем составлял без учета сверхурочных работ 9,5 – 10 часов. На практике же он достигал 13–15 часов, а то и больше. Лицемерные заявления царя о желании позаботиться о нуждах рабочих были забыты. Требование питерских рабочих об установлении «нормальной заработной платы» были проигнорированы. Реальная заработная плата рабочих с 1904 г. по 1914 г. снизилась на 8 %. В погоне за прибылями хозяева пренебрегали нормами безопасности труда. В фабрично-заводской промышленности России в 1913 г. число несчастных случаев на производстве увеличилось почти в 2 раза по сравнению с 1905 годом.

Профессиональные союзы, которые было разрешено создавать в начале революции 1905–1907 гг., распускались по распоряжению властей. Число членов профсоюзов уменьшилось с 250 тысяч в 1907 г. до 13 тысяч. Лишь 3 % промышленных рабочих были защищены профсоюзами.

Спад стачечного движения после поражения первой русской революции сменился подъемом. Важной вехой в развитии рабочего движения стали события на Ленских приисках. Протестуя против произвола владельцев «Ленского золотопромышленного общества», в марте 1912 г. рабочие приисков объявили забастовку. В ответ на аресты забастовщиков рабочие организовали трехтысячную демонстрацию 4 апреля. Она была расстреляна. 270 человек было убито, 250 ранено. Комментируя расстрел, министр внутренних дел заявил: «Так было и так будет впредь». Ответом на кровавую расправу стали 700 политических стачек по всей России.

Забастовочное движение росло, охватив в 1913 г. более 2 миллионов человек. В первой половине 1914 г. бастовало больше рабочих, чем за весь 1913 год. В забастовках, посвященных годовщине 9 января 1905 г., по всей России участвовало около 300 тысяч человек.

Несмотря на продолжавшийся рост ее промышленности, Россия, превышавшая по численности населения каждую из четырех ведущих индустриальных стран мира (США, Германия, Великобритания, Франция), заметно отставала от них по уровню производства важнейших отраслей промышленного производства. Производство чугуна и стали в России в 1913 г. составляло лишь 15–18 % от того уровня, который производился в тот год в США, а также в трех европейских странах, вместе взятых (Германия, Франция и Великобритания). Россия производила лишь 24 % электроэнергии по сравнению с указанными тремя европейскими странами, и 8 % по сравнению с США. Россия производила лишь 20 % цемента по сравнению с Германией, Францией, Великобританией, и 13 % – по сравнению с США. В стране отсутствовали химическая промышленность и многие виды машиностроения. В 1913 г. доля России в мировом промышленном производстве составляла около 4 %.

Экономическое развитие России тормозилось, в том числе низким уровнем образованности и грамотности. Правда, число детей, обучавшихся грамоте, росло. Если в 1900 г. в системе Министерства народного просвещения России имелось 36 820 школ, в которых обучалось 2 592 тысячи школьников, то в 1914 г. таких школ было уже 80 801 с 5 942 тысячами учащимися. Кроме того, в 1905–1914 гг. около 2 миллионов детей училось в церковно-приходских школах. В 1911 году в первых – третьих классах городских школ России всех видов обучалось 48,1 % мальчиков школьного возраста и 47 % девочек. Схожие данные были и по сельским школам. В них училось 49,3 % мальчиков и 44,7 % девочек. (Эти и многие нижеследующие сведения взяты из научного исследования А. Г. Рашина «Население России за 100 лет /1813 – 1913/. Статистические очерки».)

Большинство детей поступало в школу после достижения 9 лет. Лишь 2 % школьников были моложе 8 лет и 11 % приходилось на 8-летних. Ученики в возрасте от 9 до 12 лет составляли 75,8 % всех учащихся в школах России. После же 12 лет дети обычно в школу уже не ходили. Продолжали учиться среди мальчиков лишь 10,9 % в городах и 12,5 % в селах. Среди девочек – 9,8 % в городах и 8,7 % в селах.

Следует учесть, что и среди школьников от 9 до 12 лет многие не завершали свое обучение. Дореволюционный педагог П. Ф. Каптеров писал: «Более половины мальчиков и более двух третей девочек оставляют школы». Низкой была и посещаемость школьных уроков. Для этого существовали веские причины, связанные с особенностями тогдашней жизни. Перечисляя их, Каптеров назвал: «Бедность, труднодоступность школ и необходимость использования детского труда в крестьянском хозяйстве… экономическая несостоятельность, болезни, холода, распутица, домашние обязанности, работы по хозяйству».

Объясняя, почему родители не пускали своих детей учиться, анонимный серпуховский учитель, процитированный А. Г. Рашиным, писал: «Экономические условия жизни нашего крестьянского населения таковы, материальная обеспеченность его так мала, что оно не может не стремиться воспользоваться всяким предоставляющимся случаем приобрести лишнюю копейку, а потому задерживают дома ребят».

Разумеется, в крупных городах страны уровень грамотности был выше, чем по России в целом. Однако и там число грамотных росло медленно. С 1897 по 1910 г. уровень грамотности в Петербурге увеличился с 52,6 до 66,9 %, то есть на 14,3 %. Среди населения Москвы в 1897 г. грамотных было 56,3 % и стало 64 % в 1912 г. В Харькове доля грамотных в 1897 г. составляла 52,5 % и 66,6 % в 1912 г. Если бы рост грамотности продолжался теми же темпами и впредь, то в Петербурге неграмотных бы не стало лишь в 1943 г., в Харькове – в 1944 г., в Москве – в 1984 г.

Следует также учесть, что уровень грамотности в сельской местности был существенно ниже, чем в крупных городах страны. Так, в 1909–1912 гг. в Московской губернии уровень грамотности сельского населения составлял 41,7 %, в Тверской (в 1911–1913) – 34,1, в Тульской (1910–1912) – 28,5, в Харьковской в 1913 г. – 25,1, в Вологодской (1908–1911) – 22, в Калужской (1910 – 11) – 21,8, в Самарской (1911–1913) – 19,6 %, в Симбирской (1910–1911) – 15,6, в Пензенской (1910–1912) – 14,8 %. Поэтому ликвидация неграмотности столь медленными темпами, которые существовали до 1917 года, могла бы затянуться до конца ХХ века, если не дольше.

При этом грамотность среди женщин была, как минимум, в два раза ниже, чем среди мужчин. Так, в Московской губернии грамотных среди мужчин было 58,6 %, а среди женщин – 25,9 %. В Тверской – грамотными было 51 % мужчин и 18,5 % женщин. Но в некоторых губерниях разрыв был еще больше. Так, в Тульской губернии грамотными были 46,3 % мужчин, но лишь 11 % женщин владели грамотой. В Вологодской губернии грамотными были 39,3 % мужчин и 6,3 % женщин. В Пензенской губернии грамотными были 25,9 % мужчин и лишь 3,8 % женщин.

Велик был разрыв по уровню грамотности между центром России и ее периферией. Эти различия выявила уже Всероссийская перепись 1897 года. В то время, как в Европейской России грамотных было 22,9 %, на Кавказе их было 12,4, в Сибири – 12,3, в Средней Азии – 5,3 %. Следует также учесть разницу в грамотности между русским населением национальных окраин и их коренным населением. Если среди русских в Средней Азии уровень грамотности составлял 37 %, то среди коренного населения грамотных было 2,6 %. Лишь 0,7 % женщин из коренного населения Средней Азии были тогда грамотными.

Хотя и здесь уровень грамотности рос, разница между центром империи и ее периферией сохранялась. При этом темпы уменьшения неграмотности на национальных окраинах были медленнее, чем в центре. Даже в крупном промышленном центре Закавказья Баку, где в 1897 г. среди населения грамотных было 32,4 %, в 1913 г. их доля возросла лишь на 6,2 % – до 38,6 %. При сохранении таких темпов (повышение грамотности на 0,4 % в год) неграмотность в Баку исчезла бы лишь в середине XXI века, а Средняя Азия стала бы краем сплошной грамотности лишь через несколько столетий.

Последствия разгрома революции 1905–1907 гг. доказали, что самодержавный строй оказался не в состоянии осуществить общественные преобразования в России мирным путем. В обществе росли упаднические, пессимистические настроения. Обращаясь к большевикам на IV съезде РСДРП, Плеханов менторским тоном поучал: «Не надо было браться за оружие!». Однако Ленин считал, что революция стала важным этапом в движении страны к торжеству революции.

Несмотря на сильные потери, понесенные в те годы, Ленин отмечал позитивные уроки, которые извлекли революционные силы в 1905 – 07 гг. Ленин подчеркивал, что первая русская революция продемонстрировала свой народный характер. Он считал, что ее главный признак состоял в том, что «масса народа, большинство его, самые глубокие общественные «низы», задавленные гнетом и эксплуатацией, поднимались самостоятельно, наложили на весь ход революции отпечаток своих требований, своих попыток по-своему построить новое общество…».

Черпая свои силы из народных масс, большевистская партия не сдалась под гнетом полицейских репрессий. Во втором томе «Истории Коммунистической партии Советского Союза» было справедливо сказано: «В 1913 году в основных промышленных районах страны работали большевистские организации, состоявшие почти исключительно из рабочих». Эти большевики прошли испытания революции 1905 – 07 гг., тюрем и ссылок. В этих условиях они не прекращали повышать свой теоретический уровень подготовки. Ленин в сентябре 1913 г. писал: «Партия – сознательный, передовой слой класса, его авангард. Сила этого авангарда раз в 10, в 100 раз и более велика, чем его численность. Возможно ли это? Может ли сила сотни превышать силу тысячи? Может и превышает, когда сотня организована. Организация удесятеряет силы».

Веря в способность большевистской партии совершить социалистическую революцию, Ленин в своей статье о «национальной гордости великороссов» писал: «Мы гордимся тем… что великорусский рабочий класс создал в 1905 году могучую революционную партию масс… Мы полны чувства национальной гордости, ибо великорусская нация… создала революционный класс,… доказала, что она способна дать человечеству великие образцы борьбы за свободу и за социализм». Несмотря на аресты и преследования, большевистская партия готовилась к новым революционным боям.

Большевики не поступились принципами

Атакуя Ленина и его последователей, их хулители не устают обвинять их в измене, поскольку большевистская партия отказалась поддерживать царское правительство после начала Первой мировой войны и выступила за ее прекращение. На самом же деле большевистская партия оказалась единственной социалистической партией среди подобных партий воюющих стран, которая сохранила верность своим идейным и политическим принципам. Она не изменила обязательствам, которые взяли на себя социалистические и социал-демократические партии всех стран земного шара задолго до начала Первой мировой войны.

К 1914 году в легально действовавших социал-демократических партиях мира состояло уже более 4,2 миллиона человек. На выборах, состоявшихся накануне того года в 14 странах мира, за социалистов проголосовало 10,5 миллиона человек. Социалисты имели 646 мест в парламентах 14 стран и свыше 22 тысячи мандатов в местных представительных органах.

Возглавляя массовые партии и другие организации рабочего класса, руководители многих социал-демократических партий постоянно напоминали о целях борьбы, определенных основоположниками марксизма. О верности марксизму постоянно говорили такие руководители социал-демократических партий и II Интернационала, как К. Каутский (СДПГ), Р. Макдональд (Лейбористская партия Англии), А. Тома (Социалистическая партия Франции, или СФИО), Э. Вандервельде (Бельгийская социалистическая партия), О. Бауэр (АСДП). В то время многие в социал-демократическом движения были уверены в том, что в капиталистических странах складывается предреволюционная ситуация. Выступая на Магдебургском съезде социал-демократической партии Германии, ее ветеран Август Бебель говорил: «Классовые противоречия не смягчаются, а обостряются. Мы идем навстречу очень, очень серьезным временам». Казалось, что пролетарская революция, о неизбежности наступления которой сказано впервые за семь десятилетий до этого в «Манифесте коммунистической партии», была близка к осуществлению.

Выступления рабочего класса под руководством социал-демократов в борьбе за свои права, за демократизацию политической жизни, против милитаризации становились все более мощными и более массовыми. 23 мая 1912 года рабочие Венгрии по призыву социал-демократов двинулись колоннами к зданию парламента в Будапеште под лозунгами: «Долой классовое господство!», «Долой графскую банду!», «Да здравствует революция!». Демонстрация сопровождалась столкновениями с полицией и сооружением баррикад. Такие же выступления произошли на следующий день во многих городах Венгрии (Мишкольце, Дьёре, Пече, Братиславе, Кошице, Темишоаре, Араде и других городах). День 23 мая 1912 года вошел в историю Венгрии, как «Красный четверг».

Митинги и демонстрации трудящихся Каталонии переросли в 1909 году в баррикадные бои под лозунгами установления республиканского строя (эти события получили название «Кровавая неделя»). В 1911 году в ходе выступлений рабочих на улицах Вены развернулись уличные бои. Всеобщая пятинедельная забастовка в Брисбене (Австралия) в 1912 году сопровождалась фактическим захватом рабочими власти, когда без разрешения стачечного комитета не могло работать ни одно государственное учреждение.

Огромного накала достигли выступления в Италии в июне 1914 года. Расстрел антивоенной демонстрации 7 июня в Анконе вызвал протесты по всей стране. В считанные часы экономическая жизнь Италии оказалась парализованной. По призыву социалистов, синдикалистов, анархистов, профсоюзных руководителей были закрыты промышленные предприятия, магазины, не работал городской транспорт, было прервано железнодорожное сообщение. На улицах Рима, Милана, Флоренции, Анконы сооружались баррикады. Забастовщики захватывали оружие. Правительственные учреждения подвергались осаде. В выступлениях, продолжавшихся неделю (эти дни стали называться «Красной неделей»), приняло участие более 1 миллиона человек. В те дни главный редактор центрального органа Социалистической партии Италии «Аванти!» Бенито Муссолини провозглашал в своих передовых статьях, что «скоро Италия пойдет по пути коммунизма».

Однако эти отдельные выступления рабочего класса не превратились во всеобщую европейскую революцию. Дело в том, что к такому повороту событий не была готова значительная часть рабочего класса стран Западной Европы. Успехи, достигнутые рабочим движением в мирной борьбе, успокаивали ее участников, а рост рядов «рабочей аристократии» окончательно расхолаживал их. У многих создавалось впечатление, что переход к социализму может быть достигнут путем постепенной эволюции общества. А определенная часть рабочих, удовлетворенная своим положением, теряла интерес к достижению революционных целей. Эти настроения отражались и в позиции руководства социал-демократии.

То обстоятельство, что предвыборные кампании за завоевание мест в парламенте занимала все большее место в текущей деятельности социал-демократических партий, способствовало тому, что окончательные цели борьбы пролетариата уходили на второй план, а то и забывались. На конгрессах II Интернационала многие лидеры социал-демократических партий отказывались осудить ревизионизм, фактически отрицавший революционную цель пролетарского движения. На 6-м конгрессе II Интернационала в Амстердаме против резолюции, осуждавшей ревизионизм, выступили лидер АСДП В. Адлер, лидер бельгийских социалистов Э. Вандервельде, один из видных деятелей СФИО Ж. Жорес, а К. Каутский проявил колебания в ходе голосования.

На этом же конгрессе была принята резолюция, которая провозгласила массовую стачку «крайним средством» борьбы. Таким образом, ставилась под сомнение возможность перерастания массовых выступлений пролетариата в вооруженное восстание. В это же время руководители ряда профсоюзов выступали против стачек. Так, в руководстве французской Всеобщей конфедерации труда (ВКТ) стали говорить, что нужно избегать стачек, разрешая конфликты с предпринимателями путем переговоров.

И все же, несмотря на явные свидетельства отказа от методов решительной борьбы рабочего класса и забвения целей этой борьбы, создавалось впечатление, что социал-демократическое движение, как и во времена «Союза коммунистов» и I Интернационала, готово поднять пролетариев мира на «последний и решительный бой» против капитала. В резолюции 7-го Штутгартского конгресса II Интернационала (1907 г.) говорилось: «В случае возникновения войны социалисты обязаны приложить все усилия к тому, чтобы ее как можно скорее прекратить и всеми силами стремиться использовать вызванный войной экономический и политический кризис для того, чтобы пробудить политическое сознание народных масс и ускорить крушение господства класса капиталистов». На 10-м Базельском конгрессе II Интернационала (1912) был принят манифест, в котором говорилось: «Пусть правительства хорошо запомнят, что при современном состоянии Европы и настроении умов в среде рабочего класса они не могут развязать войну, не подвергая опасности самих себя… Пролетарии считают преступлением стрелять друг в друга ради увеличения прибылей капиталистов». Начало Первой мировой войны стало суровым испытанием верности социал-демократов принятым антивоенным обязательствам солидарности с рабочими других стран и готовности превратить империалистическую войну в пролетарскую революцию.

Гонка вооружений, ускорявшаяся в течение нескольких десятилетий, а также столкновение противоречий во всех частях земного шара, превратили ведущие капиталистические страны мира в два вооруженных противостоящих лагеря, накапливавших все более совершенную технику уничтожения людей. С началом войны страны Антанты и их союзники (первоначально в этом блоке состояли Великобритания, Франция, Россия, Бельгия, Сербия, Черногория) мобилизовали в вооруженные силы 6179 тысяч человек. В их распоряжении имелось 12134 легких и 1013 тяжелых орудий. Страны Центрального блока (на первых порах в ее рядах были лишь Германия и Австро-Венгрия) в рядах вооруженных сил имели 3568 тысяч человек, 11232 легких и 2244 тяжелых орудий (не считая крепостной артиллерии). Эта масса вооруженных людей и военной техники была предназначена для того, чтобы сеять смерть и разрушение.

Начавшаяся война сопровождалась невиданной по своим масштабам шовинистической пропагандой, заразившей значительную часть населения всех стран-участниц войны. В Лондоне, Париже, Берлине, Вене и других столицах воюющих стран восторженные толпы провожали солдат на фронт, уверенные в скором их возвращении победителями в целостности и сохранности.

Шовинистическим угаром оказались охваченными и лидеры многих социал-демократических партий. Депутаты от социал-демократической партии Германии в рейхстаге и депутаты от социалистической партии Франции в Национальном собрании голосовали за военные кредиты для буржуазных правительств своих стран. Лидер Бельгийской социалистической партии Э. Вандервельде не только обещал «голосовать за все кредиты, которые потребует правительство для защиты нации», но к тому же вскоре стал министром правительства Бельгии. После начала мировой войны в правительства своих стран вошли лидеры французских социалистов О. Ж. Гед, М. Самба и А. Тома, один из лидеров Лейбористской партии А. Гендерсон. В поддержку правительства выступили и лидеры Австрийской социал-демократической партии. Центральный орган партии газета «Арбайтер-цайтунг» писала: «Теперь, когда… немецкое отечество в опасности, социал-демократия выступает на защиту родины… Никогда политическая партия не поступала более возвышенно, чем ныне немецкая социал-демократия».

Бенито Муссолини, который еще в начале осени 1914 года в своих статьях осуждал войну, как чисто «капиталистическое дело», в ноябре вышел из Социалистической партии и создал газету «Иль пополо д’ Италиа», в которой призывал правительство своей страны объявить войну Австро-Венгрии и захватить Триест, Далмацию и другие территории. А после окончания войны Муссолини возглавил созданное им фашистское движение.

Для социалистов в странах Центрального блока оправданием их предательства служили широко распространенные в их среде представления о том, что главным врагом мировой цивилизации является Россия. Еще в 1890 году в своей статье «Внешняя политика русского царизма» Фридрих Энгельс, говоря об угрозе мировой войны, писал: «Вся эта опасность мировой войны исчезнет в тот день, когда дела в России примут такой оборот, что русский народ сможет поставить крест над традиционной завоевательной политикой своих царей и вместо фантазий о мировом господстве заняться своими собственными жизненными интересами внутри страны, интересами, которым угрожает крайняя опасность… Русское Национальное собрание, которое захочет справиться хотя бы с самыми неотложными внутренними задачами, должно будет решительно положить конец всяким стремлениям к новым завоеваниям… С возрастающей быстротой, как по наклонной плоскости, катится Европа в пропасть мировой войны неслыханного размаха и силы. Одно только может остановить ее: перемена строя в России. Что это должно произойти в ближайшие годы, – не подлежит никакому сомнению… В тот день, когда падет царская власть, эта последняя твердыня общеевропейской реакции, – в этот день совсем другой ветер подует в Европе».

Через 44 года после публикации этой статьи с ее критикой выступил И.В. Сталин. Он писал: «Энгельс несколько увлекся и, увлекшись, забыл на минуту о некоторых элементарных, хорошо известных вещах». По мнению Сталина, Энгельсом был «упущен один важный момент, сыгравший потом решающую роль, а именно момент империалистической борьбы за колонии, за рынки сбыта, за источники сырья, имевший уже тогда серьезнейшее значение, упущены роль Англии как фактора грядущей мировой войны, момент противоречий между Германией и Англией, противоречий, имевших уже тогда серьезное значение и сыгравших потом почти определяющую роль в деле возникновения и развития мировой войны».

Комментируя же замечания Энгельса о роли царской России в провоцировании мировой войны, Сталин назвал их «преувеличением». Сталин напоминал: «Характерно, что в своих письмах на имя Бебеля, писанных в 1891 году… где трактуется о перспективах надвигающейся войны, Энгельс прямо говорит, что «победа Германии есть, стало быть, победа революции», что «если Россия начнет войну, – вперед на русских и их союзников, кто бы они ни были!». Комментируя слова Энгельса, Сталин замечал: «Едва ли можно сомневаться, что подобный ход мыслей должен был облегчить грехопадение германской социал-демократии 4 августа 1914 года, когда она решила голосовать за военные кредиты и провозгласила лозунг «защиты буржуазного отечества от царской России, от «русского варварства» и т. д.».

Сразу же после начала войны руководящие деятели СДПГ, продолжая заявлять о верности «социалистическим принципам Интернационала», выступили со статьями в печати и на рабочих собраниях с призывами защищать Германию от «реакционных посягательств царизма», «сибирского бескультурья», «диких казаков» и т. д. Аналогичную позицию заняло и руководство социал-демократической партии Австрии. Русофобия, которая давно заразила значительную часть общественности Западной Европы, помогала лидерам социал-демократов Германии и Австрии солидаризироваться с империалистическими кругами мира, развязавшими невиданную до тех пор по своим масштабам и жестокости бесчеловечную бойню.

Пойдя на трусливую и беспринципную сделку со своей буржуазией, европейская социал-демократия упустила исторический шанс, когда не только можно было сорвать начало мировой бойни, но и поднять рабочих многих стран мира на массовые революционные выступления. Безоговорочная капитуляция лидеров социал-демократии стала первой крупной победой буржуазии всех стран в мировой войне, в результате чего миллионные армии пролетариата были идейно разоружены и преданы. Вместо участия в революционных боях против класса капиталистов и их наемников социал-демократические лидеры повели рабочих Европы на поля сражений против своих братьев по классу.

Лишь меньшинство из видных деятелей социал-демократии Западной Европы сохранило верность принципам пролетарского интернационализма. Против военных кредитов проголосовали в сербской Скупщине два депутата, представлявших социал-демократическую партию. 10 сентября Карл Либкнехт, Роза Люксембург, Франц Меринг и Клара Цеткин опубликовали заявление, в котором осудили позицию руководства социал-демократической партии Германии. А вскоре Либкнехт, Люксембург и Цеткин были заключены под стражу за ведение антивоенной пропаганды.

С самого начала Первой мировой войны большевистская партия выступила против бойни, развязанной империалистами всех стран. Эта позиция была определена Лениным 6 сентября 1914 г. в его речи на собрании группы российских большевиков в Берне. Тезисы этого выступления легли в основу Манифеста ЦК большевистской партии. В нем Ленин разоблачал грабительские цели организаторов войны. Заклеймив капитулянтство вождей II Интернационала, Ленин обрушил огонь критики не только на откровенных социал-шовинистов, но и на так называемых «центристов» во главе с Карлом Каутским. Осуждая войну, Каутский и его единомышленники ограничивались обращениями к правительствам воюющих стран с просьбой заключить мир. Центристы отказались от призывов к пролетарской революции против капиталистической системы, банкротство которой было доказано мировой войной. Ленин выдвинул лозунг: «Превратить империалистическую войну в гражданскую». В Манифесте ЦК подчеркивалось, что «политику поражения «своего» империалистического правительства должны проводить не только русские революционеры, но и революционные партии всех воюющих стран».

Большевистская партия во главе с Лениным стала единственной социалистической партией, которая оказалась верной декларациям международных конгрессов социалистов о превращении мировой войны в революционное выступление против капитала. А ведь большевистская партия не была самой крупной социал-демократической партией в мире. Позиция Ленина и большевиков была следствием их морального превосходства над большинством социалистов мира, капитулировавших перед правящими кругами своих стран.

Отказ пойти на трусливую сделку с буржуазным классом был порожден опытом борьбы российских большевиков в революции 1905–1907 гг., долгого пребывания в условиях полицейских преследований и подполья, которого не было у большинства социал-демократов в других странах мира. Приверженность большевиков идейно-политическим принципам, одобренным на международных конгрессах социалистов, была следствием глубокого и серьезного изучения марксистско-ленинского учения подавляющим большинством членов большевистской партии. В подполье, тюрьмах, ссылках и на каторгах они упорно изучали марксистскую теорию, обсуждали труды Маркса, Энгельса и их продолжателей в кружках. Они приучались видеть в теории не ритуальное пособие, а руководство к практическим делам, действенность которого подтверждал им каждый день тяжелой борьбы.

Ленин не ограничился декларациями об особой позиции большевиков. Он участвовал в публичных дебатах, полемизируя с Плехановым и Мартовым, поддержавшими войну. Одновременно Ленин предпринял усилия по организации сотрудничества с интернационалистами различных социалистических партий мира. Ленин активно переписывался с левыми голландскими социалистами Г. Гортером, А. Паннекуком и другими, создавшими группу вокруг журнала «Трибуна». Ленин связался с революционной молодежью Норвегии и Швеции, издававшей в то время три ежедневные газеты. Шведские левые имели 13 депутатских мест в риксдаге. Ленин установил контакты с болгарскими социалистами-«тесняками» во главе с Г. Димитровым и Д. Благоевым и социал-демократами Сербии. Он постоянно выражал поддержку К. Либкнехту, Р. Люксембург и другим германским социалистам, объединившимся в группу «Союз Спартака».

Летом 1915 года Ленин обменялся мнениями с руководителями интернационалистских групп ряда стран и пришел к выводу о том, что «возможна левая международная декларация принципов». Ленин написал проект резолюции левых социал-демократов к первой Международной социалистической конференции, подчеркивая в нем, что социалисты, не отказываясь ни от одного средства легальной борьбы, должны подчинить ее главнейшей задаче – подготовке пролетарской революции, которая откроет дорогу к миру и свободе народов. Развивая политическое сознание рабочих, необходимо поддерживать и двигать вперед всякое революционное выступление, стремиться к превращению империалистической войны в «войну за экспроприацию класса капиталистов, за завоевание политической власти пролетариатом, за осуществление социализма».

К началу сентября 1915 года, когда в небольшой швейцарской деревне Циммервальд должна была состояться Международная социалистическая конференция, пошел второй год Первой мировой войны. Военные действия велись на трех континентах планеты и окружавших их океанах и морях, а также – впервые – в воздухе. Воюющие стороны применяли созданные задолго до начала войны вооружения, обладавшие невиданной прежде убойной силой.

С первых же дней войны стало ясно, что в начавшейся войне правовые нормы и мораль оказались попраны так же, как их уже давно попирали ведущие державы мира в колониальных войнах за пределами Европы. Второго августа 1914 года немецкие войска вступили в нейтральный Люксембург, а 4 августа – в нейтральную Бельгию. Историк Барбара Тачмэн в своей книге «Пушки августа» писала, что в ответ на сопротивление бельгийского народа этой наглой агрессии командующий 1-й германской армии генерала фон Клюк с самого начала своего вступления в Бельгию своей армии «счел необходимым принять, говоря его собственными словами, «суровые и безжалостные репрессии», включая «расстрел людей и сожжение домов».

Тачмэн писала: «Сожженные деревни и убитые заложники стали вехами на пути германской армии». В небольшом городке Аэршот было расстреляно 150 жителей. «Число жертв в аналогичных случаях росло, – отмечала Тачмэн, – по мере того, как эти действия повторяла армия фон Бюлова в Арденнах. В городе Динант армией Хауссена было расстреляно 664 жителя. Прибегали к следующей процедуре: жителей собирали на главной площади, женщин отводили в одну сторону, мужчин – в другую. Из мужчин выбирали каждого десятого, или каждого второго, или же забирали всех мужчин, в зависимости от прихоти того или иного офицера. Их вели в ближайшее поле или на пустырь у железной дороги и расстреливали. В Бельгии до сих пор много городов с кладбищами, на которых находятся бесконечные ряды камней. На них стоят надписи с именами и одинаковыми надписями: «Расстрелян немцами».

Военные действия, репрессии и безудержный грабеж разорили Бельгию. В стране было уничтожено 100 тысяч домов. Из 8800 километров железных дорог уцелело лишь 5150 километров. Из 57 имевшихся в Бельгии доменных печей 26 было разрушено.

Такое же разорение принесла война и всем другим странам, где шли военные действия и хозяйничали оккупанты. В ходе войны только в Северной Франции было уничтожено 23 тысячи промышленных предприятия, 4 тысячи километров железных дорог, 50 доменных печей, 9700 железнодорожных мостов, 290 тысяч жилых домов, а всего разрушено 500 тысяч зданий.

Участник войны Анри Барбюс в своей книге «Огонь» описал, как в ходе военных действий уничтожались целые селения: «Мы в Суше. Деревня исчезла. Никогда я еще не видел подобного исчезновения… Среди истерзанных деревьев, окружающих нас, как призраки, всё потеряло первоначальный облик; нет даже обломка стены, решетки, двери, и под грудой балок, камней и железной рухляди странно видеть остатки мостовой: здесь была улица. Это похоже на грязный болотистый пустырь в окрестностях города, куда годами сваливали хлам, всякие отбросы, старую утварь; среди этих разнообразных куч мусора пробираешься очень медленно, с большим трудом. После бомбардировок изменился весь облик местности; даже речонка повернула в сторону от мельницы, течет куда попало и образует пруд посреди маленькой разрушенной площади, где стоял крест. В ямах, вырытых снарядами, гниют огромные, раздувшиеся трупы лошадей; кое-где валяются изуродованные чудовищной раной останки того, что когда-то было человеческим существом».

18 февраля 1915 года Германия объявила неограниченную подводную войну. Помимо военных судов жертвами действий подводных лодок стали многие торговые и пассажирские суда, в том числе и нейтральных стран. В ходе войны, помимо 630 боевых кораблей и 1000 вспомогательных судов, было уничтожено около 6 тысяч торговых судов, общим тоннажем свыше 13,3 миллиона тонн. Жертвы уничтоженных судов зачастую гибли в море.

22 апреля 1915 года во время атаки англо-французских позиций у города Ипр германские войска, в нарушение международной конвенции, применили отравляющие вещества. Было отравлено 15 тысяч человек, при этом 5 тысяч скончались. После этого боя химические средства стали применяться армиями обеих воюющих коалиций. Многие солдаты гибли от ядовитых газов, другие становились инвалидами на всю жизнь. Советский писатель Константин Федин, оказавшийся в годы войны интернированным в Германии, в своем романе «Города и годы» описал жуткую сцену: тысячи солдат, ослепших после газовой атаки, перемещаются толпой по германскому городу под руководством военных поводырей.

Участник войны Эрих Мария Ремарк так описал одну из химических атак: «Глухие хлопки химических снарядов смешиваются с грохотом разрывов. Между разрывами слышно гудение набатного колокола; гонги и металлические трещотки возвещают далеко вокруг: «Газ, газ, газ!»… В эти первые минуты решается вопрос жизни и смерти: герметична ли маска? Я помню страшные картины в лазарете: отравленные газом, которые еще несколько долгих дней умирают от удушья и рвоты, по кусочкам отхаркивая перегоревшие легкие… Моя голова в противогазе звенит и гудит, она, кажется, вот-вот лопнет. Легкие работают с большой нагрузкой: им приходится вдыхать все тот же горячий, уже не раз побывавший в них воздух, вены на висках вздуваются. Еще немного, и я наверное задохнусь… Но вот в нескольких метрах подальше кто-то поднимается с земли… он не падает, он что-то ищет глазами и делает несколько шагов, – ветер разогнал газ, воздух чист. Тогда и я тоже с хрипом срываю с себя маску и падаю. Воздух хлынул мне в грудь, как холодная вода, глаза вылезают из орбит, какая-то темная волна захлестывает меня и гасит сознание».

Возросшая мощь военной техники Первой мировой войны превратила солдата в беспомощное существо. Ремарк писал: «Среди ночи мы просыпаемся. Земля гудит. Над нами тяжелая завеса огня… Блиндаж дрожит, ночь ревет и мечет молнии… Каждый ощущает всем своим телом, как тяжелые снаряды сносят бруствер окопа, как они вскапывают откос блиндажа и крошат лежащие сверху бетонные глыбы… Фронт – это клетка, и тому, кто в нее попал, приходится, напрягая нервы, ждать, что с ним будет дальше. Мы сидим за решеткой, прутья которой – траектории снарядов; мы живем в напряженном ожидании неведомого. Мы отданы во власть случая. Когда на меня летит снаряд, я могу пригнуться, – и это всё; я не могу знать, куда он ударит, и никак не могу воздействовать на него… Меня могут убить, – это дело случая. Но то, что я остаюсь в живых, – это опять-таки дело случая. Я могу погибнуть в надежно укрепленном блиндаже, раздавленный его стенами, и могу остаться невредимым, пролежав десять часов в чистом поле под шквальным огнем. Каждый солдат остается в живых лишь благодаря тысяче разных случаев. И каждый солдат верит в случай и полагается на него».

Ожидание смерти в ходе артобстрела сменялось атакой, и тогда солдаты деловито готовились к беспощадной схватке, в которой не признают никаких правил, не знают никакой жалости. Война, утверждал Ремарк, уничтожала в солдатах все человеческое: «Мы превратились в опасных зверей. Мы не сражаемся, мы спасаем себя от уничтожения. Мы швыряем наши гранаты не в людей, – какое нам сейчас дело до того, люди или не люди эти существа с человеческими руками и в касках?… Сжавшись в комочек, как кошки, мы бежим, подхваченные этой неудержимо увлекающей нас волной, которая делает нас жестокими, превращает нас в бандитов, убийц, я сказал бы – в дьяволов, и, вселяя в нас страх, ярость и жажду жизни, удесятеряет наши силы… Мы утратили всякое чувство близости друг к другу, и когда наш затравленный взгляд останавливается на ком-нибудь из товарищей, мы с трудом узнаем его. Мы бесчувственные мертвецы, которым какой-то фокусник, какой-то злой волшебник вернул способность бегать и убивать».

Захват вражеских позиций позволял солдатам завладеть трофейной едой. Ремарк писал: «Трофейная тушенка славится по всему фронту. Она даже является иногда главной целью тех внезапных ударов, которые время от времени предпринимаются с нашей стороны, – ведь кормят нас плохо, – и мы постоянно голодны». Борьба с голодом, как показал Ремарк, это тоже часть солдатских будней, как борьба со вшами и огромными крысами, питавшимися трупами солдат.

Описания боев и фронтовой жизни по другую линию боевых позиций, которое оставил Анри Барбюс в романе «Огонь», мало отличаются по содержанию от романа Ремарка. Французский писатель свидетельствовал: «Вокруг нас дьявольский шум. У меня небывалое ощущение беспрерывного нарастания, бесконечного умножения всемирного гнева. Буря глухих ударов, хриплых, яростных воплей, пронзительных, звериных криков неистовствует над землей, сплошь покрытой клочьями дыма; мы зарылись по самую шею; земля несется и качается от вихря снарядов… Ружейные выстрелы, канонада, Над нами везде треск или грохот – продолжительные раскаты или отдельные удары. Черная огненная гроза не стихает никогда, никогда. Уже больше пятнадцати месяцев, уже пятьсот дней в этом уголке мира перестрелка и бомбардировка идут непрестанно: с утра до вечера и с вечера до утра. Мы погребены в недрах поля вечной битвы…»

Еще один участник войны – английский писатель Ричард Олдингтон так рассказал об артподготовке перед наступлением: «Всё происходившее не поддавалось описанию – ужасающее зрелище, грандиозная симфония звука. Дьявол-постановщик этого спектакля был мастером, по сравнению с которыми все другие создатели величественного и ужасного были просто младенцами. Рёв пушек превосходил остальной шум – он был полон мощной, ритмичной гармонии, супер-джазом громадных барабанов. Это был «полёт валькирий», исполненный тремя тысячами пушек. Интенсивный треск пулеметов вёл сопровождающую мелодию ужаса. Было слишком темно, чтобы разглядеть наступающие войска, но Уинтерборн понимал с ужасом, что каждая из этих устрашающих вибраций звука означает смерть и уничтожение. Он думал о рваной линии британских войск, которые, спотыкаясь, бредут вперед в дыму и огне, крошась под напором немецкого защитительного огня и резервной линии пулеметов. Он думал о немецкой линии обороны, уже уничтоженной под беспощадным ливнем взрывов и летящего металла. Ничто не могло остаться в живых в зоне действия этого шторма, разве что благодаря чудесному случаю. Уже за полчаса этой бомбардировки сотни и сотни людей были жестоко убиты, раздавлены, разорваны, раздолблены, раздроблены, покалечены».

Между тем число участников войны росло. На стороне Германии и Австро-Венгрии выступили Османская империя и Болгария. На стороне Антанты – Япония, Китай, Италия и ряд других стран. К концу войны число ее участников достигло 33 (из 59 независимых государств) с населением свыше 1,5 миллиарда человек (что тогда составляло 87 % населения планеты). Военные действия происходили в Европе, Азии, Африке и на островах Тихого океана.

Число погибших в ходе этой войны было беспрецедентным в мировой истории. Из 73515 тысяч мобилизованных всеми воюющими странами было убито и умерло от ран около 10 миллиона человек, ранено и искалечено 20 миллионов. Около 10 миллионов умерло от голода и эпидемий инфекционных заболеваний. Жертвами мировой войны стало армянское население Турции, которое с апреля 1915 года было подвергнуто геноциду. Зверские расправы с армянами под предлогом их сотрудничества с наступавшими российскими армиями привели к уничтожению 1,5 миллиона людей.

Мировая война нанесла огромный урон хозяйству многих стран мира. Сильно сократилось производство гражданских видов продукции. Это порождало товарный голод, повышение цен, спекуляцию. Изнашивалось и не заменялось оборудование на заводах, разрушался транспорт. Пришло в упадок и сельское хозяйство. Сократилось и поголовье скота, особенно лошадей. Реальная заработная плата во многих странах сократилась. В Германии резко сократилось потребление продовольствия: многие страдали от недоедания. Зато прибыли капиталистических предприятий росли. Чистая прибыль 416 германских акционерных обществ выросла в первые два года войны в 1,5 раза. Чистые прибыли американских корпораций США увеличились за годы войны более чем в 2 раза.

Бесчеловечность мировой бойни, совершавшейся ради баснословных прибылей горстки капиталистов, была уже тогда очевидной для всех мыслящих и честных людей. И все же значительная часть «цивилизованного» мира не осуждала этого вопиющего кровопролития. Тем гаже выглядят те, кто и ныне, когда все известно про чудовищный характер Первой мировой войны, осуждает позицию Ленина, большевиков и немногих социалистов из других стран Западной Европы, поднявшихся против истребления человечества и его творений и выступивших за революционное свержение капиталистического строя.

На конференции в Циммервальде, открывшейся 5 сентября 1915 г., левые во главе с Лениным выдвинули проект резолюции и проект Манифеста к рабочим Европы, в которых разоблачалась официальная ложь о том, что мировая война ведется в защиту демократии. В этих документах подчеркивалось, что ликвидация капитализма со всеми его противоречиями возможна лишь «посредством социалистической организации передовых капиталистических стран, для чего уже созрели объективные условия». Проект требовал, чтобы министры-социалисты сложили свои полномочия, а депутаты-социалисты использовали парламентскую трибуну для того, чтобы помочь «рабочему классу вновь начать классовую борьбу. Проект Манифеста к рабочим Европы провозглашал: «Вы должны идти на улицу, бросить господствующим классам в лицо клич: довольно резни!». Проект резолюции содержал лозунг: «Не гражданский мир, а гражданская война!».

Пафос этих призывов позже отразил Владимир Маяковский в своей поэме «Владимир Ильич Ленин». Поэт писал: «Среди всего сумасшедшего дома трезвый встал один Циммервальд. Отсюда Ленин с горсткой товарищей встал над миром и поднял над мысли ярче всякого пожарища, голос громче всех канонад».

Несмотря на убедительность аргументов, выдвинутых левыми, большинство делегатов на конференции не было готово поддержать Ленина и его сторонников. Несмотря на то, что конференция не приняла проекты документов, внесенных левыми, многие положения из них вошли в манифест Циммервальдской конференции. В своей статье «Первый шаг», опубликованной в газете «Социал-демократ», Ленин констатировал, что в манифесте был проведен «ряд основных мыслей революционного марксизма».

В то же время Ленин критиковал непоследовательность и недоговоренность манифеста. Хотя в манифесте война была охарактеризована как империалистическая, его авторы уклонились от констатации того, что в ряде стран мира уже сложились предпосылки для перехода к социализму. Хотя манифест обвинил лидеров II Интернационала в нарушении своего долга при голосовании за военные кредиты, направив членов своих партий в буржуазные правительства, провозгласив «гражданский мир», в нем не содержалось разбора причин их перерождения.

И все же Ленин считал, что большевики и западноевропейские левые поступили правильно, подписав манифест, так как в нем был сделан шаг вперед к борьбе против оппортунизма и разрыву с ним. Ленин писал: «Было бы сектантством отказываться сделать этот шаг вперед вместе с меньшинством немцев, французов, шведов, норвежцев, швейцарцев, когда мы сохраняем полную свободу и полную возможность критиковать непоследовательность и добиваться большего».

Ленин справедливо оценил Циммервальдскую конференцию как первый шаг вперед на пути возрождения революционного марксизма, отвергнутого капитулянтами из II Интернационала. Несмотря на то, что на конференции господствовали центристы, которые встали затем во главе ИСК, они не смогли противопоставить представителям левых весомых аргументов при подготовке манифеста, кроме трусливых ссылок на тогдашний разгул шовинизма в обществе. В Циммервальде левые партии и группы, сохранившие верность революционным идеям основоположников научного коммунизма, обрели признание в международном социалистическом движении как наиболее динамичная сила.

В то же время Циммервальдская конференция показала, что ведущим отрядом революционного марксизма стала партия, созданная и руководимая Лениным. Большевики сумели с честью выполнить миссию, возложенную на них историей. Через полтора года после окончания конференции 24 тысячи большевиков, вышедших из подполья и освобожденных из заключения, стали, как и ожидал Ленин, поднимать «рабочее движение России в направлении к социальной революции».

Кто обманывал Россию и грабил ее?

Россия не была готова к мировой войне. Это, в частности, проявилось в крайнем смятении Николая II, когда он получал телеграммы от Вильгельма II с требованиями отменить царский приказ о проведении мобилизации в России, а военачальники страны настаивали на продолжении мобилизации. Вступление России в войну было в значительной степени обусловлено тем, что царское правительство попало в кабальную зависимость от иностранных держав, стремившихся использовать нашу страну в качестве дарового источника сырья и дешевого пушечного мяса.

Несмотря на бурное развитие отечественных капиталистических предприятий, Россия в значительной степени зависела от иностранных капиталовложений и займов. К 1900 г. 40 % всех акционерных капиталов были иностранного происхождения. Преобладали французские и бельгийские. За ними по объему следовали германские. Английские, французские и бельгийские контролировали горную и металлургическую промышленность Донбасса, Криворожья, Приднепровья. Английский капитал господствовал в нефтедобыче в Баку. В дальнейшем Россия старалась преодолеть свое отставание, обращаясь к внешним заимствованиям. Для погашения иностранных займов Россия только в 1904–1913 гг. заплатила 1,7 миллиарда рублей. За эти же годы страна получила еще один миллиард рублей новых займов.

Однако эти займы не помогли России обрести военный потенциал, достаточный для того, чтобы вступить в бой против германских войск. Поражение российских войск в Восточной Пруссии осенью 1914 г. убедительно доказало, что армия России не была подготовлена к тяжелому испытанию, прежде всего из-за ее плохой вооруженности.

Об отчаянном положении с вооружением свидетельствовали телеграммы, которые направлял начальник штаба главнокомандующего великого князя Николая Николаевича генерал Янушкевич военному министру генералу В. А. Сухомлинову. В телеграмме от 2 ноября 1914 года Янушкевич писал: «С уменьшением числа снарядов и числа патронов стали выбывать из строя на 50–60 % больше», то есть гибель солдат возросла более чем в 1,5 раза. «Дело с подбором винтовок удалось все-таки наладить: до 50 % обеспечено». Это означало, что одна винтовка приходилась на двух солдат. «Нельзя ли сверх всего увеличить число гранат?». Янушкевич писал, что хотя бы само «появление снарядов на фронте, даже не взрывающихся, может поднять дух войска». 6 декабря 1914 года Янушкевич писал Сухомлинову: «Ведь волосы дыбом становятся при мысли, что по недостатку патронов и винтовок придется покориться Вильгельму».

Не хватало не только оружия. Ныне антисоветчики винят агитацию большевиков за пораженческие настроения в армии. Но в то время большая часть большевиков сидела в тюрьмах, находилась в ссылке, на каторге, в эмиграции. Янушкевич обнаружил иные причины для отказа солдат сражаться: «Много людей без сапог отмораживают ноги, без полушубков или телогреек начинают сильно простужаться. В результате там, где перебиты офицеры, начались массовые сдачи в плен, иногда по инициативе прапорщиков. Чего нам дохнуть голодными и холодными, без сапог, артиллерия молчит, а нас бьют, как куропаток. У немцев лучше. Казаков, отбивших атакой 500 пленных, последние изругали: кто вас, ироды, просил: опять голодать и мерзнуть не желаем».

Британский военный советник при 3-й русской армии телеграфировал в Лондон в июне 1915 г.: «Эта армия превратилась теперь в безвредную толпу. Нам сильно недостает снарядов». Другой британский советник сообщал: «Все попытки наступления в последнее время были простым убийством, так как мы нападаем без достаточных приготовлений, имея перед собой врага, обладавшего большим количеством полевой и тяжелой артиллерии. Надо полагать, что потери, в обычном смысле этого слова, составляют около 1 500 тысяч».

Бывший премьер-министр Великобритании Дэвид Ллойд-Джордж воспоминал в своих мемуарах: «Великое отступление 1915 г., когда русские армии были в беспорядке и с небывалыми потерями оттеснены из Польши и Прибалтики до самой Риги, объяснялось исключительно недостатком у русских артиллерии, винтовок и снарядов… По храбрости и выносливости русский солдат не имел себе равного среди союзников и врагов. Но военное снаряжение русской армии по части пушек, винтовок, пулеметов, снарядов и транспортных средств – было хуже, чем у всех, и по этой причине русских били более малочисленные противники, часто уступавшие русским по боевым качествам; так убивали русских миллионами, в то время как у них не было никакой возможности защиты или мести».

Генерал А. А. Брусилов вспоминал: «Неудачи наши на фронте в 1915 году ясно показали, что правительство не может справиться всецело со взятой им на себя задачей… Оказалось, что патронов и снарядов у нас нет, винтовок не хватает, тяжелой артиллерии почти нет, авиация в младенческом состоянии и во всех областях техники у нас нехватка. Начали мы также жаловаться на недостаток одежды, обуви и снаряжения, и, наконец, пища, к которой солдатская масса очень чувствительна, стала также страдать. Приходилось, вследствие нашей слабой подготовки во всех отношениях, возмещать в боях нашу техническую отсталость в орудиях борьбы излишней кровью, которой мы обильно поливали поля сражения. Такое положение дела, естественно, вызывало ропот неудовольствия и негодования в рядах войск и возмущение начальством… Стойкость армии стала понижаться, и массовые сдачи в плен стали обыденным явлением».

Успешному продвижению войск Германии и Австро-Венгрии на восток способствовала подрывная деятельность вооруженных формирований, созданных ими из национал-сепаратистов России. Хотя в Польше издавна существовали традиции борьбы за социализм с позиции пролетарского интернационализма, националистические настроения с русофобской направленностью были широко распространены в общественном сознании польского населения, даже среди социал-демократов. По этой причине немало польских социалистов охотно пошло на сотрудничество с Германией и Австро-Венгрией в Первую мировую войну. Германия и Австро-Венгрия вооружила и оснастила польский легион под командованием польского социал-демократа Ю. Пилсудского. Как утверждал американский историк Роман Смал-Стоцкий, легион «опирался на хорошо организованную систему заговорщиков… внутри Российской империи».

После начала войны Парвус стал активно сотрудничать с военным командованием центральных держав в организации подрывной деятельности на территории России. По его предложению был создан «Союз за освобождение Украины», находившийся на содержании армий Германии и Австро-Венгрии. В распоряжении «Союза» имелся «Украинский легион», опиравшийся на слаженную систему подпольных центров внутри России. Не ограничившись помощью Австрии и Германии, «Союз» обратился к Оттоманской империи с просьбой объявить борьбу за независимую Украину целью боевых действий турецкого правительства. В течение войны существовала постоянная курьерская связь между Берлином и националистическим центром в Киеве через Швецию и Финляндию.

В Германии был сформирован так же финский батальон. С целью склонить военнопленных из Грузии, Азербайджана, Средней Азии к вооруженной борьбе против России германские и австрийские власти распространяли среди них пропагандистскую литературу. Результатом работы среди пленных солдат и офицеров было формирование дивизий из представителей различных народов России. Одновременно в Берлине и Вене были организованы центры повстанческих организаций Грузии, Азербайджана и Туркестана.

Земли, оккупированные германскими и австро-венгерскими войсками на западе Российской империи при поддержке местных наймитов, подверглись разнузданному грабежу. Как отмечалось в «Истории Литовской ССР», «с первых дней захвата Литвы оккупанты повсеместно и планомерно проводили реквизицию продовольствия. Реквизировали все, что только могли захватить: металлические изделия, продукты сельского хозяйства и дикорастущие фрукты, кости и когти животных. Оккупанты реквизировали урожай 1915, 1916 гг., и даже остаток урожая 1914 года. 10 июля 1917 года Военное управление Литвы издало приказ, который гласил: «Урожай 1917 года забирается управлением Обероста… Всякая другая продажа и покупка зерна, а также употребление его не в соответствии с нормами властями запрещается».

В 1915–1917 гг. из Курляндии в Германию было вывезено пшеницы, овса, льна, сена, скота, стройматериалов и цветных металлов более чем на 20 миллионов марок. На оккупированных землях были проведены реквизиции лошадей. Только в оккупированной Литве количество домашнего скота сократилось на 47 %, овец – на 30 %, свиней – на 44 %, лошадей – на 30 %. За нарушение распоряжений властей на целые волости налагались контрибуции.

На фабриках, которые работали на военные нужды, был установлен 12-часовой рабочий день. Заработная плата в условиях дороговизны не обеспечивала прожиточный минимум рабочей семье. Были введены карточки, по которым отпускали продукты для городского населения. Нормы отпуска были таковы: 250 граммов хлеба (или 160 граммов муки) и 40 граммов картофельной муки на одного человека в день. В городах, особенно в Вильнюсе и Каунасе, свирепствовал голод, от которого ежедневно умирали люди.

В «Истории Литовской ССР» сказано: «Оккупанты ввели в Литве принудительные работы: они хватали городских и сельских трудящихся, особенно молодежь, и отправляли в Германию или в «рабочие батальоны». Холод и голод, побои надсмотрщиков и болезни (тиф, дизентерия) сводили в могилу рабочих этих «батальонов». Всего к принудительным работам, по данным самих оккупационных властей, в Литве было привлечено 130 тысяч человек». То же самое творилось и в Курляндии.

Оккупанты запретили все политические партии и организации, за исключением вильнюсских профсоюзов. Но их деятельность была ограничена культурно-бытовой сферой. Передвижение населения из уезда в уезд без специальных пропусков было запрещено. Оккупанты вели себя как хозяева колонии. Был разработан «план Людендорфа», который предусматривал немецкую колонизацию Литвы и Курляндии.

В ответ на гнет оккупантов в Курляндии и Литве поднималось стихийное народное сопротивление. В Вильнюсе действовала подпольная организация «Социал-демократии Польши и Литвы». Однако литовские верхи стали сотрудничать с оккупантами. В «Истории Литовской ССР» сказано: «Германской агентуре путем прямого подкупа и демагогических обещаний о восстановлении литовской государственности удалось использовать литовских буржуазных националистов прежде всего для проведения пропагандистских мероприятий, направленных против России. Одним из таких мероприятий явился состоявшийся под эгидой Германии в июне 1916 года в Лозанне конгресс порабощенных народов, в котором участвовали и прибывшие из оккупированной Литвы А. Сметона, Ю. Шаулис и правый социал-демократ С. Кайрис. Они огласили «жалобу» на Россию. «Жалоба» имела цель оправдать в глазах мира захватническую политику кайзеровской Германии. На этом конгрессе литовские буржуазные националисты, проживавшие за границей, а также в оккупированной Литве, выдвинули идею создания (под эгидой Германии) Литовского буржуазного государства». Один из участников «конгресса порабощенных народов» Ю. Шаулис заявил 3 августа 1916 года: «Всплыть на поверхность мы можем только с помощью немцев. «Пассивизм (то есть отказ от сотрудничества с оккупантами) – порок», – доказывал Сметона.

В то время как Россия теряла свои земли, превращавшиеся в колонии Германии, ее союзники по «Сердечному согласию» не спешили оказывать ей помощь. Д. Ллойд Джордж писал в своих мемуарах: «Французские генералы признавали важнейший факт, что Россия имела численное превосходство над другими, но это признание никогда не приводило к каким-либо практическим результатам, за исключением постоянного требования, чтобы Россия прислала большую армию на помощь самой Франции в защите ее собственной территории. Пушки, ружья и снаряды посылались Англией и Россией до ее окончательного краха, но посылались с неохотой; их было недостаточно, и когда они достигли находившихся в тяжелом положении армий, было слишком поздно, чтобы предотвратить окончательную катастрофу. В ответ на каждое предложение снабдить Россию снарядами французские и английские генералы заявляли в 1914, 1915 и 1916 годах, что им нечего дать и что уже посланное дано в ущерб себе».

И это несмотря на то, что русская армия приняла на себя первый удар германских войск в начале войны и этим спасла Францию от разгрома осенью 1914 года. И это несмотря на то, что с 1916 г. французскую землю защищали 45 тысяч русских солдат и офицеров. Именно русские пехотинцы отразили под Реймсом наступление немцев в 1917 году и не допустили их прорыва к Парижу. Позже французский маршал Фош заявил: «Если Франция не была стерта с карты Европы, то, в первую очередь, благодаря мужеству русских солдат». Однако эти слова благодарности не подкреплялись материально. Ллойд Джордж признавал: «Если бы французы со своей стороны выделили хотя бы скромную часть своих запасов орудий и снарядов, то русские армии, вместо того, чтобы быть простой мишенью для крупповских пушек, стали бы в свою очередь грозным фактором обороны и нападения… Пока русские армии шли на убой под удары превосходной германской артиллерии и не были в состоянии оказать какое-либо сопротивление из-за недостатка винтовок и снарядов, французы копили снаряды, как будто это было золото».

Объяснялось ли это привычной для французских буржуа жадностью? Нет, дело было в другом. Очевидно, что Франция не собиралась оказать России действенную помощь, опасаясь, как бы это не привело к военным успехам русских армий и их продвижению в Западную Европу. Ведь по секретным соглашениям между странами Антанты в случае победы Россия должна была получить приращения на западе за счет Германии и Австро-Венгрии. Между тем правящие круги Франции вступили в сделку с частью польских эмигрантов и пообещали им воссоздать польское государство в границах Речи Посполитой.

Осуждая вероломство своих французских коллег, Ллойд Джордж умалчивал о нежелании своей страны помогать России по схожим причинам. Дело в том, что секретные соглашения предусматривали установление российского контроля над Босфором и Дарданеллами. А этого ни Франция, ни Британия не желали допустить. Как отмечал английский историк А. Дж. П. Тейлор, Франция всячески противодействовала планам расширения российских позиций за счет Османской империи, а «у англичан… были свои проблемы с Россией на Ближнем и Среднем Востоке».

Нежелание пустить Россию к черноморским проливам и на Ближний Восток стало причиной военной авантюры, предпринятой английским правительством по инициативе военно-морского министра Уинстона Черчилля. Попытка завладеть Дарданеллами стоила сотни тысяч жизней подданных британского монарха, взятых в его армию главным образом из Австралии, Новой Зеландии, Индии и других владений Альбиона.

Свои корыстные планы в отношении России разрабатывали и в США, которые долгое время сохраняли нейтралитет и лишь под конец войны вступили в боевые действия на стороне Антанты. Хотя начало войны привело к резкому сокращению товарооборота США с Германией и другими центральными державами (с 169 миллионов долларов в 1914-м до 1 миллиона в 1916 году), торговля со странами Антанты выросла за эти годы с 824 миллионов до 3 миллиардов долларов. Б. Тачмэн писала: «Американский бизнес и промышленность США производили товары, чтобы обеспечить потребности союзников. Для того, чтобы они могли оплатить американские поставки, союзникам был предоставлен американский кредит. А в конечном счете Соединенные Штаты стали кладовой, арсеналом и банком союзников и по сути стали вкладчиком в дело победы союзников». До апреля 1917 года страны Антанты получили от США около 2 миллиардов долларов, а Германия – лишь около 20 миллионов долларов.

Благодаря гонке вооружений производство промышленной продукции США быстро возрастало. Выплавка стали в 1916 году составляла 180 % от уровня 1914 года. Росло и благосостояние значительной части населения. В то время как в России число легковых автомобилей не превышало 25 тысяч, в США их было более 1 миллиона. Прибывший в США в разгар Первой мировой войны Л. Д. Троцкий, который до этого несколько лет пожил в разных странах Западной Европы, был поражен тем «комфортом», который его окружал в его новой квартире в Нью-Йорке для лиц со средним достатком: «Квартира за 18 долларов в месяц была с неслыханными для европейских нравов удобствами: электричество, газовая плита, ванная, телефон, автоматическая подача продуктов наверх и такой же спуск сорного ящика вниз».

Бешеными темпами в США росло производство оружия. В 1915–1916 годах пороховые заводы Дюпона ежемесячно производили около 30 миллионов фунтов взрывчатых веществ по сравнению с 500 тысячами фунтов в 1913 году. Историк Уильям Фостер писал: «Потоки крови, пролитой в годы Первой мировой войны, создали благодатную почву для процветания и роста промышленности США в военный и послевоенный период… Так, например, торговый флот США, несмотря на тяжелые потери, нанесенные ему в годы войны германскими подводными лодками, увеличил свой тоннаж с 1 066 тысяч тонн в 1914 году до 11 077 тысяч тонн в 1919 году».

Военные поставки приносили американским предпринимателям огромные прибыли. Только 48 крупнейших трестов США получили в 1916 году почти 965 миллионов долларов прибыли – на 600 миллионов долларов больше средней прибыли за последние три года перед войной. Американский историк Уильям Фостер замечал: «Капиталисты США полностью использовали блестящие возможности, которые перед ними открывала война. Миллионеры вырастали как грибы». Историки Бирд писали: «С 1914 по 1919 год в США число лиц, получивших облагаемый доход от 30 до 40 тысяч долларов в год, увеличилось с 6 тысяч до 15 400 человек, а число лиц с годовым доходом от 50 тысяч до 100 тысяч долларов выросло, в круглых цифрах, с 5 тысяч до 13 тысяч. Если считать миллионерами тех, кто в 1919 году получал 30 тысяч долларов и более годового дохода… то к концу войны за демократию в Америке насчитывалось 42 554 миллионера».

До поры до времени, по словам У. Фостера, «капиталисты считали для себя очень выгодным с финансовой точки зрения не вступать в войну и снабжать воюющие державы военными материалами. В смысле получения прибылей проводимая правительством Вильсона политика «нейтралитета» полностью удовлетворяла отечественных предпринимателей. Их соперники истребляли друг друга тем оружием, которое им продавали капиталисты Соединенных Штатов, получавшие от этого баснословные прибыли… Но этот золотой дождь военных прибылей, загребаемых под вывеской нейтралитета, не мог продолжаться вечно. Возникала опасность, что Франция и Англия, весьма ослабленные войной, могут потерпеть поражение… Стремившиеся к захватам империалисты США допускали возможность сосуществования с такой «победительницей», как идущая к упадку Англия, но они никак не могли допустить, чтобы войну выиграл германский империализм». Поэтому в апреле 1917 года США вступили в войну на стороне стран Антанты. Хотя военный вклад США в общую победу был не столь уж велик, к концу войны все ведущие страны мира оказались должниками этой страны.

К ноябрю 1922 года общая задолженность иностранных государств Соединенным Штатам достигла с неоплаченными процентами 11,6 миллиарда долларов. Из них Великобритания задолжала 4,7 миллиарда долларов, Франция – 3,8 миллиарда, Италия – 1,9 миллиарда, Бельгия – около 0,5 миллиарда. Вместе с другими видами капиталовложений экономическая поддержка, оказанная США европейским странам, выразилась в сумме почти 20 миллиардов долларов. Как отмечалось в 3-м томе «Истории дипломатии», выпущенной в 1945 году, «погашение этого огромного долга хотя бы по 400 миллионов в год должно было растянуться на десятки лет. Таким образом, в результате войны крупнейшие страны Европы оказались данниками Соединенных Штатов по крайней мере на два поколения».

Еще накануне Первой мировой войны резко активизировалась деятельность американских предпринимателей в России. Будущий президент США Герберт Гувер стал владельцем нефтяных компаний в Майкопе. Вместе с английским финансистом Лесли Урквартом Герберт Гувер приобрел концессии на Урале и в Сибири. Стоимость только трех из них превышала 1 миллиард долларов (тогдашних долларов!). Если до Первой мировой войны капиталовложения США в России составляли 68 миллионов долларов, то к 1917 г. они возросли многократно.

Первая мировая война открыла новые возможности для американских капиталов. Втянувшись в тяжелую и разорительную войну, Россия испытывала острую потребность в промышленных товарах. Их могла предоставить Америка, не участвовавшая до весны 1917 г. в войне. В то время как экспорт из России в США с 1913 по 1916 год упал в 3 раза, импорт американских товаров возрос в 18 раз. Если в 1913 г. американский ввоз товаров в Россию был лишь несколько выше российского ввоза товаров в США, то в 1916 г. американский ввоз товаров в Россию превышал российский ввоз в США в 55 раз. Страна все в большей степени зависела от американского производства. Еще в конце 90-х годов стальной магнат США Э. Карнеги в своей книге «Торжествующая демократия» писал: «65 миллионов американцев, существующих ныне, могли бы скупить 140 миллионов русских». Теперь через полтора десятка лет американцы были готовы приступить к выполнению этой задачи.

Почему убили Распутина и не наказали его убийц?

Закабаление России ведущими капиталистическими державами, разграбление ее земель, оккупированных войсками Германии и Австро-Венгрии, обостряли трудности страны, которая вступила в Первую мировую войну неподготовленной. Особенно мучительны были испытания русских солдат, которые уже третий год вели тяжелую войну с противником, гораздо лучше подготовленным к военным действиям.

Хотя Брусилов признал, что «во время зимы 1916/17 года войска не могли жаловаться на недостаток теплой одежды», он тут же оговаривался, что «сапог уже не хватало, и военный министр на военном совете в Ставке нам заявил, что кожи почти нет, что они стараются добыть сапоги из Америки, но прибудут ли и когда, в каком количестве, он сказать не может… Питание также ухудшилось». Нормы выдачи хлеба солдатам сократили в 1,5 раза. Вместо мяса стали давать «рыбу, в большинстве случаев селедку… вместо гречневой каши пришлось зачастую давать чечевицу… Сомнительным было также состояние конского состава, так как овса и сена доставлялось из тыла чрезвычайно мало, а на месте не было возможности что-либо добывать, так как уже всё было съедено. Прорвать первую укрепленную полосу противника мы, безусловно, могли, но дальнейшее продвижение на запад при недостатке и слабости конского состава делалось сомнительным, о чем я доносил и настоятельно просил помочь этому бедствию».

Война истощила силы России. Давая показания чрезвычайной комиссии Временного правительства в 1917 году, бывший министр внутренних дел А. Д. Протопопов так охарактеризовал положение страны в конце 1916 года: «Финансы расстроены, товарооборот нарушен, производительность страны дала громадную убыль… пути сообщения – в полном расстройстве… Наборы в армию обезлюдили деревню, остановили землеобрабатывающую промышленность, ощутился громадный недостаток рабочей силы, пополнялось это пленными и наемным трудом персов и китайцев… Деревня без мужей, братьев, сыновей и даже подростков была несчастна. Города голодали, торговля была задавлена, постоянно под страхом реквизиций… Армия устала, недостатки всего понизили ее дух, а это не ведет к победе».

Хищения продуктов и обмундирования, направляемых на фронт, обогащали спекулянтов. Правительство же демонстрировало свою неспособность остановить воровство. Один из бывших солдат царской армии вспоминал, как однажды зимой в их часть приехал Николай II. Поприветствовав солдат, царь обратился к ним с вопросом: «На что жалуетесь, ребята?». В ответ один из солдат выкрикнул: «Провианта мало дают!». Тогда Николай приказал всем солдатам, стоявшим в строю, вытянуть руки перед собой. Затем он подошел к снежному сугробу, скатал большой ком снега и передал его одному из солдат. «Передавайте от одного к другому!» – приказал он. По мере того, как ком передавался из рук в руки, он уменьшался в размерах. Солдат, стоявший в ряду последним, получил в руки крохотный снежок. «Вот так и с провиантом, – сказал царь. – Мы достаточно его посылаем в армию, но по пути к рукам много прилипает!».

Сознание того, что идущих на смерть солдат систематически грабят, вызывало всеобщее возмущение. Брусилов признавал: «Глухое брожение всех умов в тылу невольно отражалось на фронте, и, можно сказать, что к февралю 1917 года вся армия – на одном фронте больше, на другом меньше – была подготовлена к революции. Офицерский корпус в это время также поколебался и в общем был крайне недоволен положением дел».

Объектом повсеместного недовольства становились все чаще царь и его окружение. Даже сторонники сохранения царского строя говорили о том, что Николай II был самым бездарным правителем из династии Романовых. При этом напоминали о гибели 1500 людей в дни коронации царя на Ходынском поле, поражениях, понесенных российскими сухопутными войсками и военно-морским флотом в ходе Русско-японской войны, расправы над участниками революционных выступлений в 1905–1907 гг. и последующие годы. Каждый день Первой мировой войны, приносивший известия о людских потерях и мучениях солдат в окопах, лишь усиливал всенародный ропот недовольства против того, кто в 1913 г. пышно отпраздновал 300-летие Дома Романовых и кого через год приветствовали толпы питерских рабочих на Дворцовой площади после объявления Германией войны России.

Очевидцы вспоминали, что в годы войны в появившихся тогда повсюду кинотеатрах перед показом художественных, еще немых фильмов, демонстрировали документальную хронику, которая часто открывалась кадрами о посещении царем фронтов войны. Зрители видели, как Николай II награждал солдат и офицеров. Чаще всего монарх раздавал «георгиевские кресты». И тут из темного зала звучал громко мужской голос: «Царь с «егорием, а царица – с Григорием!». В ответ звучали злорадные смешки или возмущенные выкрики.

«Григорий», о котором шла речь, стал к этому времени притчей во языцех. Из уст в уста передавались байки о том, что пока царь разъезжал по фронтам, его жена Александра Федоровна развлекалась с неким Григорием Распутиным.

Кем же был Григорий Ефимович Распутин-Новых? Он родился в 1869 году в селе Покровское Тобольской губернии в крестьянской семье. Григорий отличался набожностью и часто совершал паломничество по монастырям России. Побывал он паломником также в Иерусалиме и на Афоне. Паломничество изменило его образ жизни. Григорий бросил пить, курить, есть мясо, часами молился. О своих посещениях святых мест он стал рассказывать друзьям и знакомым. Свои яркие рассказы Григорий перемежал наставлениями о праведном образе жизни. У него появилось немало почитателей, которые внимали его поучениям.

Вероятно, некоторые из них считали, что молитвы Распутина оказывают благотворное воздействие на больных и немощных. Популярности такой веры способствовали в немалой степени широкое распространение в сельской местности болезней, неграмотность и низкий уровень элементарных знаний о медицине и гигиене. Его репутация «целителя» росла, и поэтому в качестве такового Распутин появился в Петербурге в 1903 году. Через два года он был представлен царской семье. Это было вызвано драматическими событиями в семье самодержца.

Подобно Людовику XVI, который не жаловал дела государства и предпочитал проводить время в семейном кругу, Николай II явно тяготился государственной деятельностью, обожая свою супругу Александру Федоровну (он звал ее Аликс) и своих детей. После рождения первенца, сына Алексея, царь и царица узнали, что наследник престола болен неизлечимой болезнью – гемофилией (несвертываемостью крови), в результате чего от любой ранки или даже ушиба он мог умереть. Как и всякие дети, малыш порой падал, получал царапины, а следствием этих небольших травм были тяжелые и болезненные приступы, во время которых царь и царица были буквально парализованы страхом за жизнь своего чада.

Переживания родителей усугублялись экзальтированным и раздражительным характером Александры Федоровны. Будучи с детства ревностной лютеранкой, она была вынуждена сменить религию перед вступлением в брак с русским монархом и вскоре превратилась в фанатичную последовательницу православия. Помимо строгого соблюдения новых для нее церковных обрядов Александра Федоровна явно была склонна к суевериям и поэтому, например, настаивала на том, чтобы ее муж причесывался «чудотворным» гребешком. Поскольку врачи не могли помочь сыну от страшной болезни, мать и отец обращались к тем, в ком они видели способных сотворить чудо. Среди таковых оказался Григорий Распутин.

Восторгу родителей не было предела, когда они увидели, как после молитв Распутина годовалому Алексею, который находился при смерти после очередного приступа, стало легче. Поскольку ситуации, когда мальчик получал травмы, повторялись, приступы его тяжелой болезни возникали снова и снова. Всякий раз Распутин избавлял малыша от острых болей, а то и спасал от гибели. Не удивительно, что набожные родители стали воспринимать «старца Григория» как посланного Богом. Они часто встречались с Распутиным в Царском Селе на даче фрейлины императрицы и ее лучшей подруги Анны Вырубовой. Последняя была фанатичной поклонницей Распутина, и под ее влиянием царица, а отчасти и царь стали прислушиваться к суждениям «старца» по самым разным вопросам, в том числе и тем, в которых он совершенно не разбирался. Так, когда в ходе войны остро встал вопрос о продовольственном снабжении фронта, Александра Федоровна писала мужу: «Наш друг Распутин советует, ты прикажи каждому эшелону, который идет на фронт, прицеплять один-два вагона с продовольствием, и все будет в порядке». Но еще до войны Распутин стал обязательным участником придворной жизни, сопровождая царя и царицу в дворцовой свите.

Мировая история не знает коллективов более нездоровых в духовном и моральном отношении, чем высший «свет завистливый и душный». Интриги, порожденные стремлением возвыситься за счет конкурентов, лесть и наушничество, распространение злобных слухов, а то и убийства соперников с помощью яда и оружия были характерны для монарших дворов Рима и Византии, Китая и Персии, государств феодальной Европы. Не исключением был и двор Романовых. Жертвами не прекращавшейся в течение трех столетий придворной борьбы становились мелкие сошки, влиятельные фавориты, родственники монархов и даже сами цари. Множество из тех, кто «жадною толпой» стояли у трона, могли неожиданно подвергнуться опале, их ссылали и даже казнили. Были убиты без суда и следствия цари: Павел I, Петр III, Иван VI. Погиб во время следствия арестованный сын Петра I царевич Алексей.

Возвышение полуграмотного крестьянина из Сибири вызвало смятение среди лиц из высшего света. Хотя некоторые сиятельные князья и их челядь старались заручиться поддержкой нового фаворита, большинство придворных пыталось опорочить нового царского любимца. По распоряжению правительства питерская полиция установила слежку за Распутиным. Однако царь распорядился прекратить ее, сказав, что пребывание Распутина при дворе – это его личное дело, не имеющее никакого отношения к деятельности государственных учреждений.

Однако Распутин стал не просто царским фаворитом. В российском обществе он обрел репутацию «чудотворца». К тому времени вера в мистические учения, шарлатанов, сулящих чудесные способы общения с потусторонним миром, и другие проявления духовного нездоровья широко распространилась в правящих классах России, как, впрочем, и в других «развитых» странах мира. В пьесе «Плоды просвещения» Лев Толстой высмеивал привезенное из-за рубежа увлечение спиритизмом. Характеризуя тогдашнее российское общество, Чехов писал о засилье «мистиков, психопатов».

Богомольный крестьянин внезапно очутился в окружении светских львов и львиц, богатых и спесивых, прикрывавших свое невежество повторением модных суждений, глубоко развращенных и озабоченных лишь борьбой за высокое положение. Одни хотели пообщаться со «старцем» из любопытства, другие желали заполучить модного «целителя», чтобы избавить себя или своих близких от разных недугов, третьи старались воспользоваться положением Распутина, чтобы через него выпросить у царя выгодную должность или иные блага. Светские рауты и обеды, на которые постоянно приглашали Распутина, сопровождались обильным угощением и выпивкой. Распутин, который еще недавно соблюдал вегетарианскую диету, воздерживался от питья и требовал того же от других, стал пренебрегать строгими правилами. Так как от него ждали интересных рассказов, то он много болтал, часто фантазируя, а сказанное им весьма вольно искажалось.

Откликался Распутин и на просьбы об оказании помощи. Написанные корявым почерком и с грамматическими ошибками его записки царю нередко содержали ходатайства за разных людей. Те, кому царь помог, быстро забывали о помощи Распутина. Те, кому царь отказывал, становились лютыми врагами «старца», и они осуждали засилье в правительстве людей, назначенных на высокие посты благодаря протекции Распутина. Их возмущение объяснялось тем, что распутинские выдвиженцы заняли посты, на которые претендовали они сами.

Слухи о Распутине распространялись не только из уст в уста. Уже с 1910 года в газетных публикациях недвусмысленно намекали на то, что по советам Распутина был сформирован состав Святейшего Синода. С 1912 года в прессе стали утверждать, что назначения министров происходили по запискам некоего влиятельного лица (и все догадывались, что речь шла о Распутине). Между тем из сохранившейся в архивах переписки царя и царицы ясно, что, хотя Распутин участвовал в беседах царской четы о тех или иных государственных деятелях, его мнение в кадровых вопросах не было решающим. В некоторых письмах Николай II иронизировал над оценками «старца», называя их «слишком экзотичными». Распутин чувствовал, что надо быть осторожным, и предпочитал присоединяться к тем суждениям, которые одобряли царь и царица. Однако в стране распространялись слухи о том, что страной правит не император, а «близкий друг» его жены. В Распутине видели воплощение «темных сил», которые губят империю.

Заросший волосами, бородатый крестьянин, не знакомый со светскими манерами, вызывал возмущение у российских аристократов, которые воспринимали появление Распутина при дворе как вторжение «дикаря» в их избранное общество. Чтобы подчеркнуть свое превосходство над Распутиным, они старались приписать ему всевозможные пороки в самых отталкивающих проявлениях, а потому близость царицы к Распутину объясняли не заботой матери о безнадежно больном сыне, а извращенным влечением аристократки к грубому мужику. Чем хуже становилось положение страны, тем больше распространялись грязные домыслы о Распутине и царице.

После начала войны все воюющие страны были охвачены шпиономанией. Россия в этом отношении не была исключением. Теперь распространители слухов о Распутине утверждали, что он – немецкий шпион и предает Россию кайзеру. Поскольку же Александра Федоровна была немкой, то поражения русской армии объясняли предательством царицы и ее окружения. «Знающие люди» авторитетно заявляли, что у императрицы есть телефон с прямым проводом в Берлин, и она передает Вильгельму II все секретные планы русского командования.

Кадет П. Н. Милюков на заседании Государственной думы в ноябре 1916 года в течение свой пространной обличительной речи, в которой перечислял провалы царского правительства, несколько раз вопрошал: «Что это – глупость или измена?». Речь Милюкова, распечатанная на многих пишущих машинках, широко распространялась по всей стране.

В тот же день в Думе выступил лидер крайне правых В. М. Пуришкевич, который, по словам Керенского, «закончил свою речь призывом ко всем членам Думы, сохранившим верность России и монархии, отправиться в Царское Село и «коленопреклоненно» молить царя спасти Россию и трон от происков предательских «темных сил». Ни для кого в Думе не было сомнений, что под «темными силами» имелись в виду царица и Распутин.

О необходимости «спасения России от темных сил» говорили и в ряде общественных организаций, включая Союзы земств и городов. Поэтому по распоряжению министра внутренних дел Протопопова 8 и 9 декабря 1916 г. полиция разогнала съезды этих Союзов, собравшиеся в Москве. 13 декабря на заседании Думы слово взял Керенский, который зачитал две резолюции съездов, принятых накануне их разгонов. В резолюции съезда Союза городов говорилось: «В России всем сословиям, всем классам, всякому единению честных людей ясно, что безответственные преступники, гонимые суеверным страхом, изуверы, кощунственно произносящие слова любви к России, готовят ей поражение, позор и рабство!». Резолюция требовала создания «ответственного правительства».

Керенский огласил также резолюцию съезда Союза земств, возглавлявшегося князем Г. Е. Львовым. Она гласила: «Историческая власть страны стоит у бездны… Правительство, ставшее орудием в руках темных сил, ведет Россию по пути гибели и колеблет царский трон… Время не терпит, истекли все сроки для отсрочек, данные нам историей».

Эти заявления и выступления в Думе свидетельствовали о том, что подспудная борьба в правящих классах достигла предела. В своих воспоминаниях А. Ф. Керенский писал: «Чтобы лучше понять атмосферу, царившую на последней сессии Думы, которая длилась с 1 ноября 1916 года по 26 февраля 1917 года, надо иметь в виду, что мысли всех депутатов были заняты ожиданием дворцовой революции». Как следует из воспоминаний А. Ф. Керенского и А. И. Гучкова, еще в сентябре 1916 г. состоялась тайная встреча руководителей «Прогрессивного блока», в которой приняли участие Гучков, Родзянко, Некрасов и Милюков.

Керенский писал, что участники встречи «согласились с тем, что «Прогрессивный блок» должен был принять меры для предотвращения революции снизу… А посему блоку следует самому сделать первый шаг, сместив нынешнего правителя… Детали подготовки заговора были известны лишь тем, кто в нем непосредственно участвовал… Лидеры «Прогрессивного блока» знали лишь то, что подготовка к осуществлению заговора идет своим чередом, и соответственно готовились к нему со своей стороны. Знали о заговоре и мы, руководители масонской организации». В своих воспоминаниях Керенский сообщал, что он вступил в ряды масонов в 1912 году после своего избрания в Государственную Думу.

Керенский писал: «А тем временем вызревал другой заговор, осуществление которого было намечено провести в Ставке царя 15–16 ноября. Его разработали князь Львов и генерал Алексеев. Они пришли к твердому выводу, что необходимо покончить с влиянием царицы на государя, положив тем самым конец давлению, которое через нее оказывала на царя клика Распутина. В заранее намеченное время Алексеев и Львов надеялись убедить царя отослать императрицу в Крым или в Англию».

Вспомнил Керенский и ряд заговоров среди офицеров российской армии. «В одном из них, – писал Керенский, – принимал участие известный военный летчик капитан Костенко, который намеревался спикировать на своем самолете на автомобиль императора, когда тот прибудет на фронт, лишив тем самым жизни его и себя. Два других офицера… явились ко мне, чтобы заручиться согласием на их план организовать засаду и взять царя в плен, когда тот прибудет с инспекцией на фронт».

Заговоры против царя плели и некоторые члены императорской семьи. Смещение Николая II могло поставить во главе страны другого Романова и улучшить положение тех из царственной семьи, кто был близок к новому монарху. Заговорщики знали, что убийство Распутина нанесет сокрушительный удар по царю и царице, которые считали, что без «чудотворной» помощи «старца» наследник не сможет долго прожить.

Из книги А. Н. Боханова «Правда о Григории Распутине», мемуаров Феликса Юсупова и многих других источников известно, что «старца» убили в ночь с 16-го на 17-е декабря 1916 года во дворце князя Юсупова. Убийцами были хозяин дома, член Государственной думы Пуришкевич и двоюродный брат царя великий князь Дмитрий Павлович. Помимо них участие в убийстве принимали Станислав Лазаверт – доктор из санитарного отряда В. М. Пуришкевича, а также знакомый Юсупова поручик Сергей Сухотин, который раньше лечился в лазарете Юсуповых. Распутин был приглашен в дом князя от имени его жены Ирины, которая якобы пожелала познакомиться с Григорием. На самом деле Ирина в тот день находилась в Крыму.

Поздно вечером 16 декабря Юсупов поехал на квартиру Распутина. Дочь Матрёна вспоминала: «В 12 часов ночи к нам приехал Юсупов. Отец встретил его словами: „Ах, Маленький, ты пришел“. Юсупов спросил его: „Посторонних нет?“. Отец ответил, что никого нет. Тогда Юсупов сказал ему: „Пойдем кутить“. Они уехали, и больше отец не возвращался».

Боханов пишет: «Что происходило в подвале дома на Мойке, какие разговоры вели Феликс Юсупов и Григорий Распутин на протяжении примерно двух часов, о том известно лишь из воспоминаний Юсупова. Однако вышедшие в разные годы и в разных странах откровения князя-убийцы содержат множество противоречий и неточностей, а некоторые места наполнены нарочитой мистической патетикой и как будто позаимствованы из низкопробных бульварных романов. Но другого источника нет и не будет, и узнать, в какой степени мемуарные реминисценции князя соответствовали действительности, никогда не удастся». К этому следует добавить, что из мемуаров Юсупова ясно, что князь обожал розыгрыши и обманы, во время которых он переодевался в женские наряды.

Боханов продолжает: «В изложении князя всё походило на какую-то дешевую и мрачную оперетку. В общих чертах картина той ночи выглядела следующим образом. Юсупов прибыл со своим гостем во дворец вскоре после полуночи 17 декабря. Провел его в подвал, пригласил к столу, стал угощать его пирожными и вином (в бокалы тоже был подсыпан порошок) и вёл с ним разговоры «за жизнь». Распутин попросил князя спеть, и тот исполнил под гитару несколько столь им любимых «жестоких романсов. Яд не действовал. Несколько раз Распутин спрашивал, где же хозяйка, на что Феликс отвечал, что она провожает гостей. Распутин собирался уходить, но задержался у эбенового шкафа с распятием, стал его рассматривать. В этот момент Юсупов выстрелил ему в спину из браунинга. Распутин упал, как показалось, замертво. На шум выстрела прибежали сообщники».

Об увиденном написал Пуришкевич: «Нам представилась следующая картина: перед диваном, в гостиной, на шкуре белого медведя лежал умирающий Григорий Распутин, а над ним, держа револьвер в правой руке, заложенной за спину, совершенно спокойно стоял Юсупов… Не знаю, сколько времени простоял я здесь; в конце концов раздался голос Юсупова: „Ну-с, господа, идёмте наверх, нужно кончать начатое“. Мы вышли из столовой, погасив в ней электричество и притворив слегка дверь».

Как писал Боханов, «соучастники выпили на радостях вина и были необычайно возбуждены… Через некоторое время Юсупов вернулся вниз, включил свет и стал смотреть на убитого. Далее произошло невероятное. Распутин «внезапно открыл левый глаз. Через несколько мгновений его правое веко тоже стало подрагивать, потом поднялось… Внезапным и сильным движением Распутин вскочил на ноги с пеной у рта. Дикий вопль раздался под сводами, его руки конвульсивно хватали воздух. Он бросился на меня, пытаясь схватить меня за горло, его пальцы, как клещи, впивались в мои плечи. Глаза его вылезали из орбит, изо рта текла кровь. Низким и хриплым голосом он всё время звал меня по имени… Нечеловеческим усилием я вырвался из его хватки… Я бросился наверх, зовя Пуришкевича, оставшегося в моем кабинете».

«На помощь почти обезумевшему от страха князю пришел скандальный борец «за чистоту монархической идеи». «Медлить было нельзя ни мгновенья, и я, не растерявшись, выхватил из кармана мой „соваж“. Поставил его на „огонь“ и бегом спустился с лестницы… Григорий Распутин, которого я полчаса назад созерцал при последнем издыхании, лежащим на каменном полу столовой, переваливаясь с боку на бок, быстро бежал по рыхлому снегу во дворе дворца вдоль железной решетки, выходившей на улицу… Я бросился за ним вдогонку и выстрелил».

«Стрелял Пуришкевич четыре раза, три раза промахнулся, а в четвертый попал Распутину в голову. Потом обезумевшие заговорщики пинали и избивали бездыханное тело. С главным же организатором князем Юсуповым «от избытка нежных чувств» тут же, около убитого, сделался обморок, и сообщникам пришлось тащить Феликса во дворец и там приводить в сознание».

Как констатировал прокурор С. В. Завадский, ведший дело об убийстве Распутина, проведенное вскрытие тела показало, что «Распутину были нанесены три смертельные раны: в почки, в печень и в мозг. По мнению вскрывавших, после первой раны Распутин не мог жить более 20 минут, а все три были прижизненные, следовательно, третья должна была последовать за первою в промежуток времени самое большее около четверти часа».

По данным медицинского освидетельствования, кроме пулевых ран в спину и голову у Распутина была «огромная рваная рана в левом боку, сделанная ножом или шпорой». Боханов добавлял: «Никакого яда в организме Распутина обнаружено не было. Маклаков сказал правду. Акт медицинского освидетельствования трупа Распутина почему-то был уничтожен ещё при Временном правительстве… Заговорщики придавали большое значение тщательному сокрытию следов преступления. Тело Григория Распутина на автомобиле Великого князя Дмитрия отвезли подальше от юсуповского дворца и бросили под лед».

Боханов пишет: «Участники условились категорически отрицать возможные обвинения, хотя, казалось бы, они делали «великое дело», совершали, по их представлениям, чуть не «подвиг самопожертвования». Вели же себя, как заурядные убийцы. Князь Юсупов отправил Царице письмо, где отрицал какую-либо причастность к убийству и в заключение восклицал: «Я не нахожу слов, Ваше Величество, чтобы сказать Вам, как я потрясен всем случившимся и до какой степени мне кажутся дикими те обвинения, которые на меня возводятся. Остаюсь глубоко преданный Вашему Величеству Феликс».

Характеризуя реакцию высших лиц государства, Боханов замечает: «Сенсационная новость о его смерти быстро распространилась. Многие ликовали. Председатель Думы М. В. Родзянко, находившийся в курсе этого «важного дела», встретив Юсупова, обнял, прослезился и не смог удержаться от публичного выражения восторга. Князь потом признавался, что такое «отеческое отношение успокоило и окрылило» его».

В эти дни великий князь Николай Михайлович 19 декабря встретился с Юсуповым в доме Дмитрия Павловича. Признавшись великому князю в совершенном убийстве, Юсупов утверждал, что он получил надежные сведения о том, что «к концу декабря было решено подписать сепаратный мир с Германией. Это вызвало у Юсупова желание, а вскоре и твердое решение покончить с ним во что бы то ни стало». Юсупов умалчивал о том, от кого он получил эти сведения, и поэтому версия о том, что к убийству были причастны британские разведчики, находившиеся в его доме в ночь с 16 на 17 декабря, не лишена основания.

Помимо великого князя Николая Михайловича одобряли убийство и другие члены императорской семьи. Боханов замечает: «Еще не зная подробностей и того, что в убийстве замешан брат Дмитрий, Великая княгиня Мария Павловна (младшая) 19 декабря писала своей мачехе, княгине О. В. Палей: «Со вчерашнего утра весь Псков… чрезвычайно взволнован известием об убийстве Р., но подробностей мы никаких не знаем, и даже штаб не имеет никаких подробных сведений. Страшно интересно узнать, кто это сделал и как всё произошло: напиши мне хоть два слова. Письмо, чтобы не посылать по почте, можно отослать с тем же санитаром, которого я посылаю сейчас в Петроград. Сколько народу по всей России перекрестились, узнав, что больше нет этого злого гения…»

Эти свидетельства показывают, что сомнений в правоте действий Юсупова, Пуришкевича, великого князя Дмитрия, врача Лазаверта не возникало ни у лиц из высшего общества, ни у вождей Государственной думы. Даже если Распутин оказывал протекцию другим лицам и любил пьяные оргии, в чем его обвиняла молва, за это не казнили. Тем более Юсупов и другие не имели права убивать Распутина без суда и следствия.

