Шарль Бюффе

Правда о Робинзоне и Пятнице

Charlie Buffet

La Vе́ritе́ Sur Robinson Et Vendredi

© Е́dition Paulsen, 2014

© ООО «Паулсен», 2024

Пролог. Послушай моряка

31 января 1709 года экспедиция корсаров достигла Хуан-Фернандеса, необитаемого острова у побережья Чили. С наступлением ночи их шлюпка подходит к суше, люди в ней замечают огонь на берегу. Думая, что они столкнутся с вражеским кораблем, корсары поворачивают назад и готовятся к сражению. Но назавтра они видят на берегу одного-единственного человека, машущего белым флагом: Александра Селькирка, шотландского моряка, оставленного здесь четыре года тому назад. Корсары забирают его, одетого в козьи шкуры, и пытаются понять, что тот им говорит, так как Селькирк не в состоянии разборчиво произнести и половины слов.

В течение двух недель они наблюдают за тем, кого нарекли «губернатором». Бегая босиком быстрее, чем корабельный бульдог, Селькирк ловит коз на бегу. Он показывает построенные им хижины и рассказывает, как выжил, как питался лангустами и сердцевиной пальмового дерева, козьим мясом, диким кресс-салатом, репой… Как он углубился в середину острова, чтобы не слышать лай морских львов на побережье. Как перечитывал Библию, чтобы не забыть язык, приручал козлят и котят и учил их танцевать, чтобы поддерживать в себе хоть что-то человеческое. Чтобы вылечить больных моряков от цинги, он поит их козьим бульоном и окуривает дикими травами.

Его берут на борт старшим помощником командира корабля. Уединение завершилось. Селькирк снова стал корсаром, славным мореходом. Покинув Великобританию в 1703 году, он приезжает в Лондон в конце 1711-го, после восьми лет кругосветного плавания. Но больше всего его современников, живущих вдали от морского берега, интересовала именно история его островного одиночества. Как выжить одному на необитаемом острове? Для моряка это не столь насущный вопрос, как, скажем, вопрос, сколько времени можно находиться в воде, или каково ходить на деревянной ноге, потерять зубы, а вслед за ними и жизнь, если настигнет цинга, или как оттолкнуться от дна, когда тебя бросили в морскую пучину. Так все-таки, как же выжить на необитаемом острове? Первый ответ содержится на единственной странице небольшой книжечки, изданной в марте 1712 года одним из участников подобравшей Селькирка экспедиции, Эдвардом Куком[1]. Вот этот текст целиком.

1 февраля. Весь день мы бороздили просторы [вблизи острова Хуан-Фернандес] в надежде захватить богатую добычу, но не увидели ни одного корабля, только человека с белым флагом на берегу. Мы решили, что один из кораблей оставил здесь кого-то, так как остров необитаем. Шлюпка с «Герцога» добралась до берега и нашла Александра Селькирка. Прежде он был боцманом на «Пяти портах»[2], корсаром, промышлявшим в этих местах. После распри с капитаном Страдлингом он покинул борт вышеупомянутого судна и высадился на этом острове. Здесь он провел четыре года и четыре месяца, выжив благодаря козам и капусте, растущей на деревьях[3], репе, пастернаку и т. д. Он рассказывает, что ставшие здесь на якорь два испанских судна пытались захватить его в плен и выпустили по нему несколько залпов. Он одет в куртку из козьих шкур, штаны и шапку, сшитые из ремешков, нарезанных из той же шкуры. Он приручил диких коз и кошек, водящихся здесь в огромном количестве.

Как это возможно? Четыре года и четыре месяца одиночества, более полутора тысяч дней без того, чтобы встретиться взглядом с живой душой, и это все, о чем можно было рассказать? Не более минуты на весь рассказ? Кука забрасывают вопросами. Он публикует второе издание своего рассказа с несколькими дополнительными деталями приключений Селькирка и оправдывается:

Слушать рассказы человека, жившего в одиночестве на необитаемом острове, представляется кому-то весьма занимательным делом, и потому, вероятно, делается вывод, что такой человек мог бы доставить себе удовольствие увлекательным повествованием о своей жизни, тогда как в действительности это самая что ни на есть тягостная тема.

* * *

Болтаешь, моряк! Я буду говорить с тобой на понятном тебе языке, на языке трюма, отдающего ромом и плесенью. У этой истории «тягостная тема»? Какого черта?

Ответь нам, моряк! Выплюнь жевательный табак и развяжи язык. У нас, тех, кто живет вдали от побережья, есть к тебе тысяча вопросов. Взять хотя бы первую ночь в одиночестве: на что она похожа? Темнота наступает мгновенно, потому что это тропики. Молится ли он? Стреляет ли из мушкета, чтобы нарушить тишину и увериться в собственном могуществе? Взобрался ли он на дерево, чтобы защититься от диких животных? Идет ли дождь? Спит ли он мертвым сном в гроте или бодрствует на холме, а его взгляд не отрывается от блестящего в лунном свете океана? Кричит ли он, чтобы услышать звук своего голоса?

Я успокаиваюсь. Я нарочно выбрал эти вопросы из тысячи других, потому что прочитал столько ответов в книгах, якобы рассказывающих правдивую историю Робинзона, историю Александра Селькирка, вдохновившую Даниеля Дефо, правдивую-историю-которая-вдохновила-на-создание-Робинзона-Крузо. Тогда как единственный ответ на все эти вопросы – «неизвестно». Можно выдумывать, пытаться угадать, но нам это неизвестно. Если кто-то захочет рассказать правдивую историю, он не должен отвечать на подобные вопросы. Но, когда принимаются писать, принимаются и выдумывать, Дефо завещал нам это. Итак, рассказывают то, что знают доподлинно, а когда упираются в неизвестность, то строят домыслы и предположения. Это нам свойственно.

История потерпевшего кораблекрушение, оставшегося в одиночестве на необитаемом острове, – это история обо всех и о каждом из нас. Это история о робизоне, робинзоне с маленькой буквы: имя нарицательное, нечто общераспространенное. Как миллиарды землян, я могу спросить себя: как бы я вышел из этой ситуации? Как, предоставленный сам себе на острове, будь я Адамом или Ноем, я начал бы с себя историю человечества. Миллиард воображаемых одиночеств, миллиард вариантов. Обобщим: это миф, миф о робинзоне. С маленькой буквы.

Спал ли Селькирк в эту первую ночь? Неизвестно. Моряк говорит, что он не знает. Он прав. В отличие от нас, он не хочет выдумывать. Уснули бы вы вечером того дня, оказавшись в одиночестве на необитаемом острове? Домысливать вам.

* * *

Ладно, вижу, вы все еще не теряете интерес: вы здесь, чтобы разобраться. Что происходило в голове Александра Селькирка, когда корабль «Пять портов» исчез за горизонтом и спустилась ночь? Вам не хватает воображения? Тогда вам поможет моряк. Но я прошу вас хранить молчание. Слушайте моряков, только моряков. И пусть смолкнут другие голоса! Слушайте музыку слов моряков. Эта музыка скрипучая, певучая, надрывная, музыка заговора и бунта, музыка тех, кто проигрывает в наперстки за десять минут жалованье за десять лет вперед. Но все же язык, который вы сейчас услышите, не вполне таков. Тише! В каюте капитана слышно, как перо царапает по бумаге. Пламя масляной лампы немного колеблется: корабль дает крен. Корсар склонился над листом. Здесь пишут мало, чтобы экономить бумагу. Пишут о том, что делают. Пишут о том, что видят, если увиденное чем-то поражает, а такое часто случается. Пишут для судовладельца, требующего отчета о добыче. Описывают береговую линию, направление течений и характер дна для тех, кто пойдет этим путем в будущем. Описывают то, что происходит: заметили парус, погнались за ним, старший матрос умер… Ведут журнал.

Читайте. Если вы умеете слышать, то моряк может помочь. И так вы приблизитесь к истине. Почитайте то, что писали моряки Уильям Фунел, Вудс Роджерс, Джон Уэльб, Бэзил Рингроз, Уильям Дампир… вы лучше представите то, что происходило в голове у Александра Селькирка в первый вечер перед тем, как заснуть в одиночестве.

Не ждите лиризма, напротив. Отчеты моряков, которые мы здесь переводим и воспроизводим, – ода литоте, преуменьшению. Моряки пишут для равных себе: умереть на борту, упасть в море, устроить бунт, сойти с корабля, напиться до смерти, потерять ногу или глаз – все это повседневные происшествия. Они не вдаются в подробности и отмечают, что матрос умер тремя днями позже прохода мыса Горн, только чтобы оценить его имущество, продаваемое, как это принято, с торгов. Новый остров, неизвестное животное или дерево – вот что заслуживает описания.

* * *

Остров Хуан-Фернандес переименован несколько лет назад. Отныне он называется остров Робинзона Крузо. Второй остров архипелага, притаившийся в двухстах километрах дальше от материка, называется остров Александра Селькирка; шотландский моряк никогда не ступал на него, остров по-прежнему необитаем. Победил вымысел. Дефо открыл уже более не закрывавшуюся дверь. Он высвободил историю кораблекрушения из железного ошейника действительности. Он так победно дал волю воображению, что даже те, кто хочет рассказать правдивую историю, лежащую в основе его культового романа, не могут удержаться, чтобы не восполнить пробелы выдумками.

Забавно, что Дефо дает волю воображению и при этом использует литературный прием, говорящий о достоверности и документальности! «Робинзон Крузо» – это так называемая история потерпевшего кораблекрушение, рассказанная им самим. И когда писателю осмеливаются заметить, что это выдумка, то Робинзон лично отвечает сомневающимся в предисловии к третьему тому своих приключений[4]:

До меня дошли слухи, что завистливые и недоброжелательные читатели не принимают два первых тома по той причине, что история якобы выдуманная, что имена заимствованы и что все это лишь роман. Что никогда ничего подобного не было, ни человека, ни места, и тем более подобных обстоятельств в жизни одного человека; что все это фальшивка, приукрашенная выдумками ради успеха в свете. Я, Робинзон Крузо, будучи в здравом уме и твердой памяти, заявляю: эти возражения скандальны по своему намерению и неверны по фактам; и я заверяю, что это настолько же действительная история, насколько аллегорическая.

Что это красивое повествование о жизни, злоключения и разнообразие которой не имеют равных в мире, изложенное от чистого сердца, посвященное благу человечества и предназначенное для самого серьезного использования, которое только может быть.

Помимо этого, есть живой и хорошо известный человек, приключения и вся его жизнь послужили сюжетом для этих томов. Это и есть доказательство, и я сам за него ручаюсь. Тысячи читателей с удовольствием знакомятся со знаменитой историей Дон Кихота, тогда как это символическая история и меткая сатира на герцога Медину Сидония, хорошо известную личность в Испании того времени. Для знакомых с прототипом характерные черты были живыми и легко узнаваемыми, а изображения – правдивыми. Не пускаясь в дальнейшие разъяснения, замечу: мне бы хотелось, чтобы читатель разделил счастливые выводы, к которым я сам пришел, рассказывая свою историю, и которые послужат извинением тому, что оригинал не объясняет символ. Робинзон Крузо.

Если бы было нужно подтвердить, сколько Дефо заимствовал для своего персонажа и его истории из рассказов моряков, эта последняя уловка послужила бы доказательством. Чтобы защититься от обвинений во лжи, Дефо-Робинзон перефразирует одного из тех, кто выдвигает обвинение: Эдварда Кука, первого моряка, рассказавшего историю Селькирка.

Не составило бы труда, – писал Кук, – приукрасить рассказ многочисленными романическими происшествиями, чтобы удовлетворить легкомысленную часть человечества, проглатывающую все, что талантливый писатель считает годным для питания легковерия, не обращая внимания на правдивость или правдоподобие.

* * *

Чтобы восстановить самое достоверное повествование правдивой истории Александра Селькирка и правдивой истории индейца-отшельника, оказавшегося на том же самом острове до шотландца, я отобрал и перевел тексты всех очевидцев, которые смог разыскать. Все эти книги находятся в свободном интернет-доступе, и на своем современном «корабле» я смог молниеносно прогуляться по всем библиотекам мира.

В начале повествования о жизни Селькирка поместим выдержку из церковно-приходской книги. В конце – его завещание. В середине – рассказ журналиста, составившего историю шотландца. Все остальное – тексты моряков, корсаров.

Чтобы представить эти документы, их авторов, словом, создать контекст, я решил связывать тексты между собой очень короткими комментариями, используя иной шрифт для всего, сказанного мною.

Цель этой компиляции архивных материалов – рассказать прародительницу историй кораблекрушения, ничего не придумывая. Правда, вся правда, ничего, кроме правды, и т. д., как писали в то время: et cetera desunt. А все остальное опущено.

«И т. д.» Дверь остается открытой для всех домыслов. Потерпевшие кораблекрушение отшельники еще долго будут садиться на мель у безлюдных островов вымышленного архипелага.

Пусть моя небольшая книжечка им в этом поможет.

Часть первая. Робинзон. Жизнь и выживание Александра Селькирка

Сидя на сундуке, Александр Селькирк смотрит, как удаляются его товарищи

Глава I. В которой рассказывается о ранних годах жизни Александра Селькирка и как он стал моряком. Юность и смятение

До нас дошла единственная фраза о юности Александра Селькирка: она принадлежит Вудсу Роджерсу, капитану, подобравшему его на острове. Он скажет, что тот «обучался морскому делу с детства».

Что известно о ранних годах жизни Селькирка? Он родился в 1676-м в Ларго, крошечном рыболовецком порту между Эдинбургом и Данди в Шотландии. Седьмой сын в семье Джона Селкрега, сапожника и кожевника. Его отец, как все шотландские протестанты, был пресвитерианцем. В этой церкви без клира верующие практикуют коллегиальное право церковно-приходского совета.

В 1829 году в «Жизни и приключениях Александра Селькирка»[5] Джон Хауэл пишет, что Селькирк был «строптивым» и «невероятно подвижным» ребенком. Возможно, но биограф утверждает это, основываясь на свидетельстве внучатого племянника героя, полученном… век спустя после смерти интересующего нас лица.

Более достоверны сведения, заимствованные из церковно-приходских книг. Вот первая запись, также цитируемая биографом:

25 августа 1695 года. Александр Селкрег, сын Джона Селкрега, вызывается, чтобы предстать перед приходским советом из-за непристойного поведения в церкви. 27 августа. Вызванный Александр Селкрег не явился, уйдя в море.

Александру Селкрегу в это время 18 или 19 лет. На корабле он именуется Селькирком. Но, возвращаясь в Ларго, снова обретает и свою фамилию, и свою семью.

Через шесть лет он оставил новый след в церковно-приходской книге. Его вызывают вместе с отцом, двумя братьями и свояченицей для дачи объяснений по поводу драки, устроенной Александром в доме отца:

25 ноября 1701 года. Сегодня вызванный Джон Селкрег – старший предстал перед судом; когда его спросили, что послужило поводом к сумятице, произошедшей у него в доме, он ответил, что не знает, но Эндрю Селкрег [один из его сыновей] принес полный котелок соленой воды, из которого его брат Александр по ошибке выпил, и первый смеялся над вторым. Александр начал его колотить, после чего тот выбежал из дома и позвал на помощь своего брата Джона.

Когда Джона Селкрега – старшего спрашивали о том, что заставило его сесть на землю спиной к двери, он ответил, что это было нужно, чтобы удержать сына Александра, который хотел подняться за пистолетом. Когда его спросили, что хотел сделать последний, он ответил, что не знает.

Вызываемый Александр Селкрег не предстал перед судом. Он был в [городке] Купаре. Его вызовут pro secundo [еще раз] во время следующего заседания.

Вызываемый Джон Селкрег – младший предстал перед судом; когда его спросили о сумятице, произошедшей в доме отца 7 ноября этого года, он заявил, что, когда его позвал на помощь брат Эндрю, он добрался до дома в тот момент, когда из него выходила его мать. Увидев отца, сидящего на земле, а брата в дверях, он был очень этим взволнован и предложил отцу помочь встать на ноги. Он также видел своего брата Александра в другом конце дома, как тот забирал свой кафтан и наступал на него, Джона. Отец уже поднялся и встал между ними. Он не знает, что дальше произошло, так как брат Александр держал его вниз головой. Потом, будучи освобожденным своей женой, он сбежал.

Вызванная Маргарита Белль предстала перед судом, и, когда ее спросили, что стало причиной сумятицы, произошедшей в доме ее свекра 7 ноября, она сказала, что Эндрю Селкрег, прибежав в дом своего брата Джона, попросил его прийти в дом отца, что тот и сделал. Упомянутая Маргарита последовала за своим мужем и, входя в дом, столкнулась с Александром, схватившим одновременно и своего отца, и ее мужа; после того как она отцепила его руки от головы и туловища своего мужа, последний выскользнул в дверь. Последовав за ним, она обернулась и прокричала: «Негодяй, ты собираешься разом убить и своего отца, и моего мужа?» Александр нагнал ее в дверях. Ударил он ее или нет, она внятно сказать не может, так как пребывала в великом замешательстве, но с тех пор у нее болит голова.

Вызванный Эндрю Селкрег предстал перед судом, но ничего не сказал в отношении интересующего дела.

29 ноября. Александр Селкрег, устроивший скандал, после исчезновения и драки со своими братьями вызван и предстал перед судом, и, когда его спросили о сумятице в доме, причиной которой он послужил, признался, что, когда его младший брат Эндрю стал смеяться над ним из-за того, что он выпил соленой воды из котелка, дважды ударил его за это палкой.

Он также признался, что обругал брата бранными словами и, в частности, что бросил вызов своему старшему брату, Джону, драться с ним, как он сказал, голыми руками на расстоянии вытянутой руки. Он сказал, что не побоялся бы сделать это и сейчас, потом он опроверг сказанное и сожалел о нем. Более того, он рассказал о многих вещах, из-за которых совет назначил ему предстать перед судом религиозного братства за свое скандальное поведение.

30 ноября. Александр Селкрег явился по вызову суда и перед аналоем признал свой грех, что он восстал на братьев, за что и был осужден религиозным братством. Александр Селкрег пообещал исправиться во имя Господа, и так с него сняли обвинение.

Каким было начало карьеры моряка Александра Селькирка?

В «Острове Селькирка»[6] Диана Суами утвержала, что молодой человек был одним из трехсот избежавших гибели в трагической экспедиции Дарьена, организованной Шотландией в 1698 году ради основания колонии на Панамском перешейке, – жестокий провал, стоивший жизни каждому третьему участнику экспедиции. Но она не привела ни одного доказательства.

Нужно признать поражение. Перед нами – провал в неизвестность. О том, чем занимался Александр Селькирк до тех пор, пока не оказался на борту «Пяти портов» в августе 1703 года в порту Кинсейл, на юге Ирландии, ничего не известно. Известно, что его служебное положение было достаточно хорошим, его наняли в качестве штурмана, в обязанности которого входила навигация небольшого судна водоизмещением в девяносто тонн. Таким образом, он овладел этим сложным в то время искусством, для которого нужно освоить измерения секстантом, разбираться в астрономических таблицах, определять курс, читать карты и навигационные инструкции…

11 сентября 1703 года «Пять портов» приготовился к отплытию в Южные моря.

Панорама Эдинбурга. Гравюра 1879 г.

Остров Хуан-Фернандес, логово английских корсаров в Тихом океане

Глава II. Которая рассказывает, как Александр Селькирк, старший помощник командира корабля «Пять портов», просил, чтобы 10 октября 1704 года, во время бедственной экспедиции корсаров, его оставили на острове Хуан-Фернандес. Шум и ужас

Здесь уместно кратко представить капитана Уильяма Дампира, командовавшего экспедицией, к которой летом 1703 года присоединился Александр Селькирк. Это важный персонаж в нашей истории: он свидетель и участник всех ее перипетий.

Дампир родился в 1651 году в семье крестьян из Южной Англии. Поступив в 16 лет на службу в Королевский флот, он торговал сахарным тростником и рабами на Антильских островах, занимался вырубкой лесов в джунглях Гондураса и морским разбоем в Южном море[7], заболел на Никобарских островах, побывал канониром на Суматре, дезертиром в Индийском океане, исследовал залив Бакбо. Отправившись на запад в 1678 году, он вернулся в Англию в 1691-м, после того как побывал во всех океанах и на всех известных в то время континентах. Его путешествие вокруг света, одиннадцатое в истории, длилось тринадцать лет. По возвращении он с трудом сводил концы с концами, выставляя напоказ за деньги Джоло, своего малайского татуированного раба, до тех пор, пока не опубликовал в 1697 году рассказ о своих приключениях – «Путешествие вокруг света»[8], живое повествование, полное новых терминов, упоминаний невиданных растений и животных, со множеством описаний, рассказов о необычайных приключениях, о которых у нас пойдет речь дальше.

Успех книги оказался грандиозным, он позволил Дампиру отправиться в 1699 году на корабле «Робак» к берегам края, тогда еще называвшегося Новой Голландией[9]. Он возвращается без корабля, затонувшего в водах Атлантического океана, но с первым описанием берегов Австралии.

В 1703 году Дампиру 52 года. Он если и не самый отважный или самый удачливый, то один из самых прославленных моряков и корсаров (часто это одно и то же) своего времени. Англия и Испания ведут войну. Он убеждает молодого лорда Эсткорта снарядить два корабля для охоты на испанские галионы. И вот он во главе экспедиции корсаров.

Дампир ничего не опубликовал об этом путешествии. Чтобы понять атмосферу гражданской квази-войны, царившей на борту двух кораблей и во многом сподвигнувшей Александра Селькирка к принятию решения сойти на берег необитаемого острова, дадим слово старшему помощнику командира корабля «Святой Георгий» Уильяму Фунелу[10].

Уильям Фунел: Когда мы отправились в путь к Южному морю, нас было два корабля с двадцатью шестью пушками и ста двадцатью душами на борту. Первый именовался «Святой Георгий», им командовал капитан Уильям Дампир, я находился на его борту; второй назывался «Фам», его капитаном был Джон Пуллинг.

Каждый из нас имел полное военное снаряжение и полный запас провианта на девять месяцев; у нас были письма с печатью светлейшего лорда-адмирала, позволявшие начинать сражения против французов и испанцев. Оба экипажа подчинялись одним и тем же правилам: нет добычи – нет денежного содержания. Но, когда мы были еще в Даунсе[11], между капитанами начались разногласия, капитан Пуллинг и его корабль «Фам» вышли в открытое море в сторону Канарских островов, покинув нас; мы их больше никогда не видели. Однако до того, как мы покинули Ирландию, к нам присоединился другой корабль, высланный к нам на всякий случай. То было небольшое судно, именовавшееся «Пять портов», галера водоизмещением приблизительно девяносто тонн, на борту которой было шестнадцать пушек и шестьдесят три человека с капитаном Чарльзом Пикерингом во главе. Этот корабль также был очень хорошо обеспечен и снаряжен для подобного путешествия. Мы намеревались отправиться к эстуарию Ла-Платы в Буэнос-Айресе[12], чтобы захватить два или три испанских галиона, находящихся там согласно сведениям капитана Дампира. Если нам удастся получить 600 000 ливров, то мы возвращаемся, не продолжая путешествия. Если удача в этих местах нам не улыбнется, то отправляемся вдоль побережья Перу на поиски судов из Вальдивии[13], которые, как говорят, перевозят золото Лимы. Но если и этот план провалится, тогда нападем на несколько богатых городов по решению капитана Дампира. Затем мы могли бы в благоприятное время года подняться вдоль побережья Мексики и захватить большой галион, пересекающий океан от Манилы, одного из Филиппинских островов, до Акапулько на побережье Мексики. Его груз обычно оценивают в тринадцать или четырнадцать миллионов песо. Мы не отправились в Буэнос-Айрес по той причине, что, достигнув Мадейры, узнали, что вышеупомянутые галионы уже прибыли на Тенерифе. В связи с этим надо будет добиваться успеха другими путями. [… ]

11 сентября [1703 года] вместе с капитаном Пикерингом мы вышли одним курсом из Кинсейла[14] [… ].

Утром 7 октября мы достигли острова Сант-Яго, самого южного и самого плодородного из островов Зеленого Мыса. Мы пополнили запасы воды и подремонтировали судно. В результате разногласия, возникшего между нашим капитаном и старшим лейтенантом, ближе к полуночи капитан высадил его на берег вместе с сундуком, платьем и слугой, совершенно против их воли. В 4 часа на следующее утро мы покинули остров, точно не решив, где в следующий раз бросим якорь. [… ]

* * *

Это первый серьезный конфликт в экспедиции (будет много других), и комментарий, данный Фунелом по этому поводу, краток. Чтобы лучше понять, что довело двух людей до этакой крайности, нужно предоставить слово следующему рассказчику, Джону Уэльбу, офицеру со «Святого Георгия», язвительно обличавшему высокомерие и некомпетентность Дампира[15]. Он рассказывает, как начался конфликт между этими двумя в первую ночь в море.

Джон Уэльб: Могу свидетельствовать, что я сам слышал, как капитан Дампир приказал вахтенному офицеру [Хаксфорду] вернуться в Кинсейл, высадив его на берег. Случись это в Ирландии, я бы не получил выговора. Но эта ссора произошла на Сант-Яго, одном из островов Зеленого Мыса, тут капитан Дампир и приказал португальскому офицеру взять его под стражу. [… ] Накануне нашего отплытия господин Хаксфорд вернулся на борт, неся сундук и платье. Как только капитан его увидел, он приказал ему покинуть корабль. Г-н Хаксфорд просил не быть до такой степени варваром, оставляя его на берегу среди сборища бандитов и негров [… ]. Но лейтенант Страдлинг прибыл в шлюпке с сопровождающего судна, вместе с капитаном Дампиром он силой забрал его и отвез на стоявшее на рейде португальское судно. Поскольку г-н Хаксфорд сопротивлялся, капитан Дампир собственноручно бросил его в шлюпку [… ]. Вскоре г-на Хаксфорда высадили на берег, где через три месяца он печально окончил свои дни, в том числе и по причине голода. Однако я не удивлен гнусным варварством капитана Дампира, зная о жестокости, которой он отличался во время командования «Робаком»[16].

* * *

В дневнике Фунела, старшего помощника капитана Дампира, далее говорится:

Уильям Фунел: 24 ноября мы бросили якорь напротив Большого острова[17]. Это очень лесистый остров, богатый источниками питьевой воды. На острове обитают только шакалы, львы, тигры и т. д., производящие ночью страшнейший шум, который ужаснет кого угодно. [… ] Здесь мы запаслись дровами, водой, привели в порядок корабль. Здесь же старший лейтенант и восемь матросов, поссорившись с капитаном, с вещами сошли на берег и покинули нас. Здесь также Чарльз Пикеринг, капитан «Пяти портов» (другой оплот нашего путешествия), расстался с жизнью, и его прах был предан земле там, где мы брали воду, с подобающими в таких случаях ружейными залпами. Г-н Томас Страдлинг, лейтенант, возглавил командование кораблем. [… ]

8 декабря, завершив все дела, мы отплыли вместе с капитаном сопровождающего корабля Страдлингом, порешив не высаживаться на берег до прибытия в Хуан-Фернандес. [… ]

4 января 1704 года мы попали в сильный шторм с юго-западным ветром, во время которого потеряли связь с сопровождающим судном; но мы все же надеялись встретить его в Хуан-Фернандесе, выбранном местом встречи.

9 января капитан Дампир, думая, что мы находимся к западу от мыса Горн, приказал взять курс на север. 11-го утром мы увидели землю, оказавшуюся, вопреки ожиданиям, группой из четырех островов приблизительно в пяти лье к востоку от Огненной Земли, [… ] после чего снова взяли курс на юг. 14 января скончался один из наших людей, и его вещи были проданы следующим образом. Сундук, стоимостью 5 шиллингов, продан за 3 ливра; пара обуви, стоимостью 4 шиллинга и 6 пенсов, продана за 31 шиллинг; полфунта нити, стоимостью 2 шиллинга, продано за 17 шиллингов и 6 пенсов. [… ]

* * *

10 февраля, пять месяцев спустя после отбытия из Великобритании, «Святой Георгий» бросил якорь у острова Хуан-Фернандес. «Пять портов» опередил его на три дня, причем экипаж этого корабля был на грани бунта.

Здесь мы запасли дров, воды, почистили днища кораблей и натерли их до блеска. Капитан Страдлинг повздорил со своим экипажем, и сорок два человека сошли на берег; таким образом, в течение двух дней корабль оставался без команды; но благодаря усилиям капитана Дампира людей уломали, чтобы они вернулись на борт.

Этот остров получил название в честь своего первооткрывателя, испанца по имени Хуан, или Джон, Фернандес. Он насчитывает примерно четырнадцать лье по периметру[18], на нем есть высокие горы и маленькие уютные долины. В лесу произрастают деревья различных пород, но ни одно не может быть использовано для мачты. В изобилии есть перечные деревья[19], но их пряные плоды еще не созрели во время нашего пребывания. Много капустных деревьев, хоть и с маленькими, но очень вкусными и сладкими плодами. У капустного дерева тонкий прямой ствол с многочисленными узлами, или сочленениями, каждый промежуток между ними составляет приблизительно четыре дюйма, как у стеблей бамбука, ствол свободен от листвы, за исключением вершины, посреди которой находится капуста; вареная она вкуснее любой огородной, которую мне только доводилось пробовать. Ветки обычно двенадцать-тринадцать футов[20] в длину, они выпускают листья длиной четыре фута и шириной дюйм с половиной. Листья растут так плотно, что кажется, будто каждая ветка выпускает только один лист. Капуста, когда ее срезают у основания ветки, составляет, как правило, шесть дюймов в ширину и приблизительно фут в длину, некоторые кочаны больше, некоторые меньше, и она белая, как молоко. У основания капусты растут ягоды в виде виноградной грозди весом примерно шесть фунтов[21]. Они цвета и размера спелой вишни, в середине ягоды большая косточка; а вкус очень напоминает английский боярышник. Мы никогда не карабкались по стволу, чтобы собрать капусту, так как дерево очень высокое, зацепиться не за что, поэтому весьма затруднительно залезть на него. Я видел некоторые из этих деревьев после того, как мы их срубали (что обычно делают, чтобы собрать капусту), они были девяносто или сто футов в длину.

На этом острове очень много диких кошек самого прекрасного окраса, завезенных сюда (как я предполагаю) испанцами, чтобы истребить коз[22] [… ].

Коз огромное число, особенно в западной части острова; они собираются в этом месте, так как здесь пастбище лучше. Из мяса этих коз мы заготовили съестные припасы; жаркое из одной туши примерно с полуфунтом вареной капусты – кушанье очень вкусное. Я слышал, как капитан Мартин рассказывал о каких-то французских пиратах, тщетно бороздивших эти моря и всюду попадавшихся испанцам; потеряв надежду укрыться от неприятеля, они решили подойти к острову Хуан-Фернандес. Французов было около двадцати, они думали остаться здесь на девять-десять месяцев, что, вероятно, и сделали. Подойдя к острову с запада, они высадились на сушу. Очень быстро матросы так наловчились приручать коз, что некоторые животные сами стали приходить для дойки. Из молока французы изготавливали хорошее масло и сыр, и не только чтобы удовлетворить нужду в продовольствии, но и для заготовки впрок. После десяти месяцев, проведенных на острове, они выходят на своем маленьком военном корабле в море, достигают берега Перу, встречаются с испанским кораблем и на его борту, как говорят, находят сумму в двести тысяч песо, добрая половина которой – в золотых дублонах[23]. [… ]

Из обитателей моря здесь водится тюлень[24] в таком изобилии, что им кишит все пространство; не охотясь на него, невозможно добраться до суши. Также много морских львов[25]; а морские коньки, чешуйницы, рифовый окунь, сардины и лангусты[26] – в почти невероятном изобилии.

Морской лев так называется (как я думаю) потому, что его рев напоминает рев льва; голова также похожа на львиную. У него четыре больших передних зуба, остальные частые, короткие и расплющенные. В этом животное походит на льва; в остальном оно совсем иное. У него четыре ласта, два передних служат ему, когда он выбирается на сушу, чтобы поддерживать корпус, после чего он выволакивает и нижнюю часть тела на берег; два задних ласта на суше ему не нужны, он пользуется ими только в воде. Эти создания очень тучны; посему мы забили их в огромном количестве и вскоре натопили тонну лампового масла; большинство матросов использовало его, чтобы жарить на нем рыбу; и на самом деле, вкус его не неприятен. Мы забили одного зверя длиной двадцать три фута, четырнадцать футов с половиной по окружности и вырезали семнадцать фунтов жира. У морских львов короткая шерсть светлого окраса, более светлая у молодых, песочного оттенка у матерых. Их мясо отдает рыбой; так как все, чем они питаются, живет в воде, обычно они выходят на сушу только для сна. Пять, шесть, семь животных улягутся бок о бок, как это делают свиньи, и могут так оставаться три-четыре дня, пока не надоест. Они очень боятся человека; как только его завидят, бросаются в воду; впрочем, они никогда от нее и не удаляются. Если их преследовать или им угрожать, то они оборачиваются, поднимаются на задних ластах, и тут перед вами разверзается огромная распахнутая пасть зверя. Поэтому, желая убить которого-нибудь ради жира, мы обычно направляли пистолет прямо в зев и стреляли в горло. Но если нам приходило в голову, как мы это называли, «помучить льва», то человек шесть-восемь, а то и больше рогатиной забивали его насмерть, что обычно занимало два-три часа. Чтобы побороть это неуклюжее создание, мы атаковали его одновременно спереди, сзади, со всех сторон. Лев часто пускался наутек и даже иногда убегал, но не знал, куда деваться, когда мы ему перекрывали подход к воде. [… ]

29 февраля 1704 года. На юге мы заметили парусник. Тогда мы позвали на борт всех наших людей, поднялись на реи и стеньги и, когда он был достаточно близко, взяли нашу большую шлюпку на буксир за швартовы, стали травить и подняли паруса. Завидев, как мы стремительно приближаемся, корабль поменял курс и отдалился, а мы его преследовали. Наше сопровождение шло так быстро, как только могло, вслед за нами. К 23 часам мы были близко к кораблю, но сочли неподходящим начинать сражение до рассвета. В этой охоте плоскодонка на буксире была лишним грузом, и мы обрубили ее швартовы. Шлюпку капитана Страдлинга с человеком и собакой на борту также оставили.

На восходе солнца следующего дня, 1 марта, мы завязали сражение с упомянутым судном. Это был французский корабль водоизмещением приблизительно четыреста тонн с тридцатью пушками и хорошо вооруженной командой [ «Сан-Хосе»]. Мы сражались с ним борт к борту в течение семи часов; затем ветер усилился, и он улизнул. Что до нашего сопровождающего судна, то оно выпустило десять или двенадцать пушечных залпов, а потом за все сражение более не показывалось. У нас было девять человек убитыми и много раненых. Мы жаждали вновь испытать удачу, зная, что могут быть опасные последствия, если дать уйти неприятелю; мы были уверены, что он оповестит испанцев о нашем присутствии, а это могло бы погубить все наше предприятие. Но капитан воспротивился преследованию, говоря, что в худшем случае, если испанцы узнают о нашем присутствии в этих водах и задержат свои торговые суда во избежание риска, он знает, куда направиться, чтобы захватить 500 000 ливров, когда нам только заблагорассудится. Потому мы отказались от боя и стали дожидаться сопровождающее судно, которое вскоре и появилось.

* * *

Лейтенант Джон Уэльб показывает это событие в другом ракурсе.