Впоследствии рассказ о жестоком и противозаконном самосуде служил поводом для того, чтобы поражаться физической силе и выносливости Распутина, которого не брали ни яд, ни пули. Подробное описание смерти Распутина было бы уместно в устах гиммлеровских палачей, совершавших опыты по умерщвлению людей. Между тем смакование деталей убийства Распутина на долгие годы стало любимым развлечением многих «знатоков истории». Возмущаясь байками о Распутине и «распутинщине», светское общество, а затем и значительная часть населения страны, не думали осуждать Юсупова и «юсуповщину». Князь, трусливо прятавшийся от боевых действий в тылу в годы войны, выглядел в этих рассказах героем. Такими же безупречными борцами за правое дело выглядели его сообщники бессарабский помещик Пуришкевич, доктор Лазаверт и великий князь Дмитрий Павлович.

Реакция российского общества доказывала крайнюю степень деградации представлений о праве, морали и человечности в российском обществе. Князь, купавшийся в богатстве и любивший роскошь, а также его сообщники могли рассчитывать на снисходительное отношение света и тех, кто жаждал подражать светской жизни. Распутин же воспринимался аристократами и подражателями высшим кругам общества как бешеный зверь, не достойный ни правового суда, ни элементарной жалости. Но могли ли в дальнейшем эти люди рассчитывать на соблюдение права, морали и человечности в отношении себя?

Как и рассчитывали заговорщики, убийство Распутина стало шоком для царственной четы. Хотя в своем дневнике царь называл убийц «извергами», никаких серьезных попыток разыскать и наказать их не предпринималось. Даже похороны Распутина были совершены тайно. Для этого были основания. Вскоре могила Распутина была осквернена. Неизвестно, задумывался ли царь о том, что пренебрежение к праву, морали и человечности, которые он не раз проявлял во время своего царствования, в частности, в январе 1905 года, на сей раз продемонстрировали его враги из высшего света, убив человека, который был ему близок и дорог, за то, что он спасал жизнь его сына?

Верхи России демонстрировали не только атрофию морали и человечности, но также интеллекта. Сиятельные князья, умевшие устраивать розыгрыши с переодеваниями или убийства с отравлением и стрельбой, оказались близорукими политиканами, не сумевшими просчитать последствия совершенного ими уголовного преступления. Надежды светских заговорщиков на то, что убийство Распутина даст монархии новый шанс для выживания, оказались несостоятельными. Убийство в доме на Мойке лишь ускорило крушение самодержавия.

Что случилось в феврале 1917 года?

Упомянутый выше генерал жандармерии А. И. Спиридович после долгого отсутствия в Петербурге записал 20 февраля 1917 года свои впечатления от бесед со знакомыми из Охранного отделения: «Положение дел – безнадежно. Надвигается катастрофа… Будет беда. Убийство Распутина положило начало какому-то хаосу, какой-то анархии. Все ждут какого-то переворота. Кто его сделает, где, как, когда – никто ничего не знает. И все говорят и все ждут». Казалось, претворялись в жизнь туманные стихотворные пророчества Александра Блока, написанные им в марте 1903 года: «– Все ли готовы подняться?/ – Нет, каменеют и ждут./ Кто-то велел дожидаться: / Бродят и песни поют».

Далее Спиридович записал в дневнике: «Попав же на квартиру одного приятеля, серьезного информатора, знающего всё и вся, соприкасающегося и с политическими общественными кругами, и с прессой и миром охраны, получил как бы синтез об общем натиске на правительство, на Верховную власть. Царицу ненавидят, Государя не хотят. За пять месяцев моего отсутствия как бы всё переродилось. Об уходе Государя говорили как бы о смене неугодного министра. О том, что скоро убьют Царицу и Вырубову, говорили также просто, как о какой-то госпитальной операции. Называли офицеров, которые якобы готовы на выступление, называли некоторые полки, говорили о заговоре Великих Князей, чуть не все называли Великого Князя Михаила Александровича будущим Регентом».

Что же произошло во время отсутствия Спиридовича в Петрограде? Через 10 дней после убийства Григория Распутина в России был назначен новый премьер-министр. Им стал 67-летний князь Н. Д. Голицын. В. В. Шульгин напоминал, что через шесть дней после своего назначения Голицын провел первое заседание Совета министров, чтобы заняться «большой политикой… В чем же состояла эта политика? В разрешении продовольственного кризиса, транспортной разрухи или вопроса о том, как предотвратить катастрофический рост недовольства в народе, поднять дух армии? Ничуть не бывало. На повестке дня стоял лишь один вопрос – как обойти высочайший указ от 15 декабря 1916 года о созыве Государственной думы 12 января 1917 года».

Шульгин писал: «Мнение Совета министров раскололось. Пять его членов высказалось за соблюдение высочайшего указа об открытии Думы 12 января… Председатель князь Н. Д. Голицын и восемь членов Совета находили, что при настоящем настроении думского большинства открытие Думы и появление в ней правительства неизбежно вызовет нежелательные и недопустимые выступления, следствием коих должен явиться роспуск Думы и назначение новых выборов. Во избежание подобной крайней меры председатель и согласные с ним члены Совета считали предпочтительным на некоторое время отсрочить созыв Думы, назначив срок созыва на 31 января. Однако вопрос решил министр внутренних дел А. Д. Протопопов, к мнению которого присоединились министр юстиции Н. А. Добровольский и обер-прокурор Синода Н. П. Раев. Они потребовали продолжить срок перерыва в занятиях Думы до 14 февраля 1917 года. Решение этого меньшинства и было утверждено государем».

Между тем положение страны становилось все более отчаянным. Шульгин вспоминал, что примерно 8 января 1917 г. он приехал из Киева в Петроград, где встретился с кадетом А. И. Шингаревым. Тот поделился с Шульгиным своими оценками сложившейся ситуации: «Положение ухудшается с каждым днем… Мы идем к пропасти… Революция – это гибель, а мы идем к революции… Да и без революции все расклеивается с чрезвычайной быстротой… С железными дорогами опять катастрофически плохо… Они еще кое-как держались, но с этими морозами… Морозы всегда понижают движение, – а тут как на грех – хватило! График падает. В Петрограде уже серьезные заминки с продовольствием… Не сегодня-завтра не станет хлеба совсем… В войсках недовольство. Петроградский гарнизон ненадежен».

Шульгин вспоминал совещание, в котором он принял участие в конце января. По его словам, здесь собрались «члены бюро Прогрессивного блока и другие видные члены Думы: Милюков, Шингарев, Ефремов, кажется, Львов, Шидловский, кажется, Некрасов… Был и Гучков, кажется, князь Львов, Д. Щепкин… Сначала разговаривали – «так», потом сели за стол… Чувствовалось что-то необычайное, что-то таинственное и важное. Разговор начался на ту тему, что положение ухудшается с каждым днем и что так дальше нельзя… Что что-то надо сделать… Необходимо сейчас же… Необходимо иметь смелость, чтобы принять большие решения… серьезные шаги… Но гора родила мышь… Так никто не решился сказать… Что они хотели? Что думали предложить?».

После совещание Шульгин остался погруженным в смутные догадки и сомнения: «Я не понял в точности… Но можно было догадываться… Может быть, инициаторы хотели говорить о перевороте сверху, чтобы не было переворота снизу. А может быть, что-то совсем другое. Во всяком случае не решились… И, поговорив, разъехались… У меня было смутное ощущение, что грозное близко… А эти попытки отбить это огромное – были жалки… Бессилие людей, меня окружавших, и свое собственное в первый раз заглянуло мне в глаза. И был этот взгляд презрителен и страшен».

В то время как верхи не могли принять решение, как предотвратить «переворот снизу», те, кто был «внизу», начали все активнее проявлять беспокойство. Убийство Распутина не могло положить конец коррупции, хищениям и спекуляции, а уж тем более устранить проблемы общества, находившегося в состоянии глубокого кризиса. В секретном докладе Охранного отделения от 10 января 1917 г. говорилось: «Рост дороговизны и повторные неудачи правительственных мероприятий в борьбе с исчезновением продуктов вызвали еще перед Рождеством резкую волну недовольства… Население открыто (на улицах, в трамваях, в театрах, в магазинах) критикует в недопустимых по резкости тоне все правительственные мероприятия».

В докладе Охранного отделения от 5 февраля сообщалось: «С каждым днем продовольственный вопрос становится острее, заставляет обывателя ругать всех лиц, так или иначе имеющих касательство к продовольствию, самыми нецензурными выражениями». Авторы доклада констатировали, что «новый взрыв недовольства» новым повышением цен и исчезновением с рынка предметов первой необходимости охватил «даже консервативные слои чиновничества… Никогда еще не было столько ругани, драм и скандалов, как в настоящее время… Если население еще не устраивает голодные бунты, то это не означает, что оно их не устроит в самом ближайшем будущем». Авторы доклада не сомневались в приближении «анархической революции».

П. Н. Милюков писал в воспоминаниях: «Возбуждение среди рабочих росло… 31 января – 5 февраля… состоялся ряд сходок и забастовок на фабриках и заводах… 7 – 13 февраля забастовки продолжились, начались столкновения с полицией». Забастовочное движение разрасталось по всей России. А. Ф. Керенский вспоминал: «Если в 1916 году по всей стране прошло 243 политические забастовки, то за первые два месяца 1917 года их число составило 1140».

По словам Милюкова, А. Д. Протопопов решил спровоцировать шествие рабочих к Государственной думе по случаю начала ее работы 14 февраля. Милюков писал: «Протопопов, по-видимому, готовился вызвать «революцию» искусственно и расстрелять ее – по образцу Москвы 1905 г.». (Правильнее была бы аналогия с расстрелом манифестации 9 января 1905 г. на Дворцовой площади.) Милюков писал: «Распространялись слухи, что Протопопов снабдил полицию пулеметами, которые должны были быть расставлены на крышах и в стратегических пунктах столицы».

Кроме того, Протопопов распространил фальшивое воззвание от имени руководителя думского «Прогрессивного блока» Милюкова к рабочим с призывом выйти на шествие к Думе. Узнав об этом, Милюков 9 февраля распространил воззвание к рабочим Петрограда не поддаваться на провокацию и «не идти в явную полицейскую ловушку – шествие 14 февраля к Думе». Керенский вспоминал, что его и Чхеидзе посетила делегация рабочих Путиловского завода, которые играли ведущую роль в рабочем движении столицы, и сообщили, что в день открытия Думы рабочие планируют провести массовую демонстрацию в ее поддержку. Демонстрация была отменена, поскольку, по тактическим соображениям, «Прогрессивный блок» принял решение не поддерживать этот план.

Маневры Протопопова с целью оттянуть заседания Думы вызвали недовольство и у ее председателя М. В. Родзянко, который утверждал, что вместо Распутина олицетворением «темных сил» стал министр внутренних дел. Родзянко заявил царю, что Протопопов сумасшедший. Николай II ответил ему: «Простите, а когда он несколько месяцев назад был вашим заместителем, он был сумасшедшим или нет, или он только сейчас сошел с ума?».

10 февраля состоялся прием Николая II великих князей Александра Михайловича и брата царя Михаила Александровича. В приеме участвовал и Родзянко, который представил императору свой доклад с предложением срочных мер для спасения страны от возможных потрясений. В своих воспоминаниях В. В. Шульгин ссылался на имевшуюся в его распоряжении запись беседы царя с Родзянко на этом приеме.

В начале беседы Николай II спросил Родзянко: «Вы требуете удаления Протопопова?». Родзянко ответил: «Требую, Ваше Величество. Прежде я просил, а теперь требую». Царь: «То есть как?». В ответ он услышал страстный монолог председателя Думы: «Ваше Величество, спасайте себя. Мы накануне огромных событий, исхода которых предвидеть нельзя. То, что делает Ваше правительство и Вы сами, до такой степени раздражает население, что все возможно. Всякий проходимец всеми командует: «Если проходимцу можно, то почему же мне, порядочному человеку, нельзя? – вот суждение публики. От публики это перейдет в армию, и получится полная анархия… Ваше Величество, нужно же принять какие-нибудь меры!.. Я указываю здесь на целый ряд мер… Что же вы хотите, во время войны потрясти страну революцией?».

Царь ответил: «Я сделаю то, что мне Бог на душу положит». Родзянко так прокомментировал слова царя: «Ваше Величество, вам во всяком случае, очень надо помолиться, усердно попросить Господа Бога, чтобы он показал правый путь, потому что шаг, который вы теперь предпримете, может оказаться роковым».

Шульгин писал: «Царь встал и сказал несколько двусмысленностей по адресу Родзянко». В чем состояли эти «двусмысленности», Шульгин не пояснил. В ответ Родзянко сказал: «Ваше Величество, я ухожу в полном убеждении, что это мой последний доклад Вам». «Почему?» – спросил царь. Родзянко ответил: «Я полтора часа Вам докладываю и по всему вижу, что Вас повели на самый опасный путь… Вы хотите распустить Думу, я уже тогда не председатель и к Вам больше не приеду. Что же еще хуже, я Вас предупреждаю, я убежден, что вспыхнет такая революция, которая сметет Вас, и Вы уже не будете царствовать».

«Откуда Вы это берете?» – с явным раздражением спросил царь. Родзянко отвечал: «Из всех обстоятельств, как они складываются. Нельзя так шутить с народным самолюбием, с народной волей, с народным самосознанием, как шутят те лица, которых Вы ставите. Нельзя ставить во главу угла всяких распутиных. Вы государь, пожнете то, что посеяли». «Ну, Бог даст…» – невозмутимо ответил царь. «Бог ничего не даст, Вы и Ваше правительство все испортили. Революция неминуема».

Из беседы с Родзянко царь извлек вывод: Дума может стать неуправляемой. Поэтому на следующий день после беседы с Родзянко Протопопов вызвал Н. А. Маклакова, которому по приказу царя поручил подготовить проект указа о роспуске Думы. Шульгин вспоминал: «Маклаков составил проект, основная мысль которого заключалась в обвинении… Думы. Главная ее вина, с точки зрения царя, состояла в том, что она не увеличила содержания чиновникам и духовенству. Поэтому Государственная дума распускается до новых выборов 15 ноября 1917 года. Манифест кончался призывом царя к единению, чтобы послужить России».

На открывшейся 14 февраля сессии Государственной думы выступил Пуришкевич. Теперь убийца Распутина объявлял главным злодеем Протопопова. Пуришкевич утверждал: «Протопопов расправляется в тяжелую годину со всем русским народом, угашая в нем дух уважения к власти, дух веры в будущее, дух порядка. Нет названия тем, господа члены Государственной думы, которые подносят камень народу, просящему хлеба, которые занимаются политическим шантажом и, будучи одиозными всей России, остаются, тем не менее, твердо у кормила власти. Хорошо забыты уроки истории о том, что внутреннее спокойствие в каждой стране гарантируется не количеством пулеметов в руках полицейской власти, а честностью, распорядительностью правительства и степенью его предвидения назревавших событий… Настанет день – я чую его, – и солнце русской правды взойдет над обновленной родиной в час победы». Что готовил на сей раз Пуришкевич, чтобы избавить Россию от очередного «вождя темных сил»? Синильную кислоту, пули для пистолета «соваж» или холодное оружие? Но к тому времени на сцену выступили те, кто не собирался покорно ожидать переворота сверху.

На другой день после речи Пуришкевича и открытия сессии Думы в Петрограде началась серия забастовок в ответ на резкое повышение цен. Рабочие кузнечного цеха Путиловского завода потребовали повышения заработной платы на 50 %. Администрация отвергла это требование. Тогда рабочие остановили машины. В ответ администрация завода уволила рабочих кузнечного цеха под предлогом нехватки угля. Затем были закрыты другие цеха. Путиловский завод забастовал.

Тем временем волнения перекинулись на улицы Петрограда. 19 февраля возле булочных собрались толпы людей, требовавших хлеба. А его не было в продаже. 21 февраля отчаявшиеся люди стали штурмовать булочные и бакалейные лавки.

Трудовой конфликт на Путиловском заводе разрастался. 22 февраля администрация объявила об увольнении 40 тысяч рабочих завода. В ответ рабочие создали стачечный комитет. Однако царь не счел ситуацию угрожающей и отправился 22 февраля в Ставку в Могилев, уведомив Протопопова, что вернется в Петроград через неделю.

23 февраля на другой день после отъезда царя в Петрограде забастовало 87 тысяч рабочих на 50 предприятиях. Тогда Протопопов поручил командующему Петроградским военным округом генералу С. С. Хабалову объявить населению, что «хлеба хватит, а волнения вызваны провокацией».

Бастующие выходили на митинги и демонстрации. Керенский вспоминал: «На десятках заводов и фабрик состоялись митинги… По окончанию митингов рабочие устремились на улицы города. К полудню они заполнили Самсоньевский проспект, и отряды конной и пешей полиции оказались бессильными сдержать толпу. В два часа градоначальник Петрограда генерал Балк отдал приказ военному командованию подавить бунт».

На другой день 24 февраля бастовало уже 197 тысяч человек. Хабалов объявлял, что хлеба достаточно, но что, якобы, хлеб покупают, чтобы заготовлять сухари. Керенский вспоминал, что в тот день «тысячи рабочих двигались по направлению к Литейному проспекту, толпы людей собирались и в других районах города. В соответствии с планом генерала Хабалова о подавлении бунта силой оружия поперек мостов были воздвигнуты заграждения, чтобы разделить город на две части. Но приказы генерала опоздали».

25 февраля число бастующих достигло 240 тысяч. Протопопов телеграфировал в Ставку о перебоях в снабжении хлебом в Петрограде. Министр уверял, что «публика усиленно покупает хлеб в запас», и успокаивал царя, заявляя, что «для прекращения беспорядков принимаются меры». 25 февраля, судя по мемуарам Керенского, «против народа были брошены казачьи отряды и пехотные подразделения. Невский проспект и прилегающие к нему улицы были запружены толпами людей. На площади у Николаевского вокзала, у памятника Александру III проходил многотысячный митинг, однако казаки не только не стали разгонять его, но начали брататься с толпой. Неожиданно прибыл отряд конной полиции под командованием какого-то офицера. Он приказал сделать предупредительный залп, но в этот момент из рядов казаков прозвучал выстрел, и офицер упал замертво. Полицейские немедленно произвели ружейный выстрел прямо в толпу, и люди стали разбегаться по прилегающим улицам».

Вечером 25 февраля царь телеграфировал Протопопову: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией». Выполняя приказ царя, Хабалов отдал распоряжение стрелять в демонстрантов. У Знаменской площади 40 демонстрантов было убито и примерно столько же было ранено. На углу Садовой улицы и Невского проспекта солдаты открыли огонь по рабочим. Днем 4-я рота запасного батальона Павловского полка отказалась стрелять в демонстрантов и даже открыла огонь по конной полиции.

По мере того, как волнения в столице усиливались, Родзянко стал направлять царю в Ставку тревожные послания. В одном из них он писал: «Положение серьезное. В столице анархия. Правительство парализовано. Транспорт пришел в полное расстройство. Растет общественное недовольство. На улицах идет беспорядочная стрельба. Части войск стреляют друг в друга. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующимся доверием страны, составить новое правительство». Родзянко направлял копии этих посланий командующему Северным фронтом Н. В. Рузскому и командующему Юго-Западным фронтом А. А. Брусилову. Между тем царь не принимал эти тревожные сообщения с должным вниманием, больше полагаясь на более спокойные по тону телеграммы Протопопова. 27 февраля Николай II сказал министру двора Фредериксу: «Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор, на который я ему не буду даже отвечать».

Милюков вспоминал, что после начала волнений в столице «Совет министров заседал каждый день, перенеся свои заседания в Мариинский дворец… В ночь на 26 февраля Голицын поставил вопрос о «роспуске» или «перерыву занятий» Государственной думы… Большинство склонялось к «перерыву»… Князю Голицыну оставалось проставить дату на одном из трех бланков, переданных в его распоряжение царем, и в тот же день вечером Родзянко нашел у себя на столе указ о перерыве с 26 февраля и возобновлении сессии «не позднее апреля 1917 г. в зависимости от чрезвычайных обстоятельств».

27 февраля Родзянко направил царю телеграмму следующего содержания: «Занятия Государственной думы указом вашего величества прерваны до апреля. Последний оплот порядка устранен. На войска гарнизона надежды нет. Запасные батальоны гвардейских полков охвачены бунтом. Убивают офицеров. Примкнув к толпе и народному движению, они направляются к дому министерства внутренних дел в Государственной думе. Гражданская война началась и разгорается. Повелите немедленно призвать новую власть на началах, доложенных мною вашему величеству во вчерашней телеграмме. Повелите отмену вашего высочайшего указа вновь созвать законодательные палаты. Государь, не медлите. Если движение перебросится в армию, восторжествует немец и крушение России, а с ней и династии, неминуемо. От имени всей России прошу ваше величество об исполнении изложенного. Час, решающий судьбу вашу и Родины, настал. Завтра может быть уже поздно. Председатель Государственной думы. Родзянко».

Утром 27 февраля в учебной команде запасного батальона Волынского полка произошло восстание. Восставшие направились в соседние казармы Литовского и Преображенского полков. Затем они двинулись к Литейному проспекту, ворвались в здание Окружного суда, а оттуда в Дом предварительного заключения, освободив политических заключенных. Число восставших солдат быстро возрастало. Если утром восстало около 10 тысяч солдат, то днем их было 25 тысяч, а к вечеру – 67 тысяч. Хабалову не удалось вызвать войска из пригородов Петрограда.

С утра 27 февраля на улицы вышли рабочие Выборгского района. Используя оружие, полученное ими от солдат, рабочие громили полицейские участки. Штурмом была взята тюрьма «Кресты».

Шульгин вспоминал: «Это было 27 февраля 1917 года. Уже несколько дней мы жили на вулкане. В Петрограде не стало хлеба – транспорт сильно разладился из-за необычайных снегов, морозов и, главное, конечно, из-за напряжения войны… Произошли уличные беспорядки… Но дело было, конечно, не в хлебе… Это была последняя капля… Дело было в том, что во всем этом огромном городе нельзя было найти несколько сотен людей, которые бы сочувствовали власти… И даже не в этом… Дело было в том, что власть сама себе не сочувствовала… Не было, в сущности, ни одного министра, который верил бы в себя и в то, что он делает».

Как писал Милюков, «27 февраля члены Совета министров ходили растерянные, ожидая ареста, и – в качестве «жертвы» – предложили Протопопову подать в отставку. Он согласился – и с этого момента скрывался. Тут же Совет министров ходатайствовал о назначении над «оставшимися верными войсками» военачальника с популярным именем и составлении ответственного министерства. Царь согласился на «военачальника» (Иванова), но признал «перемены в личном составе министерства при данных обстоятельствах недопустимыми». Отклонено было и предложение великого князя Михаила Александровича о назначении его регентом, а князя Львова премьером. Царь передал через Алексеева, что «благодарит великого князя за внимание, выедет завтра и сам примет решение».

За 27 февраля Николай II оставил запись в дневнике: «В Петрограде начались беспорядки несколько дней тому назад: к прискорбию, в них стали принимать участие и войска. Отвратительное чувство быть так далеко и получать отрывочные нехорошие известия!.. После обеда решил ехать в Ц.С. (Царское Село) поскорее, и в час ночи перебрался в поезд». Видимо, запись была сделана уже после часа ночи 28 февраля.

Царь не знал, что к концу 27 февраля восставшие войска контролировали практически весь Петроград. В 2 часа в Таврическом дворце был создан Временный комитет, в который вошли М. В. Родзянко (октябрист), В. В. Шульгин (прогрессивный националист), В. Н. Львов (группа центра), Н. С. Чхеидзе (меньшевик), Н. В. Некрасов (кадет), П. И. Милюков (кадет), А. Н. Коновалов (прогрессист), М. А. Караулов (беспартийный), И. И. Дмитрюков (беспартийный), В. А. Ржевский (прогрессист), С. И. Шидловский (октябрист), А. Ф. Керенский (трудовик). Комитет взял на себя функции правительства. В ночь с 27 на 28 февраля Родзянко возглавил Временный комитет.

В то же время и в том же здании Таврического дворца группа меньшевистских депутатов Думы во главе с Чхеидзе и Скобелевым, опираясь на поддержку солдат, объявили себя «Временным исполнительным комитетом Совета рабочих депутатов». На состоявшемся в 7 часов вечера первом заседании Совета Чхеидзе был избран председателем Совета, а его заместителями – Скобелев и Керенский. Таким образом, ведущие фигуры в столичном Совете одновременно были членами фактического Временного правительства страны.

28 февраля царь записал в дневнике: «Лег спать в 3¼ т. к. долго говорил с Ивановым, которого посылаю в Петроград с войсками водворить порядок. Спал до 10 часов». Царь не знал, что в тот день Совет министров подал в отставку. Милюков писал: «Мариинский дворец был занят «посторонними людьми, и министры принуждены скрываться. В тот момент в столице России не было ни царя, ни Думы, ни Совета министров. «Беспорядки» приняли обличье форменной «революции».

28 февраля восставшие части заняли государственные здания, в которых до тех пор находились правительственные войска – Адмиралтейство, Зимний дворец, Петропавловская крепость. Между тем восстание охватывало воинские части за пределами Петрограда.

1 марта Николай II писал в дневнике: «Ночью повернули с Малой Вишеры назад, т. к. Любань и Тосно оказались занятыми восставшими. Поехали на Валдай, Дно и Псков, где остановились на ночь. Видел Рузского. Он, Данилов и Савич обедали. Гатчина и Луга тоже оказались занятыми. Стыд и позор! Доехать до Царского не удалось. А мысли и чувства все время там! Как бедной Аликс должно быть тягостно одной переживать все эти события! Помоги нам, Господь!».

В течение 1 марта в Таврическом дворце шли переговоры между представителями Временного комитета Думы и Петроградского Совета о разграничении полномочий. О том, что столичный Совет вторгался в сферу за пределами Петрограда, свидетельствовал принятый им в ночь 2 марта приказ № 1 о воинской дисциплине. В соответствии с ним в воинских частях и на кораблях военного флота создавались выборные солдатские и матросские комитеты. В своих политических выступлениях каждая часть подчинялась лишь Совету и его комитету. Оружие поступало в распоряжение комитета и подлежало выдаче офицерам, даже по их требованию. В приказе говорилось: «В строю и при отправлении служебных обязанностей солдаты должны соблюдать строжайшую воинскую дисциплину, но вне службы и строя, в своей политической, общегражданской и частной жизни, солдаты ни в чем не могут быть умалены в тех правах, коими пользуются все граждане».

1 марта был создан Московский Совет. А затем, по образцу Советов времен 1905 года, органы революционного самоуправления возникли в других городах России. Советы упраздняли полицию и царские суды, организовывали рабочую милицию, проводили выборы народных судов, реквизировали запасы продовольствия для раздачи населению. Советы смело вторгались в полномочия центральных властей. Правда, попытки большевиков, которые вошли в состав Исполкома Петроградского Совета, потребовать формирования Временного революционного правительства, были отвергнуты большинством Исполкома, в составе которого преобладали меньшевики и эсеры.

2 марта после переговоров между Петроградским Советом и Временным комитетом Думы было объявлено о создании Временного правительства. Премьером и министром внутренних дел был назначен руководитель Союза земств князь Г. Е. Львов. Министром иностранных дел стал П. Н. Милюков. Военное министерство возглавил А. И. Гучков. А. Ф. Керенский стал министром юстиции.

Николай II записал в дневнике 2 марта: «Утром пришел Рузский и прочел длиннейший разговор по аппарату с Родзянко. По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будто бессильно что-либо сделать, т. к. с ним борется соц. – дем. Партия в лице рабочего комитета. Нужно мое отречение. Рузский передал этот разговор в Ставку, а Алексеев всем главнокомандующим. К 2 ½ ч. пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии нужно решиться на этот шаг. Я согласился».

Из Ставки в Псков, где стоял царский поезд, был направлен проект манифеста об отречении царя в пользу наследника – 13-летнего Алексея. В это время из Петрограда были направлены представители Временного комитета Думы – А. И. Гучков и В. В. Шульгин. Они везли свой проект манифеста об отречении царя от престола. Депутация прибыла в 22 часа 2 марта.

Сначала во встрече царя с представителями Думы принимал участие министр двора Фредерикс, а через некоторое время к ним присоединился генерал Рузский. По воспоминанию Шульгина, «государь сидел, опершись слегка о шелковую стену, и смотрел перед собой. Лицо его было совершенно спокойно и непроницаемо… Говорил Гучков. И очень волновался. Он говорил, очевидно, хорошо продуманные слова, но с трудом справлялся с волнением. Он говорил негладко… и глухо».

Гучков, наконец, справился с волнением и стал рассказывать царю, что «происходит в Петрограде… Он говорил правду, ничего не утаивая… Государь смотрел перед собой, спокойно, совершенно непроницаемо. Единственное, что мне казалось, можно было угадать в его лице: «Эта длинная речь – лишняя».

Тем временем генерал Рузский шепотом сообщил Шульгину, что к Пскову двигались грузовики с вооруженными солдатами, которые были задержаны. Рузский не знал, кто направил эти грузовики, а Шульгин не был уверен, что вооруженных людей удастся долго сдерживать.

Когда Гучков кончил речь, Николай II сказал: «Я принял решение отречься от престола… До трех часов сегодняшнего дня я думал, что могу отречься в пользу сына, Алексея… Но к этому времени я переменил решение в пользу своего брата Михаила… Надеюсь, вы поймете чувства отца». Шульгин заметил: «Последнюю фразу он сказал тише».

Проект манифеста, который привезли с собой Шульгин и Гучков, предполагал отречение Николая II в пользу сына Алексея. После некоторого замешательства посланцы Думы пришли к выводу: «Решение царя совпадало в главном… Алексей или Михаил перед основным фактом – отречением – все же частность… Кроме того, каждый миг был дорог. И не только потому, что по шоссе движутся вооруженные грузовики, которых мы достаточно насмотрелись в Петрограде и знали, что это такое, и которые генерал Рузский приказал остановить (но остановят ли?), но еще и вот почему: с каждой минутой революционный сброд в Петрограде становится наглее, и, следовательно, требования его будут расти. Может быть, сейчас еще можно спасти монархию, но надо думать и о том, чтобы спасти хотя бы жизнь членам династии». В то же время Шульгин писал, что он и Гучков пытались спасти «монархию через отречение».

Шульгин вспоминал, что он думал о «юридической неправильности»: «государь не может отрекаться в пользу брата». Но тут же пришла в голову другая мысль: «Пусть неправильность!.. Может быть, этим выиграется время… Некоторое время будет править Михаил, а потом, когда все угомонится, выяснится, что он не может царствовать, и престол перейдет к Алексею Николаевичу…».

Тем временем царь взял проект манифеста об отречении, привезенный Гучковым и Шульгиным, и вышел из вагона. Оставшиеся в вагоне пустились в дискуссии. По его словам, Шульгин говорил: «Отречение в пользу Михаила Александровича не соответствует закону о престолонаследии. Но нельзя не видеть, что этот выход имеет при данных обстоятельствах серьезные удобства. Ибо если на престол взойдет малолетний Алексей, то придется решать очень трудный вопрос – останутся ли родители при нем или им придется разлучиться. В первом случае, т. е. если родители останутся в России, отречение будет в глазах тех, кого оно особенно интересует, как бы фиктивным… В особенности это касается императрицы… Будут говорить, что она так же правит при сыне, как и при муже… При том отношении, какое сейчас к ней, – это привело бы к самым невозможным затруднениям. Если же разлучать малолетнего государя с родителями, то, не говоря о трудности этого дела, это может очень вредно отразиться на нем. На троне будет подрастать юноше, ненавидящий все окружающее, как тюремщиков, отнявших у него отца и мать… При болезненности ребенка это будет чувствоваться особенно остро».

Николай вернулся, держа в руках бумагу. Шульгин вспоминал, что он протянул Гучкову «две или четыре четвертушки – такие, какие, очевидно, употреблялись в Ставке для телеграфных бланков. Но текст был написан на пишущей машинке». На «четвертушках» было, в частности, напечатано: «В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны… В эти решительные дни в жизни России почли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы, и в согласии с Государственной думой признали мы за благо отречься от престола государства Российского и сложить с себя верховную власть. Не желая расстаться с любимым сыном нашим, мы передаем наследие нашему брату, нашему великому князю Михаилу Александровичу и благословляем его на вступление на престол государства Российского… Да поможет Господь Бог России. Николай».

Невозмутимое спокойствие Николая Романова было обманчивым. В своем дневнике от 2 марта он записал: «Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с кот. я переговорил и передал подписанный и переделанный манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена и трусость и обман!».

Перед своим отъездом в столицу Шульгин попросил Николая Романова написать, что он подписал манифест в 3 часа дня, хотя уже шел 12-й час ночи. Затем он попросил бывшего царя подписать указ Правительствующему Сенату о назначении председателем Совета министров князя Львова. Свергнутый монарх не возражал. Согласился он и на то, чтобы пометить этот указ двумя часами дня, то есть за час до своего отречения. Благодаря этой фальсификации получалось, что назначение Львова премьером Временного правительства произошло с ведома еще царствовавшего монарха.

Хотя к власти пришло правительство, которое было создано организаторами дворцового заговора, их действия с самого начала диктовались страхом перед народной революцией. Об этом еще до начала революции заговорщики говорили в своих беседах друг с другом. Об этом они вещали с трибуны Государственной думы и писали в резолюциях съездов общественных организаций. Восстание рабочих и солдат в Петрограде, приближение грузовых машин с вооруженными солдатами к Пскову заставляли организаторов дворцового переворота спешить и хитрить, так как они все еще надеялись «спасти монархию». Противостояние между революционным движением народа и теми, кто стремился остановить его, не могло завершиться отречением Николая Романова от престола.

Восемь месяцев 1917 года

Ленин возвращается в Россию

Как свидетельствовал Питирим Сорокин в дни свержения царской власти, «и в Москве, и в Петрограде народ гулял, как на Пасху. Все славили новый режим и Республику. «Свобода! Святая Свобода!» – раздавалось повсюду… Вся страна ликовала. Все – солдаты, служащие, студенты, просто граждане и крестьяне – были полны социальной активностью. Крестьяне привозили в города и в места дислокации воинских подразделений зерно, а подчас отдавали его бесплатно».

К тому времени прошло 11 с небольшим лет после того, как, по свидетельству В. Катаева, люди «не стесняясь тем, что находятся на улице, кричали «ура» и целовались как на Пасху». Менее чем за пять лет до Февральской революции издательство Сытина опубликовало многотомное сочинение «Отечественная война», выпущенное к 100-летию изгнания наполеоновских войск из России. В его первом томе была помещена цветная репродукция картины Г. Д. Алексеева «12 марта 1801 г. в Петербурге», на которой можно было видеть толпы ликующих и целующихся на улице людей. Пояснение к репродукции картины гласило: «Знакомые и незнакомые, встречаясь между собой, поздравляли друг друга, как в праздник Христова Воскресенья. Казалось, миллионы людей возродились к новой жизни». Тогда восторг питерских толп был вызван вестью о смерти императора Павла I и восшествии на престол его сына, который стал Александром I.

Возможно, люди, ликовавшие 12 марта 1801 г., старались не реагировать на слухи о жестоком убийстве Павла I, которое совершили сторонники его сына Александра. Люди, радовавшиеся 17 октября 1905 г., вряд ли вспоминали о Кровавом воскресенье, случившемся за 9 месяцев до провозглашения манифеста. В марте 1917 года восторженные люди вряд ли предполагали, что их эйфория скоро развеется и они будут требовать свержения Временного правительства, которое так горячо приветствовали после отречения Николая Романова от престола.

Мой отец вспоминал, как в первые же дни Февральской революции 1917 г. возле реального училища, в котором он учился в Баку, начался митинг, который шел постоянно в течение нескольких дней. Реалисты бегали смотреть на выступавших, среди которых было немало людей в арестантском одеянии. Это были только что освобожденные узники Баиловской тюрьмы, которых встречали бурным ликованием. В эти дни все заявляли о своих давних симпатиях к революции. На митинг пришли даже городовые, чтобы осудить свергнутый строй, но их представителя на трибуну не пустили.

Ранней весной 1917 года подобные картины можно было наблюдать по всей огромной стране. Вспоминая эти дни в маленьком Арзамасе, писатель Аркадий Гайдар, который в ту пору был гимназистом, также описывал бесконечные митинги и поражался, «как много революционеров оказалось в Арзамасе… На трибуну один за другим выходили ораторы… Были такие ораторы, которые, взобравшись на трибуну, говорили до тех пор, пока их не стаскивали. На их место выталкивали новых ораторов…

Перепутывались речи отдельных ораторов. И никак я не мог понять, чем отличить эсера от кадета, кадета от народного социалиста, трудовика от анархиста, и из всех речей оставалось в памяти только одно слово: – Свобода… свобода… свобода».

Митинги солидарности с революцией наблюдал и Сталин по дороге из сибирской ссылки в Петроград. Судя по воспоминаниям Анны Аллилуевой, Сталин видел комичную сторону во внезапном и поголовном превращении верноподданных Российской империи в революционеров. Приехав в столицу и остановившись в доме своего старого знакомого еще по Тифлисскому подполью Аллилуева, Сталин смешил его дочерей, Анну и Надю, изображая в лицах встречи на провинциальных вокзалах, которые местные ораторы устраивали возвращавшимся из ссылки революционерам.

Анна Аллилуева вспоминала: «Так и видишь захлебывающихся от выспренных слов говорильщиков, бьющих себя в грудь, повторяющих: «Святая революция, долгожданная, родная… пришла наконец-то…» Очень смешно изображает их Иосиф. Я хохочу вместе со всеми». Очевидно, что Сталин не мог не испытывать саркастической иронии по поводу поразительной метаморфозы, случившейся со всем населением страны. Не случайно, находясь в эти дни в квартире Аллилуевых, он не раз вслух читал «Хамелеона» и «Душечку» Чехова. Превращение страны в постоянно действующий революционный митинг было столь же неожиданным для многих профессиональных революционеров, как и сама революция.

Однако всеобщего ликования не испытывали те, кто, пытаясь отстранить от власти Николая ради сохранения монархии, запутались в своих политических играх. Только что вернувшийся из Пскова В. В. Шульгин не скрывал своей ненависти к победившей революции. Он с отвращением писал, как «черно-серая гуща, прессуясь в дверях, непрерывным врывающимся потоком затопляла Думу… Солдаты, рабочие, студенты, интеллигенты, просто люди… Бесконечная, неисчерпаемая струя человеческого водопровода бросала в Думу все новые и новые лица… Но сколько их не было – у всех было одно лицо: гнусно-животно-тупое или гнусно-дьявольски-злобное… Пулеметов – вот чего мне хотелось. Ибо я чувствовал, что только язык пулеметов доступен уличной толпе и что только он, свинец, может загнать в берлогу вырвавшегося на свободу страшного зверя». Эти пока еще тщательно скрываемые злобные эмоции были подобно «ворчанию» грома контрреволюции, который вскоре грянул над страной.

Хотя Февральская революция 1917 года имела черты народного восстания, реальная власть в стране оказалась в руках заговорщиков из верхов страны. Как замечал историк Вадим Кожинов, «из 11 членов Временного правительства первого состава 9… были масонами. В общей же сложности на постах министров побывало за почти восемь месяцев существования Временного правительства 29 человек, и 23 из них принадлежали к масонству!.. В тогдашней «второй власти» – ЦИК Петроградского Совета – масонами являлись все три члена президиума – А. Ф. Керенский, М. И. Скобелев и Н. С. Чхеидзе – и два из четырех членов Секретариата… Поэтому так называемое двоевластие после Февраля было весьма относительным, в сущности, даже показным: и в правительстве, и в Совете заправляли люди «одной команды»…

Помимо того, что члены Временного правительства и руководители столичного Совета принадлежали к тайной элитарной организации, члены которой оказывали друг другу беспринципную поддержку в продвижении на высшие посты в обществе, эти лица принадлежали к классам и политическим партиям, отнюдь не желавшим углубления революции. Помимо таких, как министр финансов М. И. Терещенко, который был сахарным магнатом, министр торговли и промышленности А. И. Коновалов, который был текстильным фабрикантом, сопротивление революционным силам оказывали и представители партий, которые использовали слово «социалистический» в своих названиях.

Многие из этих «социалистов» поддержали кровопролитную империалистическую войну, губившую Россию. Поэтому в поддержку лозунгов «войны до победного конца» выступили все партии России, кроме большевистской. Буржуазные и мелкобуржуазные партии пользовались эйфорией, охватившей значительную часть России, для того, чтобы остановить развитие революционных процессов и упрочить свое властное положение.

Большевики оказались отстраненными от распределения постов во Временном правительстве и руководстве столичного Совета. К 3 марта из 39 членов Исполкома Петроградского Совета лишь 6 были большевиками. В других же Советах, созданных сразу после Февральской революции, большевики также заметно уступали эсерам и меньшевикам.

К началу революции значительная часть руководства большевистской партии находилась в тюрьмах, ссылках (в том числе и Сталин) или в заграничной эмиграции (в том числе и Ленин). Поэтому новые революционные события в России в феврале 1917 года были для многих большевиков опять такой же неожиданностью, как и события 9 января 1905 года. Выступая в Цюрихе по случаю 12-й годовщины Кровавого воскресенья, Ленин заявил, что вряд ли он, как представитель старого поколения большевиков, станет свидетелем новой революции в России.

Однако Ленин умел живо и адекватно реагировать на изменение ситуации в общественном развитии. Следя внимательно за вестями из России, Ленин увидел в происходивших событиях возможность быстрого перерастания буржуазной революции в социалистическую. Он стал добиваться возвращения на родину. Обстоятельства возвращения Ленина в Россию весной 1917 года вскоре стали поводом для обвинений его в сотрудничестве с Германией. Утверждалось, что через посредство Парвуса, который к этому времени открыто сотрудничал с военными кругами Германии, была достигнута договоренность о переправке Ленина и нескольких других революционеров в Россию с тем, чтобы помочь ему прийти к власти и заключить сепаратный мир с Германией. Несмотря на то, что эта фальшивка была разоблачена еще в 1917 году, она повторяется и ныне.

На самом деле как ни пытался Парвус сыграть роль посредника в переговорах между большевиками и германскими властями, он в них не участвовал. К этому времени Ленин уже давно открыто осудил превращение Парвуса в пособника германского империализма. Переговоры о возвращении Ленина в Россию вели с германскими военными кругами швейцарские социалисты. Возвращение Ленина на родину было обусловлено передачей в Германию ряда подданных кайзера, которые были интернированы в России. Требование же Ленина прекращения войны было не платой за его возвращение, а естественным образом вытекало из его верности антивоенной позиции всего международного социалистического движения, которую он подтвердил в ходе Первой мировой войны на конференциях группы социалистов в Циммервальде, а затем в Кинтале.

Так как подавляющая часть партийного актива большевиков находилась либо в эмиграции, либо в неволе, то во главе партии встали молодые петроградские подпольщики – А. Г. Шляпников, В. М. Молотов, П. А. Залуцкий, входившие в состав нелегального Бюро Центрального Комитета РСДРП (б). После февральских событий в состав Бюро были введен член ЦК, избранного Пражской конференции, – М. И. Калинин.

5 марта 1917 г. Бюро возобновило выпуск «Правды», во главе редакции которой встал 27-летний В. М. Молотов. «Правда» и Бюро требовали немедленного свержения «буржуазного» Временного правительства и передачи власти в руки вновь созданных Советов рабочих и солдатских депутатов. Однако большевистская резолюция о недоверии Временному правительству получила в Петроградском совете лишь 19 голосов против 400. Позиция Шляпникова, Молотова и других не была поддержана и большинством членов Петроградского комитета (ПК) большевиков. Как вспоминал Молотов, против его проекта резолюции о том, что не следует оказывать поддержку Временному правительству, выступило большинство ПК во главе с Подвойским, Федоровым и другими.

Прибывшие в Петроград из ссылки И. В. Сталин, Л. Б. Каменев и бывший депутат Думы М. К. Муранов были встречены молодыми членами Бюро с настороженностью. Единогласно был принят в состав Бюро лишь Муранов. Каменев был не включен в состав Бюро, а Сталина допустили в работу этого органа лишь с совещательным голосом.

Однако дискриминация не смутила Сталина. На второй же день после своего возвращения в Петроград 13 марта 1917 г. Сталин был введен в состав редакции «Правды», а на другой же день в «Правде» была опубликована его статья «О Советах рабочих и солдатских депутатов». В статье Сталин призывал рабочих, крестьян и солдат объединяться в Советы рабочих и солдатских депутатов, которые он называл органами «союза и власти революционных сил России».

Уже через два дня после своего появления в редакции «Правды» Сталин при поддержке Каменева и Муранова отстранил Молотова от руководства центральным органом партии и возглавил его редколлегию. Как вспоминал Молотов, «меня… из редакции вышибли… так сказать, деликатно, без шума, но умелой рукой, потому что они были более авторитетные, без всякого сомнения».

Одновременно тон «Правды» изменился, поскольку Сталин, Каменев и Муранов исходили из того, что силы, одержавшие верх в февральские дни, долгое время будут находиться у власти. Вместо призывов к немедленному свержению Временного правительства «Правда» стала публиковать статьи, в которых предлагалось оказывать давление на правительство. Кроме того, «Правда» не стала печатать полностью «Письма издалека» Ленина, в которых он выдвигал задачу свержения Временного правительства и называл Чхеидзе и других меньшевиков «изменниками дела пролетариата, мира и свободы». Сталин считал, что Ленин не учитывал реального положения в России, и полагал, что его взгляды могут измениться после его возвращения из эмиграции. Позиция Сталина объяснялась отчасти нежеланием создавать трудности для прибытия Ленина в Россию: большевики в это время вели сложные переговоры с Чхеидзе относительно обеспечения приезда Ленина в Петроград.

Вплоть до приезда Ленина Сталин в течение трех недель был фактически первым руководителем большевистской партии. Он руководил проведением Всероссийского совещания большевиков, состоявшегося 27 марта – 2 апреля 1917 г. в Петрограде и вскрывшего наличие острых разногласий относительно будущей политики партии. На совещании Сталин выступил с докладом, в котором призывал к проведению гибкой политики по отношению к Временному правительству. Он говорил: «Поскольку Временное правительство закрепляет шаги революции, постольку поддержка, поскольку же оно контрреволюционное, – поддержка Временного правительства неприемлема». Эта позиция отвечала взглядам большинства участников совещания.

Вспоминая события недавнего прошлого, Сталин в своем выступлении 19 ноября 1924 г. говорил о том, что в марте 1917 года большевики не сразу сумели выработать правильную политику по отношению к Временному правительству: «Партия (ее большинство) шла к этой ориентировке ощупью. Она приняла политику давления Советов на Временное правительство в вопросе о мире и не решилась сразу сделать шаг вперед от старого лозунга о диктатуре пролетариата и крестьянства к новому лозунгу о власти Советов. Эта половинчатая политика была рассчитана на то, чтобы дать Советам разглядеть на конкретных вопросах о мире подлинную империалистическую природу Временного правительства и тем оторвать их от последнего. Но это была глубоко ошибочная позиция, ибо она плодила пацифистские иллюзии, лила воду на мельницу оборончества и затрудняла революционное воспитание масс. Эту ошибочную позицию я разделял тогда с другими товарищами по партии и отказался от нее лишь в середине апреля, присоединившись к тезисам Ленина».

В ночь на 3 апреля 1917 г. В. И. Ленин вместе с группой политических эмигрантов пересек границу между Швецией и Россией. Так завершилось самое долгое и последнее пребывание Владимира Ильича за границей, начавшееся в декабре 1907 г.

Поздно вечером того же дня поезд, на котором ехал Ленин, прибыл на Финляндский вокзал Петрограда. На другой день «Правда» писала: «В 11 ч. 10 м. подошел поезд. Вышел Ленин, приветствуемый друзьями, товарищами по давнишней партийной работе. Под знаменами партии двинулся он по вокзалу, войска взяли на караул… Идя дальше по фронту войск, шпалерами стоявших на вокзале и державших «на караул», проходя мимо рабочей милиции, Н. Ленин всюду был встречаем восторженно». Надежда Константиновна Крупская вспоминала: «Тот, кто не пережил революции, не представляет себе ее величественной, торжественной красоты. Красные знамена, почетный караул из Кронштадтских моряков, рефлекторы Петропавловской крепости, освещающие путь от Финляндского вокзала к дому Кшесинской, броневики, цепь из рабочих и работниц, охраняющих путь».

Очевидцы этой встречи не раз описали прибытие на вокзал меньшевистских руководителей Петроградского Совета Чхеидзе и Скобелева и подчеркнутое невнимание к ним Ленина. А затем, после того, как, по словам Н. К. Крупской, «Ильича поставили на броневик», он обратился к собравшимся. В «Правде» сообщалось: «Стоя на броневом автомобиле, тов. Ленин приветствовал революционный русский пролетариат и революционную русскую армию, сумевших не только Россию освободить от царского деспотизма, но и положивших начало социалистической революции в мировом масштабе».

Броневик тронулся с места, а Ленин с площадки приветствовал рабочих и работниц, стоявших на пути от Финляндского вокзала. Оказавшись в доме Кшесинской, он выступил с балкона перед собравшимися на улице.

Очевидно, что в ночь с 3 на 4 апреля Ленину не пришлось долго спать. Крупская вспоминала: «Время было такое, что нельзя было терять ни минуты. Не успел Ильич встать, а уж приехали за ним товарищи, чтобы ехать на совещание большевиков – членов Всероссийской конференции Советов рабочих и солдатских депутатов. Дело происходило в Таврическом дворце, где-то наверху. Ленин в десятке тезисов изложил свой взгляд на то, что надо делать сейчас. Он дал в этих тезисах оценку положения ясно, четко наметил те цели, к которым надо идти, чтобы добиться этих целей».

В своем докладе «О задачах пролетариата в данной революции» Ленин провозгласил курс на отказ от борьбы за парламентскую республику. Целью революции должна была стать, по мысли Ленина, «республика Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране, снизу доверху». Он предложил новый лозунг политической борьбы – «Вся власть Советам!». В Советах, избираемых непосредственно рабочими, солдатами и крестьянами, большевики видели прообраз нового прямого народовластия.

Ленин считал, что Советская власть должна была осуществить национализацию всего земельного фонда страны, конфискацию помещичьих земель и передачу земли в распоряжение Советов батрацких и крестьянских депутатов, объединить все банки в общегосударственный банк, поставив его под контроль Советов рабочих депутатов, установить рабочий контроль над производством и распределением продуктов. Однако Ленин в эти дни не ставил задачу немедленного свержения Временного правительства, полагая, что прежде всего большевикам надо добиться преобладания в самих Советах. Крупская признавала: «Публика как-то растерялась в первую минуту. Многим показалось, что уж резко ставит вопрос Ильич, что говорить о социалистической революции еще рано».

Наиболее активно против Ленина и его «Апрельских тезисов» выступил Л. Б. Каменев. 8 апреля в «Правде» была опубликована статья Каменева «Наши разногласия». В нем он объявил «Апрельские тезисы» частным мнением Ленина, противоречащим позиции «Правды» и Бюро ЦК. Каменев заявил, что буржуазная революция еще не завершена, поскольку не решен аграрный вопрос, а Ленин уже выдвинул задачу о социалистической революции. С критикой позиции Ленина выступили Калинин и ряд других участников совещания. Сталин также выступил с рядом критических замечаний в адрес «Апрельских тезисов», хотя вскоре принял ленинскую позицию. Зато «левые» (Шляпников, Молотов и другие) активно поддержали Ленина. Позже, вспоминая позицию Сталина, Молотов говорил: «У него сомнения некоторые были, он не сразу присоединился к ленинским тезисам… Он с некоторой выдержкой думал, более тщательно. Ну, а мы были помоложе, попроще подходили к делу, поддерживали Ленина без всяких колебаний и твердо шли по этому пути… Что-то его беспокоило.

У него были мысли по вопросу о мире, он размышлял над этим и искал ответы на вопросы… Ленина не так просто было иногда понять».

Зато меньшевики сразу приняли «Апрельские тезисы» в штыки. Едва Ленин завершил свое выступление перед большевиками, как, по словам Н. К. Крупской, появился «товарищ и стал настаивать на том, чтобы Ильич сделал тот же доклад на общем собрании и меньшевистских, и большевистских делегатов». Это «собрание происходило внизу, в большом зале Таврического дворца… Ленин говорил два часа».

Реакцию меньшевиков подробно описал В. Т. Логинов в своей книге «Владимир Ленин. На грани возможного». После выступления Ленина слово взял И. Церетели, который объявил, что «народные массы не подготовлены к пониманию мер, которые предлагает т. Ленин». Реализация тезисов Ленина, уверял Церетели, приведет к гибели революции не только в России, но и в Европе. Ф. Дан заявил, что тезисы Ленина – это «удар по единству» и «похороны партии». Еще во время выступления Ленина сидевший рядом с трибуной меньшевик Борис Богданов прерывал его речь выкриками: «Ведь это бред! Бред сумасшедшего!». А вскоре назвал «Апрельские тезисы» «бредом» В. Плеханов. В своей газете «Единство» вождь меньшевиков утверждал, что тезисы представляют собой «безумную и крайне вредную попытку посеять анархическую смуту на Русской Земле».

Меньшевики единодушно выступили против «Апрельских тезисов». Бывший большевик, превратившийся в меньшевика, В. С. Войтинский писал 5 апреля в плехановской газете «Единство» о Ленине: «Мы все объединимся… против его программы».

Особенно рьяно меньшевики выступали против ленинской программы перерастания Февральской революции в социалистическую и перехода «от первого этапа революции… ко второму ее этапу, который должен дать власть в руки пролетариата и беднейших частей крестьянства». Отказ от продолжения революции вел к сотрудничеству с откровенными контрреволюционерами. По этой причине Ленин в своих «Письмах издалека» называл Чхеидзе и других меньшевиков из столичного Совета «изменниками дела пролетариата, мира и свободы». Такими же изменниками Ленин считал и лидеров социал-демократических партий, поправших принципы пролетарского интернационализма после начала Первой мировой войны. Поэтому в двух последних «Апрельских тезисах» речь шла о том, чтобы большевики отмежевались от меньшевиков и лидеров II Интернационала.

Несмотря на то, что некоторые меньшевики, которые, подобно Чхеидзе, в первые дни Февральской революции возглавили Советы, партия Плеханова выступила против ленинских тезисов об отказе от поддержки Временного правительства и переходу к борьбе за «республику Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов» вместо «парламентской республики». Противники Ленина отвергли его тезисы о национализации всех земель, слиянии «всех банков в один общенациональный банк и введении над ним контроля со стороны Советов рабочих депутатов» как вредные или преждевременные. Хотя Ленин подчеркивал, что он выступал не за немедленное «введение социализма», а за «переход тотчас лишь к контролю со стороны Советов рабочих депутатов за общественным производством и распределением продуктов», контрреволюция не желала такого Советского контроля. Высмеивая и атакуя «Апрельские тезисы», враги Ленина не могли предложить никакой программы решения насущных проблем страны и, по сути, выступали за сохранение экономических и социальных порядков, существовавших при царском самодержавии.

Яростному осуждению был подвергнут первый тезис Ленина, в котором он называл Первую мировую войну «грабительской» и писал о «недопустимости малейших уступок революционному оборончеству». Сотрудничество всех контрреволюционных сил укрепилось с первых же дней Первой мировой войны, когда депутаты от всех политических партий в Думе, кроме большевиков, поддержали участие России в империалистической мировой войне. Теперь после свержения Николая II все лидеры политических партий от кадетов до меньшевиков выступали за продолжение обанкротившейся военной и внешней политики, проводившейся при царизме. В то же время, проявляя поразительное скудоумие, контрреволюционеры в своих атаках на Ленина прибегали к тем же обвинениям в сотрудничестве с кайзером, которые они до сих пор бросали в адрес Распутина и царицы.

Вскоре Плеханов, Дейч и Засулич опубликовали воззвание с осуждением тех, кто вел антивоенную пропаганду, с пафосом заявляя, что «Россия не может изменить своим союзникам. Это покрыло бы ее позором». Отвечая Плеханову, Ленин писал: «Между рабочими всех стран есть другой договор, именно Базельский манифест 1912 года (Плехановым тоже подписанный и – преданный). Этот «договор» рабочих называет «преступлением», если рабочие разных стран будут стрелять друг в друга из-за прибылей капиталистов».

В атаках на Ленина к меньшевикам присоединились и деятели из других партий. Крупская вспоминала: «В буржуазных газетах и в газетах оборонческих началась травля против Ленина и большевиков». Нападки на Ленина повлияли и на настроения немалой части населения. Логинов привел воспоминания старой большевички Прасковьи Куделли: «Как только где-либо собиралась толпа, тут же появлялись подозрительные личности, которые сеяли темные, нелепые слухи о Ленине. Говорили, что он получил от Вильгельма 17 миллионов, чтобы поднять гражданскую войну». По словам старого большевика Бориса Жукова, распространялись слухи о том, что Ленин и другие привезли из-за границы «два вагона золота». «У нас в деревне, – рассказывала крестьянка Е. Бычкова, – распространился слух, что приехал в запечатанном вагоне из Германии какой-то каторжник. Хочет подбить народ, чтобы прогнать Временное правительство и самому на царство сесть».

Крупская вспоминала: «Идешь по Петроградской стороне и слышишь, как какие-то домохозяйки толкуют: «И что с этим Лениным, приехавшим из Германии, делать? В колодези его, что ли, утопить?». В своих воспоминаниях Суханов писал, что по Петрограду «стали ходить толпы каких-то людей, бурно требовавших ареста Ленина… «Арестовать Ленина», а затем и «Долой большевиков» – слышалось на каждом перекрестке». В течение двух апрельских недель 1917 года приветствия в честь Ленина, напоминавшие новозаветные возгласы «Осанна», стали заглушаться злобными призывами к расправе, похожими на вопли «Распни его!» из той же библейской истории.

Контрреволюция умело поддерживала эйфорию, царившую среди значительной части населения страны, для того чтобы скрыть свой отказ от удовлетворения насущных требований народа. Прекрасно понимая настроения народных масс, Ленин в своих тезисах призвал членов партии «приспособиться к особым условиям… в среде широких, только что проснувшихся к политической жизни масс трудящихся пролетариата». Он считал необходимым учитывать «доверчиво-бессознательное отношение их к правительству капиталистов». Ленин настаивал на том, чтобы большевики «обстоятельно, настойчиво, терпеливо» разъясняли массам «их ошибку».

В апреле 1917 года Ленин не раз показал личными примерами, как следует разъяснять массам «их ошибку». Во время выступления Ленина на общем собрании большевиков и меньшевиков в Таврическом дворце 4 апреля его прервал сидевший в зале фронтовик. По воспоминаниям В. Л. Бонч-Бруевича, он подошел к трибуне, с которой выступал Ленин, и стал ругаться «самым отчаянным образом». По словам Бонч-Бруевича, Ленин выждал, пока «страсти улягутся», а затем продолжил: «Товарищ излил свою душу в возмущенном протесте против меня, и я так хорошо понимаю его. Он по-своему глубоко прав… Он только что из окопов, он там сидел, он там сражался уже несколько лет, дважды ранен, и таких, как он, там тысячи… За что же он проливал свою кровь, за что страдал?… Ему все время внушали, его учили, и он поверил, что он проливает свою кровь за отечество, за народ, а на самом деле оказалось, что его всё время жестоко обманывали… Да ведь тут просто с ума можно сойти! И поэтому еще настоятельнее мы все должны требовать прекращения войны».

Ленин смело шел в массовые аудитории, чтобы переубедить тех, кто поверил лицемерным вождям Временного правительства. В своей книге В. Логинов рассказал, как 15 апреля во время заседания Петроградской конференции большевиков стало известно, что в Михайловском манеже происходит солдатский митинг. Был распущен слух, что «большевики продались Вильгельму», и солдаты требовали приезда к ним Ленина. Несмотря на то, что его друзья уговаривали не делать этого, Ленин немедленно отправился в Михайловский манеж.

Логинов пишет: «Когда Ленин входил в Манеж, солдаты – в расхристанных гимнастерках – стаскивали с трибуны очередного оратора, изрядно намяв ему бока. «Что-то мрачное и грозное представляла эта толпа вооруженных людей, – рассказывал член ПК Владимир Иванович Невский, сопровождавший Ильича. – Какое-то безотчетное чувство ненависти и вражды блистало в глазах потных, чем-то раздраженных людей, какое-то возмущение и недовольство царили здесь, и казалось, что вот-вот прорвется это чувство…»

Логинов привел строки из «Солдатской правды», которая осветила встречу Ленина с солдатами в Михайловском манеже: «Тов. Ленин подробно разъясняет причины войны и цели войны… Подробно говорит, что такое Совет рабочих и солдатских депутатов и что такое Временное правительство».

Логинов включил в свою книгу концовку рассказа В. Н. Невского: «Владимир Ильич говорил недолго, минут тридцать, не больше. Но уже минут через пять можно было слышать полет мухи: такое молчание воцарилось в огромном Манеже. Солдаты и все мы стояли как вкопанные… Какое-то чудо совершалось с толпой». И когда Ленин умолк, солдаты с ревом кинулись к трибуне, а через мгновение над бурлящей толпой появилось смущенное лицо Владимира Ильича. Под гром оваций его на руках отнесли к автомобилю».

Логинов пишет: «Примерно то же самое происходило и в тех заводских аудиториях, где казалось, было достаточно велико влияние эсеров и меньшевиков. Вот бесхитростный рассказ рабочего Трубочного завода: «Появление на трибуне т. Ленина вызывало форменное рычание со стороны противников… Ленин пытался начать говорить, но ничего не выходило, речь перебивалась… Стоящим вокруг трибуны на охране т. Ленина пришлось теснее сомкнуть ряды и быть готовыми ко всему. На нас напирали, дело доходило чуть не до рукопашной… Тов. Ленин быстро учел и начал не с доклада, а с того, как мне помнится дословно, что заставить его замолчать и выражать негодование, а может быть сделать насилие никогда не поздно и когда угодно это можно было сделать, и просил послушать пять минут. После этого он приступил к речи. Были возгласы, но очень немного. А когда прошли эти пять минут, то прокатилась первая волна аплодисментов… Толпа все время росла и вместе с тем тишина делалась все больше и больше. Рабочие притихли, и эта речь стала обрываться не возгласами негодованиями, а все чаще и чаще бурным поощрением. И когда т. Ленин кончил речь – поднялась буря возгласов и рукоплесканий».

В этих и других выступлениях в апреле 1917 года Ленин демонстрировал качества искусного политического деятеля и глубокого мыслителя. В то же время Ленин демонстрировал высочайшую требовательность к себе и готовность к смелым поступкам. Логинов рассказал о том, что друзья Ленина стали отговаривать от визита на враждебное собрание. Один из них сказал: «А вдруг найдется провокатор и крикнет: «Бей Ленина!». На это Ленин ответил: «Зачем же мы возвращались в Россию? Чтобы принять участие в революции или беречь собственную жизнь?».

Ленин проявлял бесстрашие и в том, что был готов отстаивать выводы, опиравшиеся на научно обоснованный анализ, наперекор господствующему мнению. На эту черту Ленина обратил внимание Сталин в своем выступлении перед кремлевскими курсантами 28 января 1924 г. Сталин подчеркивал: «Ленин никогда не становился пленником большинства, особенно, когда это большинство не имело под собой принципиальной основы… Он не боялся в таких случаях выступать один против всех, рассчитывая на то, – как он часто говорил об этом, – что: «принципиальная политика есть единственная правильная политика».

Приведенные выше примеры того, как Ленин умел в считанные минуты переубедить своих оппонентов – свидетельство еще одной его черты. В той же речи перед кремлевскими курсантами Сталин вспоминал, как его «пленила та непреодолимая сила логики в речах Ленина, которая несколько сухо, но зато основательно овладевает аудиторией, постепенно электризует ее и потом берет в плен, как говорят, без остатка». Сталин привел слова одного из делегатов партийной конференции: «Логика в речах Ленина – это какие-то всесильные щупальцы, которые охватывают тебя со всех сторон клещами и из объятий которых нет мочи вырваться: либо сдавайся, либо решайся на полный провал».

Интеллектуальная мощь Ленина проявлялась и в его умении мыслить нестандартно. В отличие от Каменева, который пытался опровергать «Апрельские тезисы», ссылаясь на схематические положения о развитии революционного процесса, Ленин сумел реалистично оценить сложные и противоречивые события 1917 года, которые не укладывались в привычные среди марксистов представления о переходе от буржуазной революции к социалистической. Ленин верно оценил то обстоятельство, что буржуазные и мелкобуржуазные партии России исчерпали свой революционный потенциал, а потому многие демократические преобразования придется осуществлять в ходе социалистической революции. Несмотря на то, что большевики были в меньшинстве во многих Советах, Ленин увидел в этих формах народного управления, возникших впервые в ходе революции 1905–1907 гг., эффективные инструменты борьбы за социализм. Ленин отметил своеобразие революционного процесса 1917 года в двоевластии и необходимость борьбы за установление власти Советов. Отмечая «гениальную прозорливость» Ленина, Сталин говорил, что она никогда «не проявлялась так полно и отчетливо, как во время революционных взрывов. В дни революционных поворотов он буквально расцветал, становился ясновидцем, предугадывал движение классов и вероятные зигзаги революции, видя их, как на ладони… Отсюда «поразительная» ясность тактических лозунгов и «головокружительная» смелость революционных замыслов Ленина».

Еще в начале своей революционной деятельности Сталин пришел к выводу, что «Плеханов, Мартов, Аксельрод и другие стоят ниже Ленина целой головой». Еще большей была разница в интеллектуальном отношении между Лениным и его идейно-политическими противниками из других партий, доказавшими в предреволюционные годы, а затем и в ходе революции свое умственное убожество.

Однако Ленина никогда не выставлял напоказ свои преимущества над окружающими. Не случайно свои воспоминания перед кремлевскими курсантами Сталин начал с рассказа о скромности Ленина. Обращая внимание на склонность значительной части населения к политической доверчивости и наивности в суждениях, Ленин в то же время никогда не допускал пренебрежительного отношения к массам. Сталин подчеркивал: «Я не знаю другого революционера, который так глубоко верил бы в творческие силы пролетариата и в целесообразность его классового инстинкта… Вера в творческие силы масс – эта та самая особенность в деятельности Ленина, которая давала ему возможность осмыслить стихию и направлять ее движение в русло пролетарской революции».

Еще в декабре 1914 г. в своей статье «О национальной гордости великороссов» Ленин выразил свою веру в потенциальные возможности большевистской партии: «Мы гордимся тем,… что великорусский рабочий класс создал в 1905 году могучую революционную партию масс… Мы полны чувства национальной гордости, ибо великорусская нация… создала революционный класс,… доказала, что она способна дать человечеству великие образцы борьбы за свободу и за социализм».

Несмотря на то, что большевики составляли меньшинство в Советах, а после оглашения им «Апрельских тезисов» подавляющее большинство большевиков не было готово активно поддержать их, Ленин верил в способность большевистской партии возглавить широкие народные массы и повести их к социалистической революции.

В течение апреля Ленин на митингах, собраниях, совещаниях и в частных беседах разъяснял членам партии насущную необходимость принятия программы действий на основе «Апрельских тезисов». На седьмой конференции РСДРП(б) (24–29 апреля) Ленин выступил около 30 раз. Он сделал доклады по всем основным вопросам повести дня и стал автором проектов почти всех резолюций, принятых конференцией. Защищая «Апрельские тезисы», Ленин полемизировал с Л. Б. Каменевым, А. И. Рыковым, С. Я. Багдатьевым, В. П. Милютиным, А. С. Бубновым, П. Г. Смидовичем и другими.

Усилия Ленина принесли свои плоды. Конференция, впервые проведенная в России в условиях легальности, укрепила партию и способствовала налаживанию ее организационной деятельности. Наперекор мнению Ленина была принята лишь одна резолюция: «Положение в Интернационале и задачи РСДРП(б)», предложенная Зиновьевым. В остальных документах конференции содержалась конкретная программа борьбы за перерастание буржуазно-демократической революции в социалистическую через установление власти Советов. Тайным голосованием на конференции был избран состав Центрального комитета в следующем составе: В. И. Ленин, Г. Е. Зиновьев, Л. Б. Каменев, В. П. Милютин, В. П. Ногин, Я. М. Свердлов, И. Т. Смилга, И. В. Сталин, Г. Ф. Федоров.

Даже меньшевистская «Рабочая газета» признала успех конференции: «Знаменитые ленинские «тезисы» перестали быть продуктом личного творчества Ленина, товаром, привезенным из-за границы, диковинкой, которую оглядывают с любопытством, но к которой нельзя относиться серьезно. Сто сорок делегатов большевистской конференции, почти как один человек, приняли резолюции, которые в развернутом виде излагали основные мысли тех же «тезисов». Газета признавала, что после конференции революционно настроенные массы имеют не только вождя, но и организацию.

Последующие события показали, как большевики под руководством Ленина сумели за несколько месяцев 1917 года последовательно воплотить в жизнь составленную им программу перехода к социалистической революции.

«Есть такая партия!»

Ощущение свободы, охватившее страну с начала марта, находило разные проявления. Питирим Сорокин вспоминал: «Успокаивая себя тем, что все в порядке, я не мог закрывать глаза на многие реалии… На улицах нередко можно было видеть пьяных людей, непристойно ругающихся и горланящих: «Да здравствует свобода! Раз свобода, то все дозволено». Проходя возле Бестужевского женского университета, я обратил внимание на толпу веселящихся и отчаянно жестикулирующих людей. В тени ворот, прямо на открытом месте неизвестные мужчина и женщина вели себя самым непотребным образом. «Ха, ха! – веселилась толпа, – раз свобода, то все позволено!»… Рабочие, несшие лозунг: «Рабочие к станку и прессу!» на самом деле отказывались от работы и проводили большую часть своего времени на политических митингах. Они требовали восьмичасового рабочего дня, а нередко и шестичасового. Солдаты, явно готовые к сражениям, вчера, к примеру, отказались выполнять приказ под предлогом, что для защиты революции Петроград нуждается в их помощи. Именно в эти дни поступала информация о крестьянских захватах частных усадеб, грабежах и поджогах».

Повсеместно совершалось ниспровержение властей различных уровней. Как вспоминал А. Ф. Керенский, «непопулярные чиновные лица были буквально сметены со своих постов, а многие из них – убиты или ранены. Рабочие на заводах, прекратив работу, принялись устранять неугодных им управляющих и инженеров, вывозя на тачках за пределы предприятий. В некоторых районах крестьяне, памятуя 1905–1906 годы, стали на свой лад решать аграрный вопрос, изгоняя помещиков и захватывая их земли. В городах самозваные «защитники свободы» начали проводить аресты «контрреволюционеров».

Порой расправы над «контрреволюционерами» совершались разъяренными уличными толпами. В своей книге В. Логинов привел пример самосуда над членом Государственного совета князем Голицыным на Петроградской улице в первые дни Февральской революции. Логинов писал: «Современникам запомнились трупы жандармов со вспоротыми животами на февральском снеге в Петрограде. В Кронштадте зверски убили военного губернатора контр-адмирала Р. Н. Вирена, начальника штаба адмирала Бутакова, генерала Стронского и других офицеров. Самосуды над генералами и офицерами имели место в Луге, Ельце, Пскове, Двинске. В Свеаборге убили командующего Балтфлотом вице-адмирала Андриана Ивановича Непевина, контр-адмирала А. К. Небольсина. Жуткая расправа над губернатором произошла в Твери».

Нападения на помещичьи дома сопровождались уничтожением культурных ценностей. Логинов писал: «Вновь, как и в 1905–1907 годах, запылали барские имения. Жгли прекрасные усадьбы, а вместе с ними уникальные библиотеки и картинные галереи. Горели старинные парки и сады… Все более учащались случаи прямого вандализма». Логинов привел слова художника П. Нерадовского: «После свержения самодержавия в Петрограде и его окрестностях, в Петергофе, в Ораниенбауме и других местах… подверглись порче или уничтожению памятники искусства, статуи, картины и другие художественные предметы… Такие разрушения имели место в общественных местах – в казенных зданиях, в садах, парках – и в частных домах и квартирах… Слухи о гибели того или иного произведения поступали почти ежедневно».

Проявления вандализма и грабежи умножились после того, как по приказу министра юстиции Керенского из тюрем были выпущены уголовные преступники, наводя страх и ужас на городские кварталы. Логинов замечает, что Керенский «видимо, как и многие другие, полагал, что новое «Царство Свободы» способно перевоспитать любых рецидивистов. Десятки тысяч преступников – «птенцы Керенского», как их тогда называли – ринулись прежде всего в столицы. Между тем полиция была распущена, а новая милиция еще не создана. И среди тех, кто под видом «революционного патруля» врывался средь бела дня в дома и квартиры, было немало отпетых бандитов и профессиональных воров. Так что очень скоро столичный обыватель будет с тоской вспоминать прежнего городового, который – хоть и был нечист на руку – но стекла в приличных домах бить не позволял».

Другая силовая структура страны – армия – находилась в состоянии брожения. Изданный в первые дни Февральской революции Петроградским советом приказ № 1 «Об отмене воинской дисциплины в армии» распространился на всю армию. Брусилов писал: «Сначала большинство офицеров стало примыкать к партии кадетов, а солдатская масса вдруг вся стала эсеровской, но вскоре она разобрала, что эсеры, с Керенским во главе, проповедуют наступление, продолжение союза с Антантой и откладывают дележ земли до Учредительного собрания, которое должно разрешить этот вопрос, установив основные законы государства. Такие намерения совершенно не входили в расчеты солдатской массы и явно противоречили ее вожделениям… Солдат больше сражаться не желал… Взял верх лозунг: «Долой войну, немедленно мир во что бы то ни стало и немедленно отобрать землю у помещика» – на том основании, что барин столетиями копил себе богатство крестьянским горбом и нужно от него отобрать это незаконно нажитое имущество. Офицер сразу сделался врагом в умах солдатских, ибо требовал продолжения войны и представлял собой в глазах солдата тип барина и помещика… Теперь вполне станет понятно, как случилось, что весь командный состав сразу потерял влияние на вверенные ему войска и почему солдат стал смотреть на офицера как на своего врага».

Если с 1914 года солдаты сбегали от войны, голода и холода, сдаваясь в плен, то теперь после начала революции они стремились вернуться к себе в деревню, чтобы принять участие в начавшемся разделе помещичьих земель. Разумеется, такая армия не могла продолжать войну. В то же время такие настроения способствовали переходу значительной части солдат на сторону большевиков.

После своего назначения Верховным главнокомандующим А. А. Брусилов, по его словам, «настоятельно просил вновь назначенного военным министром Керенского прибыть на Юго-Западный фронт, дабы он сам заявил войскам требования Временного правительства, подкрепленные решением Совета рабочих и солдатских депутатов. Он выполнил свое обещание, приехал на фронт, объехал его и во многих местах произносил речи на митингах. Солдатская масса встречала его восторженно, обещала все, что угодно, и нигде не исполняла своего обещания… Я понимал, что, в сущности, война кончена для нас, ибо не было, безусловно, никаких средств заставить войска воевать. Это была химера, которую могли убаюкиваться люди вроде Керенского… и тому подобные профаны».

Между тем новый военный министр не ограничивал свою ораторскую деятельность фронтом. Керенский постоянно выступал на различных митингах и собраниях в тылу. Его популярность быстро росла и превратилась в массовое обожание. В повести «Школа» А. Гайдар писал, что даже в маленьком Арзамасе «все точно перебесились. Только и было слышно: «Керенский. Керенский». В каждом номере газеты помещались его портреты: «Керенский говорит речь», «Население устилает путь Керенского цветами», «Восторженная толпа женщин несет Керенского на руках». Член Арзамасской городской думы Феофанов ездил по делам в Москву и за руку поздоровался с Керенским. За Феофановым табунами бегали».

Большевики понимали, что для того, чтобы распространять свою политическую пропаганду, им нужны яркие и опытные ораторы. В это время произошло событие, которое во многом повлияло на политическую жизнь партии не только в 1917 году, но и на последующие годы. 5 мая в Петроград из эмиграции вернулся Троцкий. К своему разочарованию он обнаружил, что никто его не встречал с распростертыми объятиями. По воспоминанию Троцкого, председатель Петросовета Чхеидзе «сухо приветствовал» его. Все же Троцкого, как бывшего члена руководства Петроградского совета в 1905 г., было решено включить в Исполком Совета с совещательным голосом. Троцкий вспоминал: «Я получил свой членский билет и свой стакан чая с черным хлебом». Троцкий смог устроиться в «каких-то Киевских номерах», в одной комнате, да и той добились не сразу».

Осознав, что меньшевики явно его третируют, амбициозный Троцкий решил обратиться к большевикам, против которых он вел борьбу в течение почти 14 лет. Уже 7 мая Троцкий встретился с Лениным, Зиновьевым, Каменевым, чтобы обсудить вопросы о единых действиях. К тому времени в Петрограде оказались члены так называемой «Межрайонной организации», которая не примыкала организационно ни к меньшевикам, ни к большевикам. В эту группу, которую возглавлял Л. Д. Троцкий, входили М. М. Володарский, М. С. Урицкий, А. В. Луначарский, М. М. Покровский, Д. З. Мануильский, А. А. Иоффе, К. К. Юренев, Д. Б. Рязанов, Л. М. Карахан и другие. Хотя членов «Межрайонки» (так ее называли большевики) было не более четырех тысяч, они оказывали заметное влияние на левую российскую интеллигенцию и имели разветвленные международные связи. Основным документом «Межрайонки» вскоре стала написанная в мае 1917 г. Троцким брошюра «Программа мира».

В брошюре подтверждалась верность идеям «перманентной революции» и в ней говорилось, что революционное движение, начавшись в одной из европейских стран, «сможет успешно развиваться и прийти к победе только как общеевропейское. Оставаясь изолированным в национальных рамках, оно оказалось бы обречено на гибель… Спасение русской революции – в перенесении ее на всю Европу… Рассматривать перспективы социальной революции в национальных рамках значило бы становиться жертвой той самой национальной ограниченности, которая составляет сущность социал-патриотизма». «Важнейшей составной частью пролетарской программы мира», утверждал Троцкий, является создание Соединенных Штатов Европы. Троцкий подчеркивал, что «Соединенные Штаты Европы станут лишь одной из осей мировой организации хозяйства. Другой осью явятся Соединенные Штаты Америки». По сути, Троцкий выдвигал идеи, которые затем легли в основу проектов «нового мирового порядка» и «глобализации».

Разумеется, для Ленина была очевидна пропасть, разделявшая большевиков от Троцкого и его сторонников в идейном отношении. В конспекте своего выступления в мае Ленин записал: «Колебания мелкой буржуазии. Троцкий… Ларин… Биншток… Мартов… «Новая жизнь». Таким образом, в мае 1917 г. Ленин рассматривал Троцкого как типичного представителя мелкой буржуазии. В свою очередь, Троцкий также сознавал коренные отличия между ним и большевиками. 10 мая, выступая на конференции «межрайонцев», Троцкий заявил: «Я называться большевиком не могу… Признания большевизма требовать от нас нельзя».

Однако контакты «межрайонцев» с большевиками продолжились. 30 мая Ленин писал о том, что налаживаются «договоры с Межрайонкой для привлечения т. Троцкого к изданию популярного органа». К тому времени Троцкий организовал выпуск газеты «Межрайонки» под названием «Вперед». Но газета выходила нерегулярно. За 1917 год вышло 16 номеров, и они распространялись с трудом.

Столкнувшись с трудностями в издании печатного органа, Троцкий решил, по его словам, оказать «свое воздействие на политическую жизнь столицы не письменным, а устным словом». Это желание Троцкого совпадало со стремлением большевиков вести агитацию среди широких масс. Хотя Троцкий был ярким публицистом, его наиболее сильное достоинство было в умении выступать перед массовой аудиторией. Троцкий старательно изучал примеры других выдающихся ораторов социал-демократических партий Европы: Жореса, Вандервельде, Адлера и других. Подробно описав речи этих и других ораторов, Троцкий обращал внимание на тон, тембр голоса, паузы, к которым прибегали выступавшие. Однако из его примеров нельзя узнать, о чем говорили прославленные ораторы. Очевидно, что содержательная часть речей не интересовала Троцкого. Он полагал, что оратор должен произносить речи, которые дадут импульс для действий, а не для мысли. Троцкий писал: «Разве в речи ценна какая-либо другая логика, кроме логики, побуждающей к действию?». И в этом коренное отличие Троцкого от Ленина, который убеждал слушателей силой своей логики и предлагал им глубокие мысли для обдумывания.

Вместе с Луначарским Троцкий стал выступать перед различными аудиториями. Особенно часто Троцкий и Луначарский выступали в цирке «Модерн» – любимом месте для публичных выступлений в Петрограде того времени. Как вспоминал Троцкий, он «выступал в цирке обычно по вечерам, иногда совсем ночью. Слушателями были рабочие, солдаты, труженицы-матери, подростки улицы, угнетенные низы столицы… Никакая усталость не могла устоять перед электрическим напряжением этого страстного человеческого скопища. Оно хотело знать, понять, найти свой путь. Моментами казалось, что ощущаешь губами требовательную пытливость этой слившейся воедино толпы… Таков был цирк «Модерн».

Любил Троцкий выступать и в Кронштадте. С первых же дней революции стало ясно, что Кронштадт представляет собой котел, кипящий революционными страстями. Своими речами Троцкий усиливал кипение этого котла. Вспоминая 1917 год, Троцкий писал: «Жизнь кружилась в вихре митингов… Митинги шли на заводах, в учебных заведениях, в театрах, в цирках, на улицах и на площадях».

Член «Межрайонки» Урицкий считал, что выступления Троцкого стали важнейшим фактором развития революции. Он заявлял: «Пришла великая революция, и хотя у Ленина много мудрости, она начинает меркнуть рядом с гением Троцкого». На самом же деле рост революционности масс обеспечивался, прежде всего, объективными факторами и кропотливой, часто незаметной работой тысяч членов растущей большевистской партии. Кроме того, распространение большевистской пропаганды не ограничивалось Петроградом, а охватывало огромную страну.

Миллионы людей в России видели, что новые власти не в состоянии решить те проблемы, которые стали причиной революции. Помимо того, что некоторые из старых проблем обострились, возникли новые, связанные с неспособностью властей навести элементарный порядок, а речи Керенского не могли заворожить надолго слушателей. Сторонник Временного правительства эсер Сорокин признавал, что уже в мае 1917 года «в городах распространился голод, работу найти все труднее… Несчастный Керенский… сопровождает одну речь другой, однако диких зверей нельзя остановить речами, пусть даже красноречивыми». Разочарование во Временном правительстве и партиях, представители которых были в его составе, нарастало.

Более внимательные исследователи заметили, что решающую работу выполняли большевики, которые не блистали на ораторских подмостках. Одним из них был Сталин. Несмотря на неприязненное отношение к Сталину, автор его биографии Исаак Дейчер признал, что он был «упорным и умелым организатором, которому Ленин поручил исполнение ключевой роли в его плане революции». Дейчер справедливо писал, что «в то время как целая плеяда ярких трибунов революции, подобных которым Европа не видела со времен Дантона, Робеспьера и Сен-Жюста, красовались перед огнями рамп, Сталин продолжал вести свою работу в тени кулис». Поскольку же решающие события в политической жизни, а особенно в ходе революции, готовятся за кулисами, пребывание вдали от авансцены позволяло Сталину и многим другим ленинцам вносить решающий вклад в успешную деятельность большевистской партии.

В начале 1917 года большевики не имели перевеса в Советах, и их влияние заметно уступало эсерам и меньшевикам. На первом Съезде Советов (3 – 24 июня 1917 г.), из 777 делегатов, объявивших о своей партийной принадлежности (всего было 1090 делегатов), большевиков было лишь 105 (то есть около 13,5 %). Среди выступавших с трибуны съезда преобладали меньшевики и эсеры.

Логинов привел слова из речи на съезде, с которой 4 июня выступил И. Церетели: «В настоящее время в России нет политической партии, которая говорила бы: дайте в наши руки власть, уйдите, мы займем ваше место». Процитировал Логинов и воспоминания Надежды Никифоровской, которая стенографировала работу съезда: «Оратор сделал паузу, как бы любуясь эффектом, который произвели его слова на делегатов… Тишина… И вдруг, как удар грома, раздались слова: «Есть! Есть такая партия!». По залу прокатился гул, все пришло в движение. Многие повставали с мест, чтобы увидеть того, кто бросил такую реплику». А Владимир Ильич, попросив у президиума слова от фракции большевиков, уже шел к трибуне».

Получив слово, Ленин прежде всего обратил внимание делегатов съезда на решающую роль Советов в развивавшемся революционном процессе. Ленин говорил: «Первый и основной вопрос, который стоял перед нами, где мы присутствуем, что такое те Советы, которые собрались сейчас на Всероссийский съезд, что такое революционная демократия, о которой здесь так безмерно много говорят, чтобы затушевать полное ее непонимание и полнейшее от нее отречение».

Ленин задавал делегатам съезда риторический вопрос: «Есть ли такая страна в Европе, буржуазная, демократическая, республиканская, где бы существовало что-нибудь подобное Советам? Вы должны ответить нет». Ленин указывал на принципиальные отличия Советской формы правления от парламентской, преимущества Советской власти. Ленин подчеркивал, что Россия стоит перед выбором: «идти вперед или назад. Стоять в революционное время на одном и том же месте нельзя». Он убедительно доказал, что большинство делегатов съезда не осознавали ни этого обстоятельства, ни даже роли Советов, которых они представляли на съезде.

Пояснив свою реплику, которую он бросил из зала Церетели, Ленин сказал: «Я отвечаю: «Есть! Ни одна партия от этого отказываться не может, и наша партия от этого не отказывается: каждую минуту она готова взять власть целиком». Ответом Ленину были аплодисменты большевиков и смех их противников. Ленин продолжал: «Вы можете смеяться сколько угодно… Ни одна партия не может от этого отказываться». Ленин давал понять, что, в отличие от других партий, большевики готовы взять на себя всю полноту ответственности за судьбы страны.

В заключение речи он сказал: «Переход власти к революционному пролетариату при поддержке беднейшего крестьянства есть переход к революционной борьбе за мир… в самых безболезненных… формах, переход к тому, что власть и победа за революционными рабочими будут обеспечены и в России, и во всем мире».

Уверенность Ленина в успехе победы была подкреплена массовыми демонстрациями в дни работы съезда Советов. 18 июня, пока шел съезд, состоялась массовая демонстрация в Петрограде, в которой приняло участие до полумиллиона человек. В колоннах демонстрантов преобладали большевистские лозунги: «Вся власть Советам!», «Долой 10 министров-капиталистов!», «Ни сепаратного мира с немцами, ни тайных переговоров с англо-французскими капиталистами!». Лишь несколько групп демонстрантов вышли с призывами доверия Временному правительству.

В эти дни демонстрации под такими же большевистскими лозунгами происходили по всей стране: в Риге, Гельсингфорсе, Выборге, Ревеле, Новгороде, Иваново-Вознесенске, Твери, Ярославле, Смоленске, Калуге, Орле, Киеве, Харькове, Ростове-на-Дону, Макеевке, Нижнем Новгороде.

Массовые выступления под большевистскими лозунгами повлияли и на делегатов съезда Советов. На выборах Центрального исполнительного комитета Советов в его состав из 320 членов было избрано 58 большевиков, то есть свыше 18 %, что существенно превышало долю большевиков среди делегатов съезда.

Численность большевистской партии быстро росла. Если из подполья вышло около 24 тысяч большевиков, то уже в конце апреля партия насчитывала свыше 100 тысяч членов. Особенно бурным происходил рост большевистской партии в столичных городах (за этот же период в Петрограде ряды партии выросли в 8 раз, в Москве почти в 12 раз). Быстрый рост партии продолжился и после апрельской конференции. С конца апреля по конец июня петроградская организация выросла с 16 до 36 тысяч членов, а московская – с 7 до 15 тысяч. Существенно увеличились тиражи большевистской печати. К концу июня 1917 РСДРП(б) выпускала уже более 50 газет и журналов, ежедневный тираж которых превышал 500 тысяч.

К середине 1917 года российская революция достигла переломного момента в своем развитии. Даже после реорганизации Временного правительства в начале мая, в результате которой в его состав вошли представители эсеров и меньшевиков, оно не смогло приступить к решению коренных проблем общества. Влияние большевистской партии – единственной партии, предлагавшей идти по пути коренных преобразований в стране, возрастало. Столкновение между силами революционными и теми, кто тормозил или активно сопротивлялся революции, было неизбежным.

Миф о германском золоте

Влиятельные внутренние и международные силы требовали от Временного правительства решительных действий по стабилизации положения в стране, которые бы доказали его способность контролировать ситуацию. Стремясь доказать свою способность к успешным действиям, Временное правительство развернуло наступление против немцев 18 июня. Однако наступление провалилось. Сказались нехватка артиллерии, снарядов, усталость солдат, их нежелание воевать. За десять дней боев потери русской армии только убитыми составили более 60 тысяч человек.