Джон Уэльб: Капитан Дампир взял на себя смелость утверждать, что после того, как мы обменялись многочисленными бортовыми залпами, вследствие чего многие члены команды были убиты, люди сбежали с палубы, чтобы ничего больше не делать. На это я отвечаю, что никто из наших людей не покинул своего поста во время сражения, за исключением самого Дампира, который в течение всей схватки не вдохновлял матросов, не отдал ни одного точного приказа, как обычно поступает командир в такие моменты; напротив, он держался на юте, за внушительной баррикадой, изготовленной по его приказу из матрасов, ковров, подушек, одеял и т. п., чтобы защитить себя самого от слабого огня противника.

* * *

Старший помощник Дампира продолжает:

Уильям Фунел: Капитаны мгновенно порешили между собой позволить нашей жертве улизнуть. Таким образом, противник, нанеся нам ущерб, удалялся, и, как я предполагаю, предовольный. Мы же были угнетены провалом нашего первого предприятия. Тем не менее, раз все сложилось именно так, мы решили вернуться к Хуан-Фернандесу, чтобы забрать якоря, крепления, шлюпки, бочки с водой, а также тонну масла из жира морского льва, припрятанного там. Капитан Страдлинг оставил пятерых своих людей, отправившихся на запад острова (они не знали, что мы пустились в погоню за противником). Мы договорились направиться к острову и 3 марта увидели его в южном направлении на расстоянии девяти или десяти лье. Прямо с суши дул южный ветер, что затрудняло нам подход к берегу. Но, когда установился штиль, «Пять портов» на веслах устремился к острову. Чуть позже мы увидели два парусника. «Пять портов» находился к ним очень близко, и по нему было сделано несколько пушечных выстрелов. Наш корабль ушел на веслах и, вернувшись, осведомил нас, что это два французских корабля, вооруженные тридцатью шестью пушками каждый[27]. Таким образом, оба наши капитана порешили лучше не устраивать погоню, а выбрать курс к побережью Перу, оставив пять человек капитана Страдлинга и множество необходимых вещей, без которых нам было трудно обойтись, так как теперь у нас не было ни одной шлюпки. Согласно договоренности капитанов мы направились к побережью Перу 6 марта; 11-го показалась суша. [… ]

22 марта мы находились точно на широте Лимы, столицы двух великих империй, Перу и Чили. Мы подобрали паруса, так как не хотели, чтобы нас заметили испанцы. Легли в дрейф для наблюдения за всеми входящими или выходящими кораблями. Через 5 часов мы снова поставили паруса и, пока этим занимались, оказались у рифов близ островов Ормигас-де-Афуэра. [… ] Легко избежав их, мы взяли курс на север и вскоре заметили два паруса. Мы тотчас обнаружили корабль, пустились в погоню и быстро добрались до его кормы. Это оказалось судно, с которым мы сразились в акватории острова Хуан-Фернандес, оно находилось на входе в порт Лимы, куда направлялось для торговых целей. Нам не терпелось помешать ему: если бы это удалось, то испанцы не узнали бы о нашем присутствии. Кроме того, мы не сомневались в победе: наши люди теперь чувствовали себя крепче, тогда как во время прошлого сражения у нас было двадцать или тридцать тяжелобольных и ослабленных людей. Они тогда не могли показать все, на что способны, хоть и сделали все, что могли. Мы также знали, что если сейчас начать погоню, то мы получим хорошую добычу. Орудия, боеприпасы и провиант всякого рода были нам очень нужны. Мы условились первыми завязать сражение, а потом капитан Страдлинг, чьи силы были меньше, придет на подмогу. Но наш капитан решил, что пускаться в эту авантюру – не самая лучшая затея. И, пока мы пререкались по этому поводу, два корабля вошли в порт Лимы. Теперь даже двадцать кораблей вроде наших не смогли бы их выбить оттуда. Раздосадованные исходом дела, мы снова, ловко маневрируя, отправились вдоль побережья на север.

* * *

Язвительный офицер докладывает о перебранке с Дампиром, произошедшей в это время:

Джон Уэльб: Один из нас бросил ему в лицо, что он трус, и спросил, прибыл ли он в эту часть света, чтобы драться, или нет. [Дампир] ответил, что он здесь не для того, чтобы драться, так как знает, как получить желаемое без сражения[28].

* * *

Старший помощник Дампира говорит далее:

Уильям Фунел: На следующий день, 24 марта, мы увидели парусник и начали его преследовать. Он сдался без сопротивления. Судно оказалось испанским. Его водоизмещение приблизительно сто пятьдесят тонн. Как мы убедились, оно было нагружено нюхательным табаком, фламандским кружевом, грубошерстяными и узорчатыми тканями, шелком, смолой, дегтем, табаком, черепашьими панцирями, пчелиным воском, мылом, корицей, ямайским перцем, склянками с бальзамом из Перу, несколькими дощатыми настилами и увесистым грузом серебра. Мы держали его при себе до 30 марта, затем, взяв понемногу ото всего, наш капитан освободил его, ссылаясь на то, что если мы будем сторожить эту добычу, она станет обузой в более важном предприятии. Мы были вынуждены скрепя сердце согласиться с этим решением. Таким образом, корабль отправился в сторону Лимы, своего пункта назначения, а мы возобновили наш путь вдоль побережья на север.

На следующее утро на рассвете мы оказались борт к борту со странным судном, захваченным нами с трех оружейных залпов. Это был новый корабль водоизмещением приблизительно двести тонн, шедший на всех парусах. Он перевозил прекрасные товары, индиго, кошениль и т. д. Теперь мы были в водах порта Пайты[29] [… ], но, не заметив больше никого, продолжили путь на север. 4 апреля мы отпустили и эту, вторую добычу после того, как услышали нечто, пришедшееся нам не по вкусу. Капитан заявил, что не хочет обременять себя этим кораблем, так как путешествие может увенчаться успехом благодаря одному-единственному нападению на богатый город, который мы возьмем молниеносным штурмом.

* * *

Джон Уэльб так описывает командование Дампира:

Джон Уэльб: Иногда Дампир созывал офицеров на военный совет. По обычаю, на таких советах высказывает свое мнение первым самый младший по званию офицер. Капитан Дампир, напротив, всегда представлял свою точку зрения первой. Затем, если один из офицеров высказывал противоположное мнение, он взрывался от гнева и кричал: «Если вы знаете больше моего, возьмите на себя командование судном!» То был необыкновенно тщеславный человек, никогда не слушавший чужих доводов.

* * *

В дневнике Уильяма Фунела рассказ продолжен.

Уильям Фунел: 5 апреля мы начали готовиться к атаке, плотники переделывали наши две шлюпки в канонерские лодки с двумя patareroes [маленькие пушки] на каждой из них. 11-го, будучи в видимости острова Галло [в Панамском заливе], мы заметили парус, направились навстречу и вскоре захватили судно. То была барка водоизмещением примерно пятьдесят тонн с грузом в трюме. Она перевозила довольно много черепашьих панцирей. На наших глазах ее люди были погружены в шлюпку, и они добрались до берега. А барку наш капитан решил сохранить для вынашиваемого им предприятия. [… ]

17 апреля, проведя здесь пять дней, когда уже собирались поднять якорь, мы заметили приближающийся к острову парусник. Мы оставались без движения, пока он не подошел достаточно близко, затем наши три корабля поставили паруса – [ «Святой Георгий»], «Пять портов» и маленькая испанская барка, захваченная шесть дней тому назад. Корабль направлялся к побережью Тумако, чтобы пополнить запасы. Когда он нас завидел, то, поскольку до него не доходили слухи, что враг находился в этих водах, думая, что мы испанцы, направился к нам, надеясь получить немного провианта в обмен на свои деньги. Вышло иначе: они потеряли разом и свой корабль, и свои деньги, и самих себя. То было небольшое судно примерно пятидесятитонного водоизмещения под командованием индейца-метиса. На борту у них находился человек из Гернси, имя которого я позабыл. Его взяли в плен в заливе Кампече, когда он отдалился от своих товарищей, чтобы нарубить дров. Его отправили как пленника в Мексику, где задерживали в течение двух лет. Когда он принял католицизм, у него появился выбор – остаться в Мексике или взойти на борт корабля, принадлежащего испанцам, в Южных морях: те не позволяли ему приблизиться к Северному морю[30], опасаясь, что он сумеет освободиться. Будучи моряком, он все же предпочел пойти на борт корабля, где мы его и нашли. Он был очень рад, что его освободили, так как, если бы наши пути не пересеклись, он бы, вне всякого сомнения, так и провел остаток своих дней.

Из Галло мы продолжили движение на север. Наш капитан объявил нам, что его целью являлся город Санта-Мария [Ла-Пальма, Панама], мы были уверены, что найдем там золото, так как туда свозят этот металл, добываемый на рудниках близ города. Последний захваченный корабль был столь тяжелым и неманевренным, что стал бы для нас обузой, и мы его пустили ко дну. [… ]

* * *

Нападение на Санта-Марию, предпринятое 27 апреля, было ошибкой. Слишком медлительные люди Дампира не смогли воспользоваться эффектом неожиданности. Подкрепление было уже отправлено губернатором Панамы. Корсары попадают в засаду, организованную испанскими войсками.

Уильям Фунел: Когда 6 мая мы вернулись на борт, то от провианта почти ничего не осталось, был отдан приказ заварить пять зеленых подорожников на шесть человек. Но, к нашему великому удовольствию, когда наши запасы почти закончились, в полночь мы заметили парусник, вставший на якорь с нашей стороны. Мы быстро подняли якорь и захватили его, не встретив сопротивления.

Это было большое судно водоизмещением примерно пятьсот пятьдесят тонн. Оно было тяжело нагружено мукой, сахаром, бренди, вином, приблизительно тридцатью тоннами джема из айвы, значительным количеством соли, несколькими тоннами льна и шерстяной одежды; так что теперь мы могли обеспечить себя на четыре-пять лет вперед. Я взошел на борт плененного судна от имени капитана Дампира и судовладельца нашего корабля. А боцман «Пяти портов»[31] поднялся на борт, представляя капитана Страдлинга и их судовладельца. Потом мы потопили барку, доставившую нас до Санта-Марии, и на двух собственных кораблях и с нашей богатой добычей взяли курс на запад через Панамский залив. [… ]

14-го мы заметили остров Тобаго [сегодня это выход из Панамского канала] и приблизились к нему на расстояние трех лье в северо-западном направлении. С 15-го по 18-е мы продолжали извлекать провизию из трюма захваченного корабля, вино, бренди, сахар, муку и т. д. 18-го, когда маленькая барка водоизмещением примерно тридцать тонн появилась в поле зрения, мы направили к ней большой баркас и шлюпку и захватили барку. Она перевозила мало груза, только немного серебра. Капитан Страдлинг оставил барку для собственного пользования. Здесь наш капитан и капитан Страдлинг, повздорив, решили разделиться. Оба экипажа были вольны выбрать корабль, на котором идти дальше. В результате пятеро наших людей перешло к капитану Страдлингу, а пять из его команды пришли к нам.

Пленники сказали, что на борту захваченного нами судна была сумма в 80 000 долларов, которую они украдкой доставили в Лиму и спрятали у причала. Наш капитан не поверил им и не желал более мешкать. Он считал, что мы должны тщательно обыскать корабль снизу доверху и что потеря времени повредила бы его дальнейшим замыслам. Таким образом, взяв сколько-то провизии, мы освободили захваченное судно.

19 мая мы разошлись с «Пятью портами», намереваясь поживиться на побережье Перу. [… ]

* * *

На борту «Святого Георгия» Фунел продолжает вести журнал до тех пор, пока 6 января 1705 года он, в свою очередь, вместе с тридцатью двумя членами экипажа не покинет Дампира, чтобы направиться к берегам Индии. Через две недели после того, как они разошлись с «Пятью портами», в журнале сделана последняя запись, позволяющая ретроспективно осветить первый бой, проведенный корсарами в водах Хуан-Фернандеса.

Уильям Фунел: 7 июня мы заметили парусник, устроили за ним погоню и захватили его. Корабль водоизмещением примерно сто тонн прибыл из Трухильо и направлялся к Панаме, груженный мукой, сахаром, бренди и т. д. вместе с несколькими тюками шелковых тканей. Мы взяли связку с письмами и вскрыли их. Первое, которое мы прочли, было от капитана французского корабля, с которым мы сразились в водах Хуан-Фернандеса и встретились снова на входе в порт Лимы. Оно было адресовано губернатору Панамы и давало отчет о выдержанном сражении против двух кораблей английских корсаров в водах острова. Меньшее из двух [ «Пять портов»] дало только восемь или десять пушечных залпов перед тем, как отойти в тыл, и больше не показалось за все сражение, вероятно, из-за отсутствия ветра. Большое судно (то есть мы) сражалось борт к борту в течение более шести часов. Мы убили у них много людей, по прибытии в Лиму они высадили тридцать два человека, каждый из них потерял или руку, или ногу, или глаз. Им очень повезло, что мы их не захватили, так как, когда мы ретировались, они считали себя на краю гибели, не имея более людей, чтобы защищаться. В других письмах два французских корабля, увиденные нами напротив Хуан-Фернандеса, сообщали, что встретили в море баркас, на борту которого были англичанин и собака; речь шла о баркасе капитана Страдлинга, оставленном в одиночестве, когда мы отправились в погоню. Два упомянутых французских корабля стали на якорь в Хуан-Фернандесе и захватили наши якоря, якорные цепи, баркас со всей провизией капитана Страдлинга, также пятерых наших людей и негра, которых мы там оставили.

* * *

Что стало с «Пятью портами» после расставания? Об этом ничего не известно, так как небольшое судно потерпело крушение в конце этого года у перуанского побережья и бортовой журнал был утрачен. До нас не дошло никакого письменного свидетельства о событиях, произошедших на борту в течение этих пяти последних месяцев, и особенно о конфликте между капитаном Страдлингом и его старшим помощником Селькирком. Капитан Страдлинг, один из семи выживших, был захвачен испанцами на баркасе и отправлен в тюрьму Лимы. Уильям Дампир покинет потрепанный «Святой Георгий», сойдя на одном перуанском острове. Он закончит свое третье, последнее и губительное кругосветное плавание на захваченной бригантине.

10 октября 1704 года Александр Селькирк просит капитана Страдлинга высадить его на острове Хуан-Фернандес.

Он остается всеми забытый, один-одинешенек.

«Герцог» под командованием Вудса Роджерса подбирает Александра Селькирка на острове Хуан-Фернандес

Глава III. В которой капитан Вудс Роджерс рассказывает, как нашли Александра Селькирка на острове и как он выжил. Одиночество и выживание

Чтобы рассказать следующую часть нашей истории, нужен беспристрастный взгляд, внимательный, точный, не искаженный, не предубежденный. Капитан Вудс Роджерс, щепетильно честный офицер, и есть этот безукоризненный свидетель. Он рассказывает в своем «Путешествии вокруг света»[32], как он подобрал Александра Селькирка на острове Хуан-Фернандес и как последний там выжил. Единственный раз он высказывает личное суждение: «Видно, одиночество и уход от мира не такое уж невыносимое состояние, как большинство людей себе это представляет». Но он вскоре отрекается от своих слов, предоставляя судить об этом «философу и теологу» (он не упомянул романиста).

Рассказ Вудса Роджерса занимает двадцать скупых страниц среди повествования о путешествии, представляющемся полной противоположностью путешествию Дампира (притом что последний находился у него на борту)[33]. Наперекор болезни, поражающей экипаж, традиционным спорам о том, как начинать преследование, экспедиция завершится без серьезных раздоров и бунтов. Разногласия разрешаются на советах, и соглашения подписывают все офицеры. Их ждут богатые трофеи: будет захвачен один город (Гуаякиль, Эквадор) и один испанский галион. Каждый из уцелевших вернется в Англию с многими сотнями ливров в кармане…

Если только не проиграет свою часть добычи.

Думаю – и это мое личное мнение – что отзвук истории покинутого моряка не раздавался бы до сих пор у нас в ушах, если бы мы не имели свидетельства этого человека, проницательного и строгого, никогда не впадавшего в преувеличения. «Путешествующим в Южном море очень не повезло, – пишет он в предисловии. – Корсары, чтобы соответствовать роли странствующих рыцарей и выдать себя за образчик храбрости и чистоты нравов, дали столь романические описания своих приключений и рассказали столь удивительные истории, что последующие путешествия более скромных странников казались поверхностному читателю заурядными и скучными. Потому я прошу будущих читателей быть снисходительными в своей критике, когда они просмотрят этот дневник, рассчитанный не на то, чтобы их развлечь, а на то, чтобы просто изложить правду».

Чуть ниже Вудс Роджерс объясняет, каким образом составлялся его отчет.

«Со дня нашего отплытия я изобрел наилучший способ создания правдивого описания путешествия. Я вел ежедневные записи всех событий в журнале, доступном для каждого. И если что-нибудь вызывало справедливые возражения, то на эти страницы вносились исправления».

Чтобы оценить стиль этого антиромантика, этого мастера преуменьшать, нужно послушать рассказ о решающем сражении с испанским галионом, когда он скромно называет себя одним из двух раненых в этом бою, после чего, пролистав много страниц, мы обнаруживаем, что он должен теперь отдавать приказы письменно, так как половина его челюсти оторвана выстрелом из мушкета.

Таков человек, руководящий этой новой экспедицией английских корсаров в Южных морях. Два корабля, «Герцог» и «Герцогиня», покидают Бристоль 2 августа 1708 года, огибают мыс Горн 15 января и спускаются так далеко к югу, как никто до них, туда, где больше нет ночи, а затем поднимаются вдоль побережья Патагонии.

Остров Хуан-Фернандес будет для них, как для всех корсаров, стремившихся избегать портов, занятых испанцами, первой стоянкой в Тихом океане. Здесь их ждет сюрприз.

Вудс Роджерс: 31 января [1709 года]. Ветер дул двадцать четыре часа подряд в направлении юг и запад-юго-запад. Утром, в 7 часов, мы взяли курс на остров Хуан-Фернандес, находящийся примерно в семи лье к западу-юго-западу, а в полдень мы увидели его на юго-западе в шести лье. Люди с «Герцогини» очень плохо себя чувствуют. Нехватка теплой одежды и влажность – первая причина, почему они слабее, чем наши моряки.

1 февраля. Вчера примерно в 14 часов мы спустили шлюпку на воду и капитан Довер вместе с экипажем спустился в нее, чтобы добраться до суши, до которой оставалось по меньшей мере четыре лье. Когда он отчалил, я вернулся на борт «Герцогини», где все восхищались маневренностью нашей шлюпки. Я не был в восторге от этого предприятия, но, чтобы доставить удовольствие капитану Доверу, согласился на спуск шлюпки. Когда наступила темнота, мы увидели свет на берегу. Наша лодка, находясь еще в лье от острова, повернула обратно, и мы зажгли сигнальные огни, чтобы указать ей путь. Кто-то на борту решил, что источником света были огни нашей шлюпки, но, когда стемнело, оказалось, что свет для этого слишком силен. Мы выстрелили из пушки на баке и нескольких мушкетов. Сигнальные огни были подняты на ванты и на фок-мачту, чтобы помочь шлюпке найти нас, ведь мы перемещались под прибрежным ветром. В 2 часа утра капитан Довер присоединился к нам, проведя два часа на борту «Герцогини», подобравшей его на некотором расстоянии от нашей кормы. Теперь мы могли быть спокойны, что они благополучно выпутались, так как ветер начал крепчать. Будучи убеждены, что огонь разведен на острове, мы решили готовить свой корабль к сражению, думая, что речь идет о французском судне на стоянке, которое нам придется атаковать, чтобы пополнить свои запасы воды.

2 февраля. Мы ждали на самом юге острова, чтобы использовать силу ветра, но капитан Дампир нас уведомил, что южный ветер обычно дует здесь в течение всего дня. Утром мы, обойдя остров, повернулись бортом. В 10 часов мы обошли мыс и двинулись вдоль суши, образующей начало северо-восточного побережья. Порывы ветра, долетавшие с берега, были столь сильными, что нам пришлось убрать риф на брамселе. Мы вошли в центральную бухту, где думали обнаружить противника, готового к встрече с нами, но она была свободна от кораблей, как и другая бухта на северо-западе. Есть только две бухты, в которых можно было бы стать на якорь, и эта, издалека как будто более близкая к центру острова, казалась удобнее для этой цели. Мы подумали, что корабли и впрямь стояли здесь на якоре, но ушли, избегая сражения.

Примерно в полдень мы выслали к берегу шлюпку с капитаном Довером, г. Фри и шестью вооруженными до зубов матросами. В это время наши корабли тянулись вдоль берега под шквалами ветра, падавшими на нас с середины острова, с его гористой части. Нам пришлось спустить парус на брам-стеньге и приказать всем людям на парусах занять свои места, чтобы ветер их не унес. Но вот шквальные порывы прекратились, ветер стих. Поскольку наша лодка опаздывала с возвращением, мы испугались, что у испанцев мог быть здесь гарнизон и что они захватили наших, поэтому мы отправили хорошо вооруженную шлюпку, чтобы посмотреть, что произошло. Мы подняли сигнал на нашем судне, а «Герцогиня» подняла французский флаг.

Чуть погодя шлюпка вернулась с большим количеством лангустов и с человеком, одетым в козьи шкуры, казавшимся более диким, чем животные, в чьи кожи он был облачен. Оставленный капитаном Страдлингом, он провел на этом острове вот уже четыре года и четыре месяца. Его зовут Александр Селькирк, это шотландец, бывший боцман с «Пяти портов», где в свое время главным авгуром был капитан Дампир. Он-то и сказал мне, что это был лучший из команды на том корабле, поэтому Дампир тотчас согласился, чтобы я взял его к себе боцманом.

* * *

Здесь следует предоставить слово другому офицеру, Эдварду Куку (уже упомянутому в предисловии), который дает совершенно другую версию этой встречи после разлуки [см. 1 в комментариях].

Эдвард Кук: [Селькирк] прежде всего спросил, был ли на борту кто-нибудь из офицеров, ему знакомых; и, узнав, что так и есть, заметил, что предпочел бы остаться в своем уединении, чем оказаться под командой Дампира (впрочем, его утешило, что у нас на судне он не в командирском звании)… Было очень трудно убедить его остаться на борту, настолько велика была его неприязнь к упомянутому офицеру. Однако в ответ на обещание восстановить его в прежней должности он, наконец, согласился, по крайней мере, покорился этой перспективе.

Этот таинственный неназванный персонаж, весьма вероятно, Уильям Дампир, единственный из офицеров из прошлой экспедиции, оказавшийся на борту, не имея при этом командной должности. Впрочем, весьма интересен рассказ Вудса Роджерса о том, как несколькими днями позже Селькирк сопровождал Дампира во время охоты на коз…

Вудс Роджерс: Это он [Селькирк] зажег огонь вчера вечером, завидев наши корабли и полагая, что они английские. За время его пребывания на острове мимо проходили и другие суда, но только два встали на якорь. Приблизившись, он обнаружил, что они были испанскими, и скрылся, они же выстрелили поверх его головы. Если бы то были французы, он бы сдался, но он предпочел лучше умереть в одиночестве на острове, чем попасть в руки к испанцам, так как боялся, что они его или убьют, или отправят рабом на рудники: они не щадили ни одного иностранца, знающего Южное море. Испанцы ступили на берег прежде, чем он смог разобрать, кто это, и оказались так близко, что ему стоило большого труда скрыться от них. Выстрелив по нему, они погнались за ним через лес. Селькирк залез на самую вершину дерева, у корней которого испанцы набрали воды и убили несколько коз, а затем удалились, так и не обнаружив его.

Он рассказал нам, что родился в Ларго, в графстве Файф в Шотландии, обучался морскому делу с самого раннего детства. Его оставил на этом острове капитан Страдлинг после их ссоры. Вернее, он сам решил здесь остаться, тем более что судно дало течь. Потом он передумал, но капитан не захотел взять его обратно на борт. Он уже бывал на этом острове, когда команда запасалась здесь водой и дровами. Прежде тут уже оставляли двух человек, проживших полгода до возвращения судна, за которым в Южном море гнались два французских корабля[34].

У него была одежда, постельные принадлежности, ружье, немного пороха, пули, табак, топор, нож, чайник, Библия, приборы и морские книги. Он наилучшим образом и развлекал, и обеспечивал себя всем необходимым. Но все же в течение первых восьми месяцев ему было трудно противостоять меланхолии и преодолеть ужас одиночества в столь унылом месте.

Он построил две хижины из перуанского перечного дерева, покрыл их длинными шестами, обтянутыми козьими шкурами (коз он подстреливал из ружья). Когда небольшой запас пороха, меньше фунта, подходил к концу, он раскрыл секрет извлечения огня с помощью трения двух кусков перечного дерева. Он хранил съестные припасы и сделал кухню в маленькой хижине; в большой же, чуть поодаль, он спал. Селькирк старался читать, петь псалмы и молиться. Он говорит, что никогда в своей жизни не был таким хорошим христианином, и боится, что никогда более уже им не будет. Вначале он ел, только когда его начинал мучить голод; он терял аппетит отчасти из-за грусти, отчасти из-за отсутствия хлеба и соли; он не шел спать, пока усталость не валила его с ног. Древесина перуанского перечного дерева служила ему и для костра, и для освещения, а ее ароматический запах его освежал. Рыбы было достаточно, но он не мог ее есть без соли, поскольку это вызывало у него вялость. Лангусты отменного вкуса, крупные, как наши омары, были для него деликатесом. Он ел их вареными или жареными, как и мясо диких коз, у которого не такой острый вкус, как у домашней козлятины; на нем он готовил отличный бульон. По его подсчетам, он убил пятьсот животных, а поймал намного больше. Он отпустил их, поставив клеймо за ухом. После того как запас пороха истощился, он стал ловить их на бегу. Подвижный образ жизни, постоянное упражнение в ходьбе и беге освобождали его от дурных мыслей, тем более что бегал он по лесу, скалам и пересеченной местности с невероятной скоростью. Мы могли судить об этом сами, так как попросили его поймать для нас коз. Заодно с Селькирком мы пустили корабельного бульдога вместе с одним из наших людей, бегавшим проворней всех: оба они отстали и выдохлись, и человек, и собака. Селькирк поймал коз и принес нам их на спине.

Он рассказывает, что проворность на охоте однажды чуть не стоила ему жизни. Он преследовал козу с таким рвением, что схватил ее на краю пропасти, скрытой кустарником. Он упал с большой высоты вместе с козой и должен был бы разбиться и испустить дух. Когда он пришел в себя, то обнаружил под собой тушу мертвого животного. Около суток он оставался лежать без движения, прежде чем нашел в себе силы доползти до своей хижины, бывшей в миле оттуда. Он вышел из хижины только через десять дней. В конце концов ему стало нравиться мясо без хлеба и соли. Когда настало время урожая, он собрал прекрасную репу, посеянную людьми капитана Дампира[35]; сегодня посадки репы занимают несколько арпанов земли[36]. Он не знал недостатка в прекрасной капусте, растущей на деревьях, сдабривая ее ароматными плодами перуанского перца, похожего на ямайский. Селькирк также нашел вид черного перца, называемого malagita, очень хорошо помогающего при кишечных газах и излечивающего от колик. Он очень быстро износил и башмаки, и платье, поскольку был вынужден бегать по лесу; наконец его ноги так огрубели, что он безболезненно ходил повсюду босиком. После того как мы его нашли, ему понадобилось некоторое время, чтобы снова надеть туфли, поскольку он отвык их носить и ноги опухали, когда он их надевал.

Справившись с меланхолией, он иногда развлекался тем, что вырезал на деревьях свое имя, дату своей ссылки и число проведенных здесь дней. Сначала ему не давали покоя крысы и кошки, потомство нескольких особей, завезенных кораблями, останавливавшимися, чтобы пополнить запасы воды и дров. Крысы грызли ноги и одежду, когда он спал. Он был вынужден отдавать кошкам прекрасные куски козлятины, вследствие чего они стали настолько ручными, что сотнями приходили спать вокруг хижины и вскоре избавили его от крыс. Он также одомашнил коз; время от времени, чтобы потешить себя, он затевал пение и танцы в компании дрессированных коз и кошек.

По воле Провидения и благодаря своим молодым силам (ему сейчас ровно тридцать лет)[37] он преодолел трудности одиночества и стал, наконец, жить в довольстве. Когда у него не стало больше одежды, он изготовил куртку и шапку из козьих шкур, сшив их из нарезанных ножом ремешков. В качестве иглы у него был гвоздь. Когда его нож стерся до основания, Селькирк выковал другие из кругов железа, найденных на берегу; он сделал их много, выровнял и заострил на камнях. Из бывшего у него льняного полотна он сшил сорочки при помощи того же гвоздя и шерстяной нити, которую он вытащил из своих старых чулок. Когда мы его нашли на этом острове, на нем была последняя сорочка.

Когда он поднялся на борт нашего корабля в первый раз, он настолько забыл язык из-за своего невольного молчания, что мы с трудом его понимали. Казалось, что он произносит слова только наполовину. Мы предложили ему стаканчик, но он не захотел к нему прикоснуться, так как пил только воду с самого начала своего пребывания на острове. Прошло время, прежде чем он смог с удовольствием есть пищу, готовившуюся на борту.

* * *

Помимо тех плодов и трав, которые мы уже нашли на острове, он рассказал нам о каких-то превосходных маленьких черных сливах. Ему трудно было их собирать, потому что деревья, на которых они растут, встречаются на вершинах гор и скал. Перечных деревьев очень много, у них стволы шестьдесят футов в высоту [около 20 м] и примерно два метра в толщину. Хлопчатники здесь выше, чем обычно, их кусты почти четыре сажени[38].

Климат такой благоприятный, что деревья и растения остаются зелеными круглый год. Зима длится всего два месяца, июнь и июль, она не слишком сурова: морозит только слегка, бывает немного града, время от времени идет сильный дождь. Летом жара умеренная, бурь и гроз не много.

Наш шотландец не встретил никакого дикого или ядовитого создания, ни других животных, кроме тех, о которых мы уже говорили. Первые козы были оставлены здесь Хуаном Фернандесом, испанцем, обустроившимся на острове вместе с несколькими семьями и проживавшим здесь, пока Чили не подчинилось испанцам. Тогда первые колонизаторы покинули остров, способный прокормить гораздо большее число людей, которых было бы довольно трудно выселить отсюда, если бы этот остров был укреплен гарнизоном солдат.

Рингроз в описании путешествия капитана Шарпа и других морских разбойников [см. его рассказ в главе V] говорит о человеке, выброшенном здесь на берег, единственном спасшемся во время кораблекрушения. Он прожил на острове пять лет, пока его не подобрал другой корабль. Капитан Дампир рассказывает мне об индейце москито, отправившемся на охоту в лес в то время, когда его судно покинуло остров[39]. Он прожил три года в одиночестве и выходил из своего стесненного положения так же, как и г. Селькирк. Подобрал его в 1684 году капитан Дампир. Первым тогда сошел на берег один из его соотечественников, тоже москито, они поприветствовали друг друга, по очереди падая ниц, затем обнялись.

Но, как бы там ни было, я знаю, что история г. Селькирка правдивая. Его поведение в дальнейшем заставило с полным доверием отнестись к его рассказу о том, как он проводил время своего пребывания на острове и как вынес такую скорбь, какую только Святое Провидение помогло ему преодолеть.

Таким образом, видно, что одиночество и удаление от мира и света не столь уж невыносимы, как представляет себе большинство, особенно когда оказываешься в положении безвыходном. Сложись его судьба иначе, по всей вероятности, он бы погиб в море, так как после крушения покинутого им судна в живых осталось всего несколько человек. В этой истории можно найти подтверждение афоризма, что необходимость – мать изобретательности. Селькирк сумел справиться с нуждой самым простым и эффективным способом, хотя он и был лишен всех технических усовершенствований, доступных нашему обществу. Эта история также может нас научить пользе сурового и простого образа жизни, способного поддерживать здоровье тела и силу духа, тогда как и то, и другое легко разрушается излишеством и изобилием, в частности, мясом, алкоголем. Этот прежде умеренный в еде и питье человек, когда снова привык к нашей пище и образу жизни, стал менее сильным и ловким… Но моряк должен оставить размышления для философа и теолога и вернуться к своей теме.

* * *

2 февраля[40]. Вчера вечером мы не могли бросить якорь до 18 часов, потому что был штиль. Нам пришлось грести до места стоянки, расположенного примерно в миле от побережья: сорок пять морских саженей, песчаное чистое дно. Главное течение проходит вдоль берега на юге. Этим утром мы привели в порядок корабль. Паруса были свернуты: нужно было переправить их на сушу, починить, сделать из них тенты для больных. Губернатор острова, как назвали г. Селькирка (можно было бы его с тем же успехом назвать абсолютным монархом острова), поймал для нас двух коз. Вместе с листьями репы и другой зеленью получился отменный бульон для больных (всего их двадцать один человек, двое из них – тяжелые). На «Герцогине» больше больных, и они в худшем состоянии, чем наши.

3 февраля. Вчера после полудня мы перевезли на сушу всех людей, не занятых приведением в порядок судна, чтобы они набрали воды и дров. Парусные мастера занимались починкой парусов, я предоставил одного в помощь «Герцогине». Утром на суше обустроили кузницу, бондари примостились чуть поодаль, а я поставил небольшую палатку, чтобы сполна насладиться благами отдыха. Люди с «Герцогини» тоже поставили палатку для больных – так и получилось небольшое поселение, в котором каждый нашел себе занятие. Несколько человек обеспечивают нас всевозможной вкуснейшей рыбой: чешуйницы, рифовый окунь, сардины, ставриды, морские коньки, губаны и лангусты водятся в таком изобилии, что улов, пойманный за короткое время, мог бы насытить несколько сотен человек. В заливе есть морские птицы, они большие, как гуси, но мясо их отдает рыбой. «Губернатор» ежедневно приносил две-три козы в день для наших больных. Таким образом, с помощью трав, свежего мяса и хорошего воздуха они вскоре излечились от цинги, поразившей почти всех. Приятно быть на суше посреди деревьев с зелеными стручковыми перцами, от которых исходит освежающий аромат. Дом соорудили, протянув ткань вокруг четырех перечных деревьев и покрыв огороженное пространство сверху другим парусом. Погода была не слишком жаркая, не слишком холодная, и мы с капитаном Довером находим, что это делает здешнее пребывание очень приятным.

До 10-го мы занимались тем, что приводили корабли в порядок, запасались дровами и водой (та, что мы везли из Англии и из Сент-Винсена, испортилась из-за плохих бочек). Мы также прокипятили восемьдесят галлонов масла, полученного из ворвани морского льва, могли бы сделать еще больше, если бы нам хватило бочонков, и т. д. Масло мы очистили и отжали для использования в лампах и для экономии свечей, но матросы иногда жарят на нем мясо, если нет сливочного масла и сала, и говорят, что оно ничем не хуже. Люди, занятые на суше на такелажных работах, едят молодых тюленей, они их предпочитают съестным припасам с корабля и говорят, что это так же вкусно, как английский барашек; что до меня, то мои предпочтения – противоположного характера.

Мы стараемся быстро, как только возможно, погрузить все необходимое на борт, чтобы не терять время: нас информировали на Канарских островах, что мощные французские корабли направляются к этим водам, чтобы охранять их.