Это поражение продемонстрировало бессилие Временного правительства для российской крупной буржуазии. Созданное еще в апреле 1917 г. крупными предпринимателями А. И. Путиловым и А. И. Вышнеградским «Общество содействия экономическому возрождению России» ставило задачу «противодействовать социалистическому влиянию на фронте и во всей стране». Главой «Общества» был назначен Гучков. Сформированный ими в мае 1917 г. «Республиканский центр» считал своей главной задачей ведение антибольшевистской пропаганды на фронте и в стране. Для этого они собирались добиться ликвидации фабзавкомов, запрета большевистской агитации на фронте и вывода из Петрограда большевизированных частей. Один из планов заговорщиков предусматривал организацию провокационного уличного выступления в Петрограде под большевистскими лозунгами, чем можно было воспользоваться для запрета ленинской партии и ареста ее руководителей. С целью подтолкнуть Временное правительство к более решительным действиям против левых сил в ночь со 2 на 3 июля три министра, являвшиеся кадетами (А. А. Мануйлов, Д. И. Шахновский, А. И. Шингарев), подали в отставку.

Ныне последовавшие события зачастую изображают как попытку большевиков захватить власть. На самом деле руководство большевистской партии делало все возможное для того, чтобы не позволить провокаторам толкнуть революционно настроенные массы рабочих, солдат и матросов в неподготовленное вооруженное выступление.

Еще до отставки трех министров в Петрограде стало известно о намерении Временного правительства расформировать ряд воинских частей Петроградского гарнизона, в которых было особенно сильно влияние большевиков, и отправить их солдат на фронт. Однако помимо большевиков в этих частях особенно активно вели пропаганду анархисты, призывавшие к немедленному свержению правительства и передачи власти Советам. Поэтому весть об отставке трех министров была воспринята в пулеметном полку, который собирались расформировать, как свидетельство крушения буржуазного правительства. На состоявшемся 3 июля митинге пулеметчики приняли решение послать своих делегатов в другие части Петроградского гарнизона, на предприятия Петрограда и в Кронштадт, и в 17 часов того же дня выступить против Временного правительства.

За два часа до намеченного выступления два представители пулеметчиков явились в ЦК РСДРП(б), заявляя о том, что полк решил свергнуть правительство и передать власть Советам. Состоявшееся 3 июля в 16.00 совещание ЦК, ПК и Военной организации большевиков приняло решение не поддерживать выступление пулеметчиков. (В этом совещании Ленин не принимал участия, так как он был болен и находился на даче В. Д. Бонч-Бруевича на Карельском перешейке.)

Тем временем к особняку Кшесинской, в котором располагались ПК и ЦК, прибыло несколько полков со знаменами и лозунгами «Вся власть Советам!». Попытки большевиков Лашевича и Кураева уговорить собравшихся разойтись были встречены гневным протестом. Одновременно у Таврического дворца, где заседал ЦИК, собралась огромная толпа людей, которые требовали передачи власти Советам. Люди в форме матросов насильно схватили члена ЦИК Чернова, требуя от него, чтобы он немедленно провозгласил Советскую власть. (Позже, оказавшись в петроградских «Крестах», Троцкий узнал в заключенном, сидевшим за грабеж, одного из «матросов», удерживавших Чернова 3 июля. Не исключено, что подобных переодетых провокаторов было немало среди искренних сторонников Советской власти.)

Руководство большевиков, с одной стороны, старалось не допустить преждевременного антиправительственного восстания, а с другой стороны, желало поддержать накал революционных настроений. В этом духе перед собравшимися у Таврического дворца до глубокой ночи выступали Зиновьев и другие ораторы от большевистского руководства.

В создавшихся условиях ЦК большевиков, прозаседав всю ночь, принял решение провести мирную демонстрацию под лозунгом «Вся власть Советам!». Эта демонстрация, в которой приняло участие полмиллиона человек, началась днем 4 июля. С балкона особняка Кшесинской, в котором после Февральской революции большевики разместили свой ЦК и его аппарат, выступил Ленин. 90 делегатов от 54 крупнейших заводов Петрограда вручили ЦИК их требования, включая немедленное взятие власти Советами, заключение демократического мира, передачи земли крестьянам. Между тем пока эту депутацию принимали в ЦИК, демонстрация была обстреляна. Были убитые и раненые.

После завершения демонстрации состоялось заседание ЦК большевиков, на котором было принято решение о прекращении уличных выступлений. Было одобрено и воззвание, в котором говорилось: «Демонстрация 3–4 июля закончилась… Наш пароль: стойкость, выдержка, спокойствие».

Однако в это же время в Петроград пришли сообщения о прорыве фронта немцами. Почти одновременно в городе распространился слух о том, что немцам помогают большевики, так как Ленин является агентом Германии. Распространителем этой версии был Алексинский, бывший большевик, затем бывший участник троцкистского «Августовского» блока», а после 1914 г. сторонник «защиты Отечества». Изложение этой версии должно было попасть во все петроградские газеты. Однако этому помешал Сталин, который обратился к своему старому знакомому из рядов грузинской социал-демократии и в то же время идейно-политическому противнику, председателю ЦИК Чхеидзе. Сталин уговорил его обзвонить все редакции газет, требуя снять из печати эти сообщения. Обвинения в адрес Ленина опубликовала на другой день лишь малоизвестная газета «Живое слово». «Правда» готовила опровержение версии Алексинского, но в ночь с 4 на 5 июля в ее помещение ворвался отряд юнкеров, который разгромил редакцию, и газета не смогла выйти в свет.

В это же время версию Алексинского подтвердил министр внутренних дел В. Н. Переверзев, заявив, что большевистская партия получала деньги от германского генерального штаба, а роль связных между ними играли большевик Яков Фюрстенберг (Ганецкий), Парвус и другие.

В обстановке слухов о прорыве фронта и обвинений Ленина в пособничестве с немцами ЦИК Советов в 10–11 часов вечера 4 июля принял решение вызвать солдат верного правительству Волынского полка для защиты Таврического дворца от большевиков. В 2–3 часа ночи 5 июля ЦИК дал полномочия министрам-социалистам для «борьбы с анархией» и поручил им добиться включения в состав Временного правительства кадетов. Одновременно ЦИК объявил военное положение и организовал свой военный штаб из меньшевиков и эсеров.

Будучи членом ЦИК Советов, Сталин с 4 июля вел переговоры с руководством Центрального исполнительного комитета. Позже он вспоминал: «Мы говорили руководителям Советов: кадеты ушли, блокируйтесь с рабочими, пусть власть будет ответственна перед Советами. Но они сделали вероломный шаг, они выставили против нас казаков, юнкеров, громил, некоторые полки с фронта… Само собой разумеется, мы не могли принять при таких условиях боя, на который толкали нас меньшевики и эсеры. Мы решили отступить».

От имени ЦИК переговоры со Сталиным вел меньшевик Либер, который потребовал убрать большевистские броневики от особняка Кшесинской и увести матросов из Петропавловской крепости в Кронштадт. Сталин говорил, что он принял эти требования, «при условии, что ЦИК Советов охраняет наши партийные организации от возможного разгрома». Однако, как подчеркивал Сталин, «Центральный исполнительный комитет Советов ни одного своего обязательства не выполнил».

На следующий день 6 июля представитель военного штаба ЦИК эсер Кузьмин потребовал под угрозой применения вооруженной силы, чтобы большевики очистили дворец Кшесинской. Сталин вспоминал: «Центральный комитет нашей партии решил всеми силами избегать кровопролития. Центральный комитет делегировал меня в Петропавловскую крепость, где удалось уговорить гарнизон из матросов не принимать боя». Сталин сумел убедить их капитулировать, обратив внимание на то, что они сдаются не Временному правительству, а руководству Советов. Одновременно Сталин вел переговоры с Кузьминым, который, по словам Сталина, буквально «рвется в бой». По словам Сталина, «Кузьмин недоволен, что «штатские своим вмешательством всегда ему мешают», и неохотно соглашается подчиниться настоянию Центрального исполнительного комитета Советов. Для меня очевидно, что военные эсеры хотели крови, чтобы дать «урок» рабочим, солдатам и матросам. Мы помешали им выполнить их вероломный план».

Тем временем 6 июля была разгромлена типография «Труд», в которой печатались большевистские и профсоюзные издания, устроены обыски в особняке Кшесинской, где помещались ЦК, ПК и Военная организация большевиков. Как говорил Сталин, «на улицах войска, усмиряющие непокорных. Фактически введено осадное положение. «Подозрительные» арестовываются и отводятся в штаб. Идет разоружение рабочих, солдат, матросов». В июле были арестованы руководители военной организации большевиков Антонов-Овсеенко, Крыленко, Дыбенко, Раскольников, член ЦК Каменев, а также лидеры «межрайонцев» Троцкий и Луначарский.

На основе выдвинутых обвинений Временное правительство 7 июля отдало распоряжение об аресте Ленина и Зиновьева. Собравшись на квартире Аллилуевых, Сталин обсудил с другими членами партийного руководства вопрос о явке на суд Ленина и Зиновьева, которые к этому времени перешли на нелегальное положение. Ногин считал, что Ленину идти на суд необходимо. Ленин также склонялся к этому и даже написал соответствующее письмо в ЦИК. Сталин, Орджоникидзе и Стасова решительно выступали против явки Ленина и Зиновьева. Было решено укрыть Ленина в окрестностях Петрограда. Сталин собственноручно сбрил у Ленина его усы и бородку. Ленин надел парик и загримировался, а затем вместе с Зиновьевым (который был также острижен и загримирован) был переправлен на станцию Разлив в домик рабочего-большевика Н. А. Емельянова.

В своей книге В. Логинов привел воспоминания Г. Е. Зиновьева, опубликованные в журнале «Пролетарская революция» в 1927 г., в которых он описал свое пребывание в Разливе с Лениным. По словам Зиновьева, в первые дни после приезда в Разлив Ленин почти не читал газет. Их содержание ему пересказывал Зиновьев. «В это время газеты, – вспоминал Зиновьев, – в том числе и «социалистические», были полны россказней про «мятеж» 5 июля и главным образом про самого Ленина. Такое море клеветы не выливалось ни на одного человека в мире. О «шпионстве» Ленина, об его связи с германским генеральным штабом, о полученных им деньгах и т. п. печаталось в прессе, в стихах, в рисунках и т. д. Трудно передать чувство, которое пришлось испытать, когда выяснилось, что… ложь и клевета разносится в миллионах экземплярах газет и доносится до каждой деревни, до каждой мастерской. А ты вынужден молчать! Ответить негде! А ложь, как снежный ком, нарастает… И уже по всей стране, из края в край, по всему миру ползет эта клевета…»

Как подчеркивает В. Логинов, «подготовка дела о «шпионстве» Ленина началась до возвращения Владимира Ильича в Россию. Еще в конце марта к начальнику контрразведки Петроградского военного округа Борису Владимировичу Никитину явился офицер филиала 2-го бюро французской разведки капитан Пьер Теодор Лоран и вручил ему «список предателей в 30 человек, во главе которых стоит Ленин». Так французская разведка попыталась дискредитировать Ленина.

Логинов рассказал, что «в апреле, при переходе линии фронта был задержан прапорщик 16-го Сибирского полка Д. С. Ермоленко, завербованный в одном из концлагерей для военнопленных. На допросах он показал, что в лагере шпионил за своими товарищами, а теперь получил задание вести пропаганду сепаратного мира среди русских солдат. Как заурядного шпиона его могли бы тут же и расстрелять. Но поскольку прежде Ермоленко работал в военной разведке и в полиции, он знал (а может быть его и надоумили), как набить себе цену».

По словам Логинова, «в протокол допроса от 28 апреля включили «конфиденциальные сведения», якобы сообщенные ему офицерами Германского генерального штаба, о том, что по их указанию такую же подрывную работу ведут в России один из лидеров «Союза освобождения Украины» А. Ф. Скоропись-Иелтуховский, а также лидер большевиков Ленин. И оба они «получили задание в первую очередь удалить министров Милюкова и Гучкова». 16 мая генерал Деникин направил этот протокол военному министру. Позднее в столицу препроводили Ермоленко. «Я увидел до смерти перепуганного человека, – пишет Никитин, – который умолял его спрятать и отпустить». Версия о том, что германские генштабисты назвали рядовому шпику своих «суперагентов», не годилась даже для бульварного детектива. Борис Владимирович, будучи профессионалом, оценил ее как весьма «неубедительную», и петроградская контрразведка «категорически отмежевалась от Ермоленко».

Логинов обратил внимание на новые усилия Франции в кампанию по дискредитации Ленина. «Французский министр-социалист Альбер Тома направил в июне французскому атташе в Стокгольме предписание: «Нужно дать (указание? совет? – Вопросы автора.) правительству Керенского не только арестовать, но дискредитировать в глазах общественного мнения Ленина и его последователей… Срочно направьте все ваши поиски в этом направлении…»

Вскоре французы вновь вмешались в работу российской контрразведки. Логинов привел следующие слова Никитина: «Расследование… приняло серьезный характер после того, как блестящий офицер французской службы, капитан Пьер Лоран вручил мне 21 июня первые 14 телеграмм между Стокгольмом и Петроградом, которыми обменялись Козловский, Фюрстенберг, Ленин, Коллонтай и Суменсон. Впоследствии Лоран передал мне еще 15 телеграмм». Однако «оказалось, что особая служба телеграфного контроля в Петрограде давно уже следила за указанной перепиской. Ее вывод: «телеграммы, которыми обменивались Я. Фюрстенберг с Суменсон, коммерческого характера». Задолго до революции они показались подозрительными всего лишь с коммерческой точки зрения, так как товары, предлагавшиеся Я. Фюрстенбергом для Суменсон, могли быть немецкого происхождения (салол, химические продукты, дамское белье, карандаши и т. д.).

Кем же были эти люди? Мадам Суменсон занималась торговыми операциями, в ходе которых она закупала за границей различные товары для продажи в России. Яков Станиславович Фюрстенберг (Ганецкий) был большевиком, эмигрировавшим до революции и с 1915 года работавшим в экспортной фирме в Копенгагене. Поскольку же фирма принадлежала Парвусу, давно сотрудничавшему с германским генеральным штабом, российская разведка (а возможно и французская) решили воспользоваться этим обстоятельством для своей версии о шпионском заговоре.

Но еще до этого у датчан возникли подозрения в отношении торговых операций Фюрстенберга: его обвинили в контрабанде. После тщательной проверки Ганецкого-Фюрстенберга оштрафовали за вывоз в Россию без лицензии термометров и выдворили в Швецию, где он возглавил такую же экспортную фирму. После Октябрьской революции Ганецкий предстал перед комиссией из членов большевистской партии, которая установила, что, работая в экспортных фирмах, он никоим образом не был причастен к политической деятельности своего хозяина.

Переписывавшийся же с Фюрстенбергом Мечислав Юльевич Козловский в 1916–1917 гг. был юрисконсультом фирмы Суменсон и получил за выполнение ее заказов 25 424 рубля. После Февральской революции Козловский был членом Петроградского комитета большевистской партии и Исполкома Петросовета.

Поскольку же М. Ю. Козловский, Я. С. Фюрстенберг-Ганецкий, а также член Исполкома Петросовета Александра Михайловна Коллонтай и В. И. Ленин были большевиками, они время от времени обменивались телеграммами, связанными с делами партии и никоим образом не касавшимися деловых операций Фюрстенберга-Ганецкого и Суменсон.

Однако эти факты не устраивали обвинителей Ленина. Логинов пишет: «Министр юстиции Павел Николаевич Переверзев настойчиво теребил Никитина: «Положение правительства отчаянное: оно спрашивает, когда же ты будешь в состоянии обличить большевиков в государственной измене?!». А поскольку интересы совпадали, то французский военный атташе в Петрограде полковник Лавернь и Никитин сошлись на том, что коммерческий характер переписки следует считать лишь хитроумным шпионским кодом. 1 июля в контрразведке у Никитина состоялось совещание, на котором порешили: расследование около тысячи дел по немецкому шпионажу прекратить, а всех сотрудников сконцентрировать на одном – «усилить работу против большевиков». Тут же составили список на 28 большевистских лидеров. На каждого из них, начиная с Ленина, Борис Владимирович – от имени главнокомандующего – подписал ордер на арест. Дополнительно составили списки на арест еще 500 большевиков. «Я предвидел большое потрясение, – пишет Никитин, – но о нем-то мы и мечтали!». И когда через несколько дней начались июльские события, тут уже совсем стало не до «юридических тонкостей». И Переверзев взмолился: «Докажите, что большевики – изменники, – вот единственное, что нам осталось».

4 июля Переверзев вызвал к себе Алексинского и передал ему материалы о Ермоленко, а также телеграммы Фюрстенберг-Ганецкого, Суменсон и Ленина. В тот же день было изготовлено сообщение под заголовком «Ленин и Ганецкий – шпионы». Вслед за бульварной газетой «Живое слово» материал был напечатан в других газетах. Соответствующие плакаты были расклеены на стенах домов.

Находясь в Разливе, Ленин написал ряд статей, в которых убедительно доказал лживость обвинений о тайном сотрудничестве большевиков с кайзеровской Германией: «Где власть и где контрреволюция?», «Гнусные клеветы черносотенных газет и Алексинского», «Злословие и факты», «Новое дело Дрейфуса?», «Дрейфусиада», «В опровержение темных слухов» и другие. В редакцию газеты «Новая жизнь» Ленин писал: «Газеты известного рода повели бешеную травлю против нас, обвиняя в шпионстве или сношениях с вражеским правительством… Приплетают имя Парвуса, но умалчивают о том, что никто с такой беспощадной резкостью не осудил Парвуса еще в 1915 году, как женевский «Социал-Демократ», который мы редактировали и который в статье «У последней черты» заклеймил Парвуса как «ренегата», «лижущего сапог Гинденбурга», и т. п.».

Ленин возмущался: «Припутывают имя какой-то Суменсон, с которой мы не только никогда дел не имели, но которой никогда и не видели. Впутывают коммерческие дела Ганецкого и Козловского, не приведя ни одного факта, в чем же именно, где, когда, как коммерция была прикрытием шпионства. А мы не только никогда ни прямого, ни косвенного участия в коммерческих делах не принимали, но и вообще ни копейки денег ни от одного из названных товарищей ни на себя лично, ни на партию не получали… И все это – при участии или даже по инициативе Алексинского… признанного… заведомым клеветником!! Неужели можно не понять, что такой путь против нас есть юридическое убийство из-за угла?».

Абсурдность обвинений в адрес Ленина была еще раз подтверждена в книге американского историка С. Ляндерса «К пересмотру проблемы немецкого золота», опубликованной в 1995 году. В то время как следственная комиссия Временного правительства уверяла, будто указанные выше телеграфные депеши изобличали Ленина в получении денег из иностранных источников, содержание всех 66 телеграмм показали, что в них речь шла о чисто коммерческих сделках, в ходе которых «все денежные переводы всегда шли из Петрограда в Стокгольм, но никогда эти средства не шли в противоположном направлении».

Кроме того, Ландерс еще раз доказал, что никаким тайным кодом Ганецкий-Фюрстенберг и Суменсон не пользовались в своей переписке. Логинов пишет: «Когда в телеграммах речь шла об отправке таинственной «муки», то имелась в виду совершенно конкретная мука для детского питания «Нестле», а под «карандашами» – самые обыкновенные карандаши, кои в годы войны стали в России дефицитом».

Казалось бы, все аргументы клеветников были разбиты, но они до сих пор не унимаются, ссылаясь на материалы, получившие название «бумаги Сиссона». Их историю раскрыл еще в 1932 г. британский разведчик Дж. Хилл в своей книге «Моя шпионская жизнь». Находясь в 1918 г. в Петрограде, он стал свидетелем приобретения своим коллегой бумаг, которые якобы изобличали Ленина и других советских руководителей в сотрудничестве с германской разведкой. За письма, якобы отправленные примерно в одни и те же дни из самых разных городов мира, было заплачено 15 тысяч тогдашних фунтов стерлингов, или 150 тысяч золотых рублей.

Решив внимательно изучить письма, Хилл, по его словам, «взял увеличительное стекло и обнаружил, что во всех документах русская буква «е» немного не дописана. Я сразу заявил, что это фальшивка». Сын британского посла Роберт Брюс Локкарт в своей книге «Ас шпионов» утверждал, что английский шпион С. Рейли также указал на то, что «все письма из разных концов России однотипны до крайности, словно их писал один и тот же человек».

Все же англичане решили обратиться к экспертам. По словам Хилла, «квалифицированный эксперт доказал, что почти все бумаги отпечатаны на одной и той же машинке. Это было весьма важно, поскольку документы считались поступившими из разных мест, отстоящих друг от друга на сотни миль». Затем, по словам Хилла, британские разведчики «нашли парня, который фабриковал эти документы, и он на допросе признался в их подделке».

Англичане были расстроены, что они потратили много денег зря. Убедившись в том, что эти письма сфабрикованы, С. Рейли предложил своему начальнику Бойсу продать «документы» американцам, что «тот и сделал, выручив у господина Э. Сиссона, главы миссии США в Петрограде, солидную сумму денег». Это же подтверждал и Дж. Хилл: «Мы продали эти документы американцам за 25 тысяч фунтов стерлингов (250 тысяч золотых рублей». Таким образом, на перепродаже фальшивки англичане нажили 10 тысяч фунтов стерлингов, или 100 тысяч золотых рублей.

Американцы приняли фальшивку за чистую монету. В конце октября 1918 года Расследовательное бюро США (которое потом превратилось в Федеральное Бюро Расследований, или ФБР) использовало «бумаги Эдгара Сиссона» для издания брошюры «Германо-большевистский заговор». По словам Хилла, эти липовые документы «американцы распространяли в колчаковской и деникинской армиях».

Однако, ознакомившись с опубликованными американцами «бумагами Сиссона», многие авторитетные люди признали в них грубую фальшивку. В своих воспоминаниях президент Чехословакии Т. Масарик писал: «Не знаю, сколько затратили на них американцы, англичане и французы, но для сведущего человека сразу было видно, что наши друзья купили подделку – все документы, которые должны были присылаться из разных государств, были отпечатаны на одной пишущей машинке».

Также прореагировал на появление американских брошюр с «бумагами Сиссона» и бывший британский посол в России Брюс Локкарт. В своих воспоминаниях он писал: «Это были якобы подлинные, но на самом деле поддельные документы, которые я уже видел раньше… Некоторое время они циркулировали в кругах, связанных с союзническими миссиями в Петрограде. Одна серия «оригиналов» была приобретена американским агентом. Через несколько месяцев обнаружилось, что эти письма, якобы пришедшие из разных мест, такие как Спа, Берлин и Стокгольм, были отпечатаны на одной и той же машинке».

Через какое-то время в мире потеряли интерес к этой фальшивке. Расследованием «бумаг Сиссона» занялся лишь в середине 50-х гг. известный дипломат, историк и советолог Джордж Кеннан. После тщательного анализа он признал факт фальсификации и огласил имя их создателя. Им оказался некий Фердинанд Антоний Оссендовский. В 1982 году Общество американских архивистов официально признало ошибку своих экспертов в 1918 году.

Однако через 20 лет после этого признания в 2002 году вышел в свет двухтомник Акима Арутюнова «Ленин», в котором целая глава была посвящена «бумагам Сиссона». Игнорируя выводы многочисленных экспертов, А. Арутюнов объявил фальшивые материалы подлинными. Относительно же экспертизы Кеннана А. Арутюнов написал: «Внимательно изучив труд Кеннана, к сожалению, должен констатировать, что он меня разочаровал. Удивило меня прежде всего то, что он, бесспорно авторитетный ученый, из 70 документов подверг экспертизе относительно полно лишь 12… Фактически при экспертизе Кеннан основное внимание уделил графологическому аспекту». При этом Арутюнов скрыл то, что бросалось в глаза всем, кто внимательно читал документы: они были отпечатаны на одной и той же машинке, хотя были якобы посланы из разных городов мира почти одновременно.

На самом деле, подвергнув подробному разбору лишь часть писем и убедившись в том, что они являются поддельными, Кеннану не было нужды копаться в остальных фальшивых «документах». Бывший посол США поступил, как редактор издательства из старого американского анекдота. Тот получил разгневанное письмо автора отвергнутого им романа, в котором говорилось: «Вы даже не удосужились прочесть до конца мою книгу. Я нарочно склеил 420 и 421-ю страницу, а они так и остались не разрезанными Вами». Ответ редактора был кратким: «Сэр! Когда я утром ем яйцо и в первой ложке обнаруживаю, что оно – тухлое, мне не надо есть его до конца». Анализ «бума Сиссона» убедительно доказал, что они представляют собой протухшие фальшивки, которые Аким Арутюнов подсунул российским читателям.

Однако еще задолго до экспертных оценок Ландерса, Кеннана и Общества американских архивистов российские рабочие осознали, что обвинения против Ленина лживы. Логинов пишет: «Резолюции, принятые на заводах и фабриках, рабочих и солдатских митингах Петрограда, Москвы, Иваново-Вознесенска, Екатеринбурга, Донбасса, Баку, Тифлиса, Батума и других городов… требовали прекратить «грязную травлю» и заявляли, что «никакая клевета желтой прессы… не сможет подорвать доверие к т. Ленину и всему революционному течению соц. – дем. (большевикам), так как их позиция есть позиция рабочего класса и бедноты».

Почему был снят лозунг «Вся власть Советам!»

С резкими осуждениями клеветнической кампании против Ленина выступали делегаты VI съезда РСДРП(б) (26 июля – 3 августа), который был проведен нелегально. За 4 дня до начала работы съезда прокурор Петроградской судебной палаты объявил о расследовании июльских событий и привлечении к суду Ленина «за измену и за организацию вооруженного восстания». На первом же заседании съезд выразил протест против клеветы на Ленина.

На съезде активно обсуждался вопрос о явке Ленина на суд. Вступившие к этому времени в большевистскую парию «межрайонцы» В. Володарский и Д. З. Мануильский, а также М. М. Лашевич внесли резолюцию, осуждавшую антиленинскую кампанию и в то же время предлагавшую Ленину «отдать себя в руки власти», в случае гарантии безопасности, гласного ведения следствия, участия в нем представителей ЦИК.

О том, что никаких гарантий безопасности Ленина не существовало, свидетельствуют опубликованные впоследствии воспоминания командующего войсками Петроградского военного округа генерала Половцева. Он писал: «Офицер, отправляющийся в Териоки с надеждой поймать Ленина, меня спрашивает, желаю ли я получить этого господина в цельном виде, или разобранном… Отвечаю с улыбкой, что арестованные очень часто делают попытки к побегу».

Против явки Ленина на суд решительно выступил Ф. Э. Дзержинский, который заявил, что партия большевиков не доверяет Временному правительству. Выступая против явки Ленина на суд, А. Г. Шлихтер подчеркивал: «Необходимо, чтобы Ленин, и живя в подполье, давал свои указания». Эти мнения были поддержаны большинством ораторов. Съезд единогласно принял резолюцию, в которой говорилось о том, что в сложившихся условиях «нет абсолютно никаких гарантий не только беспристрастного судопроизводства, но и элементарной безопасности». Газета «Рабочий и солдат», которая с 23 июля стала издаваться вместо запрещенной «Правды», опубликовала решение съезда о неявке Ленина на суд.

Запрет большевистской партии, разгром редакции газеты «Правда», арест многих видных большевиков, преследование Ленина означали наступление нового периода в развитии революционного процесса. Как всегда, Ленин сумел дать верную оценку изменившейся ситуации и извлек из них глубокие выводы. Еще до начала съезда партии Ленин написал статью «К лозунгам», которая была затем выпущена отдельной брошюрой Кронштадтским комитетом большевистской партии. В ней были те «указания», которые хотели получить Шлихтер и вместе с ним десятки тысяч большевиков России.

Ленин начал свою статью так: «Слишком часто бывало, что, когда история делает крутой поворот, даже передовые партии более или менее долгое время не могут освоиться с новым положением, повторяют лозунги, бывшие правильными вчера, но потерявшие всякий смысл сегодня, настолько же, насколько «внезапен» был крутой поворот истории». Ленин исходил из того, что подобный «крутой поворот» произошел после июльских событий.

В своей статье Ленин призывал отказаться от лозунга «Вся власть Советам!», который он выдвинул публично сразу же после своего возвращения в Россию и продолжал энергично отстаивать до июльских событий. Теперь Ленин заявлял: «Это был лозунг мирного развития революции, которое было с 27 февраля и по 4 июля возможно и, конечно, наиболее желательно, и которое теперь безусловно невозможно… Мирный путь развития сделан невозможным. Начался немирный, наиболее болезненный путь». Ленин подчеркивал, что такой поворот произошел вследствие позиции, занятой эсерами и меньшевиками, которые поддержали курс на разгром большевиков.

Поддержка эсерами и меньшевиками расправ с большевистской партией и клеветнических обвинений в адрес Ленина была продолжением их злобных атак на «Апрельские тезисы» и его автора, отражавших яростное сопротивление курсу на продолжение революции. В то же время следует признать, что нападки меньшевиков и эсеров на «Апрельские тезисы» и большевистскую партию, которая сплотилась вокруг них, совершались сначала при известном соблюдении норм поведения цивилизованного общества, а Чхеидзе и другие даже осаживали тех, кто призывал в апреле к расправе над Лениным, «привезенном в запечатанном вагоне». Теперь же эсеры и меньшевики молчаливо согласились с идиотскими обвинениями Ленина в шпионаже на основе оглашенных всему свету телеграмм о продаже карандашей и дамского белья, к чему он не имел отношения. Они поддержали наспех сработанные в полиции «доказательства» подкупа большевиков немцами с помощью свидетельств о выплате денег мадам Суменсон из Петрограда экспортной фирме в Стокгольме. И это ярко доказывало углубление маразма и бесстыдства не только полицейских чинов, но и тех, кто именовал себя «социалистами». Разумеется, ни о каком сотрудничестве с этими морально и интеллектуально разложившимися людьми не могло быть и речи. При этом Ленин исходил из того, что эсеры и меньшевики господствуют в Советах, а потому лозунг «вся власть Советам!» в нынешних условиях означал поддержку этих партий.

Ленин призывал членов партии и ее сторонников трезво оценить обстановку после июльских событий. Если в «Апрельских тезисах» он выступал против свержения Временного правительства, то теперь он ставил иную задачу: «Эту власть надо свергнуть. Без этого все фразы о борьбе с контрреволюцией пустые фразы, «самообман и обман народа». Ленин требовал: «Всю агитацию в народе надо перестроить так, чтобы выяснить полнейшую безнадежность получения земли крестьянами, пока не свергнута власть военной клики, пока не разоблачены и не лишены доверия партии эсеров и меньшевиков». Ленин не отрекался от Советов, заметив: «Советы могут и должны будут появиться в этой новой революции, но не теперешние Советы, не органы соглашательства с буржуазией, а органы революционной борьбы с ней. Что мы и тогда будем за построение всего государства по типу Советов, это так. Это не вопрос о Советах вообще, а вопрос о борьбе с данной контрреволюцией и с предательством данных Советов».

Ленин предсказывал: «Надо смотреть не назад, а вперед… Начинается новый цикл… В этом новом цикле… будут еще многоразличные этапы и до окончательной победы контрреволюции, и до окончательного поражения… эсеров и меньшевиков и до нового подъема новой революции… Это был бы очень долгий и очень трудный процесс при «нормальных» условиях капиталистического развития, но и война и экономическая разруха ускорят дело в громадных размерах. Это такие «ускорители», которые месяц и даже неделю могут приравнять году».

Мысли Ленина были поддержаны большинством участников VI съезда РСДРП(б), на котором с отчетным докладом ЦК выступил впервые Сталин. После ХХ съезда КПСС не было принято много говорить о роли Сталина в событиях 1917 года. Между тем очевидно, что после того, как Ленин был вынужден скрываться в Разливе, Сталин стал фактически руководить делами партии. Его умелые действия во многом способствовали тому, что репрессии против партии не приняли столь значительных масштабов, а потому ей удалось избежать больших потерь.

Осветив в докладе развитие революции после апрельской конференции, Сталин представил хронику июльских событий по дням и даже часам. Сталин сказал в заключении: «Становится ясным, что эсеры и меньшевики, выдав большевиков, выдали и самих себя, выдали революцию, развязав и разнуздав силы контрреволюции. Поход контрреволюционной диктатуры против свобод в тылу и на фронте идет полным ходом. Судя по тому, что кадетская и союзная печать, вчера еще ворчавшая на революционную Россию, вдруг почувствовала себя удовлетворенной, можно заключить, что «дело» усмирения не обошлось без участия в походе отечественных и союзных денежных мешков».

Сталин выступил также с докладом о политическом положении в стране, в котором подчеркнул: «Мирный период революции кончился, наступил период немирный, период схваток и взрывов… Свержение диктатуры империалистической буржуазии – вот что должно быть лозунгом нашей партии».

В то же время, отвечая на вопрос делегата съезда («Какие формы боевой организации предлагает докладчик вместо Советов рабочих депутатов»), Сталин сказал: «Я считаю, что такая постановка вопроса неправильна… Если мы предлагаем снять лозунг: «Вся власть Советам!», отсюда еще не вытекает: «Долой Советы!». И мы, снимающие этот лозунг, в то же время не выходим даже из Центрального исполнительного комитета Советов, несмотря на всю жалкую роль его за последнее время. Местные Советы могут еще сыграть роль, так как им необходимо будет обороняться от притязаний Временного правительства, и в этой борьбе мы их поддержим».

Несмотря на июльское поражение партии, Сталин исходил из быстрого развития революционных событий. Он говорил: «События бегут, идет открытая борьба, нет никакой уверенности, что существующая власть завтра же не слетит». Сталин был уверен в новом наступлении революционных сил. Он заявлял: «Некоторые товарищи говорят, что так как у нас капитализм слабо развит, то утопично ставить вопрос о социалистической революции. Они были бы правы, если бы не было войны, если не… были бы расшатаны основы капиталистической организации народного хозяйства… С другой стороны, такой свободы, как у нас, нигде не существует в условиях войны. Затем нужно учесть громадную организованность рабочих… Нигде не было и нет таких широких организаций, как Советы рабочих и солдатских депутатов… Понятно, что пользовавшиеся максимумом свободы и организованности рабочие не могли отказаться от активного вмешательства в хозяйственную жизнь страны, не совершая над собой политического самоубийства».

Сталин утверждал: «Революция вплотную подошла к необходимости социалистических преобразований… Было бы недостойным педантизмом требовать, чтобы Россия «подождала» с социалистическими преобразованиями, пока Европа не «начнет». «Начинает» та страна, у которой больше возможностей. Поскольку развиваются силы революции, взрывы будут, и настанет момент, когда рабочие поднимут и сплотят вокруг себя бедные слои крестьянства, поднимут знамя рабочей революции и откроют эру социалистической революции в Европе».

Возражая против поправки Преображенского, который предлагал иную редакцию резолюции (он настаивал на словах: «для направления ее к миру и при наличии пролетарской революции на Западе – к социализму»), Сталин заявил: «Не исключена возможность, что именно Россия явится страной, пролагающей путь к социализму. До сих пор ни одна страна не пользовалась в условиях войны такой свободой, как Россия, и не пробовала осуществлять контроль над производством. Кроме того, база нашей революции шире, чем в Западной Европе, где пролетариат стоит лицом к лицу с буржуазией в полном одиночестве. У нас же рабочих поддерживают беднейшие слои крестьянства… Надо откинуть отжившее представление о том, что только Европа может указать нам путь. Существует марксизм догматический и марксизм творческий. Я стою на почве последнего». После выступления Сталина состоялось голосование по поправке Преображенского и она была отклонена.

Для оптимизма Сталина и многих других делегатов съезда были веские основания. Ряды партии быстро росли. Съезд констатировал, что со времени своей апрельской конференции число местных организаций партии выросло с 78 до 162, а численность большевиков возросла с 100 до 240 тысяч. Благодаря тому, что партия сумела организованно отступить, ее потери были минимальны.

По поручению и от имени съезда Центральный Комитет партии издал Манифест «Ко всем трудящимся, ко всем рабочим, солдатам, крестьянам России». В нем говорилось, что торжество контрреволюции временно, непрочно, что репрессиями и террором буржуазия не спасет себя от народного гнева. Партия призывала трудящихся довести борьбу против буржуазии и помещиков до полной победы. В заключении «Манифест» провозглашал: «Грядет новое движение и настанет смертный час старого мира. Готовьтесь к новым боям, наши боевые товарищи! Стойко, мужественно и спокойно, не поддаваясь на провокацию, копите силы, стройтесь в боевые колонны! Под знамя партии, пролетарии и солдаты! Под наше знамя, угнетенные деревни!».

Как рождались мифы о генерале Корнилове

Уверенность Ленина, Сталина и других руководителей большевистской партии в неспособности власть имущих контролировать положение в стране вскоре нашла подтверждение. Явная неудача попыток загипнотизировать массы речами Керенского заставила правящие классы искать иного кумира, который бы смог очаровать публику, но на сей раз действовал бы как военный диктатор. Кандидатом в таковые был избран генерал Л. Г. Корнилов. Такой выбор опять свидетельствовал о неспособности правящих кругов России принимать трезвые и разумные решения, что уже не раз проявилось накануне Февральской революции и с первых ее дней.

О Корнилове как военном руководителе наиболее полно и веско высказался его бывший начальник А. А. Брусилов. В своей книге воспоминаний бывший царский генерал подробно охарактеризовал своих коллег по военной кампании 1914–1917 гг. Хотя после 1917 г. многие из них, в отличие от автора воспоминаний, встали в ряды белого движения, Брусилов высоко оценил военные таланты будущих врагов Советской власти. В этой книге, изданной в советское время, когда имена руководителей белого движения были предметом однозначно отрицательных оценок, Брусилов не раз упомянул о некоторых достоинствах Корнилова («Он был очень смелый человек»… «безусловно храбрый человек») и замечал: «Теперь, когда он давно погиб, я могу только сказать: «Мир праху его». В то же время на протяжении всей книги не было сказано ни единого доброго слова о способностях Л. Г. Корнилова как военачальника. Брусилов познакомился с Корниловым в 1914 г., когда он командовал дивизией в составе его армии. Автор смог вспомнить лишь вопиющие нарушения Корниловым приказов, которые приводили к ненужным потерям солдат и, в конечном счете, вели его дивизию к поражениям.

Описывая боевые действия в конце августа 1914 г. на Юго-Западном фронте, Брусилов писал о Корнилове: «В первом же сражении, в котором участвовала его дивизия, он вылез без надобности вперед, и когда я вечером отдал приказ этой дивизии отойти ночью назад, так как силы противника, значительно нас превышавшие, скапливались против моего центра, куда я стягивал свои силы, – он приказа моего не исполнил и послал начальника корпуса ко мне с докладом, что просит оставить его дивизию на месте. Однако он скрыл эту просьбу от командира корпуса Цурканова. За эти действия я отрешил начальника корпуса Трегубова от должности. Наутро дивизия Корнилова была разбита и отброшена назад, и лишь 12-я кавалерийская дивизия своей атакой спасла 48-ю пехотную дивизию от полного разгрома, при этом дивизия Корнилова потеряла 28 орудий и много пулеметов. Я хотел тогда же предать его суду за неисполнение моего приказа, но заступничество командира корпуса Цурканова избавило его от угрожавшей ему кары».

Урок не пошел впрок Корнилову. В ноябре 1914 г., когда происходило наступление Юго-Западного фронта, 24-му корпусу, в который входила дивизия Корнилова, «было приказано, – по словам Брусилова, – не спускаться с перевала, но тут генерал Корнилов опять проявил себя в нежелательном смысле: увлекаемый жаждой отличиться и своим горячим темпераментом, он не выполнил указания своего командира корпуса и, не спрашивая разрешения, скатился с гор и оказался, вопреки данному ему приказанию, в Гуменном; тут уже хозяйничала 1-я сводная казачья дивизия, которой и было указано, не беря с собой артиллерию, сделать набег на Венгерскую равнину, произвести там панику и быстро вернуться. Корнилов возложил на себя, по-видимому, ту же задачу, за что и понес должное наказание. Гонведовская (венгерская. – Прим. авт.) дивизия, двигавшаяся от Ужгорода к Турке, свернула на Стакчин и вышла в тыл дивизии Корнилова. Таким образом, он оказался отрезанным от своего пути отступления; он старался пробиться обратно, но это не удалось, ему пришлось бросить батарею горных орудий, бывших с ним, зарядные ящики, часть обоза, несколько сотен пленных и с остатками своей дивизии… вернуться тропинками».

Брусилов был вне себя от гнева. Он вспоминал: «Тут уж я считал необходимым предать его суду за вторичное ослушание приказов корпусного командира, но генерал Цурканов вновь обратился ко мне с бесконечными просьбами о помиловании Корнилова, выставляя его пылким героем и беря на себя вину в том отношении, что, зная характер Корнилова, он обязан был держать его за фалды, что он и делал, но в данном случае Корнилов неожиданно выскочил из его рук. Он умолял не наказывать человека за храбрость, хотя бы и неразумную, и давал обещание, что больше подобного случая не будет. Кончилось тем, что я объявил в приказе по армии и Цурканову, и Корнилову выговор».

Но и этот урок ничему не научил Корнилова. Брусилов писал, что Корнилов весной 1915 года «уже в 3-й армии, весной 1915 года, при атаке этой армии Макензеном, не исполнил приказ, был окружен и сдался в плен со своей дивизией». В своих мемуарах бывший военный министр Временного правительства А. И. Верховский писал: «Сам Корнилов с группой штабных офицеров бежал в горы, но через несколько дней изголодавшись, спустился вниз и был захвачен в плен австрийским разъездом».

Полной противоположностью Корнилову, по словам Брусилова, был также подчиненный ему генерал Орлов. Однако Брусилов признавал, что Орлов был нелюбим солдатами: «Странное было положение этого генерала: человек умный, знающий хорошо свое дело, распорядительный, настойчивый, а между тем подчиненные ему войска не верили ему и ненавидели его. Сколько раз за время с начала кампании мне жаловались, что это – ненавистный начальник и что войска глубоко несчастны под его начальством. Я постарался выяснить для себя, в чем тут дело. Оказалось, что офицеры его не любят за то, что он страшно скуп на награды, с ними редко говорит и, по их мнению, относится к ним небрежно, солдаты его не любили за то, что он с ними обыкновенно не здоровался, никогда не обходил солдатских кухонь и не пробовал пищи, никогда их не благодарил за боевую работу и вообще как будто их игнорировал. В действительности он заботился и об офицере и солдате, он всеми силами старался добиваться боевых результатов с возможно меньшей кровью и всегда ко мне приставал с просьбами возможно лучше обеспечивать их пищей и одеждой; но вот сделать, чтоб подчиненные знали о его заботах, – этим он пренебрегал или не умел этого. Знал я таких начальников, которые в действительности ни о чем не заботились, а войска их любили и именовали их «отцами родными». Я предупреждал Орлова об этом, но толку было мало, он просто не умел привлекать к себе сердца людей».

Но Брусилову не приходилось подсказывать Корнилову, как тому вести себя с подчиненными. Этот генерал умел мастерски очаровывать людей. Для солдат и офицеров он был «отцом родным». Брусилов признавал: «Странное дело, генерал Корнилов свою дивизию никогда не жалел: во всех боях: в которых она участвовала под его начальством, она несла ужасающие потери…» «Отец солдатам», по словам Брусилова, был «сильно повинен в излишне пролитой крови солдат и офицеров». Однако Брусилов признавал: «Между тем офицеры и солдаты его любили и ему верили. Правда, он и себя не жалел, лично был храбр и лез вперед, очертя голову».

Следует учесть, что до начала Первой мировой войны Корнилов лишь недолго служил в войсках во время русско-японской войны. До этой войны и после нее он работал военным атташе в Китае, нередко совершая конфиденциальные разведывательные экспедиции по этой стране. В результате будущий генерал обрел немалый опыт профессионального дипломата и разведчика, и в этом он был намного сильнее, чем в командовании воинским соединением.

Хотя Брусилов объяснял готовность Корнилова к безрассудному риску «горячностью», он в то же время признавал, что генерал решил «очевидно, составить себе имя во время войны», даже рискуя собственной жизнью и жертвуя своими солдатами и офицерами. Роль боевого генерала, «отца солдатам» была скорее всего умелой маскировкой, вроде тех, к которым прибегал Корнилов во время своих разведывательных поездок по Китаю.

Побег Корнилова после года и трех месяцев пребывания в плену во второй половине 1916 г. не напоминал бегства из заточения героев приключенческих романов. Находясь в австрийском лазарете в связи с лечением после легкого ранения, Корнилов подкупил фельдшера и без особых проблем покинул Австро-Венгрию.

К этому времени, как писал в своих воспоминаниях А. А. Верховский, «генерал Иванов пытался найти хоть что-нибудь, что было бы похоже на подвиг и могло бы поддержать дух войск… О позорном поведении Корнилова рассказал потом раненный в тех же боях командир бригады его дивизии генерал Попович-Липовац, но ему было приказано молчать… Сознательно искажая правду, Иванов прославил Корнилова и его дивизию за их «мужественное поведение в бою». Из Корнилова сделали героя на смех и удивление тем, кто знал, в чем заключался его «подвиг»… Иванов представил великому князю Николаю Николаевичу ходатайство о награждении Корнилова, которое было доложено Николаю II».

По этому поводу Брусилов писал: «Убежав из плена, он (Корнилов) явился в Ставку и был принят царем. Не знаю, что он ему рассказывал, но кончилось тем, что ему был пожалован орден Георгия 3-й степени и он был назначен командиром, кажется, 25-го корпуса на моем фронте». В сентябре 1916 г. газета «Новое время» опубликовала рассказ о «генерале-герое».

Прославление Корнилова совпало с усилением заговорщической деятельности в военных кругах. Обласканный царем генерал вскоре вступил в ряды тех, кто готовил свержение самодержца. В первые же дни Февральской революции генерал Корнилов был отозван с фронта решением Временного правительства и 2 марта 1917 г. был назначен командующим столичного Петроградского военного округа.

После ареста в Могилеве Николая Романова 8 марта Корнилов в тот же день арестовал в Царском Селе всех членов царской семьи, включая юных царевен и больного цесаревича Алексея. Так «отблагодарил» Корнилов свергнутого царя за награду и повышение по службе.

К середине 1917 года Корнилов вернулся на Юго-Западный фронт и возглавил 8-ю армию, которой в начале войны руководил Брусилов. (Брусилов же с мая 1917 г. стал Верховным главнокомандующим вооруженными силами России.) Комиссаром Временного правительства при 8-й армии был Борис Савинков, один из видных руководителей правого крыла эсеровской партии, еще недавно бывший террористом. На его счету было немало человеческих жертв, включая министра внутренних дел России В. К. Плеве и великого князя Сергея Александровича. Как писал Брусилов, бывший «слуга царю» Корнилов «тотчас же подружился с Борисом Савинковым».

К этому времени Борис Савинков обрел немалый вес в кругах, близких к Временному правительству. Брусилов считал, что с помощью нового друга Корнилов «повел интригу против главкоюза (главнокомандующим Юго-Западным фронтом) Гутора», который был обвинен в начавшемся отступлении. В ночь с 7 на 8 июля 1917 г. Корнилов был назначен командующим Юго-Западным фронтом.

Однако он недолго занимал этот пост. Как писал Брусилов, «свалив и заместив его (Гутора), он (Корнилов) начал вести интригу против меня, верховного главнокомандующего, и благодаря дружбе Савинкова с Керенским вполне успел и заместил меня». Уже 19 июля 1917 г. Корнилов был назначен Верховным главнокомандующим. Трудно найти другой пример в мировой истории возвышения командарма до Верховного главнокомандующего за 12 дней. По всей стране распространялась молва о том, что в России появился блистательный полководец всех времен и народов.

В лихорадочной общественной атмосфере 1917 года быстро рождались и гибли мифы о Спасителях Отечества. Сначала подобные надежды возлагали на Александра Керенского. В конце июля восхищенным обожанием оказался окружен Лавр Корнилов. Всякий приезд Корнилова в крупный город России сопровождался шумной встречей на вокзале. Генерала забрасывали цветами, а затем несли на руках. Такой же восторженной была и его встреча в Москве, когда новоиспеченный Главковерх прибыл для участия в Государственном совещании 12 августа 1917 г.

В своей речи на Государственном совещании, состоявшемся в Большом театре, Л. Г. Корнилов изложил программу «решительных действий». Он объявил о намерении навести «порядок» в войсках и потребовал наведения «порядка в тылу». Он заявил: «Я ни одной минуты не сомневаюсь, что мои меры будут проведены безотлагательно. Невозможно допустить, чтобы решимость проведения в жизнь этих мер каждый раз проявлялась под давлением поражений и уступок отечественной территории. Если решительные меры для поднятия дисциплины на фронте последовали как результат Тарнопольского разгрома и потери Галиции и Буковины, то нельзя допустить, чтобы порядок в тылу был последствием потери нами Риги и чтобы порядок на железных дорогах был восстановлен ценою уступки противнику Молдавии и Бессарабии».

Напуганный ультимативным тоном этого выступления, Керенский в беседе с Корниловым сказал ему: «Если какой-нибудь генерал рискнет открыто выступить против Временного правительства, он сразу почувствует, что попал в вакуум, где нет железных дорог и средств связи с его собственными войсками». К этому времени Александр Федорович уже получил информацию о подозрительных перемещениях воинских частей с Дона в центральную часть России. Но премьер и не подозревал, что его собеседник является главным кандидатом в военные диктаторы.

Позже в своих воспоминаниях А. Ф. Керенский писал: «Лишь в конце 1936 г. в полной мере прояснилась та роль, которую сыграли петроградские финансисты в подготовке Корниловского мятежа. Из разного рода мемуаров, опубликованных в то время, стало известно, что в апреле 1917 г., когда «Общество содействия экономическому возрождению России» приняло решение о передаче Корнилову четырех миллионов рублей», то есть, когда Корнилов возглавлял Петроградский военный округ. «Именно к этому времени, – писал Керенский, – относится начало конкретной подготовки переворота. Следующий шаг описан П. Н. Финисовым, видным членом центральной организации заговорщиков». Сам Финисов был деловым партнером магната А. И. Путилова, который вместе с финансистом А. И. Вышнеградским были, по словам Керенского, «наиболее видными участниками» контрреволюционного движения, скрытого под названием «Общество содействия экономическому возрождению России».

Финисов вспоминал: «В мае 1917 года на квартире Ф. А. Липского, члена совета Сибирского банка, собрались, кроме хозяина, генерал Л. Г. Корнилов, К. В. Николаевский, П. Н. Финисов, бывший член Думы Аладьин и полковник Шувалов. На этом собрании был учрежден «Республиканский центр». Поначалу все выглядело так, будто главной задачей «Республиканский центр» считал ведение антибольшевистской пропаганды на фронте и во всей стране, а также субсидирование многочисленных военно-патриотических организаций, возникших в Петрограде». «Однако, – писал Керенский, – уже в начале июля, в период германского контрнаступления… «Республиканский центр» занялся делом, ради которого и был создан. Еще раньше офицерские группы заговорщиков начали готовить захват Петрограда «изнутри», который должен был совпасть с подходом к столице войск генерала Крымова. Один из участников этого заговора гвардейский полковник Винберг признал, что их планы предусматривали захват всех бронеавтомобилей в Петрограде, арест членов Временного правительства, а также арест и ликвидацию наиболее видных эсеров и социал-демократов».

Корнилова поддерживали и западные державы. Посол Великобритании в России Бьюкенен говорил: «Все мои симпатии были на стороне Корнилова… Корнилов гораздо более сильный человек, чем Керенский».

Керенский писал: «К 10 августа все приготовления к захвату Петрограда, включая отвод войск с Северного фронта в разгар германского наступления и их переброску в Петроград и Москву, были завершены генералами Корниловым, Крымовым и Романовским».

20 августа пала Рига. На следующий день находившийся в Ставке Корнилов беседовал с обер-прокурором Святейшего Синода Владимиром Львовым, который направлялся к Керенскому. Корнилов сказал ему: «Передайте Керенскому, что Рига взята вследствие того, что предположения мои, представленные Временному правительству, до сих пор им не утверждены. Взятие Риги вызывает негодование всей армии. Дольше медлить нельзя». Корнилов заявил, будто большевики готовят восстание, которое надо немедленно пресечь. Он говорил: «Ввиду столь грозной опасности, угрожающей России, я не вижу иного выхода, как немедленная передача власти Временным правительством в руки Верховного главнокомандующего».

Львов сказал Корнилову: «Раз дело идет о военной диктатуре, то кому же быть диктатором, как не вам». Корнилов ответил: «Во всяком случае Романовы взойдут на престол только через мой труп. Когда власть будет лишь передана, я составляю кабинет. Я не верю больше Керенскому… Впрочем, я могу предложить Керенскому портфель министра юстиции».

Львов вспоминал, что «тут в кабинет вошел ординарец Корнилова Завойко». Львов не стал рассказывать о том, что служивший ординарцем у Корнилова прапорщик В. С. Завойко был украинским помещиком до революции 1905 г., а затем стал директором компании «Эмба и Каспий». После Февральской революции Завойко переехал в Петроград, где вел активную пропаганду против революционных сил, публикуя статьи в журнале «Свобода в борьбе» и собирая в своем доме видных деятелей правого толка и военачальников: Корнилова, Врангеля и других.

По словам Львова, ординарец Завойко «перебил Верховного Главнокомандующего и сказал наставительным тоном, как говорят ученику: «Нет, нет, не министра юстиции, а заместителя председателя Совета Министров». Львов вспоминал, что он «удивленно посмотрел то на Корнилова, то на ординарца. Вид у Корнилова был сконфуженный. «Так вы мне прикажете все это передать Керенскому?» – спросил я у Корнилова. Отвечал Завойко: «Конечно, конечно, важна законная преемственность власти».

Завойко пригласил Львова к себе в кабинет, где уже находились некий Добровольский и некий профессор Яковлев. «Сев у письменного стола, достал лист бумаги, на котором было что-то написано, и стал читать вслух. То был манифест Корнилова к армии, в котором Корнилов, называя себя сыном казака (на самом деле Корнилов был родом из мещан. – Прим. авт.), брал на себя Верховную власть во имя спасения Родины». Завойко ознакомил Львова и с прокламацией к солдатам, в которой каждому солдату обещали отдать по 8 десятин земли. Эту прокламацию сочинил присутствовавший здесь профессор Яковлев.

Затем «Завойко на листе бумаги написал слова: «Керенский – заместитель председателя Совета Министров». Далее следовали имена других членов правительства. С этими бумагами Львов отправился в Петроград.

Из этих воспоминаний следует, что все действия Корнилова по захвату власти жестко контролировали и направляли люди, которые стояли за его спиной. Кандидатом на должность российского Бонапарта управляли умелые кукловоды.

К тому времени, когда Львов выехал в Петроград, к столице уже двигались III конный корпус казаков и так называемая «дикая дивизия», состоявшая из мусульман-горцев Кавказа. Оба соединения находились под командованием генерала Крымова. В секретном приказе от 25 августа Крымов писал: «Верховный главнокомандующий повелел мне восстановить порядок в Петрограде, Кронштадте и во всем Петроградском военном округе, причем указал: подтвердить всем войсковым начальникам, что против неповинующихся лиц, гражданских и военных, должно быть употреблено оружие без всяких колебаний или предупреждений».

Активную помощь заговорщикам оказали западные державы. Печать США, Великобритании, Франции открыто высказывала сочувствие Корнилову. В составе корниловских войск имелись английские и французские офицеры, переодетые в русскую военную форму.

Предлогом для переворота заговорщики решили объявить мнимый «большевистский мятеж». Финисов позже вспоминал: «Специальной организации было поручено вызвать «большевистское» выступление, т. е. разгромить Сенной рынок, магазины, одним словом, поднять уличный бунт. В ответ должны были начаться в тот же день действия офицерской организации и казачьих полков генерала Крымова. Это поручение было возложено на генерала Сидорина, причем тут же ему было вручено 100 000 рублей на эту цель».

28 августа Финисов и другие сообщили генералу Крымову о якобы начавшемся выступлении большевиков в Петрограде. По словам Львова, «атаман Дутов… пытался создать видимость большевистского восстания, провоцируя толпу грабить магазины, но из этой затеи ничего не вышло».

Узнав о военном мятеже, ЦК большевистской партии призвал рабочих и солдат к отпору контрреволюции. Страна увидела, что большевики – это не люди, громящие магазины, а защитники демократических завоеваний революции. Несмотря на то, что после июльских событий деятельность партии была запрещена, на ее призыв откликнулись десятки тысяч рабочих. Только в Петрограде выступило с оружием в руках 40 тысяч рабочих. На защиту Петрограда пришли моряки из Кронштадта. На Западном фронте революционные солдаты установили контроль над железнодорожными узлами Минска, Гомеля, Витебска, Орши, а также над шоссейными дорогами, которые вели к Киеву и Петрограду. Железнодорожники разобрали пути, чтобы воспрепятствовать проезду корниловских эшелонов.

В условиях, когда сопротивление контрреволюционным силам приняло широкие масштабы, казаки под командованием генерала Крымова отказались идти на Петроград. А вскоре генерал застрелился. Генералы Корнилов, Деникин, Эрдели, Вановский, Эльснер, Лукомский, Романовский, Кисляков, Марков, Орлов и другие были арестованы и препровождены в наскоро приспособленное для заключения здание женской гимназии в городе Быхов. Как и все военные предприятия, в которых Корнилов играл активную роль, мятеж потерпел фиаско. Жертвами авантюры стали многие люди. Брусилов констатировал: «Провозгласив себя без всякого смысла диктатором, (Корнилов) погубил своей выходкой множество офицеров».

Однако многие участники корниловского заговора оставались на свободе. Керенский вспоминал: «Признания Деникина и Сидорина, как и мемуары Финисова, опубликованные в 1936 и 1937 годах, не оставляют сомнений в том, что в деле Корнилова именно генерал Алексеев играл центральную роль… Он был главным соперником генерала Корнилова и других руководителей готовящегося переворота, включая Сидорина и Крымова. Он также подготовил политические обоснования для захвата Корниловым власти… В критические дни мятежа он постоянно поддерживал связь с генералом Корниловым через генерала Шапрона, зятя Корнилова». Однако М. В. Алексеев сумел создать впечатление своей непричастности к заговору и 30 августа был назначен начальником штаба главнокомандующего.

Напуганные мятежом генерала эсеры и меньшевики освобождали арестованных большевиков, возвращали им оружие, отобранное у них в июльские дни, не возражали против создания большевистских красногвардейских отрядов, лишь бы они дали отпор войскам Корнилова. В ходе подготовки к отпору Корнилову большевики укрепили свой союз с левыми эсерами и левыми меньшевиками, а популярность большевистской партии стала стремительно расти.

Заговор, который сочинил английский писатель

С начала Февральской революции западные державы пристально следили за событиями в России. Ни Франция, ни Англия не желали сильной России, а поэтому в Лондоне приветствовали свержение монархии, увидев в этом событии свидетельство ослабления России. Министр иностранных дел Великобритании Бальфур так прокомментировал весть о Февральской революции: «Если удастся создать совершенно независимую Польшу… то можно будет полностью отрезать Россию от Запада. Россия перестанет быть фактором в западной политической жизни, или почти перестанет быть таковым».

Однако союзники панически опасались выхода России из войны. Французский дипломат Фернан Гренар, живший в это время в России, писал: «Союзники России были ослеплены желанием любой ценой заставить ее продолжать войну». Желая по-прежнему гнать «на убой» русских солдат, британское правительство стало готовить тайный заговор с целью предотвратить выход России из войны. С этой целью в Россию был направлен писатель Уильяма Сомерсета Моэма, который с начала Первой мировой войны служил в британской разведке.

Хотя Великобритания не была единственной страной мира, в которой некоторые писатели были по совместительству «рыцарями плаща и кинжала», в этой стране раньше других сложилась традиция использовать авторов художественных произведений для тайного информирования правительства. Чтобы предотвратить новые революционные потрясения вроде тех, что случились в Англии в XVII веке, правящие круги этой страны старались получить надежные сведения о подспудных течениях в обществе, могущих дестабилизировать существовавший строй. Известно, что граф Оксфорд, влиятельный вельможа при дворе королевы Анны (1702–1714 гг.), писал: «Было бы крайне полезно иметь на стороне правительства скромного писателя хотя бы даже для точного изложения истины». Справедливо рассудив, что острую наблюдательность писателя, его нешаблонный и независимый ум, способность найти емкие слова и яркие образы для изложения наблюдений и выводов можно использовать для получения своевременной и содержательной информации, глубоких и оригинальных суждений, граф привлек для конфиденциального информирования властей Даниеля Дефо и Джонатана Свифта. А вскоре создатель «Робинзона Крузо» создал эффективную организацию общенациональной системы слежки за настроениями в обществе, их анализа и принятия соответствующих ответных мер.

По мере же распространения британских владений по всему миру Лондон старался получать надежную информацию о том, что творилось за пределами Альбиона. Писатели использовались не только для сбора сведений и их аналитической обработки, но и для организации тайных операций, которые были возможны благодаря связям мастеров слова в различных общественных кругах многих стран земного шара, а также доверию к ним в обществе. Кроме Моэма британскими писателями-разведчиками были Грэм Грин, Ян Флеминг и другие видные авторы.

Возможно, что готовность писателей Альбиона превращаться в разведчиков объяснялась отчасти романтическим ореолом, которым была всегда окружена разведка в этой стране. До сих пор Великобритания заметно опережает другие страны мира по тиражам «шпионских романов». В своих воспоминаниях Моэм объяснял свое согласие сотрудничать с военной разведкой Великобритании так: «Работа привлекала меня благодаря моей любви к романтике и в то же время из-за тяги к абсурдным и смешным ситуациям». Судя по его автобиографии и его рассказам о разведывательной деятельности, начавшейся вскоре после вступления добровольцем в ряды британской армии в 1914 году, писатель получил в избытке романтику, а также немало абсурдных и смешных ситуаций.

Говоря о своей поездке в Россию, которая началась в августе 1917 г. после прибытия во Владивостокский порт, Моэм писал: «Я направлялся как частный агент, которого при необходимости могли дезавуировать. Мои инструкции требовали, чтобы я вступил в контакт с силами, враждебными правительству, и подготовил план, который бы удержал Россию от выхода из войны». По словам писателя, для реализации задания он имел «неограниченные денежные средства». После долгой поездки через Атлантический океан, США, Тихий океан и по Транссибирской железной дороге Моэм прибыл в Петроград.

С первых же минут пребывания в петроградской гостинице Моэм смог воочию убедиться в трудностях жизни в тогдашней России, к которым он не был готов после своей разведывательной деятельности в Швейцарии, Франции и других странах Западной Европы. Помимо нескольких страниц о миссии в России в своей автобиографии, Моэм описал ее в художественных рассказах, изобразив себя под именем разведчика Эшендена. Описывая прибытие Эшендена в августе 1917 г. в столицу России, Моэм рассказал, как на просьбы его американского спутника, обращенные к официанту принести хлеб, ему было сказано, что хлеба нет. Вскоре выяснилось, что нет ни масла, ни сахара, ни яиц, ни картошки. В одном из лучших ресторанов Петрограда могли предложить лишь рыбу и зелень.

Не лучше была и политическая обстановка в стране и ее столице. «Дела в России ухудшались, – писал Моэм. – Керенский, глава Временного правительства, был съедаем тщеславием и увольнял любого министра, который, как ему казалось, представлял угрозу для его положения. Он произносил бесконечные речи. Нехватка продовольствия становилась все более угрожающей, приближалась зима, и не было топлива. Керенский произносил речи. Находящиеся в подполье большевики активизировались, Ленин скрывался в Петрограде, говорили, что Керенский знает, где он находится, но он не осмеливался арестовать его. Он произносил речи».

Англия решила свергнуть самовлюбленного болтуна и установить в «твердую власть», которая могла бы обеспечить продолжение участия России в войне против Германии. Хотя заговор был сплетен в Лондоне и к его осуществлению в России были привлечены многие штатные британские разведчики, писатель Моэм был не рядовым исполнителем, а инициативным организатором политического заговора. Моэм писал: «Составлялись планы. Принимались меры. Эшенден спорил, убеждал, обещал».

Моэм столкнулся с неспособностью правящих кругов России к действиям даже во имя собственного самосохранения. Его автобиографический герой Эшенден «должен был преодолеть колебания одного и бороться с фатализмом другого. Он должен был определить, кто был решительным, а кто самонадеянным, кто был искренним, а кто слабовольным. Ему приходилось сдерживать раздражение во время русского многословия, он должен был быть терпеливым с людьми, которые хотели говорить обо всем, кроме самого дела; он должен был сочувственно выслушивать напыщенные и хвастливые речи. Он должен был остерегаться предательства. Он должен был потакать тщеславию дураков и уклоняться от алчности корыстолюбивых и тщеславных. Время поджимало».

Еще в пути из США в Петроград Моэма сопровождали «четыре преданных чеха, которые должны были действовать в качестве офицеров связи между мною и профессором Масариком, имевшим под своим командованием что-то около шестидесяти тысяч своих соотечественников в различных частях России». Хотя известное число чехов и словаков издавна проживало в России, их число многократно возросло в годы Первой мировой войны. Десятки тысяч чехов и словаков оказались в России в 1914–1917 гг., будучи солдатами и офицерами австро-венгерской армии и попав в русский плен.

После Февральской революции Чехословацкий национальный совет, созданный в Париже в 1915 году во главе с профессором Томашем Масариком, принял решение организовать в России корпус или легион. Предполагалось, что в его состав войдут чехи и словаки, постоянно проживавшие в России, а также те, кто был взят в русский плен.

В июне 1917 года Масарик, прибыв в Россию, занялся формированием двух дивизий корпуса, в рядах которых вскоре оказалось свыше 60 тысяч человек. Корпус был размещен на Левобережной Украине. Сначала было решено направить этот корпус во Францию, где уже находилось немало воинских частей из России. Но потом кто-то предложил, что корпус можно использовать как «военно-полицейскую силу для наведения порядка в России».

Чехословацкий корпус был не единственной организованной силой, участвовавшей в исполнении замыслов Лондона. Моэм упоминал о своих постоянных контактах с Борисом Савинковым, бывшим руководителем Боевой организации эсеров. Беспощадный убийца-террорист произвел на Моэма неизгладимое впечатление – «один из самых поразительных людей, с которым я когда-либо встречался». Вместе с Савинковым в организации заговора участвовали и другие правые эсеры – его единомышленники и коллеги по Боевой организации. Поскольку же Савинков был заместителем военного министра Временного правительства и комиссаром Юго-Западного фронта, он сблизился с генералом Алексеевым, когда тот заменил Корнилова после его ареста на посту начальника генерального штаба. Поэтому Моэм смог привлечь к заговору и военных, которые затем возглавили белую Добровольческую армию.

К концу октября 1917 года Моэм завершил свою работу по созданию мощной подпольной организации. Позже Моэм описал, как отправленный им в Лондон план государственного переворота «был принят, и ему были обещаны все необходимые средства». Однако британская разведка попала в цейтнот. «Время поджимало. Росли слухи о растущей активности большевиков. Керенский носился взад и вперед, как перепуганная курица».

Активности Моэма, беспощадности террориста Савинкова, деловой решимости руководителей чехословацкого корпуса и других участников заговора оказалось недостаточно. Им противостояла организованность большевистской партии во главе с Лениным, их бдительность по отношению к проискам врагов революции. Уже 14 сентября И. В. Сталин в своей статье «Иностранцы и заговор Корнилова» предупредил об активном участии британских подданных в заговорщической деятельности на территории России.

Британская разведка в свою очередь получала сведения о растущем влиянии большевиков и подготовке ими восстания. По свидетельству Моэма, в конце октября 1917 года «слухи становились все более зловещими… И вот грянул гром. В ночь 7 ноября 1917 года большевики восстали… Министры Керенского были арестованы».

На другой же день после победы Октябрьской революции Моэма предупредили, что большевики разыскивают тайного резидента Великобритании. Отослав шифрованную телеграмму, вождь заговора срочно покинул Россию. Великобритания направила боевой крейсер, чтобы вывезти своего «рыцаря плаща, кинжала и пера» из Скандинавии.

Моэм был крайне разочарован своей неудачей и до конца жизни был уверен, что «существовала известная возможность успеха, если бы я был направлен на шесть месяцев раньше». Поведав свету о своей деятельности в британской разведке, в том числе в ходе ее попыток сорвать Октябрьскую революцию, Моэм вряд ли рассказал все об этих исторических событиях и своей роли в них. Прочитав рассказы об Эшендене и воспоминания Моэма, нельзя не удивиться некоторым вещам, о которых сообщил писатель. Если «время поджимало» и, в конечном счете, британская разведка попала в цейтнот, то почему же Моэма отправили в Петроград самым длинным путем, который можно было придумать? Почему его не перебросили в Россию через Северное море и Скандинавию? Почему путь Моэма лежал через США? Зачем в этом долгом пути Моэма сопровождали люди из чехословацкого корпуса? В дальнейшем автор выскажет свои предположения, которые позволяют объяснить эти загадочные действия Моэма, его спутников и британской разведки.

Как революция стала Октябрьской

Ныне в России упорно распространяется миф, с помощью которого пытаются объяснить, почему революция произошла 25 октября (7 ноября) 1917 г. При этом ссылаются на воспоминания Керенского, в которых он писал: «Я твердо уверен, что восстание 24–25 октября не случайно совпало по времени с серьезным кризисом в австро-германских отношениях… К 15 ноября предполагалось заключить сепаратный мир России с Турцией и Болгарией. Вдруг совершенно неожиданно мы получили секретное послание от министра иностранных дел Австро-Венгрии графа Чернина. В письме, которое пришло к нам через Швецию, говорилось, что Австро-Венгрия втайне от Германии готова подписать с нами мир. Предполагалось, что представители Вены прибудут на конференцию о целях войны, которая должна была открыться в Париже 3 ноября». (Речь шла о конференции ведущих стран Антанты.) Далее Керенский писал: «А посему задача Людендорфа сводилась к тому, чтобы помешать Австрии выйти из войны».

Явно преувеличивая роль Временного правительства в международных делах, Керенский писал: «Крайне важно было вырвать власть из рук Временного правительства, до того, как распадется австро-германо-турецко-болгарская коалиция, другими словами, до того, как Временное правительство получит возможность заключить совместно с союзниками почетный мир… Для того, чтобы помешать Австрии подписать сепаратный мирный договор, немцам нужен был переворот в Петрограде. Для Ленина немедленный мир с Германией сразу после захвата власти был единственным средством установления диктатуры». Керенский утверждал, что «интересы Ленина и германского генерального штаба… совпадали».

Натяжки в предположениях Керенского позволяли ему умолчать о внутреннем положении России. Экономические трудности, социальные и политические волнения, которые усилились в ходе мировой войны в Австрии, Турции и Болгарии и толкали их к заключению мира, в еще большей степени были характерны для России, изнемогавшей после 3 лет военных действий. Приближение России к краю хозяйственной и социальной катастрофы стало главной причиной того, что революция стала неизбежной, и о подготовке революционного выступления Ленин заговорил задолго до попыток Турции, Болгарии и Австрии подписать сепаратный мирный договор.

Общий кризис в России к сентябрю-октябрю 1917 года продолжал стремительно углубляться. За 1917 год объем промышленного производства России сократился на 36,4 %. Примерно в такой же пропорции сократилось металлургическое производство; многие домны работали с недогрузкой, а до половины мартеновских печей бездействовало. К концу 1917 г. уровень добычи угля в Донбассе оказался ниже довоенного 1913 года, а общероссийская добыча угля снизилась до уровня 1911 г. Сократилось производство легкой промышленности, и в стране ощущался недостаток тканей, одежды, обуви.

Тяжелое положение сложилось на железнодорожном транспорте. С самого начала войны железные дороги не справлялись с перевозками, а четвертый год войны принес почти полное нарушение железнодорожного транспорта. К сентябрю 1917 г. железные дороги на наиболее важных направлениях были отчасти парализованы. Следствием этого явились затяжные перебои в снабжении. Особенно в трудном положении оказались Петроград и Москва.

Война привела к сокращению посевных площадей, падению сборов зерна, уменьшению поголовья скота. Цены на продовольственные товары росли и существенно опережали рост зарплаты. В приложении к своей книге «Десять дней, которые потрясли мир» Джон Рид привел длинные перечни товаров, на которые с августа 1914 года по август 1917 г. выросли цены. Рид писал: «В среднем перечисленные категории предметов первой необходимости вздорожали на 1100 %, то есть более чем вдвое заработной платы». Осенью голод охватил промышленные районы страны. Жестоко страдала от него и армия.

Оценивая деятельность Временного правительства после того, как оно стало коалиционным, Ленин в статье «Грозящая катастрофа и как с ней бороться», написанной 10–14 сентября 1917 года, писал: «Прошло четыре месяца после 6-го мая, четыре длинных месяца, когда Россия уложила сотни тысяч солдат на нелепое, империалистское «наступление», когда разруха и катастрофа приближалась семимильными шагами, когда летнее время давало исключительную возможность сделать многое и по части судоходного транспорта, и по части земледелия, и по части разведок в горном деле и пр. и т. д., – и через четыре месяца меньшевики и эсеры вынуждены официально признать «полную бездеятельность» образованных при правительстве учреждений контроля!!».

Ленин писал: «России грозит неминуемая катастрофа. Железнодорожный транспорт расстроен неимоверно и расстраивается все больше. Железные дороги встанут. Прекратится подвоз сырых материалов и угля на фабрики. Прекратится подвоз хлеба… Катастрофа невиданных размеров и голод грозят неминуемо».

Эти выводы подтверждал Сталин в своих заметках, которые он публиковал в начале октября 1917 г. Комментируя сообщения из различных губерний России о голоде в рабочих поселках, Сталин в своей заметке «Голод на фабриках» писал: «Россия, вывозившая ежегодно хлеба до войны 400–500 миллионов пудов, теперь, во время войны, оказывается не в состоянии прокормить своих же рабочих. На фабриках работы останавливаются, рабочие бегут с работы из-за того, что нет хлеба, нет продовольствия в фабричных районах… Земледельческие районы жалуются на то, что от фабричных районов поступает к ним невероятно мало товаров. Ввиду того и хлеба отпускают они фабричным районам мало. Но недостаток хлеба в фабричных районах вызывает уход рабочих с фабрик, сокращение фабричных работ и значит, дальнейшее сокращение количества товаров, поступающих в деревню, что, в свою очередь, вызывает новое уменьшение количества хлеба, притекающего к фабрикам, новое усиление голода на фабриках и новое бегство рабочих».

Не лучше было и положение крестьян. В заметке «Голод в деревне» Сталин цитировал письмо крестьянина из Муромского уезда: «Наступает скоро зима, реки замерзнут, и тогда нам придется умереть с голоду. Станция железной дороги от нас далека. Выйдем мы на улицы искать хлеба. Как нас не называйте, но голод заставляет нас это сделать».

Если к февралю 1917 г. даже самым несообразительным представителям правящего класса России стало ясно, что народ может не выдержать нараставших трудностей и восстать, то к сентябрю 1917 г. повседневные тяготы подавляющей части населения страны стали невыносимыми и революционный взрыв стал гораздо более вероятным, чем в начале года. К тому же к сентябрю 1917 г. возросло разочарование эсерами и меньшевиками, которые в начале Февральской революции пользовались поддержкой значительной части населения.

Численность большевиков выросла с февраля по конец октября в 14 раз. В рядах партии находилось 350 тысяч человек. До 60 % большевиков были рабочими. Большевистские организации были созданы более чем в 100 городах и населенных пунктах страны. На фронте большевиков было 50 тысяч. Даже в деревне, где позиции большевиков были слабы, за 1917 год были созданы 203 крестьянские партийные ячейки, объединявшие 4122 крестьян. В сентябре – октябре у партии имелось более 75 газет и журналов, а их ежедневный тираж насчитывал около 600 тысяч экземпляров.

По инициативе большевиков рабочие по всей стране развернули движение за рабочий контроль. В Петрограде, Москве, Иваново-Вознесенске, Шуе, Костроме, Нарве, Харькове, Киеве, Баку, на Урале, в Донбассе и в других городах и районах страны рабочие устанавливали свой контроль в различных формах. Они добивались получения информации о деловой активности предприятий, выявляли саботажников, а кое-где брали фабрики и заводы в свои руки. Только в сентябре рабочие взяли в свои руки восемь предприятий, а на 33 – ввели рабочее самоуправление.

Борьба за рабочий контроль над производством сопровождалась созданием отрядов Красной гвардии, защищавших рабочих против капиталистов и их наймитов. Только на Адмиралтейском заводе Петрограда был создан отряд из 400 красногвардейцев. На Франко-русском заводе столицы в ряды красногвардейцев встало более 1000 человек. К концу октября 1917 г. красногвардейские отряды в Петрограде насчитывали свыше 20 тысяч бойцов, в Москве – около 10 тысяч, в Екатеринославе, Луганске, Киеве, Харькове, Одессе – около 12 тысяч, в Омске – 1500, в Саратове – 600, в Челябинске – 500, в Царицыне – 300. К этому времени в России насчитывалось более 200 тысяч красногвардейцев. Они охраняли предприятия во время забастовок, демонстраций, митингов. Одновременно красногвардейцы пресекали саботаж капиталистов, изымали продовольствие у спекулянтов, патрулировали улицы, а в ряде случаев брали под свою охрану телефонные и телеграфные станции.

Между 12 и 14 сентября Ленин, находившийся в это время в Гельсингфорсе, написал письма Центральному комитету «Большевики должны взять власть» и «Марксизм и восстание». В них он утверждал, что в стране сложились объективные и субъективные условия для проведения успешного вооруженного восстания. Ленин уверял, что «активное большинство революционных элементов народа обеих столиц достаточно, чтобы увлечь массы народа, победить сопротивление противника, разбить его, завоевать власть и удержать ее». Одновременно он полагал, что лозунги, которые выдвинет большевистское правительство, обеспечит ему поддержку всего населения и такое правительство «никто не свергнет»… Ждать – преступление перед революцией».

Ленин торопил, так как считал, что Керенский, оттолкнув от себя кадетов и часть левых сил в эсеро-меньшевистской коалиции, готов пойти на сговор с немцами и сдать им Петроград. Ленин предупреждал: «Предстоящая отдача Питера сделает наши шансы в сто раз худшими. А отдаче Питера при армии с Керенским и Ко во главе мы помешать не в силах». Он утверждал: «Только наша партия… победив в восстании, может спасти Питер». Ленин не исключал и возможности заключения мира между Антантой и Центральными державами с целью разгрома русской революции и «сепаратного раздела России империалистами обеих коалиций».

Будучи подлинным революционером, Ленин пренебрегал правовыми процедурами для победы революции: «Ждать «формального» большинства у большевиков наивно: ни одна революция этого не ждет. И Керенский с Ко не ждут, а готовят сдачу Питера… Нет аппарата? Аппарат есть: Советы и демократические организации». Поэтому он предлагал перейти от слов к делу: «Вопрос в том, чтобы задачу сделать ясной для партии: на очередь дня поставить вооруженное восстание в Питере и в Москве (с областью), завоевание власти, свержение правительства». Он был уверен в успехе: «Взяв власть сразу в Москве и в Питере (неважно, кто начнет; может быть, даже Москва может начать), мы победим безусловно и несомненно».

Ленин предлагал «не теряя ни минуты… организовать штаб повстанческих отрядов, распределить силы, двинуть верные полки на самые важные пункты, окружить Александринку (имелся в виду Александринский театр, где заседало Демократическое совещание. – Прим. авт.), занять Петропавловку, арестовать генеральный штаб и правительство, послать к юнкерам и к дикой дивизии такие отряды, которые способны погибнуть, но не дать неприятелю двинуться к центрам города… мобилизовать вооруженных рабочих, призвать их к отчаянному последнему бою, занять сразу телеграф и телефон, поместить наш штаб восстания у центральной телефонной станции, связать с ним по телефону все заводы, все полки, все пункты вооруженной борьбы и т. д.».

Этот план действий не вызвал единодушной поддержки в руководстве большевистской партии. Каменев и Зиновьев выступили решительно против предложений Ленина, считая начало восстания несвоевременным. Троцкий выдвинул альтернативный план действий, который исходил из необходимости увязывать выступление с поддержкой Советов.

Сталин же предложил передать письма Ленина на рассмотрение наиболее крупных партийных организаций, исходя из того, что такое важное решение требует широкого и всестороннего обсуждения. Явно Сталин не был склонен безоглядно поддержать ленинский план восстания. Свои сомнения в отношении ленинских писем Сталин изложил в феврале 1924 г., когда говорил о тогдашнем положении в стране. «Что означало поднять восстание в такой момент? Поднять восстание в такой обстановке – это значит поставить все на карту». Очевидно, что Сталину, который активно участвовал в преодолении партией последствий июльского поражения, было нелегко решиться на рискованный шаг, чреватый полным разгромом большевиков. Возможно, что такие же сомнения разделяли и другие члены ЦК, поскольку решения ЦК по предложению Ленина не было принято.

Выступая 20 апреля 1920 г. по случая 50-летия Ленина, Сталин не скрывал сохранившегося у него отрицательного отношения к этому предложению: «Нам казалось, что дело обстоит не так просто, ибо мы знали, что Демократическое совещание состоит в половине или, по крайней мере, в третьей части из делегатов фронта, что арестом и разгоном мы можем только испортить дело и ухудшить отношения с фронтом. Нам казалось, что все овражки, ямы и ухабы на нашем пути нам, практикам, виднее. Но Ильич велик, он не боится ни ям, ни ухабов, ни оврагов на своем пути, он не боится опасностей и говорит: «Встань и иди прямо к цели». Мы же, практики, считали, что невыгодно тогда было так действовать, что надо было обойти эти преграды, чтобы взять быка за рога. И, несмотря на все требования Ильича, мы не послушались его, пошли дальше по пути укрепления Советов и довели дело до съезда Советов 25 октября, до успешного восстания. Ильич был уже тогда в Петрограде. Улыбаясь и хитро глядя на нас, он сказал: «Да, вы, пожалуй, были правы»… Товарищ Ленин не боялся признать свои ошибки».

Однако в сентябре 1917 г. до этих признаний еще было далеко, и Ленин продолжал доказывать необходимость быстрейшего выступления. В статье «О героях подлога и об ошибках большевиков» (24 сентября) Ленин критиковал выступление Зиновьева (тот напоминал про судьбу Парижской коммуны, которая победила в Париже, но потерпела поражение во Франции). Ленин писал: «Победив в Питере, Коммуна победила бы в России». Он осудил Каменева за его выступление на Демократическом совещании (14–22 сентября) «в чисто-конституционном духе». В своих отрывках из «Дневника публициста» Ленин объявил само участие в Демократическом совещании ошибочным. В своем письме председателю областного комитета армии, флота и рабочих Финляндии от 27 сентября Ленин утверждал: «События вполне подтвердили правильность моего предложения… что партия должна поставить на очередь вооруженное восстание… Теряем время, назначаем «сроки» (20 октября съезд Советов – не смешно ли так откладывать? Не смешно ли полагаться на это?)».

Стараясь подтолкнуть руководство партии к решительным действиям, Ленин утверждал, что в мире сложилась предреволюционная ситуация. В статье «Кризис назрел» (29 сентября) Ленин уверял, что «массовые аресты вождей партии в свободной Италии и особенно начало военных восстаний в Германии – вот несомненные признаки великого перелома, признаки кануна революции в мировом масштабе». Хотя на самом деле никаких «военных восстаний» в Германии и крупных волнений в Италии по поводу арестов социалистов не происходило, Ленин заявлял, что «большевики оказались бы жалкими изменниками пролетарскому делу… если бы они дали себя поймать в ловушку конституционных иллюзий, «веры» в съезд Советов и в созыв Учредительного собрания, «ожидания» съезда Советов и т. п.». Он настаивал: «Кризис назрел. Все будущее русской революции поставлено на карту. Вся честь партии большевиков стоит под вопросом. Все будущее международной рабочей революции за социализм поставлено на карту… Мое крайнее убеждение, что если мы будем «ждать» съезда Советов и упустим момент теперь, мы губим революцию».

1 октября Ленин написал «Письмо в ЦК, МК, ПК и членам Советов Питера и Москвы большевикам». Он вновь безосновательно заверял, что «в Германии начало революции явное, особенно после расстрела матросов». Вопреки истинному положению вещей, он утверждал, что большевики пользуются полной поддержкой в стране («99 процентов голосов солдат за нас в Москве»), что правительство находится в состоянии политической изоляции («Финляндские войска против правительства… Железнодорожные и почтовые служащие в конфликте с правительством»). Он был все более категоричен в своих требованиях: «При таких условиях «ждать» – преступление. Большевики не вправе ждать съезда Советов, они должны взять власть тотчас. Этим они спасают и всемирную революцию… и русскую революцию… Медлить – преступление. Ждать съезда Советов – ребячья игра в формальность, позорная игра в формальность, предательство революции. Если нельзя взять власти без восстания, надо идти на восстание тотчас… Ждать – преступление перед революцией».

Через неделю Ленин написал «Письмо к товарищам большевикам, участвующим на областном съезде Советов Северной области». Он вновь уверял, что «нарастание всемирной революции неоспоримо», ссылаясь на сей раз на «восстание в немецком флоте», «массовый взрыв в Турине», «взрыв возмущения чешских рабочих» (и опять эти утверждения были сильно преувеличенными). Он утверждал, что Керенский готов сдать Петроград немцам и готовит сепаратный мир для удушения русской революции. Ленин заявлял, что «лозунг «Вся власть Советов» есть не что иное, как призыв к восстанию», и был готов обвинить большевиков в измене мировой революции, если восстание не начнется в ближайшее время. На протяжении небольшого письма он несколько раз повторял: «Промедление смерти подобно». По словам Н. К. Крупской, Ленин тогда жил «мыслью о восстании, только об этом и думал, заражал товарищей своей убежденностью».

В начале октября 1917 г. Ленин тайно прибыл из Гельсингфорса в Петроград. 10 октября Ленин принял участие в заседании ЦК, на котором он выступил с докладом. Он осудил «равнодушие к вопросу о восстании» со стороны руководства партии и высказал мнение, что «по-видимому, время значительно упущено». Ленин уверял, что «большинство теперь за нами», что «политически дело совершенно созрело для перехода власти», и настаивал на том, что «надо говорить о технической стороне» восстания.

Против Ленина выступили Каменев и Зиновьев. Они считали, что в сложившихся условиях поражение восстания было бы неизбежным, а потому предлагали отказаться от него и ждать созыва Учредительного собрания.

Оценивая теперь ход дискуссии, можно увидеть, что высказывания Ленина в пользу восстания отличались нередким для политической жизни использованием не бесспорных аргументов для правильных практических выводов. Все, что теперь известно о ситуации осенью 1917 г. в России, свидетельствует о том, что она не могла долго сохраняться и тем более не могла плавно эволюционировать в сторону конституционного развития демократического общественного порядка.

В своих мемуарах А. Ф. Керенский писал о том, что он узнал о закулисной стороне предоктябрьских событий, уже находясь в эмиграции, от генерала Эжена Пети, который был представителем Франции при Временном правительстве. В это время правые силы, потерпевшие поражение во время разгрома корниловского мятежа, выжидали удобный момент для нового контрреволюционного выступления. По словам Э. Пети, Милюков, Родзянко, генерал Алексеев и другие готовили заговор с целью захвата власти и установления правой диктатуры. В октябре 1917 г. «Милюков и его друзья были убеждены… что большевизм не представляет слишком большой угрозы и что в России существуют лишь две партии: «партия порядка» во главе с Корниловым и «партия распада», возглавляемая» Керенским. Исходя из этого, заговорщиков «вообще не беспокоила перспектива захвата большевиками власти. Ленин сбросит Керенского, размышляли они, и тем самым, не подозревая об этом, расчистит путь к созданию «крепкого правительства», которое неизбежно придет к власти через три или четыре недели».

Помимо заговоров, которые плели генерал Алексеев, Милюков, Родзянко, а также британские и французские спецслужбы, в Петрограде и других городах страны создавались всевозможные заговорщические центры, которые готовили выступление для разгрома революции и большевистской партии. В то же время пока эти силы были разрознены, а многие из них были в оппозиции к Керенскому или даже поджидали выступления большевиков для того, чтобы их руками свергнуть Временное правительство, и лишь затем уничтожить их самих, у большевистской партии была возможность для политического маневра. С одной стороны, у большевиков была реальная возможность взять власть в свои руки и добиться осуществления целей, за которые боролись коммунисты и социалисты всего мира в течение семи десятилетий.

С другой стороны, промедление могло быть чревато полным разгромом революции. При этом первыми жертвами явились бы большевики. Хотя не большевики были инициаторами событий в начале 1917 года, в глазах значительной части российского общества, уставшего от общественного хаоса, они в наибольшей степени олицетворяли революционные силы. К тому же большевиков еще с июля обвиняли в пособничестве немцам.

Если в июле большевики смогли сойти с политической авансцены с минимальными потерями, то после осуществления государственного переворота различными заговорщиками большевиков ждала бы такая же судьба, которую в ХХ веке пришлось пережить коммунистам и социалистам Германии, Испании, Индонезии, Чили в 1933, 1936-39, 1965 и 1973 годах: большевиков либо поголовно пересажали бы, либо вырезали бы. Хотя эти исторические примеры еще не были известны в 1917 году. Ленин и другие руководители партии не без оснований полагали, что выбора у них не было: либо идти к революционному восстанию, либо ждать своей гибели и ликвидации всех революционных завоеваний.

Другим следствием контрреволюционного переворота стало бы установление на долгие года жестокой диктатуры, вроде тех, что устанавливались в ХХ веке после кровавых расправ с коммунистами и социалистами в Германии, Италии, Испании, Греции, Чили и других странах. В отличие от июльских событий теперь большевикам, чтобы избежать полного разгрома и сохранить партию, надо было возглавить вооруженное восстание.

Очевидно, что сведения о готовящихся заговорах, а также обостренная политическая интуиция помогли Ленину сделать верный вывод о необходимости выступать как можно скорее. Не исключено, что Ленин понимал колебания своих сторонников и сознательно прибегал к использованию сомнительных аргументов о начавшейся мировой революции и всеобщей поддержке большевиков в России для того, чтобы вдохновить широкий актив партии уверенностью в успехе.

Ленинские аргументы оказали воздействие на большинство членов ЦК. В конце заседания 10 голосами против 2 (Каменев и Зиновьев) была принята ленинская резолюция: «Признавая таким образом, что вооруженное восстание неизбежно и вполне назрело, ЦК предлагает всем организациям партии руководиться этим и с этой точки зрения обсуждать и решать все практические вопросы». На этом же заседании принято решение создать Политическое бюро в составе: В. И. Ленин, А. С. Бубнов, Г. Е. Зиновьев, Л. Б. Каменев, Г. Я. Сокольников, И. В. Сталин, Л. Д. Троцкий.

16 октября состоялось расширенное заседание ЦК, на котором с двухчасовым докладом выступил Ленин. Как свидетельствует краткая протокольная запись его выступления, Ленин вновь говорил о невозможности ориентироваться на настроение масс («оно изменчиво и не поддается учету»), вновь уверял, что «выступая теперь, мы будем иметь на своей стороне всю пролетарскую Европу». В то же время в этом выступлении Ленин, как никогда четко, указал ту альтернативу, которая встала перед большевиками: «либо диктатура корниловская, либо диктатура пролетариата и беднейших слоев крестьянства».

Очевидно, что Ленин вложил в эту речь все свои ораторские таланты. Участник совещания А. В. Шотман позже писал: «Когда он кончил, все были как бы под влиянием гипноза. Много я слышал в течение 20-летнего моего знакомства с Владимиром Ильичем его докладов и речей, но из всех этот доклад самый лучший. Это тогда же подтвердили присутствовавшие на этом собрании, много лет знавшие Владимира Ильича». Все же некоторые участники (Г. И. Бокий, М. М. Володарский, В. П. Милютин и другие) говорили о равнодушии масс к большевистским лозунгам, а Л. Б. Каменев и Г. Е. Зиновьев вновь возражали против курса на восстание.

На заседании был избран Военно-революционный комитет (ВРК) в следующем составе: А. С. Бубнов, Ф. Э. Дзержинский, Я. М. Свердлов, И. В. Сталин, М. С. Урицкий. Большинством в 19 против 2 (Каменев и Зиновьев) и 4 воздержавшихся резолюция призвала «к всесторонней и усиленнейшей подготовке вооруженного восстания». Резолюция выразила уверенность, что «ЦК и Советы своевременно укажут благоприятный момент и целесообразные способы наступления».

Протестуя против этого решения, Каменев вышел из состава ЦК, а на другой день 18 октября он и Зиновьев опубликовали свое письмо в газете «Новая жизнь», в котором они оспаривали принятое решение ЦК. Хотя в письме не говорилось о восстании, в те напряженные дни можно было догадаться, о чем могло быть решение ЦК.

Именно в этом обвинял Ленин авторов письма. В своем «Письме к членам партии большевиков» он называл Зиновьева и Каменева «штрейкбрехерами», предлагал им «основывать свою партию с десятком растерявшихся людей» и квалифицировал их поступок как «тяжелую измену». Через день 20 октября в новом письме в ЦК РСДРП (б) Ленин потребовал исключения Зиновьева и Каменева из партии. Он считал, что «только так можно оздоровить рабочую партию, очиститься от дюжины бесхарактерных интеллигентиков».

На заседании ЦК 20 октября обсуждались письма Ленина. Дзержинский, Свердлов и ряд других членов ЦК поддержали критику Ленина, но не приняли его предложение об исключении Каменева и Зиновьева из партии. ЦК ограничился осуждением поведения двух своих членов. Ленин же решил ускорить подготовку к восстанию. Он писал Я. М. Свердлову: «Наступать изо всех сил, и мы победим в несколько дней!».

Верная ориентация в конкретной ситуации помогла Ленину точно выбрать 25 октября 1917 года для решительного выступления против Временного правительства. В своем письме членам ЦК, написанном «вечером 24-го», он требовал: «Нельзя ждать!! Можно потерять всё!!.. Ни в коем случае не оставлять власти в руках Керенского и его компании до 25-го… Промедление в выступлении смерти подобно». В этом письме Ленин обращался к примерам из прошлого и смотрел на текущие события из будущего, когда они станут историей. Он писал: «Это доказала история всех революций… История не простит промедления революционерам, которые могли победить сегодня (и наверняка победят сегодня), рискуя терять много завтра, рискуя потерять все».

Совершенно очевидно, что решающую роль в разработке плана Октябрьского восстания сыграл В. И. Ленин. Между тем в конце 1924 года Троцкий опубликовал работу «Уроки Октября», в которой всемерно преувеличивал собственную роль в организации и проведении Октябрьской революции. На самом деле Троцкий не мог сыграть ту роль, которую он и его поклонники ему приписывали. Он слишком недавно вступил в большевистскую партию, а потому не мог полноценно участвовать в организации восстания. Его участие в партийной работе с начала лета 1917 г. было связано главным образом с агитационной деятельностью в Петрограде. К тому же в начале июля Троцкий был арестован и пробыл в петроградской тюрьме «Кресты» до 2 сентября 1917 г. Перед началом Октябрьского восстания Троцкий не вошел ни в Военно-революционный комитет, созданный ЦК большевистской партии, ни в комитет во главе с левым эсером П. Е. Лазимиром.

Правда, 25 сентября 1917 г. Троцкий был избран председателем Петроградского Совета. Поскольку же при этом Совете действовал Петроградский Военно-революционный комитет, Троцкий принимал активное участие в организации Октябрьского восстания. Однако нет нужды говорить, что за один месяц пребывания на посту председателя Петроградского Совета никто не смог бы сыграть значительную роль в организации восстания во всероссийском масштабе, а уж тем более лицо, которое не имело никаких связей со значительной частью партии. К тому же немало большевиков испытывало недоверие к их бывшему идейному противнику. Несмотря на вздорность этого мифа, троцкисты и ныне пытаются его реанимировать.

Один из новомодных мифов, распространяемых ныне некоторыми СМИ, гласит о том, что решающую роль в победе Октябрьского восстания сыграл некий «финский полк», действовавший по указаниям Ленина. Утверждается, будто накануне 25 октября этот полк вошел в Петроград и установил власть большевиков в Петрограде. А затем этот полк таинственным образом исчез с улиц Петрограда. Объяснение победы большевиков действиями «невидимого полка» не выдерживает критики. Сторонники этой версии должны тогда доказать, что подобные «финские полки-невидимки» захватили в конце октября, а затем в ноябре сотни городов России, а затем таинственным образом бесследно удалились из них.

На самом деле в революционном восстании приняли участие воинские части Петроградского гарнизона и кронштадтские матросы, уже давно поддерживавшие большевиков. Выступили и члены Красной гвардии, которые к тому времени были сформированы в Петрограде и были готовы к вооруженному выступлению.

К утру 25 октября (7 ноября) в соответствии с планом Ленина частями Красной гвардии, созданной большевиками из рабочих с весны 1917 года, и войсками, поддержавшими большевиков, были взяты в Петрограде вокзалы, электростанции, Госбанк, почта и телефон, главные правительственные учреждения. После выстрела с крейсера «Аврора» был штурмом взят Зимний дворец, в котором заседало Временное правительство. Все его члены, кроме бежавшего за военной поддержкой Керенского, были арестованы.

Исполнение требования Ленина о том, чтобы восстание началось 25 октября, дала навечно «Октябрьское» имя социалистической революции. Активное участие Ленина в тщательной разработке плана восстания способствовала тому, что оно оказалось победоносным, а его успех был достигнут ценой сравнительно небольшого количества жертв. В столице России войска Временного правительства практически не оказывали сопротивления большевистским частям. Попытки А. Ф. Керенского изгнать большевиков из Петрограда, опираясь на войска генерала П. Н. Краснова, провалились 31 октября. Многие вооруженные офицеры и другие сторонники установления контрреволюционной диктатуры, находившиеся в Петрограде и готовившие захват власти, так и не выступили.

Отсутствие какого-либо серьезного сопротивления Октябрьской революции в Петрограде свидетельствовало о том, что в условиях разраставшегося кризиса и беззакония подавляющая часть населения была готова поддержать любую власть, готовую взять на себя ответственность за судьбы страны. В то же время победа большевиков была обеспечена бесспорной и все возраставшей поддержкой со стороны значительной части трудящихся страны. Измучившиеся, изголодавшиеся, отчаявшиеся люди ждали от новой власти перемен к лучшему. В своей книге «Десять дней, которые потрясли мир» Джон Рид писал: «Если бы широкие массы российского населения не были готовы к восстанию, оно потерпело бы неудачу. Единственная причина огромного успеха большевиков кроется в том, что они осуществили великие и в то же время простые чаяния широчайших слоев населения, призвали их разрушить и искоренить все старое, чтобы потом вместе с ними возвести на развалинах прошлого остов нового мира».

Как начиналась Советская власть

Великая революция или заурядный переворот?

25 октября (7 ноября) 1917 года на тумбах и стенах домов в Петрограде были расклеены сообщения: «К гражданам России! Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов – Военно-революционного комитета, стоящего во главе Петроградского пролетариата и гарнизона. Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства, это дело обеспечено. Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян». Это обращение, было написано Лениным.

В тот же день В. И. Ленин в своем выступлении на экстренном заседании Петроградского Совета заявил: «Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась… Отныне наступает новая полоса в истории России, и данная третья русская революция должна в конечном итоге привести к победе социализма». Эти заявления опровергают широко распространяемую СМИ ложь клеветника Резуна, который уверял, будто до 1927 г. советские руководители, говоря о событиях в октябре 1917 г., называли их «переворотом», а не «революцией».

II Всероссийский съезд Советов узаконил конец двоевластия, провозгласив: «Съезд берет власть в свои руки». Делегаты этого съезда были избраны 402 местными рабочими, крестьянскими и солдатскими Советами. Из 649 делегатов съезда большевиков было 390, эсеров – 169, меньшевиков – 68, беспартийных – 36. Остальные представляли мелкие партийные группы.

Одновременно съезд объявил о переходе власти во всей России в руки Советов. Первое обращение съезда Советов гласило: «Вся власть на местах переходит к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, которые и должны обеспечить подлинный революционный порядок». За это воззвание голосовали не только большевики, но и часть эсеров.

На втором заседании II Всероссийского съезда Советов 26 октября (8 ноября) 1917 года Ленин зачитал проект декрета о мире. В нем предлагалось «всем воюющим народам и их правительствам начать немедленно переговоры о справедливом демократическом мире… Таким миром правительство считает немедленный мир без аннексий (т. е. без захвата чужих земель, без насильственного присоединения чужих народностей) и без контрибуций». Советское правительство объявляло продолжение войны «величайшим преступлением против человечества» и «торжественно» провозглашало «свою решимость немедленно подписать условия мира, прекращающего эту войну на указанных, равно справедливых для всех без изъятия народностей условий». Позиция, занятая Лениным и небольшой группой социал-демократов на конференции в швейцарской деревне Циммервальд в 1915 г., теперь нашла отражение в законодательном акте одной из крупнейших стран мира.

На последнем заседании съезда был избран Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет (ВЦИК). В его состав вошел 101 человек (62 большевика и 29 левых эсеров). Председателем ЦИК был избран Л. Б. Каменев. (Казалось, Ленин забыл о своем требовании исключить Каменева из партии. Однако через пять лет из «Письма к съезду», написанного в декабре 1922 г., стало ясно, что Ленин никогда не простил Каменеву и Зиновьеву их поведение накануне Октябрьской революции.)

Текущее управление страной съезд возложил на Совет народных комиссаров (Совнарком, или СНК) – новое правительство России. Председателем Совнаркома был назначен Владимир Ульянов (Ленин). Народным комиссаром (наркомом) «по делам иностранным» был назначен Л. Д. Бронштейн (Троцкий). Позже Троцкий распространил легенду о том, что Ленин предлагал ему возглавить правительство, но сам Троцкий якобы возражал против этого, ссылаясь на то, что его национальность может разжечь антисемитские чувства в стране. Троцкий оказался прав в одном: в то время в России и за ее пределами антисемитами упорно распространялась версия о том, что большинство членов первого Совнаркома были евреями. На самом деле единственным евреем в первом Советском правительстве был Троцкий.

Сталин занял более скромный пост, став наркомом «по делам национальностей». Однако этот новый пост в российской истории оказался чрезвычайно важным в налаживании отношений во многонациональной стране, которая в то время распадалась на различные национальные образования. Кроме того, с конца ноября Сталин вскоре вошел в состав группы из четырех человек вместе с Лениным, Свердловым и Троцким, которые решали текущие дела партийного руководства. При этом в течение нескольких дней декабря Сталин замещал Ленина, когда тот взял краткий отпуск.

Хотя за несколько часов до оглашения состава правительства левым эсерам (Камкову, Спиро, Карелину) было предложено стать членами СНК, они отказались от этого предложения, и все наркомы были большевиками. Съезд постановил, что контроль над деятельностью Совета народных комиссаров принадлежит съезду Советов, а в перерывах между съездами – ВЦИК.

Упорное навязывание современными СМИ понятия «переворот» вместо «революция» искажает широкомасштабный революционный характер перемен, начавшихся 25 октября (7 ноября) 1917 г. Сразу же после этого дня съезд Советов, а затем и Совнарком приняли ряд законодательных актов, закрепивших завоевания Октябрьской революции.

В ходе заседания Ленин выступил на съезде с докладом по вопросу о земле. Ленин предложил включить в декрет о земле «Крестьянский наказ о земле», составленный на основе 242 наказов местных Советов крестьянских депутатов. Согласно этому «Наказу» право собственности на землю отменялось навсегда и вся земля переходила в пользование трудящихся; ее нельзя было ни покупать, ни продавать. Земельные участки (поместья) с высококультурными хозяйствами превращались в показательные хозяйства и переходили «в исключительное пользование государства или общины, в зависимости от величины и значения их». Наказ также устанавливал «уравнительное землепользование», то есть земля должна была распределяться между трудящимися, смотря по местным условиям, «по трудовой или потребительской норме».

Ленин не стал подчеркивать, что принципы декрета соответствовали одному из «Апрельских тезисов». Напротив, он постарался отметить совпадение декрета с требованиями крестьянских депутатов и даже эсеров. В своем докладе Ленин заметил: «Здесь раздаются голоса, что сам декрет и наказ составлен социалистами-революционерами. Пусть так. Не все ли равно, кем он составлен, но, как демократическое правительство, мы не можем обойти постановление народных низов, хотя бы мы с ним были не согласны». Ленин демонстрировал свою готовность к сотрудничеству с левыми эсерами, несмотря на глубокие идейно-политические разногласия с ними. Он говорил: «Если даже крестьяне пойдут и дальше за социалистами-революционерами и если они даже этой партии дадут на Учредительном собрании большинство, то и тут мы скажем: пусть так. Жизнь – лучший учитель, а она укажет, кто прав, и пусть крестьяне с одного конца, а мы с другого конца будем разрешать этот вопрос. Жизнь заставит нас сблизиться в общем потоке революционного творчества, в выработке новых государственных решений».

Другие решения Советского правительства отражали программные положения социалистических партий всего мира, направленные на решение социально-экономических проблем трудящихся и общедемократические преобразования. 29 октября (11 ноября) 1917 года правительство Ленина установило в стране 8-часовой рабочий день. Требование установить восьмичасовой рабочий день в течение нескольких десятилетий было главным в международном рабочем движении. Смиренно попросив об этом 9 января 1905 г., питерские рабочие были расстреляны на Дворцовой площади. Одновременно впервые в мире труд подростков до 18 лет был ограничен 6 часами.

Впервые в мировой истории рабочие получали право контроля над производством. 14 ноября ВЦИК утвердил проект СНК о рабочем контроле, в соответствии с которым «во всех промышленных, торговых, банковых, сельскохозяйственных и прочих предприятиях, с числом рабочих и служащих (вместе) не менее 5 лиц, или с оборотом не менее 10000 рублей в год», устанавливался «рабочий контроль за производством, хранением и куплей-продажей всех продуктов и сырых материалов».

В первые же дни Советской власти были приняты законодательные акты, отменявшие все формы социальной дискриминации. 11 (24) ноября был принят декрет об отмене сословий, чинов и установлении единого гражданства. 18 (31) декабря был принят декрет о равноправии женщин в гражданском браке. 20 января (2 февраля) 1918 года декретом церковь была отделена от государства. Этот декрет отвечал общепринятым представлениям о демократических преобразованиях в обществе.

2 (15) ноября 1917 года Советским правительством была принята Декларация прав народов России, в которой провозглашалось: «Октябрьская революция рабочих и крестьян началась под общим знаменем раскрепощения. Раскрепощаются крестьяне от власти помещиков, ибо нет больше помещичьей собственности на землю – она упразднена. Раскрепощаются солдаты и матросы от власти самодержавных генералов, ибо генералы отныне будут выборными и сменяемыми. Раскрепощаются рабочие от капризов и произвола капиталистов, ибо отныне будет установлен контроль рабочих над заводами и фабриками. Все живое и жизнеспособное раскрепощается от ненавистных оков. Остаются только народы России, терпевшие и терпящие гнет и произвол, к раскрепощению которых должно быть приступлено немедленно, освобождение которых должно быть проведено решительно и бесповоротно».

Декларация отменяла все национальные и национально-религиозные привилегии и ограничения. Она признавала право на свободное развитие национальных меньшинств и этнографических групп. Декларация предоставляла народам России право на свободное самоопределение вплоть до отделения и образования самостоятельного государства.

20 ноября (3 декабря) 1917 года Совнарком обратился с воззванием «Ко всем трудящимся мусульманам России и Востока», в котором говорилось: «Великий клич освобождения, данный Русской революцией, подхватывается всеми трудящимися Запада и Востока… Рушится царство капиталистического грабежа и насилия. Горит почва под ногами хищников империализма». Декларация торжественно объявляла об отмене неравноправных договоров, в частности, тайных договоров о разделе Ирана и Турции, захвате Константинополя. Совнарком принимал обязательство строить свои отношения с этими и другими странами на принципах дружбы и взаимной помощи. Были отменены и неравноправные договоры России с Китаем.

Было объявлено, что Советская Россия намерена вывести войска из Ирана и Турции. Одновременно Совнарком выразил свою поддержку чаяниям армянского народа, приняв 29 декабря 1917 года (11 января 1918 года) декрет «О Турецкой Армении», в котором поддерживал право Турецкой Армении на свободное самоопределение.

С начала Октябрьской революции Советское правительство развернуло наступление на крупную частную собственность. С ноября 1917 года по март 1918 год было национализировано 836 промышленных предприятий в 31 губернии. В месяцы 1918 года были национализированы ведущие железные дороги и торговый флот страны. С 14 декабря 1917 года началась национализация банков. Банковское дело было объявлено государственной монополией. В декабре 1917 – январе 1918 года стали создаваться Советы народного хозяйства в крупных промышленных городах страны. 2 декабря был учрежден Высший Совет Народного Хозяйства (ВСНХ). Эти действия свидетельствовали о намерении большевистского правительства не только добиться решения давно насущных проблем трудящихся, но и начать строительство нового, невиданного до сих пор в истории человечества – социалистического общества. Программные задачи, которые были давно поставлены социалистами России и всего мира, начали впервые реализовываться.

Советское правительство постоянно подчеркивало, что отныне каждый трудящийся имеет право управлять государством и несет за это ответственность. В своем обращении «К населению», опубликованном 5 (18) ноября 1917 года, В. И. Ленин писал: «Товарищи трудящиеся! Помните, что вы сами теперь управляете государством. Никто вам не поможет, если вы сами не объединитесь и не возьмете все дела государства в свои руки. Ваши Советы – отныне органы государственной власти, полномочные, решающие органы… Товарищи рабочие, солдаты, крестьяне и все трудящиеся! Берите всю власть в руки своих Советов. Берегите, храните, как зеницу ока, землю, хлеб, фабрики, орудия, продукты, транспорт – все это отныне будет всецело вашим, общенародным достоянием. Постепенно, с согласия и одобрения большинства крестьян, по указаниям практического опыта их и рабочих, мы пойдем твердо и неукоснительно к победе социализма, которую закрепят передовые рабочие наиболее цивилизованных стран и которая даст народам прочный мир и избавление от всякого гнета и эксплуатации». Казалось, что подавляющее большинство страны поддержит эти призывы и встанет во главе преображенной страны.

Россия, в которой угнетение трудящегося человека, его бесправие, беспросветная нищета казались вековыми и неистребимыми проклятиями, объявляла рабочих и крестьян хозяевами своей судьбы. Страна, в которой веками сохранялись всевозможные формы неравенства, провозглашала установление полного равноправия между людьми, вне зависимости от их пола, классового положения, национального и социального происхождения. Подобного не было в то время ни в одной стране мира. Россия, которая до сих пор активно участвовала в одной из самых кровавых войн в истории человечества, первой объявляла о недопустимости ее продолжения и предлагала честный и справедливый выход из нее. Россию, которую во всем мире считали «тюрьмой народов», не только провозглашала конец национальной дискриминации, но и давала всему миру пример установления новых отношений между всеми народами без исключения на основе равенства и братства. Даже если бы Советская власть погибла через несколько дней после ее провозглашения, ее призывы к построению человеческого общества на основе мира, равенства, братства народов, вдохновляли бы долгие годы людей во всем мире. В историю все равно бы вошли свидетельства того, что практическую программу преображения России и всей планеты на принципах мира, равенства и социальной справедливости первыми провозгласили самые верные последователи коммунистического учения – русские большевики во главе с В. И. Лениным.

Утопили ли большевики министров Временного правительства?

Вслед за победой в Петрограде началось то, что Ленин назвал «триумфальным шествием Советской власти» по России. В ряде городов страны власть перешла к Советам одновременно с началом Октябрьской революции в Петрограде (Иваново-Вознесенск, Орехово-Зуево, Шуя, Кинешма, Кострома, Тверь, Брянск, Ярославль, Рязань, Владимир, Ковров, Коломна, Серпухов, Подольск и ряд других). В некоторых крупных городах страны Советская власть была установлена через несколько дней после ее победы в Петрограде. 25–28 октября (7-10 ноября) Советская власть была провозглашена в Нижнем Новгороде, Екатеринбурге, Челябинске, Ижевске, Уфе, Казани, Самаре, Саратове, Царицыне, Ревеле (Таллине), Юрьеве, Нарве, Пярну, Минске, Ростове, Владикавказе, Красноярске. 31 октября (13 ноября) Советская власть была установлена в Баку.

Однако во многих городах Советская власть была установлена лишь после вооруженных боев. На стороне Советской власти выступали обычно красногвардейцы и армейские части, поддерживавшие большевиков. На стороне ее противников часто были юнкера. Через 9 дней упорных боев в Москве Кремль был взят и Советская власть установила свой контроль над древней столицей. В ходе боев в Москве погибло более 1 тысячи человек.

1(14) ноября в ходе вооруженного восстания Красная гвардия взяла Ташкент. Упорное сопротивление большевикам затянуло взятие власти Советами в Орле до 25 ноября (8 декабря), Курске – до 26 ноября (9 декабря), Хабаровске – до 6 (19) декабря, Туле – до 7 (20) декабря, Пензе – до 21 декабря 1917 года (3 января 1918 года), Иркутске – до 22 декабря 1917 года (4 января 1918 года), Астрахани – до 25 января (7 февраля), Тамбове – до 31 января (13 февраля) 1918 года.

Ныне широко распространено представление, будто установление Советской власти сопровождалось безжалостным уничтожением ее противников. В своей статье «Ленин в Кремле» В. С. Бушин с иронией писал: «Недавно в телепередаче «Постскриптум» некий Дмитрий Графов заявил, что всех 15 зверюги большевики расстреляли, а еще в 1992 году ныне покойный писатель С. в книге, изданной на американские деньги, рисовал еще более кошмарную картину: «не мешкая ни часу, ни дня, посадили их на баржу, а баржу потопили в Неве».

На самом деле, как и во время Февральской революции, министры свергнутого правительства были на первых порах препровождены в Петропавловскую крепость. Однако, в отличие от Временного правительства, Совнарком не стал устраивать следствия по их «делам». Министров довольно скоро стали освобождать. Оказавшись же на свободе, они приступали к работе… в составе Временного правительства.

Дело в том, что после 25 октября место Временного правительства занял так называемый малый совет министров, председателем которого был А. Дементьев. Сразу после ареста членов Временного правительства Дементьев собрал на частной квартире заместителей арестованных министров (их именовали «товарищами министров»). Он вспоминал: «С этого дня заседания совета министров сначала в составе одних товарищей министров, а затем тех же товарищей министров и министров, выпущенных из Петропавловской крепости на волю».

Первое время председателем совета министров России считался А. Ф. Керенский. По словам А. Дементьева, «с ним удалось снестись… Популярность и авторитет Керенского после неудачи его наступления на Петербург катастрофически падали. Керенский сам, по-видимому, это сознавал и, не желая мешать деятельности подпольного правительства, послал ему свой отказ от звания председателя совета». Председателем совета министров был избран бывший министр продовольствия Временного правительства С. Н. Прокопович (он был уже освобожден из заключения).

Вадим Кожинов подробно описал дальнейшую судьбу министров Временного правительства. Оказалось, что после освобождения восемь бывших министров уехали за границу, а семеро остались в Советской стране. Лишь один из оставшихся – С. Л. Маслов, долго работавший в системе кооперации и преподававший в разных вузах, был обвинен во вражеской деятельности в 1938 г., а затем расстрелян. Остальные работали до своей смерти в советских учреждениях и даже в органах управления Красной Армии. При этом министр путей сообщения Временного правительства А. В. Ливеровский, как написал В. С. Бушин, «играл большую роль на транспорте. Во время блокады Ленинграда принял участие в строительстве и работе «Дороги жизни», благодаря которой спаслись тысячи и тысячи ленинградцев. Умер он в 1951 году в возрасте 84 лет». Из выехавших за рубеж министр С. Н. Третьяков был расстрелян гестаповцами в Париже в 1943 г. по обвинению в выполнении разведывательных заданий Москвы.

Хотя на II съезде Советов было принято решение об аресте Керенского, планомерного поиска премьера не было предпринято. Он скрывался в новгородских лесах, пока не оброс бородой. Судя по мемуарам Керенского, появившись, наконец, в Петрограде, он был узнан железнодорожниками, но те не стали выдавать неудачника-премьера. Из Петрограда Керенский выехал в Москву обычным железнодорожным поездом. Хотя до лета 1918 года Керенский жил недалеко от Лубянки, чекисты не сумели его обнаружить и он благополучно добрался до Мурманска, где его взяли на борт британского крейсера, а затем переправили в Англию.

Арестованный за свою попытку свергнуть Советскую власть вместе с Керенским генерал Краснов был освобожден под честное слово. Генерал же его нарушил и, оказавшись на Дону, поднял мятеж против Советской власти, а затем вступил в сотрудничество с немецкими интервентами.

3 ноября был раскрыт заговор, во главе которого стоял В. М. Пуришкевич. Незадолго до своего ареста он писал донскому атаману А. М. Каледину: «Организация, во главе которой я стою, работает не покладая рук над спайкой офицеров и всех остатков военных училищ и над их вооружением. Спасти положение может только создание офицерских и юнкерских полков. Ударив ими и добившись первоначального успеха, можно будет затем получить и здешние воинские части… Мы ждем вас сюда, генерал, и к моменту вашего подхода выступим со всеми наличными силами». 3 (16) января 1918 года Пуришкевич был открытым судом приговорен к 4 годам принудительных работ, но 1 мая 1918 года этот бессарабский помещик был амнистирован по случаю Международного праздника трудящихся. После этого он уехал на юг, где примкнул к контрреволюционному движению.

Лишь сталкиваясь с активной вражеской деятельностью контрреволюционных политических сил, большевики были вынуждены переходить к более жестким действиям в отношении них. Уже 26 октября (9 ноября) 1917 года по постановлению Военно-революционного комитета Петроградского Совета были закрыты правые газеты «Речь», «День» и ряд других, которые вели особенно ожесточенную антисоветскую пропаганду. О том, что эта пропаганда была направлена на поддержку вооруженных выступлений против Советской власти, свидетельствовал мятеж юнкеров в Петрограде 29 октября (11 ноября). Мятеж был организован Комитетом спасения родины и революции во главе с правым эсером Гоцем. (Мятеж был разгромлен в тот же день.)

Контрреволюционные силы продолжали открыто выражать свое непризнание Советской власти. Кадеты на X съезде своей партии в Москве 14–16 (27–29 октября) одобрили действия своих министров во время корниловского мятежа.

Говоря в своем обращении от 25 ноября (8 декабря) о наличии в Петрограде «корниловцев», Ленин не преувеличивал. Многие враги революции исходили из того, что большевики, свергнув правительство Керенского, лишь расчистили путь для военной диктатуры правого толка. После 25 октября в Петрограде продолжала открыто заседать городская Дума, не признававшая власти Советов. Участник этих заседаний, написавший свои воспоминания под псевдонимом «Ан-ский», замечал: «Настроение думы… оставалось все-таки оптимистическим настолько, что целые заседания посвящались обсуждению вопроса об учреждении нового правительства: все были убеждены, что через несколько дней большевики падут».

Товарищи министров и освобожденные из Петропавловской крепости министры собирались на заседания для того, чтобы давать указания служащим министерств, которые отказывались выполнять приказы советских народных комиссаров. А. Демьянов вспоминал: «Этот саботаж чиновников на первое время много крови испортил большевистским комиссарам».

Продолжали собираться и члены разогнанного после Октябрьской революции Совета республики (так называемого предпарламента), которых возглавлял председатель Совета правый эсер Н. Д. Авксентьев. С целью объединить антибольшевистские силы А. Дементьев пригласил на одно из заседаний представителей Совета республики, а также подпольного «Комитета спасения родины и революции». По решению подпольного правительства А. Дементьев был направлен на юг для переговоров с Калединым, с тем, чтобы согласовать действия антибольшевистского подполья в Петрограде и мятежников на Дону.

28 ноября (11 декабря) за подписью Ленина был опубликован «Декрет об аресте вождей гражданской войны против революции». В нем говорилось: «Члены руководящих учреждений партии кадетов, как партии врагов народа, подлежат аресту и преданию суду революционных трибуналов. На местные Советы возлагается обязательство особого надзора за партией кадетов ввиду ее связи с корниловско-калединской гражданской войной против революции».

Средством подавления антисоветского сопротивления должна была стать Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК), созданная постановлением СНК от 7 (20) декабря 1917 года. О том, что логика революционного процесса толкала большевиков к действиям, напоминавшим те, что предпринимала любая революционная власть против своих противников, свидетельствовало замечание Ленина, сделанное им во время назначения председателя ВЧК: «Здесь нужен хороший пролетарский якобинец». В Совнаркоме решили, что таким «пролетарским якобинцем» являлся Ф. Э. Дзержинский.

Уже в декабре 1918 года ВЧК раскрыла заговор представителей дипломатической миссии США с калединцами, планировавшими отправку на Дон эшелонов с военным снаряжением, а также связь подпольных организаций «Белый крест», «Черная точка», «Всё для родины» и других с миссиями западных держав и антисоветскими правительствами Украины и Дона. С конца 1917 года ВЧК ликвидировала такие заговорщические организации, как «Союз спасения родины», «Военная лига» и другие.

Огромную опасность для Советской власти представлял отказ руководства армии выполнять ее распоряжения. Главнокомандующий Вооруженными силами России генерал Н. Н. Духонин не подчинился приказу Совнаркома о начале переговоров с немцами. Впоследствии И. В. Сталин вспоминал: «Минута была жуткая… Командный состав армии находился целиком в руках Ставки. Что касается солдат, то неизвестно было, что скажет 12-миллионная армия, подчиненная так называемым армейским организациям, настроенным против советской власти». По словам Сталина, «это был скачок в неизвестность».

В. И. Ленин, И. В. Сталин и народный комиссар по военным делам Н. В. Крыленко 9 (22) ноября 1917 года вступили в переговоры с Н. Н. Духониным по прямому телеграфному проводу. В своем ответе Духонин объявил, что готов подчиниться «центральной правительственной власти, поддержанной армией и страной», но не признает Совнарком, и отказался выполнить приказ Ленина, Сталина и Крыленко. В ответ последовало послание: «Именем правительства Российской республики, по поручению Совета Народных Комиссаров, мы увольняем вас от занимаемой вами должности за неисполнение предписаний правительства и за поведение, несущее неслыханные бедствия трудящимся массам всех стран и в особенности армиям. Мы предписываем вам под страхом ответственности по законам военного времени продолжать ведение дела, пока не прибудет в ставку новый главнокомандующий или лицо, уполномоченное им на принятие от вас дел. Главнокомандующим назначается прапорщик Крыленко. Ленин, Сталин, Крыленко».

Растерянность военных верхов, усталость солдат от войны, которые взбунтовались и растерзали Духонина, обеспечили успех нейтрализации Вооруженных сил. Постепенно, фронт за фронтом, армия мирным путем переходила под контроль Советской власти.

Однако на окраинах страны противники Советской власти сумели организовать достаточно сильные очаги сопротивления, опираясь главным образом на местное казачество. Так, 14 (27) ноября 1917 года при поддержке антисоветского «Комитета спасения родины и революции», созданного в Оренбурге, поднял мятеж атаман Оренбургского казачьего войска А. И. Дутов. Казаки под руководством Дутова арестовали членов Оренбургского совета, захватили Троицк, Верхне-Уральск, угрожали Челябинску. Против казаков Дутова были направлены рабочие отряды Самары, Екатеринбурга, Уфы и других городов. Лишь 25 декабря (7 января 1918 года) они смогли освободить Троицк, а 18 (31) января 1918 года – Оренбург. Однако Дутов и его отряды, отступив, стали готовить новое нападение на советские города. Другим крупным очагом сопротивления Советской власти стала Донская область. Атаман донского казачьего войска А. М. Каледин 25 октября (7 ноября) 1917 года в Новочеркасске объявил о своем непризнании Советской власти и желании восстановить власть Временного правительства. Атаман стал готовить поход на Москву и Петроград. Установив связи с Дутовым, Каледин пытался создать федерацию казачьих областей. Возглавив же «Юго-Восточный союз казачьих войск, горцев Кавказа и вольных народов степей» (в состав его руководства, наряду с Калединым, входили богатейшие люди Северного Кавказа – Чермоев, Гоцинский, Коцев), Каледин пытался установить контроль над Северным Кавказом.

К этому времени на Дон прибыли сбежавшие из-под стражи организаторы корниловского мятежа (Л. Г. Корнилов, А. И. Деникин и другие), а также генерал М. В. Алексеев, Б. В. Савинков, лидеры монархистов и кадетов (П. Н. Милюков, П. Б. Струве, М. В. Родзянко). 27 декабря в Ростове было объявлено о создании Добровольческой армии, во главе которой встали Алексеев и Корнилов. К началу 1918 года Добровольческая армия насчитывала 3–4 тысяч человек.

Однако одновременное прибытие на Дон различных политических и военных руководителей вызвало разногласия между теми, кто претендовал на руководящую роль в контрреволюционном выступлении против Советской власти. А. И. Деникин вспоминал, что к началу декабря 1917 г. «в Новочеркасске… образовалась «политическая кухня», в чаду которой наезжие деятели сводили старые счеты, намечали новые вехи и создавали атмосферу взаимной отчужденности и непонимания совершавшихся на Дону событий… Б. Савинков с безграничной настойчивостью, но вначале безуспешно добивался приема у генералов Алексеева и Корнилова… Завойко… вызвал всеобщее недоумение монополией сбора пожертвований и плел какую-то нелепейшую интригу с целью свержения Каледина и избрания на должность донского атамана генерала Корнилова… 6-го декабря приехал Корнилов… После первого же свидания его с Алексеевым стало ясно, что совместная работа их, вследствие взаимного предубеждения друг против друга, будет очень нелегкой. О чем они говорили, я не знаю; но приближенные вынесли впечатление, что «разошлись они темнее тучи».

18 декабря было созвано совещание, на котором должен быть решен вопрос о расширении «Добровольческой организации». Деникин подчеркивал: «По существу весь вопрос сводился к определению роли и взаимоотношений двух генералов – Алексеева и Корнилова… Произошла тяжелая сцена; Корнилов требовал полной власти над армией, не считая возможным управлять ею и заявив, что в противном случае он оставит Дон и переедет в Сибирь; Алексееву, по-видимому, трудно было отказаться от прямого участия в деле, созданному его руками».

С большим трудом было принято решение о создании «триумвирата Алексеев – Корнилов – Каледин». В руках Алексеева оказалось «гражданское управление, внешние сношения и финансы», Корнилов отвечал за военные операции, Каледин – за «управление Донской области».

Однако, как признавал Деникин, «внутренние трения в триумвирате не прекращались». 9 января 1918 г. это неустойчивое равновесие «едва не кончилось полным разрывом». Растущие разногласия отражали неустойчивость положения «добровольцев». Их силы были малочисленны. Средств на содержание армии не хватало. «Сама колыбель добровольчества – Тихий Дон, – писал Деникин, – если не враждебно, то, во всяком случае, только-только терпимо относящийся к непрошеным гостям».

Между тем после отмены Советским правительством 9 (22) декабря обязательной воинской повинности для казаков и установления для них ряда льгот был достигнут перелом в настроениях части казачества. Советские войска быстро двигались на юг, сметая контрреволюционное сопротивление. Несмотря на это, Корнилов, по словам Деникина, «все еще колебался в окончательном решении. На него угнетающе действовало отсутствие «полной мощи», постоянные трения и препятствия, встречаемые на пути организации армии, скудость средств и ограниченность перспектив». Непопулярность вождя контрреволюционного мятежа была велика и на Дону, а потому Корнилов, как писал Деникин, «жил конспиративно, ходил в штатском платье, и его имя не упоминалось официально в донских учреждениях».

«В конце января генерал Корнилов, придя к окончательному убеждению о невозможности дальнейшего пребывания Добровольческой армии на Дону, где ей при полном отсутствии помощи со стороны казачества грозила гибель, решил уходить на Кубань. В штабе был разработан план для захвата станицы Тихорецкой, подготовлялись поезда и 28-го послана об этом решении телеграмма генералу Каледину». По сути, Добровольческая армия бросила Каледина и его сторонников на произвол судьбы. Триумвират распался.

Деникин вспоминал: «29-го Каледин собрал правительство, прочитал телеграммы, полученные от генералов Алексеева и Корнилова, сообщил, что для защиты Донской области нашлось на фронте всего лишь 147 штыков, и предложил правительству уйти в отставку». Каледин заявил: «Положение безнадежное. Население не только нас не поддерживает, но настроено к нам враждебно. Сил у нас нет, и сопротивление бесполезно… Свои полномочия атамана я с себя слагаю». В тот же день Каледин застрелился.

В ходе двухмесячных боев войска мятежников на Дону были разбиты. 24 и 25 февраля 1918 года Ростов и Новочеркасск были взяты. Однако разгром мятежей Каледина и Дутова и установление Советской власти во многих губернских и уездных городах России не привели к распространению ее контроля над всей территорией бывшей империи. 7 (20) ноября 1917 года Центральная Рада Украины опубликовала «универсал», в котором объявила Украину независимой «народной республикой». Создание Молдавской народной республики провозгласил в Кишиневе 2 декабря «Сфатул Церий» (Краевой Совет). 15 ноября 1917 года был создан Закавказский комиссариат, готовивший созыв Закавказского сейма. Этот сейм 10 (23) февраля 1918 года провозгласил независимость Закавказья. Местные сепаратистские центры власти сложились в Дагестане, Ингушетии, Чечне. В декабре 1917 года в Оренбурге было создано «общекиргизское» правительство Алаш-орды, претендовавшее на власть над Казахстаном и Киргизией.

Большевики пытались остановить распад великой державы. Выступая на съезде Финляндской социал-демократической партии в Гельсингфорсе 14 ноября 1917 года, нарком по делам национальностей И. В. Сталин говорил об общих задачах, стоявших перед всеми социалистическими силами бывшей империи. Он заявлял, что признание большевиками права наций на самоопределение являлось необходимым для «восстановления братского доверия между рабочими Финляндии и России». Он призывал к «добровольному и честному союзу финляндского народа с народом русским». Он напоминал, что «настало время, когда старый лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» должен быть проведен в жизнь. Однако призывы Сталина к союзу были отвергнуты. 6 декабря сейм провозгласил независимость Финляндии. К власти пришло правительство, враждебное Советской власти, но Советское правительство было вынуждено его признать.

Ситуация, аналогичная финляндской, сложилась и на Украине. СНК признал и независимость Украины, провозглашенной Центральной Радой. В своем «Ответе товарищам украинцам в тылу и на фронте» 12 декабря 1917 года Сталин писал, что «Совет Народных Комиссаров… ничего не имеет… против того, чтобы украинский народ выделился в независимое государство». Однако он обращал внимание на недружественную политику Центральной Рады, указывал на то, что она сотрудничает с антисоветским Донским правительствам Каледина.

В новой, быстро менявшейся обстановке руководители большевиков были вынуждены менять свой политический курс в отношении национальных окраин России. Поощрение самоопределения наций вплоть до отделения постепенно уступало признанию значимости унитарного государства для решения первоочередных задач экономического развития общества и острых социальных проблем трудящихся всей страны. В своем докладе по национальному вопросу, с которым он выступил 15 января 1918 года на III Всероссийском съезде Советов, Сталин прямо поставил вопрос о новой трактовке «права нации на самоопределение». Он заявил: «Все указывает на необходимость толкования принципа самоопределения как права на самоопределение не буржуазии, а трудовых масс данной нации. Принцип самоопределения должен быть средством для борьбы за социализм и должен быть подчинен принципам социализма». Подобным же образом был составлен и его проект резолюции о федеральных учреждениях Российской Республики, представленный съезду. Сталин предлагал, что области, отличающиеся «особым бытом и национальным составом», войдут в состав Российской Республики в качестве «областных советских республик».

С первых же дней Советской власти у большевистского руководства возникали трудности также в отношениях со своими союзниками из других социалистических партий. В день, когда юнкера подняли мятеж в Петрограде, возник острый конфликт со Всероссийским исполнительным комитетом железнодорожного профессионального союза (Викжель), в котором решающую роль играли эсеры и меньшевики. 29 октября (11 ноября) 1917 года Викжель принял резолюцию с требованием сформирования правительства из представителей всех социалистических партий, а не только из большевиков. В случае отказа принять его требования Викжель отказывался обеспечить переправку просоветских воинских частей из Петрограда в Москву, которая еще находилась в руках противников Советов.

Обострение отношений с другими социалистическими партиями вызвало кризис внутри большевистского руководства. В ходе переговоров между ЦК большевистской партии и Викжелем представители последнего предложили не только ввести в состав Совнаркома представителей эсеров, меньшевиков и народных социалистов, но также заменить Ленина кем-либо из правых эсеров: Авксентьевым или Черновым. Хотя представители ЦК (Каменев, Сокольников, Ногин, Милютин, Рыков) отвергли предложение о смене председателя СНК, они согласились с требованиями Викжеля о введении представителей других социалистических партий. Большинством голосов ЦК осудил позицию Каменева и других. В знак протеста против этого решения Зиновьев, Каменев и другие вышли из состава ЦК, Рыков, Милютин, Ногин и Теодорович ушли с постов наркомов, а Каменев подал в отставку с поста председателя ВЦИК.

Кризис внутри руководства большевистской партии и в отношениях большевиков с другими партиями принял такие масштабы, что Ленин подготовил специальное обращение «Ко всем членам партии и ко всем трудящимся классам России», которое было опубликовано от ЦК РСДРП (б) 5 (18) ноября 1917 года. В нем Ленин вновь объявлял о готовности большевиков «разделить власть с меньшинством Советов, при условии лояльного, честного обязательства этого меньшинства подчиняться большинству и проводить программу, одобренную всем Всероссийским Вторым съездом Советов и состоящую в постепенных, но твердых и неуклонных шагах к социализму».

Слова Ленина о готовности большевиков «разделить власть с меньшинством Советов» нашли отражение в решении ВЦИК от 25 ноября (8 декабря) назначить левого эсера А. Л. Колегаева комиссаром земледелия. 9 (22) декабря в состав Совнаркома было введено еще несколько левых эсеров: И. З. Штейнберг (комиссар юстиции), П. П. Прошьян (комиссар почт и телеграфа), В. Е. Трутовский (комиссар городского и местного самоуправления), А. А. Измайлович (комиссар по дворцам республики), В. А. Алгасов и В. А. Карелин (комиссары без портфеля для работы в коллегии по внутренним делам). Советское правительство стало коалиционным.

Однако привлечение в правительство членов других социалистических партий не привело к укреплению центральной власти. Как и большевики, члены других социалистических партий не имели опыта государственной деятельности. Даже в высших эшелонах Советской власти дела тормозились бесконечными совещаниями людей, опыт, знания и чувство ответственности которых зачастую не соответствовали занятому ими высокому государственному положению. Многие из них плохо представляли себе, как воплотить в жизнь прекрасные идеи о счастливом обществе. Занимаясь с юности лишь антиправительственной пропагандистской деятельностью, они воспринимали государство лишь как извечного врага, которого следует уничтожить.

Некоторые из них, пробыв годы в эмиграции среди социал-демократов Западной Европы, приучились лишь к оппозиционной политической деятельности и не были готовы к ответственной государственной работе. К тому же такие люди переняли пренебрежительное отношение к России, распространенное в западноевропейской социал-демократии, а потому считали, что Россия не способна возглавить движение человечества к социализму и рассматривали свою деятельность лишь как пропагандистов новой жизни для остальной Европы. Так, в первые месяцы своей работы во главе Наркомата иностранных дел Троцкий заявил: «Какая такая у нас будет дипломатическая работа? Вот издам несколько революционных прокламаций к народам и закрою лавочку».

Митинговая стихия, захлестнувшая страну после Февральской революции, не успокоилась после Октябрьской революции. Решения принимались на собраниях и съездах, в ходе долгих и часто бестолковых прений. Попытки сдержать поток митинговых слов и перейти к решительным действиям нередко срывались обвинениями в «возрождении царских методов» правления. Говоруны, бузотеры, а то и малограмотные люди нередко вставали во главе новых органов Советской власти.

Лозунги Советской власти о социализме причудливым образом преобразовывались в сознании многих неграмотных и малограмотных людей. Генерал А. И. Деникин, бежавший из-под заключения под арест после корниловского мятежа и пробиравшийся в конце 1917 года тайком на Юг России в переполненных вагонах, стал невольным слушателем «путаной, обильно снабженной мудреными словами… речи» какого-то «полуинтеллигента в солдатской шинели», из которой «можно было понять, что «народное добро» будет возвращено за «справедливый выкуп», понимаемый в том смысле, что казна должна выплачивать крестьянам и рабочим чуть ли не за сто прошлых лет их… убытки за счет буржуйского состояния и банков. И каждому слову его верили».

Эти россказни о скорой безбедной и беззаботной жизни в то же время соединялись с призывами к мести и разрушению. По словам Деникина, проповедник утопии завершал свои речи словами: «Братие! Оставим все наши споры и раздоры. Сольемся воедино. Возьмем топоры да вилы и, осеня себя крестным знамением, пойдем вспарывать животы буржуям. Аминь». В этих призывах к массовой резне, изложенных в псевдорелигиозной форме, чудовищным образом искажались идеи классовой борьбы.

Призывы к «раскрепощению» народа вызвали многочисленные случаи самосуда. Слова А. С. Пушкина о народном бунте из «Капитанской дочки» вновь стали актуальными. Во время своего путешествия инкогнито по России Деникин постоянно ощущал «разлитую повсюду безбрежную ненависть – и к людям, и к идеям… В этом чувстве слышалось непосредственное веками накопившееся озлобление, ожесточение тремя годами войны… Ненависть с одинаковой последовательностью и безотчетным чувством рушила государственные устои, выбрасывала в окно вагона «буржуя», разбивала череп начальнику станции и рвала в клочья бархатную обшивку вагонных скамеек».

В этих условиях значительная часть российского общества, не принадлежавшая к трудящимся классам, быстро разочаровывалась в большевиках. Однако оппозиция к большевикам не ограничивалась состоятельными городскими слоями общества. Недоверие к большевикам значительной части крестьянства, которая с начала Февральской революции поддержала эсеров, не исчезло даже после декрета о земле. Явная неспособность большевиков навести порядок в первые дни после прихода к власти не усиливала к ним симпатии на селе. Разочаровывались в большевиках и некоторые рабочие, страдавшие от голода, безработицы, общего хаоса.

Рассказывая о жизни в Петрограде в январе 1918 года в своей повести «Хлеб», А. Н. Толстой писал: «Все скупее, тягучее текли жизненные соки из черноземного края страны на север – в Петроград и Москву… Голод все отчетливее появлялся в сознании, как самое верное, насмерть бьющее оружие». В упадок приходило и городское хозяйство Петрограда: «Телеграфные провода были порваны. Поезда не подходили. Трамваи стояли в парках». В одной из петроградских квартир «истерическая хозяйка дома – с плачущим смехом» говорила: «В конце концов не приходится же нам выбирать: в конце концов – ни керосину, ни сахару, ни полена дров».

Толстой замечал: «Большевиков было немного – горсть в триста тысяч. Их цели лежали далеко впереди. На сегодняшний день они обещали мир и землю и суровую борьбу за будущее. В будущем разворачивали перспективу почти фантастического изобилия, почти не охватываемой воображением свободы, и это привлекало и опьяняло тех из полутораста миллионов, для кого всякое иное устройство мира означало бы вечное рабство и безнадежный труд. Но этому будущему пока что грозил голод, холод и двадцать девять германских дивизий, в ожидании мира или войны стоящих от Черного моря до Балтийского».

Другой стороной общественного распада оставался безудержный рост преступности. Толстой писал: «Вечерние контрреволюционные газетки… с особым вкусом и подробностями описывали грабежи и «кошмарные убийства». Неуловимый бандит Котов, или «человек без шеи», резал людей каждую ночь на Садовой у игорного притона – ударом мясного ножа в почки. В одной закусочной, знаменитой поджаренными свиными ушами, в подполье обнаружили семь ободранных человеческих туш… Тоска охватывала имущих обывателей Петрограда. На лестницах устраивали тревожную сигнализацию, в подъездах – всенощное дежурство».

Уже 29 октября (11 ноября) Ленин выступил на совещании полковых представителей Петроградского гарнизона «по вопросу о водворении порядка в городе». В нем он призывал рабочих взять на себя долю труда по охране города. Однако в городах продолжались бесчинства преступных элементов, совершались погромы винных складов.

Несмотря на успехи ВЧК в ликвидации ряда контрреволюционных организаций, антисоветское подполье продолжало активно действовать в Петрограде. Когда В. И. Ленин возвращался 1 (14) января с митинга в Михайловском манеже, автомобиль, в котором он ехал, был обстрелян. Спутник Ленина – швейцарский социалист Платтен – быстро наклонил вниз голову Ленина. Пуля пролетела мимо, и Ленин остался невредим. Однако покушение на Ленина продемонстрировало, что междоусобная война происходит и на улицах Петрограда.

Миф о Железняке

Серьезным испытанием для Советской власти стал созыв Учредительного собрания. 27 октября (9 ноября) 1917 года Советское правительство подтвердило намеченную ранее дату выборов в Учредительное собрание – 12 (25) ноября 1917 года.

Однако в намеченный срок они состоялись только в 40 избирательных округах (из 79). В ряде мест выборы состоялись в конце ноября, в начале декабря и даже в начале января 1918 года. В голосовании по данным 65 округов из 90 миллионов избирателей в них приняло участие около 45 миллионов. 40,4 % голосов было подано за социалистов-революционеров, расколовшихся на «левых» и «правых». 24 % получили большевики. 4,7 % было подано за кадетов. 2,6 % – за меньшевиков. Остальные голоса разделились между другими партиями.

Успех эсеров был вызван прежде всего их безудержной демагогией. В Баку, где жил мой отец, кандидаты от эсеров обещали каждой семье значительные земельные участки. Напрасно мой отец, который уже заканчивал реальное училище, доказывал своему неграмотному отцу, что эсеры просто поделили площадь России на число ее жителей, а затем предложили им громадные земельные участки. Мой отец объяснял моему деду, что в такой «участок» входили ледяные пустыни и таежные дебри. Мой дед не знал географии, а потому слепо верил возможности даром получить большой участок земли. Поэтому он голосовал за список эсеров. Вполне вероятно, по таким же причинам за эсеров голосовали миллионы неграмотных и малограмотных людей по всей России.

Правда, в большинстве крупных городов страны успех большевиков был значительным. В Петрограде они получили 45 % голосов, в Москве – 50 %, по 68 губернским городам – 36,5 %.

В этих условиях Ленину и другим руководителям большевистской партии становилось ясно, что созыв Учредительного собрания, в котором большевики и их союзники – левые эсеры – имели меньшинство, неизбежно усилит противостояние между Советами и контрреволюцией. Передача власти Учредительному собранию означала бы, что вопреки Октябрьской революции власть возвращалась к тем же силам, которые организовали Февральскую революцию. Однако опыт 8 месяцев после Февральской революции свидетельствовал о неспособности этих сил навести порядок в стране и осуществить насущные перемены в интересах широких масс трудящихся.

Передача центральной власти в руки Учредительного собрания означала бы, что все декреты и декларации, принятые съездом Советов и Совнаркомом, все решения местных Советов были бы перечеркнуты. Вся практическая деятельность Советов в течение двух с лишним месяцев в центре и на местах, направленная на прекращение разрухи, голода, разгула преступности, на решение вопросов о мире, земле, рабочем дне и рабочем контроле над производством, национальном и социальном равноправии, была бы сведена к нулю. Усилившийся в этом случае хаос лишь благоприятствовал бы вторжению иностранных держав и распаду России. Кроме того, то обстоятельство, что в Учредительном собрании преобладали правые эсеры, бросавшие большевиков в тюрьмы в середине 1917 года, а после 7 ноября 1917 года участвовавшие в заговорщической деятельности против Советской власти, не могло не способствовать разжиганию Гражданской войны.

Поэтому 1 (14) декабря 1917 года Ленин потребовал ввести процедуру отзыва депутатов Учредительного собрания. Однако предложения Ленина вряд ли могли быть приняты большинством Учредительного собрания. 5 (18) января на заседание Учредительного собрания из 715 избранных депутатов явилось 410. Из них большевиков и левых эсеров было 155, то есть 38,5 %. Большинство составляли правые эсеры.

Заседание Учредительного собрания, открывшееся 5 (18) января 1918 года, началось со скандала. Поднявшись на трибуну, Председатель ВЦИК Я. М. Свердлов помешал старейшему депутату Шевцову открыть собрание. Свердлов огласил с трибуны «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа», принятую ВЦИК за три дня до этого.

В «Декларации», носившей характер конституционного документа, Россия объявлялась «республикой рабочих, солдатских депутатов». Провозглашалось, что «вся власть в центре и на местах принадлежит этим Советам». В «Декларации» подтверждалась верность основным законодательным актам, принятым Вторым съездом Советов, ВЦИК и Совнаркомом. В «Декларации» также говорилось: «Будучи выбрано на основании партийных списков, составленных до Октябрьской революции, когда народ еще не мог еще всей массой восстать против эксплуататоров, не знал всей силы их сопротивления при отстаивании ими своих классовых привилегий, не взялся еще практически за создание социалистического общества, Учредительное собрание считало бы в корне неправильным, даже с формальной точки зрения, противопоставлять себя Советской власти… Поддерживая Советскую власть и декреты Совета Народных Комиссаров, Учредительное собрание считает, что его задачи исчерпываются установлением коренных оснований социалистического переустройства общества». Текст декларации был написан Лениным.

Декларация была отвергнута большинством голосов. Тогда большевики и левые эсеры покинули зал заседаний. Учредительное собрание большинством голосов избрало председателем бывшего министра земледелия Временного правительства правого эсера В. М. Чернова, который был связан с многочисленными антисоветскими центрами на окраинах страны и в самом Петрограде.

Тем временем в одной из комнат Таврического дворца Ленин провел заседание Совета народных комиссаров. В ходе заседания он написал декларацию, которая гласила: «Нынешнее контрреволюционное большинство Учредительного собрания, избранное по устаревшим партийным спискам, выражает вчерашний день революции и пытается встать поперек дороги рабочему и крестьянскому движению. Прения в течение целого дня показали воочию, что партия правых эсеров, как и при Керенском, кормит народ посулами, на словах обещает ему все и вся, но на деле решила бороться против власти рабочих, крестьянских и солдатских Советов, против социалистических мер, против перехода земель и всего инвентаря без выкупа к крестьянам, против национализации банков, против аннулирования государственных долгов. Не желая ни минуты прикрывать преступления врагов народа, мы заявляем, что покидаем Учредительное собрание с тем, чтобы передать Советской власти окончательное решение вопроса об отношении к контрреволюционной части Учредительного собрания». Эту декларацию огласил единственный депутат-большевик, оставшийся на заседании, который также покинул зал после зачтения текста.

В последующем была создана легенда разгона Учредительного собрания вооруженными матросами, и она была популяризирована советским кинематографом. Соответствующая сцена, снятая для фильма «Выборгская сторона», была затем повторена в кинокартине «Яков Свердлов». В киносценарии фильма «Выборгская сторона» говорится: «Матрос подходит к Чернову и кладет ему руку на плечо. Чернов изумленно поворачивается. Матрос говорит твердо и лаконично: «Караул устал. Предлагаю закрыть заседание и разойтись по домам!». Чернов обводит глазами зал. Матросы и красногвардейцы отвечают ему недружелюбным взглядом. Чернов, запинаясь, говорит: «Объявляю закрытым первое заседание Учредительного собрания». «И последнее!» – громко говорит красногвардеец. Матрос командует: «Караул! Смирно!». Матросы и рабочие вытягиваются. Члены Учредительного собрания торопливо идут из зала. На часах – четыре часа сорок минут. Матрос оглядывает зал, потом громко говорит: «Открыть окна! Проветрить помещение!».

Все зрители знали, что «матросом» был А. Г. Железняков, гибель которого в 1919 году была воспета в песне о «матросе, партизане Железняке». Железнякова сыграл советский киноактер Б. В. Блинов, который был известен по роли Фурманова в фильме «Чапаев». Киноведы считают, что Блинова специально выбирали на роли «правильных» советских людей. Ярко сыгранная сцена запоминалась и воспринималась как документальная. Если во время появления фильма на экраны страны действия матроса оценивались большинством зрителей положительно, то в конце 80-х гг. многие видели в Железнякове олицетворение тоталитаризма, попирающего парламентскую демократию. Поэтому во время жарких дебатов на Съездах народных депутатов оратор от «Демократической России», пугавший тем, что власти вот-вот разгонят «свободно выбранный народный парламент», уверял, будто ему «уже слышится поступь матроса Железняка». О возможном «возвращении» Железняка тогда писали в газетах и говорили во время теледебатов.

На самом деле, как свидетельствуют документы, в Таврическом дворце 5 (18) января 1918 г. не разыгрывались события, подобные тем, что произошли в английской палате общин 20 апреля 1653 года или во французском Совете пятисот 9 ноября 1799 года. А. Г. Железняков не разгонял парламент, как это делали в давние времена Кромвель и Мюрат. Известно, что до своего появления в зале заседаний командир караула, охранявшего зал заседаний, Железняков пожаловался членам Совнаркома, продолжавшим заседать в Таврическом дворце, что «матросы, которые стояли на страже дворца с утра, буквально валятся с ног от усталости». В ответ нарком по военно-морским делам П. Е. Дыбенко приказал Железнякову разогнать Учредительное собрание. Однако Ленин тут же отменил приказ Дыбенко и написал Железнякову приказ: «Предписывается товарищам солдатам и матросам, несущим службу в стенах Таврического дворца, не допускать никаких насилий по отношению к контрреволюционной части Учредительного собрания и, свободно выпуская всех из Таврического дворца, никого не впускать в него без особых приказов».

Однако Дыбенко не прекращал оказывать давление на Железнякова и требовал, чтобы тот заставил депутатов покинуть зал заседаний. Лишь после полуночи Железняков решился заявить депутатам Учредительного собрания о том, что охранявшие дворец матросы устали. Стенограмма заседания свидетельствует, что Железняков попросил слово, но видимо от робости не решился представиться, и стенографистка записала, что «слово просит гражданин матрос». Сбивчиво Железняков передал депутатам Учредительного собрания пожелание наркома Дыбенко покинуть помещение, так как охрана устала нести дежурство.

В ответ Чернов, посоветовавшись с секретарем собрания, заявил «гражданину матросу», что депутаты тоже устали, но усталость не мешает им заниматься обсуждениями самого жгучего вопроса для России – вопроса о земле. Железняков покинул собрание, а депутаты вновь продолжили обсуждение вопросов повестки дня.

Уже после выступления Железнякова Учредительным собранием был принят закон о земле. Было также принято обращение к союзникам по Антанте об условиях демократического мира. Лишь после принятия этих решений в 4 часа 40 минут утра 19 января 1918 года Чернов объявил заседание Учредительного собрания закрытым и назначил его второе заседание на 5 часов вечера того же дня. Совершенно очевидно, что сцены из популярных советских кинофильмов были придуманы, а потому миф о Железняке, якобы разогнавшем собрание, был вымыслом.

Когда вечером 19 января депутаты подошли к Таврическому дворцу, они обнаружили, что входы туда были закрыты, а двери охраняют вооруженные матросы. К этому времени ВЦИК выпустил декрет о роспуске Учредительного собрания. По форме роспуск Учредительного собрания совершался так же, как и закрытие 1-й Государственной думы. Как и в 1906 году, депутаты распущенного органа власти, собравшись в другом помещении, приняли резолюции, осуждавшие действия властей. Но, как и 12 лет назад, эти протесты не получили поддержки и не возымели своего действия. Уличные же протесты сторонников Учредительного собрания были разогнаны красногвардейцами.

Через несколько часов Ленин стал писать статью «Люди с того света», в которой он хотел поделиться впечатлениями о заседании Учредительного собрания. Эта незавершенная статья, которая была впервые опубликована лишь в 1926 году, строилась на контрастном сравнении Учредительного собрания и парламентских традиций с уже родившимися советскими институтами власти и их стилем работы. Ленин противопоставлял «потоки гладеньких-гладеньких фраз Чернова и Церетели» выступлению Скворцова в Учредительном собрании, «который в двух-трех кратких, точно отчеканенных, простых, спокойных и в то же время беспощадно резких фразах сказал правым эсерам: «Между нами все кончено. Мы делаем до конца Октябрьскую революцию против буржуазии. Мы с вами на разных сторонах баррикады».

Ленин видел в лидерах Учредительного собрания представителей отжившего мира, которые в стенах Таврического дворца «заботливо» обходили «вопрос о Советской власти, об Октябрьской революции». Ленину было очевидно: «Ни капли мысли у Церетели и Чернова, ни малейшего желания признать факт классовой борьбы». Ленин разоблачал неспособность «людей с того света» воспринимать живую реальность, их нежелание признать свое историческое поражение.

Начав статью с латинского изречения («Я потерял понапрасну день, мои друзья»), Ленин писал в ее конце: «Тяжелый, скучный и нудный день в изящных помещениях Таврического дворца, который и видом своим отличается от Смольного приблизительно так, как изящный, но мертвый буржуазный парламентаризм отличается от пролетарского, простого, во многом еще беспорядочного и недоделанного, но живого и жизненного советского аппарата. Там, в старом мире буржуазного парламентаризма, фехтовали вожди враждебных классов и враждебных групп буржуазии. Здесь в новом мире пролетарски-крестьянского социалистического государства, угнетенные классы делают грубовато, неумело…» (На этих словах недописанная рукопись обрывалась.)

Через 4 дня после роспуска Учредительного собрания в Петрограде 10 (23) января открылся III съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, который через три дня объединился с Третьим Всероссийским съездом Советов крестьянских депутатов. На съезде с отчетами выступили от ВЦИК – Я. М. Свердлов, а от Совнаркома – В. И. Ленин.

В начале своего отчета Ленин напомнил, что Советская власть существует уже 2 месяца и 15 дней, то есть на 5 дней дольше, чем существовала Парижская коммуна. Он заявил: «Мы начали лишь период переходный к социализму», одобрил роспуск Учредительного собрания, отменил слово «Временное» в названии Советского правительства, поручил ВЦИК разработать основные положения Конституции России и объявил: «Российская Социалистическая Советская Республика учреждается на основе добровольного союза народов России».

В составе ВЦИК были представлены различные левые партии. Из 306 членов ВЦИК большевиков было 160, левых эсеров – 125, 7 эсеров-максималистов, 7 правых эсеров, 2 меньшевика, 2 меньшевика-интернационалиста, 3 анархиста. В своем докладе Ленин особо подчеркнул: «Тот союз, который мы заключили с левыми социалистами-революционерами, создан на прочной базе и крепнет не по дням, а по часам. Если в первое время в Совете Народных Комиссаров мы могли опасаться, что фракционная борьба станет тормозить работу, что уже на основании двухмесячного опыта совместной работы я должен сказать, что у нас по большинству вопросов вырабатывается решение единогласное».

Правы ли были Путин, Чубайс, Бухарин и Троцкий?

Союз с левыми эсерами, на который Ленин возлагал большие надежды в дни после разгона Учредительного собрания, дал трещину по мере усугубления дискуссий вокруг переговоров о мире со странами Центрального блока, которые происходили в Бресте. Эти переговоры вызвали и острые разногласия внутри большевистской партии. Но и ныне не прекращаются споры о Брестском мире.

Выступая по поводу столетней годовщины начала Первой мировой войны, Путин осудил большевиков за то, что ими «был подписан мир с проигравшей стороной», то есть Германией и ее союзниками. 25 января 2016 г. президент России повторил это утверждение, добавив, что через несколько месяцев после заключения Брестского мира Германия капитулировала. Эти утверждения совпадают с теми, что высказал в своем сочинении «Российская идея» Игорь Чубайс. Брат организатора приватизации российской экономики осудил подписание Брестского мира, написав: «Действия Ленина были столь же абсурдны, сколь абсурдной была бы капитуляция Сталина перед Гитлером, скажем, в марте 1945 года!». Но что можно ожидать от автора, который в своей книге об истории России утверждает, что после смерти Бориса Годунова к власти «приходит царь-неудачник Василий Шуйский» и лишь затем воцаряется Лжедмитрий! Подобных примеров вопиющего незнания отечественной истории в книге «Российская идея» можно найти десятки.

Таким как Чубайс неизвестно, что в марте 1918 году Германия отнюдь не собиралась капитулировать перед странами Антанты. На самом деле после заключения Брестского мира в марте 1918 года Германия развернула столь крупную наступательную операцию на Западном фронте с 21 марта, что английские войска готовились к эвакуации на Британские острова, а правительство Франции собиралось бежать в Бордо. Союзники понесли большие потери, а немецкие войска продвинулись вперед. Новое наступление немецких войск было предпринято летом 1918 года.

Именно потому, что в начале 1918 года страны Антанты не считали Германию и ее союзников «проигравшей стороной», они так яростно выступали против переговоров о мире в Бресте. Разумеется, советские руководители, начав эти переговоры, не думали об интересах стран Антанты, а исходили из невозможности России продолжать войну. Поражения русской армии в 1917 году доказали, что отсутствие у нее боеспособности усугубилось. Зимой 1917–1918 года процесс распада армии ускорился. Когда советская делегация направлялась в Брест, то ее члены увидели брошенные траншеи и окопы: солдаты покидали фронт, чтобы принять участие в разделе помещичьих земель. Советское правительство было вынуждено исходить из срочной необходимости подписания мира, даже на самых тяжелых условиях. В то же время Ленин и его коллеги надеялись на то, что западные державы откликнутся на советские предложения о начале переговоров для прекращения мировой войны.

Однако Запад не отвечал на призывы Советского правительства к миру, прозвучавшие из Петрограда в первые же дни после начала Октябрьской революции. Лишь посол нейтральной Испании в Петрограде ответил на предложение Совнаркома к нейтральным странам взять на себя посредничество в организации переговоров о мире. Однако он тут же был отозван своим правительством. От имени стран Антанты американский офицер Керт заявил протест Совнаркому против таких переговоров.

В то же время Германия 14 (27) ноября выразила готовность приступить к переговорам о мире. В тот же день Ленин еще раз призвал все страны Антанты приступить 1 декабря к мирным переговорам. Страны Антанты не ответили Совнаркому. 2 (15) декабря в Бресте представители Советской России и стран Центрального блока подписали соглашение о перемирии. Через неделю 9 (22) декабря в Бресте начались переговоры о заключении мирного договора.

Выступая в Петроградском Совете, Троцкий уверял, что советская делегация превратит переговоры в суд над германским империализмом: «Под народным давлением правительства Германии и Австрии уже согласились сесть на скамью подсудимых. Вы можете быть уверены, что прокурор в лице российской мирной делегации справится с задачей и в свое время произнесет свое громкое обвинение дипломатии всех империалистов». Однако советской делегации во главе с А. А. Иоффе не удалось даже добиться принятия советского предложения о том, чтобы заседания в Бресте были открытыми.

На первом же заседании германская делегация потребовала сохранить за Германией территории, которые были захвачены ее войсками после начала военных действий. Эти земли включали российскую часть Польши, Литву, Курляндию, общей площадью в 150 тысяч квадратных километров. В ответ возглавлявший начало переговоров А. Иоффе и входивший в состав делегации Каменев безуспешно требовали отказа от аннексий и контрибуций.

Уже на третий день брестских переговоров было объявлено, что созданный под контролем германских оккупантов верховный орган Литвы (Тариба) провозгласил самоопределение Литовского государства. Одновременно Тариба декларировала «вечную, прочную связь с Германской империей». Одновременно германская делегация известила о готовности Украинской Центральной Рады подписать с Германией мирный договор, что означало бы распространение такого же «самоопределения», которое было провозглашено в Литве на богатейший край бывшей Российской империи. Потребность в захвате Украины усиливалась тяжелым положением Центральных держав, страдавших от блокады Антанты. К тому времени в Германии и Австро-Венгрии возникла нехватка продовольствия и стратегического сырья.

15 (28) декабря был объявлен перерыв на переговорах. К тому времени в России узнали о требованиях Германии и ее союзников. Все небольшевистские партии, включая левых эсеров, требовали отказа от подписания мирного договора. В большевистской партии многие поддержали позицию Н. И. Бухарина, который выдвинул лозунг «революционной войны». Разъясняя свою позицию, Бухарин объявлял, что в стране возобладала «линия мешочника», и лишь германская оккупация исправит такое положение. Бухарин рассуждал: «Единственно реальная перспектива относительно крестьян состоит в том, что эти крестьяне будут втягиваться в борьбу тогда, когда будут слышать, видеть, знать, что у них отбирают землю, сапоги, отбирают хлеб… Наше единственное спасение заключается в том, что массы познают на опыте, в процессе самой борьбы, что такое германское нашествие, когда у крестьян будут отбирать коров и сапоги, когда рабочих будут заставлять работать по 14 часов, когда будут увозить их в Германию, когда будет железное кольцо вставлено в ноздри, тогда мы получим настоящую священную войну».

Бухарин исходил из того, что оккупационные силы будут увязать в партизанской войне, нести потери, а это вызовет рост недовольства в Германии и Австро-Венгрии, а затем – взрыв революционных выступлений, которые перерастут в мировую революцию.

Бухарина поддержали немало видных членов партии: Г. И. Ломов, И. Н. Осинский, А. С. Бубнов, А. М. Коллонтай, М. С. Урицкий и другие. Они объединились во фракцию «левых коммунистов» и стали издавать газету «Коммунист». Излагая позицию «левых коммунистов», А. С. Бубнов заявлял: «Здесь мы ставим ставку… на мужика, в том самом смысле, что нам нужно в процессе борьбы против мирового империализма втянуть в нее мужика. И нужно сказать, что только партизанская борьба и может к этому привести, потому что германский империализм непосредственно замахивается на мужицкую землю. Таким образом, и здесь произойдет это вовлечение мужика в процесс борьбы… Мы должны поднимать его до себя, приобщать эту крестьянскую полупролетарскую массу к рабочим, борющимся против мирового империализма».

Ленин резко осуждал позицию «Коммуниста» относительно переговоров в Бресте и возможного подписания мира: «Когда товарищи из «Коммуниста» рассуждают о войне, они апеллируют к чувству… Что они говорят? «Никогда сознательный революционер не переживет этого, не пойдет на этот позор». Их газета носит кличку «Коммунист», но ей следует носить кличку «Шляхтич», ибо она смотрит с точки зрения шляхтича, который сказал, умирая в красивой позе со шпагой: «мир – это позор, война – это честь». Они рассуждают с точки зрения шляхтича, а я – с точки зрения крестьянина».

Такое же игнорирование интересов народов России и преувеличение возможности мировой революции были характерны и для Троцкого. Однако он исходил из того, что переговоры в Бресте продолжать необходимо, так как они могут спровоцировать революционный взрыв в Германии и Австро-Венгрии. Поэтому он предложил вести переговоры, но не подписывать мирный договор. Троцкий назвал эту позицию «ни мира, ни войны». Выступая на расширенном заседании ЦК 8 (21) января 1918 г., Троцкий уверял, что вероятность того, что на отказ подписать договор Германия и ее союзники скорее всего не ответят возобновлением военных действий. Он утверждал, что существует лишь 25 % вероятности того, что «германцы смогут наступать». Троцкий считал, что, скорее всего, ответом на его формулу «ни мира, ни войны» станет революция в Германии и Австрии.

Сознавая опасность германского наступления, Сталин был один из немногих членов ЦК, который поддержал требование Ленина продолжать переговоры в Бресте вплоть до предъявления Германией и ее союзниками ультиматума, а затем подписать договор на германских условиях. Выступая на том же совещании, Сталин заявлял: «Принимая лозунг революционной войны, мы играем на руку империализму. Позицию Троцкого невозможно назвать позицией. Революционного движения на Западе нет, нет в наличии фактов революционного движения, а есть только потенция, ну, а мы не можем полагаться в своей практике на одну лишь потенцию».

Однако лишь меньшинство руководителей партии разделяли реалистические оценки. Большинством голосов совещание высказалось за «революционную войну» (32 голоса). За позицию Троцкого было подано 16 голосов. За ленинскую позицию проголосовало 15 человек. Однако, будучи председателем Совнаркома, Ленин настоял на том, чтобы Троцкий, который возглавил делегацию в Бресте, всемерно затягивал переговоры, но немедленно подписал мирный договор, если Центральные державы предъявят ультиматум.

Переговоры в Бресте продолжались. Скоро стало очевидным, что тактика их затягивания не дала положительных результатов. Тем временем Центральная Рада была изгнана из Киева советскими войсками, и тогда в Брест прибыли представители нового советского правительства. Однако Центральные державы не признали их полномочий. Тем временем 27 января (9 февраля) представители Центральной Рады подписали мирный договор с Центральными державами. В обмен на поставки продовольствия Германия и Австро-Венгрия обещали Раде военную помощь.

На другой день, 28 января (10 февраля), глава германской делегации Кюльман представил Троцкому ультиматум. Однако Троцкий нарушил указания Ленина. Военный эксперт советской делегации Д. Г. Фокке вспоминал: «Троцкий встает, нервно подергивая мефистофельскую бородку. Глаза горят злым и самоудовлетворенным блеском. Горбатый нос и выступающий вперед острый подбородок сливаются в одно обращенное к противной стороне оскаленное острие. Троцкий читает звонким, металлическим голосом, отчеканивая каждое слово».

Троцкий объявил: «Мы выводим нашу армию и наш народ из войны… Мы выходим иэ войны… Мы заявляем, что условия, предложенные нам правительствами Германии и Австро-Венгрии, в корне противоречат интересам всех народов… Мы не можем поставить подписи русской революции под условиями, которые несут с собой гнет, горе и несчастье миллионам человеческих существ… Мы выходим из войны, но мы вынуждены отказаться от подписания мирного договора».

Затем Троцкий зачитал официальное заявление, подписанное всем членами советской делегации. В нем говорилось, что, «отказываясь от подписания аннексионистского договора, Россия, со своей стороны, объявляет состояние войны с Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией прекращенным. Российским войскам одновременно отдается приказ о полной демобилизации по всему фронту».

Д. Г. Фокке вспоминал: «Троцкий кончил. Впечатление – взорвавшейся бомбы. Декларация грянула, как гром среди ясного неба… Безмолвно сидело все собрание, выслушав эти странные и столь дико звучавшие слова… Кто-то чуть ли не генерал Гофман, после речи Троцкого, сказал вполголоса: «Неслыханно!».

Как ни был поражен Кюльман заявлением Троцкого, он сумел тут же внести ясность в суть дела: «На основании договора о перемирии военные действия, несмотря на продолжающееся состояние войны, пока прекращены. При аннулировании же этого договора военные действия автоматически возобновятся. То обстоятельство, что одна из сторон демобилизует свои войска, ни с фактической, ни с правовой стороны ничего не меняет в данном положении».

Одновременно Кюльман потребовал от Троцкого разъяснений, где проходит граница Российского государства и готово ли Советское правительство возобновить торговые и правовые отношения в пределах, соответствующих прекращению состояния войны и наступления мира. На вопросы Кюльмана Троцкий дал туманный ответ: «Что касается практических затруднений, вытекающих из создавшегося положения, то я не могу предложить никакой юридической формулы для их разрешения. Невозможно подыскать формулу, определяющую взаимоотношения российского правительства и Центральных держав». Более определенный ответ Троцкий дал относительно дальнейших переговоров: «Что касается нас, то мы исчерпали все полномочия, какие мы имеем и какие до сих пор могли получить из Петрограда. Мы считаем необходимым вернуться в Петроград, где мы обсудим, совместно с правительством Российской федеративной республики, все сделанные нам союзническими делегациями сообщения и дадим на них соответствующий ответ». Объявив, что в дальнейшем Германия может поддерживать связь с Петроградом по радио, Троцкий покинул зал заседаний, а вечером выехал из Бреста.

Его биограф И. Дейчер писал: «Троцкий возвращался в Петроград полный уверенности и гордый своим достижением». Поскольку германские газеты занимались дезинформацией, утверждая, что наступления не будет, Троцкий в течение нескольких дней изображал из себя героя, который развязал «гордиев узел» брестских переговоров, прекратив войну и не подписав «позорный» мир.

Между тем 13 февраля у кайзера Вильгельма II состоялось совещание, на котором было принято решение «нанести короткий, но сильный удар по российским войскам, который позволил бы Германии и Австро-Венгрии захватить большое количество военного снаряжения». Затем войска Германии и Австро-Венгрии должны были оккупировать Украину, Белоруссию, всю Прибалтику до Нарвы и оказать военную помощь Финляндии. По условиям прекращения перемирия военные действия могли быть возобновлены после предупреждения через семь дней. 16 февраля Германия объявила о прекращении перемирия и начале боевых операций с 12 часов дня 18 февраля.

Вечером 17 февраля состоялось заседание ЦК. Меньшинство (Ленин, Сталин, Свердлов, Сокольников, Смилга) выступило за «немедленное предложение Германии вступить в новые переговоры для подписания мира». Отвергнув это предложение, большинство (Троцкий, Бухарин, Иоффе, Урицкий, Крестинский, Ломов) предложило «выждать с возобновлением переговоров о мире до тех пор, пока в достаточной мере не проявится германское наступление и пока не обнаружится его влияние на рабочее движение».

18 февраля вопреки прогнозу Троцкого австро-германские войска начали наступление по всему фронту. В тот же день на заседании ЦК Ленин потребовал немедленно послать телеграмму в Германию с предложением мира. В ответ на требование Ленина Троцкий доказывал, что «сейчас масса начинает только переваривать то, что происходит; подписание мира теперь же внесет только сумбур в наши ряды; то же самое в отношении немцев, которые полагают, что мы только дожидаемся ультиматума. Возможно, что они рассчитывают на психологический эффект». После дискуссии предложение Ленина об отправке телеграммы было вновь отклонено 6 голосами против 7.

Вечером того же дня опять состоялось заседание ЦК. Его открыл Троцкий сообщением о взятии немцами Двинска (Даугавпилса) и их наступлении на Украину. На сей раз Троцкий предложил запросить правительства Австрии и Германии: «чего они требуют», вновь следуя «тактике затягивания». В ответ на это предложение Сталин заявил: «Надо сказать прямо, по существу: немцы наступают, у нас нет сил, пора сказать прямо, что надо возобновить переговоры». Только тут Троцкий изменил свою позицию и требование Ленина о немедленном возобновлении переговоров, наконец, получило поддержку 7 голосами против 5.

В ночь с 18 на 19 февраля Ленин направил радиограмму германскому правительству, в котором сообщал, что «Совет Народных Комиссаров видит себя вынужденным, при создавшемся положении, заявить о своей готовности формально подписать тот мир, на тех условиях, которых требовало в Брест-Литовске германское правительство». Однако Германия не отвечала, а стремительное продвижение германских и австрийских войск по российской территории продолжалось. Вражеские части приближались к Петрограду.

21 февраля была направлена телефонограмма ПК РСДРП(б) с призывом «организовать десятки тысяч рабочих и двинуть поголовно всю буржуазию под контролем рабочих на рытье окопов под Петербургом». Одновременно Сталин направил телеграмму Народному секретариату Украинской Советской республики, в котором призывал «киевлян… организовать… отпор от Киева с запада, мобилизовать все жизнеспособное, выставить артиллерию, рыть окопы, погнать буржуазию под контролем рабочих на окопные работы, объявить осадное положение и действовать по всем правилам строгости. Общее задание – отстоять Петроград и Киев, задержать банды германцев во что бы то ни стало».

Однако попытки остановить продвижение германских войск оказались безуспешными. Даже если бы мирный договор не был подписан, российских войск, которые могли бы сдержать захватчиков, не существовало и войска Германии и Австро-Венгрии могли беспрепятственно продвигаться, оккупируя все новые и новые земли. Поэтому утверждать, что Советская Россия понесла огромные территориальные потери из-за договора, бессмысленно.

Лишь 23 февраля Центральные державы дали ответ Советскому правительству, предъявив новые условия мира, значительно более тяжелые, чем раньше. Теперь советские войска должны были покинуть Лифляндию, а также Эстляндию, Украину, округа Ардагана, Карса и Батума. На вновь оккупированных землях немцы в марте 1918 г. создали под своим протекторатом «Белорусскую Народную Республику», а в конце 1918 г. были созданы «государства» Латвии и Эстонии, также находившиеся под властью оккупантов. Россия теряла земли площадью в 1 миллион квадратных километров. Кроме того, Россия должна была осуществить демобилизацию армии и флота, признать договор Центральных держав с Украиной и определить границу между Россией и Украиной. Были выдвинуты и требования обременительных контрибуций.

На заседании ВЦИК был поставлен вопрос о принятии этих условий. 23 февраля большевики проголосовали за них, левые эсеры высказались против. 3 марта мирный договор был подписан в Бресте.

6 – 8 марта 1918 года состоялся VII (экстренный) съезд большевистской партии. Главным на съезде стал вопрос об отношении к Брестскому миру. Не выступая против ратификации договора, Троцкий в то же время заявлял, что «для революционного пролетариата Советская власть является слишком тяжелой ношей… мы явились слишком рано и должны уйти в подполье».

«Левые коммунисты» яростно возражали против ратификации договора. А. М. Коллонтай заявляла: «И если погибнет наша Советская республика, наше знамя поднимут другие. Это будет защита не отечества, а защита трудовой республики. Да здравствует революционная война!». Бухарин полагал, что «Германия неминуемо должна будет заняться самым наглым грабежом России». Обращая одновременно внимание на «выступление Японии», он говорил о неизбежности движения против России полчищ «германских и японских империалистов». Бухарин считал, что лишь германо-японская оккупация страны способна «пробудить» крестьян России.

Отстаивая необходимость ратификации Брестского договора, Ленин 18 раз выступал на съезде. Он решительно отвергал расчеты «левых коммунистов» на скорую революцию на Западе. Он говорил: «Да, мы увидим международную мировую революцию, но пока это очень хорошая сказка, очень красивая сказка, – я вполне понимаю, что детям свойственно любить красивые сказки. Но я спрашиваю: серьезному революционеру свойственно ли верить сказкам?». Съезд 30 голосами против 12 при 4 воздержавшихся одобрил ленинскую резолюцию об утверждении Брестского договора.

Условием Брестского мира была его скорейшая ратификация. Командующий германских войск генерал Гофман писал в дневнике 7 марта, что Россия должна ратифицировать договор «через 13 дней, иначе мы пойдем на Петроград».

15 марта состоялся чрезвычайный четвертый всероссийский съезд Советов, на котором был поставлен вопрос о ратификации Брестского мира. Из 1246 делегатов коммунистов (большевиков) было 814, эсеров – 238, членов других партий – 96, беспартийных – 18. За резолюцию Ленина о ратификации договора проголосовало 784 делегата, 261 – против, воздержалось 115 (в том числе «левые коммунисты»), не голосовало – 84.

Сразу же после голосования руководство партии левых эсеров отозвало своих представителей из Совнаркома. Так рухнула двухпартийная коалиция в Советском правительстве. Эсеры не ограничились выходом из правительства. В руководстве партии велись дискуссии относительно подготовки переворота, ареста Ленина и его сторонников. Одновременно они установили контакт с Бухариным и другими «левыми коммунистами», стремясь найти в них поддержку в рядах РКП(б).

Несмотря на огромные территориальные потери Советской России (во многом умноженные отказом Троцкого подписать мирный договор), а также разорительную контрибуцию, Брестский мир остановил продвижение германских и австро-венгерских войск в глубь России и предотвратил падение Петрограда. Советская страна обрела временно мир на западной границе. К тому же тягостные последствия Брестского мира длились недолго. Революции в Германии и Австро-Венгрии, на которые так рассчитывали многие члены партии с конца 1917 года, все же произошли в ноябре 1918 г., и тогда Советское правительство денонсировало Брестский мир.

Кровавый след «ледяного похода»

Тем временем на Юге продолжались тлеть очаги Гражданской войны. Оставив Каледина и его воинство без поддержки, Добровольческая армия двинулась с Дона на Кубань. Воспеваемый ныне поклонниками Корнилова и белого движения так называемый «Ледяной поход» был так назван генералом Марковым на том основании, что однажды корниловцам пришлось переходить вброд небольшую речку, в которой вода была очень холодна. Однако гораздо больше трудностей «добровольцам» доставил холодный прием местного населения.

Деникин писал: «Казачество… считалось нашей опорой». Однако казаки не спешили присоединиться к «добровольцам». Деникин запечатлел слова одного из местных жителей: «Генерал Корнилов нас здорово срамил у станичного правления, – говорил мне тоскливо крепкий, зажиточный казак средних лет, недавно вернувшийся с фронта и недовольный разрухой. – Что ж, я пошел бы с кадетами, да сегодня вы уйдете, а завтра придут большевики. Хозяйство, жена…»

Участник «ледяного похода» Роман Гуль (который после эмиграции из России стал писателем) писал, как однажды он вступил в дискуссию в кубанском селе о целях Гражданской войны. «Хозяин убогой хаты, где мы остановились, – столяр, иногородний. – Вот вы образованный… скажите мне, почему это друг с другом воевать стали?… Вот скажем, за что вот вы воюете? – говорит хозяин и хитро смотрит». Гуль отвечал: «За Учредительное собрание. Потому что думаю, что оно одно даст русским людям свободу и справедливую жизнь». Хозяин отрицательно качает головой: «В это собрание нашего брата и не допустят». «Как же не допустят? Ведь все же выбирают, ведь вы же выбирали?». «Выбирали, да как там выбирали, у кого капиталы есть, те и попадут», – упрямо заявляет хозяин.