11 февраля. Вчера вечером, поскольку шлюпка нам была совсем не нужна, мы отправили ее на самый юг острова, чтобы наловить коз. Губернатор нам сказал, что никогда за все время его пребывания на острове он не смог спуститься к этому месту с гор, в которых жил, поскольку путь был слишком крутой и каменистый. На краю находится равнина, где в изобилии водятся козы. Капитан Дампир, г. Глендаль и губернатор, взяв десять человек, отправились на шлюпке с «Герцогини» вместе с ее экипажем. Они окружили большое стадо коз, особи в нем более крупные и менее дикие, чем те, что водятся в гористой части острова, где жил губернатор. Но их упустили, и козы ускользнули по обрывистому берегу, так что, вместо того чтобы поймать сотню, что при осторожном поведении было возможно, ловцы вернулись наутро только с шестнадцатью крупными животными; а видели они их более тысячи. Если какое-нибудь судно вернется на этот остров, то лучше всего доставить людей и собак в эту часть острова и отправлять туда шлюпку каждые двадцать четыре часа; этого будет достаточно, чтобы обеспечить продовольствием многочисленную команду. И, вне всякого сомнения, они найдут здесь сотни животных с меткой г. Селькирка на ухе.

12 февраля. Утром мы перешили последние паруса, подняли оставшуюся заготовленную древесину и закончили пополнять корабельные бочки. Люди вернулись на борт и завершили подготовку к отплытию.

* * *

Остров Хуан-Фернандес своими очертаниями походит на треугольник с периметром примерно двенадцать лье. Юго-западное побережье издалека представляется самым протяженным, перед ним возвышается маленький остров длиной около мили, с несколькими рифами, выступающими из воды. От этого побережья начинается цепь высоких гор, протягивающаяся с юго-запада на северо-восток острова. Узкая западная оконечность кажется единственной плоской равниной в этой местности. В тени очень высокого северо-восточного побережья есть две бухты, в которые заходят все корабли. Лучшая бухта расположена ближе к середине побережья, ее можно издалека распознать по горе, высящейся над плато и расположенной точно над этой бухтой. Бросать якорь надо как можно ближе к берегу, чем ближе, тем лучше. Лучший путь вдоль побережья бухты – по левому борту, как можно ближе к берегу. Как только окажешься в бухте, ошибиться невозможно. Другая бухта отчетливо видна на севере, но она не настолько хороша для пополнения запасов древесины, воды и для спуска на берег и не настолько надежна, чтобы бросить якорь. В бухте, где мы останавливались, достаточно леса и питьевой воды: лучшая вода находится в маленькой бухточке на расстоянии мушкетного выстрела к востоку от уже описанного мной места. Можно бросить якорь в миле или на расстоянии полета стрелы от берега, поскольку кругом глубина, а берег безопасный, если не считать хорошо заметных издалека рифов. Бухта, в которой мы бросили якорь, открыта почти на половину компаса. Видимая земля на самом востоке ориентирована на юго-восток, примерно в полутора милях на самом северо-западе острова есть хорошее место в бухте нашей стоянки, ориентированное на запад-северо-запад. Мы были примерно в миле от берега, глубина составляла сорок пять морских саженей, дно ясное, песчаное. Мы собирались подойти к суше для новой стоянки, но г. Селькирк нас уведомил, что февраль – самый мягкий месяц в году и что зимой и летом все время, что он здесь был, редко наблюдался ветер с моря, а только легкие бризы, не длившиеся более двух часов, так что море не успевало разволноваться. Но он нас предупредил и о ветре с суши, который может дуть очень сильно. Вода повсюду глубокая, и, если понадобится, можно подвести корабль близко к берегу. Ветер дует над сушей, сильнее всего на побережье, из-за этого море не волнуется. Ночью он, очевидно, успокаивается; время от времени только отдельный порыв долетает с высокогорий.

Рядом со скалами водится очень хорошая рыба разных видов, под камнями – самые большие лангусты, их легко поймать; также морские коньки, мероу и такое изобилие другой рыбы, что я никогда ничего подобного не видел, разве что в лучший рыболовецкий сезон у Ньюфаундленда. Перечное дерево, лучшая древесина для плотницких работ, в изобилии произрастает на этом побережье. Ее легко колоть, когда она немного подсохнет. Мы срубили самые высокие и прямые деревья. Капустная пальма произрастает в изобилии примерно в трех милях вглубь леса, и капуста очень хороша; большая часть деревьев находится на ближайших невысоких холмах. В первой долине в низинках мы нашли листья репы и кресс-салата, что подправило наших людей и излечило их от цинги. Репа, говорит нам г. Селькирк, хороша во время наших летних месяцев, то есть когда здесь зима. Но, поскольку стоит осень, она вся пошла на семена, и мы могли воспользоваться только листьями. Почва черная и рыхлая, скалы – рухляки, так что надо быть осторожным: опасно карабкаться по холмам в поисках капусты. Более того, здесь много отверстий, выдолбленных огромными птицами, походящими на тупиков. Человек может вывихнуть или сломать ногу, если горная порода неожиданно обрушится. Г. Селькирк мне говорит, что он видел здесь снег и лед в июле, но весной (то есть в сентябре, октябре и ноябре по-здешнему) климат очень приятен. Есть много лекарственных трав, петрушка, портулак, также трава с берегов водоемов, окуривания (ингаляции) с которой, проводимые нашими хирургами, оказались весьма полезными. Она чем-то походит на ромашку, ее тонкое благоухание напоминает мелиссу, но с более сильным и укрепляющим ароматом. Она в изобилии произрастает рядом с берегом. Мы набирали ее большими охапками, которые, прежде чем послать на борт, высушили, а потом делили каждое утро на части и размещали в палатках для ароматизации, что сильно помогло быстрому выздоровлению больных, из которых никто не умер, за исключением двух с «Герцогини»; их звали Эдвард Уилт и Кристофер Уильямс.

* * *

Г. Селькирк говорит мне, что в ноябре тюлени выходят на берег для размножения и устраиваются в низинах. Скопление животных так велико, что их тела образуют непреодолимый барьер. Если бросить камень, то эти упрямые животные и не думают бежать, но устремляются на незваного гостя, подобно бешеному псу, даже если ты вооружен палкой. В это время года опасно к ним приближаться, но в любое другое время они уступают человеку путь; если бы они этого не делали, было бы невозможно причалить к берегу, так как они занимают все побережье, образуя плотную полосу шириной более полумили по всей бухте. Когда мы прибыли, они постоянно кричали, день и ночь, блея, как овцы, воя, как собаки или волки, издавая отвратительные шумы разного рода. Их слышно еще с корабля за милю от берега. Мех у них самый тонкий из всех, что я когда-либо видел, он лучше меха нашей выдры. Есть еще одно странное создание на этом острове – морской лев[41]. Губернатор говорит мне, что видел особей более двадцати футов в длину, в обхвате еще больше, весом не меньше двух тонн. Я видел несколько этих созданий, но ни одного упомянутых размеров. Многие в длину более шестнадцати футов, массой не меньше тонны. По форме тела они немногим отличаются от тюленей или морских котиков, но у них другая кожа, голова их намного крупнее. У них очень большие пасти, страшные глаза и морда, напоминающая морду льва, с огромными усами, столь жесткими, что из них можно делать зубочистки. Эти твари выходят на сушу, чтобы спариться, в конце июня и остаются здесь до конца сентября. В течение всего этого времени никто не видел, чтобы они спускались в воду. Они остаются распростертыми на земле, никогда не меняя места, на мушкетный выстрел от края воды, и Селькирк никогда не замечал, чтобы они что-нибудь ели, за все время наблюдения. Я заметил, что некоторые из них оставались неделю на одном месте и не собирались двигаться, пока мы их не потревожили. Но число их было меньшим по сравнению с описанием Селькирка; по его выходило, будто они занимают весь берег на расстоянии мушкетного выстрела вглубь острова. Благодаря этим чудовищам мы пополнили наши запасы превосходным маслом. Шерсть у них короткая и густая, а кожа толще, чем самая толстая бычья шкура, когда-либо мною виденная.

Мы не обнаружили никаких птиц на острове, кроме разновидности дрозда с красным воротником, очень в этом отношении схожего с нашим. Были и колибри разных цветов не крупнее большого шмеля.

Тут бывают небольшие непредсказуемые приливы, плюс сезонные весенние приливы, чья межень (отлив) составляет примерно семь футов. Не хочу докучать моим читателям красочным описанием этого острова, так как избегаю выдумок, которыми богаты другие рассказы о нем. Не буду добавлять сюда широко распространенные описания капусты или перечного дерева, так часто делаемые, что в них нет нужды.

Заверяю читателя в правдивости моих личных сведений. Я достоверно описываю остров, что может очень пригодиться желающим торговать в Южном море.

* * *

12 февраля. Во время совета, проведенного на борту «Герцогини», решено следующее.

«Решено покинуть остров Хуан-Фернандес, держась курса восток-северо-восток по направлению к материку; приблизившись на расстояние десяти лье к суше, держать это расстояние, двигаясь вдоль побережья к северу.

Следующее место для стоянки, чтобы бросить якорь и отослать людей на сушу, это остров Лобос-де-ла-Мар[42]. В случае если наши корабли разделятся, ждать один другого в двадцати лье к северу от широты этого разделения [… ]».

13 февраля. Вчера после полудня мы выслали шлюпку на рыбалку. Она вернулась совсем скоро примерно с двумястами крупными рыбами, которые мы засолили впрок. Утром мы закончили начатое вчера вечером, то есть заключенное накануне соглашение по ведению дел. Как успех дела зависит от строгости соблюдения тайны, так и эти предосторожности оказались небесполезны.

14 февраля. Вчера к 15 часам мы подняли якорь под прекрасным свежим юго-юго-западным ветром. Надеюсь на лучшее. [… ]

* * *

Последуем еще немного за этой экспедиций, которой благоволил случай. Ее перипетии проливают свет как на последующие события, так и на личность Александра Селькирка и на доверие, которое оказал ему капитан.

16 марта. Вчера после полудня мы заметили парусник. Сопровождающий нас корабль, находившийся ближе, быстро его захватил. То было маленькое судно водоизмещением шестнадцать тонн, направлявшееся в сторону Шерип с небольшой суммой денег для покупки муки. Хозяина судна зовут Антонио Гелиагос, он креол, рожденный от индианки и испанца. В его экипаже восемь человек: испанец, негр, а остальные индейцы. [… ]

Пленники говорят, что не видели неприятеля в этих местах после встречи с капитаном Дампиром, находящимся у нас на борту уже четыре года. Они также сообщили, что судно капитана Страдлинга «Пять портов», сопровождавшее Дампира, потерпело крушение у побережья Барбакура[43], уцелел только он сам и еще шесть-семь человек команды. Их взяли в плен на шлюпке, и они оставались четыре года пленниками в Лиме, где им жилось намного хуже, чем нашему губернатору Селькирку, оставленному ими на острове Хуан-Фернандес. [… ]

26 марта. Этим утром «Герцогиня» вернулась с добычей, захватив судно «Сан-Хосе» на пути из Гуаякиля в Труксилло[44], груженное примерно пятьюдесятью тоннами строевого леса, какао, кокосовым орехом и табаком; последний мы и раздали нашим людям. Ценностей на борту мало.

30 марта. Вчера после полудня мы занимались ремонтом второго захваченного судна, названного нами «Прибыль». [… ] Мы поставили паруса в 10 часов, после того как назначили г. Страттона командующим «Истоком», а всех больных вместе с докторами со всех кораблей отправили на «Прибыль». Г. Селькирк, наш старший помощник, определен туда боцманом. [… ]

* * *

Месяц спустя корсары захватили Гуаякиль, самый крупный испанский порт на западе Латинской Америки. Селькирк отправлен во главе небольшого отряда в пригород, чтобы попытаться найти добычу, которую успели припрятать жители.

25 апреля. Дома вверх по течению реки были полны женщинами, в одном из них находилось более дюжины юных дам, прелестных, знатных и нарядных. Наши люди взяли у них золотые цепи и серьги, но, однако, вели себя с ними весьма любезно, так что дамы предложили им закуску и ящик славного ликера. Самые толстые цепи оказались скрытыми под одеждой, завязаны вокруг бедер и припрятаны в других местах. Но сеньоры из полуденных стран одеты в легкий шелк и тонкий лен, волосы у них перехвачены лентами; наши люди, обыскивая их, почувствовали цепи через одежду. Сохраняя учтивость, они попросили дам снять их и отдать. Это упоминается как доказательство сдержанности наших моряков и служит к чести г. Коннели и г. Селькирка, бывшего губернатора Хуан-Фернандеса, командовавших отрядом. Я – за то, чтобы воздать справедливость этим молодым людям, и надеюсь, что прекрасный пол по возвращении в Великобританию вознаградит их за такое цивилизованное поведение с очаровательными пленницами. Корабли корсаров.

Атака пиратов Генри Моргана. Гравюра

Морской лев, изображенный художником того времени

Глава IV. В которой мы встретим журналиста, собирающего сведения об Александре Селькирке, и нотариуса, свидетельствующего его последнюю волю. Повествование и интерпретация

22 декабря 1709 года на широте Калифорнии экспедиция «Герцога» и «Герцогини» добивается выдающегося успеха, захватив галион из Манилы «Богородица Дизенганийская». Александр Селькирк – одно из доверенных лиц, назначенных офицерами поровну делить добычу. Когда 14 октября 1711 года Александр Селькирк сошел на берег в Лондоне после восьми лет странствий вдали от родины, его доля составляла кругленькую сумму в 800 ливров.

На следующий год его приключения были упомянуты в двух книгах: очень лаконично в рассказе о путешествии капитана Эдварда Кука (см. Пролог) и намного пространнее у Вудса Роджерса, благодаря чему сохранилось более детальное описание этой истории (см. предыдущую главу). Селькирк привлек внимание и журналиста Ричарда Стила, опубликовавшего развернутую статью в «Англичанине»[45]. Это последний текст, в котором есть упоминание о Селькирке. Мы воспроизводим его полностью, несмотря на то что, в отличие от двух предыдущих, его автор сам не был моряком, не знал ни места действия, ни особенностей воссоздаваемой действительности, и потому его взгляд на описываемое более искажен, чем взгляд двух вышеупомянутых офицеров. Можно сказать, что здесь впервые вымысел сует свой длинный нос в историю Селькирка.

Ричард Стил: Мне не кажется странным мое намерение рассказать о человеке, рожденном во владениях Его Величества, и описать его приключения, столь необыкновенные, что можно усомниться, происходило ли нечто похожее с каким-нибудь другим представителем человеческой расы.

Тот, о ком идет речь, – Александр Селькирк, имя его хорошо известно любознательным людям, ведь он прожил четыре года и четыре месяца в одиночестве на острове Хуан-Фернандес. Я имел удовольствие часто беседовать с ним почти сразу после его возвращения в Англию в 1711 году. Было весьма любопытно слушать рассказ здравомыслящего человека, повествующего о разных переворотах в его сознании во время долгого одиночества. Известно, насколько может быть грустно любому из нас отсутствие товарища на протяжении хотя бы одного вечера. Можно, таким образом, вообразить, сколь грустным могло быть это неизбывное одиночество для прирожденного моряка, привыкшего радоваться и страдать, есть, пить, спать и осуществлять всю свою жизнедеятельность в компании товарищей, себе подобных.

Его высадили на берег с давшего течь корабля – он не на шутку повздорил с его капитаном. И Селькирк предпочел остаться на острове, чем продолжить свое пребывание на шальном корабле под командой своего недруга. Его имущество состояло из сундука, бывшего на нем платья, постельных принадлежностей, ружья, фунта пороха, большого запаса пуль, кремневой зажигалки, нескольких фунтов табаку, топора, ножа, чайника, Библии и нескольких молитвенных книг[46], а также кое-каких инструментов для навигации и математических приборов.

Озлобление против офицера, который, на его взгляд, вел себя недостойно, заставило Селькирка искать перемены участи, пока он не увидел, как корабль поднимает якорь. В этот миг он почувствовал, как в сердце его проникло желание снова отправиться в путь со своими товарищами, быть в человеческом обществе.

Для обеспечения своих нужд у него всего-то и было, что съестных припасов на две трапезы, а остров был населен лишь козами, крысами и кошками. Он рассудил, что для утоления голода проще собирать ракушки на берегу, чем охотиться на дичь с ружьем. Кажется, он обнаружил большое количество черепах, их мясо невероятно вкусно, ими он вволю лакомился в начале своего пребывания на острове, пока желудок не отказался принимать эту пищу в любом виде, кроме студня. Необходимость утолять голод и жажду лучше всего отвлекала от мук одиночества. Но, когда он был сыт, возвращалась страстная жажда общения. Ему не казалась лишением материальная скудость, так как потребности тела легко удовлетворить, тогда как страстное желание увидеть человеческое лицо, когда он более не был занят утолением физических потребностей, стало едва выносимым. Постепенно он становился грустным, подавленным, задумчивым и едва удерживался от искушения покончить с собой. Затем постепенно, следуя велениям разума, регулярно перечитывая свои записи, он обратился к изучению навигации. За полтора года[47] своего одиночества он смирился с судьбой. Обретя внутреннее равновесие, а также крепкое здоровье, он освободился от мирских связей, а постоянно ясное, солнечное небо и умеренно теплый воздух превратили его жизнь в нескончаемый праздник, он стал намного счастливее, чем раньше, когда был раздражителен и вспыльчив. Отныне он от всего получал наслаждение; он изготовил для отдыха хижину из стволов деревьев, нарубленных в большом лесу, по соседству с которым он и обустроился. Это была самая изысканная беседка[48], обдуваемая слабыми ветрами и постоянными бризами, превращавшими его отдых после охоты в утонченнейшее удовольствие.

Я забыл упомянуть, что, помимо первоначальных мук одиночества, явление чудовищ из морских глубин, часто отдыхавших на берегу, угнетало его. Их голоса, ужасающий вой были такими страшными, что, казалось, они не предназначены для человеческих ушей. Но, как только его дух укрепился, он смог с удовольствием слушать их и даже отважно приближаться к самим чудовищам. Он рассказывает о морских львах, челюсти и хвосты которых способны переломать члены человека, оказавшегося близ. Но в это время его дух был уже крепок: он смог действовать столь хладнокровно, что, сохраняя невозмутимость, поражал морских тварей с невообразимой ловкостью. Он заметил, что, несмотря на их ужасные пасти и хвосты, эти животные слишком неповоротливы, и ему разве что нужно было как можно ближе встать точно за спиной зверя и зарубить его топором.