Ни казачество, ни иногородние не спешили обеспечить «добровольцев» всем необходимым. Деникин писал: «Мы просили крова, просили жизненных припасов – за дорогую цену, не могли достать ни за какую цену сапог и одежды, тогда имевшиеся в станицах, для босых и полуодетых добровольцев; не могли получить достаточного количества подвод, чтобы вывезти с Аксая остатки армейского имущества… Скоро на этой почве началось прискорбное явление армейского быта – «самоснабжение».

Лишь угрозами жестоких наказаний и расстрелов «добровольцы» добивались ночлега в казацких станицах. Деникин вспоминал: при вступлении в станицу Аксайская, «добровольцы» узнали, что «казаки держат нейтралитет и отказываются дать ночлег войскам. Казакам было сказано: «Вы решайте поскорее, а то сейчас приедет Корнилов – он шутить не любит: вас повесит, а станицу спалит».

О том, что подобные угрозы могли стать нешуточными, свидетельствуют строки из повести Романа Гуля. Раз корниловцы вступили в кубанскую станицу Лежанка и остановились в одной из хат. Увидев фотографию молодого солдата, размахивающего на коне шашкой, Роман Гуль спросил хозяйку: «Это сын ваш?». «Сын», – шамкает старуха. «Где он?» «Ваши прошлый раз убили».

Из рассказа женщины становится ясно, что ее сын вернулся с «турецкого хронта» и жил мирной жизнью. Когда в станицу ворвались корниловцы, старая женщина вспомнила, что в доме есть патроны, и сказала сыну, чтобы тот выбросил их от греха подальше. «Ванюша, выброси… взял он пошел, а тут треск такой, прямо гул стоит… вышел он на крыльцо, а ваши во двор бегут… почуяла я недоброе, бегу к нему, а они его уже схватили, ты, кричат, в нас стрелял!.. он обомлел, сердешный (старуха заплакала), нет, говорит, не стрелял я в вас… я к ним, не был он, говорю, нигде… а с ними баба была – доброволица, та прямо на него накинулась… сволочь! кричит, большевик! да как в него выстрелит… он крикнул только, упал, я к нему, Ваня, кричу, а он только поглядел и вытянулся… Плачу над ним, а они все в хату – к жене его пристают… оружие, говорят, давай, сундуки пооткрывали, тащат все… внесли мы его, вон в ту комнату, положили, а они сидят здесь вот, кричат, молока давай! хлеба давай!.. А я как помешанная – до молока мне тут, сына последнего ни за что убили» Старуха заплакала, закрывая лицо заскорузлыми, жилистыми руками».

Гуль писал: «В тот день был «великий четверг». В церкви слышалось пение. «Тут служба, а на площади повешенные», – тихо говорит товарищ. «Кто?» «Да сегодня повесили комиссаров пленных».

Корниловцы пленных не брали. Гуль вспоминал бой за станицу Новодмитриевская: «Во главе с Корниловым ворвались в станицу. Сонные большевики, захваченные врасплох, взяты в плен. На другой день на площади строят семь громадных виселиц. На них повесили семь захваченных комиссаров».

Рядовых красноармейцев расстреливали. Гуль писал: «Из-за хат ведут человек 50–60 пестро одетых людей, многие в защитном, без шапок, без поясов, головы и руки у всех опущены. Пленные. Их обгоняет подполковник Нежинцев, скачет к нам, остановился… «Желающие на расправу!» – кричит он. «Что такое? – думаю я. – Расстрел? Неужели?». Да, я понял: расстрел вот этих 50–60 человек с опущенными головами и руками. Я оглянулся на своих офицеров. Вдруг никто не пойдет, пронеслось у меня. Нет, выходят из рядов… Вышло человек пятнадцать. Идут к стоящим кучкой незнакомым людям и щелкают затворами.

Прошла минута. Долетело: пли! Сухой треск выстрелов, крики, стоны. Люди падали друг на друга, а шагов с десяти, плотно вжавшись и расставив ноги, по ним стреляли, торопливо щелкая затворами. Упали все. Смолкли стоны. Смолкли выстрелы. Некоторые расстреливавшие отходили. Некоторые добивали прикладами и штыками еще живых. Вот она, гражданская война: то, что мы шли цепью по полю, веселые и радостные чему-то, – это не «война». Вот она, подлинная гражданская война».

Такое повторилось и после боя за казацкую станицу Выселки: «Впереди взяли пленных. Подпоручик К-ой стоит с винтовкой наперевес – перед ним молодой мальчишка кричит: «Пожалейте! Помилуйте!». «А… твою мать! Куда тебе – в живот, в грудь? Говори…» – бешено-зверски кричит К-ой. «Пожалейте, дяденька!» Ах! Ах! Слышны хриплые звуки, как дрова рубят. Ах! Ах! И в такт с ними подпоручик К-ой ударяет штыком в грудь, в живот стоящего перед ним мальчишку. Стоны… Тело упало. На путях около насыпи валяются убитые, недобитые, стонущие люди…»

«Еще поймали. И опять просят пощады. И опять зверские крики. «Беги… твою мать!». Он не бежит, хватается за винтовку, он знает это «беги». «Беги… а то!». Штык около его тела, инстинктивно отскакивает, бежит, оглядываясь назад, и кричит диким голосом. А по нем трещат выстрелы из десятка винтовок, мимо, мимо, мимо… А он бежит… Крик. Упал, попробовал встать, упал и пополз торопливо как кошка. «Уйдет!» – кричит кто-то, и подпоручик Г-н бежит к нему с насыпи. «Я раненый! Раненый!» – дико кричит ползущий, а Г-н в упор стреляет ему в голову. Из головы что-то летит высоко-высоко во все стороны».

Став свидетелями вопиющих жестокостей, произвола и насилия, творимых «добровольцами», братья Гуль осознали фальшь мифа о «благородных рыцарях, спасающих Русь». Свою повесть Роман Гуль завершил лаконично: «Вскоре мы с братом вышли из армии».

Между тем армия, которую вел Корнилов, столкнулась с упорным сопротивлением красных войск. В руководстве же Добровольческой армии не прекращались разногласия. Деникин вспоминал очередную стычку Алексеева с Корниловым 8 марта. Обострились отношения и с верхами кубанского казачества. Руководитель Кубанского правительства Лука Быч открыто заявлял: «Помогать Добровольческой армии, значит готовить вновь поглощение Кубани Россией». Неустойчивой была и поддержка рядовых кубанских казаков. Деникин признавал: «Казаки то поступали в отряды, то бросали фронт в самую критическую минуту».

Корнилов решил добиться перелома в неудачной кампании, взяв Екатеринодар. 12 апреля (30 марта по старому стилю) 1918 г., когда происходила осада Екатеринодара, у Корнилова состоялось совещание. Деникин вспоминал: «Собрались в тесной комнатке Корнилова: генералы Алексеев, Романовский, Марков, Богаевский, я и кубанский атаман полковник Филимонов. Во время беседы выяснилась печальная картина положения армии. Противник во много раз превосходит нас силами и обладает неистощимыми запасами снарядов и патронов. Наши войска понесли тяжелые потери, в особенности в командном составе. Части перемешаны и до крайности утомлены физически и морально четырехдневным боем. Офицерский полк еще сохранился, Кубанский стрелковый сильно потрепан, из Партизанского осталось не более 300 штыков, еще меньше в Корниловском. Замечается редкое для добровольцев явление – утечка из боевой линии в тыл. Казаки расходятся по своим станицам. Конница, по-видимому, ничего серьезного сделать не может. Снарядов нет, патронов нет. Число раненых в лазарете перевалило за полторы тысячи».

В ответ Корнилов «резко и отчетливо сказал: «Положение действительно тяжелое, и я не вижу другого выхода, как взятие Екатеринодара. Поэтому я решил завтра на рассвете атаковать по всему фронту».

Алексеев предложил отложить штурм города «на послезавтра», и Корнилов неожиданно с ним согласился. Комментируя это решение, Деникин писал: «На мой взгляд, такое половинчатое решение, в сущности лишь прикрытое колебание, не сулило существенных выгод: сомнительный отдых – в боевых цепях, трата последних патронов и возможность контратаки противника».

«Участники совещания разошлись сумрачные. Люди, близкие к Маркову, рассказывали потом, что, вернувшись в свой штаб, генерал сказал: «Наденьте чистое белье, у кого есть. Екатеринодар не возьмем, а если и возьмем, то погибнем».

После совещания Дениикин, сознававший невозможность взять Екатеринодар, сказал Корнилову: «Лавр Георгиевич, почему вы так непреклонны в этом вопросе?». «Нет другого выхода, Антон Иванович. Если не возьмем Екатеринодар, то мне остается пустить пулю в лоб». «Этого вы не можете сделать. Ведь тогда остались бы брошенные тысячи жизней. Отчего же нам не оторваться от Екатеринодара, чтобы действительно отдохнуть, устроиться и скомбинировать новую операцию? Ведь в случае неудачи штурма отступать нам едва ли удастся». «Вы выведете»… Кто-то вошел, и мы никогда не закончили этого разговора». Привел Деникин и разговор Корнилова с штабным офицером Казановичем, который также состоялся после совещания. Настаивая на штурме Екатеринодара, Корнилов сказал: «Конечно, мы все можем при этом погибнуть. Но, по-моему, лучше погибнуть с честью. Отступление теперь тоже равносильно гибели: без снарядов и патронов это будет медленная агония».

Было 8 утра 13 апреля, когда в доме, где находился Деникин, услыхали два взрыва: «Глухой удар в роще, разметались кони, зашевелились люди. Другой совсем рядом – сухой и резкий». В комнату к Деникину вбежал адъютант Корнилова Долинский. Он произнес: «Ваше превосходительство! Генерал Корнилов…» Позже в приказе, подписанном генералом Алексеевым, утверждалось: «Неприятельским снарядом, попавшим в штаб армии, в 7 ч. 30 м. 31 сего марта убит генерал Корнилов».

Очевидцев гибели Корнилова не оказалось. Не было и свидетельств того, что он был убит «снарядом». Деникин писал: «Генерал Корнилов был один в своей комнате, когда неприятельская граната пробила стену возле окна и ударилась об пол под столом, за которым он сидел; силой взрыва его подбросило, по-видимому, кверху и ударило о печку. В момент разрыва гранаты в дверях появился Долинский, которого отшвырнуло в сторону. Когда затем Казанович и Долинский вошли первыми в комнату, она была наполнена дымом, на полу лежал генерал Корнилов, покрытый обломками штукатурки и пылью. Он еще дышал… Кровь сочилась из небольшой ранки в виске и текла из пробитого правого бедра».

Возглавивший армию сразу же после смерти Корнилова Деникин в тот же день отдал распоряжение «снять осаду Екатеринодара и быстрым маршем большими переходами вывести армию из-под удара екатеринодарской группы большевистских войск. Возражений не последовало». Ясно, что лишь гибель Корнилова спасла «добровольцев» от неминуемого полного разгрома. Отсрочка же штурма на сутки, предложенная главным соперником Корнилова Алексеевым, привела к тому, что генерал был убит не на поле боя, а в штабе.

После гибели Корнилова в советских газетах появились сообщения о том, что генерал был убит собственными солдатами. Об этом же говорил Ленин в своем выступлении на заседании Моссовета 23 апреля. Эти сведения были неверными, но и распространенная затем версия о гибели Корнилова в результате случайного попадания снаряда вызывает сомнения. Почему вместо «гранаты» в приказе Алексеева было сказано про «снаряд»? Не потому ли, что в ту пору гранаты метали лишь вручную, а поблизости от штаба не было обнаружено «неприятельских гранатометчиков»? Не сообщалось о данных расследования об обстоятельствах попадания гранаты в дом. Видимо, такого расследования не проводилось. Не было дано каких-либо объяснений, почему в виске у Корнилова была «небольшая ранка». Было ли это самоубийство с выстрелом в висок и одновременным взрывом гранаты? А не был ли генерал убит теми, кто сознавал гибельность безнадежного штурма Екатеринодара? Не исключено, что противники Корнилова, тайные или явные, постарались спасти белую армию от катастрофы, устранив авантюриста. Очевидно одно: смерть генерала случилась накануне очередного краха его очередной авантюры.

Как большевики собирались управлять Россией

В изображении первых лет Советской власти как непрерывной череды походов и сражений поверхностный наблюдатель может не заметить усилий, которые прилагали Ленин и другие советские руководители в области мирного строительства. Тем более умолчат об этом те, кто доказывает, что главной целью Советской власти было уничтожение как можно большего числа людей.

На самом же деле после подписания Брестского мира и прекращения активных боевых действий против контрреволюционеров Ленин выдвинул программу развернутого мирного строительства в стране. Через две недели после гибели Корнилова в «Правде» была опубликована статья Ленина «Очередные задачи Советской власти». Она открывалась словами: «Благодаря достигнутому миру, – несмотря на всю его тягостность и всю его непрочность, – Российская Советская Республика получает возможность на известное время сосредоточить свои силы на важнейшей и труднейшей стороне социалистической революции, именно – на задаче организационной». Далее в статье Ленин замечал: «Благодаря победам над эксплуататорами, от Керенского до Корнилова», Советская власть «получила возможность подойти к этой задаче».

Ленин указывал, что «в буржуазных революциях главная задача трудящихся масс состояла в выполнении отрицательной или разрушительной работы уничтожения феодализма, монархии, средневековья. Положительную или созидательную работу организации нового общества выполняло имущее, буржуазное меньшинство населения. И оно выполняло эту задачу, вопреки сопротивлению рабочих и беднейших крестьян, сравнительно легко не только потому, что сопротивление эксплуатируемых капиталом масс было тогда в силу их распыленности и неразвитости крайне слабо, но и потому, что основной организующей силой анархически построенного капиталистического общества является стихийно растущий вширь и вглубь рынок, национальный и интернациональный».

Принципиальным отличием социалистической революции, подчеркивал Ленин, «является положительная или созидательная работа налаживания чрезвычайно сложной и тонкой сети новых организационных отношений, охватывающих планомерное производство и распределение продуктов, необходимых для существования десятков миллионов людей… Лишь в том случае, если пролетариат и беднейшее крестьянство сумеют найти в себе достаточно сознательности, идейности, самоотверженности, настойчивости, – победа социалистической революции будет обеспечена… Главная трудность лежит в экономической области: осуществить строжайший и повсеместный учет и контроль производства и распределения продуктов, повысить производительность труда, обобществить производство на деле».

Определяя главную задачу нового периода революции, Ленин писал: «Мы, партия большевиков, Россию убедила. Мы Россию отвоевали – у богатых для бедных, у эксплуататоров для трудящихся. Мы должны теперь Россией управлять». «На очередь дня, – подчеркивал Ленин, – выдвигается восстановление разрушенных войной и хозяйничаньем буржуазии производительных сил; – излечение ран, нанесенных войной, поражением в войне, спекуляцией и попытками буржуазии восстановить свергнутую власть эксплуататоров; – экономический подъем страны; прочная охрана элементарного порядка».

Извечные правила ведения хозяйства Ленин выдвигал теперь как важнейшие требования социалистического строительства: «Веди аккуратно счет денег, хозяйничай экономно, не лодырничай, не воруй, соблюдай строжайшую дисциплину в труде, – именно такие лозунги, справедливо осмеивавшиеся революционными пролетариями тогда, когда буржуазия прикрывала подобными речами свое господство как класса эксплуататоров, становятся теперь, после свержения буржуазии, очередными и главными лозунгами момента. И практическое проведение в жизнь этих лозунгов массой трудящихся является, с одной стороны, единственным условием спасения страны… а, с другой стороны, практическое проведение в жизнь этих лозунгов Советскою властью, ее методами, на основании ее законов, является необходимым и достаточным для окончательной победы социализма».

Говоря о «новом фазисе борьбы с буржуазией», Ленин писал: «На очередь дня выдвигается… новая, высшая форма борьбы с буржуазией, переход от простейшей задачи дальнейшего экспроприирования капиталистов к гораздо более сложной и трудной задаче создания таких условий, при которых бы не могла ни существовать, ни возникать буржуазия… Решающим является организация строжайшего и всенародного учета и контроля за производством и распределением продуктов».

Ленин утверждал: «Пройдет неизбежно известное время, пока массы, впервые почувствовавшие себя свободными после свержения помещиков и буржуазии, поймут – не из книжек, а из собственного, советского опыта – поймут и прочувствуют, что без всестороннего, государственного учета и контроля над производством и распределением продуктов власть трудящихся, свобода трудящихся удержаться не может, возврат под иго капитализма неизбежен».

Заметив, что «рабочий контроль введен у нас как закон», Ленин обращал внимание на то, что «в жизнь и даже сознание широких масс пролетариата он едва-едва начинает проникать». Ленин писал: «Пока рабочий контроль не стал фактом, пока передовики-рабочие не наладили и не провели победоносного и беспощадного похода против нарушителей этого контроля или беззаботных насчет контроля, – до тех пор от первого шага (от рабочего контроля) нельзя сделать второго шага к социализму, то есть перейти к рабочему регулированию производства».

Особое внимание Ленин уделил необходимости добиться повышения производительности труда. Ленин писал: «Подъем производительности труда требует, прежде всего, обеспечения материальной основы крупной индустрии: развития производства топлива, железа, машиностроения, химической промышленности. Российская Советская Республика находится постольку в выгодных условиях, что она располагает – даже после Брестского мира – гигантскими запасами руды (на Урале), топлива в Западной Сибири (каменный уголь), на Кавказе и на юго-востоке (нефть), в центре (торф), гигантскими запасами леса, водных ресурсов, сырья для химической промышленности (Карабугаз) и т. д. Разработка этих естественных богатств приемами новейшей техники даст основу невиданного прогресса производительных сил». Ленин перечислил ряд факторов, которые в скором будущем сыграли важнейшую роль в индустриализации страны.

Ленин обратил внимание и на то, что «другим условием повышения производительности труда является… образовательный и культурный подъем массы населения», что затем стало называться «культурной революцией». Одновременно Ленин указывал, что «условием экономического подъема является и повышение дисциплины трудящихся, уменья работать, спорости, интенсивности труда, лучшей его организации».

Придавая огромное значение раскрытию сил трудящихся, их инициативы, их свободного волеизъявления, Ленин писал: «Митингование, это и есть настоящий демократизм трудящихся, их выпрямление, их пробуждение к новой жизни». В то же время он требовал соединения активности с трудовой дисциплиной. Ленин призывал: «Надо закрепить то, что мы сами отвоевали, что мы сами декретировали, обсудили, наметили, – закрепить в прочные формы повседневной трудовой дисциплины… Надо научиться соединять вместе бурный, бьющий весенним половодьем, выходящий из всех берегов, митинговый демократизм трудящихся масс с железной дисциплиной во время труда, с беспрекословным повиновением – воле одного лица, советского руководителя во время труда».

В своей статье Ленин поставил задачу организации социалистического соревнования. Он писал: «Мы еще почти не приступили к громадной, трудной, но зато и благодарной работе организовать соревнование коммун, ввести отчетность и гласность в процессе производства хлеба, одежды и пр., превратить сухие, мертвые, бюрократические отчеты в живые примеры – как отталкивающие, так и привлекающие… Образцовые коммуны должны служить и будут служить воспитателями, учителями, подтягивателями отсталых коммун. Печать должна служить орудием социалистического строительства, знакомя во всех деталях с успехами образцовых коммун, изучая причины их успеха, приемы их хозяйства, ставя, с другой стороны, «на черную доску» те коммуны, которые упорно хранят «традиции капитализма», т. е. анархии, лодырничанья, беспорядка, спекуляции».

Ленин признавал, что «нужны… не недели, а долгие месяцы и годы, чтобы общественный класс, доселе угнетенный, задавленный нуждой и темнотой, мог освоиться с новым положением, осмотреться, наладить свою работу, выдвинуть своих организаторов. Понятно, что у руководящей революционным пролетариатом партии не могло сложиться опыта и навыка больших, на миллионы граждан рассчитанных, организационных предприятий, что переделка старых, почти исключительно агитаторских навыков – дело весьма длительное».

Признавал Ленин и другие существенные недостатки, присущие правящей партии. Он писал: «Ни одно глубокое и мощное народное движение в истории не обходилось без грязной пены, – без присасывания к неопытным новаторам авантюристов и жуликов, хвастунов и горлопанов, без нелепой суматохи, бестолочи, зряшной суетливости, без попыток отдельных «вождей» браться за 20 дел и ни одного не доводить до конца».

Но Ленин был уверен: «Организаторских талантов в «народе», т. е. среди рабочих и не эксплуатирующих чужого труда крестьян, масса: их тысячами давил, губил, выбрасывал вон капитал, их не умеем еще найти, ободрить, поставить на ноги, выдвинуть – мы. Но мы этому научимся, если примемся – со всем революционным энтузиазмом, без которого не бывает победоносных революций, – учиться этому… Мы пойдем себе своей дорогой, стараясь как можно осторожнее и терпеливее испытывать и распознавать настоящих организаторов, соединяющих преданность социализму с уменьем без шума (и вопреки суматохе и шуму) налаживать крепкую и дружную совместную работу большого количества людей в рамках советской организации. Только таких людей, после десятикратного испытания, надо, двигая их от простейших задач к труднейшим, выдвигать на ответственные посты руководителей народного труда, руководителей управления. Мы этому еще не научились. Мы этому научимся».

Помимо того, что было процитировано из этой статьи, Ленин затронул много других важных вопросов организации хозяйственного строительства. Однако Советская страна не смогла приступить к воплощению задач, поставленных в ленинской программе мирного развития. Через месяц после ее опубликования враги Советской власти приступили к исполнению давно намеченного ими плана разрушения первого в мире социалистического государства и покорения России.

Гражданская война стала полномасштабной

Поход грабителей из 14 держав на Россию

С первых же дней существования Советской власти страны Антанты заняли враждебную позицию по отношению к ней. На совещании представителей ведущих стран Антанты, состоявшемся в Париже 30 ноября 1917 г., приняли решение об оказании помощи всем антисоветским силам в России. Вскоре Франция предложила заем Центральной Раде в 180 миллионов франков для борьбы с Советской властью. Представители Антанты прибыли в Ростов к Каледину, пообещав атаману значительные суммы денег и военную технику. Однако ориентация Рады на Германию и крушение калединской власти положили конец этим инициативам.

Тем не менее западные державы продолжали разрабатывать свои планы разгрома Советской власти и одновременно установления контроля над Россией. 23 декабря 1917 года Клемансо, Пишон и Фош от Франции, лорд Мильнер, лорд Роберт Сесиль и представитель военного штаба Великобритании подписали тайную конвенцию о разделе сфер действий в России. В английскую сферу входили Кавказ и казачьи территории рек Кубани, Дона, во французскую – Бессарабия, Украина, Крым. Правда, продолжавшаяся Первая мировая война не позволяла западным державам заняться реализацией своих планов в полную силу.

И все же зимой 1917–1918 гг. были сделаны первые шаги для подготовки вторжения в Россию. В декабре 1917 года в Мурманск прибыл британский крейсер «Ифигения», на борту которого находился командующий военно-морскими силами адмирал Кемп. Английская миссия, прибывшая с крейсером, начала вербовку русских офицеров для службы в королевском флоте Великобритании. 12 января 1918 года во Владивосток прибыли японский крейсер «Ивами» и британский крейсер «Суффолк». Казалось, что все эти военные суда ждут сигнала для начала активных действий в пределах России.

А вскоре на дальних окраинах России появились интервенты из стран Антанты. Под давлением западных военно-морских сил 2 марта 1918 года председатель Мурманского Совета А. М. Юрьев дал согласие на высадку английских, американских и французских войск на побережье под предлогом защиты Севера от немцев. Связавшись по телеграфу с Юрьевым, Сталин от своего имени и от имени Ленина предупреждал: «Вы, кажется, немножко попались, теперь необходимо выпутаться. Наличие своих войск в Мурманском районе и оказанную Мурману фактическую поддержку англичане могут использовать при дальнейшем осложнении международной конъюнктуры, как основание для оккупации. Если вы добьетесь письменного подтверждения заявления англичан и французов против возможной оккупации, это будет первым шагом к скорой ликвидации того запутанного положения, которое создалось, по нашему мнению, помимо вашей воли». Однако Юрьев уже не контролировал ситуацию, и вскоре Мурманск был оккупирован иностранными интервентами.

5 апреля 1918 года после провокационного убийства двух японцев во Владивостоке в городе был высажен японский десант. Командующий японским флотом адмирал Като обратился с воззванием к населению Владивостока о том, что Япония берет на себя «охрану порядка» в городе. Вскоре к японскому десанту присоединились английские, а затем американские отряды.

7 апреля после получения сообщения о высадке японского отряда Ленин направил директивы Владивостокскому Совету. Исходя из того, что вступлением во Владивосток японские войска не ограничатся, а двинутся в глубь Дальнего Востока и Сибири, Ленин предупреждал: «Не делайте иллюзий: японцы наверняка будут наступать… Им, вероятно, помогут все без изъятия союзники… Готовьте подрыв и взрыв рельсов, увод вагонов и локомотивов, готовьте минные заграждения около Иркутска или в Забайкалье. Извещайте нас два раза в неделю точно, сколько именно локомотивов и вагонов вывезено, сколько осталось. Без этого мы не верим и не будем верить ничему».

Захватом Мурманска и Владивостока интервенция не ограничилась. Неожиданно удары были нанесены в глубине России по городам и населенным пунктам, расположенным вдоль Транссибирской железной дороги, когда взбунтовался чехословацкий корпус.

До победы Октябрьской революции основные части чехословацкого корпуса находились на юге страны, готовясь принять участие в боевых действиях против войск Центральных держав. После же срыва Л. Д. Троцким мирных переговоров в Бресте и начала быстрого продвижения германских войск по Украине чехословакам было предложено присоединиться к воинским формированиям только что созданной Донецко-Криворожской республики для отпора интервентам. Чехословацкий корпус должен был держать оборону в районе Бахмача. Однако, как только кайзеровская армия подошла к позициям чехословаков, те вступили в переговоры с немцами, а затем покинули фронт, образовав огромную брешь в советской обороне. При этом чехословаки умудрились довольно быстро переместиться из Бахмача под Пензу.

В феврале советское правительство стало вести переговоры с руководством чехословацкого корпуса, в ходе которых было решено помочь перевезти чехов и словаков во Францию. До сих пор неясно, кто внес предложение переправлять корпус через Сибирь, а далее морским путем вокруг азиатского материка в Западную Европу. Хотя очевидно, что любой путь в объезд Центральных держав был не ближним, все же дороги через Каспий и Персию, или через Скандинавию и Северное море, и даже через Баренцево море были бы короче. Каким образом был избран самый длинный и дорогостоящий маршрут для эвакуации чехов и словаков из России, остается загадкой. Непонятно так же, почему этот абсурдный план был закреплен 26 марта 1918 года соглашением между руководством корпуса и советскими властями.

На переговорах с чехословаками советские представители потребовали, чтобы из корпуса были удалены русские офицеры, занимавшие враждебную позицию к Советской власти. Кроме того, чехи и словаки должны были ехать в поездах не как военнослужащие, а как частные лица. Советские представители также требовали разоружения корпуса, хотя и признали, что небольшое количество оружия для личной безопасности легионерам можно иметь. Хотя эшелоны с чехословаками уже двинулись по Транссибирской дороге, споры по поводу того, сколько оружия можно им иметь, продолжались.

За передвижением эшелонов и спорами по поводу оружия у чехословаков внимательно следили западные державы. В апреле и мае 1918 г. в Москве состоялись секретные совещания представителей стран Антанты о перемещении чехословацкого корпуса. В мае 1918 года Фрэнсис писал своему сыну в США: «В настоящее время я замышляю… сорвать разоружение 40 тысяч, или больше чехословацких солдат, которым советское правительство предложило сдать оружие». Обсуждая планы использования чехословацкого корпуса, государственный секретарь США Лансинг писал в это время президенту США Вильсону: «Разве невозможно среди этих искусных и лояльных войск найти ядро для военной оккупации Транссибирской железной дороги?».

К этому времени чехословацкий корпус был разделен на четыре группы: пензенская, челябинская, сибирская (она находилась в эшелонах на Транссибирской дороге от Кургана до Иркутска) и дальневосточная (уже прибывшая в район Владивостока). В корпусе упорно распространялись слухи, что чехов и словаков везут на каторгу в Сибирь. А так как 90 % солдат были крестьянами, не слишком хорошо разбиравшимися в российских делах, то этим слухам многие верили.

Утверждают, что непосредственным поводом для вооруженного выступления чехословаков послужило их столкновение с бывшими венгерскими военнопленными. Но очевидно, что мятеж был заранее и тщательно подготовлен. 25 мая сразу же после начала мятежа чехословаки захватили Новониколаевск (Новосибирск). 26 мая ими был взят Челябинск. Затем – Томск, Пенза, Сызрань. В июне чехословаки овладели Курганом, Иркутском, Красноярском, а 29 июня – Владивостоком.

Под предлогом «наведения порядка» мятежники принесли смерть и мучения для миллионов жителей нашей страны. Так, сразу же после захвата Самары они устроили концентрационный лагерь под открытым небом. Тысячи жителей Самары были согнаны на огороженное колючей проволокой поле в нескольких километрах от города. Там они были вынуждены проводить день и ночь под открытым небом. Их морили голодом и избивали. Вслед за захватом любого города в окрестные деревни направлялись отряды чехов и словаков, которые грабили и разоряли крестьянские хозяйства. Особенно зверствовали легионеры на Дальнем Востоке, где множество мирных деревенских жителей было ими расстреляно. Крестьянские дома грабили и сжигали.

Установление жестокой власти вооруженных отрядов из представителей малых народов Центральной Европы над многомиллионным населением Поволжья, Урала и Сибири объяснялось тем, что на огромных просторах России чехословацкое воинство долго не встречало достойного сопротивления. После распада царской армии, начавшегося с февраля 1917 г., в рядах только начавшейся создаваться Красной Армии весной 1918 г. имелось лишь 119 тысяч человек для защиты одной шестой земного шара. Не удивительно, почему в считанные недели 45 или 50 тысяч чехов и словаков взяли под свой контроль обширные территории.

Выступление чехословацкого корпуса стало сигналом для активизации интервенции и развязывания полномасштабной Гражданской войны. 29 июня войска чехословацкого корпуса свергли сохранявшуюся во Владивостоке власть Советов. Под предлогом «спасения» «бедных» чехов и словаков от «красных орд» 2 июля Верховный совет Антанты принял решение направить на Дальний Восток и в Сибирь войска различных стран этого военно-политического блока. 6 июля Владивосток был объявлен находящимся под контролем союзных держав. К концу 1918 года численность интервентов на Дальнем Востоке достигла 150 тысяч человек. Помимо отрядов чехословацкого корпуса здесь оказались контингенты из Великобритании, Франции, Италии, Румынии, Польши, Сербии и Китая. Самым большим был японский контингент, насчитывавший 70 тысяч человек.

Хотя американский экспедиционный корпус на Дальнем Востоке под командованием генерала Гревса был меньше японского и насчитывал около 11 тысяч человек, в нем участвовали солдаты 27-й и 31-й американских пехотных дивизий, которые до тех пор несли службу на Филиппинах. Эти дивизии прославились своими злодеяниями, продолжавшимися в ходе подавления остатков партизанского движения, а затем во время столь же безжалостного истребления восставшего народа моро на филиппинских островах.

Очевидно, что операция по захвату значительной части России Соединенными Штатами была задумана еще до победы Советской власти. Писатель Моэм в своих литературных произведениях не раскрыл все задачи, поставленные перед ним руководством разведывательной службы. Вряд ли было случайным появление США и Сибири в маршруте Моэма и сопровождавших его руководителей чехословацкого корпуса в ходе его поездки 1917 года. Еще до прибытия писателя в Россию Соединенные Штаты стали играть решающую роль в заговоре против нашей страны. В марте 1916 г. послом США в России был назначен банкир и хлеботорговец Дэвид Фрэнсис. Сразу же после Февральской революции Фрэнсис от имени правительства США предложил России заем в 100 миллионов долларов. В то время в США разрабатывались планы эксплуатации богатств Сибири в счет погашения российских долгов.

По договоренности с Временным правительством в Россию была направлена из США миссия «для изучения вопросов, имеющих отношение к работе Уссурийской, Восточно-Китайской и Сибирской железных дорог». А в середине октября 1917 г. был сформирован так называемый «Русский железнодорожный корпус» в составе 300 американских железнодорожных офицеров и механиков. «Корпус» состоял из 12 отрядов инженеров, мастеров, диспетчеров, которые должны были быть размещены между Омском и Владивостоком. Как подчеркивал советский историк А. В. Березкин в своем исследовании, «правительство США настаивало на том, чтобы присылаемые им специалисты были облечены широкой административной властью, а не ограничивались бы функциями технического наблюдения». Фактически речь шла о передаче значительной части Транссибирской железной дороги под американский контроль.

Учитывая американский интерес к богатствам Сибири и наличие договоренности с Временным правительством об установлении контроля Штатов над Транссибирской железной дорогой, можно предположить, что по согласованию с Лондоном Моэм и четыре чеха в ходе проезда от Владивостока в Петроград выполняли разведывательное задание в интересах США, где они только что побывали.

Октябрьская революция помешала осуществлению этих планов, и хотя 14 декабря 1917 г. «Русский железнодорожный корпус» в составе 350 человек прибыл во Владивосток, через три дня он отбыл оттуда в Нагасаки. Однако и до появления Русского железнодорожного корпуса во Владивостоке было ясно, что 350 человек вряд ли справятся с контролем над Транссибом. Возможно, что уже к лету 1917 года разведчики США и Британии решили использовать чехословацкий корпус в качестве авангарда широкомасштабной интервенции с целью захвата Сибири и Дальнего Востока. Именно по этой причине американский посол Фрэнсис так внимательно следил за перемещением чехословацкого корпуса по Транссибирской железной дороге еще до начала мятежа.

После начала интервенции правительство США предпринимало усилия, чтобы добиться от своих союзников согласия на установление своего контроля над Транссибирской железной дорогой. Однако эти попытки отвергались другими странами, и прежде всего Японией. С лицемерием, типичным для правящих кругов этой страны, правительство США объясняло необходимость установления своего контроля над Транссибом заботой о местном населении. Посол США в Японии Моррис уверял, что эффективная и надежная работа КВЖД и Транссибирской железной дороги позволит приступить к осуществлению «нашей экономической и социальной программы… Кроме того, разрешить свободное развитие местного самоуправления».

В американской печати 1918 года широко обсуждались планы захвата России, воспользовавшись ее беспомощностью. Сенатор Поиндекстер писал в «Нью-Йорк таймс» от 8 июня 1918 г.: «Россия является просто географическим понятием, и ничем больше никогда не будет. Ее сила сплочения, организации и восстановления ушла навсегда. Нация не существует». 20 июня 1918 г. сенатор Шерман, выступая в конгрессе США, обратил особое внимание на необходимость воспользоваться случаем для покорения Сибири. Сенатор заявлял: «Сибирь – это пшеничное поле и пастбища для скота, имеющие такую же ценность, как и ее минеральные богатства».

В декабре 1918 г. на совещании в Государственном департаменте была намечена программа «экономического освоения» России, предусматривавшая вывоз из нашей страны 200 тысяч тонн товаров в течение первых трех-четырех месяцев. В дальнейшем темпы вывоза из России товаров в США должны были возрасти.

Реализация этих планов означала беззастенчивое разграбление оккупированных земель. С российского Дальнего Востока американские интервенты вывозили лес, пушнину, золото. Помимо откровенного грабежа американские фирмы получили разрешение от правительства Колчака совершать торговые операции в обмен на кредиты от банков «Сити бэнк» и «Гаранти траст». Только одна из них – фирма Эйрингтона, получившая разрешение вывозить пушнину, отправила из Владивостока в США 15 730 пудов шерсти, 20 407 овечьих шкур, 10 200 крупных сухих кож. Из Дальнего Востока и Сибири вывозили все, что представляло хотя бы какую-нибудь материальную ценность.

Американцы грабили не только Сибирь и Дальний Восток. Начавшаяся в марте 1918 года интервенция в Мурманске, в которой участвовали английские, американские и канадские войска, продолжалась. К лету в Мурманске было высажено около 10 тысяч иностранных солдат. Затем их число превысило 35 тысяч. Заняв Мурманск, интервенты двинулись на юг. 2 июля интервенты взяли Кемь. 31 июля – Онегу.

Оккупанты создавали на севере Европейской территории России концентрационные лагеря, в которых находилось 52 тысячи человек. Каждый шестой житель оккупированных земель оказался в тюрьмах или лагерях. Узник одного из таких лагерей врач Маршавин вспоминал: «Измученных, полуголодных нас повели под конвоем англичан и американцев. Посадили в камеру не более 30 квадратных метров. А сидело в ней более 50 человек. Кормили исключительно плохо, многие умирали с голоду… Работать заставляли с 5 часов утра до 11 часов ночи. Сгруппированных по 4 человека нас заставляли впрягаться в сани и возить дрова… Медицинская помощь совершенно не оказывалась. От избиений, холода, голода и непосильной 18–20 часовой работы ежедневно умирало 15–20 человек». Оккупанты расстреляли 4000 человек по решению военно-полевых судов. Немало людей было уничтожено без суда.

На севере Европейской территории страны, по подсчетам А. В. Березкина, «только льна, кудели и пакли американцы вывезли 353 409 пудов (в том числе одного льна 304 575 пудов. Они вывозили меха, шкуры, поделочную кость и другие товары». Управляющий канцелярией Отдела иностранных дел белого правительства Чайковского, сформированного в Архангельске, жаловался 11 января 1919 г. генерал-квартирмейстеру штаба главнокомандующего, что «после ограбления края интервентами не осталось никаких источников для получения валюты, за исключением леса, что же касается экспортных товаров, то все, что имелось в Архангельске на складах, и все, что могло интересовать иностранцев, было ими вывезено в минувшем году примерно на сумму 4 000 000 фунтов стерлингов».

Помимо американцев, англичан и канадцев, присоединившихся в 1918 г. к интервентам из Германии и Австро-Венгрии, богатства России на Дальнем Востоке, на Севере и Юге европейской территории страны расхищали члены чехословацкого легиона, а также солдаты и офицеры из Японии, Франции, Италии, Румынии, Польши, Сербии, Китая, Турции. Разграбление России войсками из 14 стран началось еще до того, как Уинстон Черчилль предложил организовать «поход 14 держав» на Россию.

Как расхищали российский золотой запас

Лен, кудель, пакля, поделочная кость, шкуры и даже меха не были самыми ценными богатствами, которыми стремились овладеть интервенты. Уже к началу разведывательной миссии Моэма и его чешских спутников было известно, что в Казани, расположенной на Транссибирской железной дороге, с 1915 года спрятана большая часть золотого запаса России. После начала наступления немецких и австрийских войск в 1915 году и занятия ими Польши, Литвы, части Латвии царское правительство приняло решение эвакуировать золотой запас империи в глубь страны. Меньшая часть золотого запаса была переправлена в Нижний Новгород. Наибольшая часть – в Казань, где золото и другие ценности были размещены в подвалах местного отделения Государственного банка.

Правда, к началу Февральской революции не все золото России было сосредоточено в Казани и Нижнем Новгороде. Немало золота оставалось в Петрограде, Москве, а также в ряде губернских центров страны. Об этом свидетельствовало принятое в октябре 1917 года решение правительства А. Ф. Керенского о переводе части средств Государственного банка за границу. За несколько дней до начала Октябрьской революции золото в слитках на сумму 5 миллионов рублей было погружено в поезд «особого назначения» и направлено через Петроград и Финляндию в Стокгольм.

Разбазариванию российского золота был положен конец, когда 27 декабря 1917 года собственность Государственного Казанского банка, как и других банков России, была национализирована декретом Совнаркома. Эвакуация же золота из центральной части России была продолжена уже во второй половине февраля 1918 года после начала германского наступления.

В мае 1918 года было принято решение Совнаркома о сосредоточении золота в Казани, как самом безопасном месте Советской республики. В мае в Казань прибыли партии золота из Тамбовского, Московского, Самарского отделений Госбанка. Одновременно в Казанский банк была доставлена новая партия ценностей из Петрограда, в том числе драгоценности Монетного двора, Главной палаты мер и весов и Горного института. Хотя 25 мая по всей Транссибирской железной дороге вспыхнул мятеж чехословацкого корпуса, золото продолжало поступать в Казань.

По мере расширения чехословацкого мятежа становилось очевидным, что Казань перестала быть надежным местом для хранения золотого запаса страны. В середине июня 1918 года по распоряжению В. И. Ленина главный комиссар Народного банка республики Т. И. Попов предписал Казанскому банку подготовиться к возможной эвакуации ценностей в Нижний Новгород, где уже находилась часть золотого запаса страны. С этой целью началась спешная замена прогнивших от времени мешков, в которых хранилось золото с 1915 года.

Однако 27 июня в разгар подготовки к эвакуации золотого запаса главком Восточного фронта М. А. Муравьев вызвал к себе управляющего Казанским отделением Государственного банка Марина и потребовал прекратить приготовления к вывозу золота, так как это, мол, провоцирует панические настроения. Узнав об этом, Попов из Москвы немедленно потребовал продолжить подготовительные работы, телеграфировав: «Не обольщайтесь самохвальством Муравьева». Тогда Муравьев стал готовить перевозку золота не в Нижний Новгород, а в Симбирск.

К тому времени помимо чехословацкого корпуса готовы были к приведению в действие и другие мины, заложенные Моэмом и британской разведкой осенью 1917 года. Как свидетельствовали воспоминания руководителей чехословацкого корпуса, они продолжали поддерживать хорошо законспирированные связи с правыми эсерами. К этому времени Б. Савинков сумел создать подпольный «Союз защиты родины и свободы» при участии сотен офицеров царской армии. «Союз» объединял многотысячные войсковые части, разбитые для конспирации на группы по 5–6 боевиков. Крупные формирования имелись в Москве, Казани, Костроме, Ярославле, Рыбинске, Калуге и других городах. После того, как Моэм отбыл из России, финансовое обеспечение Савинкова и его сторонников перешло к послу Франции Ж. Нулансу. В отличие от Моэма, посол был скуп и «Союз» постоянно нуждался в средствах. Однако руководство чехословацкого корпуса проявило бОльшую щедрость, поделившись с савинковцами средствами, которые они получали от Англии и Франции. Когда члены «Союза» сидели на полуголодном пайке, деньги им доставил ближайший помощник Масарика И. Клецанда. По свидетельству одного из заговорщиков Деренталя, эти средства «сразу позволили повести дело на широкую ногу».

Однако поскольку Нуланс оставался главным источником средств, на которые существовали члены «Союза», то он стал приказывать, чтобы в начале июля началось восстание в Ярославле и Рыбинске. Савинков возражал, исходя из того, что в этих городах у «Союза» были сравнительно слабые организации, и настаивал на том, чтобы первыми выступили члены «Союза» в Калуге. Однако Нуланс стоял на своем, так как полагал, что в начале июля в Архангельске высадится десант союзников и восстание в Ярославле откроет путь интервентам к Москве.

6 июля под руководством Савинкова начался мятеж правых эсеров в Ярославле. Ход мятежа показал не только наличие организационных связей савинковцев с чехословаками, но и с «белой гвардией», выступившей на Юге страны. В своем первом приказе по городу мятежный полковник Перхуров сообщал о том, что он действует «на основе полномочий, данных главнокомандующим Добровольческой армии, находящейся под верховным главнокомандованием генерала Алексеева». Очевидно, что заработали связи, установленные еще в ходе заговора Моэма.

Дальнейшие события показали, что Нуланс ошибся: десант союзников в Архангельске произошел лишь в начале августа, а мятеж малочисленных организаций «Союза» в Ярославле, Рыбинске и Ростове был подавлен в конце июля через 16 дней после его начала.

Не исключено, что одной из целей выступления савинковцев был Нижний Новгород, где находилась часть золотого запаса республики. После же разгрома ярославского мятежа Савинков нелегально прибыл в Казань. В его воспоминаниях, опубликованных посмертно в 1928 году в эмигрантской газете «Воля России» (Прага), он писал: «Решил ехать на Волгу. Надеюсь, что казанская организация будет счастливее, чем рыбинская, и что мы своими силами возьмем город». Савинков полагался на 5 тысяч бывших царских офицеров, находившихся в Казани; многие из них входили в подпольное отделение «Союза защиты родины и свободы». Однако попытка Савинкова захватить Казань и золотой запас страны провалилась.

Ярославский мятеж, которым руководил правый эсер Савинков, произошел в тот же день, когда его бывшие однопартийцы из левых эсеров устроили мятеж в Москве. 24 июня ЦК левых эсеров принял решение о проведении террористических актов против германских дипломатов с тем, чтобы спровоцировать «революционную войну» против Германии. На своем III съезде (28 июня – 1 июля) левые эсеры приняли решение «всеми доступными средствами выпрямить линию советской политики». Во исполнение этих решений 6 июля левый эсер В. Г. Блюмкин убил посла Германии в России графа В. Мирбаха.

Одновременно 6 июля начался мятеж, во главе которого стоял левоэсеровский отряд ВЧК во главе с Д. И. Поповым. Мятеж начался в разгар V Всероссийского съезда Советов. Захват власти левыми эсерами во время съезда Советов привел бы к государственному перевороту. Вряд ли можно признать случайностью совпадение по времени мятежа правых эсеров в Поволжье и левых эсеров в Москве.

В первые же часы после убийства Мирбаха отряд Попова захватил Ф. Э. Дзержинского. 7 июля мятежники обстреляли Кремль. Однако в тот же день мятеж был подавлен. 13 активных руководителей мятежа были расстреляны. Попов был заочно приговорен к расстрелу. Трое руководителей партии (Камков, Прошьян, Карелин) были заочно приговорены к тюремному заключению. Двое из руководителей мятежа (Спиридонова и Саблин) были осуждены, но уже 29 ноября 1918 года были амнистированы «за прежние заслуги перед революцией».

10 июля поднял мятеж командующий Восточным фронтом левый эсер М. А. Муравьев, по приказу которого ранее была прекращена эвакуация золотого запаса республики. 10 июля он прибыл в Симбирск, где объявил о перемирии с белочехами, начале войны против Германии и наступлении войск Восточного фронта на Москву. Однако мятеж Муравьева продолжался недолго. Сам Муравьев был убит красноармейцем во время подавления мятежа. А подготовка к эвакуации золотого запаса была продолжена.

По мере приближения чехословацкого корпуса к Казани в подготовке заговора с целью овладения золотым запасом приняли участие члены так называемого Комитета членов Учредительного собрания («Комуч»), созданного 8 июня 1918 г. в Самаре. В своем дневнике представитель Комуча Лебедев писал, что «в числе мотивов», определявших задачу захвата Казани, «немаловажен и тот, что в Казани находится эвакуированный в нее золотой запас Государственного банка».

ВЧК принимала меры для раскрытия заговора в Казани. 27 июля 1918 г. председатель ЧК и Военного трибунала 5-й армии Восточного фронта М. И. Лацис докладывал Ф. Э. Дзержинскому в Москву: «Разоружены две эсеровские дружины, отнято 15 пулеметов, 160 винтовок, 150 тысяч патронов. Расстреляно 10 белогвардейцев».

По мере приближения отрядов белочехов к Казани принимались экстренные меры для эвакуации золота и других драгоценностей. С этой целью 28 июля из Нижнего Новгорода отправилась «Особая экспедиция» из пароходов и барж. Вывоз был намечен на 5 августа.

Однако 1 августа из захваченного белыми Симбирска вверх по Волге вышли 6 вооруженных пароходов и 15 вспомогательных судов с артиллерией. На них находилось 2 тысячи солдат. Их целью было золото, находившееся в Казани.

Пароходы и другие суда Особой экспедиции были вынуждены отступить вверх по Волге. 4 августа под Казанью развернулись бои, а 5 августа белые части сражались с красными уже в самой Казани. Пока на окраине города шли бои, удалось погрузить 100 ящиков с золотом в грузовые автомашины. Их сумели переправить из Казани. Однако основную часть золотого запаса вывезти не удалось, и белые отряды, которым помогали участники заговора, захватили Казанское отделение Государственного банка.

16 августа один из руководителей Комуча Фортунатов и особый уполномоченный Комуча Лебедев осмотрели подвалы Казанского банка. По их распоряжению золото и другие ценности были погружены на два парохода и перевезены в Самару, где находился Комуч.

Однако вскоре Красная армия развернула наступление на Восточном фронте и вернула Симбирск, а затем Казань. 10 сентября 1918 года белая газета «Волжский день» писала: «Теперь опасность грозит Самаре с востока, если советские войска, прельщенные громадными запасами и золотым фондом, находившимися в Самаре, захотят ее обойти с тыла и тем отрезать путь на Сибирь». Поэтому из Самары золотой запас в пяти железнодорожных эшелонах был перевезен в Уфу.

Когда его опять стали эвакуировать на восток в октябре 1918 года, на сей раз в Омск, он разместился уже не в пяти, а в двух железнодорожных эшелонах. Нет никаких ясных объяснений, почему число эшелонов стало меньше. Нет никаких сведений о том, что в двух эшелонах, которые везли в Омск, было такое же количество золота и других драгоценностей, какое имелось по пути из Самары в Уфу. Судя по этим и последующим сведениям, с августа 1918 года золото таяло, словно оно было сахарным песком или солью.

13 октября 1918 года золото прибыло в Омск, а 18 ноября в этом городе произошел военный переворот, во главе которого стоял адмирал А. В. Колчак. Уфимская директория, которая не признала правительство Колчака, направила распоряжение чехословацкому Национальному совету взять под охрану золотой запас, находившийся в Омске. Однако с 18 ноября 1918 года золотом стали распоряжаться Колчак и его правительство. Адмирал щедро расплачивался с западными державами за снабжение его армии золотом России. Только в марте 1919 года по распоряжению Колчака во Владивосток было отправлено 5 пульмановских вагонов с 1235 ящиками, в которых находились слитки с золотом, и 1 ящик с золотыми монетами. Общая стоимость вывезенного составила 69 миллионов золотых рублей. Из Владивостока золото уплывало в Японию, США и другие страны мира.

Что произошло в доме инженера Ипатьева

Чехословацкий мятеж превратил глубокий тыл России в место главных сражений Гражданской войны. Помимо Казани, куда был перевезен золотой запас, потому что этот город считался удаленным от фронтов мировой войны, на Транссибирской железной дороге находился Екатеринбург, который также считался безопасным местом. По этой причине сюда 30 апреля 1918 г. было эвакуировано семейство Романовых: бывший царь, бывшая царица и их дети.

После заключения под домашний арест в марте 1917 г. семья проживала в Царском Селе. Вскоре после их ареста министр иностранных дел П. Милюков и министр юстиции А. Керенский вступили в переговоры с английским правительством о высылке Николая и его семьи в Британию. Однако, как признал Керенский, после этих переговоров «мы получили от англичан сообщение, что до окончания войны въезд бывшего монарха в пределы Британской империи невозможен».

Поскольку в Петрограде часто звучали требования расправы над бывшим монархом и его супругой, а самосуды были часты в первые месяцы Февральской революции, Временное правительство в августе 1917 г. распорядилось перевезти Николая, его жену, их детей в Тобольск, где они и находились до весны 1918 года.

В Тобольск новости о бурных событиях в центральной России приходили с опозданием. Порой Романовы узнавали о требованиях расправиться с «тираном России и его семьей», но иногда до них доносились слухи о попытках вывезти семью в Германию. Узнав о планах «выкрасть» Романовых, Советское правительство решило перевезти их в Екатеринбург, а затем в Москву, чтобы там устроить суд над царем, а может быть и царицей. Позже Троцкий сокрушался, что этого не произошло, так как он рассчитывал стать прокурором на процессе против царя.

Очевидцы вспоминали, что «по пути в деревнях все знали, что везут бывшего царя и бывшую царицу, хотя организаторы переезда старались не разглашать этого… Наблюдали большей частью молча, но иногда до Николая доносились насмешливые выкрики вроде: «Что, доцарствовался?», «Ну как, довоевался?», «Наломал наших костей, а?». Однако один старик, узнав, что царя везут в Москву, сказал: «Ну, сла те господи, что в Москву. Таперича, значит, будет у нас в Расее опять порядок».

30 апреля 1918 г. поезд, в котором ехала семья Романовых, прибыл в Екатеринбург. Ее встретили председатель Уральского Совета А. Г. Белобородов, его заместитель Б. В. Дидковский, член Президиума Совета Ф. И. Голощекин. Все решения по пребыванию Романовых в уральской столице принимал Исполком Совета, в который, помимо означенных выше, входили Г. Н. Сафаров и Н. Г. Толмачев. Романовых разместили в одном из лучших домов Екатеринбурга, который до революции принадлежал инженеру Н. Н. Ипатьеву. Комендантом дома был сначала рабочий Н. Д. Авдеев, а его заместителем – рабочий А. М. Мошкин. С 4 июля комендантом стал Я. М. Юровский, а его заместителем – Г. П. Никулин.

К настоящему времени обстоятельства последних двух с половиной месяцев жизни бывшего самодержца и членов его семьи, а также их смерти, подробно описаны во множестве книг. Однако задолго до знакомства с этими книгами я узнал о пребывании Романовых в доме инженера Ипатьева от своих родителей, которые слышали рассказ об этом лично из уст Ф. И. Голощекина. Позже, прочитав книгу двух английских историков Энтони Саммерса и Тома Мэнголда «Досье на царя», я узнал, что мои родители были среди многих людей, которые слышали рассказы Голощекина, так как он часто прилюдно вспоминал эти драматические события. За исключением некоторых деталей версия Голощекина мало отличалась от того, что было написано в книгах на эту тему. По словам моих родителей, Голощекин утверждал, что следователь Соколов, который после занятия Екатеринбурга белыми отрядами реконструировал обстоятельства пребывания Романовых в доме Ипатьева и их казни, точно воспроизвел происшедшие события. Голощекин говорил: «Как будто он стоял у нас за спинами».

Характеристики, которые дал Голощекин бывшему царю и бывшей царице, в основном совпадали с описаниями этих людей и их поведения в Екатеринбурге другими авторами. Голощекин замечал, что с Николаем Романовым можно было «нормально разговаривать», но Александра Федоровна была особой неуравновешенной, и поэтому разговор быстро переходил на крик. Практически ничего Голощекин не рассказывал про детей Романовых.

Объясняя прибытие Романовых из Тобольска стремлением избежать их похищения в Сибири белыми, Голощекин не давал объяснений, почему бывшую царскую семью решили задержать в Екатеринбурге с 30 апреля и когда их пребывание в столице Урала должно было завершиться. Из рассказа следовало, что руководство уральских большевиков пребывало в растерянности после начала мятежа чехословацкого корпуса, так как и не знало, что им делать с Романовыми. Голощекин не говорил о том, связывались ли он, Белобородов и другие с Москвой по этому поводу, но из его рассказа следовало, что никаких указаний от Совнаркома на этот счет они не получали.

Голощекин утверждал, что по мере приближения белочехов к Екатеринбургу нервозность руководящих большевиков Урала росла. Кроме того, охрана Романовых жаловалась на «подозрительное поведение» членов семьи. Как-то с наступлением темноты охранникам показалось, что из окна спальни бывшего царя подавались сигналы кому-то за пределами дома. Тогда охранники дали два предупредительных выстрела.

Подозрения Голощекина и других переросли в уверенность, когда охранники предъявили руководителям уральского Совета записку, которую они обнаружили в парке перед домом Ипатьева. Дело в том, что Алексей Романов время от времени пускал из лука стрелы в парке. Однако, когда охранники подобрали найденную ими стрелу, они обнаружили привязанную к ней записку, написанную взрослым почерком. Записка содержала указания, что надо делать пленникам, когда они получат сигнал о прибытии отряда для их освобождения. Было решено, что стрела была запущена кем-то по ту сторону забора. Это означало, что сторонники бывшего царя находятся возле дома Ипатьева.

После этого охрана была усилена, Алексею было запрещено пускать стрелы из лука, а руководство Уральского совета стало опять обсуждать, как поступать с Романовыми. 12 июля 1918 г. на заседании исполкома Уральского совета было вынесено решение предать всех Романовых и их спутников смерти. Подписались под приговором Белобородов, Голощекин, Дидковский и Толмачев. Приведение в исполнение приговора было поручено Юровскому и его заместителю Никулину.

В своем рассказе о расправе с царской семьей Голощекин исходил из того, что для него и других членов исполкома Уральского совета было очевидным: если бы Николай Романов или кто-либо из членов его семьи попал в руки «белых», те использовали бы представителей древней династии в своих интересах. Но как это могло произойти, Голощекин не объяснял. Вряд ли эсеровское правительство, созданное после чехословацкого мятежа, отреклось бы от власти в пользу Николая Романова. Западные державы, которые субсидировали и направляли чехословацких мятежников, не были заинтересованы в реставрации монархии в России и возвращении Николая Романова на политическую сцену. За год до событий в доме Ипатьева Великобритания отказалась принять у себя бывшего царя, хотя летом 1918 г. правительство Его Величества предоставило убежище Керенскому. Можно даже предположить, что влиятельные международные силы были заинтересованы в том, чтобы убрать бывшего царя и его семью, которые стали им не нужны.

При этом они могли постараться избавиться от Романовых так, чтобы вина за расправу над ними пала на большевиков. Для этого было достаточно убедить последних в том, что за бывшим монархом идет охота, подкинув записку с планом его освобождения. Известно, что в дальнейшем никаких следов «освободителей» не было обнаружено. Посеяв панику среди членов Уральского Совета, можно было спровоцировать их на беззаконные действия.

Сейчас трудно реконструировать, как было принято решение расстрелять без следствия и суда всех членов семьи Романовых, включая детей, а также лиц из обслуживающего персонала. Трудно понять мысли и поступки руководителей Уральского Совета, которые чуть ли не торжественно встречали Романовых 30 апреля, предоставили в их распоряжение один из лучших домов Екатеринбурга (к возмущению рабочих города) и с которыми они до 16 июля «нормально» беседовали.

Объясняя приказ о расстреле Романовых, некоторые люди говорят о «кровожадности» большевиков, их беспощадной ненависти к выходцам из враждебного класса. Однако к произволу и беззаконию, в том числе по отношению к тем, кто считался ими друзьями из избранного круга, не раз прибегали в то время многие представители верхов дореволюционного общества, о чем было сказано выше.

Тем больше склонности к беззаконию и безжалостности власть имущие проявляли по отношению к «простому люду». Сотни рабочих, которые шли на встречу с царем с женами и детьми, были беспощадно расстреляны на Дворцовой площади 9 января 1905 года. Когда же выжившие после этой кровавой расправы рабочие были приняты царем в Царском Селе, он обзывал мятежниками их, а также их расстрелянных друзей. Никто из власть имущих не осуждал расправ карательных отрядов 1905–1907 гг., приказа генерал-губернатора Петербурга Трепова: «Холостых залпов не давать, патронов не жалеть!» или разжигания еврейских погромов и межнациональной резни в Закавказье. Даже узнав обо всех ужасах войны с применением ядовитых газов, эти люди призывали к ее продолжению, а Ленина, выступавшего за немедленное прекращение кровавой мировой бойни, объявляли изменником.

По словам Голощекина, вечером 16 июля он лично зачитал приговор Уральского Совета бывшему самодержцу, который стоял у окна спиной к екатеринбургскому большевику. Николай Романов выслушал приговор молча, а потом спокойно сказал: «Русский народ вам этого никогда не простит». Очевидно, бывший царь давно привык к жестоким правилам политической жизни, которым сам следовал, и поэтому был готов к такому исходу. Также очевидно, что знал эти правила и Ф. И. Голощекин. Когда в осеннее утро 1939 г. к нему на квартиру в московском Доме правительства по улице Серафимовича прибыли сотрудники НКВД с ордером на его арест, старый большевик, демонстрируя внешне спокойствие, покинул свою квартиру на 10 этаже и спустился вместе с чекистами в лифте к поджидавшей их машине.

В ночь с 16 на 17 июля 1918 года Голощекин не стал спускаться в подвал и рассказывал о казни со слов исполнителей приговора. Когда по приказу начальства солдаты стали стрелять, один из стрелявших попал в электрический провод, и комната погрузилась в темноту. Это вызвало смятение среди красноармейцев. Кто-то усмотрел в этом зловещее знамение. Солдат с трудом призвали к порядку. Когда зажгли свет, то обнаружилось, что одна великая княжна была жива. Выяснилось, что пули попали в драгоценности, которые были спрятаны у нее на груди. Княжну добили.

Борьба за Советскую власть в Прибалтике и Финляндии

Отношение западных держав к бывшему царю, его семье, а также к России можно оценить из записи посла Великобритании во Франции лорда Берти в его дневнике за 6 декабря 1918 года. Лорд писал: «Нет больше России! Она распалась, исчез идол в лице императора и религии, который связывал разные нации православной веры. Если только нам удастся добиться независимости буферных государств, граничащих с Германией на востоке, то есть Финляндии, Польши, Эстонии, Украины и т. д., и сколько бы их ни удалось сфабриковать, то, по-моему, остальное может убираться к черту и вариться в собственном соку».

Из этих слов следует, что лорд Берти не испытывал большого сожаления ни поводу расстрела Романовых, ни относительно тех бедствий, которые в то время испытывала Россия. Лорд не стал распространяться о том, что Великобритания, а также ее союзники не просто позволили России «вариться в собственном соку», а сделали все возможное, чтобы она убралась «к черту». Не стал Берти писать и о том, что западные державы направили в Россию свои войска, которые постарались разграбить все, что плохо лежит. Не удостоил лорд внимания и борьбу русского народа против иноземных грабителей.

Объясняя причины, почему крестьяне российского Дальнего Востока поднялись на борьбу против иностранных интервентов, историк Федор Нестеров указывал, что сначала крестьяне не имели ничего против пришельцев, так как их доходы даже несколько выросли при оккупантах, готовых, не торгуясь, покупать шкурки соболей и другого таежного зверья. Однако вскоре для них стало ясно, что интервенты не считают местных жителей за людей. Свидетельства о том, «что на прошлой неделе американский матрос в порту застрелил русского мальчика, что несколько японцев на глазах у всех среди бела дня забили прикладами до смерти дряхлого старика корейца, что местные жители должны теперь, когда в трамвай входит иностранный военный, вставать и уступать ему место, что по селам, где располагаются японские гарнизоны, расклеены распоряжения комендатуры, предписывающие русским при встрече с японцем остановиться, снять шапку, поклониться и сказать: «здравствуйте!», что в Хабаровске ежедневно расстреливают десятками пленных красногвардейцев, что по ночам желтый поезд Калмыкова останавливается на мосту через Амур и там личная охрана атамана кавказскими кинжалами и шашками рубит и сбрасывает в реку заключенных, которых устала пытать», всё это перевешивало соображения о том, что оккупанты, не торгуясь, неплохо платят за предметы охотничьего промысла. Поэтому крестьяне Дальнего Востока пошли в партизанские отряды, возглавлявшиеся большевиками. Подобные же соображения заставляли крестьян европейского Севера и Юга России подниматься на борьбу против иностранных интервентов.

Бухарин был прав, когда в марте 1918 года предсказывал, что интервенты будут нагло грабить и унижать русских людей, а это вызовет их законное возмущение и заставит взяться за оружие. Однако расчеты Бухарина на то, что интервенты завязнут во всероссийской партизанской войне, не сбылись. Потери, которые несли интервенты от партизанских отрядов на окраинах России, заставили почти все страны Антанты (за исключением Японии) ограничить интервенцию сравнительно небольшими регионами страны, а затем свернуть свои боевые действия. В столицах западных держав смекнули, что покорение России – дело накладное, и поэтому предпочли подавлять Советскую республику чужими руками.

Первостепенной же задачей Антанты, как следовало из высказываний лорда Берти, стало формирование антисоветских государств на западе от России. В это же время премьер-министр Франции Клемансо выдвигает идею создания «санитарного кордона вокруг Советской страны путем снабжения деньгами и оружием Польши, прибалтийских стран, Румынии и Чехословакии». Поясняя мысль Клемансо, Берти писал: «Большевизм – это заразная болезнь, которая, как можно думать, распространится на Германию и Австрию. Но Антанте придется установить карантин старого образца, чтобы уберечься от заразы». Не объяснял лорд и того, что создание «санитарного карантина» предполагало беспощадное уничтожение десятков тысяч сторонников Советской власти среди народов новых государственных образований, которые должны были войти в «заградительный» пояс.

Ныне у многих в России сложилось впечатление, что народы, проживавшие в созданных после 1917 года государствах на западе страны, всегда были враждебны идеям социализма, ненавидели русских, а свое пребывание в составе России, а затем – СССР воспринимали как неволю или оккупацию. Этому способствовала пропаганда, которая велась в Эстонии, Латвии, Литве и Финляндии с начала 20-х годов, а затем была реанимирована накануне выхода трех прибалтийских советских республик из СССР и продолжается до сих пор.

Между тем народы северо-западных земель России, которых западные державы долго и упорно заражали антисоветизмом и русофобией, вплоть до 1917 года находились в первых рядах борьбы трудящихся России за победу социалистической революции. Как следовало из приведенного выше письма Сталина, с V съезда партии (1907 г.) среди большевистских делегатов, вслед за русскими, составлявшими большинство, шли три этнические группы: евреи, поляки и латыши. Даже на IX съезде РКП(б), состоявшемся уже после установления антисоветских режимов в Прибалтике и Польше, поляки, эстонцы, латыши, литовцы составляли 8,5 % делегатов партийного съезда, существенно опережая долю украинцев (3 %) и белорусов (1,8 %), а также представителей национальных меньшинств из Средней Азии, Поволжья, Урала, где существовала Советская власть. Не случайно в Прибалтике, не оккупированной немцами, Советская власть была установлена значительно раньше, чем во многих городах России.

16 (29) октября в Таллине состоялась демонстрация под лозунгами «Вся власть Советам!», «Долой Временное правительство!». На совместном заседании Всеэстонского исполкома и Таллинского совета 22 октября (4 ноября) был создан Военно-революционный комитет (ВРК) во главе с Рабчинским. (Его заместителем был Кингисепп.) Вечером 23 октября – то есть за сутки до начала выступления большевиков в Петрограде – ВРК взял под свой контроль телефонную станцию, телеграф, почту, железнодорожные станции. 23–25 октября (5–7 ноября) 1917 года вся власть в Эстонии, кроме оккупированных немцами Моонзундских островов, перешла в руки Советов.

26 октября 1917 года Военно-революционный комитет опубликовал воззвание «Всем солдатам, матросам и рабочим, всему населению Эстонского края», в котором говорилось, что в Эстонии вся власть перешла к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Победа Советской власти в Эстонии сыграла немалую роль в судьбе Октябрьской революции. Появление Советской власти в тылу войск Краснова во многом способствовало поражению его попытки развернуть наступление на Петроград.

Столь же активно выступили за социалистическую революцию в Латвии. Чрезвычайная конференция социал-демократов Латвии, состоявшаяся в Валке 16 (29) октября 1917 года, поддержала решение ЦК РСДРП(б) о вооруженном восстании. 18 (31 октября) в Валмиере был создан Военно-революционный комитет 12-й армии. Такие же комитеты были созданы во всех латышских стрелковых полках, в Валке и ряде волостей. Они препятствовали переброске антибольшевистских сил к Петрограду.

После начала Октябрьской революции в Петрограде 26–27 октября (8–9 ноября) 1917 года русские и латышские революционные части заняли Валку, Тарту и другие узловые станции. 1-й и 3-й латышский стрелковый полки заняли Цесис. Власть перешла в руки Военно-революционного комитета. 29 октября (11 ноября) революционные части взяли Валмиеру.

На состоявшемся в Валке 14–15 (27–28) ноября чрезвычайном съезде депутатов 12-й армии были приняты большевистские резолюции и был избран большевистский исполком. Началось формирование частей Красной гвардии. 16–18 (29–31) декабря на съезде рабочих, стрелковых и безземельных депутатов в Валмиере было создано Советское правительство. Съезд принял закон о конфискации имений и создание в крупных имениях советских хозяйств (совхозов). Советская власть была установлена в Северной Латвии (районы Валмиеры, Цесиса, Валки) и в Латгалии, входившей в Витебскую губернию. Поскольку Рига была оккупирована немецкими войсками, центром Советской Латвии стала Валка.

К февралю 1918 года Советы были созданы в 4/5 волостей Эстонии. Там был установлен 8-часовой рабочий день, введен рабочий контроль на предприятиях, часть заводов и фабрик была национализирована. Свыше тысячи помещичьих имений было конфисковано.

Отдавая себе отчет в том, что установление Советской власти означало бы конец их привилегированному положению, латвийские верхи стали лютыми врагами Советской власти, а потому и сторонниками отделения Латвии от России. 17 ноября 1917 года при поддержке латвийских предпринимателей был создан Латышский Временный Национальный Совет (ЛВНС).

17 (30) ноября 1917 года председатель ЛВНС Я. Гольдман сообщил, что им установлены связи с английскими, французскими и американскими представителями в Петрограде, и уже первые встречи показали, что можно рассчитывать на их поддержку. В тот же день, посетив шведского посла в Петрограде Брендстрема, представители ЛВНС Я. Гольдман и Я. Сескис предложили шведскому правительству принять протекторат над Латвией. Однако ряд видных деятелей латышской буржуазии (Ф. Вейнберг и другие) ориентировались на Германию. 30 января 1918 года ЛВНС принял решение об отделении от России и создании независимой Латвии.

Аналогичным образом повели себя и буржуазные круги Эстонии. 15 ноября губернский земский совет Эстонии провозгласил себя единственным носителем верховной власти в этом крае. Началось формирование войск, поддерживавших губернский совет. Хотя в царской армии насчитывалось свыше 100 тысяч солдат-эстонцев и 2 тысячи офицеров-эстонцев, в «национальные» формирования записалось лишь 10–15 тысяч человек.

Тем временем Советская власть в Эстонии поставила вопрос о создании самостоятельной Эстонской Советской республики. Как следует из воспоминаний эстонских большевиков, В. И. Ленин дважды предлагал взвесить вопрос о провозглашении Эстонии Советской республикой. Наконец, 31 декабря 1917 года на совместном заседании Эстляндского комитета РСДРП(б) и большевистской фракции Исполкома Эстляндского Совета рабочих и солдатских депутатов было решено провозгласить Советскую республику, оставаясь в составе России. В январе 1918 года был разработан проект конституции Эстляндской Трудовой Коммуны, в котором говорилось, что «Эстляндия – автономная республика в составе Советской России, но с правом выхода из России».

Революционные события происходили и в Финляндии. 13 ноября 1917 г. в Гельсингфорсе началась всеобщая забастовка, которая вскоре распространилась на всю страну. Повсюду создавались отряды красной гвардии. Ряд городов и населенных пунктов оказались в руках забастовочных комитетов. Тогда сейм страны пошел на уступки и был введен 8-часовой рабочий день. 19 ноября забастовка была прекращена. Одновременно правительство П. Свинхувуда стало разрабатывать меры для подавления революционного движения. С этой целью был создан «шюцкор» (охранные отряды) во главе с генералом царской армии К. Г. Маннергеймом. Одновременно Свинхувуд обратился к Германии за военной помощью.

7 декабря 1917 г. Финляндия провозгласила независимость, а в ночь на 28 января 1918 г. в стране началась Советская революция. Рабочие Гельсингфорса захватили правительственные учреждения и банки. 28 января было создано революционное правительство (Совет народных уполномоченных), в состав которого вошли О. Куусинен, Ю. Сирола, А. Тайми и другие. В своей программе, опубликованной 29 января, Совет народных уполномоченных (СНУ) перечислил ряд общедемократических преобразований. Одновременно новое правительство объявило об экспроприации значительной части предприятий, которые принадлежали сбежавшим владельцам. СНУ установил государственный контроль над частными банками. СНУ учредил Главный Совет рабочих организаций, промышленные комитеты, революционные суды, Красную гвардию. 31 января СНУ предоставил крестьянам, трудившихся на арендованной земле, собственниками этой земли. Финляндия была провозглашена социалистической республикой. 1 марта СНУ подписал договор о дружбе и сотрудничестве с РСФСР.

Однако в это время на севере Финляндии стали формироваться контрреволюционные силы. На помощь им прибыли 2 тысячи финских солдат из егерского полка, сформированного в Германии, и 1,5 тысячи «добровольцев» из Швеции. Они готовились к наступлению против революционного юга страны.

Резко изменилась и обстановка к югу от Финского залива. Срыв Л. Д. Троцким переговоров о мирном договоре в Бресте позволил германским войскам начать продвижение в Северную Латвию и Латгалию, которые были быстро ими захвачены. Одновременно был предпринят десант немецких войск с оккупированных ими островов Моонзундского архипелага на континентальную часть Эстонии. 21 февраля интервенты взяли город Хаапсала, 22 февраля – Валгу, 24 февраля – Выру и Тарту, 25 февраля – Пярну, Вильянде и Пайде, 27 февраля – Раквере.

Еще до вступления немцев в Таллин Советская власть там была свергнута 24 февраля 1918 года и захвачена «Комитетом спасения». Была провозглашена независимость Эстонской республики. Видные деятели буржуазных партий, такие как К. Пятс, Я. Поска, Ю. Вильмс и другие в письме германскому генералу Зекендорфу писали: «Мы рады тому, что миссия, которую Вы, Ваше превосходительство, на себя приняли, вернуть нашей стране мир и порядок – полностью отвечает нашим стремлениям. Вот почему мы от имени тех слоев, представителями которых мы являемся, заявляем о своем желании помочь в этом отношении военным властям любыми возможными средствами». В своем обращении к эстонскому народу эти же деятели призывали население «всегда и везде соблюдать корректность» по отношению к немецким войскам. В поддержку оккупантам была создана военизированная организация из местного населения «Бюргервер».

Опираясь на эстонских пособников, интервенты стали наводить «порядок». В Таллине было арестовано более тысячи рабочих и матросов. Многие из них были расстреляны. В Тарту сторонников Советской власти расстреливали и бросали в прорубь на реке Эмайыги. Сотни людей были отправлены в концентрационные лагеря в Германии.

Приобретя опыт хозяйничанья в Литве и Курляндии, оккупанты устанавливали свои порядки, не считаясь с планами эстонских верхов о создании «независимой Эстонии». Поднаторевший в управлении Курляндией и Литвой генерал Людендорф так излагал свои планы административной организации значительной части Прибалтики: «Эстляндию, Лифляндию и Курляндию надо было объединить в один военный округ «Балтика». Я предполагал распространить на Лифляндию и Эстляндию политику, которой мы до сих пор придерживались в Курляндии. Я стремился тем самым объединить эстонцев и латышей… в одно государство, которым управляли бы немцы».

О том, как германские оккупанты старались реализовать эти планы, свидетельствовали последовавшие события. 9 апреля был созван съезд «представителей Эстляндии», названный ландеферзаммелунг. Из 52 делегатов всего 19 было эстонцами (волостные старосты). Генерал Залендорф откровенно заявлял: «Германские войска не уйдут из Эстонии, они останутся здесь для обороны навечно и численность их в ближайшие дни будет еще увеличена».

12 апреля в Риге открылось заседание «объединенного ландесрата Лифляндии, Эстляндии, города Риги и острова Эзель (Сааремаа)». Из 58 делегатов ландесрата большинство составляло прибалтийские немецкие бароны, немецкие пасторы, немецкое бюргерство. Ландесрат провозгласил создание Балтийского герцогства, которое связывалось персональной унией с Пруссией. 13 апреля ландесрат приветствовал брата Вильгельма II – принца Генриха, претендовавшего на престол Балтийского герцогства.

Тем временем в Финляндии развернулась гражданская война. Контрреволюционным силам, наступавшим с севера, противостояла Красная гвардия, которая быстро возросла до 80 тысяч человек. Однако на помощь контрреволюционерам спешила Германия. 7 марта созданное на севере Финляндии контрреволюционное правительство заключило мирный договор с Германией, а также соглашения о торговле и мореплавании. Одновременно было подписано секретное соглашение с Германией, которое обязало Финляндию не вступать в соглашения с другими государствами о территориальных изменениях без санкции Берлина.

3 апреля на острове Ханко высадилась 12-тысячная германская дивизия под командованием генерала фон дер Гольца. Затем был высажен десант другого германского отряда у Ловисы. Так началось окружение Южной Финляндии. 13 апреля немецкие интервенты овладели Хельсинки. Революционное правительство переехало в Выборг. Однако 29 апреля Выборг был захвачен контрреволюционными силами и интервентами. В течение мая последние очаги революции в Финляндии были раздавлены.

В стране развернулся террор против сторонников социалистической революции. Около 90 тысяч человек были арестованы. Среди них немало было женщин. 30 тысяч из них были расстреляны, замучены или погибли в тюрьмах от голода и болезней, десятки тысяч были приговорены к длительным срокам заключения, сосланы на каторгу. Социальные завоевания революции были упразднены.

В стране хозяйничал фон дер Гольц. Вскоре Финляндия была объявлена монархией во главе с немецким принцем Фридрихом Карлом Гессенским, зятем Вильгельма II.

А на вновь захваченных землях Прибалтики германские оккупанты творили безудержный грабеж, как они до этого делали в Литве и Курляндии. Только за март – май 1918 года из Прибалтики было вывезено металлических изделий на 3 миллиона марок, железа – на 5,5 миллиона марок, льна – на 20 миллионов марок, сукна – на 20 миллионов марок, пеньковых веревок и мешковины – на 8 миллионов марок, различных машин и древесины – на 15 миллионов марок. Как отмечалось в «Истории Эстонской ССР», «даже церковные колокола сбрасывались с колоколен и в качестве медного лома отправлялись в Германию». Значительная часть сельскохозяйственной продукции направлялась в Германию. Оккупационные власти объявили собственностью Германии Таллинские портовые мастерские, Петровскую верфь, судостроительный завод Беккера, Русско-Балтийский судостроительный завод, торпедное депо, морские и сухопутные транспортные средства.

Разграбление оккупантами промышленных запасов Эстонии и разрыв традиционных связей с Россией привели к резкому сокращению промышленного производства. Если осенью 1917 года на 35 крупных предприятиях Эстонии трудилось 40 тысяч рабочих, то к концу 1918 года их было только 9 тысяч. В металлообрабатывающей промышленности число рабочих сократилось на 90 %, в деревообрабатывающей промышленности – на 71 %, в бумажной – на 64 %, в шерстяном и льняном производстве – на 43 %. В то же время в условиях оккупации были возрождены досоветские порядки на предприятиях: продолжительность труда составляла 10 часов, а кое-где и 14 часов. На селе земли были возвращены помещикам, главным образом немецким баронам.

Для городского населения оккупанты ввели карточную систему. По карточкам эстонский городской рабочий мог купить в неделю лишь 1050 граммов хлеба, 5,6 килограмма картофеля и 300 граммов мяса.

В различных частях Прибалтики не прекращалось сопротивление оккупационному режиму. В Риге не раз происходили демонстрации протеста против невыносимых условий жизни. В различных городах действовали подпольные группы коммунистов и других сторонников Советской власти. 12–14 сентября 1918 года в Таллине произошли всеобщие забастовки.

Как только весть о революции в Германии пришла в Прибалтику, начались активные выступления рабочих против оккупантов. 9 ноября 1918 года забастовали рабочие Таллина. Одновременно 9 ноября восстали немецкие матросы Таллинской военно-морской базы, потребовавшие их немедленного возвращения в Германию.

Напуганные ростом революционных настроений представители эстонских верхов принимали меры к консолидации своих усилий. На основе «Бюргервера» был создан «Союз защиты» («Кайтселийт», или «кайцелит»). 13 октября состоялся парад кайцелитов. Вскоре был созван губернский земский совет (маапяэв). 11 ноября 1918 года было создано Временное правительство во главе с К. Пятсом, который до этого некоторое время находился под арестом оккупационных властей.

Тем временем в Риге с согласия немецких оккупантов 17 ноября 1918 года был создан Латвийский Народный совет (ЛНС), который 18 ноября назначил правительство во главе с К. Ульманисом. (Министр-президент вновь созданного латвийского государства до начала мировой войны жил в США, где окончил Университет Линкольна в штате Небраска. В этом университете он и преподавал после его окончания.) Члены вновь созданного правительства осознавали непрочность своего положения. Министр Я. Залит на заседании правительства признавал: «Латышский народ настроен резко большевистски, что не позволяет создать надежную армию».

На помощь правительству Ульманису пришли германские оккупанты. Представитель нового послереволюционного правительства Германии социал-демократ А. Виннинг впоследствии писал, что правительство Ульманиса существовало «исключительно под защитой германских штыков и на германские деньги». В ответ Ульманис был готов создать благоприятные условия для оккупантов. 29 декабря 1918 года Ульманис и Виннинг подписал договор о возможности «предоставить германским солдатам латвийского гражданства и права на поселение».

19 ноября 1918 года А. Виннинг подписал с представителями Временного правительства Эстонии соглашение о передаче последнему полномочий по управлению страной. Правительство Пятса поспешило восстановить законодательство, существовавшее до 24 октября (6 ноября) 1917 года. Но в силе оставались и законы, принятые в период германской оккупации.

Эти действия правительства Пятса вызвали возмущение в рабочих кварталах Таллина. 12 ноября там прошла массовая демонстрация под лозунгами «Долой буржуазное правительство!». 19 ноября в оккупированном немцами городе состоялось первое собрание Таллинского Совета рабочих депутатов. В его составе было 37 коммунистов, 15 беспартийных, 5 социал-демократов и 1 эсер. Совет призвал организовать борьбу против попыток оккупантов вывозить эстонское добро под предлогом эвакуации.

Правительство Пятса спешно предпринимало усилия для осуществления социальных реформ с целью остановить революцию. В события в Прибалтике вмешался Лондон. 20 ноября 1918 года помощник министра иностранных дел Великобритании лорд Р. Сесиль провел совещание, в котором приняли участие начальник штаба Британского адмиралтейства адмирал С. Р. Фримэтл, полковник генерального штаба Ким, представители эстонского Временного правительства А. Пийп, Э. Вирго и М. Марта, а также представитель Латвии. На этом совещании был разработан план интервенции держав Антанты в Прибалтику.

В соответствии с этим планом 27 ноября британская эскадра направилась в Балтийское море. Готовились послать свои военно-морские силы также США и Франция. В Финляндии, Дании и Швеции развернулась вербовка наемников для поддержки антисоветских сил в Прибалтике. 4 декабря Ульманис прибыл в Таллин, где обратился к представителям Великобритании с просьбой прислать в Латвию свои сухопутные и военно-морские силы. Одновременно представитель ЛНС направился в Стокгольм, где просил такой же помощи от США.

1 декабря 1918 года в Лиепаю прибыла английская эскадра под командованием адмирала Синклера. 18 декабря английские военные корабли вошли в Рижский порт. В последних числах декабря 1918 года в Риге высадились отряды английской военно-морской пехоты. 12 декабря английская эскадра прибыла в Таллин.

В 1918–1919 годах в события в Прибалтике активно вмешивались Соединенные Штаты. В 1919 году Латвию посетил директор Американской администрации распределения помощи, будущий президент США Герберт Гувер. Во время пребывания в Латвии он установил дружеские отношения с новоиспеченным премьером латвийского кабинета Карлисом Ульманисом. Позже Гувер посоветовал правительству Гардинга признать Латвию де-юре. Прибывшая в Латвию в марте 1919 года американская миссия во главе с подполковником Грином оказала активную помощь в финансировании германских частей во главе с генералом фон дер Гольцем и белолатышских войск. В целом в 1918–1920 годах США выделили свыше 5 миллионов долларов на вооружение контрреволюционных сил Латвии. В эти же годы Англия на эти цели потратила 1,3 миллиона фунтов стерлингов.

Активную роль играли Штаты и в Литве. В ноябре 1918 года с просьбой к правительству США направить американские войска в Литву обратилось правительство Вальдемараса, так как в его распоряжении имелось лишь несколько сот солдат. В своей работе «Американская интервенция в Литве в 1918–1920 годах» Д. Ф. Файнгауз писал: «В 1919 году правительство Литвы получило от госдепартамента США военное снаряжение и обмундирование в количестве, достаточном для вооружения 35 тысяч солдат на общую сумму 17 миллионов долларов… Общее руководство литовской армией осуществлял американский полковник Даули, помощник главы военной миссии США в Прибалтике». Одновременно в Литву прибыли другие американские военные. Предполагалось довести численность американских войск до нескольких десятков тысяч человек. Лишь рост оппозиции в США планам расширения присутствия в Европе помешал дальнейшему наращиванию американских войск в Литве.

В свою очередь, советские силы в Прибалтике принимали меры, чтобы восстановить власть, свергнутую в феврале. 15 ноября 1918 года в Петрограде был создан Временный революционный комитет (ВРК) Эстонии, на которого была возложена задача по освобождению Эстонии. 18 ноября ВРК переехал в Ямбург, а 21 ноября провозгласил себя носителем верховной власти в Эстонии.

В «Истории Эстонской ССР» говорилось, что «в ответ на обращение Таллинского Совета и ВРК Эстонии оказать помощь эстонскому пролетариату правительство Советской России сконцентрировало под Нарвой и Псковом войска 7-й армии в составе 3 дивизий». Несмотря на названия «армий» и «дивизий», красноармейцев было всего 3 тысячи. Им противостояло 6 тысяч немецких войск и формирований «белоэстонцев». Тем не менее 29 ноября части Красной Армии взяли Нарву.

В тот же день было провозглашено создание Эстляндской Трудовой Коммуны. Вся власть была передана Совету Коммуны (председатель – Я. Я. Анвельт, члены – В. Э. Кингисепп, Р. Вакман, А. Вальнер, И. Ю. Кясцерт, К. Мюльберг, И. Мяги, Х. Пегельман, О. Ю. Рястас, М. Тракман). 7 декабря Совет Народных Комиссаров РСФСР своим декретом за подписью В. И. Ленина признал независимость Советской Эстонии. Новому правительству был предоставлен заём в 10 миллионов рублей золотом.

Тогда Пятс опубликовал манифест «К защитникам Эстонской республики», в котором говорилось: «Восточной границе Эстонской республики угрожают боевые отряды большевистского террористического правительства. Временное правительство Эстонии уверено, что германские войска, которым доверена оборона восточной границы Эстонии, выполнят свой долг с прежней доблестью». Тем временем 27 декабря отряды Красной Армии вошли в Тарту.

В эти же месяцы выступили и сторонники Советской власти в Латвии. Еще 18–19 ноября 1918 года в Риге прошла нелегальная 17-я конференция латвийских большевиков, на которой был создан Военно-революционный комитет во главе с Р. Шилфом-Яунземом и Я. Зуковским. Возникли и местные военно-революционные комитеты. 4 декабря ЦК социал-демократов Латвии вместе с представителями Рижского и Валкского Советов приняли решение о создании Советского правительства Латвии. В его состав вошли П. Стучка (председатель), Ю. Данишевский, Р. Эндруп, Я. Ленцман, К. Петерсон, А. Арайс-Берце и Я. Шилф-Яунзем. 17 декабря Советское правительство объявило о переходе всей власти в руки Советов. 22 декабря СНК РСФСР декретом признал независимость Советской Латвии.

18 декабря советские войска заняли Валку, 22 декабря – Валмиеру, 23 декабря – Цесис. К концу декабря 1918 года части красных латышских стрелков освободили половину территории Латвии.

2 января 1919 года в Риге началось восстание рабочих, а 3 января отряды латышских стрелков заняли Ригу. К середине января почти вся Латвия находилась в руках советских сил. 13–15 января 1919 года в Риге состоялся 1-й Вселатвийский съезд Советов, который, от имени РСФСР, приветствовал председатель ВЦИК Я. М. Свердлов. Съезд объявил Латвию советской социалистической республикой, принял конституцию, утвердил состав Советского правительства во главе с П. Стучкой.

Аналогичным образом развивались события и в Литве. Сразу же после начала ноябрьской революции 1918 года в Германии, в Каунасе, Шяуляе, Паневежисе и других городах и селах Литвы стали создаваться Советы. 8 декабря в Вильнюсе было создано Временное революционное рабоче-крестьянское правительство во главе с В. Капсукасом. 15 декабря Вильнюсский совет рабочих депутатов объявил себя единственной властью в городе. 16 декабря Временное советское правительство объявило в Манифесте о низложении власти немецких оккупантов. Одновременно в Манифесте провозглашалась программа социально-экономических преобразований.

22 декабря 1918 года декретом СНК РСФСР была признана независимость Советской Литвы. Одновременно правительство Советской России направило части Красной Армии в Литву на поддержку сторонников Советской власти. Среди этих частей был и сформированный в Москве 5-й Виленский полк. 31 декабря немецкие войска оставили Вильнюс, но 1 января власть в городе захватили противники Советской власти. Правда, уже 5 января 1919 года в Вильнюс вошли части Красной Армии.