В качестве предосторожности на случай болезни он калечил новорожденных козлят так, чтобы они не смогли больше быстро бегать и стали бы ему легкой добычей. А когда он был в полном здравии, то мог на бегу схватить самую быструю козу, лазая по отрогам; они ускользали из его рук, только если спускались в низину.

Его жилище было перенаселено крысами, грызшими его одежду и ноги во время сна. Чтобы защититься от них, он прикормил нескольких котят, после они укладывались вокруг его постели и охраняли его от неприятеля. Когда одежда его превратилась в лохмотья, он высушил и нарезал козлиные шкуры, в которые оделся, и смог ходить через лес и колючий кустарник так споро и быстро, как никакое другое животное.

Однажды, сбегая с вершины холма, он прыгнул, чтобы схватить козу, упал с ней в пропасть и остался лежать без сознания в течение трех дней[49]. Он смог определить, сколько времени минуло, по нарастанию луны после его последнего наблюдения.

Этот образ жизни стал таким приятным и чудесным, что у него более ни минуты не проходило впустую. Его ночи были безмятежны, а дни радостны благодаря умеренности и неуклонному исполнению своих обязанностей. Обыкновенно он выбирал место и точное время для молитвы, молился вслух, чтобы сохранить способность говорить, и произносил слова молитв с большим жаром.

Когда я его увидел в первый раз, то подумал, что если бы я ничего не знал о его характере и истории, то смог бы догадаться по его облику и жестам, что он долгое время был изолирован от себе подобных. Во взгляде его была жизнерадостная сила, он был совершенно безразличен к окружавшей его обыденности, как будто был постоянно погружен в свой внутренний мир. Когда пристал корабль, который должен был забрать его с острова, он остался равнодушным к предложению отправиться дальше вместе с ними, но с огромным удовольствием откликнулся, когда представился случай услужить им – помочь восстановить их силы.

Человек часто сожалеет о возвращении в суетный мир, который богат удовольствиями, но беден спокойствием и одиночеством. Хотя я часто беседовал с ним, но именно он узнал меня, когда мы встретились на улице несколько месяцев спустя. Сам же я не мог припомнить, что видел его раньше. Город стер следы уединения с его облика[50] и сильно исказил черты его лица.

История этого простого человека – повод для размышления. Счастлив тот, кто может свести свои нужды к естественным потребностям; а тот, кто приумножает свои желания, приумножает и свои потребности по мере их удовлетворения. Или еще, ссылаясь на собственные слова Селькирка: «Теперь у меня есть 800 ливров, но я уже никогда не буду так счастлив, как когда у меня не было ни гроша».

* * *

Что сталось с Александром Селькирком, когда он вернулся в Англию? Был ли он счастлив? Ностальгия по своему острову, о которой говорит журналист, была реальной или это только одно из чувствований, которые ему приписывают рассказывающие его историю? Встретил ли он любовь, которую желал ему встретить Вудс Роджерс в Гуаякиле? Был ли он мрачным и замкнутым, как пишет его биограф Джон Хауэл веком позже? Одержал ли он вновь победу над собой, как утверждает другой биограф, Исаак Джеймс[51], неправомерно дополнивший жизнеописание Селькирка упоминанием о явке на суд приходского совета? Растратил ли он все свои деньги? Когда он вновь увидел семью и родителей?

Думается, знать ответы на эти вопросы может только романист.

Могу, со своей стороны, представить только один документ, относящийся к последнему десятилетию жизни Александра Селькирка: 13 января 1717 года Александр Селькирк готовится отправиться в плавание. Он подписывает акт, заверенный Александром Бушаном и Сарой Холман, общественными нотариусами в Ваппинге, Лондон, в котором «нежная подруга» София Брюс объявляется его доверенным лицом. Его завещание приводится ниже in extenso[52].

Александр Селькирк: Именем Всевышнего, аминь, я, Александр Селькирк из Ларго в графстве Файф на севере Британии, моряк, отправляясь в плавание и зная об опасностях, подстерегающих в море, и других неожиданностях этой преходящей жизни, желаю во избежание противоречий и споров, которые могли бы произойти в случае моей кончины, составить, опубликовать и заявить эту мою последнюю волю и завещание, согласно следующему.

Прежде всего я предоставляю мою душу в руки Всемогущего Господа, Который мне ее дал, и надеюсь на ее спасение только благодаря заслугам, смерти и страданиям моего Господа и Спасителя Иисуса Христа; а мое тело вернется в землю или в море, как того захочет Господь в Его бескрайней мудрости, Ему решать; а касательно части этого мира, милостиво данной мне Господом в собственность, то подобает знать, что я даю и завещаю ее следующим образом.

Я даю и завещаю моей нежной подруге, Катерине Масон, супруге Джона Масона из прихода Ковент-Гарден, портного, сумму в десять ливров в доброй и законной монете Великобритании, которую и подобает платить ей в течение года после моей кончины.

Кроме того, я даю и завещаю моей нежной, горячо любимой подруге, Софии Брюс из Пелл-Мелл, Лондон, незамужней, мои земли, недвижимое имущество, сады, дворы, фруктовые сады, расположенные, разбитые или находящиеся в упомянутом Ларго или в любом другом месте, в пользование в течение ее земной жизни, не далее того; в случае ее кончины или в дальнейшем я даю, наделяю и завещаю все это моему дорогому племяннику, Александру Селькирку, сыну Дэвида Селькирка из упомянутого Ларго, кожевнику и т. д., и его наследникам.

Кроме того, моя воля, и я заявляю ее настоящим актом, чтобы мой досточтимый отец Джон Селькирк получил в собственность и пользовался домом на Крегги-Вол на самом востоке упомянутого Ларго в течение своей земной жизни и брал арендную плату, доход и прибыль с него на свои собственные нужды; после его кончины дом переходит в руки упомянутой Софии Брюс, а также в руки моего вышеназванного дорогого племянника, Александра Селькирка, в случае, если он переживет мою названную нежную подругу, Софию Брюс; что же до остального, денег, остатков заработков, жалованья, имущества, товаров, доходов, денежных сумм в монетах золотом, серебром, а также платья, льна и шерсти и всего остального, равно и невыплаченных долгов по обязательствам, счетов, авансов и другого, как и всяких иных вещей, которые могли бы оказаться не взысканными на момент моей кончины и которыми я не успел бы распорядиться; настоящим актом я даю, наделяю и завещаю названное моей упомянутой нежной подруге Софии Брюс и ее наследникам навсегда; и я назначаю настоящим актом мою упомянутую верную и нежную подругу Софию Брюс полной и единственной исполнительницей моих последний желаний и завещания; настоящим актом аннулирую все предыдущие завещания и акты дарения, сделанные мной, какие бы они ни были, в какой бы момент они ни были сделаны до того, и я приказываю и удостоверяю это и ничто другое как свою последнюю исключительную волю и завещание; в подтверждение чего внизу упомянутой воли я, так называемый завещатель, Александр Селькирк, ставлю свою подпись и печать тринадцатого января 1717 года от Рождества Христова и в этот четвертый год царствования нашего господина Георга, милостью Божией короля Великобритании, Франции и Ирландии и т. д., защитника веры и т. д.

Александр Селькирк.

Подписано, скреплено печатью, опубликовано и задекларировано завещателем как его последняя воля и завещание в присутствии Александра Бушана, Сары Холман.

* * *

[Последняя воля? Не совсем так. Вот новое завещание в форме статьи, подписанной неким «Наутикусом» и опубликованной в Scot's Magazine от 25 августа 1805 года по случаю выхода биографии Даниеля Дефо.]

Наутикус: Селькирк, истинный моряк, не останавливался ни перед каким препятствием, он привык к выгодной, но опасной торговле. И, как и другие моряки, легко нашел в лондонском квартале Пелл-Мелл «нежную подругу» в лице Софии Брюс. Он назначил ее своим доверенным лицом в январе 1717 года [… ]. Вскоре Селькирк нашел другую «нежную подругу» в Оарстоне близ Плимута в лице Фрас Кандис, или Кандиа, вдовы, и они поженились. Он завещал ей все свое имущество в документе, датируемом 12 декабря 1720 года. В это время наш моряк был старшим помощником на «Веймуте», корабле его величества. Селькирк умер на борту корабля в 1723 году. Его вдова вскоре нашла нового мужа и под именем Франс Хол сделала подложное завещание от имени своего покойного супруга, Селькирка, 5 декабря 1723 года, присвоив все, чем он обладал, за исключением некоторых экстравагантных реликвий, его сундука, мушкета и родительской постели в Ларго (эти вещи находились слишком далеко, чтобы попасть в ее хищные когти).

Александр Селькирк умер от лихорадки в водах Гвинеи между 1721 и 1723 годом, когда он был старшим помощником на военном корабле «Веймут» (hsm Weymouth)… Дефо прочитал о его приключениях, описанных Вудсом Роджерсом, «Путешествие» которого переиздается прямо перед публикацией «Робинзона Крузо» в 1719 году: слишком много сходства в деталях, чтобы можно было допустить простое совпадение (шапка и платье из козьих шкур, прозвище «губернатор» и т. д.)

Читал ли Селькирк роман Дефо, выдержавший уже несколько переизданий, прежде чем отправиться в последнее плавание? Неизвестно.

Также неизвестно, кем были вышеупомянутые женщины, оспаривавшие его наследство.

Часть вторая. Пятница. Жизнь и выживание Уильяма, индейца москито

Остров Хуан-Фернандес

Глава V. В которой станет известно, что индейца москито Уильяма оставили на том же острове Хуан-Фернандес за двадцать три года до Александра Селькирка. Одиночество и забвение

В 1679 году Уильяму Дампиру нет еще 30 лет, он все еще странствующий морской разбойник, который ввязывается в рискованные стычки на просторах Карибского и Южных морей. Он уже делает записи, которые лягут в основу повествования о его кругосветном путешествии, но фиксирует он не все. Он нанимается на «Святую Троицу» Бартоломью Шарпа, который отправляется грабить испанское побережье Латинской Америки, но не рассказывает о том, как началась эта кампания. Тут слово предоставляется одному из корабельных хирургов, Бэзилу Рингрозу. Он упоминает в своем дневнике о «невероятно разнообразных приключениях и открытиях, о которых я лично свидетельствую, ибо принимал участие во всех перипетиях этого путешествия»[53]. Именно ему, Бэзилу Рингрозу, выпадает на долю рассказать начало нашей истории, той, что предшествовала всем событиям – как индейца москито оставили и «забыли» на острове Хуан-Фернандес. Эту историю мы представляем читателю впервые.

«Святая Троица» прибывает к Хуан-Фернандесу на Рождество 1680 года. Корабельный экипаж и прислуга совсем распоясались…

Бэзил Рингроз: 25 декабря. В 10 часов мы послали одну из шлюпок искать лучшее место для стоянки кораблей. Пока мы приближались, два острова казались скоплением скал. Расположенные к северу представлялись самыми высокими, хотя мы и не могли видеть их вершины из-за густых облаков. Во многих местах скалы так круты, что кажутся почти отвесными.

То был день Рождества, рано утром мы выпустили три залпа, чтобы отметить этот великий праздник. [… ] Вечером мы пришли на стоянку на юге острова, в найденной нами величественной бухте, открытой южным и юго-восточным ветрам. Мы бросили якорь на глубину одиннадцати морских саженей (1=1,83 м) всего в фурлонге[54], от берега. Здесь мы увидели множество тюленей, покрывавших побережье бухты, такое множество, что мы были вынуждены убивать их, чтобы ступить на землю.

26 декабря. Сегодня мы отправили лодку к более надежной стоянке, овеваемой южными ветрами, частыми на этих берегах. Как только лодка отчалила, наш командующий отправил незанятых людей на сушу, чтобы наловить коз, водящихся в огромном числе на этом острове. Они убили их штук шестьдесят или около того. Вернувшись на корабль, моряки доложили, что есть прекрасная стоянка в другой бухте, расположенной на северном побережье острова, четырнадцати морских саженей в глубину и не более чем в четверти мили от берега. Более того, там можно заготовить дров и древесины, тогда как на месте первой стоянки мы не могли найти ни травинки, ни щепочки.

27 декабря. Между 2 и 4 часами утра разыгрался шторм с порывистым ветром и сильнейшим ливнем. В этот же день мы набрали двести глиняных кувшинов воды, которые и доставили от источника до стоянки. В это время остальная команда, как и накануне, была занята ловлей коз.

28 декабря. Утром вместе с десятью матросами и двумя лодками я отправился на поиски воды вглубь острова. Но когда мы наполнили кувшины, то не смогли вернуться на корабль: нам мешал противный ветер. Мы были вынуждены укрыться в бухточке, чтобы дождаться более благоприятных условий. Тем временем ветер усилился, и наш корабль должен был поднять паруса и уйти подальше, так как его могло вынести на берег. Он вышел из бухты в поисках другой стоянки. В полдень мы попытались выйти в море, чтобы присоединиться к кораблю, но были вынуждены повернуть обратно из-за ветра и разволновавшегося моря. Так мы прождали до вечера. На двух лодках мы совершили новую попытку, но ветер был по-прежнему столь силен, что пришлось вылить кувшины за борт, дабы облегчить корабельную шлюпку, иначе мы бы неизбежно пострадали. Я должен благодарить Всемогущего Бога за спасение, так как, рассуждая логически, малейшая волна этого шторма должна была нас потопить. Тем не менее мы добрались до бухты, где надеялись увидеть на стоянке наш корабль (он называется «Ложная Дикая Гавань»), но мы его не нашли. Не зная, что делать, мы вернулись на сушу и вытащили лодки на берег. Потом поднялись долиной на четверть мили, чтобы укрыться от невыносимого шума и близости тюленей на песчаном берегу. Мы развели огонь, чтобы высушить одежду, и за ночь отдохнули. Наши желудки ворчали от голода, так как мы ничего или почти ничего накануне не ели. На склонах возвышавшегося над нами холма мы заметили много отверстий, походивших на кроличьи норы. Они служили гнездами многочисленным птицам этого острова, испанцы называют их pardelas [буревестники]. Пока мы сушились и обогревались, одна птица упала в огонь.

29 декабря. На следующее утро, еще до восхода солнца, мы отправились на север острова, чтобы найти потерянный нами корабль. Пройдя совсем немного, мы заметили его в море. Мы обошли косу и вошли в какую-то бухту, примерно в милю глубиной и не больше полумили шириной. Остановились и сразу же развели костер, чтобы указать тем, кто на корабле, место нашего пребывания. Мы нашли хороший источник и лес около берега, а также встретили вид земноводных, называемый некоторыми авторами, насколько мне известно, морскими львами. Эти животные в шесть раз больше тюленей. Их головы похожи на львиные, у них четыре ласта, чем-то напоминающие ласты черепахи (две пары плавников, которые они свертывают, слово за ненадобностью, на суше). Они рычат, как львы, и покрыты короткой густой шерстью мышиного цвета. Те, что помоложе, немного легче весом. Матерые бывают от двенадцати до четырнадцати футов в длину и одиннадцать-двенадцать футов в толщину (то есть в обхвате). Тюленя можно легко убить, что мы часто и делали. Впрочем, двое наших, бросаясь в них большими камнями, не смогли забить одно из этих животных.

После полудня корабль прислал нам шлюпку с провизией, так как команда опасалась, что мы голодаем. На шлюпке прибыли люди, чтобы нарубить дров. Они сказали, что наш корабль встал на стоянку в другой бухте, но что через полчаса крепление разбилось и они были вынуждены оставить якорь и выйти в море. Когда спустилась ночь, мы устроили себе спальные места из папоротника, в изобилии произраставшего на этом острове. Здесь много деревьев, напоминающих английский самшит, с зелеными ягодами, пахнущими перцем. Весь день судно вынуждено было находиться в море, не имея возможности причалить.

30 декабря. Утро ушло на то, чтобы набрать воды и нарубить дров. После полудня восемь из одиннадцати человек нашей группы вернулись на борт корабля, все в одной шлюпке, которую посылали с провизией для нас, остававшихся на суше. В этот день «Троица» все еще не могла войти в гавань, потому что, как только судно приближалось к берегу, ветер, дующий с суши, его отбрасывал, и оно было вынуждено бороздить просторы всю ночь и большую часть следующего дня.

31 декабря. Преодолев все препятствия, после полудня «Троица» встала на стоянку в пятнадцати морских саженях от берега. Было решено, что во время прилива люди останутся на суше, чтобы, пока другие набирают воду, отогнать тюленей (эти животные весьма ценят отдых в свежей воде). Рыбы так много, что за час два человека сумели наловить ее в количестве, достаточном для всего экипажа.

Понедельник, 1 января 1681 года[55]. Мы установили новый брамсель грот-мачты выше прежнего. И наловили лангустов более крупных, чем английские омары.

* * *

2 января. Умер главный боцман, звали его Джон Хиллард. С тех пор как мы подняли якорь в Кокимбо, он оставался главным боцманом на протяжении всего путешествия. Чтобы его заменить, мы избрали Джона Кокса для правого борта и Джона Фола для левого борта. Хиллард умер от водянки. Вечером мы погребли умершего товарища и, как принято, салютовали в его честь.

3 января. Все время с суши дул шквалистый ветер. Сегодня лоцман нам рассказал, что много лет назад судно потерпело крушение у этого острова и спасся только один человек. Он жил здесь один в течение пяти лет, пока другое судно не пришло сюда и не подобрало его. Среди многочисленных долин на острове есть превосходные участки. Мы выбрали и подняли якорь, оставленный в другой бухте, когда «Троица» оборвала швартовы.

Вторник, 4 января. Налетел такой сильный порыв ветра, что швартовы «Троицы» оборвались, и нас, несомненно, выбросило бы на берег, если бы сопровождающее судно нас не зацепило. Наконец возвратился штиль, и мы взяли курс в открытое море. При проходе корабль наскочил на скалу и на мгновение задержался там, пока мы, наконец, не стащили его с каменистого выступа. Ветер был такой силы, что брызги долетали до вершины главной мачты, а вся поверхность воды покрылась пеной.

5 января. Сильный порывистый ветер опять дул всю ночь, но в полночь установился штиль. Утром якорь нашего корабля ушел на еще большую глубину, и мы продрейфовали полмили к востоку, прежде чем достали до дна на глубине 60 морских саженей. В бухте, где мы встали на стоянку, царствует мощное течение, которое то заходит в бухту, то выходит из нее. Наше положение было самое неопределенное. Но хуже всего было то, что весь экипаж возмущался и вздорил между собой. Кто-то хотел возвращаться в Англию или к нашим иностранным плантациям вдоль берегов Америки через Магелланов пролив (так намеревался поступить капитан Сокинс). Кто-то желал остаться и продолжить охоту в этих морях до тех пор, пока не добудем побольше денег. В полдень якорь снова вышел из-под контроля, и, чтобы обезопасить себя в этой ситуации, мы поставили паруса и добрались до бухты, находившейся на западе, где мы встали на стоянку при глубине двадцати пяти морских саженей в четверти мили от берега.

* * *

Четверг, 6 января. Разногласия достигли крайности, бунтовщики провели выборы нового командира, сместив капитана Шарпа, приказам которого не желали более подчиняться. В качестве нового командира выдвинут упомянутый Джон Уотлинг из нашего экипажа. Это старый корсар, он завоевал признание благодаря своей доблести. Когда выборы прошли, всех остальных вынудили согласиться, и капитан Шарп сложил с себя командование. Вскоре они составили договор с Уотлингом и подписали его.

7 января. Мы всерьез взялись за правый борт судна.

В бухте нашли зарубку в форме креста на коре дерева, неподалеку были вырезаны какие-то буквы. На другом, самом высоком в овражке дереве я выгравировал два своих инициала и над ними крест[56].

Сегодня Уильям Кук, слуга капитана Эдмунда Кука, признался, что боцман часто предавался блуду с ним еще в Англии, оставляя свою жену и приходя к нему в постель. Что он делал то же самое на Ямайке, да и в этих морях до самой Панамы. Обыскивая его бумаги, мы обнаружили список с нашими именами, который он, вероятно, хотел кому-то передать с нашими пленными испанцами. По этой причине вечером капитан решил заковать их в кандалы, что и было сделано[57].

8 января. Мы привели в порядок другой борт корабля.

9 января. Это первое воскресенье[58], которое мы соблюдаем после смерти нашего доблестного командующего, капитана Сокинса. Если бы он знал, что кто-то соблюдает этот день как праздничный, то вычеркнул бы его из календаря.

10 января. Погода ясная, снова штиль. В этой бухте мы каждый день ловили помногу рыбы, а сегодня я увидел косяк длиной в милю или более.

11 января. Мы доставили воду и лес на борт корабля. Наши две шлюпки отправились на другую сторону острова, чтобы наловить коз, так как ловля лучше именно на сухом побережье. По суше пройти от одного берега к другому на острове невозможно.

Среда [воскресенье], 12 января. Утром шлюпки отправились на охоту за козами и возвратились, паля из ружей, чтобы сообщить нам о тревоге. Поднявшись на борт, моряки сказали, что видели три паруса, которые приняли за военные корабли, идущие к острову. Через полчаса после тревоги корабли показались. Мы тотчас обрубили швартовы и вышли в море, забрав на борт всех, кто в этот момент был на суше. Только один Уильям, индеец москито, остался на острове, так как его не смогли найти во время нашего внезапного отплытия. [… ]

* * *

Как только мы вышли из бухты, то, идя по ветру, отдалились от суши, насколько то было возможно. Самый большой из военных испанских кораблей, а это были именно они, водоизмещением 800 тонн, назывался «Святой Христос» и был вооружен двенадцатью пушками. Второй, «Сан-Франсиско», водоизмещением шестьсот тонн, имел на борту десять пушек. Третий, название которого я забыл, перевозил триста пятьдесят тонн груза. Завидев нас, они тотчас подняли свои кровавые флаги[59], и мы, чтобы показать, что сами не робкого десятка, сделали то же самое. Сказать по правде, у нас не было желания сражаться с ними, они шли колонной, и мы не могли оттеснить ни один из них. Более того, наш новый командующий Уотлинг весьма скромно повел себя при их появлении. Что до испанцев, они могли легко подойти к нам, так как мы не были вполне исправны (чинились много раз). Но, по всей очевидности, они сробели и показали, что так же мало желают сражаться с нами, как и мы с ними.

13 января. На следующее утро мы увидели один из этих военных кораблей с подветренной стороны острова и подумали, что другие были на стоянке неподалеку. Остров виднелся в направлении запад-юго-запад на расстоянии семи лье.

В полдень мы взяли курс на остров, как если бы у нас было намерение завязать сражение. Но после полудня наш командующий спросил, не хотим ли мы воспользоваться тем, что теперь они были у нас по ветру, чтобы отдалиться от них. Мы все одобрили это решение единогласно. Вот так с наступлением ночи мы отдалились благодаря свежему ветру с юго-юго-востока. Таким образом, мы отказывались от участия в сражении после того, как проявили больше мужества накануне и за день до того.

14 января. Сказав «прощай» нашим врагам, мы взяли курс на северо-восток. [… ]

* * *

Бэзил Рингроз говорит «прощай» неприятелю, но более ни слова об индейце москито, оставленном на суше. Чувствительность не в чести у флибустьеров. Придется ждать полгода, чтобы судьба москито в последний раз нашла отражение в этом дневнике.

Воскресенье, 30 января. В этот день (святой, в память о короле Карле-мученике), утром, незадолго до восхода солнца, мы высадились на скалистый берег в четырех лье к юго-западу от Арики [граница Чили и Перу]. На сушу сошло примерно девяносто человек, другие остались на борту кораблей, чтобы защитить их в случае нападения неприятеля, так как мы должны были на крайний случай сохранить за собой путь к отступлению. [… ]

Маленькое войско захватывает город, но форт сопротивляется, и оно вынуждено отступить.

В этот миг новый командующий, капитан Уотлинг, два старших матроса и много наших людей были убиты. [… ] Будучи со всех сторон окружены, в большом смятении, не имея никого, кто бы отдавал приказы, мы были счастливы обратить взоры на нашего старого доброго командующего, капитана Бартоломью Шарпа, и настойчиво просить его снизойти к нашей мольбе – вызволить нас из тяжелой ситуации. Он не сразу ответил согласием, так как был разгневан бунтом и подстрекательством г. Кука. Но Шарп был очень отважным человеком безупречного поведения, меньше кого-либо в мире он побоялся бы смотреть прямо в глаза врагу, он был моряком, знающим, как никто другой, теорию, равно и практику морского дела. Итак, в ответ на наши просьбы и мольбы он снова взял на себя командование и начал отдавать приказы, чтобы спасти нас. [… ]

Воскресенье, 10 июля. К полудню мы заметили парусник и тотчас пустились в погоню. [… ] К 20 часам мы захватили нашу добычу. Ей оказался корабль под названием «Сан-Педро», который мы захватывали в прошлом году [… ]. Мы захватывали его дважды на протяжении менее четырнадцати месяцев. Теперь у него на борту была двадцать одна тысяча песо в восьми сундуках, а также шестнадцать тысяч в мешках [см. главу II, чтобы сравнить с результатом Фунела двадцать лет спустя]. [… ]

Среда, 20 июля. Допрошенные пленники сообщили нам, что испанцы присвоили якорь и крепления, оставленные нами на острове Хуан-Фернандес. А также что они были удивлены встречей с индейцем москито, брошенным нами на острове (которого и нашли по свету разводимого им ночью костра).

Обложка книги Ансона

Сцена встречи Уильяма и Робина, так, как она рассказана Дампиром

Глава VI. В которой Уильям Дампир рассказывает, как живут индейцы москито и как один из них прожил три года и два месяца на острове Хуан-Фернандес. Одиночество и встреча

Что сталось с индейцем москито, брошенным на Хуан-Фернандесе? Чтобы это узнать, нужно возобновить рассказ с того момента, когда мы его прервали, то есть с апреля 1681 года, но привлечь еще одно, новое свидетельство. Свидетельство самого Уильяма Дампира, находившегося на борту «Троицы», которую появление испанских кораблей обратило в бегство. Его повествование начинается с той минуты, когда трудности, послужившие причиной бунта против капитана Шарпа, снова стали нестерпимыми. Они привели к новому бунту, в котором участвовал Дампир. Все началось с экстравагантного пересечения Панамского перешейка, о котором он расскажет годы спустя в книге, сделавшей его знаменитым [см. 7]. Дампир будет, возможно, дрянным капитаном, но он очень подробно описывает индейцев москито, что придает этой истории исключительную ценность. Таким образом, мы снова оказываемся в апреле 1681 года, два с лишком месяца спустя после кровавого штурма Арики.

Уильям Дампир: Самые умелые и опытные из людей, решительно недовольные предшествующим поведением Шарпа, ни в какую не соглашались на это решение. Вкратце: когда мы прибыли в зону видимости острова Плата, разногласия между противоборствующими сторонами так обострились, что они решили разделиться, заключив соглашение, согласно которому те, кто после голосования окажутся в большинстве, остаются на корабле, а другие довольствуются лодками и шлюпками и возвращаются (в Карибское море) через перешеек, где каждый смог бы добывать деньги, как пожелает. Мы поставили это на голосование, и восторжествовала партия капитана Шарпа. Я, никогда не ценивший его командование, хотя и держал язык за зубами, оказался на стороне меньшинства. По договору мы взяли часть экипировки, которую могли нести сухопутным путем (таково было наше решение), и подготовились к отплытию.

[… ] 17 апреля 1681 года к 10 часам утра, будучи в двенадцати лье к северо-западу от острова Плата, мы оставили капитана Шарпа и тех, кто хотел пойти вместе с ним, и погрузились на шлюпку, направлявшуюся к заливу Святого Михаила[60], примерно в двухстах лье отсюда. Всего нас было сорок четыре человека: вооруженные белые люди, один испанский индеец, также вооруженный, и два индейца москито, они всегда вооружены и среди корсаров очень ценятся за умение ловить рыбу, черепах и ламантинов, или морских коров; кроме того, пять плененных в Южных морях рабов, составлявших нашу долю добычи.

* * *

Вот и индейцы москито, этнос карибского побережья, чья судьба связана с судьбой английских корсаров уже почти целый век. Человек, «брошенный» на острове Хуан-Фернандес, не был единственным москито на борту пиратского судна. Одного из упомянутых Дампиром, оказавшегося, как и он, на стороне бунтовщиков, зовут Робин (чуть позже мы скажем, каким образом его имя дошло до нас). Дампир в начале своего «Путешествия» посвящает москито нижеследующее длинное описание.

Упомянув индейцев москито, будет не лишним завершить эту главу кратким описанием последних. Они высокого роста, хорошо и крепко сложены, сильные и выносливые. У них проворные ноги, удлиненное лицо, жесткие черные волосы, строгий и твердый взгляд, кожа темная и бронзовая. Этот маленький народ, или племя, меньше 100 человек, живет на континенте с северной стороны рядом с мысом Благодарения Богу, между мысом Гондурас и Никарагуа. Они очень ловко владеют копьем, гарпуном и всеми видами стрел, будучи обучены тому с детства, подражая своим родителям, никогда не ходят без копья, которое бросают в любую цель до тех пор, пока привычка не сделает из них мастеров в этом искусстве. Они научаются бросать копье или стрелу следующим образом. Два мальчика стоят лицом к лицу на небольшом расстоянии и бросают притупленную палку; каждый из них держит в правой руке маленький камень, которым и отражает стрелу, направленную в него. С возрастом они становится ловчее и смелее и потому могут противостоять любому, кто пустит в них стрелу: они оттолкнут ее крошечным камешком, не большим, чем дуло ружья. Став взрослыми, они способны уклоняться даже от стрел, сыплющихся градом, если только две стрелы не падут одновременно.

Они невероятно зорки и могут заметить парус в море на гораздо большем расстоянии, чем мы: их зрение острее нашего. В родном краю они занимаются, прежде всего, ловлей рыбы, черепах и ламантинов. Поэтому все корсары их очень ценят: один или двое москито на борту могли бы заменить сотню человек. Во время ремонта кораблей мы обычно выбираем для стоянки места, где в изобилии водятся черепахи и ламантины, на которых охотятся москито. И если капитан и большинство команды англичане, то очень редко можно встретить корсаров, с которыми не было бы одного или нескольких москито; они не любят французов, а испанцы их смертельно ненавидят. Будучи среди корсаров, они получают оружие и становятся отличными стрелками. Москито очень отважны в бою и, кажется, никогда не прячутся в укрытии и не отступают, ибо полагают, что белым людям известно лучше, чем им, когда наступает самый подходящий момент для битвы. Несмотря на свою малочисленность, они никогда не обращаются в бегство, хотя бы на поле боя оставался один воин.

Я никогда не замечал у них каких-либо собственных религиозных верований, суеверий или обрядов; они готовы нам подражать всегда и во всем, что бы мы ни делали. Кажется, они боятся только дьявола, которого называют Уолфоу и говорят, что он часто приходит к людям их племени; в этих случаях они срочно призывают жрецов. Впрочем, они толком ничего о нем не знают, не ведают, откуда он приходит, хотя жрецы и толкуют с ними об этом. Однако все они говорят, что не должно вызывать его гнев, так как тогда он их колотит, а иногда уводит их жрецов. Вот что я слышал от тех из них, кто хорошо говорит по-английски.

Женится москито на одной женщине и живет с ней, пока смерть не разлучит их. Поскольку проживают они общиной, каждый москито обрабатывает небольшую плантацию, так как земли сколько хочешь и они могут выбрать место, которое им по душе. Им нравится селиться около моря или на берегу какой-нибудь реки из-за страсти к рыбалке, своему любимому занятию.

Дальше вглубь материка обитают другие индейцы, с которыми москито постоянно воюют. После того как мужчина раскорчует надел и засадит его, он редко им занимается, перекладывая все обязанности на свою жену, а сам отправляется на охоту (рыбалку). Его интересует только рыба, иной раз – черепахи или ламантины, все добытое он несет домой своей жене и снова отправляется на охоту, только когда все съедено. Когда начинает давать о себе знать голод, мужчина или берет свое каноэ и ищет добычи в море, или идет в лес и охотится на пекари и еще на один вид кабанов или на оленей; он редко возвращается без добычи, но и не ищет больше необходимого. Поля у них такие маленькие, что москито не могут прожить за счет того, что выращивают. На самых больших участках есть не больше двадцати или тридцати банановых посадок, грядка ямса и батата, куст паприки и уголок с ананасом, излюбленным плодом, так как из него они изготавливают напиток, называемый нашими людьми «сосновый напиток», очень ценимый москито: им они спаивают гостей во время трапезы, состоящей из мяса и рыбы.

Изготовитель ананасового самогона ставит перед гостями маленькую пирогу, налитую до краев (количество, достаточное, чтобы вся компания охмелела). Подобные праздники редки: как правило, компания устраивает попойку, чтобы найти предлог отомстить за нанесенную обиду или, наоборот, чтобы разрешить спор, возникший с соседями, выяснить мотивы их поступков. Однако пока москито не овладеет хмель, они не заговаривают о своих претензиях; а женщины, знающие потаенные мысли своих мужей, препятствуют тому, чтобы они друг друга покалечили, и заранее прячут копья, гарпуны, луки, стрелы и всякое другое оружие.

Москито обычно очень любезны с англичанами, которые, в свою очередь, относятся к ним уважительно как на борту корабля, так и на суше, на Ямайке или где-то еще, куда индейцы часто ходят вместе с моряками. Мы всегда их бережем, позволяем самим выбирать свой маршрут, не препятствуем их возвращению на корабле, идущем к родным берегам, если такова их воля. Когда они отправляются на рыбалку на собственных маленьких каноэ, в которых наши люди обязательно бы перевернулись, мы предоставляем им возможность действовать в соответствии с их туземным обычаем. Они возвращаются в переполненных лодках, но отправляются на рыбалку, только когда сами захотят. Если не уважать этого их права, то индейские гарпуны будут лететь мимо цели: сколько бы ни было рыбы или черепах, они ничего не наловят.

У них нет никакой формы государственности, но они признают короля Англии своим сувереном. Изучают наш язык и воспринимают губернатора Ямайки как одного из величайших властителей мира. Находясь среди англичан, они цивильно одеваются, содержат себя в чистоте и опрятности. Но, возвращаясь на родину, откладывают в сторону костюм и ходят, согласно своему обычаю, лишь с набедренной повязкой, обернутой вокруг талии и спускающейся до колен.

* * *

За двадцать три дня Дампир и его сорок три товарища, среди них два индейца москито, смогли пересечь Панамский перешеек и достичь побережья Карибского моря. Дампир проводит год в Аккомаке (Вирджиния), в устье реки Потомак. Потом он снова поднимается на корабль с доброй частью своих товарищей и следует по направлению к Южному морю, то есть к тихоокеанскому побережью Латинской Америки. Когда он снова оказывается на острове Хуан-Фернандес, прошло уже три года и три месяца с 12 января 1681 года, когда испанские галионы заставили отступить английских корсаров.

22 марта 1684 года. Мы прибыли в видимость острова Хуан-Фернандес и доберемся до него назавтра. Встали на стоянку в бухте на самом юге острова, на глубине двадцати пяти морских саженей, меньше чем в двух кабельтовых от берега. Мы спустили шлюпку на воду и направились к берегу, чтобы найти индейца москито, оставленного, когда три испанских корабля устроили за нами погоню в 1681 году [… ].