Правительства, опиравшиеся на социальные верхи прибалтийских стран и поддержку иностранных интервентов, теряли почву под ногами. Глава Временного правительства Эстонии Пятс признавал: «Наша армия должна воевать также против внутреннего врага, который окружал нас со всех сторон. Всюду нашей армии наносился вред, всюду подрывался ее дух… Вы послушали бы, что говорили наши гимназисты, возвращавшиеся с фронта. Усталые, голодные, заходили они в избы просить хлеба, но им ничего не давали; когда же они говорили, что они – красные, то сразу же им выносили хлеб и прочее».

Бежавшее в Лиепаю правительство Ульманиса в ходе своего заседания 7 января констатировало: «Положение в Лиепае опасно, большинство населения симпатизирует большевикам. Укрепить положение в городе можно лишь установлением военной диктатуры». Бежавшее в Каунас 31 декабря правительство Литвы во главе с А. Вальдемарасом ушло в отставку. Было создано коалиционное правительство во главе с социалистом М. Сляжявичусом.

Тем временем по всей Литве стали создаваться Советы. В Совете Каунаса коммунисты имели 35 из 45 мест, в Совете Паневежиса – 14 из 22. В западной части Литвы сложилось двоевластие.

18 – 20 февраля 1919 года в Вильнюсе прошел I съезд Советов Литвы. Из 50 членов избранного съездом ЦИК 46 были коммунистами, 2 представляли Бунд и 2 – социал-демократов Польши и Литвы. Съезд поддержал решение I съезда Советов Белоруссии о создании единой Литовско-Белорусской республики (Литбела). Новая республика включала Минскую, Гродненскую, Виленскую, Ковненскую и часть Сувалкской губернии с населением свыше 6 миллионов человек. Административным центром Литбела стал Вильнюс.

27 февраля 1919 года в Вильнюсе состоялось совместное заседание ЦИК Советов Литвы и Белоруссии. Председателем ЦИК был избран К. Циховский, председателем СНК – В. Капсукас.

Однако враги Советов начали готовить контрнаступление с помощью иностранных войск. Еще 27 декабря 1918 года парламент Эстонии (маапяэв) принял решение просить английского генерала Синклера ввести войска в Эстонию. На помощь правительству Пятса и его сторонникам пришла Финляндия. 30 декабря финские войска вошли в Таллин. 9 января 1919 года они взяли Тапу, 12 января – Раквере, 14 января – Тарту, 19 января – Нарву, 1 февраля – Валгу и Выру.

На территории Литвы германское командование приказало своим войскам 4 января 1919 года не только удерживать линию Гродно – Каунас – Елагава, но и начать военные действия против Советской республики. В течение января 1919 в Каунас прибыли 3500 германских солдат и 30 офицеров. Был создан резервный добровольческий корпус во главе с генералом Ф. Эберхардом. В северо-западную Литву вошла «Железная дивизия» 6-го резервного корпуса генерала фон дер Гольца.

Началось и наступление польских войск на Вильнюс и Минск. 5 февраля 1919 года было подписано германо-польское соглашение в Белостоке, по которому германские войска обязывались пропустить 10 тысяч польских солдат для наступления на Литбел.

Одновременно интервенты старались создать вооруженные силы из местных контрреволюционеров. Еще в декабре 1918 года Германия предоставила правительству в Каунасе заем в 100 миллионов марок для закупок оружия и боеприпасов.

Силы были неравными. На стороне красных было 17 450 солдат, на стороне иностранных интервентов и их пособников – 96 150 солдат.

11 марта немецкие войска взяли Шауляй. 19 апреля 1919 года польские войска начали бои за Вильнюс, а 21 апреля захватили столицу Литбела. Правительство Литбела эвакуировалось в Минск.

Развернулось наступление и на Советскую Латвию. Державы Антанты достигли соглашения с Германией, в соответствии с которым германские войска, остававшиеся на части территории Латвии (около 75 тысяч человек) приняли участие в разгроме Советской власти. 3 марта 1919 г. германские войска под командованием генерала фон дер Гольца перешли в наступление и к концу марта они заняли всю Курляндию. Однако их наступление было остановлено. К этому времени правительству Ульманиса удалось сформировать латышские части лишь численностью в 1400 человек.

Антанта стала активно помогать германским войскам. В феврале – марте англичане направили значительное количество оружия частям фон дер Гольца. В середине мая немцы возобновили наступление на Советскую Латвию и 22 мая 1919 года взяли Ригу. Одновременно на Советскую Латвию с юго-востока наступали польские войска, а с севера – белоэстонские части, поддержанные шведскими и датскими добровольческими формированиями.

Части красных латышских стрелков, численностью в 40 тысяч человек, отступали под натиском интервенционистских сил и их местных пособников. По мере свержения Советской власти интервенты беспощадно расправлялись с ее сторонниками. В Вентспилсе было расстреляно 400 человек, в Кулдиге – 136, в Елгаве – 500 человек, в Риге – 4500. Всего жертвами террора стали 15 тысяч человек. Несмотря на оккупацию значительной части Латвии, в Латгалии сохранялась Советская власть.

В Эстонии тысячи людей были брошены в концентрационные лагеря, в которых многие погибли от голода и сопутствующих ему болезней. Сотни сторонников Советской власти были убиты в Тапу, Тарту и Тартусском уезде. Около полутысячи уничтожено в Нарве. Жестокие экзекуции были осуществлены на острове Сааремаа. Перечисляя эти факты, эстонский коммунист Кингисепп писал: «Мы не говорим уже о том, что захваченные на фронте в плен коммунисты, как правило, расстреливались».

В оккупированной интервентами части Литвы было создано правительство во главе с А. Сметоной, развязавшим беспощадный террор по отношению к сторонникам Советов.

Повторившийся дважды в течение 1918–1919 годов разгром Советов нанес огромный удар по революционным силам Прибалтики. Многие из сторонников Советской власти были уничтожены, другие запуганы, третьи покинули родные края. Начиная с эвакуаций 1914–1917 годов многие сотни тысяч жителей Прибалтики покинули свой край и оказались за его пределами. Физическое уничтожение десятков тысяч сторонников Советской власти в Прибалтике и Финляндии, запугивание и изгнание сотен тысяч людей стали началом превращение этих стран в часть «санитарного кордона» против Советской России.

Страны «санитарного кордона»

Фразы о «санитарном кордоне» прикрывали стремление превратить бывшие западные земли России в плацдарм наступления на Советскую страну. Поэтому западные державы оказывали обширную военную помощь правительствам новых государств. В соответствии с соглашением от 17 июня 1919 г. в Латвию стали поступать вооружения и другие военные материалы с американских складов во Франции. Эти поставки оценивались в 2,5 миллиона долларов. Одновременно английское правительство поставило в Латвию военных материалов на сумму 2 миллиона фунтов стерлингов. В августе было подписано соглашение с Францией о военных поставках на сумму в 15 миллионов франков. Одновременно английские и французские офицеры приступили к обучению латышских войск. В 1919 году литовская армия получила в кредит оружие и снаряжение из Великобритании и Франции. США предоставили литовской армии продукты питания.

Такая же помощь оказывалась и Эстонии, которую страны Антанты превратили в место подготовки нападений на Советскую Россию. Начальник штаба Северо-Западной армии под командованием Юденича фон Вааль писал в газете «Свобода России»: «Положение армии было в то время (в январе – марте 1919 года) очень тяжелым. Армия, не имея материальной базы, лишенная поддержки союзников, которые тогда лишь начинали проявлять интерес ко вновь зарождавшейся белогвардейской организации, целиком и полностью зависела от эстонского правительства, которое оказало эту неоценимую помощь».

В свою очередь эстонская газета «Ваба Мага» писала 5 июня 1919 года: «До сих пор мы по мере сил помогали России в ее военных действиях против большевиков. Эта помощь выражалась в организации и снабжении русского Северного корпуса как продовольствием, так и военным снаряжением. Хотя это продовольствие и снаряжение и получено большей частью от союзников, все же оплата его отнесена на наш счет. Кроме того, Северный корпус получил от эстонского правительства денежную помощь, причем эта сумма составляет далеко немалый процент нашего военного бюджета». Поддержка белых сил Эстонией не ограничивалась материальной помощью. После начала наступления корпуса Юденича в мае 1919 г. вместе с ним на Петроград пошла в поход и 1-я эстонская дивизия.

После разгрома войск Юденича под Петроградом стали разрабатываться новые планы наступления на колыбель Октябрьской революции. 26 августа 1919 года состоялось совещание представителей различных антибольшевистских вооруженных сил Прибалтики под руководством английского генерала Марша. В нем приняли участие представитель Юденича генерал Десино, командующий эстонскими войсками генерал Лайдонер, командующий латвийской армией генерал Симансон, представитель литовской армии Беньяшевич, представитель польской армии полковник Мысловский, а также полковник Бермонт-Авалов, возглавлявший многотысячное соединение белогвардейцев. Участники совещания договорились о начале совместного наступления на части Красной Армии 15 сентября 1919 года. Войска Эстонии должны были наступать от моря до железной дороги Ямбург – Гатчина.

В разгар подготовки этого антисоветского похода 31 августа 1919 года правительство РСФСР предложило правительству Эстонии подписать мирный договор. 11 сентября аналогичные предложения были сделаны правительствам Латвии, Литвы и Финляндии. К этому времени стало ясно, что в руководстве западных держав не было единства относительно политики в отношении России. Изоляция России от Западной Европы, как это было во времена до Северной войны, представлялась многим видным деятелям Запада более приемлемой, чем восстановление единой, великой и неделимой державы под красным или трехцветным стягом. В своем выступлении 15 октября 1920 года В. И. Ленин говорил: «Англия хочет иметь под своим влиянием новые маленькие государства – Финляндию, Эстляндию, Латвию и Литву, и ей нет никакого дела и даже невыгодно восстановление царской, или белогвардейской, или хотя бы буржуазной России».

Эти соображения порождали разногласия между союзниками по вопросу об отношении к Советской России и белому движению (Франция и США отдавали предпочтение уничтожению Советской страны; Великобритания склонялась больше к поддержке «лимитрофов», т. е. «пограничных государств», чем белых генералов). Росли колебания и в руководстве отдельных стран: в Англии то усиливались интервенционистские настроения, то звучали голоса сторонников временного примирения с Советами.

Отдавая приоритет созданию пояса из послушных их воле режимов на западной границе России, страны Антанты не торопились с поддержкой правительства Колчака, требуя от него выполнения ряда условий, особенно признания независимости Польши, Финляндии, Эстонии, Латвии, Литвы. Лишь после того, как Колчак согласился признать де-факто правительство Финляндии и пообещал «подготовить решение вопроса» об Эстонии, Латвии и других «национальных группах», Англия, Франция, США и Италия 12 июня 1919 года посулили помощь верховному правителю. Однако уже 27 мая начался разгром армий Колчака, и обещанная помощь в широких масштабах от Запада так и не последовала.

Противоречивой была и политика новых прибалтийских режимов по отношению к белым армиям. Хотя правящие круги Эстонии поддерживали армию Юденича, 12 марта 1919 года эстонская газета «Сотс» писала: «Если Колчак и компания захватят власть в свои руки и установят в России твердый помещичье-буржуазный «порядок», то мы окажемся несомненно первыми жертвами, которых обвинят в «сепаратизме» и «измене России» и против кого будут высланы карательные отряды. И вот тогда только мы узнаем, что такое русские нагайки. Отсюда следует, что мы были бы глупцами, проводящими сумасшедшую политику самоубийства, если бы стали так или иначе поддерживать и помогать юденичам, колчакам и компании. Тем самым мы помогали бы сами вить ту веревочку, которую русские карательные отряды потом накинут нам на шею. Нет, такой дружбы и сделок с русскими черносотенцами нам надо бояться как огня! Уж лучше русские и латышские большевики, чем русские черносотенцы!». А 15 марта «Сотс» жирным шрифтом выделила слова: «Надо попытаться каким-то образом заключить мир с русским большевистским правительством!».

Эти настроения учитывали в Москве. 14 июня 1919 г. В. И. Ленин писал про правительства прибалтийских стран, что «они боятся, что в случае их собственной победы и одновременной победы деникинщины восстановится Русская империя, которая снова не будет давать жить мелким народам». Единый антибольшевистский фронт разъедался внутренними противоречиями.

Колебания проявляла и английская дипломатия. Пока готовились планы антибольшевистского похода белых генералов, войск Польши, стран Прибалтики под руководством генерала Марша, 21 августа 1919 года английское правительство направило своему представителю в Верховном совете Союзных держав в Париже письмо, в котором высказывались сомнения в целесообразности такого похода. Подробно изложив историю интервенции с начала 1918 года, английское правительство приходило к выводу, что наступило время пересмотреть политику Антанты в отношении Советской России. Поэтому предлагалось созвать конференцию союзных держав для рассмотрения этого вопроса.

Тем временем в Риге было созвано совещание представителей Эстонии, Латвии и Литвы, на котором было принято решение начать переговоры с РСФСР. Было очевидно, что правительства трех республик не желали втягиваться в военные авантюры, чреватые людскими и материальными потерями, способствовать дестабилизации и без того непрочного положения своих режимов и, таская каштаны из огня для белогвардейцев, помогать им восстанавливать империю, в результате чего они бы лишились независимости.

Однако это решение вызвало тревогу в странах Антанты, которые опасались слишком быстрого отказа от планов сокрушения Советской страны. 22 сентября 1919 года Таллентс, представитель союзников в Риге, направил письмо министру иностранных дел Латвии Мейеровицу, в котором говорилось: «Мое правительство просит, чтобы латвийское правительство не принимало никаких мер для заключения мира. Мы полагаем, что латвийское правительство будет сейчас, как и в прошлом, в своей внешней политике следовать плану, согласованному с Союзными державами. Союзники будут сожалеть по поводу любого сепаратного действия, предпринятого вашим правительством в этом деле». Комментируя тогдашнюю политику Запада, Ленин писал: «Все способы давления, финансового, продовольственного, военного, были задействованы, чтобы заставить Эстляндию, Финляндию, также Латвию, Литву и Польшу, заставить весь этот цикл государств идти против нас».

Отвечая англичанам, Ульманис выражал «готовность продолжать борьбу против большевиков». Но он выдвигал ряд условий. Он требовал, чтобы Англия признала независимость Латвии, добилась эвакуации белых войск Бермонта-Авалова, предоставила военные материалы для вооружения 75-100 тысяч солдат, дала долгосрочный заем на 15 миллионов фунтов стерлингов. Схожие условия для прекращения переговоров с РСФСР о мире выдвинули правительства Эстонии и Литвы.

Тогда английская дипломатия совершила очередной поворот. Еще за день до письма Таллентса 21 сентября 1919 года в своей телеграмме английским представителям в прибалтийских странах министр иностранных дел лорд Д. Н. Керзон заявил: 1) английское правительство не может решить вопрос о признании прибалтийских государств де-юре без участия других союзных держав. Этот вопрос может быть решен только на мирной конференции, или Лигой наций; 2) Англия будет добиваться эвакуации из Прибалтики германских войск, угрожающих их независимости; 3) Англия не в состоянии продолжить поставки военных материалов. Это решение может быть пересмотрено только в том случае, если бы прибалтийские государства подверглись вторжению большевистских войск; 4) Англия не в состоянии больше предоставлять прибалтийским странам финансовую помощь.

В заключение Керзон писал: «В таких условиях правительство Его Величества полагает, что оно не имеет права оказывать какое-либо давление на действия прибалтийских стран и что их правительства должны самостоятельно принимать решения о том, какие меры являются наиболее целесообразными в деле сохранения их собственного национального существования. Они по собственному усмотрению должны решать, должны ли они заключать какое-либо соглашение с советскими властями, и, если да, то какого характера, и если, как предполагается, они решат действовать сообща, они будут в состоянии эффективно контролировать положения».

Таким образом, министр иностранных дел Великобритании давал понять, что не намерен далее поощрять поход прибалтийских государств вместе с белыми войсками против РСФСР. Кроме того, Керзон ясно заявлял, что считает содержание войск в Прибалтике обременительным для Англии. Англичане обещали помочь латвийцам и другим избавиться от присутствия немецких войск. Не возражая против установления мирных отношений с РСФСР, Англия в то же время обязывалась прийти на помощь трем правительствам в случае возобновления их столкновений с советскими силами. Эта позиция укладывалась в формулу лорда Берти: курс на отделение от России ее национальных окраин и нежелание помогать восстановлению России в прежних границах.

В начале октября, когда Юденич готовил очередной поход на Петроград, на помощь ему двинулась и армия Бермонта-Авалова. Однако правительство Ульманиса решительно возражало против продвижения войск Бермонта-Авалов на Даугавпилс через Ригу. Правительство опасалось, что солдаты Бермонта-Авалова начнут возрождение «единой и неделимой России», под лозунгом которого они шли в бой против большевиков, с восстановления дореволюционных порядков в Риге. (Вряд ли Ульманис осмелился выступать с такими протестами, не чувствуя за собой мощной поддержки Антанты.) Вопреки возражениям Ульманиса 8 октября войска Бермонта-Авалова начали наступление на Ригу. На берегах Даугавы завязались ожесточенные бои между ними и войсками Ульманиса. Взять Ригу Бермонту-Авалову не удалось.

Увязнув в боях с латвийской армией, 50-тысячное войско Бермонта-Авалова не сумело прийти на помощь 18-тысячной «армии» Юденича, сражавшейся против 15 тысяч плохо вооруженных красноармейцев и рабочих Петрограда. Не исключено, что сражение за Петроград пошло бы по-иному, если бы объединенные силы Юденича и Бермонта-Авалова нанесли удар по красному Питеру. Однако войска Ульманиса, которые, без сомнения, получали поддержку Антанты, сорвали планы белых генералов.

Армия Бермонта-Авалова была разбита латвийскими войсками и была вынуждена покинуть Латвию. К ноябрю 1919 года эта армия контролировала северную Литву и полосу средней Литвы. Теперь литовские вооруженные силы вступили в бои с войсками Бермонта-Авалова и разбили их под Радвалишкисом. В конце ноября 1919 года в Литву прибыла межсоюзническая комиссия во главе с французским генералом А. Ниссеном. Под ее наблюдением бермонтовцы были эвакуированы в Германию.

Вооруженный конфликт с войсками Бермонта-Авалов отразился на состоявшейся в Тарту 29 сентября – 1 октября 1919 года конференции премьер-министров и министров иностранных дел Эстонии, Латвии и Литвы. На ней было принято решение о прекращении военных действий против РСФСР. Министр иностранных дел Латвии известил Советское правительство о готовности начать переговоры о мирных договорах.

Но тут началось новое наступление армии Юденича на Петроград. Белые войска, овладев Гатчиной и Красным Селом, вышли на окраины Петрограда. Пришли известия и о успешном продвижении армий Деникина к Москве. 13 октября они взяли Орел. В этих условиях страны Антанты постарались сорвать переговоры о мире между РСФСР и прибалтийскими государствами. Под давлением Запада 25 октября правительство Эстонии объявило о невозможности начать переговоры с РСФСР.

Однако поражения армий Юденича и Деникина во второй половине октября снова изменили обстановку. Окончательный разгром войск Юденича и Деникина покончил с колебаниями в политике Англии в отношении Советской России. 8 ноября 1919 года Ллойд Джордж заявил: «Мы не можем продолжать столь дорогостоящую интервенцию… Россия подобна зыбучим пескам… Россия – страна опасная для интервенции». 25 ноября министр иностранных дел Англии известил эстонского представителя в Лондоне, что Англия не считает возможным возражать против начала Эстонией мирных переговоров с Советской Россией.

10 ноября вновь состоялась конференция прибалтийских государств в Тарту по вопросам мира с Советской Россией. В качестве наблюдателей на конференции присутствовали представители Польши и Финляндии. В ходе конференции представители Эстонии заявили, что ввиду исключительно сложного внутриполитического положения правительство считает необходимым начать мирные переговоры. Более того, они были готовы пойти на сепаратное соглашение с РСФСР в том случае, если позиция Эстонии не получит поддержки. Представители Литвы выразили готовность начать переговоры с РСФСР. Латвия же заняла выжидательную позицию. Конференция в Тарту была прервана без принятия каких-либо решений по вопросу о мире с РСФСР.

Однако 17–18 ноября в Тарту состоялось совещание представителей прибалтийских государств с Литвиновым, завершившееся подписанием протоколов об обмене заложниками и гражданскими пленными. В ходе переговоров с представителями Латвии Литвинов согласился на вывод советских войск из Латгалии и передачи ее под контроль Риги.

5 декабря 1919 года в Тарту начались советско-эстонские переговоры о мире, а 31 декабря там же был подписан советско-эстонский договор о перемирии. 2 февраля 1920 года в Тарту был заключен мирный договор между Эстонией и РСФСР. Советское правительство признавало самостоятельность и независимость Эстонии. В договоре фиксировалась государственная граница. Обе стороны обязались не допускать образования и пребывания на своих территориях каких-либо организаций и групп, враждебных другой стороне. Между РСФСР и Эстонией устанавливались дипломатические и консульские отношения.

По договору РСФСР передавала Эстонии часть золотого запаса царской России – 15 миллионов рублей золотом, а также принадлежавшее российской казне движимое и недвижимое имущество. Эстония освобождалась от долговых и иных обязательств царской России. Кроме того, она получала право на лесную концессию на территории РСФСР площадью 1 миллион десятин. Одновременно было согласовано, что эстонцы, проживавшие в РСФСР и пожелавшие уехать в Эстонию, могут это сделать. В течение 1920–1923 гг. из Советской страны в Эстонию выехало 37,5 тысячи человек, но 155 тысяч эстонцев, живших в России, решили там остаться. Этот договор стал первым мирным договором, заключенным РСФСР.

6 января 1920 г. начались советско-латвийские переговоры в Москве. Они затягивались под давлением Польши, Франции и других стран, выступавших за создание военно-политического союза стран, граничивших на западе с Советской страной. В это время Пилсудский призвал к созданию «на ближнем востоке Европы своего рода Лиги наций для борьбы против большевиков». Председатель Высшего военного совета Антанты маршал Фош также выступил за создание антибольшевистского союза в составе Польши, Румынии, Эстонии, Латвии, Литвы, Финляндии. Однако на состоявшейся 15 января 1920 года в Хельсинки конференции Польши и прибалтийских стран подготовленная военная конвенция не была подписана.

Несмотря на долгие колебания, представители Латвии подписали 30 января 1920 года договор о перемирии, по которому РСФСР уступала Латвии Латгалию. 6 февраля Советское правительство предложило Латвии подписать мирный договор. После полугодовых проволочек 11 августа 1920 года в Риге был подписан мирный договор между РСФСР и Латвией. В соответствии с договором РСФСР передавало Латвии государственное имущество, вывезенное в Россию во время Первой мировой войны, освобождало Латвию от ответственности по долговым и иным обязательствам, выплачивало 4 миллиона рублей золотом из царского золотого запаса и предоставляло Латвии право рубки леса на площади 100 тысяч десятин.

За месяц до этого, 12 июля 1920 года в Москве был подписан мирный договор между РСФСР и Литвой. В соответствии с ним РСФСР отказывалась «от всех суверенных прав над литовским народом и его территорией». Договор предусматривал урегулирование имущественных, финансовых и экономических вопросов между двумя странами и безвозмездную экономическую помощь Литве со стороны РСФСР. Стороны взаимно обязались не допускать пребывания на своих территориях организаций и групп, направленных против другой стороны.

Гибкая политика Советского правительства, использовавшая противоречия между прибалтийскими государствами и белогвардейцами, а также разногласия в стане западных держав позволила заключить договоры 1919–1920 гг. и тем самым сорвать планы объединенных походов стран «санитарного договора» на нашу страну. Это стало актуальным в условиях подготовки Польшей нападения на Советскую страну.

Почему Красная Армия не вступила в Западную Европу?

Форпостом «санитарного кордона», созданного против Советской России, была Польша. С самого начала своего возникновения в ХХ веке польское государство находилось под контролем сил, враждебных России, а затем Советской стране. Еще 5 ноября 1916 года австро-германские оккупационные войска объявили о создании на захваченной ими российской территории Польши «польского государства». В декабре 1916 года был создан Временный государственный совет, а затем (с сентября 1917 г.) – Регентский совет из ставленников Германии. Начальником военного департамента в совете стал Ю. Пилсудский.

Но и в странах Антанты принимали меры для создания правительства независимой Польши. 15 августа 1917 года в Париже был создан Польского национального комитета во главе с Р. Дмовским, который был впоследствии признан правительствами Франции, Англии, Италии и США как официальное представительство польского народа.

Окончание Первой мировой войны способствовало подъему революционного движения в Польше. С начала ноября 1918 г. в городах и сельской местности было создано более 10 °Cоветов. Однако в ноябре 1918 г. Регентский совет провозгласил Пилсудского «начальником государства» до 14 декабря 1922 г. Получив диктаторские полномочия, Пилсудский и его приспешники организовали террор против польских коммунистов. Советы разгонялись. Коммунистов расстреливали.

Вдохновляясь националистическими мечтами о восстановлении Польши «от моря до моря», правительство этой страны развернуло поход против Советских республик. В апреле 1919 г. польские войска захватили Западную Украину, а затем развернули наступление на Белоруссию. В ходе своего наступления Польша овладела значительной частью территории созданной в феврале Литовско-Белорусской Советской Социалистической Республики (Литбел). 21 апреля 1919 г. поляки взяли Вильно (Вильнюс) – столицу Литбела, и правительство Советской республики эвакуировалось в Минск. 8 августа польские войска взяли Минск и их наступление было продолжено, несмотря на сопротивление частей Красной Армии.

Лишь достигнув Березины, Красная Армия смогла закрепиться на ее левом берегу и создать устойчивую оборону. К этому времени натиск польских интервентов ослаб. Возможно, что осенью 1919 года в условиях быстрого продвижения белых армий Деникина к Москве польское правительство уже не считало Советское правительство своей главной угрозой, а помогать восстанавливать «великую, единую и неделимую Россию» ни под белым, ни под красным знаменем у него не было желания.

Новое наступление на Украину войска Польши совместно с вооруженными силами Петлюры начали лишь 25 апреля 1920 г. после разгрома Добровольческой армии. Польская армия была сравнительно многочисленной (около 200 тысяч человек) и хорошо вооруженной с помощью стран Запада. Лишь Франция предоставила Польше 1494 орудия, 350 самолетов, 2800 пулеметов, 327 тысяч винтовок. США доставили в Польшу через Данциг огромное количество военной техники, брошенной после окончания Первой мировой войны: более 200 танков и броневиков, пулеметы, самолеты и другие виды вооружений, а также 3 миллиона комплектов обмундирования, 4 миллиона пар солдатской обуви.

Вся Красная Армия к этому времени насчитывала 500 тысяч человек, но ей приходилось защищать фронты и границы от Байкала до Финского залива. Против 65 тысяч хорошо вооруженных и экипированных войск наступавших польских и петлюровских войск на Украине сражались лишь 20 тысяч бойцов 12-й и 14-й советских армий. Одновременно 79-тысячная польская армия начала наступление в Белоруссии. 26 апреля польские и петлюровские части взяли Коростень и Житомир, 27 апреля – Казатин, а 6 мая 1920 г. – Киев.

28 апреля 1920 г. Политбюро одобрило план контрнаступательной операции, представленный Главным командованием. Однако условия всеобщей разрухи затрудняли его исполнение. Нехватка вооружений и обмундирования препятствовала формированию боевых частей, а развал транспорта мешал их переброске на фронт. В результате наступление, предпринятое Западным фронтом (командующий фронтом М. И. Тухачевский), захлебнулось.

Нападение на Польшу вызвало подъем патриотических настроений среди тех людей, которые не поддерживали до сих пор советскую идеологию. 1 мая 1920 г. с письмом на имя начальника Всероссийского главного штаба обратился А. А. Брусилов, в котором он предложил созвать совещание «из людей боевого и жизненного опыта для принятия мер против иноземного нашествия». Через день при Реввоенсовете Республики было создано Особое совещание, в состав которого вошли бывшие генералы В. М. Клембовский, П. О. Валуев, А. Е. Гутор, А. А. Поливанов, А. М. Зайончковский и другие. Совещание приступило к разработке вопросов обеспечения всем необходимым Западного фронта.

30 мая Брусилов опубликовал в «Правде» воззвание «Ко всем бывшим офицерам, где бы они ни находились». В нем генерал писал: «В этот критический исторический момент нашей народной жизни мы, ваши старшие боевые товарищи, обращаемся к вашим чувствам любви и преданности к родине и взываем к вам с настоятельной просьбой… добровольно идти с полным самоотвержением и охотой в Красную Армию на фронт или в тыл, куда бы правительство Советской Рабоче-Крестьянской России нас не назначило, и служить там не за страх, а за совесть, дабы своей честную службою, не жалея жизни, отстоять во что бы то ни стало дорогую нам Россию и не допустить ее расхищения».

23 мая были опубликованы тезисы ЦК РКП(б) «Польский фронт и наши задачи». В них говорилось, что «борьба идет не на жизнь, а на смерть, она будет иметь крайне напряженный и суровый характер» и что войну с Польшей следует расценивать «не как частную задачу Западного фронта, а как центральную задачу всей рабоче-крестьянской России». ЦК партии поставил конкретные задачи по укреплению тыла, улучшению транспорта, оказанию помощи фронту.

Решая эти задачи, трудящиеся страны изготовили и отремонтировали в 1920 г. около 1 миллиона винтовок, 7 тысяч пулеметов, изготовили 400 миллиона винтовочных патронов, 2 миллиона снарядов. Красная Армия получила от страны 3 миллиона шинелей, 4 миллионов пар кожаной обуви.

Тем временем шла подготовка наступления Юго-Западного фронта (командующий фронтом А. И. Егоров, член Реввоенсовета И. В. Сталин). 26 мая 1920 г. в статье «Новый поход Антанты на Россию» Сталин обращал внимание на ненадежность тыла польской армии по мере ее продвижения на восток: «Выдвигаясь за пределы Польши и углубляясь в прилегающие к Польше районы, польские войска удаляются от своего национального тыла, ослабляют связь с ним, попадают в чужую им и, большей частью, враждебную национальную среду. Хуже того. Враждебность эта усугубляется тем обстоятельством, что громадное большинство населения Польши районов (Белоруссия, Литва, Россия, Украина) состоит из непольских крестьян, терпящих гнет польских помещиков… Этим, собственно, и объясняется, что лозунг советских войск «Долой польских панов!» находит мощный отклик среди большинства населения указанных районов, что крестьяне этих районов встречают советские войска как освободителей от помещичьего ярма, что они в ожидании советских войск восстают при первом удобном случае, нанося польским войскам удар с тыла».

Однако Сталин предупреждал об опасности продвижения Красной Армии в глубь Польши. Он замечал: «Тыл польских войск (здесь имелись в виду земли, населенные главным образом поляками. – Прим. авт.) является однородным и национально спаянным. Отсюда его единство и стойкость. Его преобладающее настроение – «чувство отчизны» – передается по многочисленным нитям польскому фронту, создавая в частях национальную спайку и твердость. Отсюда стойкость польской армии. Конечно, тыл Польши не однороден… в классовом отношении, но классовые конфликты еще не достигли такой силы, чтобы прорвать чувство национального единства и заразить противоречиями разнородный в классовом отношении фронт. Если бы польские войска действовали в районе собственно Польши, с ними, без сомнения, трудно было бы бороться».

Сталин не верил, что классовая солидарность окажется выше национальных чувств большинства поляков. Между тем эти соображения игнорировали те члены партийного руководства, которые имели давние связи с социалистами Западной Европы и видели в России лишь плацдарм мировой революции, которая должна была развернуться на Западе. Еще год назад во время недолгого существования Советской власти в Венгрии и Баварии, Троцкий ставил под угрозу судьбу Восточного фронта, перебрасывая войска на запад, чтобы прорваться на помощь революционерам этих стран. В середине 1920 года многие в советском руководстве были уверены в том, что взятие Варшавы послужит сигналом для революции в Германии, а затем и в других странах капитала.

Входившая в состав Юго-Западного фронта Первая Конная армия (командующий С. М. Буденный, член реввоенсовета – К. Е. Ворошилов) 5 июня прорвала фронт, 12 июня освободила от поляков Киев и двинулась на запад. Все три находившиеся на Украине польские армии (вторая, третья и шестая) поспешно отступали. 4 июля возобновил наступление Западный фронт.

Когда Красная Армия почти полностью освободила Западную Украину и Западную Белоруссию и оказалась вблизи от земель, населенных преимущественно поляками, на состоявшейся в г. Спа (Бельгия) 5 – 16 июля конференции Верховного Совета Антанты было принято решение оказать срочную военную помощь Польше.

Одновременно министру иностранных дел Великобритании лорду Керзону было поручено обратиться к Советскому правительству с призывом остановить наступление Красной Армии. В своей ноте от 11 июля 1920 г. Керзон указал географические вехи линии польской восточной границы, определенной Верховным Советом Антанты. В ноте указывалось, что линия проходит с севера на юг через Гродно, Яловку, Немиров, Брест-Литовск, Дорогуск, Устилуг, восточнее Грубешова, через Крылов и далее западнее Равы-Русской, восточнее Перемышля до Карпат.

В своем ответе от 17 июля Советское правительство согласилось начать мирные переговоры с Польшей, если та непосредственно обратится к нему с подобным предложением. Одновременно Советское правительство соглашалось признать линию Керзона восточной границей Польши и даже пойти на некоторые отступления в пользу последней.

Тем не менее предпринимались усилия по «советизации» Польши. 30 июля в Белостоке польскими коммунистами был создан Польский революционный комитет (ПРК), в состав которого вошли Ю. Мархлевский (председатель), Ф. Дзержинский, Ф. Кон, Э. Прухняк, Ю. Уншлихт. В ведении ПРК находились местные комитеты в Седельце, Ломже, Лапах и других городах и населенных пунктах восточной Польши. ПРК провел национализацию промышленности, крупной земельной собственности.

Еще до вступления советских войск на территории с преимущественно польским населением, Сталин вновь критиковал планы продвижения Красной Армии на запад. 24 июня он говорил корреспонденту УкрРОСТА: «Не надо забывать, что у поляков имеются резервы, которые уже подтянуты к Новгород-Волынскому и действия которых, несомненно, скажутся на днях». Он обращал внимание на то, что Польша опиралась на помощь многих западных стран: «Мы воюем не только с поляками, но и со всей Антантой, мобилизовавшей все черные силы Германии, Австрии, Румынии, снабжающей поляков всеми видами довольствия». Поэтому он считал, что «впереди еще будут бои, и бои жестокие». Сталин считал «неуместным то бахвальство и вредное для дела самодовольство, которое оказалось у некоторых товарищей: одни из них не довольствуются успехами на фронте и кричат о «марше на Варшаву», другие, не довольствуясь обороной нашей Республики от вражеского нападения, горделиво заявляют, что они могут помириться лишь на «красной советской Варшаве».

11 июля в беседе с корреспондентом «Правды» Сталин опять осудил как «недостойное бахвальство» утверждения о том, что «с поляками в основе уже покончено, что нам остается лишь проделать «марш на Варшаву». Эти оценки и прогнозы Сталина полностью подтвердились после того, как Красная Армия вошла на территорию, населенную главным образом поляками.

В Польше была объявлена мобилизация всех возрастов и начался набор в армию добровольцев. В течение июля в польскую армию пришли 573 тысяч мобилизованных и 160 тысяч добровольцев. Правительство Польши предпринимало усилия для расширения своей социальной и политической базы. В середине июля был объявлен земельный закон об ограничении помещичьих имений и льготах крестьянским хозяйствам, а 24 июля было сформировано «рабоче-крестьянское» правительство Витоса-Дашинского с участием социалистов. 21 июля премьер-министр Великобритании Ллойд-Джордж заявил, что «Франция и Англия могут предоставить все необходимое для организации польских сил».

Эти события и заявления были проигнорированы в Москве. 23 июля Главком С. С. Каменев отдал приказ овладеть Варшавой. 5 августа Троцкий на заседании Политбюро заверил собравшихся в том, что 16 августа Красная Армия возьмет Варшаву.

2 августа Политбюро приняло решение объединить все войска Западного фронта и большую часть войск Юго-Западного фронта в единый фронт, наступающий на центральную часть Польши. В это время войска Юго-Западного фронта, включая Первую Конную армию, вели напряженные бои за Львов, а потому решение Политбюро было трудно реализовать. 11 августа С.С. Каменев отдал приказ о прекращении наступления Первой Конной на Львов. Однако к этому времени Первая Конная уже активно ввязалась в бои в районе Львова и Равы-Русской. К тому же передача приказа затянулась по техническим причинам, и он был получен лишь 13 августа, когда армии Западного фронта приступили к операции по овладению Варшавы. Об этом Сталин и Егоров уведомляли Главкома. Лишь 13 августа Егоров и Берзин от имени РВС Юго-Западного фронта отдали приказ о переподчинении Первой Конной Западному фронту, но втянувшаяся в тяжелые бои армия Буденного продолжала сражаться под Львовом до 20 августа.

Не дожидаясь прибытия Первой Конной в расположение Западного фронта, Троцкий 14 августа подготовил приказ, в котором говорилось: «Герои, на Варшаву! Вы нанесли атаковавшей вас белой Польше сокрушительный удар. Сейчас, как и в первый день войны, мы хотим мира. Но именно для этого нам необходимо отучить правительство польских банкротов играть с нами в прятки. Красные войска, вперед, герои, на Варшаву! Да здравствует победа!».

Однако в этот день 14 августа польские войска нанесли контрудар по двум армиям Западного фронта. Началось отступление Красной Армии. Троцкий винил в поражении Сталина, который якобы умышленно замедлил передачу Первой Конной армии в распоряжение командующего Западным фронтом. Между тем было очевидно, что решение о новом направлении боевых действий 1-й Конной армии было принято слишком поздно. Даже если бы приказ был получен 11 августа и стал выполнятся немедленно, трудно предположить, что Первая Конная армия успела бы быть переброшена в район расположения слабой Мозырской группы Западного фронта (около 6,5 тысячи штыков и сабель) ко дню наступления 13 августа. В этом случае Конной Армии пришлось бы преодолеть 200 километров своим ходом за пару дней и сразу же вступить в бой. Скорее всего, Первая Конная не смогла бы прибыть в расположение Мозырской группы и к 17 августа, когда по этой группе был нанесен основной удар польских войск. Также не исключено, что следствием такой переброски явился бы разгром прославленной армии многочисленными, свежими и хорошо вооруженными польскими войсками. Поражение было обусловлено заведомо авантюристическим планом штурма Варшавы, а затем прорыва Красной Армии в Германию и другие страны Западной Европы.

Тем временем отступление Красной Армии продолжалось. Советское правительство предложило Польше прекратить военные действия. 12 октября 1920 года в Риге были подписаны предварительные условия мира, в соответствии с которыми советско-польская граница прошла примерно по линии второго раздела Польши 1793 года и на 100–150 километров восточнее линии Керзона. Эта граница оставляла Западную Украину и Западную Белоруссию в составе Польши.

Местное население этих областей стало объектом дискриминации и угнетения. Правительство Польши стало проводить политику ассимиляции белорусов и украинцев. Во имя этого ликвидировались православные церкви, закрывались школы, в которых преподавание осуществлялось на украинском языке или на белорусском языке. Очевидцы утверждали, что уже к декабрю 1924 года «большинство белорусских начальных школ были закрыты или превращены в польские. Учителя уволены и брошены в концентрационные лагеря». К 1939 году не осталось ни одного издания на белорусском языке. Польский министр Скульский заявлял в 1925 году: «Я заверяю вас, что через десять лет вы днем с огнем не найдете ни единого белоруса в Польше».

Протестуя против проводимой Варшавой политики геноцида, группа белорусских депутатов сейма направила 5-й сессии Лиги Наций меморандум, в котором говорилось: «Белорусский народ испытывает немыслимый террор от поляков… Телесным наказаниям подвергаются белорусские крестьяне… В начале года депутат Тарашкевич посетил Полесье; он не обнаружил ни одной деревни, где кто-либо избежал безжалостных избиений со стороны поляков… Польская полиция… выработала систему утонченных пыток».

Жестоко обращались с советскими военнопленными. В своей книге «Советско-польские войны» М. Мельтюхов писал: «В 1919–1920 гг. польские войска взяли в плен более 146 тысяч красноармейцев, содержание которых в Польше было очень далеко от каких-либо гуманитарных стандартов. Особым издевательствам подвергались коммунисты или заподозренные в принадлежности к ним, а пленные красноармейцы-немцы вообще расстреливались на месте. Но даже и простые пленные зачастую становились жертвами произвола польских военных властей. Широко было распространено ограбление пленных, издевательства над пленными женщинами. Видимо, подобное отношение к советским военнопленным явилось в значительной степени результатом многолетней пропаганды «вины» России перед Польшей. Все это привело к тому, что около 60 тысяч советских военнопленных умерли в польских лагерях».

Планы прорыва Красной Армии в Западную Европу провалились. Однако это поражение избавило Советскую страну от немалых бед. Ведь взятием Варшавы кампания в Польше не завершилась бы. Польские войска, подготовленные французскими военными и вооруженные многими странами Запада, оказывали бы упорное сопротивление Красной Армии по мере ее продвижения к западным границам Польши. Безвозвратные потери Красной Армии, которые к концу советско-польской войны насчитывали 232 тысячи человек, могли бы стать еще большими.

Кроме того, очевидно, что в Германии, куда пришла бы Красная Армия после разгрома польских войск, далеко не все бы встретили ее с распростертыми объятиями. Убийства Карла Либкнехта и Розы Люксембург, а также других коммунистов, разгром Баварской Советской республики в 1919 году показали, что в Германии существуют силы, готовые беспощадно подавлять идеи большевизма и уничтожать сторонников Октябрьской революции. В феврале 1920 г. Рабочая партия Германии обрела название «национал-социалистической» и программу, составленную Гитлером и его единомышленниками. Помимо этой антикоммунистической партии в Германии существовало немало других партий и организаций, которые бы выступили с оружием в руках против германских коммунистов и Красной Армии, которая бы пришла к ним на помощь. В борьбе против советских воинов германские фашисты не были бы одиноки. Вся буржуазная Европа постаралась бы утопить Красную Армию в крови.

Несмотря на поражение в августе 1920 г., Красная Армия сумела сорвать польский поход на восток, освободить Киев, Минск и значительную часть украинских и белорусских земель. Хотя в течение последующих двух десятилетий польская буржуазия оставалась главным инициатором проведения антисоветской политики, польско-советская война, в ходе которой поляки потеряли 184 тысячи человек убитыми, надолго отбила у Варшавы охоту повторять подобные нападения на Советскую страну.

В то же время прекращение военных действий между Польшей и Советской Россией позволило Красной Армии перебросить ее части на юг и развернуть там полномасштабное наступление против войск Врангеля. Через месяц после подписания предварительных условий мира в Риге части Красной Армии освобождали Крым, и вскоре победоносно завершили Гражданскую войну в европейской части России.

Пекло, в которое западные державы ввергли Россию

Если верить лорду Берти, то полномасштабная Гражданская война, которую с мая 1918 года развязали западные державы на просторах России, представлялась ему и другим представителям правящих кругов Запада делом второстепенным по сравнению с судьбой Польши, Прибалтики и других земель, отторгнутых от бывшей империи. Демонстрируя характерное для многих людей на Западе презрение к непонятной и ненавистной стране, лорд Берти писал о том, что остатки России могут «убираться к черту и вариться в собственном соку».

Однако, изображая высокомерное безразличие к тому, что творилось в России, лорд лицемерил, как это было всегда принято среди людей его круга. Правители Великобритании, Франции, США и других империалистических стран делали все возможное не только для того, чтобы отгородиться от опасного для них советского примера социалистической революции «санитарным кордоном», но также старались уничтожить «большевистскую заразу» в очаге ее возникновения. Правда, потери, понесенные интервентами на окраинах России, заставляли их действовать с осторожностью и по возможности уничтожать Советскую власть чужими руками. Для этого использовались «братья славяне» (чехи, словаки, поляки, петлюровцы, откуда-то появившиеся в России сербы), а также эстонцы, финны. Но прежде всего, против Советской республики были брошены армии, сформированные из русских, а также представителей других народов России.

Золотой запас России, которым овладел адмирал Колчак, тратился им на приобретение оружия для белых войск, уничтожавших население страны. Колчак признал все долги дооктябрьской России на сумму в 16 миллиардов золотых рублей. В ответ правительства Запада (прежде всего американское) согласились направить Колчаку оружие, которое заказывали прежние правительства России в счет долговых обязательств. Финансовые агенты Колчака в различных странах мира закупали оружие (Угет – в США, Замен – в Великобритании, Рафалович – во Франции, Миллер – в Японии).

Первыми получателями иностранного оружия стали чехословаки. В их распоряжение прибыло 100 тысяч винтовок, 100 пулеметов, 22 полевых орудия, 4,5 миллиона ружейных патронов. Затем за счет 100 миллионов еще нереализованных займов царя и Временного правительства стали вооружать и обмундировать армию Колчака.

Еще в конце 1918 года только США направили белым армиям в Сибири 200 тысяч винтовок, свыше 4,5 миллиона патронов, 220 тысяч снарядов, орудия, пулеметы, обувь и т. д. «Верховный правитель» получил от Великобритании обмундирования и снаряжения для 240 тысяч солдат. Франция направила Колчаку 400 орудий, 1700 пулеметов и 30 аэропланов.

За 1919 год США, Англия, Франция, Япония доставили Колчаку еще 700 тысяч винтовок, 3650 пулеметов, сотни миллионов патронов, большое количество артиллерии, обмундирование. Импортное происхождение вооружения и обмундирования колчаковской армии породило известную песенку: «Мундир английский, погон французский, табак японский, правитель Омский».

«Верховный правитель» расплачивался с иностранными фирмами золотом России, закупая вооружение не только для своих армий. В течение 1919 года Колчак заказал для армий Деникина 100 тысяч иностранных винтовок. Помимо оружия, купленного за счет золотого запаса страны, западные державы снабжали белые армии из других источников. Вооружения зарубежного производства использовались для активного наступления на Советскую республику.

В результате наступления контрреволюционных армий центральное правительство России утратило контроль над Закавказьем, Северным Кавказом, Туркестаном, европейским Севером, Дальним Востоком, Сибирью и Уралом. Советская власть распространялась на земли в пределах Московского государства середины XVI века к началу похода Ивана Грозного на Казань. Сил же для возвращения утерянных территорий у Ленина было гораздо меньше, чем у Ивана Грозного, когда тот осадил Казань. Как известно, войско, собранное Иваном Грозным в сентябре 1552 года под стены столицы Казанского ханства, насчитывало 150 тысяч воинов, а в двух красных «армиях», приготовившихся в сентябре 1918 г. взять штурмом Казань, имелось лишь 15 тысяч красноармейцев. Если не учитывать технический прогресс в артиллерии за три с половиной века, то у Ивана Грозного был перевес также в количестве пушек. Царь имел в своем распоряжении 500 орудий, а советские армии обладали лишь 69.

Указанное выше различие в вооруженных силах, собранных московским правительством для штурма Казани в 1552 г. и 1918 г., отражало катастрофическое сокращение воинской мощи России после начала Гражданской войны. Если к концу 1917 г. в российской армии служило около 12 миллионов человек, то к началу Гражданской войны в рядах Красной Армии вместе с внутренними формированиями насчитывалось лишь 116 тысяч пехотинцев и 7940 кавалеристов. Хотя постепенно численность Красной Армии выросла, но и через год, к весне 1919 г. 8500 километров фронтов республики защищали 381,5 тысячи бойцов Красной Армии, имевших на вооружение 6561 пулемет и 1697 орудий.

И все же, несмотря на то, что западные державы активно вооружали белые армии, их численность не превышала существенно красные армии. Вся белоказачья Донская армия генерала П. Н. Краснова насчитывала 27 тысяч штыков, 30 тысяч сабель, 175 орудий, но от трети до половины этой армии действовало на Поворинско-Воронежском направлении (здесь общая длина фронта достигала 300 км). Белым силам на Царицынском фронте длиной примерно в 170 км противостояли части Красной армии, насчитывавшие 35 тысяч штыков, 3 тысяч сабель, около 100 орудий.

Аналогичные примеры можно привести и по другим фронтам Гражданской войны. Когда в мае 1919 г. белые войска предприняли наступление из Эстонии на Петроград, их главной силой считался Северный корпус под командованием генерала Н. Н. Юденича. В нем имелось 6 тысяч штыков и сабель. Поддерживавшая корпус Юденича 1-я эстонская дивизия имела 6 тысяч штыков. Им противостояла 7-я армия красноармейцев, имевшая в своем распоряжении 15,5 тысячи штыков и сабель. Прибыв в Петроград в середине мая, Сталин организовал проведение мобилизации питерских трудящихся в возрасте от 18 до 40 лет, в ходе которой в армию было зачислено 13 тысяч человек.

Стоит напомнить, что в 1941 году, когда немцы наступали на Северную столицу, только добровольцами на фронт пошло свыше 300 тысяч ленинградцев, не считая тех, кто был мобилизован.

Совершенно очевидно, что противостоящие стороны Гражданской войны не были в состоянии призвать в ряды своих вооруженных сил столько же людей, как это было, когда речь шла об отражении внешней угрозы. Резкое снижение числа военнослужащих в армиях Гражданской войны по сравнению с их количеством в российской армии до конца 1917 г. объяснялось не только распадом структур, отвечавших за воинскую мобилизацию, но и в значительной степени отсутствием у значительной части населения желания добровольно выступить с оружием в руках в составе той или иной противоборствующей армии.

Прежде всего, следует учесть особенности любой гражданской войны. Как и многие междоусобицы, Гражданская война 1917–1920 гг. в России не механически разделили страну на две более или менее равные части («отец против сына, «брат против брата»). В стране сражались друг против друга не две части бывшей царской армии, а воинские формирования, общая численность которых была на порядок меньше той, что существовала до конца 1917 года.

Крушение самодержавия и его институтов, неспособность Временного правительства создать действенную государственную машину управления вместо царского строя, привели к тому, что многие жители России перестали руководствоваться прежними представлениями о патриотизме и долге перед Отечеством. К тому же прошло слишком мало времени после Октябрьской социалистической революции, коренным образом изменившей представления о государстве. Поэтому лозунг о «защите социалистического Отечества», выдвинутый Советским правительством во время германского наступления в феврале 1918 г., не привел к массовому притоку населения в Красную Армию. Лозунг «великой, единой и неделимой России», выдвинутый различными генералами на окраинах России, также не казался достаточно убедительным для миллионов людей призывного возраста.

Большинство взрослых мужчин не выражали желания жертвовать свои жизни за политические платформы, в которых они не разобрались или которые не принимали. К тому же они объясняли свое нежелание участвовать в военных действиях тем, что в тогдашних условиях перед ними и их семьями стояли в первую очередь вопросы обеспечения пропитания и личной безопасности. Эти задачи казались более важными, чем борьба за социальное переустройство или за сохранение старого порядка. Немало донских казаков было готово сражаться в составе Добровольческой армии, но лишь до тех пор, пока фронт не слишком удалялся от их родных станиц. В последнем случае они дезертировали, возвращаясь на свои хутора.

Территориальный распад страны многократно усугубил ее хозяйственные проблемы, обострившиеся до предела к 1917 году, а затем еще более ухудшившиеся после Февральской революции. Оккупация войсками Германии и Австро-Венгрией Украины лишила Россию поставок продовольствия, угля, металла и многого другого. Те регионы на востоке и юге страны, на которые в апреле 1918 г. рассчитывал Ленин в качестве материальной базы для осуществления «очередных задач» по восстановлению хозяйства страны и начала строительства социализма, к концу лета были захвачены белогвардейскими войсками.

Лишенные поставок из утраченных регионов России, многие предприятия в центральной части страны закрывались. К концу лета 1918 года из 9774 предприятий 33 губерний РСФСР 3686 бездействовало. Сокращение промышленного производства привело к резкому уменьшению поступления в сельскую местность городских товаров, что, в свою очередь, разрушало сельскохозяйственное производство. С ноября 1917 года по 1 августа 1918 года продовольственными организациями в 26 губерниях республики было заготовлена лишь одна десятая часть необходимого хлеба.

Через 15 лет в 1933 г. Сталин вспоминал «некоторые факты из жизни рабочих в 1918 году, когда целыми неделями не выдавали рабочим ни куска хлеба, не говоря уже о мясе и прочих продуктов питания. Лучшими временами считались тогда те дни, когда удавалось выдавать рабочим Ленинграда и Москвы по восьмушке фунта черного хлеба, и то наполовину со жмыхами. И это продолжалось не месяц и не полгода, а целых два года». Весной 1918 года Советское правительство направило на Европейский юг страны Сталина со специальным заданием добиться увеличения поставок продовольствия для центральной части России, население которой страдало от голодания.

Еще хуже дело обстояло с заготовкой картофеля и других овощей. Снабжение мясом и жирами было незначительным. Нехватка продуктов усугублялась спекуляцией: на каждый пуд хлеба, заготовленный органами снабжения Советской республики продовольствием, приходился целый пуд, продававшийся по бешеным ценам мешочниками.

Вспоминая октябрь 1919 года, писатель Лев Никулин писал: «Невозможно забыть Москву того времени, столицу Республики в кольце блокады. Голодные люди с заострившимися чертами лица, с черствым пайковым хлебом под мышкой. Дети с бледными личиками, их матери с грузом щепок, подобранных на пепелище разобранного на топливо или сгоревшего домишки на окраине города. В домах дымили печки «буржуйки», сделанные из жести, у этих раскаленных печек грелись продрогшие от осенней сырости люди. Здесь же варилась пища – пшено или картошка, выменянная на последнюю серебряную ложку на Сухаревке».

Хроническое недоедание вызывало у людей снижение сопротивляемости организма, а исчезновение медикаментов и развал системы здравоохранения способствовали распространению массовых эпидемий сыпного тифа, холеры, «испанки» (вирусного гриппа) и других болезней, погубивших миллионы жизней.

Для обеспечения городов хлебом и другими продуктами питания декрет СНК и ВЦИК от 3 мая 1918 года ввел «продовольственную диктатуру». Из рабочих были сформированы отряды «Продовольственной армии», общей численностью в 42 тысячи человек.

С одной стороны, продотряды помогали крестьянам в уборке урожая, а с другой стороны, занимались заготовкой хлеба по твердым ценам и реквизировали излишки хлеба у сельских тружеников. 11 января 1919 года декретом Совнаркома торговля хлебом и важнейшими продовольственными продуктами была запрещена. Торговля основными продовольственными и промышленными товарами была запрещена. Городская буржуазия и деревенское кулачество были обложены налогом в 10 миллиардов рублей. В стране была введена всеобщая трудовая повинность.

Эти меры стали составной частью «военного коммунизма». К 1 октября 1919 г. Советское государство национализировало 2522 предприятий обрабатывающей промышленности – больше половины всех действующих предприятий. Распределение продуктов осуществлялось по карточной системе. Разница в оплате квалифицированного и неквалифицированного труда стала незначительной. Заработная плата приобрела натуральный характер: рабочие и служащие получали продовольственный паек, государство бесплатно предоставляло квартиры, коммунальные услуги, транспорт и т. д.

«Военный коммунизм» позволял горожанам выживать, но связанные с ним реквизиции разоряли жителей деревни. К насильственным реквизициям продовольствия, лошадей и другого добра в пользу своих армий прибегали и белые генералы, называя это «самообеспечением». Нередко под ее прикрытием совершался откровенный грабеж сельских жителей. Председатель Терского казачьего круга Губарев решительно выступал против того, чтобы посылать обмундирование на фронт. Говоря о своих казаках, Губарев заявил: «Они десять раз уже переоделись. Возвращается казак с похода нагруженный так, что ни его, ни лошади не видать. А на другой день едет в поход опять в одной рваной черкеске…»

Деникин признавал: «И совсем уже похоронным звоном прозвучала вызвавшая ликование на Дону телеграмма генерала Мамонтова, возвращавшегося из тамбовского рейда: «Посылаю привет. Везем родным и друзьям богатые подарки, донской казне 60 миллионов рублей на украшение церквей – дорогие иконы и церковную утварь».

Сокрушаясь по поводу испытаний, выпавших на долю мирного населения, А. И. Деникин писал: «За гранью, где кончается «военная добыча» и «реквизиция», открывается мрачная бездна морального падения: насилия и грабежа. Они пронеслись по Северному Кавказу, по всему югу, по всему театру гражданской войны, наполняя новыми слезами и кровью чашу страданий народа, путая в его сознании все «цвета» военно-политического спектра и не раз стирая черты, отделяющие образ спасителя от врага».

Разграбление местного населения не могло заменить систему снабжения, обеспечивавшую в годы Первой мировой войны Действующую армию России (при всех указанных выше ее пороках). Помощь стран Антанты была ограничена поставками вооружений. К тому же и эта помощь не была чрезмерной, поскольку западные державы не слишком поддерживали создание «России великой, единой, неделимой». Ограниченность военной помощи иностранных союзников особенно остро ощущали белые солдаты и офицеры из армий, которые, в отличие от колчаковской, не снабжались регулярно за счет разбазаривания золотого запаса России.

Вспоминая Гражданскую войну, подпоручик конной артиллерии, служивший в Добровольческой армии, В. Д. Матасов писал: «Мы были очень бедны, а союзники не очень щедры. Очень скоро они постарались забыть, что Россия для них сделала за 3 года войны… Скудная помощь снаряжением оказывалась только англичанами. Франция же, видимо, совсем не была заинтересована в победе белых сил и позаботилась только о Польше. Позднее, уже в 1920 году… мы увидели польское воинство одетыми с головы до ног во французскую форму…»

Впрочем, и английская помощь не была щедрой. Матасов вспомнил лишь «отличные английские седла с потниками, некоторое количество рейтуз, фуражки и красные шейные платки. Все остальное обмундирование было русское из каких-то интендантских складов и довольно ветхое, вероятно второго срока… Кавалерийские длинные шинели… были… тонкие и изнашивались быстро; мерзнуть в них было делом обычным. На правой стороне спины, у места, где касался затвор неразлучного винчестера, образовывалась со временем дыра как следствие трения затвора о сукно. Кубанские казаки в своих толстых крепких бешметах и бурках такой красоты не имели и при встречах позволяли себе удовольствие зубоскалить, спрашивая, в какой губернии собаки рвут шинели. Не было белья, кроме своего из дому; не было шерстяных чулок или портянок». Молодые юнкера сочиняли песни, в которых звучали слова: «Если б ты, мама, увидела, как я озяб на ветру!».

Матасов писал, что белые шли в сражениях «плохо одетые, не имея ни базы, ни снабжения, ни средств и почти без патронов, которые нужно было добывать с боем у красных… Почти не было ни инструментов, ни медикаментов, ни перевязочных средств… Раненые испытывали невероятные страдания, умирали от заражения крови даже легко раненные».

Описания лишений и страданий, которые испытывали в это же время бойцы Красной Армии, практически не отличались от воспоминаний белых офицеров. Говоря об отступлении красных частей и членов семей красноармейцев, С. М. Буденный писал: «Части дивизии терпели невероятные лишения. Не хватало продовольствия, воды, медикаментов… Слабые не выдерживали, падали и умирали либо от голода и жажды, либо от широко распространившихся инфекционных болезней».

Солдаты бежали из армий, превращавшихся в скопления голодных и больных людей. Массовое дезертирство благоприятствовало появлению так называемых «зеленых» отрядов, сражавшихся как против красных, так и против белых и безжалостно грабивших местное население.

Белые и красные военачальники прибегали к расстрелам для того, чтобы навести порядок в частях, и прежде всего – остановить массовое дезертирство. Приказ председателя Реввоенсовета Л. Д. Троцкого от 24 ноября 1918 года гласил:

«1. Всякий негодяй, который будет подговаривать к отступлению, дезертирству, невыполнению боевого приказа, будет расстрелян.

2. Всякий солдат Красной Армии, который самовольно покинет боевой пост, будет расстрелян.

3. Всякий солдат, который бросит винтовку или продаст часть обмундирования, будет расстрелян.

4. Во всякой прифронтовой полосе распределены заградительные отряды для ловли дезертиров. Всякий солдат, который попытается оказать этим отрядам сопротивление, должен быть расстрелян на месте.

5. Все местные Советы и комитеты бедноты обязуются со своей стороны принимать все меры к ловле дезертиров, дважды в сутки устраивая облавы: в 8 часов утра и в 8 часов вечера. Пойманных доставлять в штаб ближайшей части и в ближайший военный комиссариат.

6. За укрывательство дезертиров виновные подлежат расстрелу.

7. Дома, в которых будут открыты дезертиры, будут подвергнуты сожжению.

Смерть шкурникам и предателям!

Смерть дезертирам и красновским агентам!».

Эти суровые меры одобрялись теми, кто не покидал рядов своих армий, продолжал идти в бой и терпеть тяготы военной службы. Тем больше была их ненависть к людям, сбежавшим от смертельно опасных испытаний. Ненависть у воинов часто распространялась и на мирное население, под разными предлогами уклонившееся от воинской службы. С точки зрения белых эти люди предали «святую Русь». С точки зрения красных эти люди предавали интересы трудящихся, выступивших за создание мира справедливости и всеобщего счастья.

Особую ненависть вызывали явные враги. Поэтому суровые меры применялись по отношению к разведчикам и диверсантам, засланным противной стороной. Языковая и культурная общность большинства участников Гражданской войны России позволяла им сравнительно легко орудовать за линией фронта в тылу своих противников. В приказе № 174 от 12 июля 1919 года председатель ВЧК Ф. Э. Дзержинский писал: «В самом тылу нашей армии происходят взрывы мостов, складов, кража и сокрытие столь необходимого армии оружия… во многих местах замечается усиление бандитизма, ограблений, хищения грузов». Приказ предписывал превратить все чрезвычайные комиссии «в боевые лагеря, готовые в любое время разрушить планы белогвардейских заговорщиков. Все явные и скрытые враги Советской России должны быть на учете ЧК и при малейшей попытке повредить революции должны быть наказаны суровой рукой». Приказ предупреждал: «Никакой пощады изобличенным в белогвардейских заговорах не будет».

Поддерживая такие меры борьбы против контрреволюции, Ленин говорил: «Я рассуждаю трезво и категорически: что лучше – посадить в тюрьму несколько десятков или сотен подстрекателей, виновных или невиновных, сознательных или несознательных, или потерять тысячи красноармейцев и рабочих? – Первое лучше. И пусть меня обвинят в каких угодно смертных грехах и нарушениях свободы – я признаю себя виновным, а интересы рабочих и крестьян выиграют».

Однако несмотря на растущую активность ВЧК у красных и разведслужб у белых, война на невидимом фронте не прекращались. 30 августа 1918 г. был убит руководитель Петроградской ЧК М. С. Урицкий. В тот же день правая эсерка Ф. Каплан стреляла в В. И. Ленина и тяжело ранила его. В ответ на покушение на Ленина 5 сентября 1918 года Совнарком принял постановление о «красном терроре». Дзержинский объяснял: «Красный террор был не чем иным, как выражением непреклонной воли беднейшего крестьянства и пролетариата уничтожить всякие попытки восстания против нас».

После разоблачения многочисленных заговоров и мятежей, измен и предательств среди небольшевистских партий подозрения вызывали все представители свергнутых классов, все члены небольшевистских партий. Ненависть к потенциальным врагам заставляла даже сотрудников правоохранительных органов закрывать глаза на необходимость соблюдать правовые нормы. Решения, определявшие судьбы людей, нередко выносили на основе «политической целесообразности и правосознания коммунистов», как говорили такие деятели советской правоохранительной системы, как К. Х. Данишевский и Н. В. Крыленко. Член коллегии ВЧК Мартин Лацис в журнале «Красный террор» требовал: «Не ищите в деле обвинительных улик о том, восстал ли подозреваемый против Советов оружием или словом». (Ознакомившись с этим указанием Лациса, Ленин публично осудил его, а вскоре по решению ЦК журналы «Красный террор» и «Вестник ВЧК» за пропаганду подобных взглядов были закрыты.)

На основе произвольных подозрений творились огульные расправы не только с членами семьи бывшего российского императора, но и с другими его родственниками из династии Романовых. Подозрения по отношению к «классово чуждым элементам» стали причиной репрессий, проведенных среди казаков. 24 января 1919 года председатель ВЦИК Я. М. Свердлов подписал циркулярное письмо, в котором говорилось: «Необходимо, учитывая опыт Гражданской войны с казачеством, признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путем поголовного их истребления». Курс на «расказачивание» привел к массовым казням. Подозрения и ложные наветы стали причиной казней вождей красного казачества Ф. К. Миронова и Б. М. Думенко, а также ряда комиссаров, клеветнически обвиненных в измене «делу пролетарской революции».

Огульные гонения обрушивались и на многих служащих религиозного культа. Правда, даже в годы Гражданской войны Советская Россия избежала тотальной войны против христиан, подобной той, что велась в Мексике. Тогда в 20-х гг. ХХ века в этой стране правительственные войска поголовно уничтожали не только священников, но и верующих, так называемых «кристерос». (Об этом ярко рассказал в своем известном романе «Власть и слава» английский писатель Грэхэм Грин, верный сын католической церкви.) Более того, Советские власти не помешали завершению Патриаршего Собора, который впервые после упразднения Петром Первым патриаршества возродил его.

Однако после начала Гражданской войны русская православная церковь, как правило, активно приветствовала приход белых армий и поддерживала антисоветские настроения среди населения в тылу Красной армии. Были случаи, когда священники активно участвовали в подрывной антисоветской деятельности. По этой причине в популярной песне тех лет с припевом: «С отрядом флотским товарищ Троцкий нас поведет в последний бой» содержался призыв: «Мы раздуем пожар мировой/ церкви и тюрьмы сравняем с землей». А в другой популярной песне на слова Демьяна Бедного говорилось: «Что с попом, что с кулаком/та ж беседа:/в брюхо толстое штыком мироеда».

Поэтому неудивительно, что, стремясь немедленно покончить с религией, власти закрывали церкви и арестовывали священников. Г. Е. Зиновьев сообщал делегатам VIII съезда партии, что в некоторых волостях «исполкомы запретили колокольный звон. Или же случалось, что закроют церкви и откроют кинематографы или как-нибудь наступят на ноги местному населению». Осуждая эти действия, Зиновьев говорил: «Они добьются того… что мужики, которые наполовину против попов и против колокольного звона, будут ждать колокольного звона как благовеста».

Стремление подавить прямое или косвенное сопротивление господствующей власти способствовало расправам с инакомыслящими или людьми, вызывавшими подозрения хотя бы по их внешнему виду. Охота за тайными врагами в любой стране, пораженной гражданской войной, неизбежно вызывает массовую паранойю. По словам персонажа из рассказа Марка Твена, в годы гражданской войны в США в Северных штатах «конца не было слухам о шпионах мятежников, – говорили, что они проникают всюду, чтобы взрывать форты, поджигать наши гостиницы, засылать в наши города отравленную одежду и прочее в том же духе». Следствием распространения аналогичных настроений в Советской России стали аресты невиновных людей, случайно заподозренных в подрывной деятельности. По этой причине сбившиеся с пути председатель ВЦИК М. И. Калинин и председатель ЦИК Украины, бывший депутат Госдумы от большевиков Г. И. Петровский были чуть не расстреляны бойцами С. М. Буденного по подозрению, что они – шпионы белых. Да и сам С. М. Буденный, встретив задержанных вождей Советской власти, решил по их «внешнему виду», что они или меньшевики, или эсеры. Подобных историй в Гражданскую войну было немало и не все они кончались благополучно.

Неограниченная власть, которой располагали противоборствующие вооруженные силы, позволяла им игнорировать правовые нормы и человечность. В ходе мятежа под руководством Савинкова в Поволжье немало местных руководителей Советов и сторонников Советской власти подверглись жестоким казням. Захваченных контрреволюционерами руководителей Советской власти уничтожали без суда и следствия. 26 членов Бакинской коммуны во главе с его руководителем, членом ЦК РКП(б) С. Г. Шаумяном были схвачены английскими оккупантами и переданы эсеровскому правительству в Туркмении. Там в песках под Красноводском они были расстреляны. Руководитель дальневосточных большевиков С. Г. Лазо, сожженный японскими интервентами в паровозной топке, был далеко не единственным, подвергнутым столь жестокой казни.

Вести о жестокостях контрреволюционеров вызывали ответную реакцию. На партийных съездах признавали, что местные советские руководители прибегали к «актам отмщения». На VIII съезде РКП(б) Г. Е. Зиновьев сообщал: «В Лодейнопольском уезде, когда пришло известие об убийстве т. Либкнехта, взяли да и убили нескольких человек из местной буржуазии, потому что, говорят, на убийство Либкнехта надо отвечать красным террором».

К террору прибегали не только власти двух противостоящих лагерей. Нередко чудовищные расправы творило восстававшее против всех властей население. Вадим Кожинов привел в своей книге «Россия. Век ХХ. 1901–1939» чудовищные факты изуверских расправ, собранные писателем К. Я. Лагуновым о Сибирском восстании против Советской власти. Жертвами восставших крестьян были не только коммунисты, но также учителя, избачи. Вадим Кожинов справедливо комментировал эти факты: «И это не было особенностью именно сибирской повстанческой власти».

Описывая деятельность на Полтавщине банды «зеленых», которой руководил атаман Шуба, В. Д. Матасов писал, что «за это время мы насмотрелись на жуткие дела шубинцев, не признававших ни человеческих, ни Божеских законов. Путь банды обозначался убийством крестьян, будь то сельские стражники или старшины. Каждый из убитых был замучен, со срезанными ушами и носом, полураздет (были и другие нечеловеческие издевательства)». Порой убийства совершались походя, словно между прочим. Так, на глазах будущего писателя К. Паустовского был застрелен одесский станционный смотритель проезжавшим в вагоне вождем анархистов Нестором Махно.

Кажется, что Гражданская война открыла шлюзы веками копившейся ненависти и ее жертвами пали миллионы людей. В пожаре Гражданской войны проходили массовые уничтожения людей по национальному признаку. Только на Украине в ходе еврейских погромов было уничтожено около 200 тысяч человек. В своем докладе на ХII съезде партии Сталин рассказал: «Я могу назвать целый ряд районов, где большинство армян всю остальную часть населения, состоящую из татар (т. е. азербайджанцев – Прим. авт.), вырезали, – например, Зангезур. Могу указать на другую провинцию – Нахичевань. Там татары преобладали, и они вырезали всех армян». Подавляющее большинство делегатов съезда впервые услыхало об этих вопиющих событиях, но эта информация не вызвала у них, участников Гражданской войны, шока. Один из делегатов даже сострил: «По-своему разрешили национальный вопрос».

Однако ни «красный», ни «белый» террор, ни жестокости «зеленых», махновцев, националистов или интервентов не могли вернуть стране былую жизнеспособность. Хозяйственный развал общества ставил в невыносимые условия и сражавшиеся армии. Летом 1919 года в период наиболее напряженных боев общие запасы винтовочных патронов в красных армиях Южного фронта составляли около 4 миллионов. Ветеран Первой мировой войны полковник царской армии Н. Е. Какурин в этой связи отмечал: «Следует иметь в виду, что в период империалистической войны один пехотный полк в день горячего боя расходовал до 2,5 миллиона винтовочных патронов».

Трудности усугублялись несоответствием реалиям Гражданской войны навыков ведения боевых действий, которые были приобретены военными в ходе Первой мировой войны и Русско-японской войны. Недостаточное число плохо вооруженных войск не могло прикрывать растянутые фронты. Когда войска Колчака развернули в ноябре 1918 года наступление против Красной Армии, они насчитывали 143 тысячи человек и у них было 210 орудий. Им противостояли красные войска Восточного фронта, в которых было 100 тысяч человек и 314 орудий. Эти противостоящие вооруженные силы примерно соответствовали по численности личному составу и артиллерии войск, сражавшихся под Ляояном в 1905 г. Тогда 152 тысячам русских противостояло 130 тысяч японцев; у русских было 606 орудий, у японцев – 508 орудий. Существенная разница была в следующем: бои под Ляояном шли на фронте в 60 километров, а Восточный фронт протянулся на 1400 километров. В этих условиях позиционная война стала невозможной.

Поэтому военные действия приобрели маневренный характер. Об этом впоследствии писал С. М. Буденный: «Это была война на широких просторах с весьма условной линией фронта, бои велись за наиболее важные города, железнодорожные узлы, села; всегда существовала возможность обхода, охвата, удара по флангам и тылам». История Гражданской войны полна рассказов о том, как белые или красные неожиданно врывались в города, села и на железнодорожные станции, где и не подозревали о такой возможности, захватывали врасплох многочисленные части противника. Порой то белые, то красные солдаты и даже командиры внезапно появлялись с гранатой или револьвером в руках в штабном вагоне противника и принуждали своих растерявшихся врагов к сдаче. Гражданская война требовала сочетания современного военного искусства с традиционными приемами партизанской борьбы.

Во время Гражданской войны приобрела огромное значение кавалерия. По примеру белых армий в Красной Армии стали возникать крупные кавалерийские соединения, созданию которых долгое время препятствовал председатель Реввоенсовета Л. Д. Троцкий. Как свидетельствовал в своих воспоминаниях С. М. Буденный, в ответ на его аргументы в пользу создания крупных соединений кавалерии Троцкий заявил: «Товарищ Буденный! Отдаете ли вы отчет в своих словах? Вы не понимаете природы кавалерии. Это же аристократический род войск, которым командовали князья, графы и бароны. И незачем нам с мужицким лаптем соваться в калашный ряд». Посетив конный корпус Буденного, Троцкий назвал это соединение «бандой», а их командира «современным Степаном Разиным». Однако, узнав об успехах Первой Конной армии, Троцкий выдвинул лозунг: «Пролетарий, на коня!».

Порой рукопашные схватки в кавалерийских сражениях напоминали жестокие битвы древности. Описывая один из боев с конницей Мамонтова, Буденный писал: «Сильный туман не позволял ни нам, ни противнику применять пулеметы и артиллерию». Бой «с первых же минут принял характер ожесточенной сабельной рубки». После боя Буденный вместе с другими военачальниками объезжал поле сражения. «Сталин, Ворошилов, Егоров, Щаденко и я медленно проезжали по почерневшим холмам, устланным трупами людей и лошадей. Все молчали, скорбно оглядывали следы жестокой кавалерийской сечи. Тяжело было смотреть на обезображенные шашечными ударами тела людей. Сталин не выдержал и, обращаясь ко мне, сказал: «Семен Михайлович, это же чудовищно. Нельзя ли избегать таких страшных жертв? Хотя при чем здесь мы?». И он снова погрузился в раздумье…»

Так выглядело адское пекло, в которое западные державы ввергли Россию, развязав в ней Гражданскую войну. Возможно, лорд Берти и ему подобные воспринимали беспощадное взаимное истребление, происходившее в России, как необходимое условие для наведения порядка на планете, которой они привыкли управлять в течение нескольких столетий.

Дорогой к победе

Почему белые проиграли?

Хотя белые офицеры могли справедливо жаловаться на недостатки заграничного снабжения, было очевидно, что все крупные державы Запада помогали им, а не красным. Белые армии имели больше оружия и более превосходного качества, а это имело главное значение в боевых действиях. Однако еще в сражениях под Екатеринодаром, Царицыным и Казанью в 1918 году белые части стали терпеть поражения. В чем была причина этих и последующих поражений белых войск?

Прежде всего, с самого начала Гражданской войны стало очевидным, что контрреволюционные силы не сумели добиться поддержки рабочих крупных городов. Захватывая города, белые генералы отменяли все социальные завоевания революции, в которых был заинтересован рабочий класс. Заводы и фабрики возвращались прежним владельцам, на них отменяли 8-часовой рабочий день, ликвидировали рабочий контроль над производством.

На землях, занятых белыми генералами, насильственно восстанавливалось помещичье землевладение. Крестьян вновь заставляли работать на помещиков, а за отказ они подвергались физическим наказаниям.

Ликвидация органов власти трудящихся на предприятиях и на местах в областях, оккупированных белыми войсками, их жестокие расправы с активистами Советов, фабзавкомов превращало значительную часть трудящихся в активных противников белого движения.

Оказавшись в эмиграции, Деникин поражался неспособностью имущих классов России пойти на уступки трудящимся, поднявшись над узко корыстными классовыми интересами. А. И. Деникин писал: «Классовый эгоизм процветал пышно повсюду, не склонный не только к жертвам, но и к уступкам… Особенно странной была эта черта в отношениях большинства буржуазии к той власти, которая восстанавливала буржуазный строй. Материальная помощь армии и правительству со стороны имущих классов выражалась ничтожными в полном смысле слова цифрами. И в то же время претензии этих классов были весьма велики».

Лишь в декабре 1919 года в руководстве Добровольческой армии стали рассматривать записку Н. И. Астрова, в которой предлагалось взять курс на реформы и установление связи белых властей «с разными слоями населения, по преимуществу с крестьянством, связанным с землей, со всеми элементами, занятыми производительным трудом в области промышленности и торговли, со служилым элементом, с городским населением, с его мещанством и мелким ремесленничеством. Опора на одну какую-либо часть населения и отбрасывание всего остального населения было бы непоправимой ошибкой, которую использовали бы враги новой власти». Однако даже робкие предложения Астрова были отвергнуты, так как, по словам председателя Особого совещания генерала Лукомского, в них усмотрели недопустимые выпады против буржуазии. Неспособность выработать гибкую социальную политику ограничивала классовую базу белого движения и способствовала его изоляции.

Крайняя ограниченность руководителей белого движения проявилась и в их неспособности откликнуться на требования национальных меньшинств России. Эти народы воспринимали главный лозунг белого движения о единой и неделимой России как курс на восстановление порядков, при которых они были лишены права на изучение в школах родного языка, развитие этнической культуры и других форм национального самоопределения. Следствием этого стало поголовное нежелание национальных меньшинств России, включая представителей буржуазии, поддерживать активно белое движение. По этой причине почти все буржуазные националистические государства, созданные на территории России, отказывались принять участие в военных действиях на стороне белых армий.

Для многих людей в России становилось ясным: белые ничего не могут предложить нового и стоят за восстановление старых порядков. Несмотря на огромные тяготы новой жизни, связанные прежде всего с Гражданской войной, подавляющая часть населения страны не желала восстановления старых порядков. Опыт подавления революции 1905–1907 гг. был на памяти у всех мыслящих людей страны. Они помнили, что за 12 лет после Кровавого воскресенья верхи не пошли на удовлетворение самых элементарных социальных и политических требований, которые были изложены в петиции питерских рабочих к царю. Они увидели неспособность власть имущих сделать что-либо в интересах народа в течение 8 месяцев 1917 года. Население считало, что победа белого движения будет означать восстановление старого строя, при котором подавляющее большинство не имело никакой надежды на улучшение своей жизни. Для многих людей в России не было сомнений в том, что возврат к строю, подавлявшему прогресс общества, возможен лишь с помощью жестокой диктатуры.

Проявляя неспособность к уступкам и политической гибкости, характерной еще для правящих кругов дореволюционной России, верхи белого движения были заражены внутренними интригами и склоками, также типичными для царских верхов. Личные, групповые, клановые интересы оказывались для многих видных деятелей белого движения выше провозглашавшейся ими задачи восстановления великой России. Наблюдая беспринципную борьбу за власть, влияние и материальные блага внутри белого движения, мирное население не могло верить их претензиям на роль спасителей России.

Впоследствии, объясняя поражение контрреволюции, В. В. Шульгин писал, что помимо «белых», в которых он видел самоотверженных борцов за «великую Россию», в антисоветском движении было множество «серых», которые нередко задавали тон в руководстве. «Серость» проявлялась прежде всего в неспособности белогвардейцев подняться над узкоклассовыми и групповыми интересами и предложить глубоко обоснованную программу вывода России из пучины бедствий.

Белые армии не вызвали доверия у широких масс и своим моральным обликом.

Помимо классово ограниченных, недалеких людей, или «серых», по мнению Шульгина, белое движение губили и «грязные», то есть морально деградировавшие люди, озабоченные жаждой наживы вне зависимости от применявшихся ими средств. Характеризуя уровень спекуляции и разложения в белом стане, А. И. Деникин писал: «Спекуляция достигла размеров необычайных, захватывая в свой порочный круг людей самых разнообразных кругов, партий и профессий: кооператора, социал-демократа, офицера, даму общества, художника и лидера политических организации… Казнокрадство, хищения, взяточничество стали явлениями обычными, целые корпорации страдали этим недугом».

Хотя многие белые офицеры самоотверженно сражались на фронтах, значительная часть офицерства предпочитала отсиживаться в тылу. «Чувство долга в отношении государственных повинностей отправлялось очень слабо, – писал А. И. Деникин. – В частности, дезертирство приняло широкое, повальное распространение. Если много было «зелёных» в плавнях Кубани, в лесах Черноморья, то не меньше «зелёных» – в пиджаках и френчах – наполняло улицы, собрания, кабаки городов и даже правительственные учреждения. Борьба с ними не имела никакого успеха». Хотя военно-полевые суды белых армий время от времени выносили смертные приговоры дезертирам, но, по словам Деникина, обычно «каким-нибудь заброшенным в Екатеринодар ярославским, тамбовским крестьянам… Несмотря на грозные приказы о равенстве классов в несении государственных тягот… ни одно лицо интеллигентно-буржуазной среды под суд не попадало. Изворотливость, беспринципность, вплоть до таких приемов, как принятие персидского подданства, кумовство, легкое покровительственное отношение к уклоняющимся, служили им надежным щитом». Неспособность верхов белой армии заразить энтузиазмом даже своих офицеров и добиться дисциплины в ее рядах губило «белое» дело.

Вековые классовые барьеры, разделявшие «верхи» и «низы», сохранялись в белом стане и зачастую подчеркивались представителями верхов своим подражанием западным образцам поведения. Зависимость же белых от иностранной помощи, присутствие различных иностранных советников, хозяйничанье и насилие интервентов лишь усиливали в народе представления о чужеродности и враждебности «белого дела» интересам России.

Не сумев привлечь на свою сторону значительную часть крестьянства и рабочих привлекательной альтернативой развития России, оттолкнув их восстановлением дореволюционных порядков, прибегая к жестоким репрессиям, допустив упадок дисциплины в своих рядах и массовые проявления морального разложения, вступив в союз с иностранными интервентами, белые обрекали себя на поражение в борьбе против Советской власти.

Почему победили красные?

Возглавив пролетарскую революцию, большевистское правительство опиралось, прежде всего, на рабочий класс. Уже в начале 1917 г. партия выступила за установление рабочего контроля на производстве, а в конце этого года в стране был учрежден 8-часовой рабочий день, борьба за который велась во многих странах мира с середины XIX века. Возрождение после Февральской революции созданных в 1905 году впервые в мире Советов рабочих депутатов свидетельствовало о решающей роли рабочего класса в Советской республике. Рабочие составляли значительную часть отрядов Красной Гвардии, создававшихся непосредственно перед Октябрьской революцией, а затем они играли значительную роль в частях Красной Армии. Из рабочих состояли отряды «Продовольственной армии». Рабочие поступали работать в центральные и местные органы ВЧК.

Рабочие составляли большинство членов РКП(б). Анкетирование членов партии в 1920 году показало, что по первоначальным профессиям 52 % тогдашних большевиков были рабочими. Значительная часть из них в 1920 г. стала работать в советских государственных учреждениях. Многих из них выдвигали на руководящие должности.

Не удивительно, что, несмотря на тяжелое материальное положение подавляющего большинства российского пролетариата и огромные трудности и лишения, которые испытывали рабочие в течение Гражданской войны, на заводах и фабриках страны практически не было забастовок или иных трудовых конфликтов до окончания войны. Подавляющее большинство рабочих страны твердо поддерживало Советскую власть.

Наступления белых в областях с высоким уровнем развития промышленности, как правило, сталкивались с упорным сопротивлением рабочих в частях Красной Армии, а также местных ополчений. Контрреволюционные заговоры с целью захватить власть в Москве, Петрограде и других крупных городах страны неизменно провалились. Мятежи против Советской власти в городах Поволжья в 1918 г. были сравнительно быстро разгромлены при помощи добровольческих рабочих отрядов. Благодаря этому в центральной и наиболее развитой в промышленном отношении части страны Советская власть сохранялась почти непрерывно на протяжении всей Гражданской войны. В оккупированных же белыми армиями областях на окраинах страны рабочие шли в партизаны и, как правило, возглавляли партизанские отряды, которые затем помогали Красной Армии освобождать города и села.

Несмотря на то, что большевистская партия первой в мире выдвинула принцип союза рабочего класса с крестьянством, отношения партии с самым массовым классом России складывались не просто. Хотя крестьяне составляли большинство населения страны, лишь 15 % членов партии в 1920 г. были крестьянского происхождения. Да и то присутствие крестьян в партии в значительной степени объяснялось тем, что в годы Гражданской войны большевиками становились многие красноармейцы, которые в большинстве своем были из крестьян.

Политическая база партии в деревне была слабой. В партийных документах тех лет признавалось, что связи РКП(б) с крестьянством крайне слабы. В отчете отдела ЦК по работе в деревне IX съезду партии отмечалось, что «полсотни человек, не всегда хорошо подготовленных к трудной работе в деревне, не могли сдвинуть работу с места, и поэтому картина партийной жизни в деревне была довольно безотрадна». Разумеется, с помощью полусотни коммунистов трудно было вести систематическую политическую работу среди сотни миллионов крестьян.

Выражая позже беспокойство этим обстоятельством, Сталин признавал: «Есть тоненькая ниточка партийных ячеек в деревнях. Затем идет столь же тоненькая ниточка беспартийных крестьян, сочувствующих партии. А за ней тянется океан беспартийности, десятки миллионов крестьян, которых не связывает и не может связать с партией тоненькая ниточка беспартийного актива. Этим, собственно, и объясняется, что ниточка эта не выдерживает, рвется нередко, и вместо соединяющего моста образуется глухая стена между партией и беспартийными массами в деревне».

Несмотря на провозглашенный Советской властью союз рабочих и крестьян, первая Советская конституция, принятая на V Всероссийском съезде Советов, закрепила неравное распределение власти между двумя классами. Сельские Советы получали в 5 раз меньше мест на Всероссийском съезде Советов по сравнению с городскими Советами. Нежелание поставить сельских жителей в равное положение с городским населением объяснялось тем, что по своему положению крестьяне были неоднородным классом. Партия рассматривала бедняков как естественных союзников рабочего класса, кулаков – как классовых врагов. К середнякам же было отношение двойственным: в них видели и потенциальных союзников пролетариата, и возможных друзей кулачества.

Недоверие к среднему крестьянству, составлявшему подавляющее большинство населения, усугублялось непониманием нужд этого слоя местными партийными руководителями. Секретарь Пензенского губкома В. В. Кураев в своем докладе о земельной политике на VIII съезда партии говорил: «Исполнители на местах очень плохи, потому что вместо бережного, внимательного отношения к крестьянству мы наблюдаем совершенно обратное… Мы должны сказать… что поведение органов Советской власти в деревне во многих отношениях совершенно недопустимо… Мы должны помнить, что крестьянин прежде всего земледелец… В области земледелия мы не только не улучшаем его положения, а, наоборот, разрушаем крестьянское хозяйство. Если бы я принес сюда все телеграммы, полученные в отделе обобществления сельского хозяйства, в которых говорится, что берут у крестьянина последнюю лошадь, последний скот, не считаясь ни с какими декретами и циркулярами, я бы развернул перед вами эту картину настоящего хищничества… Крестьянство недовольно, оно протестует, среднее крестьянство ненавидит Коммунистическую партию».

Хотя в первые дни после Октябрьской революции крестьяне приветствовали принятый тогда декрет о земле, положивший конец помещичьему землевладению, начало Гражданской войны и вызванные ею продразверстки породили враждебное отношение значительной части крестьян к Советской власти. В своем письме Сталин в 1918 г. сообщал Ленину о том, что произошел поворот «справного мужика», в октябре боровшегося за Советскую власть, – против Советской власти (он ненавидит всей душой хлебную монополию, твердые цены, реквизиции, борьбу с мешочничеством)».

Поскольку большинство крестьян составляли середняки, Советские власти осознавали необходимость перелома в своих отношениях с этим слоем сельского населения. Ленин писал: «Насилие по отношению к среднему крестьянству представляет из себя величайший вред». В резолюции VIII съезда РКП(б) «Об отношении к среднему крестьянству» был определен курс на соглашение со средним крестьянством, ни на минуту не отказываясь от борьбы с кулаком и прочно опираясь на бедноту. Съезд обязал партийных и советских работников внимательно относиться к нуждам середняка, не допускать смешения его с кулаком, устранить случаи произвола со стороны работников местного аппарата, постоянно стремиться к соглашению с крестьянином-тружеником.

На съезде было признано необходимым смягчить чрезвычайный налог и оказать середняку широкую финансовую и материально-техническую помощь: снабжать его продукцией городской промышленности и в особенности орудиями труда, машинами, семенами, удобрениями, различными материалами. Эти решения стали воплощаться в жизнь уже в 1919 г. Несмотря на падение промышленного производства и иностранную блокаду за тот год в деревню было направлено 212 тысяч плугов и борон, около 1800 тысяч кос и около 80 тысяч сельскохозяйственных машин.

Курс, взятый VIII съездом РКП(б) на упрочение союза рабочего класса со средним крестьянством, сыграл огромную роль в укреплении Красной Армии, поскольку большинство красноармейцев было представителями этого социального слоя. А ведь с начала 1917 года солдаты стали одной из ведущих сил революции. Советы солдатских депутатов, которые противопоставили порядкам старой армии демократические начала с выборностью командиров и проведением солдатских митингов, сыграли важнейшую роль в победе Октябрьской революции.

Однако начало Гражданской войны потребовало создание армии, способной защитить завоевания Советской власти. В стране развернулась работа по всеобщему военному обучению населения. Уже в конце 1918 года система Всеобуча охватывала 800 тысяч человек. В то же время были приняты меры по созданию хорошо организованной современной армии. 10 июля V Всероссийский съезд Советов принял постановление «Об организации Красной Армии», в котором говорилось: «Период случайных формирований, произвольных отрядов, кустарного строительства должен остаться позади. Все формирования должны производиться в строгом соответствии с утвержденными штатами и согласно разверстке Всероссийского Главного штаба». 2 августа был опубликован декрет СНК, в котором говорилось: «Новая армия нуждается в новом офицерстве. Оно может быть создано в короткий срок путем привлечения на командные должности честных и мужественных сынов народа из числа бывших унтер-офицеров».

К концу 1918 года в ряды Красной Армии было призвано 128 168 унтер-офицеров, более 22 тысяч бывших царских генералов и офицеров. «Военные специалисты», как их стали именовать, восстанавливали единоначалие и твердую дисциплину, абсолютно необходимые для функционирования эффективной армии.

Вопросы организации Красной Армии заняли важное место в работе VIII съезда РКП (б). Непосредственно перед его началом среди руководящих деятелей партии сложилась так называемая «военная оппозиция». Ее сторонники в основном объединяли «красных командиров» и их сторонников, недовольных активным привлечением военных специалистов из царской армии (бывшие «левые коммунисты» В. М. Смирнов, Г. И. Сафаров, Г. Л. Пятаков, А. С. Бубнов, а также К. Е. Ворошилов, С. К. Минин, Ф. И. Голощекин, Е. М. Ярославский). Они выступали за возвращение к первоначальной организации Красной Армии с безбрежной митинговой демократией и отсутствием единоначалия. Вместе с тем сторонники «военной оппозиции» резко критиковали деятельность Реввоенсовета и лично Троцкого, выражали возмущение его приказами о расстрелах ряда командиров и комиссаров.

В своем выступлении на съезде 21 марта 1919 г. Ленин осудил «военную оппозицию» и обосновал необходимость дальнейшего укрепления вооруженных сил Советского государства на основе железной дисциплины, организованности, использования достижений военной науки и опыта старых специалистов. Ленин показал вред, который приносят Красной Армии пережитки партизанщины. Он подчеркивал, что длительную современную войну с современным противником, вооруженным по последнему слову техники, нельзя вести партизанскими методами.

«Военная оппозиция» не получила поддержки большинства делегатов. Возобладали принципы разумного сочетания твердой дисциплины и единоначалия с усилением коммунистического влияния в войсках. Съезд выступил за недопустимость вмешиваться в оперативную работу командиров (многие из которых были унтер-офицерами, офицерами или генералами царской армии). В то же время съезд оставил контрольные функции за комиссарами, которые опирались на ячейки солдат-коммунистов. Решения съезда во многом повлияли на укрепление Красной Армии и в значительной степени способствовали ее успехам в 1919–1920 гг.

Способствовала победам Красной Армии политика Советской власти в отношении национальных меньшинств. Провозглашение права наций на самоопределение, подтвержденное прекращением дискриминации по национальному признаку и конкретными шагами по созданию советских национальных республик, обеспечило поддержку Советской власти среди народов бывшей империи. В своей статье «Политика Советской власти по национальному вопросу», опубликованной в «Правде» 10 октября 1920 г., нарком по делам национальностей Сталин остановился на конкретных требованиях национальных меньшинств России, удовлетворение которых способствовало их союзу с русским народом. Сталин писал: «Украина, Азербайджан, Туркестан, Киргизия, Башкирия, Татария и другие окраины… стремятся к культурному и материальному процветанию народных масс», а потому «не могут обойтись без родной школы, без суда, администрации, органов власти, составленных из местных людей. Более того, действительная советизация этих областей, превращение их в советские страны, тесно связанные с центральной России в одно государственное целое, немыслимо без широкой организации, органов власти… из людей, знающих быт и язык населения». Умелое проведение курса на национальное самоопределение национальных меньшинств в союзе с центральной России способствовало укреплению Советской власти и ее победам над белыми.

Важнейшим фактором, обеспечивавшим новой власти широкую поддержку значительной части населения страны, стали Советы рабочих, крестьянских, солдатских, а также казачьих и батрацких депутатов. Эти органы народного самоуправления, рожденные впервые в 1905 г., а затем возродившиеся после Февральской революции, стали действенными инструментами массовой демократии, которую не знала прежде Россия. Впервые в российской истории Советы, избираемые трудящимися города и деревни, решали жизненно важные вопросы в интересах большинства народа.

Отвечая Карлу Каутскому на его критику советских порядков в своей работе «Пролетарская революция и ренегат Каутский», Ленин доказывал, что «чистой демократии» быть не может. Он подчеркивал: «Буржуазная демократия, будучи великим историческим прогрессом по сравнению со средневековьем, всегда остается – и при капитализме не может не оставаться – узкой, урезанной, фальшивой, лицемерной, раем для богатых, ловушкой и обманом для эксплуатируемых, для бедных… Участие в буржуазном парламенте (который никогда не решает серьезнейших вопросов в буржуазной демократии: их решает биржа, банки) загорожено от трудящихся масс тысячами загородок…». Ленин объяснял: «Мы не обещаем, что Конституция обеспечивает свободу и равенство вообще. Свобода, – но для какого класса и для какого употребления? Равенство, – но кого с кем? Тех, кто трудится, кого эксплуатировала десятки и сотни лет буржуазия, и кто сейчас борется против буржуазии? Это сказано в Конституции: диктатура рабочих и беднейшего крестьянства для подавления буржуазии».

Ленин противопоставлял буржуазной демократии пролетарскую, социалистическую. Ленин подчеркивал, что, несмотря на Гражданскую войну, в Советской стране уже созданы такие условия для подлинного народовластия, какие никогда не существовали при капитализме. Он писал: «Советы – непосредственная организация самих трудящихся и эксплуатируемых масс, облегчающая им возможность самим устраивать государство и управлять им всячески, как только можно… Свобода печати перестает быть лицемерием, ибо типографии и бумага отбирается у буржуазии. То же самое с лучшими зданиями, дворцами, особняками, помещичьими домами. Советская власть многие и многие тысячи этих лучших зданий отняла сразу у эксплуататоров и таким образом сделала в миллион раз более «демократичным» право собраний для масс, – без которых демократия есть обман… Пролетарская демократия в миллион раз демократичнее всякой буржуазной демократии; Советская власть в миллион раз демократичнее самой демократической буржуазной республики».

Советская власть сделала привычными заседания Советов и собрания производственных коллективов, на которых обсуждались существенные вопросы каждодневной жизни отдельных предприятий, городов и сел, и одновременно важнейшие вопросы развития страны. На таких совещаниях и собраниях принимались конкретные решения с указанием ответственных за их воплощение в жизнь и сроков их реализации. В то же время на собраниях различного уровня, а также на съездах Советов и коммунистической партии открыто разбирались сохранявшиеся недостатки в деятельности властей и разоблачались порочные действия отдельных руководящих деятелей.

Возмущаясь злоупотреблениями местных руководителей своим властным положением, заместитель наркома труда В. П. Ногин в своем выступлении на VIII съезде партии откровенно говорил: «Мы получили такое бесконечное количество ужасающих фактов о пьянстве, разгуле, взяточничестве, разбое и безрассудных действиях со стороны многих работников, что просто волосы становились дыбом, когда мы слушали то, что нам рассказывали представители Чрезвычайных комиссий… Мы эти материалы не публиковали. Но имеется такое колоссальное количество фактов об отдельных товарищах, что опубликовать многое надо было бы. Если мы не примем самых решительных постановлений, то немыслимо будет дальнейшее существование партии».

Поддерживая его, редактор газеты «Беднота» Л. С. Сосновский на том же съезде говорил: «Когда мне пришлось объезжать провинцию с поездом имени Ленина, я увидел, что у нас есть склады книжные, есть кинематограф, но одного нет: надо было иметь арестантский вагон и целые исполкомы и комитеты погружать и везти в Москву».

Эти замечания поддержал и Г. Е. Зиновьев, заявивший на съезде: «Нельзя скрывать на съезде того факта, что местами слово «комиссар» стало бранным, ненавистным словом. Человек в кожаной куртке… в народе стал ненавистным».

Эти выступления становились доступными для значительной части населения страны. Мой отец, работавший в то время в Баку на телефонной станции, получил для прочтения стенограмму съезда партии. Тогда ему было 18 лет и он был членом подпольной организацию РКП(б) в Азербайджане. Пока он читал стенограмму, началась облава, организованная муссаватистской полицией. Отец спрятал стенограмму, а после того, как облава кончилась, смог дочитать весь текст. Если такие стенограммы попадали даже в муссаватистский Азербайджан и их могли прочесть молодые большевики, то нет сомнения в том, что выступления на съезде партии, в которых клеймились злоупотребления властей, становились широко известны в Советской стране.

Такого широкого простора для критики власть имущих не знала ни дореволюционная Россия, ни области, захваченные белыми армиями. Накануне 1917 года депутаты царской Думы осмеливались высказывать лишь туманные намеки на «темные силы», угрожающие прочности престола, но избегали говорить о реальных проблемах страны и предъявлять конкретные претензии к власть имущим. Критиковать разложение армии, эгоизм правящих верхов, их тупость и ограниченность Деникин и Шульгин решились лишь на страницах своих мемуаров, выпущенных после Гражданской войны. Но эти разоблачения уже не имели практического значения. За критикой же злоупотреблений среди советских начальников обычно следовали оргвыводы. Не ограничиваясь отдельными личностями, центральные органы партии выявляли пороки, типичные для лиц, облеченных властью.

В сентябре 1920 г. ЦК РКП(б) обратился с письмом, в котором говорилось: «Центральный комитет не мог не отметить того, что часть товарищей, претендующих на звание ответственных работников, на деле совершенно отрываются от партийной работы, не встречаются с широкими кругами рабочих, замыкаются в себе, отрываются от масс. Эти товарищи перестают хорошо исполнять и советскую работу. Постепенно они начинают относиться к своим обязанностям бюрократически и формально, вызывая этим справедливые нарекания со стороны рядовых рабочих. Громадное значение имеет также то материальное неравенство в среде самих коммунистов, которое создается сознательным и бессознательным злоупотреблением своей властью со стороны этой части ответственных работников, не брезгующих тем, чтобы установить для себя лично и для своих близких большие личные привилегии».

Борьба против разложения и злоупотреблений велась разными способами, в том числе с помощью «партмаксимума». Простые люди в России видели очевидную разницу в положении советских начальников и верхов в дореволюционной и белой России. Они знали, что «проштрафившихся» начальников могут убрать, не дожидаясь очередной чистки среди советского или партийного аппарата. Они знали, что у советских наркомов нет усадеб и заводов, а нарком продовольствия Цюрупа падал в голодный обморок во время совещаний по проблемам снабжения продуктами населения страны. Не только речи, но даже внешний вид советских руководителей, не позволявший отличить их от простых тружеников, их доступность для общения с рядовыми гражданами убеждали миллионы людей в том, что впервые у власти в России оказались люди, живущие жизнью народов страны и отстаивающие их интересы. Поэтому на вопрос крестьян: «Кто такое Ленин?», Сергей Есенин «тихо ответил: «Он – вы».

Многое из нововведений Советской власти было непонятным для большинства людей в России. Но для них было очевидно одно: под руководством ленинской партии в стране создается новая жизнь, а по-старому жить народ уже давно не хотел. Именно этим объяснялись массовые приступы эйфории в октябре 1905 г. и весной 1917 г. Публичные поцелуи с незнакомыми людьми («как на Пасху») объяснялись взрывом надежд на новую, счастливую, справедливую жизнь. Хотя после октября 1917 г. люди испытали много бед и лишений, они не теряли веры в Советскую власть, потому что видели грандиозность происходивших перемен и постоянное движение общества к справедливой жизни, прочь от той мертвечины, которая вызвала отвращение у Ленина на первом и последнем заседании Учредительного собрания.

Как Советская власть вернула золотой запас

Наличие целого ряда обстоятельств, обеспечивавших боевые успехи Красной Армии, не означало, что победа Советской власти в Гражданской войне была неизбежной. В первые месяцы после чехословацкого мятежа, организованного западными державами, в Советском правительстве не было уверенности в том, что наступление контрреволюционных сил можно будет остановить. Чехословацкий корпус добился немалых успехов в продвижении антисоветских армий на запад к Москве. Не случайно, 20 июля 1918 года в своем распоряжении о немедленной мобилизации рабочих Петрограда на Восточный фронт В. И. Ленин писал: «Иначе мы слетим. Положение с чехословаками из рук вон плохо».

Напряженная борьба двух противостоящих лагерей состояла из многих драматичных эпизодов, каждый из которых мог стать решающим в кровопролитной войне. Нехватка людских ресурсов, вооружений, продовольствия, лекарств, разгул преступности, упадок воинской дисциплины, неверные решения, принятые военным командованием и наличие множества других факторов, которые часто ставили белых и красных в исключительно тяжелое положение, делало их боевые успехи ненадежными. Понимание того, что от каждой из военных операций может зависеть исход Гражданской войны, заставляло ее участников готовиться к грядущим сражениям с особой тщательностью. Они старались извлечь уроки из недавних побед и поражений, обращать внимание на многие обстоятельства, которые могли оказаться роковыми для боевых действий.

Контрреволюционные войска, действовавшие на Восточном фронте, сумели хорошо подготовиться после осенних поражений 1918 года, и через полгода чехословацкие войска под командованием Гайды нанесли частям Красной Армии ощутимый удар, взяв 25 декабря 1918 г. Пермь. Вновь, как и летом 1918 года, возникла угроза прорыва белых армий в центральные районы России с востока. Это событие было названо в Москве «пермской катастрофой». 1 января 1919 г. решением ЦК и Совета Обороны была создана партийно-следственная комиссия в составе И. В. Сталина и Ф. Э. Дзержинского для выяснения причин сдачи Перми.

Постоянно перемещаясь между Вяткой и Глазовым, Сталин и Дзержинский пробыли на северном участке Восточного фронта почти месяц, прежде чем вернулись в Москву и представили отчет своей комиссии Ленину. Этот документ ярко свидетельствует о том, с каким вниманием руководители страны анализировали поражение на Урале и как они старались сделать выводы, которые помогли бы избежать подобных провалов впредь. В своем отчете члены комиссии подчеркивали тяжелое состояние частей Красной Армии в период их боев под Пермью («усталая и истрепанная, плохо довольствуемая 29-я дивизия», «скверно обутая 30-я дивизия», сражавшиеся «при 35-градусном морозе») и обращали внимание на невозможность этих слабых частей (17 тысяч штыков и сабель) прикрыть фронт, растянутый на 400 километров, и выдержать натиск «превосходных свежих сил противника».

Сталин и Дзержинский обратили внимание на то, что «присланные Главкомом части ненадежны, частью даже враждебны нам и нуждаются в серьезной фильтровке». В отчете комиссии было сказано: «Первое же знакомство с бригадой показало, что она не имеет ничего общего с Красной Армией (явно контрреволюционное настроение, озлобленность против Советской власти, наличность внутри бригады сплоченной группы кулацких элементов, угрозы «сдать Вятку» и прочее). Кроме того, бригада и в боевом отношении не подготовлена (не умеет стрелять, обоз у нее летний), командиры не знают своих полков, политическая работа мизерная». В своем письме от 5 января Сталин и Дзержинский требовали: «абсолютно необходимо срочно перекинуть из России в распоряжении командарма по крайней мере три совершенно надежных полка… Без такой меры Вятке угрожает участь Перми».

Объективные трудности Красной Армии усугубились, по мнению Сталина и Дзержинского, неумелыми действиями местных властей. Слова «расхлябанность», «небрежность», «отсутствие всякого порядка», «беспримерная растерянность», «бесхозяйственность», «нераспорядительность», «безответственность» постоянно использовались авторами отчета для характеристики деятельности советских и партийных властей. Сталин и Дзержинский прилагали подробные перечни имущества, которое оказалось брошенным при «беспорядочном бегстве» из Перми.

Из событий, случившихся в Перми, Сталин и Дзержинский делали выводы, выходившие за пределы этого участка Восточного фронта. Их рекомендации исходили из необходимости учитывать реалии Гражданской войны. Поскольку Гражданская война была следствием борьбы классов, то члены комиссии подчеркивали, что «необходимо… строго делить мобилизованных на имущих (ненадежные) и малоимущие (единственно пригодные для красноармейской службы)».

Исходя из того, что дезертирство стало настоящим бедствием противоборствующих армий, в отчете комиссии предлагалось создать дополнительные трудности для потенциальных дезертиров: «мобилизованных в одном месте отправлять для формирование в другое место, причем отправка на фронт должна происходить по правилу: «чем дальше от родной губернии, тем лучше (отказ от территориального принципа)».

Члены комиссии обращали внимание на неприменимость организационного построения армии, пригодного для позиционной войны. Они требовали «отказаться от формирования больших, громоздких единиц (дивизий), непригодных для условий гражданской войны, объявив предельной единицей бригаду. В то же время, отвергая «партизанщину» они подчеркивали: «Необходимо установить на фронтах… режим строгой централизации действий отдельных армий вокруг осуществления определенной, серьезно обдуманной стратегической директивы».

Одновременно Сталин и Дзержинский резко критиковали Главный штаб и окрвоеннкомитеты за их формальное отношение к нуждам солдат. Уроки «пермской катастрофы», которая разразилась неожиданно для центра, вызвали у Сталина и Дзержинского скептическое отношение к донесениям, которые направляло военное руководство в Москву. Они требовали, чтобы штабы армии имели «своих представителей – агентов, регулярно информирующих штарм (штаб армии. – Прим. авт.) и зорко следящих за точным исполнением приказов командарма. Только таким образом можно обеспечить связь штаба с армией, ликвидировать фактическую автономию дивизий и бригад и наладить централизацию армии».

Оба члена комиссии указывали на низкий уровень политической работы среди солдат и атаковали Всероссийское бюро комиссаров, которое, по их словам, снабжало «формирующиеся в тылу части мальчишками, а не комиссарами… совершенно неспособными к постановке сколько-нибудь удовлетворительной политической работы». Они писали, что «слово «комиссар» превратилось в ругательную кличку». Сталин и Дзержинский предлагали «обновить состав Всероссийского бюро комиссаров».

Критике подверглась и деятельность Реввоенсовета Республики. Сталин и Дзержинский утверждали, что одной из причин «пермской катастрофы» является политика Реввоенсовета, который расстраивал «своими так называемыми директивами и приказами дело управления фронтом и армиями». Не называя Троцкого по фамилии, они сурово изрекали: «Без соответствующих изменений в военном центре нет гарантий на успех на фронтах».

Рекомендации Сталина и Дзержинского предусматривали не только организационные меры и кадровые перемещения, но и перемены в социальной политике Советского правительства. Они отмечали, что «революционный декрет о чрезвычайном налоге… превратился в опаснейшее оружие в руках кулаков для сплочения деревни против Советской власти», стал «одной из главных причин, если не единственно главной причиной, контрреволюционизирования деревни».

Авторы отчета считали, что некоторые ошибки, допущенные в первый год существования Советской власти, являются следствием неопытности партийных работников. Они ставили вопрос о необходимости осмысления опыта советского строительства и создания с этой целью особого государственного «аппарата»: «Таким аппаратом должна быть упомянутая выше контрольно-ревизионная комиссия при Совете Обороны». По их предложению был создан Военно-революционный комитет Вятской губернии, в состав которого вошли представители местных властей. Сталин настаивал, что в руках комитета «должны быть сосредоточены все силы, все средства». Подобные же органы были созданы в уездах. Под руководством Сталина и Дзержинского за три-четыре недели была проведена «чистка и тщательная фильтровка бригады», прибывшей на Восточный фронт.

Подобные анализы военных действий Красной Армии, особенно в случае ее поражений, глубокие выводы, сделанные на основе таких анализов, позволяли исправить ошибки в руководстве вооруженными силами, чтобы предотвратить их повторение.

Еще до своей командировки в Вятку и Глазов с Дзержинским Сталин обрел опыт руководства фронтами Советской республики в ходе длительного пребывания на Царицынском фронте. Тогда белоказачьи армии Краснова шли на Царицын и имели целью соединиться с белогвардейскими войсками, двигавшимися к Москве с востока. Чтобы защитить Царицын, Сталину, судя по воспоминаниям С. М. Буденного, «пришлось провести коренную перестройку работы не только гражданских, но и военных учреждений». Хотя Сталин прибыл в Царицын прежде всего для обеспечения снабжения продовольствием центральных районов России, ему, по словам Буденного, пришлось «фактически возглавить оборону города». 24 июля в Царицыне была проведена мобилизация городского населения для строительства оборонных укреплений, были созданы рабочие отряды для охраны города и были приняты другие меры для укрепления дисциплины и наведения порядка. В своем письме Ленину в начале августа Сталин уже мог констатировать «полную ликвидацию отрядной неразберихи и своевременное удаление так называемых специалистов (больших сторонников отчасти казаков, отчасти англо-французов), давшие возможность расположить к себе воинские части и установить в них железную дисциплину».

Помимо общих дисциплинарных мер Сталин постарался укрепить административное звено в управлении армией и тылом. В беседе с сотрудником газеты «Известия» Сталин отметил «два отрадных явления: первое – выделение в тылу фронта администраторов из рабочих, умеющих не только агитировать за Советскую власть, но и строить государство на новых, коммунистических началах, и второе – появление нового командного состава из офицеров, вышедших из солдат и получивших практику в империалистической войне, которому всецело доверяют солдаты Красной Армии».

Сталин обратил особое внимание на продовольственное обеспечение армии. Он сообщал корреспонденту, что «благодаря системе базисных пунктов, выделенных самими боевыми участками, фронт не испытывает нужды в продовольствии. В настоящее время ежедневный паек красноармейца состоит из 2 фунтов хлеба, мяса, картофеля и капусты».

Помимо внимания к материальной стороне военного дела, Сталин придавал большое значение пропагандистской работе среди солдат. Он заботился о распространении советских газет и других публикаций в частях, награждении частей знаменами, а отдельных красноармейцев отличительными знаками.

Всесторонняя подготовка армии и тыла Царицынского фронта принесла свои плоды. В ходе своего наступления, начатого в конце июля, армии генерала Краснова подошли к Царицыну. 18–20 августа развернулись бои на ближних подступах к городу. В ходе этих боев части Краснова были разбиты и в начале сентября отброшены за Дон. Победа была отмечена парадом красных частей в Царицыне 10 сентября.

Второе наступление Донской армии (45 тысяч штыков и сабель) началось в конце сентября. Им противостояла объединенная 10-я армия под командованием Ворошилова (54 тысяч штыков, 10 тысяч сабель, 195 орудий). В ходе наступления части генерала Мамонтова вышли к Царицыну и через пять дней оказались в нескольких километрах от города. Руководство Царицынского фронта приняло решение сосредоточить почти всю артиллерию на наиболее угрожаемом участке, что и решило исход сражения. 16–17 октября в тяжелых боях белые понесли серьезные потери, начали отступать и 25 октября вновь отошли за Дон.

Через два месяца 1 января 1919 г. белые начали третье наступление на Царицын. Однако после полутора месяцев тяжелых боев 10-я армия еще раз отбила белых. Планы белых армии Юга и Востока России соединиться вновь были опрокинуты.

С начала 1919 года белые армии предпринимали не раз наступления, которые потом получили названия «походов Антанты». После завершения Первой мировой войны западные державы могли увеличить снабжение белых войск вооружением. Английский генерал А. Нокс, ведавший снабжением армий Колчака, а также интервентов на Дальнем Востоке, писал: «Мы доставили в Сибирь сотни тысяч винтовок и тысячи пулеметов, несколько сот тысяч комплектов обмундирования и снаряжения и так далее. Каждый патрон, выстрелянный русским солдатом в течение этого года в большевиков, сделан в Англии».

В марте 1919 г. армии Колчака развернули наступление с Урала и в апреле они подошли к Волге. Они находились в 80 километрах от Казани и Самары. 12 апреля Колчак дал директиву «сбросить красных в Волгу» и захватить переправы через реку. 17 апреля премьер-министр Франции Клемансо от имени держав Антанты провозгласил «поход на Москву».

Сознавая опасность сложившегося положения, Ленин обратился 10 апреля с письмом к рабочим Петрограда. В нем он писал: «Мы просим питерских рабочих поставить на ноги всё, мобилизовать все силы на помощь Восточному фронту… там решается судьба революции».

В считанные дни на Восточный фронт были переброшены 15 тысяч коммунистов и несколько тысяч комсомольцев. В соответствии с решением Политбюро от 23 апреля на Восточный фронт были направлены из наркоматов все коммунисты, являвшимися бывшими офицерами. На Восточный фронт шли эшелоны с пополнением и оружием.

28 апреля Южная группа Восточного фронта перешла в контрнаступление. В течение двух недель колчаковские войска были разбиты. Несмотря на то, что Колчак бросил на фронт свои стратегические резервы, они не смогли изменить положение. Отступление армий Колчака к Уралу продолжалось.

События на Восточном фронте вызвали тревогу у руководителей держав Антанты. 26 мая они сообщили Колчаку, что готовы признать его правительство де-юре. США направили Колчаку срочную помощь вооружением. В первой половине 1919 г. США поставили «верховному правителю» более 250 тысяч винтовок, сотни орудий, тысячи пулеметов, большое количество боеприпасов, обмундирования и снаряжения.

Однако успешно развившееся наступление Красной Армии на восток было неожиданно приостановлено по приказу нового командующего Восточным фронтом А. А. Самойло, который по приказу главнокомандующего И. И. Вацетиса и Л. Д. Троцкого сменил С. С. Каменева. Самойло приказал перебросить успешно наступавшую на южном фланге Восточного фронта 5-ю армию на север. Как отмечал Н. Е. Какурин, «последующие события показали, что такой крутой поворот к северу главных сил 5-й армии… являлся уже излишним, так как под влиянием новых успехов Южной группы противник начал сдавать и на своих северных операционных направлениях». В своем письме, направленном Самойло, М. Н. Тухачевский советовал ему «соблюдать статью 19 полевого устава 1918 года, в которой говорится, что «прежде чем отдать приказ, надо подумать».

Видимо, ошибочный приказ Самойло был сделан им под давлением Троцкого и Вацетиса. Последний опасался, что, перейдя Урал, войска Каменева попадут в западню. Исходивший же из приоритета задач мировой революции Троцкий считал, что войска Восточного фронта следует немедленно перебросить на помощь Баварии и Венгрии, в которых в это время была провозглашена власть Советов.

Однако энергичные протесты командиров Восточного фронта против действий Самойло привели к его отставке и возвращению Каменева к руководству. В телеграмме Троцкому от 29 мая Ленин предупреждал: «Если мы до зимы не завоюем Урала, то я считаю гибель революции неизбежной. Напрягите все силы… Следите внимательно за подкреплениями; мобилизуйте поголовно прифронтовое население; следите за политработой. Еженедельно шифром телеграфируйте мне итоги».

Чтобы остановить продвижение Красной Армии на восток, белые предприняли поход на Петроград. 21 мая ЦК РКП(б) обратился ко всем партийным, советским и профсоюзным организациям с призывом о мобилизации сил для защиты Северной столицы. В обращении говорилось: «Советская Россия не может отдать Петроград даже на самое короткое время. Петроград должен быть защищен во что бы то ни стало. Слишком велико значение этого города, который первый поднял знамя восстания против буржуазии и первый одержал решающую победу».

Для организации обороны в Петроград был направлен Сталин. Прибыв на место и трезво оценив обстановку, он пришел к выводу, что силы белых не так уж велики. В своей беседе с корреспондентом «Правды» Сталин утверждал, что «противник рассчитывал… не столько на свои собственные силы, сколько на силы своих сторонников – белогвардейцев в тылу у наших войск, в Петрограде и на фронтах». Сталин полагал, что Юденич надеялся на «продажную часть русского офицерства, забывшую Россию, потерявшую честь и готовую перекинуться на сторону врагов рабоче-крестьянской России», «обиженных петроградским пролетариатом бывших людей, буржуа и помещиков», «проживавших в Питере так называемые посольства буржуазных государств (французское, швейцарское, греческое, итальянское, голландское, датское, румынское и пр.), занимавшихся финансированием белогвардейцев и шпионажем в пользу Юденича и англо-франко-финно-эстонской буржуазии».

Оценивая же способность Красной Армии отразить наступление Юденича, Сталин, хотя и попросил «три пехотных полка», но в то же время настаивал: «Ни в коем случае не следует брать с Востфронта такое количество войск для Петроградского фронта, которое могло бы вынудить нас приостановить наступление на Востфронте». В этом же послании Сталин возлагал большие надежды в разгроме белых армий на флот.

Скоро жизнь подтвердила предварительные выводы Сталина. О том, что организаторы наступления белых рассчитывали на своих союзников в тылу Красной Армии, свидетельствовал мятеж, вспыхнувший среди гарнизонов фортов Красная Горка и Серая Лошадь 13 июня. Возможно, что аналогичные события могли произойти и в других местах, но подобные выступления были сорваны арестами в Петрограде сотрудников бывших посольств и членов белогвардейской подпольной организации «Национальный центр».

Сталин решил возложить на флот решение задачи по разгрому мятежников. По его приказу 13 июня в море вышли корабли Балтийского флота. Одновременно в Ораниенбауме была сформирована Береговая группа войск, ядро которой составили отряды моряков. 14 июня Сталин прибыл в Ораниенбаум и провел совещание морского и сухопутного командного состава, на котором был принят план захвата форта Красная Горка одновременным ударом с моря и суши. 15 июня наступление на мятежный форт началось. В ночь с 15 на 16 июня форт Красная Горка был взят, а через несколько часов пал и форт Серая Лошадь. Расчет Сталина на боеспособность флота оказался верным.

В письме Ленину Сталин с удовлетворением отмечал, что в споре с военно-морскими спецами относительно использования флота для штурма сухопутных крепостей, он оказался прав: «Морские специалисты уверяют, что взятие Красной Армии с моря опрокидывает морскую науку. Мне остается лишь оплакивать так называемую науку. Быстрое вмешательство со стороны моей и вообще штатских в оперативные дела, доходившим до отмены приказов по морю и суше и навязывания своих собственных. Считаю своим долгом заявить, что я и впредь буду действовать таким образом, несмотря на все мое благоговение перед наукой». Как и рассчитывал Сталин, флот выдержал также неоднократные бои с английской эскадрой.

Успехи были достигнуты и сухопутными частями Красной Армии. 21 июня 7-я армия (23 тысяч человек) перешла в контрнаступление и вскоре отбросила Северо-Западную армию Юденича (16,5 тысячи человек) от Петрограда. Одновременно было развернуто наступление на войска белофиннов в районе Онежского озера и 28 июня части Красной Армии овладели Видлицей – военной базой у границ Финляндии. Угроза падения Петрограда была предотвращена.

В 20-х числах июня Красная Армия развернула наступление на Восточном фронте. 1 июля части Красной Армии освободили Пермь и Кунгур. В телеграмме Реввоенсовету Восточного фронта Ленин писал: «Поздравляю геройские красные войска, взявшие Пермь и Кунгур. Горячий привет освободителям Урала. Во что бы то ни стало надо довести это дело быстро до полного конца».

13 июля Красная Армия освободила Златоуст, а 14 июля – Екатеринбург. Белые попытались остановить наступление красных под Челябинском, бросив против них свои стратегические резервы. В тяжелых боях, длившихся неделю, исход которых трудно было предсказать, армии Колчака были разбиты.

После побед, достигнутых Красной Армией на Урале и в Сибири, Ленин обратился 24 августа с письмом к рабочим и крестьянам. Он призвал их не успокаиваться на достигнутом, а сосредоточить усилия для окончательного уничтожения врага и указал на уроки, которые следует извлечь из опыта, чтобы застраховать от повторения колчаковщины. Ленин писал, что опыт борьбы с колчаковщиной позволил трудящимся сравнить диктатуру буржуазии и диктатуру рабочего класса. «Беспощадная борьба капиталу и союз трудящихся, союз крестьян с рабочим классом – вот последний и самый важный урок колчаковщины».

К этому времени самая острая угроза для Советской республики за все время Гражданской войны сложилась на Южном фронте. 25 мая 1919 г. деникинская конница прорвала позиции 9-й армии и 7 июня соединилась с мятежными казаками. Так началось наступление белых армий под командованием А.И. Деникина. Хотя их численность была невелика (около 100 тысяч человек), им противостояли еще меньшие (60 тысяч человек) и плохо вооруженные силы красных. Развернув наступление на фронте от Волги до Днепра, 30 июня белые взяли в один день Царицын и Екатеринослав. 1 июля Троцкий, находившийся на Южном фронте, писал в телеграмме Ленину: «Ни агитация, ни репрессии не могут сделать боеспособной босую, раздетую, голодную, вшивую армию». Он вернулся в Москву и подал в отставку со всех своих постов. Правда, Ленин и остальные члены советского руководства уговорили Троцкого вернуться к исполнению своих обязанностей, но председатель Реввоенсовета явно не мог придумать, как остановить наступление белых.

Документы свидетельствуют о том, что в то время Л. Д. Троцкий исходил из неизбежности поражения, а потому 5 августа 1919 года он представил в Совет Обороны свой план переноса базы мировой революции из России в Индию. Поставив на России крест, Троцкий писал: «Ареной близких восстаний может стать Азия… Международная обстановка складывается, по-видимому, так, что путь на Париж и Лондон лежит через города Афганистана, Пенджаба и Бенгалии». Он выдвинул «план создания корпуса (30 000 – 40 000 всадников) с расчетом бросить его на Индию». Троцкий предлагал «сосредоточить где-нибудь на Урале или Туркестане революционную академию, политический штаб азиатской революции… Нужно уже сейчас приступить к более серьезной организации в этом направлении, к сосредоточению необходимых сил лингвистов, переводчиков книг, привлечению туземных революционеров – всеми доступными нам средствами и способами».

Тем временем деникинские войска продвигались к центральным районам страны. 3 июля Деникин издал «московскую директиву», поставив конечную цель наступления: взятие столицы Советской страны. Уверенность Деникина в успехе подкреплялась усилением военной помощи от западных стран.

3 – 5 июля состоялся пленум ЦК РКП(б). На нем были обсуждены политические и стратегические факторы, от которых зависела борьба с Деникиным. Излагая задачу, поставленную пленумом, «Правда» писала 8 июля: «Деникина за Дон! Но это только первая половина. Вторая половина: раздавить Деникина и восстановить Советскую власть на Дону и Кавказе».

9 июля было опубликовано письмо ЦК «Все на борьбу с Деникиным!», которое было написано Лениным. Вождь Советской страны характеризовал создавшуюся обстановку как один из самых критических моментов социалистической революции. От имени ЦК он призвал партию перенести максимум усилий на непосредственные задачи войны, навязанной Советской республике международным империализмом. Письмо гласило: «Советская республика осаждена врагом. Она должна быть единым военным лагерем не на словах, а на деле… Все силы рабочих и крестьян, все силы Советской республики должны быть напряжены, чтобы отразить нашествие Деникина и победить его, не останавливая наступления Красной Армией на Урал и на Сибирь». В этом, указывал Ленин, «основная задача момента».

Командование Красной Армии разработало план разгрома войск Деникина, который предусматривал выход на Дон и Кубань к базам врага и занять центры казачества. В соответствии с этим планом 15 августа началось контрнаступление советских войск, которое продолжалось около месяца. Однако продвижение красных войск было остановлено, а затем они были отброшены назад.

Наступление деникинской армии продолжалось. 12 сентября Деникин приказал перейти в общее наступление по всему фронту от Волги до границы с Румынией. Прорвав фронт на курско-орловском направлении, Добровольческая армия 20 сентября взяла Курск, 6 октября – Воронеж, 13 октября – Орел и стала продвигаться к Туле, главной базе военного производства Советской страны. Тула была последним крупным городом на пути к Москве.

Тяжесть ситуации усугублялась тем, что с конца сентября развернулось новое наступление Северо-западной армии Юденича, которая 16 октября взяла Гатчину, а 19 октября – Красное Село. Казалось, что белые находились в нескольких днях до вступления в Москву и Петроград, а, стало быть, и вблизи победы в войне.

Эти дни были самыми тяжелыми для Советской власти за все время Гражданской войны. Командующий Южным фронтом А. И. Егоров позже писал, что ситуация «принимала угрожающие размеры стратегической катастрофы, причем и войска фронта, и ближайшие тылы его были под непосредственной угрозой». С. С. Каменев вспоминал: «Более сложной обстановки я за весь период Гражданской войны не помню. Непоколебимое спокойствие Владимира Ильича в это время являлось самой мощной поддержкой главнокомандования».

15 октября состоялось заседание Политбюро. В принятом на этом заседании постановлении констатировалась «самая грозная военная опасность». Было решено не сдавать Тулу и Москву и до зимы подготовить общее наступление против войск Деникина. Постановление требовало не сдавать Петроград и для этого снять с беломорского участка максимальное количество войск для обороны города.

За день до этого заседания 14 октября ударная группа орловского направления из Латышской дивизии под командованием А. А. Мартусевича, кавалерийской бригады Червонного казачества В. М. Примакова, стрелковой бригады П. А. Павлова заняли Кромы, угрожая отрезать деникинские войска в районе Орла. На рассвете 20 октября передовые колонны Эстонской, Латышской и 9-й стрелковой дивизии вступили в Орел.

В наступление перешел 1-й конный корпус Буденного, который вскоре был преобразован в Первую Конную армию. Обращаясь к своим кавалеристам, С. М. Буденный заявлял: «И помните: кто пойдет назад, кто будет сеять панику, тому мы рубим голову… Нам нужны герои, беззаветно преданные революции, готовые на подвиги и смерть за власть Советов!». 24 октября буденовцы взяли Воронеж. Позже Ленин говорил Буденному: «Не окажись ваш корпус под Воронежем, Деникин мог бы бросить на чашу весов конницу Шкуро и Мамонтова, и республика была бы в особо тяжелой опасности».

К тому времени были собраны силы для отражения наступления войск Юденича на Петроград. На фронт были направлены тысячи коммунистов из Питера, а также Москвы, Владимира, Вятки, Костромы. Были мобилизованы все комсомольцы Северной столицы. На петроградских заводах ремонтировалось оружие. На Путиловском заводе были собраны первые пять танков.

Войска Красной Армии перешли в наступление на Петроградском фронте 21 октября. 23 октября они вступили в Детское Село, 26 октября – в Красное Село. Отступление войск Юденича продолжалось.

И все же Южный фронт оставался главным и наиболее опасным направлением. Хотя существует неясность, когда Сталин направил письмо Ленину со своими предложениями о разгроме войск Деникина (в середине октября или в середине ноября), из его содержания следует, что он настаивал на том, чтобы «изменить уже отмененный практикой старый план, заменив его планом основного удара из района Воронежа через Харьков – Донецкий бассейн на Ростов. Во-первых, здесь мы будем иметь среду не враждебную, наоборот – симпатизирующую нам, что облегчит нам продвижение. Во-вторых, мы получаем важнейшую железнодорожную сеть (донецкую) и основную артерию, питающую армию Деникина, – линию Воронеж – Ростов (без этой линии казачье войско лишается на зиму снабжения, ибо река Дон, по которой снабжается донская армия, замерзнет, а Восточно-Донецкая дорога Лихая – Царицын будет отрезана). В-третьих, этим продвижением мы рассекаем армию Деникина на две части, из коих: добровольческую оставляем на съедение Махно, а казачьи армии ставим под угрозу захода им в тыл. В-четвертых, мы получаем возможность поссорить казаков с Деникиным, который (Деникин) в случае нашего успешного продвижения постарается передвинуть казачьи части на запад, на что большинство казаков не пойдет, если, конечно, к тому времени поставим перед казаками вопрос о мире, о переговорах насчет мира и пр. В-пятых, мы получаем уголь, а Деникин остается без угля».

Начавшееся наступление Красной Армии развивалось в основном в направлении, обозначенном в письме Сталина. 17 ноября Красная Армия взяла Курск. В конце 1919 – начале 1920 г. советские войска освободили Донбасс, Новочеркасск, Ростов-на-Дону, Царицын. С выходом к Азовскому морю Красная Армия рассекла деникинский фронт. Одновременно развертывалось наступление на Украине и в феврале 1920 г. Красная Армия освободила Одессу. Деникин вынужден был уйти в отставку, уступив руководство белыми армиями на Юге П. П. Врангелю. Белые войска эвакуировались в Крым, который обороняли несколько месяцев.

Тем временем развертывалось наступление Восточного фронта. Закупки заграничных вооружений за счет золотого запаса усиливались. Лишь в мае 1919 года была проведена ревизия золотого запаса, вывезенного из Казани. Было установлено, что к тому времени в хранилищах Омского банка находилось 6517 ящиков, 1803 двойных и 8 одинарных мешков с российской золотой монетой на сумму 499 435 177 золотых рублей. В 220 ящиках, 381 двойных мешках и 12 одинарных мешках имелась иностранная монета на сумму 40 577 839 золотых рублей. Имелось также 261 двойных и 3 одинарных мешков с дефектной золотой монетой на сумму 15 385 566 рублей 13 копеек. В хранилищах находился 391 ящик с золотыми слитками. Эти ящики, а также 1235 ящиков с золотыми слитками, отправленными во Владивосток, оценивались в 95 078 493 рублей 25 копеек золотом. Имелось также 9 ящиков с золотыми полосами на сумму 592 594 рублей 24 копеек и 7 ящиков с золотыми кружками на сумму 525 497 рублей 23 копеек. Общая стоимость золота и других ценностей составляла 651 532 117 рублей 86 копеек.

Однако уже в июне 1919 года Колчак направил 698 пудов золота в Великобританию и Францию. В августе 1919 года 502 пуда золота убыло в Японию. За эти же летние месяцы немало золота ушло в распоряжение американских банков «Сити бэнк», «Гаранти траст», «Сиддер-Пибоди» и других. Вес золота, переправленного в США, остался неизвестным.

По мере того, как армия Колчака стала терпеть поражения, закупки оружия возрастали, а золотой запас все быстрее таял. 8 сентября 1919 года за рубеж были вывезены 22 ящика со слитками золота, 9 ящиков с золотыми полосами, 7 ящиков с золотыми кружками, 34 ящика с разными ценностями Монетного двор института и Главной палаты мер и весов. Всего – на сумму около 4 миллионов золотых рублей.

Через 10 дней за границу было отправлено 172 ящика с золотыми слитками, 550 ящиков с российской золотой монетой. Всего – на сумму 43,5 миллиона золотых рублей. Однако этот груз не дошел до заказчиков, так как был перехвачен казачьими отрядами атамана Семенова. Атаман заявил, что ему самому нужно оружие. Из захваченных им средств он потратил 11 миллионов золотых рублей на оснащение казаков. Остальные же средства, общей стоимостью в 32,5 миллиона рублей, атаман отдал на временное хранение японским властям. В дальнейшем эти сокровища так и остались в Японии.

21 октября Колчак обратился к США с нотой, в которой просил предоставить оружие в счет нового займа на сумму 300 миллионов долларов. В ноте говорилось, что правительство «Верховного правителя» уже выделило около 13 тысяч пудов золотом для обеспечения срочных платежей.

Тем временем Красная Армия приближалась к Омску, и золотой запас опять стали готовить к перевозке. 31 октября 1919 года он был доставлен из Омского банка на вокзал. И опять начались пропажи золота. В ходе сборов исчез один мешок с золотыми монетами. В нем было около 60 тысяч золотых рублей. Одновременно бесследно пропали два доверенных офицера Колчака.

Наконец золото было погружено в 29 вагонов, а 12 ноября два эшелона с этими вагонами покинули Омск. В одном из этих эшелонов ехал и адмирал Колчак со своим правительством. Через два дня 14 ноября Омск был взят Красной Армией.

До 1 декабря поезда находились в Новониколаевске (Новосибирске). Здесь золотой груз был пополнен 2 ящиками с золотом из Пермского отделения Государственного банка. Из Новониколаевска поезда опять двинулись на восток. Однако 27 декабря на станции Нижнеудинск поезда застряли. Железнодорожники утверждали, что у них нет паровозов, нет угля.

Они уверяли также, что путь на восток перерезали партизаны, разобрав рельсы и завалив путь бревнами.

К этому времени Запад решил отказаться от поддержки Колчака. По рекомендации Жаненна 4 января 1920 года руководство чехословацкого корпуса, которое к этому времени объявило о своем нейтралитете в Гражданской войне, сообщило, что берут Колчака, его правительство и золотой запас России под свою защиту. Чехословаки изъявили готовность доставить «Верховного правителя» и российское золото во Владивосток. На другой день Колчак объявил о своей отставке с поста Верховного правителя в пользу Деникина. Последний тут же потребовал передать золотой запас в его распоряжение. Но это было сделать физически невозможно.

Красные партизаны отказывались пропускать чехословаков. Однако численный перевес чехословаков не позволил партизанам начать бой за поезда. На станции Тулун было достигнуто соглашение, по которому чехословаки обязывались не вмешиваться в боевые действия партизан, а те обещали пропустить на восток поезда чехословаков. 10 января 1920 года поезда двинулись на восток.

На следующий день 11 января обнаружилось, что на одном из вагонов с золотым запасом сорваны пломбы. Проверка показала, что 13 ящиков с золотом на сумму 760 тысяч рублей пропало. Исчезновение этих ящиков произошло на перегоне между станцией Зима и станцией Тыреть. Немедленный поиск пропавших ящиков ничего не дал. Впоследствии в течение многих лет эти ящики безрезультатно искали между указанными двумя станциями.

12 января 1920 года партизаны предъявили чехословакам новый ультиматум: они готовы пропустить их на восток при условии, что те передадут Колчака, членов его правительства и вагоны с золотым запасом властям в Иркутске, который к этому времени оказался в руках восставших. Восстание возглавлял «Политический центр» (или «Политцентр»), состоявший из меньшевиков и эсеров, и, видимо, руководство интервентов решило, что таким образом золото не попадет в руки Советской России. Однако интервенты не учли одного: несмотря на то, что власть в Иркутске принадлежала Политцентру, вооруженные силы повстанцев находились под руководством большевистского Военно-революционного комитета. В ходе переговоров чехословаки приняли условия ультиматума. Была создана смешанная охрана из партизан и чехословаков для охраны поездов с Колчаком и золотом.

15 января эшелоны прибыли на станцию Иркутск-I. Как отмечали свидетели, на станции оказались отряды не только красных партизан, но также отряды японцев и поляков. Правда, интервенты не решились атаковать преобладавшие силы партизан.

15 января чехословаки передали «золотые вагоны», а также Колчака и сопровождавших его лиц в распоряжение Политцентра. Однако уже 21 января Политцентр сложил свои полномочия и передал власть в руки большевистского Военно-революционного комитета. 7 февраля по постановлению Военно-революционного комитета «верховный правитель» А. В. Колчак и премьер-министр его правительства А. Н. Пепеляев были расстреляны.

17 февраля Военно-революционный комитет передал В. И. Ленину сообщение, в котором говорилось о том, что «на вокзале в Иркутске находятся в вагонах под смешанной охраной – нашей и чехов – запас золота». В сообщении говорилось о результатах проверки содержания 13 «золотых» вагонов. В них оказалось 199 ящиков со слитками золота весом 619 пудов 29 фунтов 68 долей и 6616 ящиков с монетой разных чеканок весом 20 823 пуда. Общая стоимость этого золота по приблизительному подсчету составила 409 625 870 рублей 23 копейки. Таким образом, за время пребывания золота у Колчака только с мая 1919 по середину января 1920 года золотой запас сократился примерно на 242 миллиона золотых рублей.

Был сформирован эшелон для перевозки золотого запаса из Иркутска. Он состоял из 26 вагонов: в 13 вагонах везли золото, в остальных ехала охрана. Руководил эшелоном коммунист Александр Афанасьевич Косухин. 22 марта в обстановке чрезвычайной секретности эшелон двинулся на запад. Лишь 3 мая эшелон прибыл в Казань, и в тот же день началась выгрузка золотого запаса в помещение Казанского банка, откуда он был вывезен более полутора года назад. 12 октября 1920 года золотой запас был доставлен в Москву.

К этому времени было достигнуто перемирие с Польшей и готовилось наступление на последний оплот белогвардейцев в Крыму. Выступая на торжественном заседании пленума Моссовета 6 ноября 1920 года с докладом, посвященном 3-й годовщине Октябрьской революции, В. И. Ленин заявил: «Сегодня мы можем праздновать победу. При неслыханных трудностях жизни, при неслыханных усилиях наших врагов, мы все же победили… Главная же причина того, что нам сейчас дало победу, главный источник – это героизм, самопожертвование, неслыханная выдержка в борьбе, проявленная красноармейцами, которые умирали на фронте, проявленная рабочими и крестьянами, которые страдали… Они шли на голод, холод, на мучения, чтобы только удержать власть. И этой выдержкой, этим героизмом они создали тыл, который оказался единственно крепким тылом, который существует между борющимися силами в этот момент».

В то же время Ленин предупреждал: «Перед нами стоит вторая, бóльшая половина задачи, бóльшая по трудности… Эта вторая задача – труднейшая, строительная, созидательная… Мы знаем, что у нас производительная сила огромна даже теперь, после тяжелой империалистической и гражданской войны, мы знаем, что можем обеспечить и рабочих, и крестьян от голода и холода, но для этого нужно, чтобы мы рассчитали все то, что у нас есть, и разделили, как это нужно».

Загадки Кронштадтского мятежа

До сих пор широко распространено представление о том, что новая экономическая политика (нэп) была введена лишь после того, как 2 марта 1921 года в Кронштадте произошло восстание матросов, недовольных неспособностью властей наладить экономическую жизнь страны. Однако на самом деле введению нэпа предшествовало множество других событий, случившихся задолго до указанного восстания.

«Военный коммунизм», возникший в чрезвычайных условиях Гражданской войны, некоторые советские руководители рассматривали как необходимый способ хозяйствования в течение всего периода строительства социализма. В своей книге «Экономика переходного периода» Н. И. Бухарин утверждал, что «пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью… является методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи».

Свой вклад в теоретическое обоснование «военного коммунизма» внес и Троцкий 16 декабря 1919 года в своих тезисах «О мобилизации индустриального пролетариата, трудовой повинности, милитаризации хозяйства и применении воинских частей для хозяйственных нужд», представленных в ЦК партии. В них Троцкий объявлял: «В переходной стадии развития в обществе, отягощенном наследием самого тяжкого прошлого, переход к планомерно организованному общественному труду немыслим без мер принуждения как в отношении к паразитическим элементам, так и в отношении к отсталым элементам крестьянства и самого рабочего класса. Орудием государственного принуждения является его военная сила». Троцкий призывал отбросить «старую буржуазную аксиому, которая стала предрассудком, о том, что принудительный труд непроизводителен». «Мы говорим, – объявлял он, – это неправда, что принудительный труд при всяких условиях непроизводителен».

Возможно, вспоминая о том, как однажды его бронепоезд застрял в снегу на Урале и никто в течение многих часов не приходил к нему на помощь, Троцкий заявлял: «Если надо будет двинуть для очистки снега тысячу рабочих, то это будет сделано организованным путем, а не так, как это делается теперь, когда проводится мобилизация через волости, довольно спутанным порядком». Видимо, Троцкий полагал, что для предотвращения в будущем подобных неприятностей с его бронепоездом следовало вооружить трудящихся твердыми представлениями о враждебности природы: «Надо, чтобы каждый рабочий, каждая крестьянка знали естественный физический мир, который нас окружает, и силы, которые не всегда благоприятны. Развитие наше идет в борьбе с этими силами, в подчинении их».

Однако Троцкий не хотел дожидаться того момента, когда «каждый рабочий, каждая крестьянка», осознав враждебность стихии к бронепоезду Предреввоенсовета, двинется стройными рядами для очистки путей, занесенных снегом. Он писал: «Мы не можем дожидаться, пока каждый крестьянин и каждая крестьянка поймет! Мы должны сегодня заставить каждого стать на то место, на котором он должен быть… Место каждого рабочего и каждой крестьянки должна была определить партия. Различные классы и социальные слои России, утверждал Троцкий, «увидели одну партию, которая ясно знает, чего она хочет, которая говорит то, что она хочет, в полную меру своего голоса, и железную волю применяет для того, чтобы осуществить на деле то, что она хочет».

Что же касается тех, кто не желал быть «перебрасываем, назначаем и командируем» или не хотел подчиняться воле партии, то им Троцкий посвятил целый раздел «Трудовое дезертирство» в проекте резолюции IX съезда «Очередные задачи хозяйственного строительства». Отмечая, что «значительная часть рабочих в поисках лучших условий продовольствия, а нередко и в целях спекуляции, самовольно покидает предприятия и переезжает с места на место», Троцкий видел «одну из насущных задач Советской власти… в планомерной, систематической, настойчивой, суровой борьбе с трудовым дезертирством, в частности, путем публикования штрафных дезертирских списков, создания из дезертиров штрафных рабочих команд и, наконец, заключения их в концентрационный лагерь». Позиция Троцкого явно соответствовала взглядам большинства в ЦК и на съезде, поскольку этот текст дословно был повторен в тезисах ЦК, а затем в резолюции съезда.

В превращении 3-й армии в «Первую армию труда» и «перенесении этого опыта на другие армии» Троцкий видел одну из «переходных форм к проведению всеобщей трудовой повинности и к самому широкому применению обобществленного труда». При этом Троцкий призывал вести идейную борьбу с «мещански-интеллигентскими и тред-юнионистскими предрассудками, которые в милитаризации труда или в широком применении воинских частей для труда усматривают аракчеевщину».

На IX съезде РКП(б) позиция Троцкого получила поддержку большинства делегатов. Резолюция «Об очередных задачах хозяйственного строительства», почти дословно повторившая тезисы Троцкого, явилась главным решением IX съезда. И хотя Троцкий говорил, что еще не скоро все хозяйство страны будет превращено в одну фабрику, «руководимую одним центром», от воли того, кто руководил всеми трудармиями и областными управлениями по трудовой повинности, могла зависеть жизнь всей страны и каждого ее гражданина. Съезд одобрил курс на милитаризацию жизни страны и внедрение принудительного труда и способствовал распространению идей Троцкого на все сферы советского общества.

Поскольку детальный разбор причин поражения в Польше заставил советских руководителей признать, что одной из самых главных явилась плохая работа транспорта, не справившегося с перевозками грузов к фронту, Троцкий решил воспользоваться этим выводом, чтобы потребовать неограниченных полномочий для наведения порядка в этой сфере хозяйства. В начале сентября 1920 года по его инициативе был создан Центральный комитет объединенного профессионального союза работников железнодорожного и водного транспорта (Цектран). Новая организация должна была восстановить работу транспорта, «применяя… чрезвычайные меры, железную дисциплину, милитаризацию труда, единоначалие».

В своих программных документах Цектран объявлял: «Железнодорожный транспорт милитаризован. Среди рабочих, мастеровых и служащих железных дорог, как находящихся на важнейшем хозяйственном фронте, введена суровая военная дисциплина». Дисциплинарные наказания Цектрана включали арест от 15 до 30 суток и принудительные работы от 1 до 6 месяцев.

Вскоре после создания Цектрана Троцкий объявил о его огромных достижениях в улучшении работы транспорта и призвал к распространению «цектрановского» опыта на все отрасли хозяйства страны. Выступая 3 ноября 1920 г. на заседании коммунистической фракции V Всероссийской конференции профсоюзов, он призвал к «перетряхиванию» профсоюзов и потребовал поставить у руководства ими людей, способных «закрутить гайки». Взяв работу Цектрана в качестве образца, Троцкий предложил соединить хозяйственные органы и профсоюзы по отраслям промышленности.

В эти же дни Троцкий объявил о необходимости подчинения советских людей режиму жесткой дисциплины не только на работе, но и в быту. Выступая 6 ноября 1920 г. с докладом по случаю 3-й годовщины Октябрьской революции, он заявлял: «То положение, о котором я говорил – 80 процентов человеческой энергии, уходящей на приобретение жратвы, – необходимо радикально изменить. Не исключено, что мы должны будем перейти к общественному питанию, то есть все решительно имеющиеся у нас на учете советские работники, от Председателя ЦИК до самого молодого рабочего, должны будут принудительно питаться в общественных столовых при заводах и учреждениях».

По мнению Троцкого, это было бы «также величайшей школой трудового общественного воспитания. Нужно ввести нравы, близкие к спартанским, вытекающие из всей нашей обстановки. Во-первых, прогулы будут сведены на нет. За общим столом будет проявляться общественное мнение». Стремление трудиться должно было быть подкреплено горячим питанием («Кто не вышел на работу, тот не получает горячего пайка», – заявлял Троцкий). Охоту к прогулам можно было отбить наказаниями («Дисциплинарные меры, самые суровые меры должны отвечать трагизму нашего хозяйственного положения».)

Однако далеко не все в партии разделяли идеи Троцкого и их воплощение в практике Цектрана. Все больше руководителей реально оценивали огромные трудности, с которыми столкнулась Советская страна после завершения Гражданской войны. К концу 1920 г. страна была разорена. Ее сельское хозяйство давало примерно 65 % продукции 1913 года, а крупная промышленность – немногим более 10 %. Более 70 тысяч км железных дорог и около половины подвижного состава были выведены из строя.

Экономика страны была отброшена назад на уровень далекого прошлого. Если в 1913 году промышленность России производила по сравнению с Францией на 10 процентов больше электроэнергии, на 1 процент больше цемента и на 30 процентов меньше стали, то в 1922 году уровень производства России от французского составлял: по электроэнергии 13 процентов, по стали – 7 процентов, по цементу – 6 процентов. Если в 1913 году по сравнению с США Россия производила в 12,5 раза меньше электроэнергии, в 7,5 раза меньше цемента, в 6,5 раза меньше стали и в 3,7 раза меньше нефти, то в 1922 году Россия произвела в 16,5 раза меньше нефти, в 100 раз меньше стали и электроэнергии и в 142 раза меньше цемента, чем США.

Российская промышленность оказалась на грани исчезновения, производя крайне мало и лишь самую примитивную продукцию. Металлургия могла обеспечить каждое крестьянское хозяйство России лишь 64 граммами гвоздей ежегодно. Если бы уровень развития промышленности сохранился и впредь на таком уровне и в будущем, то крестьянин, купив плуг и борону в 1920 году, мог бы рассчитывать приобрести себе эти предметы еще раз только в 2045 году. Новая зерноочистительная машина могла быть приобретена лишь через 500 лет.

Грандиозный крах промышленности усугубил традиционные трудности российского сельского хозяйства. Неурожай, обычный для России и постигший ее в 1921 году, был усугублен общей хозяйственной катастрофой. Начался голод среди 30-миллионного населения Поволжья. Более 5 миллионов скончались от дистрофии и болезней, спровоцированных длительным недоеданием. К погибшим от голода и болезней (еще два миллиона умерли от тифа в 1918–1920 гг.) добавились к убитым в боях и казненных противоборствующими армиями или бандитскими отрядами. Точное число жертв Гражданской войны неизвестно. Историки называют разные цифры – от 8 до 15 миллионов погибших.

Победа Советской власти в Гражданской войне не принесла мира на все земли, находившиеся в составе России к 1914 году. Дальний Восток все еще был захвачен японскими интервентами и белыми армиями. Развал промышленного производства привел к тому, что город почти ничего не мог предложить деревне в обмен на продовольствие. А деревня, разоренная Гражданской войной, не так много могла предложить городу. В этих условиях ни красивые лозунги о скорой счастливой жизни, ни даже лютые угрозы уже не могли мобилизовать трудящихся. Угрозы расстрелов и даже пытки, к которым прибегали заготовители продовольствия, уже не действовали на крестьян. Ответом на деятельность заготовителей было зачастую глухое, молчаливое сопротивление. В других случаях заготовителей убивали. Выступая на Х съезде РКП(б), ответственный за продразверстку в масштабах России нарком продовольствия А. Д. Цюрупа говорил: «Везде деморализация, дезорганизация и прямое истребление нашего аппарата… Только на украинском продовольственном фронте погибло 1700 заготовителей». В Сибири «благодаря полной деморализации аппарата, арестам ревтрибунала, убийствам и бандам потерян всякий темп работы… Ответственные и технические работники окончательно растерялись, местами бегут с работы, и никакими угрозами вплоть до немедленного расстрела, не удержать на месте… С одной стороны, повстанцы убивают, а с другой стороны – расстреливают в порядке советском».

Цюрупа так объяснял отчаянное сопротивление заготовителям: «Из-за резкого уменьшения производства хлеба всё, что мы должны получить для нужд и для удовлетворения потребностей пролетарских центров и голодающей России, всё должно быть взято из обычной нормы потребления крестьян… Отсюда проистекает такой вывод, что никто не позволит без сопротивления, активного или пассивного, вырвать у себя кусок изо рта». Попытки заставить заготовителей работать под страхом расстрелов также не давали эффекта: они предпочитали бежать и скрываться от вышестоящих властей.

В ряде мест поднялись крестьянские восстания. Самое крупное из них под руководством эсера А. С. Антонова началось в августе 1920 года в Тамбовской губернии и вскоре охватило значительную часть черноземных областей России.

В партии росло понимание того, что управлять крестьянством методами устрашения и насилия невозможно. Это учитывал Ленин, который подготовил тезисы «Задачи профессиональных союзов и методы их осуществления», в которых осуждал негативные тенденции в деятельности Цектрана и требовал прекратить «его непропорциональное усиление по сравнению с другими союзами». Ленин предлагал членам партии «перенести на все профдвижение методы повышения демократизма, самодеятельности, участия в управлении промышленностью, развития соревнования».

В руководстве партии проявилось два противоположных подхода к работе в профсоюзах. Состоявшийся 8–9 ноября 1920 года пленум ЦК РКП(б) отверг предложения Троцкого и принял тезисы, подготовленные Лениным. Пленум предложил взять курс на развитие демократии в профдвижении и создал комиссию для выработки инструкции о новых методах работы профсоюзов, в состав которой вошли Г. Е. Зиновьев (председатель), М. П. Томский, Я. Э. Рудзутак, А. И. Рыков и Л. Д. Троцкий.

Разногласия Троцкого с Лениным, принявшие форму острой политической борьбы, возникли не случайно. Троцкий никогда не отрекался от тех идей, которые его отделяли от Ленина, но в предреволюционные месяцы 1917 года и годы Гражданской войны, Троцкий умело имитировал лояльность большевизму. Однако обретя огромную власть на посту Предреввоенсовета над вооруженными силами, Троцкий хотел ее умножить, распространив на хозяйственную жизнь страны, прибегая к военным методам управления.

Против этих методов выступили профсоюзы. В ответ Троцкий отказался участвовать в заседаниях профсоюзной комиссии ЦК. Но в это время произошел «бунт» на «профсоюзной территории», захваченной Троцким, – в Цектране, так как водники, входившие в этот объединенный профсоюз, потребовали отказа от военных методов руководства. Комиссия Зиновьева предложила ликвидировать политотделы в Цектране, ускорить созыв съезда профсоюза транспортных работников, изменить состав Цектрана. Эти предложения 7 декабря рассмотрел пленум ЦК, на котором Троцкий отстаивал методы работы Цектрана. В ходе дискуссии Бухарин выступил с компромиссным решением, которое получило название «буферная резолюция» (состав Цектрана оставался без изменений, требование о «перетряхивании» профсоюзов снималось). Эта резолюция была принята.

Ленин выступил против резолюции пленума, но остался в меньшинстве (семь против восьми). Через три дня водники вышли из состава Цектрана. Политическая борьба в руководстве партии и профсоюзов расширялась и обострялась. 24 декабря пленум ЦК решил открыть дискуссию по вопросам повестки дня предстоящего съезда партии. На другой же день в своем выступлении на VIII Всероссийском съезде Советов Троцкий изложил свою программу «перетряхивания» и милитаризации профсоюзов, которая была затем опубликована в брошюре «Роль и задачи профсоюзов». Троцкий предложил выбирать делегатов на съезд по платформам и фактически объявил о создании своей особой фракции и намерении превратить высший орган партии в поле боя, очевидно рассчитывая на победу своих сторонников.

30 декабря на объединенном заседании фракции РКП(б) VIII съезда Советов и фракций ВЦСПС и МГСПС началась дискуссия. Выступая с речью «О профессиональных союзах, о текущем моменте и об ошибках Троцкого», Ленин резко критиковал брошюру последнего. Ленин писал: «Сличая эту брошюру с теми тезисами, которые были им предложены в Центральном Комитете, вчитываясь в нее, я удивляюсь, какое количество теоретических ошибок и вопиющих неправильностей сконцентрировано в ней». Решительно отвергая курс Троцкого на милитаризацию труда, Ленин утверждал, что профсоюзы «не есть организация государственная, это не есть организация принуждения, это есть организация воспитательная, организация вовлечения, обучения, это есть школа, школа управления, школа хозяйничанья, школа коммунизма».

Отвергая идею о распространении военных методов на гражданскую сферу, Ленин заявлял: «Есть ценный военный опыт: героизм, исполнительность и проч. Есть худое в опыте худших элементов из военных: бюрократизм, чванство. Тезисы Троцкого, вопреки его сознанию и воле, оказались поддерживающими не лучшее, а худшее в военном опыте». Ленин выражал неудовлетворение решением пленума ЦК от 7 декабря, называя его «печальным»: «Получилась в Центральном Комитете каша и кутерьма; это первый раз в истории нашей партии во время революции, и это опасно. Гвоздем было то, что получилось раздвоение, получилась «буферная» группа Бухарина, Преображенского и Серебрякова, которая больше всех навредила и напутала». Не скрывая своего раздражения, Ленин говорил: «На этом примере… надо сказать: «Тов. Н. И. Бухарин, поменьше словесных выкрутасов, – польза будет для вас, для теории, для республики».

Дискуссия обострялась. Профсоюзная комиссия ЦК во главе с Зиновьевым подготовила «Проект постановления X съезда РКП(б) о роли и задачах профсоюзов», который подписали В. И. Ленин, Ф. А. Сергеев (Артем), Г. Е. Зиновьев, М. И. Калинин, Л. Б. Каменев, Г. И. Петровский, Я. Э. Рудзутак, И. В. Сталин, М. П. Томский, С. А. Лозовский. Эта так называемая платформа десяти, опубликованная в «Правде» 18 января 1921 года, стала программным документом сторонников Ленина в ЦК партии. Хотя среди подписавшихся было девять членов ЦК, отсутствие подписей других 11 членов, в том числе таких видных, как Н. И. Бухарин, Ф. Э. Дзержинский, Н. Н. Крестинский, А. И. Рыков, К. Б. Радек, свидетельствовало о том, что большинство руководства партии не было готово решительно поддержать Ленина в борьбе против Троцкого.

Ряд видных партийных деятелей противопоставили ленинской политике свои программы мобилизации трудовых ресурсов страны для выхода из кризиса. Возникла «рабочая оппозиция», требования которой были диаметрально противоположны позиции Троцкого и в то же время вызвали критику Ленина. Ее лидеры (А. Г. Шляпников, А. М. Коллонтай, С. П. Медведев, Ю. Х. Лутовинов) требовали передать управление народным хозяйством органу, избранного на «всероссийском съезде производителей». Сторонники платформы «демократического централизма», или «децисты» (Т. В. Сапронов, Н. Осинский (В. В. Оболенский), Рафаил (Р. Б. Фарбман)) настаивали на свободном создании в партии фракций и групп «в период развернутого хозяйственного строительства». Они считали необходимым перейти к коллегиальному управлению промышленным производством.

При поддержке Ю. Ларина, Е. А. Преображенского, Л. П. Серебрякова, Г. Я. Сокольникова и В. Н. Яковлевой выдвинул свою платформу Н. И. Бухарин. В этой платформе были поддержаны идея Троцкого об «огосударствлении профсоюзов» и одновременно требование «рабочей оппозиции» и децистов о выдвижении профсоюзами своих кандидатов в аппарат управления хозяйством. Крайняя беспринципность в идейных основах новой платформы позволила Ленину назвать ее «верхом распада идейного». Объединение группировок, занимавших прямо противоположные взгляды по обсуждавшемуся вопросу, свидетельствовало о том, что идейно-политические лозунги являются подчиненными задачам борьбы против существовавшего руководства Ленина и его ближайших союзников. О беспринципности оппозиционеров свидетельствовало присоединение Троцкого к группе Бухарина. Совершенно очевидно, что под разными лозунгами оппозиционеры отказаться от политики Ленина и сменить руководство партии.

23 января Троцкий заявил о том, что он снимает свою платформу и объединяется с Бухариным. 1 февраля Троцкий и Бухарин создали объединенную платформу. Как и тезисы децистов, проект постановления X съезда по вопросу «О роли и задачах профсоюзов», предложенный Троцким, Бухариным гласил, что «платформа, которая была выработана комиссией т. Зиновьева, не только не дала сближения, но, наоборот, углубила расхождение с «рабочей оппозицией», оттолкнув последнюю еще более в сторону синдикализма». Платформа Троцкого – Бухарина, исходившая из необходимости «огосударствления профсоюзов», создавала возможность блока с децистами и «рабочей оппозицией», на время затушевав принципиальные различия о методах принятия решений и их реализации в «огосударствленных» профсоюзах. Под лозунгом «производственной демократии» Троцкий и Бухарин предлагали развернуть борьбу против бюрократизма. По сути же речь шла о создании новой прослойки управляющих, опирающихся на «сращенные» аппараты хозяйственных и профсоюзных организаций.

За «демократическими» лозунгами проглядывали все те же положения программы Троцкого по созданию жесткой системы хозяйственного управления, в которой главную опору составляли новые администраторы профсоюзов. Проект постановления подписали, помимо Л. Д. Троцкого и Н. И. Бухарина, еще шесть членов ЦК (А. А. Андреев, Ф. Э. Дзержинский, Н. Н. Крестинский, Е. А. Преображенский, Х. Г. Раковский, Л. П. Серебряков), а также члены руководства ВЦСПС А. З. Гольцман, В. В. Косиор и многие видные деятели партии, включая А. П. Розенгольца, Г. Я. Сокольникова, В. Н. Яковлеву, Г. Л. Пятакова. Однако то обстоятельство, что платформа Троцкого – Бухарина не имела поддержки Ленина и выступала против него, существенно ослабляло ее популярность в партийных массах.

Ленин и его сторонники развернули активную критику позиций своих противников и пропаганду «платформы десяти». В крупных партийных организациях ленинская платформа получила подавляющую поддержку. Особенно мощной была поддержка ленинской платформы в Петрограде, партийную организацию которого возглавлял Зиновьев. Даже в тех организациях, в которых господствовали представители оппозиции (например, в Екатеринбурге), «платформа десяти» получила большинство.

Отстаивая основные положения «платформы десяти» («важнейшей ролью профессиональных союзов… остается их роль, как школы коммунизма… всю работу профсоюзов направляет Российская коммунистическая партия»), Ленин написал несколько работ («О профессиональных союзах, о текущем моменте и ошибках тов. Троцкого», «Кризис партии», «Еще раз о профсоюзах, об ошибках т. Троцкого и Бухарина».) В своей статье «Кризис в партии» Ленин осудил и «синдикалистский» уклон ряда платформ («мы доросли от маленьких разногласий до синдикализма, означающего полный разрыв с коммунизмом и неминуемый раскол партии»), и курс Троцкого на огосударствление и милитаризацию профсоюзов. Оценивая позицию Троцкого и поддерживавшего его Бухарина, Ленин подчеркивал, что их «политические ошибки… отвлекают нашу партию от хозяйственных задач, от производственной работы, заставляют нас, к сожалению, терять время на исправление этих ошибок». Говоря о ходе дискуссии, Ленин объявлял, что «мы пороскошествовали и дали миру удивительный образец того, как партия, поставленная в труднейшие условия отчаянной борьбы, проявляет неслыханное внимание к деталям выяснения отдельных подробностей платформ, – и это при условии неурожая и кризиса, при условиях разорения и демобилизации».

Работы Ленина, написанные им в ходе профсоюзной дискуссии, широко распространялись советской печатью и пропагандировались тысячами коммунистов в ходе дискуссии. При голосовании за различные проекты резолюций, предложенных партийным собраниям, «платформа десяти» получила поддержку большинства коммунистов.

Ленин продолжил идейно-политическую борьбу против оппозиционеров на Х съезде. В отчетном докладе ЦК Ленин подчеркивал, что объективные трудности, вызванные переходом от Гражданской войны к миру, стали источником «целого ряда кризисов: и хозяйственного, и социального, и политического». Ленин указал и на ошибки руководства партии и страны. Он признавал, что отсутствие опыта государственного управления привело к тому, что не был создан «резервный фонд», необходимый народному хозяйству страны. Для выхода из кризиса и создания фундамента социалистической экономики Ленин призывал взять курс на установление правильных взаимоотношений рабочего класса и крестьянства.

Демагогичность нападок оппозиционеров на ленинскую политику ярко продемонстрировало отсутствие у них реальных предложений относительно вывода страны из тяжелейшего кризиса. С докладом «О замене разверстки натуральным налогом», в котором была выдвинута обоснованная программы преодоления экономического и социального кризиса, выступил Ленин. (На Х съезде Ленин выступил основным докладчиком по трем из 12 пунктов повестки дня.)

Провозглашенная Лениным новая экономическая политика была результатом серьезной работы, начатой задолго до открытия Х съезда партии. Еще в ходе VIII Всероссийского съезда Советов (22–29 декабря 1920 г.) Ленин присутствовал на совещании беспартийных делегатов-крестьян. По его словам, он «вынес чрезвычайно много из их дебатов по самым больным вопросам деревенской жизни». Все выступавшие высказались против сохранения продразверстки и говорили о том, что надо заинтересовать крестьянина, иначе сельское хозяйство вести нельзя. Записав выступления участников совещания, Ленин направил свои заметки членам ЦК.

«Настроения среди крестьян» стали предметом обсуждения на пленуме ЦК партии 12 января 1921 г. Следствием этой дискуссии стало создание комиссии, призванной «обсудить возможные меры быстрого облегчения положения крестьян в некоторых из наиболее пострадавших от неурожая губерниях. 2 февраля Политбюро дало указание Наркомпроду уменьшить продразверстку в таких губерниях. На основе этого решения продразверстка была полностью отменена в 13 центральных губерниях.

А через пару дней 4 февраля в резолюции Московской конференции металлистов, на которой выступал Ленин, говорилось, что продразверстка «не только не отвечает интересам крестьянских масс, но также и губительным образом отражается на положении рабочих масс». В резолюции высказывалось пожелание «заменить разверстку определенным натуральным налогом».

8 февраля Политбюро приняло ленинский проект решения, в котором было сказано: «Удовлетворить желание беспартийного крестьянства о замене разверстки (в смысле изъятия излишков хлеба) хлебным налогом.

Накануне съезда «Правда» опубликовал дискуссионную статью «Разверстка или налог». Однако, в отличие от профсоюзной темы, этот вопрос не стал предметом дискуссии. К тому времени для подавляющего большинства членов партии необходимость отказа от продразверстки стала очевидной.

24 февраля пленум ЦК рассмотрел проект замены разверстки налогом и принял его за основу. Проект был доработан комиссией во главе с Лениным. В ходе работы над проектом Ленин писал Цюрупе: «Центр тяжести – «оборот», свободный хозяйственный оборот для крестьянства». В проекте подчеркивалось, что продовольственный налог должен постоянно уменьшаться по мере восстановления транспорта и промышленности, что в дальнейшем государство сможет «получать продукты сельского хозяйства нормальным путем, т. е. в обмен на фабрично-заводские и кустарные продукты».

В своем докладе на съезде Ленин замечал: «Мелкий земледелец, пока он остается мелким, должен иметь стимул, толчок, побудитель, соответствующий его экономической базе, т. е. мелкому отдельному хозяйству». Ленин ставил вопрос: можно ли допустить известную свободу оборота в стране, не подрывая при этом диктатуры пролетариата, не ослабляя основ социализма? Он исходил из того, что все зависит от пределов, которые определяют свободу оборота. Он утверждал, что, держа в руках политическую власть, пролетариат может наладить оборот между промышленностью и сельским хозяйством и тем самым прибавит к политической власти экономическую власть.

Ленин утверждал: «Мы знаем, что только соглашение с крестьянством может спасти социалистическую революцию в России… Мы должны постараться удовлетворить требования крестьян, которые не удовлетворены, и законно недовольны и не могут быть довольны». Ленин подчеркивал, что «удовлетворить мелкого земледельца… можно двумя вещами. Во-первых, нужна известная свобода оборота, свобода для частного, мелкого хозяина, а во-вторых, нужно достать товары и продукты».

Принятая на основе ленинского доклада резолюция съезда установила налог в меньших размерах, чем разверстка. В то же время кулацкие хозяйства облагались большим налогом, чем середняцкие. Многие же бедняки освобождались от налога. Излишки, оставшиеся от налога, поступали в полное распоряжение землевладельцев и могли быть использованы для обмена на продукты фабрично-заводской и кустарной промышленности в пределах местного оборота. Налаживая товарооборот, партия одновременно старалась ограничить частный капитал в торговле и обеспечить регулирующее влияние Советского государства на товарно-денежные отношения. Большая роль в этом отводилась кооперации.

Ленин призвал оповестить весь мир о том, что «съезд правительственной партии в основном заменяет разверстку налогом, давая этим целый ряд стимулов мелкому земледельцу расширять хозяйство, увеличивая засев; съезд выражает уверенность, что на основе новой политики «будет достигнуто прочное отношение между пролетариатом и крестьянством».

Попытка Троцкого распространить власть трудовых армий и методы Цектрана на всю страну была отвергнута съездом партии. Поразительным образом главный оппонент Ленина Троцкий не стал отстаивать на съезде курс на милитаризацию труда. Троцкий не присутствовал во время большей части съезда, так как покинул Москву незадолго до начала высшего партийного форума. И хотя чуть ли не каждый день председательствующий объявлял о том, что Троцкий «прибудет завтра», его приезд откладывался вновь и вновь. Троцкий взял первый раз слово для содоклада о профсоюзах лишь 14 марта, за два дня до завершения работы съезда. До этого он руководил подавлением восстания в Кронштадте.

Хотя мятеж, начавшийся в Кронштадте, сравнивали с громом среди ясного неба, события вокруг него напоминали сюжет повести Г. Маркеса «Хроника объявленного убийства», в соответствии с которым о преступлении становится широко известно всем задолго до его совершения. За две недели до начавшегося 2 марта 1921 г. восстания в Кронштадте 14–15 февраля о его начале было подробно рассказано в парижских газетах «Эко де Пари» и «Ле Матэн» и в эмигрантской газете «Общее дело», издававшейся бывшим разоблачителем полицейских провокаторов В. Л. Бурцевым. Эти парижские газеты опубликовали сообщения под заголовками «Восстание Балтийского флота против Советского правительства», «Москва принимает меры против кронштадтских повстанцев», «Отголоски Кронштадтского восстания в Петрограде». Как и в июле 1917 года, когда главную роль в демонстрациях играли матросы из Кронштадта, публикации в газетах опережали реальные события.

Зиновьев и близкие к нему люди были паникерами. По справедливому выводу историка Н. А. Васецкого, «Зиновьев и его петроградские сторонники были буквально одержимы шпиономанией. Повсюду в Петрограде и окрестностях им чудились козни врагов Советской власти. Редактировавшаяся шурином Зиновьева С. Закс-Гладневым «Петроградская правда» неоднократно призывала ловить шпионов и не поддаваться на их провокации». Поэтому невнимание Зиновьева и его окружения к сообщениям парижских газет представляется особенно странным.

Странности в поведении Зиновьева становятся понятными, если предположить, что он сам сделал немало, чтобы спровоцировать восстание. Есть основания полагать, что продовольственные трудности в Кронштадте, ставшие первопричиной восстания, были созданы искусственно. Когда же кронштадтские матросы стали выдвигать обоснованные требования, Зиновьев опубликовал в «Петроградской правде» свою статью «Достукались!», в которой обвинял их в контрреволюционных настроениях.

Еще до начала восстания Зиновьев объявил о контрреволюционном выступлении в Кронштадте. Васецкий замечал: «Первым, кто сообщил в Москву о происшедшем в Кронштадте, оказался Г. Зиновьев. В конце февраля он позвонил по телефону в Кремль Ленину, став не только информатором, но и фактически первым комментатором случившегося. Полагаем, что не без участия Зиновьева в правительственном сообщении главной причиной мятежа указаны происки контрреволюции». Как считает Н. А. Васецкий, «программа Кронштадтского ревкома сначала была не столько антисоветской, сколько, пользуясь современной лексикой, популистской… Можно было бы предотвратить трагический исход, тем более что рядовой состав мятежников имел намерение уладить конфликт мирным путем».

Провоцирование недовольства в Кронштадте, а затем целенаправленная интерпретация настроений матросов могли бы помочь Зиновьеву в борьбе против Троцкого. С самого начала «профсоюзной дискуссии» Зиновьев получил возможность преодолеть последствия опалы, вызванной конфликтом накануне Октябрьского восстания между ним и Каменевым, с одной стороны, и Лениным, с другой. Зиновьев, который был так близок к Ленину в годы эмиграции и был с ним в Разливе до осени 1917 г., не был включен в состав «четверки» ведущих деятелей партии в ноябре 1917 г. (Ленин, Троцкий, Свердлов, Сталин) и был избран лишь кандидатом в члены Политбюро после ее создания на постоянной основе в марте 1919 г. Теперь Зиновьев воспользовался дискуссией о профсоюзах для того, чтобы яростно атаковать Троцкого, который после Октября занимал место второго человека в руководстве партии после Ленина.

Отзыв Троцкого на подавление мятежа позволял держать его вдали от своих сторонников на съезде. У Троцкого не было иллюзий относительно того, кто постарался создать ситуацию, которая помешала присутствовать ему на съезде. По словам Дейчера, «во время Кронштадтского восстания Троцкий обвинял Зиновьева в том, что он без нужды спровоцировал его».

Но почему же Троцкий безропотно согласился с решением руководства о необходимости его личного присутствия при подавлении восстания? Ведь если у Троцкого была реальная возможность одержать успех на съезде, то этот властолюбивый человек под любым предлогом остался бы в Москве. А если такой возможности не было, то преувеличенное внимание к Кронштадту было на руку Троцкому. Как справедливо отмечал Васецкий, «у него, помимо прочих, был и личный интерес к Кронштадтскому мятежу. Может, поэтому он и не пытался найти иных, кроме военных, способов его ликвидации. Потерпев поражение в дискуссии о профсоюзах, Троцкий надеялся путем быстрой и успешной победы над кронштадтцами поднять свой пошатнувшийся авторитет».

Несмотря на то, что на съезде Троцкий располагал достаточным количеством своих сторонников, он вряд ли был готов встать во главе расколотого руководства партии и попытаться навязать волю всем коммунистам страны, большинство которых только что одобрило ленинскую платформу. Даже достигнув успеха на съезде и отстранив от власти ленинское руководство, Троцкий оказался бы в трудном положении. Ведь теперь вся страна знала, что он – защитник методов Цектрана. Между тем не только кронштадтские матросы, но и значительная часть страны уже изнемогала от «военного коммунизма». Любой бы, кто попытался в начале 1921 года взять власть в России, требуя дальнейшей милитаризации жизни и имея оппозицию в лице главного вождя Советской республики, Ленина, был бы обречен.

Отъезд на подавление Кронштадтского восстания позволял Троцкому найти благовидное объяснение для своих сторонников на съезде, которые готовились к захвату власти в партии. Поэтому затяжка в разгроме Кронштадтского мятежа также отвечала планам Троцкого. Восстание послужило удобным предлогом для того, чтобы оправдать неучастие Троцкого в политических баталиях, которые неизбежно вели к крайне опасной конфронтации с Лениным. Знаменательно, что, даже вернувшись в Москву, Троцкий не спешил появляться в зале заседаний съезда.

Казалось, что самые разные лица в руководстве партии были заинтересованы в восстании. Об этом свидетельствовало и необычайное решение направить делегатов партсъезда на штурм Кронштадта. Условия штурма, когда бойцы должны были ползти по льду к восставшей крепости под огнем мятежников, превращали 279 делегатов съезда, записавшихся добровольцами в штурмовые отряды (42 % от общего состава), в смертников. (Правда, до сих пор не найден список тех, кто действительно принял участие в штурме Кронштадта.) Эта ситуация открывала такие же богатые возможности для физического устранения политических противников, как и для персонажа из рассказа Честертона, который бросил полк в безнадежную схватку против превосходящих сил противника, чтобы скрыть среди убитых в кровопролитном бою жертву своего преступления.

«Профсоюзная дискуссия» и появление в ходе нее нескольких антиленинских платформ, а также тайные интриги, которые велись, не считаясь с человеческими жертвами, свидетельствовали об обострившейся борьбе за власть в партии и в стране. Эта борьба, то вспыхивая, то затухая, не прекращалась на протяжении большей части 20-х годов.

Осознав опасность этой беспринципной борьбы, Ленин подчеркивал, что в стране, в которой пролетариат составляет меньшинство, самым опасным врагом делу социализма является мелкобуржуазная контрреволюция. Поэтому, заявлял Ленин, чтобы разбить антисоветские силы, необходимо укреплять диктатуру пролетариата. Для этого, говорил Ленин, нужна «единая воля, ибо только с такой волей пролетарской массы может пролетариат в крестьянской стране осуществить гигантские задачи своей диктатуры и руководства». Ленин решительно осудил внутрипартийные группировки, разрушающие единство пролетариата. Призыв Ленина: «Не надо теперь оппозиции, товарищи!» был встречен дружными аплодисментами большинства делегатов съезда.

Ленин выступил на съезде с докладом, в котором он представил проекты резолюций, направленные на идейно-политическое укрепление партийных рядов. «Мы – не дискуссионный клуб», – заявил В. И. Ленин. В написанном им проекте резолюции «О единстве партии» предлагалось немедленно распустить все группировки и не допускать впредь фракционных выступлений. Невыполнение этого требования влекло немедленное исключение из партии. Принятие на последнем заседании съезда по предложению Ленина резолюции «О единстве партии», запретившей фракции, и включение в состав ЦК некоторых лидеров «рабочей оппозиции» (А. Г. Шляпников, И. И. Кутузов) должны были способствовать консолидации партии.

Разгром оппозиции позволил Ленину и его соратникам углублять новую экономическую политику. 17 мая 1921 года декретом Совнаркома была частично децентрализирована мелкая промышленность и сохранены в частной собственности предприятия, которые не были еще национализированы. Декретом от 24 мая 1921 года были разрешены частная торговля, а также различные формы государственного капитализма в виде концессий, аренды и смешанных обществ. Частичное восстановление рыночных отношений дало мощный стимул для развития экономики страны.

Революция, которая потрясла весь мир

В предисловии, написанном 1 января 1919 года к своей книге «Десять дней, которые потрясли мир», Джон Рид писал: «Большевики, представляется мне, – это не разрушительная сила, а единственная в России партия, обладающая созидательной программой и достаточной властью, чтобы провести ее в жизнь… Советы сами по себе являются чудесным выражением организационного гения русских трудящихся… Что бы ни думали иные о большевизме, неоспоримо, что русская революция есть одно из величайших событий в истории человечества, а победа большевиков – явление мирового значения». В феврале 1919 года на конференции вновь образованной левой секции Социалистической партии США Д. Рид был избран главным редактором новой газеты «Нью-Йорк коммьюнист». А вскоре Рид возглавил вновь созданную Коммунистическую рабочую партию США.

В это время коммунистические партии создавались в различных странах мира. 2 марта 1919 года в Москве открылась международная коммунистическая конференция, в которой приняли участие 52 делегата от 35 организаций из 21 страны Европы, Азии и Америки. Конференция превратилась в Первый (Учредительный) конгресс Коммунистического Интернационала, который был назван также III Интернационалом. Определяя историческое место новой международной организации, Ленин заявил: «Первый Интернационал заложил фундамент пролетарской, международной борьбы за социализм. Второй Интернационал был эпохой подготовки почвы для широкого, массового распространения движения в ряде стран. Третий Интернационал воспринял плоды работ II Интернационала, отсек его оппортунистическую, социал-шовинистическую, буржуазную и мелкобуржуазную скверну и начал осуществлять диктатуру пролетариата».

Надежды Ленина и других большевиков на выступления революционного пролетариата Запада в поддержку российской революции не были беспочвенными. Еще летом 1917 года в Лидсе прошла конференция рабочих и социалистических организаций под лозунгом «Следуйте примеру России». Ее участники приняли решение создавать Советы рабочих и солдатских депутатов. Рабочие Сиэттла (штат Вашингтон) в своем обращении к рабочим Советской России в декабре 1917 года писали: «Ваша борьба по самому существу – наша борьба». Видный деятель Норвежской рабочей партии (впоследствии премьер-министр Норвегии) Э. Герхардсен вспоминал: «Развитие революционной России с победой большевиков поддержало левые силы в норвежском движении. К русской революции был громадный интерес».

Ответом на известие об Октябрьской революции, пришедшее в Швейцарию, был митинг 15 ноября 1917 года в Цюрихе, который перерос в стихийное выступление рабочих. Оно сопровождалось столкновениями с полицией и баррикадными боями и было подавлено лишь пулеметным огнем.

В конце декабря 1917 года в Вене был создан нелегальный рабочий Совет. 1 февраля 1918 года в адриатическом порту Котор было поднято восстание моряков австро-венгерского флота. Оно было подавлено через 3 дня. Один из участников восстания на суде заявил: «На восстание нас подняло то, что произошло в России. Там взошло новое солнце, которое будет светить… всем народам земного шара, и оно им принесет с собой мир и справедливость». В июне 1918 года рабочий Совет Вены потребовал немедленных переговоров о мире без аннексий и контрибуций. 22 июня 1918 года был создан рабочий Совет в Будапеште, возглавивший забастовочную борьбу. В середине мая 1918 года начались забастовки в Париже под лозунгами: «Война войне!», «Да здравствует революция!».

Эти выступления рабочих и военнослужащих в Западной Европе были подавлены, но в октябре – ноябре 1918 года в Австро-Венгрии и Германии начались восстания, переросшие в революции. В этих странах создавались рабочие, солдатские и матросские Советы. В ходе восстания рабочих в Берлине 9 ноября 1918 года руководитель левой социал-демократической организации «Спартак» Карл Либкнехт провозгласил Германию социалистической республикой. Коммунисты Австрии выдвинули лозунг «Вся власть Советам!». Однако эти выступления не были поддержаны социал-демократическими партиями и широкими массами рабочего класса в этих странах и попытки установить Советскую власть в Германии и Австрии осенью 1918 года провалились.

Правда, в середине 1919 года в ряде стран Западной Европы (Венгрия, Бавария, Словакия) произошли революции под руководством коммунистических и социалистических партий. Однако Советские правительства Бела Куна в Венгрии, Э. Левине в Баварии, А. Яноушека в Словакии были свергнуты через пару недель или через несколько месяцев. Несмотря на рост коммунистических партий и многочисленность выступлений рабочих под лозунгом «Руки прочь от России!», нигде коммунисты тогда не смогли повторить успехов российских коммунистов.

Надежды советских коммунистов, которые они возлагали на помощь «братьев по классу», таяли. В 1921 году Лев Каменев признавал: «Наши предположения о быстрой помощи, которая могла бы прийти к нам из Западной Европы в виде мировой революции, по крайней мере, в одной или двух капиталистических стран, не осуществляются с той быстротой, которая была бы желательна и которая чрезвычайно быстро облегчила бы нашу задачу».

И все же, несмотря на то, что Советская власть в Венгрии, Баварии и Словакии была разгромлена, в ряде стран продолжали создаваться рабочие Советы, которые стали органами защиты интересов рабочего класса. Так, например, происходило в Чехословакии в 1919–1920 годах. В некоторых странах коммунисты добились немалых успехов на выборах в местные и центральные органы власти. В Болгарии на парламентских выборах в августе 1919 года коммунисты получили 120 тысяч голосов и 47 мандатов в Народном собрании.

Пример Советской России, провозгласившей сокращение рабочего дня, установление рабочего контроля над производством, отмену помещичьего землевладения, отмену социального и национального неравенства, вдохновлял рабочих различных стран, в том числе и тех, кто не был готов к революционным переменам. Подъем рабочего движения в странах Европы, во многом вызванный примером Октябрьской революции, привел к власти социал-демократические партии, которые до тех пор никогда не возглавляли правительств своих стран. В марте 1919 года правительство Австрии возглавил социал-демократ К. Реннер. После ноябрьской революции 1918 года в Германии социал-демократы в течение двух лет либо возглавляли правительства, либо входили в состав правительственных коалиций. В 20-е годы социал-демократы не раз возглавляли правительства Швеции, Дании, Норвегии, Финляндии. В 1924 году в Великобритании впервые к власти пришло лейбористское правительство во главе с Р. Макдональдом.

Почти сразу после победы Октябрьской революции социал-демократы заявляли о своем неприятии советского примера и своей враждебности к коммунистическим партиям. Однако осуществление Советской властью коренных общественных преобразований, приход большевиков к власти и их действия по решению насущных проблем трудящихся заставляли социал-демократические правительства стран Западной Европы принимать срочные меры для решения насущных проблем трудящихся и демократизации политической жизни. Сформированное в марте 1919 года коалиционное правительство во главе с Карлом Реннером создало «Государственную комиссию по социализации», которая провозгласила «экспроприацию» крупных предприятий путем налогов и их «постепенную социализацию». Учредительное собрание Австрии 1 октября 1919 года приняло конституцию республики, в которой были провозглашены свобода слова, собраний, печати, узаконено равенство мужчин и женщин, провозглашено право рабочих на социальное обеспечение.

Еще раньше, в конце 1918 года, в Австрии были введены 8-часовой рабочий день, оплачиваемые отпуска, социальное страхование рабочих, ликвидирована система штрафов и ограничен детский труд. Демобилизованным и безработным государство выдавало временные пособия.

В принятой 31 июля 1919 года в Веймаре конституции Германии, которой руководило коалиционное правительство во главе с социал-демократами, также были закреплены основные политические свободы, равенство всех перед законом, введено равное, прямое и тайное избирательное право.

Но и там, где коммунисты были в явном меньшинстве, а социал-демократы не пришли к власти, правящие классы стран Западной Европы в страхе перед социалистической революцией осуществляли реформы, которые отвечали требованиям рабочего класса и других широких народных масс.

Во вновь созданной Чехословакии почти все партии включили в свои программы требования национализации крупной промышленности, проведения аграрной реформы, ограничения крупных доходов. В декабре 1918 года в Чехословакии был принят закон о 8-часовом рабочем дне. В апреле 1919 года правительство Франции провело через парламент закон о 8-часовом рабочем дне. В 1919 году в Испании был издан закон о 8-часовом рабочем дне, введено страхование по старости для рабочих и служащих. Заработная плата была повышена на 10–15 %. Были установлены пособия по безработице. На большинстве предприятиях Японии в 1919 году был установлен 8-часовой рабочий день.

Пример Советской России заставил многие страны, особенно близкие к ней географически, осуществить аграрные реформы. В соответствии с аграрной реформой, осуществленной во вновь созданной Югославии (первоначально называвшейся Королевством сербов, хорватов и словенцев), крестьяне Боснии, Герцеговины и Македонии были освобождены от полукрепостной зависимости. В Румынии в 1921 году был принят закон об аграрной реформе, ограничивавший владения размерами в 500 га. В Болгарии в апреле 1921 года в соответствии с более радикальным законом об аграрной реформе был установлен предел землевладения в 30 га. Многие крестьяне получили дополнительную землю.

В Великобритании либеральное правительство Ллойд Джорджа существенно расширило категории рабочих, которые имели право получать пособия по безработице (увеличив число таких рабочих с 3 до 12 миллионов). Одновременно повышалась заработная плата рабочих. Английский историк А. Дж. П. Тейлор писал: «Хотя промышленное производство в 1924 году едва достигло довоенного уровня, реальная заработная плата была на 11 % выше довоенной». Одновременно доходы высших классов явно уменьшились. Тейлор замечал: «Раньше богатые бездельники гордились тем, что они бездельничают. Теперь они стыдились этого… Число домашних слуг сократилось… В тех домах, где держали пять слуг, теперь обходились двумя; там, где было двое слуг, остался один слуга… Все это было далеко от социальной революции, но снимало остроту классовой войны».

Весьма знаменательно было и то, что после 1917 года женщины в различных странах мира получили право голоса, которого они так тщетно добивались до тех пор. После 1917 года получили право голоса женщины в Великобритании. В 1920 году в США после принятия 19-й поправки к конституции также была отменена дискриминация женщин на выборах.

Вряд ли можно признать случайным проведение этих социальных и политических реформ сразу же после Октябрьской революции. Совершенно очевидно, что Октябрьская революция, которую теперь пытаются объявить антидемократичной и репрессивной, на деле способствовала развитию демократии и социального прогресса в западных странах.

Пример Октябрьской революции оказал огромное воздействие на страны Азии, Африки и Латинской Америки, которые в течение многих веков были объектом грабежа и насилия со стороны империалистических держав. Объясняя причины воздействия примера Октября, вождь вьетнамского народа Хо Ши Мин писал: «Сначала мой патриотизм, а отнюдь еще не коммунизм, привел меня к Ленину, к Коммунистическому Интернационалу». Видные деятели национально-освободительного движения увидели в событиях в России вдохновляющий пример возможности победы над до сих пор всесильными империалистическими державами и их ставленниками.

Организатор борьбы индийского народа за независимость Джавахарлал Неру вспоминал: «Почти одновременно с Октябрьской революцией мы в Индии начали новую фазу нашей борьбы за свободу… Хотя в своей борьбе под руководством Махатмы Ганди мы шли другим путем, мы восхищались Лениным и на нас оказывал влияние его пример». Вести о революции в России повлияли на участников сессии Индийского национального конгресса (ИНК) в декабре 1917 года, на которой были выдвинуты более радикальные, чем прежде, требования.

Один из основателей Интернациональной социалистической лиги (ИЛС) Южной Африки Айвон Джонс заявил, что победа Октябрьской революции означает «рождение братства труда… Мы должны сорвать попытки восстановить рабочих против русской революции. Мы должны зажечь в их сердцах пламя этой самой славной и самой мирной революции в истории». 4-й съезд ИЛС в январе 1919 году принял решение, в котором говорилось, что путь к революции в Южной Африке «уже расчищен славной социалистической революцией в России».

Создатель Гоминьдана Сунь Ятсен писал Ленину в 1918 году о глубоком преклонении перед «тяжелой борьбой, которую ведет революционная партия вашей страны». Он выражал надежду, что «революционные партии Китая и России объединятся для совместной борьбы». Выступая в 1924 году в Гуанчжоу, Сунь Ятсен заявил: «Посмотрите на Советскую Россию. Армия ее была окружена, но партия коммунистов, в противовес всем контрреволюционным правительствам – Колчака, Деникина и др. – имела свое революционное правительство, вокруг которого объединился народ, и победила… Результаты русской революции всем очевидны, и мы должны брать с нее пример, если желаем создать сильную, организованную и дисциплинированную партию – гоминьдан».

Вскоре в странах Азии, а также Африки и Латинской Америки стали создаваться коммунистические партии. Мао Цзэдун позже писал: «Орудийные залпы Октябрьской революции донесли до нас марксизм-ленинизм. Октябрьская революция помогла прогрессивным элементам Китая применить пролетарское мировоззрение для определения судеб страны и пересмотра своих собственных проблем». В 1921 году состоялся I съезд коммунистической партии Китая. Вступив в ряды гоминьдана, коммунисты поддержали китайскую национальную революцию во главе с Сунь Ятсеном.

После смерти Сунь Ятсена и переворота, совершенного Чан Кайши, произошел разрыв между гоминьданом и компартией. С 1928 года коммунисты Китая создали Советские районы. Они служили базой для развертывания борьбы, увенчавшейся в 1949 году созданием Китайской Народной Республики, которую возглавила Коммунистическая партия Китая.

К северу от Китая на южных границах Советской страны в 1921 году в результате побед антифеодальных революций было провозглашено создание Монгольской Народной Республики и Тувинской Народной Республики. В 1920 г. была свергнута феодальная власть в Хивинском ханстве и Бухарском ханстве и провозглашено создание Хорезмской Народной Советской Республики и Бухарской Народной Советской Республики.

Советская власть была временно установлена в ряде районов Ирана. Пришедшее к власти в результате государственного переворота новое правительство Ирана подписало равноправный договор с РСФСР. 28 августа 1919 провозгласил независимость Афганистана Амманула-хан, который в своей успешной войне против британских колонизаторов опирался на советскую помощь.

Нет сомнений в том, что революционный процесс, который, в конечном счете, привел к краху колониальной системы и победе социалистических революций в ряде стран Азии, Африки и Латинской Америки, был ускорен примером Октябрьской революции и в дальнейшем развивался под ее активным влиянием.

Если для многих людей в различных странах мира Октябрьская революция стала образцом для подражания, то для правителей капиталистических стран Советская страна и коммунистическое движение стали объектами нагнетавшихся страхов. Прибывавшие на Запад после своего поражения участники белого движения и интервенты спешили объяснить свое поражение не последствиями классово ограниченной политики царизма и неумением адекватно ответить на вызов революции после 1917 года, а рассказами о «красном терроре» и всемирном большевистском заговоре.

Страх за судьбу Британской империи, якобы оказавшейся перед лицом всемирного заговора, заставлял полицейские службы развернуть поиск «красных агентов». А. Дж. П. Тейлор писал: «Особый Ирландский отдел Скотленд-ярда»… опустил слово «Ирландский» и действовал сейчас исключительно против коммунистов – подслушивая телефоны, вскрывая письма, точно в стиле Меттерниха. Усилия были явно не по адресу. Коммунистическая партия лишь однажды смогла объединить 10 тысяч членов во 20-е годы (сразу после всеобщей забастовки 1926 года). Обычно их число не превышало 5 тысяч членов». Однако «коммунистическая угроза» стала предлогом борьбы с инакомыслием.

В 1919–1920 годах по распоряжению генерального прокурора США Палмера были предприняты массовые аресты лиц, подозревавшихся в ведении коммунистической пропаганды. Эти аресты получили название «красные рейды Палмера». Бюро расследований (затем превратившееся в ФБР) выпустило указания: «Всю литературу, книги, бумаги и все, что висит на стенах, следует собирать; потолки и перегородки прослушать, чтобы обнаружить тайные хранилища… Если в помещении будет обнаружено несколько людей, их следует выстроить у стены и обыскать». В ходе «красных рейдов Палмера» было арестовано несколько тысяч человек. Многие из них были высланы из США.

Атака на «красных» сопровождалась ростом шовинистических и расистских настроений в США. Чтобы остановить приток «подозрительных иностранцев», конгресс США ввел ограничения на иммиграцию из многих стран мира. При этом предпочтение отдавалось странам Северной Европы, а число иммигрантов из России, стран европейского Средиземноморья, Африки, Латинской Америки резко ограничивалось. Так, ежегодная квота для Великобритании и Северной Ирландии с 1920 года составляла 34 007 иммигрантов, но лишь 3485 – для Италии, 2248 – России, 100 – для Китая. В стране усиливалась расовая нетерпимость. В 20-е годы в США быстро росли ряды Ку-клукс-клана, в которых насчитывалось свыше 4,5 миллиона человек. Объектами нападений куклуксклановцев были афро-американцы, представители других национальных меньшинств, а также коммунисты и члены других левых организаций.

В Италии родилось фашистское движение во главе с Муссолини. В манифесте «Руководящие принципы и практические постулаты фашизма», опубликованном в мае 1920 года, говорилось, что «Фаши ди комбатименто» не находятся в противоречии с социализмом как таковым (как спорной теорией и движением), но они выступают против его теоретического и практического вырождения, которое определяется одним словом – «большевизм». После «похода на Рим» в октябре 1922 года фашисты захватили власть. Вскоре начались погромы политических центров и издательств левых партий, а затем убийства коммунистов и социалистов. В 1926 году Муссолини ввел «Исключительные законы», по которым все партии, кроме фашистской, были распущены, вся печать, кроме фашистской, была запрещена, профсоюзы были поставлены под контроль фашистов. Все коммунисты, которые не перешли на нелегальное положение, арестовывались, подвергались пыткам и казням. Такая же участь ждала и представителей других партий, не подчинившихся фашистской диктатуре. Фашисты установили террористический режим под лозунгом антикоммунизма.

Тем временем в других странах Европы стали возникать движения, родственные итальянскому фашизму. 8–9 ноября 1923 года в Мюнхене была предпринята попытка государственного переворота в Германии. Во главе нее стояли генерал Людендорф и руководитель Национал-социалистической рабочей (нацистской) партии Германии Адольф Гитлер. В течение нескольких месяцев до путча Гитлер и другие руководители нацистов поддерживали тесную связь с жившими в Мюнхене представителями дома Романовых во главе с двоюродным братом Николая II Кириллом, который был провозглашен частью белой эмиграции императором России. Рассказы представителей дома Романовых и других белых эмигрантов во многом повлияли на оценку Гитлером России и Октябрьской революции. (Романовы были вынуждены покинуть Мюнхен, так как были уличены в связях с Гитлером и другими участниками так называемого «пивного путча».)

После провала путча и своего ареста А. Гитлер изложил свою идейно-политическую программу в книге «Майн кампф». Соединив антикоммунизм с расизмом, антисоветизм с русофобией, Гитлер выдвинул задачу порабощения России немцами. Обосновывая эту задачу, он провозглашал: «Мы начинаем там, где остановились 600 лет назад… Когда мы сегодня говорим о территории в Европе, мы можем думать прежде всего о России и пограничных государствах, являющихся ее вассалами».

На самом деле государства, пограничные с Советской Россией, не были ее «вассалами», как утверждал Гитлер. Напротив, после разгрома Советской власти в этих странах коммунистические партии были запрещены и велась антисоветская пропаганда. В этих странах проводилась дискриминация этнических меньшинств. В этих странах были установлены авторитарные режимы. Хотя правители этих новых государств говорили об особой форме своей идеологии, заявляя о выборе средней линии между фашизмом и парламентским строем, диктатор Литвы А. Сметона провозгласил: «XX век – век фашизма». Страны «санитарного кордона» были потенциальным резервом фашистского фронта, направленного против Советской страны.

Идея нападения на Советскую страну разрабатывалась не только нацистами и фашистами. В начале 1922 года соавтор Троцкого в разработке идеи «перманентной революции» и планов Соединенных Штатов Европы Парвус опубликовал брошюру «Дорога к хозяйственному спасению», в которой предлагал Германии развернуть экспансию на восток. Обосновывая захватнические планы Германии в отношении Советской России, Парвус писал: «Там на востоке Европы открыта дорога для немецкого расширения, для немецкого могущества, для немецкой расчетливости».

Однако Парвус не был первым, кому пришла в голову идея направить Германию против Советской России. Вечером 11 ноября 1918 года, когда англичане ликовали по поводу окончания Первой мировой войны, в официальной резиденции британского премьер-министра Ллойд Джорджа на Даунинг-стрит, 10 состоялся обед, на котором присутствовал военно-морской министр Уинстон Черчилль. Позже Черчилль воспоминал, что ни он, ни его сотрапезники не разделяли всеобщей радости: «Не было ощущения, что дело сделано. Напротив того, Ллойд Джордж ясно представлял, что ему предстоят новые и, может быть, еще большие усилия. Мое собственное настроение было двойственным: с одной стороны, я боялся за будущее, с другой стороны – хотел помочь разбитому врагу».

Страх за будущее был вызван возможными последствиями революции в России для судеб Британской империи. Поэтому они были едины в своем желании раздавить Советскую Россию. Черчилль, как и другие члены британского правительства, исходили, по его словам, из того, что «подчинить своей власти бывшую русскую империю – это не только вопрос военной экспедиции, это вопрос мировой политики». Однако британские министры не желали бросать на покорение России своих соотечественников. Черчилль объяснял: «Покорить Россию… мы можем лишь с помощью Германии. Германию нужно пригласить помочь нам в освобождении России». Позднее в 1920 году Черчилль так формулировал суть своей политики после окончании Первой мировой войны: «Мир с германским народом, война против большевиков».

Эти планы нашли свое выражение и в попытках Черчилля в 1918–1919 годах организовать «поход 14 держав» против Советской России, и в подготовке нефтепромышленником сэром Генри Детердингом, промышленником Урквартом, французским фельдмаршалом Фошем нападения на СССР в 1927 году с помощью Германии. Воинственные заявления Детердинга, Уркварта, Фоша и других были сделаны в обстановке, когда после разрыва дипломатических отношений между СССР и Великобританией создавалось впечатление, что нападение стран Запада на нашу страну – вопрос ближайших месяцев.

СССР стремился сорвать осуществление этих агрессивных планов. Напряженность отношений с Францией была смягчена после начала переговоров СССР о частичной компенсации за царские долги. Были приняты меры по нормализации отношений со странами, граничившими с СССР. В 1927 году были подписаны договоры о ненападении с Латвией и Ираном (договор с Ираном имел особое значение ввиду планов Детердинга о нападении на Баку). Одновременно Советский Союз прилагал усилия для предотвращения войны в глобальном масштабе. В 1927 году правительство СССР предложило на сессии подготовительной комиссии к конференции по разоружению проект всеобщего и полного разоружения, предусматривавший ликвидацию всех видов оружия и вооруженных сил, военного обучения и военных органов всех стран.

Эти действия свидетельствовали о лживости обвинений Советской власти в подготовке глобальной экспансии. Для объективных наблюдателей было ясно, что Советская страна, действуя в духе своего первого декрета от 26 октября 1917 года, выступает за сохранение и упрочения мира во всем мире.

Провал надежд на скорое крушение Советской власти стали признавать ее враги. Интервенционистские планы в отношении Советской страны были временно отложены. Прекращались и направленные против нее меры экономического и политического бойкота. Весной 1922 г. РСФСР и другие советские республики были приглашены для участия в Генуэзской конференции. А концу 1924 г. были установлены дипломатические отношения СССР с 20 зарубежными странами. Сбывалось предвидение Ленина, выраженное им в заключительной речи на Х съезде, о том, что, преодолев разногласия, партия – сплоченная и крепкая – «пойдет все к более и более решительным международным победам!».

Подложил ли Ленин бомбу под Советский Союз?

Выступая на совещании ученых России 21 января 2016 г., глава Курчатовского института Михаил Ковальчук процитировал поэму Бориса Пастернака «Высокая болезнь» и привел слова поэта о Ленине: «И вот, его увидев в яви, я думал, думал без конца об авторстве его и праве дерзать от первого лица… Ответ такой: он управлял теченьем мысли и только потому – страной».

Присутствовавший на совещании президент РФ В. В. Путин счел нужным поправить оратора: «Управлять течением мысли – это правильно, нужно только, чтобы эта мысль привела к правильным результатам, а не как у Владимира Ильича. А то в конечном итоге эта мысль привела к развалу Советского Союза, вот к чему. Там много было мыслей таких: автономизация и так далее. Заложили атомную бомбу под здание, которое называется Россией, она и рванула потом».

В. В. Путин повторил миф, широко распространенный в современной России, который гласит, что предоставление союзным республикам СССР права на выход из его состава стало причиной развала великой державы в 1991 году. Так ли было дело на самом деле?

Хотя слово «автономизация» содержит те же буквы, что и слово «атом», это понятие, к которому в 1922 г. прибегали в дискуссиях о будущем Советской страны, означало не подкладывание атомной бомбы под нашу страну, а превращение ряда независимых советских республик в автономные в составе РСФСР. Это предложение некоторое время отстаивал нарком по делам национальностей И. В. Сталин, а В. И. Ленин возражал против него. Поэтому считать, что «автономизация» была одной из главнейших ленинских мыслей, мог лишь ученик из стихотворения Маршака, который не смог найти на карте Канин нос, а вместо этого указал на свой нос и носик своей подружки Тани.

Хотя большевики во главе с Лениным отстаивали право всех народов на национальное самоопределение вплоть до выхода из состава единого государства, они не подкладывали бомбы под развалины царской империи, а напротив, предпринимали усилия для того, чтобы соединить народы в «единый, могучий Советский Союз». Даже до создания такого союза советские республики были крепко сплочены Российской коммунистической партией (большевиков), которая была общей для коммунистов России, Закавказья, Украины, Белоруссии, Туркестана. Однако начавшееся мирное строительство требовало упрочения стабильности внутри Советской страны и безопасности ее границ. Решение этих задач в значительной степени зависело от положения на окраинах Советской страны, населенных главным образом национальными меньшинствами. Поэтому вопросы регулирования межнациональных отношений, которыми занимался Сталин как нарком по делам национальностей, приобретали огромное значение.

В уже процитированной выше статье «Политика Советской власти по национальному вопросу в России» Сталин подчеркивал: «Три года революции и гражданской войны в России показали, что без взаимной поддержки центральной России и ее окраин невозможна победа революции, невозможно освобождение России от когтей империализма». Сталин обращал особое внимание на взаимозависимость России и ее окраин: «Центральная Россия, этот очаг мировой революции, не может долго держаться без помощи окраин, изобилующих сырьем, топливом, продуктами продовольствия. Окраины России, в свою очередь, обречены на неминуемую империалистическую кабалу без политической, военной и организационной помощи более развитой центральной России».

Хотя Сталин и признавал «неотъемлемое право на отделение от России» национальных меньшинств, он осуждал попытки воспользоваться этим правом. Он писал: «Требование отделения окраин от России, как форма отношений между центром и окраинами, должно быть исключено не только потому, что оно противоречит самой постановке вопроса об установлении союза между центром и окраинами, но, прежде всего, потому что оно в корне противоречит интересам народных масс». Сталин видел лишь две альтернативы для развития национальных окраин: «либо вместе с Россией, и тогда – освобождение трудовых масс окраин от империалистического гнета; либо вместе с Антантой, и тогда – неминуемое империалистическое ярмо. Третьего выхода нет».

После «советизации» Армении в конце 1920 года, а затем и Грузии весной 1921 года границы Советской страны на Кавказе в основном проходили там, где существовали рубежи Российской империи до свержения самодержавия. Восстановлены были и дореволюционные границы в Средней Азии. 25 октября 1922 года советские войска вступили во Владивосток, завершив освобождение Дальнего Востока от японских интервентов и их белых союзников. (Правда, Северный Сахалин до 1925 года находился в руках Японии, а вплоть до 1923 года по Якутии бродили отдельные колчаковские отряды.) Лишь на западе границы существенно сдвинулись в сторону центральной России после создания независимых государств (Польши, Финляндии, трех прибалтийских республик), а также оккупации румынскими войсками Бессарабии.

В своем докладе «Об очередных задачах партии в национальном вопросе» на Х съезде партии Сталин заявил: «Пример Венгрии красноречиво показывает, что без государственного союза советских республик, без их сплочения в единую военно-хозяйственную силу невозможно устоять против соединенных сил мирового империализма ни на военных, ни на хозяйственных фронтах». По мнению Сталина, «федерация советских республик является той искомой формой государственного союза, живым воплощением которой является РСФСР».

Сталин обращал внимание на трудности, мешающие созданию такого союза. Он поставил задачу: «уничтожить ту фактическую отсталость (хозяйственную, политическую, культурную) некоторых наций, которую они унаследовали от прошлого, чтобы дать возможность отсталым народам догнать центральную Россию и в государственном, и в культурном, и в хозяйственном отношении».

В то же время Сталин предупреждал против механистического подхода к выравниванию положения разных народов. Он подчеркивал: «Пересаживать на территорию этих народностей те мероприятия, которые имели силу и значение здесь, в центре России, немыслимо и опасно. Ясно, что при проведении хозяйственной политики РСФСР обязательно нужно принять во внимание все те особенности экономического состояния, классовой структуры, исторического прошлого, которые мы застали на этих окраинах. Я уже не говорю об устранении таких несообразностей, как например, требование Наркомпрода, в порядке разверстки, о сдаче свиней в Киргизии, где мусульманское население никогда не имело свиней. Из этого примера видно, до чего не хотят считаться с особенностями быта, бросающимися в глаза первому путешественнику».

Выступая с заключительным словом после дискуссии по его докладу, Сталин решительно осудил высказывания, продиктованные великодержавной спесью и невежеством. В частности, он заметил: «Я имею записку о том, что мы, коммунисты, будто бы насаждаем белорусскую национальность искусственно. Это неверно, потому что существует белорусская нация, у которой имеется свой язык, отличный от русского, ввиду чего поднять культуру белорусского народа можно лишь на родном его языке».

В принятой на основе доклада Сталина резолюции съезда говорилось о необходимости государственного объединения советских республик, поскольку их изолированное существование неустойчиво, не прочно ввиду угрозы со стороны капиталистических государств. Резолюция наметила меры по укреплению сотрудничества всех советских республик на основе добровольной советской федерации.

В июле 1921 года Сталин прибыл на свою родину, которая несколько месяцев назад была «советизирована». Выступая на собрании тифлисской организации коммунистической партии Грузии, Сталин подчеркивал экономическую и социальную обусловленность союза Грузии с Россией и соседними закавказскими республиками. Он призывал «раздавить гидру национализма и создать здоровую атмосферу интернационализма для облегчения хозяйственных усилий советских республик Закавказья при сохранения независимости этих республик».

В то же время Сталин считал необходимым, «чтобы Советская власть стала… родной и близкой для народных окраин России. Но для того, чтобы сделаться родной, Советская власть должна стать, прежде всего, понятной для них». Он призывал выдвигать к руководству национальных республик и областей прежде всего выходцев из местного населения. Он особо подчеркивал важность развития национальных языков: «Одно из двух: либо украинский, азербайджанский, киргизский, узбекский, башкирский и прочие языки представляют действительную реальность… и тогда – советская автономия должна быть проведена в этих областях до конца, без оговорок; либо украинский, азербайджанский и прочие языки являются пустой выдумкой, школы и прочие институты на родном языке не нужны, и тогда – советская автономия должна быть отброшена прочь, как ненужный хлам. Искание третьего пути есть результат незнания дела или печального недомыслия». Сталин призывал решительно отказаться «от кавалерийских набегов по части «немедленной коммунизации» отсталых народных масс» и «перейти к осмотрительной и продуманной политике постепенного вовлечения этих масс в общее русло советского развития».

Тогда Сталин считал, что национальные окраины России должны превратиться в «областные автономии». При этом он замечал: «Советская автономия не есть нечто застывшее и раз навсегда данное, она допускает самые разнообразные формы и степени своего развития. От узкой административной автономии (немцы Поволжья, чуваши, карелы) она переходит к более широкой, политической автономии (башкиры, татары Поволжья, киргизы), от широкой политической автономии – к еще более расширенной форме (Украина, Туркестан), наконец, от украинского типа автономии – к высшей форме автономии, к договорным отношениям (Азербайджан)». Из этого следовало, что Сталин считал «автономиями» как республики, входившие в состав РСФСР, вроде Чувашской, и номинально независимые советские республики вроде Украинской и Азербайджанской, не входившие в состав РСФСР. Он считал, что все земли, на которых установлена Советская власть, объединены принципами пролетарского единства, а потому их можно рассматривать как единую социалистическую державу, даже если отдельные республики считаются независимыми.

Однако такая позиция Сталина не пользовалась всеобщей поддержкой на «национальных окраинах». Если договор с Азербайджаном 1920 года, предусматривавший скорейшее соединение органов управления в военной, экономической, финансовой областях, а также почты и транспорта, позволял расценивать положение Азербайджана как автономии РСФСР, то заключение подобного договора с Украиной в конце 1920 года натолкнулось на препятствия. В результате ведение вопросов армии и военно-морского флота, народного хозяйства, финансов, внешней торговли, труда, связи, транспорта поручалось объединенным народным комиссариатам РСФСР и УССР. Их представители входили в состав совнаркомов двух республик. Совершенно ясно, что нельзя было говорить о том, что Украина являлась «автономией» России.

По оценке английского историка Карра, некоторые договоры, заключенные между РСФСР и рядом других республик (Белоруссия, Армения, Грузия), приближались к «азербайджанской» модели, а другие – к «украинской». Наконец, договоры, заключенные РСФСР с Хорезмом и Бухарой, предусматривали лишь военно-политический союз, но в них не говорилось об объединении наркоматов.

Правительства некоторых советских республик оказывали упорное сопротивление планам экономической и политической интеграции с другими советскими республиками. Руководство Грузии (Б. Г. Мдивани, М. С. Окуджава, Л. Е. Думбадзе и другие) выступали за сохранение во всех закавказских республиках своих армий, своей валюты, свободы внешней торговли. Они требовали выхода закавказских компартий из РКП(б). О своем нежелании объединяться в единый союз свидетельствовали такие действия руководства Грузии, как запреты на заключение браков между гражданами Грузинской ССР и гражданами других советских республик. Возмутительным стало распоряжение грузинских властей выставить пулеметные патрули на границах Грузинской ССР, чтобы не допустить перехода границ голодающими из Поволжья.

Вопреки сопротивлению сепаратистов Сталин настаивал на создании общесоюзного аппарата управления, контролирующего не только вопросы внешней политики и обороны, но также экономику, финансы, связь, транспорт. Противники Сталина старались заручиться поддержкой в Москве и прежде всего со стороны Троцкого, который готов был им помочь. Созданная по инициативе Троцкого комиссия по расследованию конфликтов между центральным руководством и местными правительствами (в ее состав входили управляющий делами Совнаркома Горбунов, секретари Ленина Фотиева, Гляссер и другие) представила Ленину дело так, что суть возникших разногласий сводится к нетактичному поведению Сталина, Орджоникидзе и Дзержинского в отношении руководства Грузии.

Правда, уже через месяц после доклада комиссии Ленину ее член М. Гляссер признавала, что Ленин превратно понял и без того одностороннюю информацию и «благодаря болезни был не прав по отношению к т. Сталину… Особенно тяжело потому, что за два с половиной года работы в Политбюро я, близко видя работу Политбюро, не только научилась глубоко ценить и уважать всех вас, в частности, Сталина (мне стыдно смотреть на него теперь), но и понимать разницу между линией Вл. Ил-ча и Троцкого».

На основе представленной односторонней и поверхностной информации Ленин пришел к выводу о «великодержавном уклоне» Сталина, Дзержинского и Орджоникидзе. Опасаясь, что бестактность в отношении национальных меньшинств может спровоцировать среди них взрыв протеста, Ленин заявлял: «Интернационализм со стороны угнетающей или так называемой «великой» нации (хотя великой только своими насилиями, великой так, как велик держиморда) должен состоять не только в соблюдении формального равенства наций, но и в таком неравенстве, которое возмещало бы со стороны нации угнетающей, нации большой то неравенство, которое складывается в жизни фактически. Кто не понял этого, тот не понял действительно пролетарского отношения к национальному вопросу, тот остался, в сущности, на точке зрения мелкобуржуазной и поэтому не может не скатываться ежеминутно к буржуазной точке зрения».

В апреле 1923 году Сталин и Орджоникидзе опровергли обвинения в их адрес, выдвинутые Мдивани. Еще позже, через два года после смерти Ленина, Сталин заявил: «Тов. Ленин перед ХII съездом нашей партии упрекал меня в том, что я веду слишком строгую организационную политику в отношении грузинских полунационалистов, полукоммунистов типа Мдивани,… что я «преследую» их. Однако последующие факты показали, что так называемые «уклонисты», лица типа Мдивани, заслуживали на самом деле более строгого отношения к себе, чем это я делал, как один из секретарей ЦК нашей партии. Последующие события показали, что «уклонисты» являются разлагающейся фракцией самого откровенного оппортунизма… Ленин не знал и не мог знать этих фактов, так как болел, лежал в постели и не имел возможности следить за событиями».

Однако в 1922 году Ленин не ограничился суровой критикой в адрес Сталина, Дзержинского, Орджоникидзе, но и осудил планы создания Советского Союза на тех принципах, которые проводил Сталин. В своих заметках «К вопросу о национальностях или об «автономизации», продиктованных М. Володичевой 30–31 декабря 1922 года, Ленин сожалел, что раньше «не вмешался в пресловутый вопрос об автономизации, официально называемый, кажется, вопросом о союзе советских социалистических республик». Опасаясь, что «свобода выхода из союза, которой мы оправдываем себя, окажется пустой бумажкой», Ленин предлагал объединить советские республики «лишь в отношении военном и дипломатическом».

Эти планы не были осуществлены. Когда Ленин 30 декабря 1922 года начал диктовать свои заметки, в Большом театре уже открылся I съезд Советов СССР. Договор о создании СССР, заключенный 30 декабря 1922 года представителями России, Украины, Белоруссии и Закавказской федерации, предусматривал не только военно-политический союз. Теперь ведению верховным органам СССР подлежали: «установление систем внешней и внутренней торговли,…основ и общего плана всего народного хозяйства Союза… регулирование транспортного и почтово-телеграфного дела… утверждение единого государственного бюджета… установление денежной и кредитной системы, а также системы общесоюзных, республиканских и местных налогов… общих начал землеустройства и землепользования… основ судоустройства и судопроизводства… основных законов о труде,…общих начал народного просвещения… общих мер в области охраны народного здоровья» и многое другое. Договор определял также порядок формирования высших органов законодательной и исполнительной власти СССР.

В своем выступлении на I съезде Советов СССР 30 декабря 1922 года Сталин высоко оценивал создание СССР: «В истории Советской власти сегодняшний день является переломным… Период борьбы с военной разрухой дал нам Красную Армию – одну из основ существования Советской власти. Следующий период – период борьбы с хозяйственной разрухой – дает нам новые рамки для государственного существования – Союз Советских Социалистических Республик, который, без сомнения, подвинет вперед дело восстановления советского хозяйства».

Сталин видел в СССР свидетельство перехода от «разрушительного» периода к периоду «созидательному». «Нас, коммунистов, – говорил он, – часто ругают, утверждая, что мы неспособны строить… Пусть сегодняшний съезд Советов, призванный утвердить Декларацию и Договор о Союзе Республик, принятые вчера конференцией полномочных делегаций, пусть этот союзный съезд покажет всем тем, кто еще не потерял способность понимать, что коммунисты умеют так же хорошо строить новое, как они умеют хорошо разрушать старое».

«Нет у революции конца!»

Противники Октябрьской революции с самого ее начала уверяли, что Советская власть принесет России разрушение, упадок и культурную деградацию. В то же время, исходя из неверных представлений о коммунистической теории и практике, они не верили в долгую жизнь Советской власти. Между тем установление Советской власти над землями, которые составляли бОльшую часть территории России, доказало, что она являлась наиболее боеспособной и наиболее организованной силой на одной шестой части Земли. Победы Красной Армии над белыми армиями и войсками интервентов стали источником веры большевиков и поддерживавших их советских людей в свои силы и способности выстоять в новых испытаниях. На многие десятилетия рассказ о том, как «голодные и разутые» красноармейцы под руководством партии Ленина победили белых генералов и иностранных интервентов, вдохновлял правящую партию и ее многочисленных сторонников как в стране, так и во всем мире, производил неизгладимое впечатление на колеблющихся и сомневающихся и даже на врагов Советской власти.

Однако почти полное восстановление власти центрального правительства над землями Российской империи не было единственным достижением Советской власти в те годы. Гражданская война не остановила осуществления глубоких качественных изменений в обществе. С первых же своих дней Октябрьская революция придала общественному развитию динамизм, невиданный прежде даже в ходе самых радикальных буржуазных революций, которые фактически завершались захватом власти. Поэтому празднования годовщин революций в капиталистических странах сопровождаются парадами и фейерверками, но не подведением итогов послереволюционного развития. Руководители же Советской страны исходили из того, что социалистическая революция не завершилась в день свержения старого строя, а продолжалась. Поэтому празднования годовщин революции в Советской стране открывались вечером 6 ноября торжественными собраниями, на которых не только напоминали о революционном восстании, положившем начало Советскому государству, но и подводили итоги движения страны по пути строительства общественного строя, невиданного в мировой истории.

Такая традиция родилась с выступления В. И. Ленина на VI Всероссийском съезде Советов 6 ноября 1918 г. Перечисляя основные направления деятельности Советской власти за прошедший год, Ленин в своей речи напоминал: «Нашим лозунгом вначале был рабочий контроль… Мы ввели рабочий контроль, зная, что этот шаг противоречивый, шаг неполный, но необходимо, чтобы рабочие сами взялись за великое дело строительства промышленности громадной страны без эксплуататоров и против эксплуататоров…» Ленин констатировал: «Несмотря на громадные препятствия, рабочим удалось сделать этот основной шаг, который подвел фундамент социализму».

Отмечая огромные трудности в осуществлении революционных преобразований в деревне, Ленин подчеркивал, что сначала «мы ограничились тем, что абсолютно необходимо в интересах революции; ни в коем случае не обгонять развития масс, а дождаться, пока из собственного опыта этих масс, их собственной борьбы вырастет движение вперед… Октябрьская революция городов для деревни стала настоящей Октябрьской революцией только летом и осенью 1918 г.». Ленин утверждал: «Социалистическая революция в деревнях начата… Деревенская беднота, сплачиваясь со своими вождями, с городскими рабочими, дает только теперь окончательный и прочный фундамент для социалистического строительства».

Ленин уверенно говорил: «Мы растем, Советская республика растет!.. Наши надежды на победу растут быстрей, потому что растет сознание наших рабочих… Чем была советская организация в октябре прошлого года? Это были первые шаги… А теперь мы имеем Советскую конституцию… В мире не бывало таких конституций, как наша. В ней записан опыт борьбы и организации пролетарских масс против эксплуататоров и внутри страны, и во всем мире».

С тех пор празднования годовщин Великой Октябрьской социалистической революции открывались отчетами о ходе экономического, социального и культурного развития Советской страны, которые содержались в выступлениях на торжественных собраниях во всех городах и селах страны. Участники таких собраний на промышленных и сельскохозяйственных предприятиях, в административных и научных учреждениях, воинских частях и образовательных заведениях сообщали о выполнении взятых к 7 ноября своих трудовых обязательств. К годовщинам Октябрьской революции нередко были приурочены пуск в эксплуатацию промышленных предприятий, железных дорог и других хозяйственных объектов. На праздничных шествиях 7 ноября их участники, помимо государственных флагов и портретов руководителей Советской страны, несли плакаты, на которых были запечатлены сведения об их достижениях на производстве и планах на будущее. Так наглядно демонстрировалось уверенное и поступательное движение советского общества, динамично развивавшегося из года в год.

Планы на будущее и отчеты о работе, проделанной за год, помогали поддерживать настрой на постоянное развитие народного хозяйства, социальной и культурной жизни. Такое движение зачастую начиналось практически с нуля. Однако неукоснительное выполнение заданий по преодолению катастрофического положения создавало мощную инерцию движения и позволяло затем решать более сложные задачи, связанные с качественным скачком в развитии той или иной отрасли хозяйства, а также социальной или культурной жизни страны. Примерами этого служат действия Советского правительства в решении социальных проблем населения страны.

С первых дней своего существования Советская республика, которую клеветники постоянно обвиняют в бесчеловечности, предприняла действия, направленные на защиту людей от болезней и бесплатное предоставление всем медицинских услуг. Уже 9 (22) ноября 1917 г. Совнарком принял декрет о помощи пострадавшим от несчастных случаев на предприятиях. (Не лишне напомнить, что даже в современном мире ежегодно 270 миллионов тружеников страдают от несчастных случаев или производственных заболеваний. При этом до 2 миллионов гибнут по этим причинам.)

14 (27) ноября 1917 г. был принят декрет СНК о бесплатной передаче больничным кассам всех лечебных учреждений. Так было положено начало созданию системы бесплатного здравоохранения, не имевшей прецедентов в мире.

2 (14) декабря 1917 г. врачебные коллегии наркоматов внутренних дел, путей сообщения и государственного призрения опубликовали воззвание «О борьбе с заболеваемостью, смертностью и антисанитарными условиями жизни широких масс трудящихся».

На состоявшемся в июне 1918 г. Всероссийском съезде медико-санитарных отделов Советов было принято постановление «Об организации борьбы с эпидемиями в условиях Советской республики», в котором было решено создать народный комиссариат по здравоохранению. Такой народный комиссариат был создан 11 июля 1918 г.

Тогда в центре усилий нового наркомата стала борьба с эпидемиями инфекционных заболеваний. С 1918 по 1922 г. Совнарком опубликовал более 100 декретов, направленных на борьбу с эпидемиями. Особенно острой была проблема сыпного тифа. Эта болезнь поразила с 1918 по 1922 год 20 миллионов человек.

Выступая 5 декабря 1919 года на VII съезде Советов, В. И. Ленин сказал сначала о двух главных проблемах молодой страны – войне и голоде. Продолжая свою речь, Ленин говорил: «Третий бич на нас еще надвигается – вошь, сыпной тиф, который косит наши войска. И здесь, товарищи, нельзя представить себе того ужаса, который происходит в местах, пораженных сыпным тифом, когда население обессилено, ослаблено, нет материальных средств, – всякая жизнь, всякая общественность исчезает. Тут мы говорим: «Товарищи, все внимание этому вопросу. Или вши победят социализм, или социализм победит вшей!». Ленин призывал напрячь «все свои силы для того, чтоб стереть с лица русской земли сыпной тиф, – результат некультурности, нищеты, темноты и невежества».

Еще раньше 10 апреля 1919 г. был принят декрет Совнаркома об обязательном оспопрививании. Принимались меры для развития гигиены. 18 июня был опубликован декрет Совнаркома о санитарной охране жилищ. 30 декабря 1919 г. был утвержден декрет Совнаркома о снабжении Красной Армии и гражданского населения мылом. 13 мая 1920 г. Совнарком принял декрет о санитарно-пропускных пунктах на вокзалах Москвы. 30 сентября 1920 г. был принят декрет СНК об обеспечении населения республики банями.

Механизмы, созданные для борьбы с инфекционными заболеваниями, оказались действенными. Болезни, которые убивали миллионы советских людей в годы Гражданской войны, были ликвидированы. Но затем эти же механизмы, находившиеся на службе системы советского здравоохранения, помогли уничтожить другие инфекционные заболевания. Советская страна стала одной из первых стран мира, избавившейся от оспы, холеры и малярии. От двух последних заболеваний до сих пор страдают ежегодно в мире десятки миллионов людей, а миллионы из них гибнут.

Успехи советских врачей и гигиенистов в борьбе с эпидемиями инфекционных заболеваний позволили им расширить усилия в борьбе за здоровье советских людей. По инициативе руководителя Московского здравоохранения В. А. Обуха в 1921 г. была выдвинута программа под лозунгом «От борьбы с эпидемиями к оздоровлению труда». Концовка лозунга в программе трактовалась значительно шире, чем создание здоровых условий на рабочем месте.

Помимо мер по улучшению условий труда программа Обуха предусматривала совершенствование и оздоровление жилья, рациональное распределение труда и отдыха, улучшение питания. В программе были разработаны положения о диспансеризации, которые легли затем в основу деятельности советских поликлиник. В программе намечалось создание новых видов лечебно-профилактических учреждений, специализированных диспансеров (туберкулезных, психо-невропатических, наркологических, венерологических), ночных и дневных санаториев, профилакториев. Программа ставила задачи по строительству диетических столовых, введению диспансерного обслуживания рабочих крупных промышленных предприятий, а также матерей и детей. Все эти положения программы Обуха были впоследствии быстро воплощены в жизнь.

Одновременно с первых же месяцев Советской власти в стране стали создаваться новые центры подготовки врачей и другого медицинского персонала. В 1920 г. был создан Государственный институт здравоохранения, в ведении которого было восемь научно-исследовательских центров по различным проблемам медицины.

Начав с решения чрезвычайных задач спасения людей от инфекционных заболеваний, Советская власть с первых лет своего существования стала создавать систему здравоохранения, которая позволила резко сократить смертность, особенно детскую, увеличить продолжительность жизни и укрепить здоровье миллионов людей.

Другим примером неуклонного движения по пути решения важной социальной проблемы стали усилия Советской власти по подъему культурного уровня населения. 9 ноября 1917 г. решением Совнаркома была учреждена Государственная комиссия по просвещению, которая через год опубликовало положение «О трудовой школе РСФСР», на основе которого в России стало вводиться бесплатное начальное и среднее образование. Только с конца 1917 по конец 1919 года было принято 192 декрета и постановлений Совнаркома о деятельности учреждений просвещения.

Неумение читать было мощным препятствием на пути революционных преобразований после октября 1917 года. Поэтому впервые в мире была поставлена задача дополнить строительство школ и других образовательных учреждений мерами по ликвидации неграмотности и малограмотности среди взрослого населения. На четвертый день после Октябрьской революции нарком просвещения А. Н. Луначарский заявил: «Взрослые тоже захотят спастись из унизительного состояния человека, не умеющего читать и писать. Школа для взрослых должна занять широкое место на общем плане народного образования».

Выступая 25 августа 1918 г. на I Всероссийском съезде работников просвещения, Н. К. Крупская говорила: «От старого строя массы получили печальное наследие – отсутствие самых элементарных знаний… Нужно покрыть всю страну сетью элементарных школ для безграмотных и малограмотных». Съезд принял резолюцию о создании школ для ликвидации неграмотности среди взрослых (так называемые ликпункты), а также школ повышенного уровня для малограмотных. Съезд признал необходимым отпускать неграмотных рабочих с работы для учебных занятий. Большая работа по ликвидацию неграмотности была развернута в рядах Красной Армии в годы Гражданской войны.

Подписанный 26 декабря 1919 года В. И. Лениным декрет СНК «О ликвидации безграмотности среди населения РСФСР» впоследствии стал считаться манифестом развернувшейся в стране небывалой культурной революции. Декрет СНК провозглашал: «Все население в возрасте от 8 до 50 лет, не умеющее читать и писать, обязано обучаться грамоте на родном или русском языке по желанию». Декрет предписывал местным органам власти привлекать к обучению неграмотных в порядке трудовой повинности все грамотное население страны, не призванное в войска с оплатой их труда по нормам работников просвещения. Обучающимся же рабочий день сокращался на два часа на все время обучения с сохранением зарплаты. Тех же, кто уклонялся «от установленных настоящим декретом повинностей и препятствующие неграмотным посещать школы», должны были привлекаться «к уголовной ответственности».

На основе этого декрета 21 января 1920 г. была разработана инструкция наркомата просвещения РСФСР. Она, в частности, устанавливала, чтобы каждый населенный пункт, в котором насчитывается не менее 15 неграмотных, «должен иметь свой ликвидационный пункт». С 19 июня 1920 г. деятельностью десятков тысяч пунктов ликвидации неграмотности и школ для малограмотности стала руководить созданная Всероссийская чрезвычайная комиссия по ликвидации безграмотности (ВЧКЛБ).

Характеризуя работу по ликвидации неграмотности, авторы многотомного труда «История КПСС» писали: «Учились все – старые и молодые, рабочие и крестьяне, мужчины и женщины. Учились красноармейцы, положив рядом винтовки и вытащив из вещевых мешков буквари. При свете керосиновых ламп и самодельных коптилок писали на грубой оберточной бумаге. Для многих эти первые занятия были началом большого пути в яркую, содержательную жизнь».

За первые три года Советской власти грамоте было обучено 7 миллионов человек. Однако намеченная задача – «научить читать в 1920 году 6,5 миллиона человек» не была выполнена. За тот год овладело грамотой около 3 миллионов человек. Сказывалась общая разруха, царившая в стране к последнему году Гражданской войны, нехватка квалифицированных кадров, отсутствие опыта в этом беспримерном деле.

Стало ясно, что штурмом неграмотность и особенно малограмотность трудно преодолеть. В стране началось строительство новых школ, а число школьников увеличиваться. Для подготовки педагогических кадров в губернских городах были открыты институты народного образования. Создавались также постоянно действующие педагогические курсы. К концу года в стране работало 55 педагогических вузов – в два с половиной раза больше, чем до революции. В них обучалось свыше 10 тысяч студентов. В 1920 г. закончили высшие учебные заведения и приступили к преподавательской деятельности около 5 тысяч учителей.

Посетив Россию во второй половине 1920 г., Герберт Уэллс писал: «Я пришел к убеждению, что в условиях колоссальных трудностей в Советской России непрерывно идет работа по народному просвещению и что, несмотря на тяжесть положения в стране, количество школ в городах и качество преподавания неизмеримо выросли со времен царского времени».

Рост числа грамотных людей потребовал увеличения печатания книг, журналов, газет. По словам А. В. Луначарского, в первые же дни после Октября В. И. Ленин дал ему указание: «Поскорее надо сделать книгу доступной массе… Нашу книгу надо постараться бросить в возможно большом количестве и во все концы России». Уже в декабре 1917 г. был принят декрет ЦИК о государственном издательстве.

Однако издание книг столкнулось с огромными трудностями.

В то время многие типографии не работали. Шрифты не обновлялись. Особенно плохо было с бумагой. В обиход вошли слова: «Бумажный голод». Количество и качество изданий стремительно снижались. Поэтому в 1920 г. был принят декрет Совнаркома о национализации всех книжных запасов в стране. Национализированные запасы книг, изданных до революции, были направлены в общественные библиотеки. Еще 30 декабря 1917 г. правительственным комиссаром по внешкольному образованию была назначена Н. К. Крупская. В сферу ее деятельности вошло развитие библиотечного дела, которому она посвятила остальные годы своей жизни. В июле 1919 г. был принят декрет Совнаркома об охране библиотек и книгохранилищ РСФСР. А затем последовали уточняющие и дополняющие декреты по библиотечному делу. По всей стране создавались читальни и библиотеки. Их книжные фонды быстро росли. По сравнению с 1913 годом к 1922 году число библиотек в России выросло с 12 600 тысяч до 16 600 тысяч. При этом число книг и журналов в них увеличилось с 8,9 миллиона до 16,6 миллиона. Особенно быстро выросли книжные фонды сельских библиотек – почти в три раза по сравнению с 1913 годом.

Джон Рид писал: «Вся Россия училась читать и действительно читала книги по политике, экономике, истории – читала потому, что люди хотели знать… Жажда просвещения, которую так долго сдерживали, вместе с революцией вырвалась наружу со стихийной силой. За первые шесть месяцев революции из одного Смольного института ежедневно направлялись во все уголки страны тонны литературы». Тогда были сделаны первые шаги на пути превращения Советской страны в самую читающую страну в мире.

Миллионы советских людей приобщались не только к чтению. Революция вызвала массовый интерес к театру. В новых театрализованных постановках изображались происходившие тогда революционные события и нередко они разыгрывались на городских площадях. Порой в них участвовали сотни, а то и тысячи исполнителей. 1 мая 1920 года в Петрограде был организован массовый театрализованный праздник «Мистерия освобожденного труда». А через полгода 19 ноября 1920 г. в Петрограде под руководством режиссера Н. Н. Евреинова была организована театрализованная постановка штурма Зимнего дворца. В ней приняли участие несколько тысяч людей, одетых матросами и солдатами, а также броневики и даже аэропланы. Действие сопровождалось музыкой 500 оркестрантов. Есть сведения, что на просмотр постановки собралось около 100 тысяч зрителей.

Многие политические собрания первых Советских лет сопровождались концертами и театральными спектаклями. В то время по Советской стране разъезжали агитпоезда с актерскими коллективами, выступавшими перед собравшимися людьми. Часто актеры разыгрывали наспех придуманные и поставленные сцены на революционные темы. Но, поскольку многие актеры и зрители испытывали потребность в классическом репертуаре, зачастую обращались к пьесам Ф. Шиллера, которые более ста лет назад несли в театральные залы Западной Европы революционные настроения и приводили тогда в восторг зрительскую аудиторию.

Наряду с этими представлениями в стране продолжали действовать театры, которых к началу революции насчитывалось более 200. Посетив Советскую Россию после трех лет Гражданской войны, Герберт Уэллс с удивлением писал: «Театры стояли, как прежде, и никто не пытается их ограбить или разрушить; актеры, привыкшие приходить туда на репетиции и спектакли, продолжали работать; традиционные государственные субсидии были сохранены. Поистине это поразительно, но русская драма и опера выжили среди жестоких бурь и живы до сих пор… В Петрограде каждый вечер ставится более сорока спектаклей; в Москве – примерно столько же».

Революция устранила социальные и культурные барьеры, которые в прежнем обществе мешали непривилегированному большинству посещать театр. Лучшие театры страны стали общедоступными. Уэллс писал: «Билеты по большей части бесплатные. На один спектакль они распределяются, скажем, среди членов профсоюзов. на другой – среди красноармейцев и их семей, на третий – среди школьников и так далее. Иногда билеты все-таки поступают в продажу, но в целом это не принято».

С первых же месяцев Советской власти в стране стали создаваться никогда прежде не существовавшие в России театры для юного зрителя. Первым из них стал открытый 4 октября 1918 года в Саратове «Бесплатный для детей пролетариата и крестьян Советский драматический школьный театр имени вождя рабоче-крестьянской революции В. И. Ленина». Премьерой этого театра стал спектакль по пьесе М. Метерлинка «Синяя птица». А затем юные «пролетарии» Саратова и «юные крестьяне» окрестных сел смотрели постановку по книге «Хижина дяди Тома», пьесу Ж. Б. Мольера «Скупой», «Ревизор» Н. В. Гоголя, «Светит да не греет» А. Н. Островского и первые пьесы советских драматургов.

В 1920 г. был открыт детский театр в тогдашней столице Советской Украины Харькове. Он стал Первым государственным театром для детей в этой республике. В том же году был открыт Театр юного зрителя в Москве. А на следующий год в столице России состоялось открытие Центрального детского театра.

Во многих школах стали создаваться драмкружки. В руководимой А. С. Макаренко колонии самодеятельный театр стал важной частью воспитанию бывших беспризорников. Педагог отмечал, что благодаря театру «сильно улучшался язык колонистов и вообще сильно расширялся горизонт».

Гражданская война нанесла удар по уже ставшему популярному в то время киноискусству, так как привела к бегству из России многих кинопромышленников, а вместе с ними многих режиссеров, актеров и операторов. Оставшиеся в России кинематографисты испытывали огромные трудности с кинопленкой и киноаппаратурой. Не хватало и электроэнергии для производства и показа кинолент.

Придавая большое значение развитию кинопромышленности, В. И. Ленин подписал 27 августа 1919 года декрет о национализации кинопромышленности. Из скудных средств, имевшихся в его распоряжении, Советское правительство оказывало посильную поддержку первым киностудиям рабоче-крестьянской республики. В агитпоездах, разъезжавших по стране, показывали киносеансы первых советских фильмов, запечатлевших первомайские демонстрации, парады на Красной площади, боевые сражения Красной Армии. С. М. Буденный вспоминал, как 7 декабря 1919 г. вместе с ним, Сталиным, Егоровым на боевые позиции выехал кинооператор Эдуард Тиссэ, который в разгар сражения «перебегал с «позиции» на «позицию», стремясь запечатлеть на пленке быстро менявшиеся картины боя». Помимо Тиссэ хронику Гражданской войны снимали Лев Кулешов и Дзига Вертов.

Несмотря на огромные трудности в годы Гражданской войны, было создано несколько советских художественных фильмов. Сценарий для одного из них («Барышня и хулиган») был написан В. В. Маяковским, который сыграл роль в этом фильме.

Вскоре после завершения Гражданской войны в феврале 1922 г. В. И. Ленин обсудил с наркомом просвещения А. В. Луначарским вопросы развития советского кино. По воспоминаниям Луначарского, Ленин сказал: «По мере того, как вы встаете на ноги благодаря правильному хозяйству, а может быть, и получаете при общем улучшении положения страны известную ссуду на это дело, вы должны будете развернуть производство шире, а в особенности продвинуть здоровое кино в массы в городе, а еще больше того – в деревне». Луначарский вспоминал, что Ленин призвал обеспечить «производство новых фильмов, проникнутых коммунистическими идеями, отражающими советскую действительность». Затем, улыбнувшись, Ленин сказал: «Вы у нас слывете покровителем искусства, так вы должны твердо помнить, что из всех искусств для нас важнейшим является кино».

Хотя сначала советский кинематограф производил лишь хроникальные фильмы, вскоре киностудии стали создавать художественные фильмы. К 20-й годовщине революции 1905 г. было решено поручить 25-летнему режиссеру Сергею Эйзенштейну создать фильм о восстании на броненосце «Потемкин». В съемках приняло участие до десятка тысяч человек. За несколько недель фильм был снят. Фильм потряс кинозрителей. Французский киновед Жорж Садуль писал: «Мы чувствовали огромный революционный порыв и глубокую искренность Эйзенштейна, его неукротимость, его нежность, его человеческую теплоту и его гнев. За пределами СССР цензура всюду запретила «Броненосец»; зрители собирались тайком, чтобы смотреть его. Репрессии только удесятерили взрывчатую силу шедевра; фильмотеки различных стран тщательно хранили его».

В 1926 г. фильм «Броненосец «Потемкин» был признан лучшим фильмом года Американской академией киноискусства. В том же году фильм завоевал приз на Всемирной выставке в Париже. Высокая оценка фильма сохранялась в последующие годы. Это было началом мирового признания советского кинематографа.

По мере углубления культурной революции миллионы людей приобщались к богатствам музыкальной культуры, которые прежде были для них недоступны. Восхищаясь пением Ф. Шаляпина в «Севильском цирюльнике» и «Хованщине», Уэллс писал: «Когда смотришь на сцену, кажется, будто ничего не переменилось в России; но вот занавес падает, оборачиваешься к публике и сразу чувствуешь, что совершилась революция. В ложах и в партере не видно больше ни блестящих мундиров, ни вечерних туалетов. Куда ни глянь, везде та же публика, всегда одинаковая, внимательная, дружелюбная, сдержанная и плохо одетая».

12 июля 1918 г. В. И. Ленин подписал декрет Совнаркома о передаче в ведение государства Московской и Петроградской консерваториях, а также многих других учреждений музыкальной культуры. На основе этого декрета Советское государство взяло на себя заботу за судьбу Большого и Мариинского театров, бывшего Придворного симфонического оркестра, бывшей Придворной певческой капеллы, Московского Синодального училища, Великорусского оркестра (впоследствии – Оркестр русских народных инструментов имени В. В. Андреева), а также всех консерваторий, нотных издательства, фабрик музыкальных инструментов.

В разгар Гражданской войны в стране возникли новые музыкальные театры. В Петрограде был организован Малый театр оперы и балета, в Москве была основана Оперная студия при Большом театре. Был учрежден Русский народный оркестр. По всей стране создавались новые консерватории и филармонии. Во главе ведущих центров музыкальной культуры встали видные композиторы страны. А. К. Глазунов возглавил Петроградскую консерваторию. М. М. Ипполитов-Иванов стал руководителем Московской консерватории. Вскоре после освобождения Киева директором консерватории в этом городе был назначен Р. М. Глиэр.

Раскрыв возможности для всестороннего использования духовных сокровищ народа, Октябрьская революция умножила усилия дореволюционных энтузиастов народной музыки. После Октябрьской революции Великорусский оркестр превратился в оркестр народных инструментов имени В. В. Андреева, который стал образцом для создававшихся в Советской стране множества подобных оркестров. В 1919 году был создан другой музыкальный коллектив, получивший затем широкую известность под названием «Академический оркестр народных инструментов имени Н. П. Осипова». С 1921 году хор Пятницкого стал работать на постоянной основе, превратившись впоследствии в Государственный академический русский народный хор имени М. Е. Пятницкого. А потом народные хоры возникли практически во всех краях и областях РСФСР.

Одновременно в Советской республике создавалась система широкого музыкального образования. 25 ноября 1918 г. постановлением Наркомата просвещения музыка была включена в программу единой трудовой школы «как необходимый элемент образования детей на равных началах со всеми другими предметами». В том же году по инициативе рабочих Путиловского завода была основана первая музыкальная школа под названием Детская художественная студия Московско-Нарвского района. А уже в 1920 г. в Петрограде было 20 районных музыкальных школ. Помимо музыкальных школ по всей стране создавались музыкальные училища, музыкальные высшие школы. Подготовка преподавателей музыки осуществлялась в педагогических институтах. Выпускниками этих учебных заведений стали прославленные певцы и исполнители на разных музыкальных инструментах, знаменитые преподаватели музыки, выдающиеся композиторы.

Достижения советской музыкальной культуры получали всемирное признание, несмотря на извечно предвзятое, а то и враждебное отношение к нашей стране во многих странах Запада, которое многократно возросло после 1917 года. Теперь там признали, что русский балет, покоривший Европу накануне Первой мировой войны, не только возродился в первые же годы Советской власти, но вышел на более высокую ступень развития. Зарубежных знатоков музыки восхитили советские мастера инструментальной музыки. В популярной советской песне конца 30-х гг. не без основания утверждалось: «Всех лучше советские скрипки на конкурсах мира звучат…» На конкурсе королевы Елизаветы, состоявшемся в Брюсселе в 1937 г., первая премия была присуждена советскому скрипачу Давиду Ойстраху. Третье, четвертое, пятое и шестое место на этом конкурсе заняли также советские скрипачи. Первое место на международном конкурсе пианистов в Вене в 1936 г. занял советский исполнитель Яков Флиер, а второе – его соотечественник Эмиль Гилельс. Через два года первое место на конкурсе в Брюсселе получил Эмиль Гилельс, а Яков Флиер занял второе место. Таланты этих и других исполнителей были выращены в учебных заведениях советского музыкального образования, которое стало активно развиваться в тяжелые годы Гражданской войны.

Достижения Советской страны в первые же годы ее существования по созданию бесплатных систем здравоохранения и образования, обеспечения доступа широких масс к культуре, (чего не было тогда ни в одной стране мира!), показало, что попытки западных держав, направленные на уничтожение народов нашей страны, погружение их в пучину дикости и бескультурья, провалились. Усилия, которые советское государство с первых же дней своего существования направляло на обеспечение здоровья миллионам людей, предоставления им образования и доступа к лучшим произведениям культуры, опровергает вымыслы о стремлении советских руководителей лишь калечить людей физически и морально и растить умственно и духовно неразвитых, тупых исполнителей коварных планов покорения планеты. Первые успехи Советской страны в социальной сфере и культурном строительстве свидетельствовали об огромной созидательной силе динамично развивавшегося советского, социалистического строя.

Это доказывал и выдвинутый сразу же после завершения Гражданской войны в конце 1920 г. план развития мощной крупной промышленности на основе широкой электрификации страны (ГОЭЛРО), рассчитанный на 10–15 лет. Разработанный в условиях полного разорения страны и упадка ее индустрии, план смело ставил задачи обеспечить опережающие темпы развития тяжелой промышленности и энергетики, рациональное размещение производственных сил. При общем росте промышленного производства в 1,8–2 раза по сравнению с 1913 годом намечалось довести общую годовую выработку до 8,8 миллиарда киловатт-часов (против 2 миллиардов киловатт-часов в 1913 году и 0,5 миллиарда киловатт-часов в 1920 году). Доклад о ГОЭЛРО был оглашен на VIII Всероссийском съезде Советов (22–29 декабря 1920 года). В резолюции по докладу говорилось: «Съезд выражает непреклонную уверенность в том, все советские учреждения, все Советы, все рабочие и трудящиеся крестьяне напрягут все свои силы и не остановятся ни перед какими жертвами для осуществления плана электрификации России во что бы то ни стало и вопреки всем препятствиям».

В своем выступлении на съезде по докладу о ГОЭЛРО В. И. Ленин заявлял: «Только тогда, когда страна будет электрифицирована, когда под промышленность, сельское хозяйство и транспорт будет подведена техническая база современной крупной промышленности, только тогда мы победим окончательно… Я уверен, что Советская власть догонит и обгонит капитализм, и что выигрыш окажется у нас не только чисто экономический… Если Россия покроется густой сетью электрических станций и мощных технических оборудований, то наше коммунистическое строительство станет образцом для грядущей социалистической Европы и Азии». Придавая большое значение выполнению этой программы, Ленин выдвинул лозунг: «Коммунизм – это Советская власть плюс электрификация всей страны».

Первые шаги по выполнению плана ГОЭЛРО были предприняты в первые же годы после его принятия. В мае 1922 г. была пущена Каширская ГРЭС, в октябре 1922 г. – электростанция «Уткина заводь» в Петрограде. В июле 1924 г. дала ток Кизеловская ГРЭС, в ноябре 1925 г. – Горьковская ГРЭС, в декабре 1925 г. – Шатурская ГРЭС. Строительство этих и других электростанций позволило Советской стране увеличить к 1925 году производство электроэнергии в 1,5 раза по сравнению с 1913 годом.

В декабре 1926 г. состоялось открытие Волховской ГЭС. 8 ноября 1927 г. была заложена Днепровская ГЭС. Темпы выполнения плана ГОЭЛРО существенно возросли после завершения восстановления народного хозяйства к концу 1927 года. В отчете ЦК на XV съезде ВКП(б) (декабрь 1927 г.) Сталин констатировал, что «продукция сельского хозяйства составляет 108,3 %, а продукция промышленности – 100,9 %» от довоенного уровня.

Начало первой пятилетки придало мощный импульс для выполнения плана ГОЭЛРО. В 1931 г., когда истек кратчайший срок для его выполнения, производство электроэнергии достигло 10,6 миллиарда квт-ч против 2 миллиардов квт-ч в 1913 году и 0,5 миллиарда квт-ч в 1913 г. Оценивая итоги выполнения плана ГОЭЛРО, американский географ Элсоурт Хантингтон, весьма далекий от коммунистических идей, замечал: «Хорошо освещенные и отапливаемые заводы позволяют теперь миллионам рабочим трудиться зимой столь же эффективно, как и летом… Внедрение машин и образование позволили русским взять хороший старт в преодолении трудностей длинных, холодных зим и перенапряженной работы летом… Применение тракторов ускорило и облегчило работу, особенно пахоту, которая всегда создавала непреодолимые проблемы для российского сельского хозяйства… Появление электрического света во многих домах, даже крестьянских, облегчило людям условия труда. Оно позволило людям читать и усилило их тягу к образованию». Хантингтон ставил эти достижения в один ряд с такими событиями в истории человечества, как «открытие огня нашими предками… Российский пример является наиболее ярким среди современных событий этого рода».

Прогресс в производстве электроэнергии стал лишь частью достижений предвоенных сталинских пятилеток. За 13 лет было создано новое хозяйство страны, неизмеримо большее по размерам и более высокого уровня, чем прежнее. В 1940 году СССР выпускал в 4–4,5 раза больше чугуна, стали и проката по сравнению с 1927 г. Объем промышленной продукции вырос в 7,7 раза по сравнению с 1913 г. СССР вышел по производству многих видов продукции на первое место в Европе и второе место в мире. На долю СССР приходилось более 10 % мирового промышленного производства. На территории страны возникло свыше 500 новых городов.

Превращение страны в быстро развивавшуюся державу, начавшееся в тяжелые годы Гражданской войны, стало залогом великой Победы над гитлеровской Германией и ее союзниками и спасения нашей страны и всего человечества от геноцида и порабощения. Тогда, на заре своей истории, Советская страна в условиях тяжелейшей борьбы против ее врагов сделала первые шаги по пути революционного преобразования России в одну из мировых супердержав.

Вместо заключения

Известно, что попытки свергнуть Советскую власть, предпринятые в ходе Гражданской войны, провалились. Потерпели крах и усилия, предпринимавшиеся эсерами, монархистами, национал-сепаратистами с помощью иностранных спецслужб, изменить советский строй во всей стране или хотя бы в ее частях. Разгромлены были и гитлеровские орды, попытавшиеся уничтожить нашу страну и достижения Октября. Однако через 74 года после Октябрьской революции Советская власть была свергнута.

Контрреволюционные реставрации нередко случались в истории различных стран. Известно, что во время реставрации феодальных порядков во Франции в послереволюционную страну вернулись те, кто «ничего не забыли и ничему не научились». Так же вели себя и представители верхов, свергнутых во время революции XVII века в Англии. Вернувшиеся феодалы старались восстановить то, что было отвергнуто жизнью и жило лишь в их памяти. Поэтому попытки насадить в этих и других странах отжившие порядки и обычаи были, в конечном счете, отвергнуты, а режимы реставрации потерпели крах.

Но тогда реставрации происходили не через столь долгий период времени, как это случилось в нашей стране. Поэтому иными стали черты класса, который сверг социалистический строй и восстановил буржуазный. Нынешние владыки страны, а также те, кто пресмыкается перед ними, ничего не помнят о дореволюционных порядках. Но зато они постарались забыть о своем рабоче-крестьянском происхождении, которым гордились в советское время. Не вспоминали и о том, что они, а также их родители, дедушки и бабушки, благодаря Советской власти получили полноценное образование, высокую трудовую квалификацию, разнообразные знания и продолжительную здоровую жизнь. Тех же, кто сохранил добрую память о советской истории, они обзывали презрительно «совками».

Одновременно энтузиасты реставрации много фантазировали. Они стали испытывать жгучую ностальгию по «России, которую потеряли», хотя о ней часто понятия не имели. Они возлюбили разбитых белых генералов и палача Сибири адмирала Колчака. Они оплакивали философов, которых выслали из Советской страны, хотя даже не пытались прочесть их сочинения. Они старались вести себя так, будто они являются не правнуками и правнучками неграмотных крестьян и не слишком образованных рабочих, а потомками аристократов. Они создавали впечатление, что их предков воспитывали в лицеях или с помощью бонн и гувернеров. Они готовы были предъявить Ленину и Советской власти претензии на имения, поместья, шикарные виллы, фабрики и заводы, которыми ни они, ни их родители, ни их предки никогда не владели. Некоторые же из кожи лезли вон, чтобы обрести эти материальные блага, и, в случае успеха, пытались подражать образу жизни верхов из стран Запада. А те, кто был склонен к патологическому вранью, придумывали себе мнимые родственные связи с высокими родами, утратившими богатство и привилегированное положение после 1917 г.

Забвение реального прошлого и подмена его фантазиями всегда является благодатной почвой для рождения мифов. Поэтому в современной России появилось множество мифов о необыкновенном процветании нашей страны и почти полной грамотности ее населения до 1917 года. Потерявшие совесть ученые с докторскими званиями (полученными в советское время) и двоечники, никогда не выучившие толком историю, сочинили книги, из которых следовало, что Россия не проиграла в Русско-японской войне, а просто по доброте душевной подарила Японии в 1905 году Порт-Артур, Дальний, Южно-Маньчжурскую дорогу, Южный Сахалин. Недобросовестные писаки уверяли, будто лишь революции 1917 года предотвратили сокрушительное наступление якобы вооруженных до зубов русских армий на Германию. Борзописцы всех мастей повторяли фальшивки о «германском золоте», с помощью которого большевики пришли к власти, и умалчивали о российском золоте, которое грабили иностранные интервенты и их белые наймиты.

Особенно много мифов было рождено вокруг деятельности ВЧК и ОГПУ. Сочинители мифов уверяли, что своей победой большевики были обязаны лишь беспощадному «красному террору», умалчивая про жестокий «белый террор». Утверждая, что после победы на одной шестой части земной поверхности миллионы людей были брошены в тюрьмы и лагеря системы ГУЛАГ, лгуны отрицали факты. О том, что было на самом деле, свидетельствует хотя бы приведенная в книге Владимира Некрасова «Тринадцать «железных» наркомов» архивная справка (ЦГАОР СССР. Ф. 393. Оп. 39. Д. 48. Л. 13–14): «К сентябрю 1923 года в 355 местах заключения РСФСР содержалось 79 947 заключенных, из них были осуждены за убийство – 6,3 %, за телесные повреждения и насилия над личностью – 2,8 %, преступления в области половых отношений – 0,9 %, простые кражи – 38 %, квалифицированные кражи, грабежи и разбои – 12,3 %, прочие имущественные преступления по должности – 3 %, преступления по должности – 8 %, подделку государственных знаков (денежных и др.) – 0,7 %, преступления против налоговых, трудовых, воинских и других повинностей – 2,3 %, прочие преступления против порядка управления – 4,3 %, государственные преступления – 4,8 %, воинские преступления – 7,1 %».

Из этой справки следует, что через 9 месяцев после завершения Гражданской войны за совершение преступлений против порядка управления и государственных преступлений в местах заключения находилось около 7275 человек. В том году ОГПУ (Объединенное государственное политическое управление) и НКВД (Наркомат внутренних дел) возглавлял Ф. Э. Дзержинский, который после свержения его памятника беснующимися толпами в августе 1991 года стал олицетворением кровавого тиранства. Зато никогда не вспоминают о том, что по распоряжениям неустанно прославляемого ныне в СМИ П. А. Столыпина через 2 года после подавления революции 1905–1907 гг. в тюрьмах находилось 170 тысяч политических заключенных.

Особую ненависть у создателей мифа вызывает Ленин. Цепляясь за отдельные его замечания (а все работы Ленина, включая его черновые записки, его высказывания, в том числе сделанные в ходе жарких споров, были тщательно записаны), антисоветчики обращают внимание на наиболее резкие его суждения, хотя в большинстве случаев они не имели последствий. Однако они оставляют без внимания ленинские декреты о бесплатной медицинской помощи, ликвидации неграмотности, заботе о беспризорных детях, развитии библиотечного и музейного дела. Постоянно твердя о высылке из России нескольких сотен философов, распространявших антисоветскую пропаганду, клеветники умалчивают о постановлениях Ленина об увеличении печатания книг, в том числе наиболее значительных произведений философии. Возбуждая ненависть к Ленину, различные политические и религиозные деятели выступают с требованием убрать Мавзолей с Красной площади или, по крайней мере, вынести тело Ленина из Мавзолея и закопать его в землю. Пока же во время ежегодных парадов в честь Победы 9 мая Мавзолей Ленина закрывают раскрашенным фанерным щитом.

Хотя мифотворцы уверяют, будто в советское время всю подлинную историю скрывали, в нынешней России умолчание о советском прошлом носит систематический характер и обрело уродливые черты. Хотя ежегодно на Красной площади в день 7 ноября организуют инсценировки в честь парада 1941 года, ни в одном телерепортаже не упоминается, по какому поводу тогда был организован парад и кто выступал перед красноармейцами, стоявшими на площади. В этот день не рискуют привести ни единого слова из речи Сталина, которую он произнес 7 ноября 1917 года, хотя бы потому, что он выступал с трибуны Мавзолея Ленина и не раз упоминал имя основоположника Советского государства. Фамилии Ленина и Сталина, как и слова «Октябрьская революция», стали запретными.

Мифы разрушают историческое сознание. Лишь в древние времена люди, еще не овладевшие законами научного мышления, объясняли прошлое и настоящее с помощью сказок и легенд. Создатели мифов реставрации не могут без вопиющего нарушения логики объяснить ни победу Советской власти, ни ее поддержку большинством населения страны, ни солидарности с ней миллионов людей из зарубежных стран. Они не могут дать вразумительных объяснений того, почему после победы Октябрьской революции Советская страна стала одной из могущественных держав мира, в которой были решены социальные проблемы, до сих пор нерешенные во многих даже самых богатых державах, почему такой расцвет переживала культура страны.

Искажая советское прошлое, нельзя понять многое в окружающей нас сейчас жизни, так как несмотря на огромный урон, нанесенный в ходе реставрации капитализма хозяйству страны, ее обороне, ее науке, системе образования, социальным службам, культуре, наша страна до сих пор активно использует многое, созданное в годы Советской власти.

Распространение нахальными невеждами вульгарных мифов об Октябре, Гражданской войне и других этапов советского прошлого вызывало возмущение у всех, кому была дорога подлинная история страны. Опровергая бредовые сочинения о советском времени, защитники исторической правды старались представить наиболее убедительные аргументы, зачастую привлекая новые факты или осмысляя по-новому уже известные сведения. Они старались раскрыть то, о чем в советское время зачастую умалчивали и отказывались от безапелляционных и эмоционально окрашенных оценок. Такие аргументы, высказанные в ходе многочисленных дискуссий в ходе радиопередач и телешоу, как правило, хорошо воспринимались радиослушателями и телезрителями и получали подавляющую поддержку при голосованиях.

Однако фальсификаторы упорно отстаивают свои нелепые мифы, которые оправдывают их нынешнее высокое положение или, по крайней мере, их фанатичную приверженность к мировоззрению сильных мира сего. Несмотря на то, что подавляющее большинство из людей, солидаризирующихся с дореволюционным строем, не имеет никакой генетической связи с представителями классов, свергнутых в 1917–1922 гг., они преуспели в подражании наиболее отталкивающим чертам поведения высших классов дореволюционной России. Они обрели необыкновенную спесь по отношению к тем, кто «не преуспел», а таких появились десятки миллионов в России после реставрации капитализма. Многие из них стали такими же нечестными и коррумпированными, какими были проворовавшиеся богачи России в последние предреволюционные годы. Они также презирают мораль, закон и человечность, как и верхи царской России в последние годы ее существования. Как и дореволюционные верхи, они склонны к мистике и становятся пленниками диких измышлений. Озабоченные лишь личным благосостоянием и склоками, они проявляют такую же политическую ограниченность и тупость, как дореволюционные верхи и вожди белого движения.

Не желая знать истории, они не могут извлечь из нее уроки. А они неумолимы: деградация верхов тогда внесла немалый вклад в крушение дореволюционного строя. Точно так же обречены те, кто пытается играть роль продолжателей царского режима и белого дела.

Перечень использованных материалов

Авдеев В.А., Карпов В.Н. Секретная миссия в Париже. М., 2009.

Арутюнов А. Ленин (в 2-х т.). М., 2002.

Березкин А.В. США – активный организатор и участник военной интервенции против Советской России (1918–1920). М., 1952.

Берти А. За кулисами Антанты. М.-Л., 1927.

Боханов А.Н. Правда о Григории Распутине. М., 2011.

Брусилов А.А. Мои воспоминания. М., 1963.

Бубнов А. ВКП(б). Отдельный оттиск из ХI тома Большой Советской Энциклопедии. М., 1930.

Бушин В. Мне из Кремля пишут. М., 2011.

Буденный С.М. Пройденный путь. М., 1958.

Был ли Сталин агентом Охранки? (Редактор-составитель Ю. Фельштинский). М., 1999.

Васецкий Н.А. Троцкий. Опыт политической биографии. М., 1992.

Владимир Ильич Ленин. Биография. М., 1960.

Восьмой съезд РКП(б). Март 1919 года. Протоколы. М., 1959.

Всемирная история (в 13 т.). М., 1955–1983.

Гапон Г. История моей жизни. М., 1990.

Гордиенко А.Н. Иосиф Сталин. Минск, 1998.

Гуль Р. Ледяной поход. М., 1990.

Девятый съезд РКП(б). Март-апрель 1920 года. Протоколы. М., 1960.

Десятый съезд РКП(б). Март 1921 года. Стенографический отчет. М., 1963.

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Борьба генерала Корнилова. Август 1917 г. – апрель 1918 г. М., 1991.

Дневники императора Николая II. М., 1991.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М., 1969.

История дипломатии (в 3-х т.). Т. 1. М., 1941–1945.

История дипломатии. М., 1958–1970.

История Коммунистической партии Советского Союза. 1–4 т. М., 1964–1970.

История Латвийской ССР (в 3-х т.). Рига, 1958.

История Литовской ССР. Вильнюс, 1978.

История Эстонской ССР (в 3-х т.). Таллин, 1974.

Какурин Н.Е. Как сражалась революция (в 2-х т.). М., 1990.

Касвинов М.К. Двадцать три ступени вниз. М., 1987.

Керенский А.Ф. Россия на историческом повороте. Мемуары. М., 1993.

Кингисепп В. Э. Под игом независимости. Таллин, 1955.

Кожинов В. Россия. Век ХХ. 1901–1939. М., 1999.

Крупская Н. Мой муж Владимир Ленин. М., 2012.

Лайсивидас А. Под сапогом Людендорфа. М., 1942.

Левандовский А.А., Щетинов Ю.А., Мироненко С.В. История России. ХХ – начало ХХI века. 11 класс. Учебник для общеобразовательных учреждений. М., 2008.

Ленин В.И. Полное собрание сочинений. М., 1960–1965.

Лент А. И. Агрессия империалистических держав в Латвии (1917–1920 гг.). Рига, 1952.

Ллойд Д.Д. Военные мемуары. М, 1934.

Логинов В. Владимир Ленин. На грани возможного. М., 2013.

Матасов В. Белое движение на Юге России. 1917–1920. Монреаль, 1990.

Мельтюхов М. Советско-польские войны. М., 2004.

Милюков П.Н. Воспоминания. М., 1991.

Некрасов В. Тринадцать «железных» наркомов. М., 1995.

Нестеров Ф.Ф. Связь времен. М., 1984.

Никулин Л. Тухачевский. М., 1963.

Октябрьская революция. Мемуары. М., 1999.

Ольденбург С. Царствование императора Николая II. М., 2003.

Полководцы Гражданской войны. М., 1969.

Радзинский Э. Сталин. М., 1997.

Рашин А. Г. Население России за 100 лет /1813 – 1913/. Статистические очерки». М., 1997.

Рид Д. 10 дней, которые потрясли мир. М., 1968.

Россия и «санитарный кордон». М., 2005.

Седьмой экстренный съезд РКП(б). Март 1918 года. Стенографический отчет. М., 1962.

Семанов С. Кронштадтский мятеж. М., 2003.

Сиполс В. Я. Тайная дипломатия. Буржуазная Латвия в антисоветских планах империалистических держав. Рига, 1968.

Сироткин В. Кто обворовал Россию? М., 2003.

Советская историческая энциклопедия. Т. 1–16. М., 1961–1976.

Сорокин П. Человек. Цивилизация. Общество. М., 1992.

Сталин И.В. Сочинения (в 13 т.) ОГИЗ. М., 1946–1951.

Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф. Чуева. М., 1991.

Троцкий Л.Д. К истории русской революции. М., 1990.

Тюленев И.В. Через три войны. М., 1960.

Успенский Г.И. Крестьянин и крестьянский труд (очерки). Собрание сочинений (в 9 т.). Т. 5. М., 1955–1957.

Уэллс Г. Россия во мгле. Собрание сочинений. Т. 15. М., 1964.

Файнгауз Д. Д. Американская интервенция в Литве в 1918–1920 гг. Л., 1954.

Фостер У. Очерк политической истории Америки. М., 1953.

Чехов А.П. Из Сибири. Собрание сочинений. Т. 10. М., 1956.

Чубайс И. Российская идея. М., 2012.

Шестой съезд РСДРП(б). Август 1917 года. Протоколы. М., 1958.

Шульгин В.В. Годы. Дни. 1920. М., 1990.

Юсупов Ф. Мемуары. М., 1998.

Carr E.H. The Bolshevik Revolution. 1917–1923. Lomdon, 1950.

Deutscher I. The Prophet Armed. Trotsky: 1879–1921. Oxford, 1987.

Huntington E. Mainsprings of Civilization. New York, 1945.

Maugham W. Somerset. Summing Up. London, 1978.

Smal-Stocki R. The Captive Nations. New York, 1960.

Smith Denis M. Mussolini. New York, 1983.

Summers A and Mangold T. The File on the Tsar. London, 1973.

Tachman B. The Guns of August. New York. 1963.

Taylor A.J.P. English History 1914–1945. London, 1975.

Taylor A.J.P. The Origins of the Second World War. New York, 1969.

Trotsky L. The Russian Revolution. New York, 1959.

Content

Юрий Васильевич Емельянов
Мифы и загадки Октября 1917 года

Вместо предисловия

По пути к 1917 году

«Ты и убогая, ты и бессильная…»

Как завели в западню первую русскую революцию

Что порой скрывалось под знаменами марксизма

Мнимые «загадки Кобы» и подлинная роль Сталина в революции

Надо ли было браться за оружие?

Большевики не поступились принципами

Кто обманывал Россию и грабил ее?

Почему убили Распутина и не наказали его убийц?

Что случилось в феврале 1917 года?

Восемь месяцев 1917 года

Ленин возвращается в Россию

«Есть такая партия!»

Миф о германском золоте

Почему был снят лозунг «Вся власть Советам!»

Как рождались мифы о генерале Корнилове

Заговор, который сочинил английский писатель

Как революция стала Октябрьской

Как начиналась Советская власть

Великая революция или заурядный переворот?

Утопили ли большевики министров Временного правительства?

Миф о Железняке

Правы ли были Путин, Чубайс, Бухарин и Троцкий?

Кровавый след «ледяного похода»

Как большевики собирались управлять Россией

Гражданская война стала полномасштабной

Поход грабителей из 14 держав на Россию

Как расхищали российский золотой запас

Что произошло в доме инженера Ипатьева

Борьба за Советскую власть в Прибалтике и Финляндии

Страны «санитарного кордона»

Почему Красная Армия не вступила в Западную Европу?

Пекло, в которое западные державы ввергли Россию

Дорогой к победе

Почему белые проиграли?

Почему победили красные?

Как Советская власть вернула золотой запас

Загадки Кронштадтского мятежа

Революция, которая потрясла весь мир

Подложил ли Ленин бомбу под Советский Союз?

«Нет у революции конца!»

Вместо заключения

Перечень использованных материалов