Этот индеец жил здесь один более трех лет. Много раз его пытались найти испанцы, которые знали, что его оставили на острове, но они не смогли его обнаружить. Он был в лесу, охотился на коз, когда капитан Уотлинг созвал людей и корабль поднял паруса, прежде чем несчастный добрался до берега. С собой у него было ружье, нож, маленький рожок с порохом и немного съестных припасов. Когда они закончились, он нашел способ, выщербляя нож, распилить ствол своего ружья на много кусков, из которых изготовил гарпуны, наконечники для копий, рыболовные крючки и кинжал с широким клинком. Он разогревал эти кусочки на огне и отбивал их кремнем и куском ствола, который он закалил (чему научился у англичан). Индеец придавал кускам металла нужную форму, обрезал их своим выщербленным ножом и долго и упорно затачивал и закаливал. Все это может показаться диким тем, кто не знает индейцев, но к подобным приемам они приучены с рождения. Москито сами изготавливают орудия рыбной ловли и охоты, не располагая ни кузницей, ни наковальней и, разумеется, тратя на это много времени.

Благодаря орудиям, изготовленным подобным способом, в его распоряжении была вся провизия, предлагаемая островом, козы и рыба. Он рассказывает, что сначала, пока не изготовил рыболовные крючки, был вынужден есть тюленей, мясо у них весьма специфического вкуса. Но потом стал убивать тюленей только для изготовления рыболовной снасти: он разрезал их шкуры на ремешки. У него в полумиле от берега был маленький домик, хижина, покрытая козьими шкурами. Постелью служила деревянная рама в два фута над землей, покрытая теми же шкурами, они же были и его единственными постельными принадлежностями. У него не было платья с тех пор, как износилась его корабельная одежда; он носил только козью шкуру, обернув ее вокруг талии.

* * *

Второй москито выходит на сцену: это Робин, пересекший Панамский перешеек вместе с Дампиром.

[Уильям] увидел наш корабль за два дня до того, как мы встали на стоянку. Он уверился, что мы англичане, забил трех коз утром, еще до того, как мы бросили якорь, и приготовил их с капустой, чтобы угостить нас, когда мы доберемся до острова. Он вышел на берег, чтобы приветствовать наше прибытие к месту назначения.

Когда мы высадились, индеец москито по имени Робин первым ступил на землю. Побежав к своему собрату москито, он бросился лицом вниз к его ногам. Тот, помогая ему подняться, обнял его, затем сам распростерся ниц в ногах у Робина, тот также помог ему подняться. Мы растроганно наблюдали эти обоюдные проявления изумления и любви, этот торжественный обмен приветствиями, невероятно сердечный с обеих сторон. Когда ритуал встречи завершился, мы, остававшиеся все время в стороне, чтобы понаблюдать за ними, подошли, и каждый из нас обнял новообретенного москито. Он был рад видеть столько старых товарищей, стремившихся приветствовать его. Звали его Уилл, нашего индейца – Робин. Это имена, данные им англичанами (у них самих нет имен), и они считают большой честью получить имя от нас. Москито, находясь среди нас, протестуют, если мы не даем им имени, называя самих себя бедными безымянными людьми.

Редкое издание «Робинзона Крузо» на русском языке

Встреча Робинзона и Пятницы, придуманная Дефо

Эпилог. Хозяин и раб

Остров Хуан-Фернандес, маленький тихоокеанский эдем, изобилующий невиданными животными и растениями, служит сценой для трагедии в четырех действиях. Единство места соблюдено: похоже, будто кисть Таможенника Руссо написала декорации, неизменные на протяжении всей пьесы. Теперь вы знаете, что я ничего не придумываю, ваше воображение может завершить картину: пальмы (простите, капустные деревья), перечные деревья, козы, скачущие по утопающим в растительности скалам. Сонмы меховых тюленей и морских львов с гривами валяются на берегу. В начале каждого действия задник сцены изображает одно и то же: галион стоит у берега, на лодке плывут вооруженные мушкетами корсары в треуголках. Шлюпка причаливает или отчаливает в зависимости от перипетий сюжета.

Действие I – Расставание

Остров Хуан-Фернандес, 12 января 1681 года. Занавес открывается: шлюпка поспешно удаляется. Уильям, индеец москито, брошен на острове. У него длинные черные волосы и проницательный взгляд, на нем рубашка корсара. Время прошло, теперь на нем только набедренная повязка из козьих шкур. Индеец сидит на койке, разрезая ствол мушкета, чтобы изготовить гарпун. Он проявляет чудеса ловкости в рыбной ловле. В какой-то момент индеец пробуждается у своего костра, бросается от него прочь, в темноту; голоса выкрикивают приказы по-испански; он молниеносно скрывается в лесу.

Действие II – Встреча

Три года и два месяца спустя. Пристает шлюпка. Уильям забил трех коз, чтобы устроить встречу в честь возвращения своих собратьев по человечеству. Капитан Дампир ступает на берег и выходит на авансцену; стоя в окружении двух актеров, он комментирует ритуал свидания двух москито, которых хорошо знает. Уильям и Робин, каждый в свою очередь, простираются ниц на сцене. Дважды тот, кого приветствуют, поднимает распростертого и обнимает его. Корсары вокруг с улыбками смотрят на эту сцену.

Действие III – Расставание

Двадцать лет прошло с тех пор, как был спасен Уильям, и история повторилась. Шлюпка удаляется, несмотря на мольбы Александра, шотландца, оставленного на острове. Время проходит, на нем больше нет льняной одежды, ее заменили куртка и шапка из козьих шкур. Сидя в своей хижине, он дрессирует коз и котят. Следующая сцена: он бросается за козой и падает. Остается долго лежать без движения, его тело неотличимо от тела животного: мех покрывает обоих. Наконец он приподнимается, озаренный луной, и начинает ползти к хижине. Я бы написал «стеная от боли», но я не знаю, так ли оно было. Александр Селькирк должен был быть выносливым и терпеливым. Я не знаю, стенал он или нет. Здесь мы ничего не придумываем. В тот миг, когда Александру становится видна причаливающая шлюпка, он убегает в лес, заслышав громкую испанскую речь.

Действие IV – Встреча

Прошло четыре года и четыре месяца. Шлюпка возвращается. Александр на берегу, чтобы приветствовать возвращение собратьев по человечеству. Он ловит для них полную корзину лангустов, приглашает их в свою хижину и приветствует на своем острове. Новые товарищи называют его «губернатором». Вдруг он их взволнованно спрашивает: «Дампир! Он на борту?» Те отвечают утвердительно. «Тогда я не пойду с вами, я остаюсь!» В последней сцене Александр сопровождает Дампира во время охоты на коз.

Если бы писалась пьеса для театра, то можно было бы представить, как капитан Дампир рассказывает Александру историю Уильяма. Но это доподлинно не известно, а мы ничего не придумываем. Все, что здесь рассказано, записано в судовых журналах и издано. Хотя Дампир и ничего не опубликовал о своем последнем путешествии в Южное море.

* * *

В «Робинзоне Крузо» потерпевший кораблекрушение сначала находится в одиночестве, потом на его острове и в его жизни появляется Пятница. Соединив обе истории в одной книге, Даниель Дефо внес элемент, которого не хватало в жизненной драматургии, – единство времени[61].

Робинзон и Александр Селькирк, губернатор, одетый в козьи шкуры… Никаких натяжек; разве не очевидна связь между романом и рассказами моряков? Можно заметить лишь несколько различий между вымышленным героем и его реальным прототипом. В противоположность Селькирку, изобретательный Робинзон немедленно начинает воссоздавать привычное ему житейское окружение. Он одиннадцать раз пускается в путь, чтобы собрать среди корабельных обломков арсенал, которому позавидовал бы любой мастер: молоток, гвозди, пилы, топоры, семь мушкетов, порох, канат, дощатый настил, полотно просмоленной палатки, две или три бритвы, пару больших ножниц, дюжину исправных ножей и вилок, 36 фунтов стерлингов золотыми монетами и т. д. Остановимся здесь; в романе целые страницы содержат описание утвари, тогда как для перечисления скарба Селькирка хватит трех с половиной строчек!

Для нас, привыкших телепортироваться во все самые отдаленные уголки мира, остров Дефо кажется игрушечным; его тропики словно сделаны из папье-маше. У романиста, никогда не путешествовавшего за пределы Европы, воображение сковано: он не способен представить тропическую растительность. Конец морским львам, пальмам, перечному дереву…

Его Робинзон встревожен, он чует опасность с первого вечера (ах! Первый вечер…).

Приближалась ночь, и я с тоской спрашивал себя: что ожидает меня, если в этой местности водятся хищные звери? Ведь они всегда выходят на охоту по ночам.

Первое, что необходимо совершить после осмотра арсенала, это установить двойное ограждение из дерева, чтобы защитить себя «ото всех хищных созданий, людей или животных». Когда герой прячется в своем маленьком форте, куда он взбирается каждый вечер по приставной лестнице, романисту уже не нужно придумывать дальше этот неизвестный ему мир. Достаточно однородного, темного и тревожного фона.

Что ж, скажете вы, воображение Дефо, может, и ограниченно, но это нормально. Посмотрите хотя бы на рисунки, иллюстрирующие книгу Уильяма Кука. Вот морские львы, автор их видел и описал, а художник смог воспроизвести только смешную химеру, не внушающую никакого доверия: голова льва на туловище тюленя. Но я думаю, что нехватка воображения не единственная причина. Будущий губернатор Крузо огораживается и вооружается, прежде чем отправиться на завоевание своего мира, и это не случайно.

* * *

Помимо единства времени, Даниель Дефо привнес и другой элемент, обязательный для каждого романического построения: взаимодействие персонажей. Нужно, чтобы два персонажа встретились, и это также не случайно. Романист воплощал конкретную идею.

Пятница выходит на сцену.

Он подходил ко мне все ближе и ближе. Через каждые десять – двенадцать шагов он падал на колени. Очевидно, он хотел выразить мне благодарность за то, что я спас ему жизнь.

Я ласково улыбался ему и с самым приветливым видом продолжал манить его рукой.

Наконец дикарь подошел совсем близко. Он снова упал на колени, поцеловал землю, прижался к ней лбом и, приподняв мою ногу, поставил ее себе на голову.

Это должно было, по-видимому, означать, что он клянется быть моим рабом до последнего дня своей жизни.

Я поднял его и с той же ласковой, дружелюбной улыбкой старался показать, что ему нечего бояться меня.

Потом Пятница ударом сабли срубает голову своего брата людоеда, намеривавшего съесть его, и кладет поверженного к ногам Робинзона.

Я сообщил ему, что его будут звать Пятницей, это день, в который я ему спас жизнь. Я также научил его называть меня хозяином.

Очевидно, Дефо не нужна симметрия вдохновляющей его пьесы в четырех действиях. Его герой, написал Джеймс Джойс, это «узнаваемый прототип британского колонизатора, так же как Пятница, преданный дикарь, появляющийся в злополучный день, это символ подчиненных рас». Эти два персонажа встречаются, чтобы один подчинился другому. Из ритуала, описанного Дампиром, Дефо сохранил только интересующую его половину: Крузо не простирается ниц перед Пятницей, он остается стоять, чтобы простить ему убийство и обратить его в свою веру.

Даниель Дефо не делает тайны из значения имени своего героя. Крузо=крестовый поход (crusade, croisade). Среди сотни опубликованных романистом произведений остановимся на том, что можно назвать третьим томом нашего романа (почти неизвестного читателю).

«Серьезные размышления в течение жизни и приключения Робинзона Крузо, с его видением ангельского мира». Потерпевший кораблекрушение стал говорливым предсказателем, которого Дефо использует как механический рупор своих проповедей.

Большая часть мира находится сейчас во власти христианских правителей или в орбите их торговых, военных, военно-морских интересов; здесь расположены их колонии и плантации, а также их мануфактуры, миссионерские службы, резиденции их полномочных представителей и т. д. Я должен сказать, что мы должны рассматривать это как воплощение обещания, данного Мессией, что Его Царство будет во всех народах и что Евангелие распространится до края земли.

Даниель Дефо, конечно, опирается на реальные события. Своим персонажам он оставляет их подлинное внешнее обличье, но затем делает то, что все мы научились делать впоследствии: писатель наполняет их головы своими идеями. От реальности, сочувственно описанной Дампиром, смелым искателем приключений, неудачливым капитаном, он оставил только гротескную карикатуру: раз дикари просят, чтобы им дали имя, окрестим их. Пусть имя ему будет Пятница, страстной день.

Действительность же выглядит иначе. Жили-были два одиноких бедолаги, один индеец, другой шотландец. Оба они проявили одинаковое мужество и благодаря выдающемуся уму трудились, чтобы выжить и сохранить собственную человечность. Уильям был спасен в четверг; Александр Селькирк – в пятницу, первого февраля 1709 года[62].

Иллюстрации из книг:

Providence Displayed: Or The Remarkable Adventures Of Alexander Selkirk. Largo, Scotland, 1800.

Путешествие около света, которое в 1740, 41, 42, 43, 44 годах совершил адмирал лорд Ансон, будучи главным командиром над эскадрою военных кораблей Его великобританского величества, отправленною для поисков в Южное море. Санкт-Петербург, Издательство и (или) типография при Императорской Академии наук, 1789.

Mémoires du Capitaine Péron. Brissot-Thivars, Paris, 1824.

The Life and Adventures of Robinson Crusoe, illustrated with more than 80 original illustrations. London, 1919.

Примечания

1

Cooke Edward. A Voyage to the South Sea and around the World. Londre, 1712.

2

Название судна происходит от пяти союзных в Средние века английских портов на Ла-Манше: Гастингса, Нью-Ромнея, Гита, Дауэра, Сэндвича (прим. переводчика).

3

Речь идет о капустной пальме салале (прим. переводчика).

4

Defoe Daniel. Serious Reflections During the Life and Surprising Adventures of Robinson Crusoe: With his Vision of the Angelick World, written by Himself. Londre, 1721.

5

Howell John. The Life and Adventures of Alexander Selkirk. Containing the Real Incidents upon which the Romance of Robinson Crusoe is founded: in which also the Events of his Life, drawn from authentic Sources, are traced from his Birth, in 1676, till his Death, in 1723. Edinbourg, 1829.

6

Souhami Diana. Selkirk's Island, Weidenfeld & Nicolson, Londres, 2001. Les Folles Aventures du vrai Robinson Crusoé. Paris, Autrement, 2006.

7

Устаревшее название Тихого океана (здесь и далее сноски ред.).

8

Dampier William. A Voyage around the World, Londres, 1697.

9

Историческое название Австралии.

10

Funnell William. A Voyage around the World. Containing an Account of Captain Dampier's expedition to the South Seas in the Ship Saint-George, in the years 1703 and 1704. Londres, 1707.

11

Место в устье Темзы, служившее рейдом английским кораблям.

12

Однорукавное волнообразное устье реки.

13

Город и морской порт в Чили.

14

Порт на юге Ирландии, где «Святой Георгий» дожидался «Пять портов» с мая по август 1703 года.

15

Welbe John. An Answer to the Vindications of Captain Dampier during his Voyage of South Seas, Londres, 1712.

16

Во время предыдущего путешествия вокруг света капитан Дампир уже высаживал на берег офицера первого ранга, лейтенанта Джорджа Фишера. Тот, вернувшись в Англию раньше Дампира, подал жалобу, из-за которой Дампира по возвращении отправили в военный суд по обвинению в жестокости в отношении подчиненных и запретили занимать командную должность. И только благодаря королевскому указу, когда Англия вступила в войну с Испанией, он снова смог возглавить экспедицию.

17

В заливе Гуанабара, штат Рио-де-Жанейро.

18

1 морское лье составляет 5,556 км.

19

Pimiento tree в записях корсаров. Речь идет о ямайском перце (Pimenta dioica), дереве, листья которого пахнут гвоздикой, а ягоды входят в состав «четырех пряностей» (прим. переводчика).

20

1 брит. фут равен примерно 30,48 см, 1 дюйм – примерно 2,54 см.

21

1 фунт составляет примерно 454 г.

22

Забавное предположение: Фунел, вероятно, не заметил кишащих на острове крыс.

23

Сумма чудесным образом удесятерилась с тех пор, как Рингроз был тому свидетелем 10 июля 1681 года, – см. главу V.

24

Речь идет о тюлене Хуан-Фернандес, эндемичном виде, практически исчезнувшем в ХХ веке.

25

Описываемый здесь «морской лев» похож на морского льва с гривой, или южноамериканского морского льва, принадлежащего к виду ушастых тюленей. Ниже он описан Фунелом подробно, именно так он и выглядит на современных фотографиях (прим. переводчика).

26

Фунел, как все моряки, описывающие Хуан-Фернандес (и при этом бесстыдно копирующие друг друга), ошибочно использует слово crawfish (речной рак) вместо crayfish (лангуст).

27

Речь идет не о «Сан-Хосе», но о двух других французских судах, только что отважно выступивших против нас.

28

Дампир был одержим идеей захватить город и запустить руку в его сокровищницу. Противники обвиняют его в том, что он предпочел это более безопасное предприятие страшившему его сражению на море. Вероятно, причиной стало его воспоминание о победоносной атаке на Арику, свидетелем которой был Дампир в 1681 году.

29

Север Перу, граница с Эквадором.

30

Можно представить, что это за два «моря», омывающие Панамский перешеек: Южное море – это Тихий океан, западное побережье Латинской Америки. А Северное море – Атлантический океан, Вест-Индия.

31

Речь идет, конечно, об Александре Селькирке.

32

Rogers Woodes. A Cruising Voyage round the World, Londres, 1713. Voїage autour du monde, Amsterdam, 1716 (книга не переиздавалась на французском языке с 1723 года).

33

На самом деле Уильям Дампир был нанят Вудсом Роджерсом в качестве лоцмана в Южных морях.

34

Было пять человек, которых оставили 29 февраля 1704 года, тогда как «Святой Георгий» и «Пять портов» устремились в погоню за неприятелем. См. рассказ Уильяма Фунела в главе II.

35

Вероятно, 5 моряков, покинутых в первой половине 1704 года.

36

1 арпан равен примерно 3424 кв. км.

37

Селькирк родился в 1676 году, то есть в начале 1709 года ему было 32 или 33 года.

38

1 англ. сажень равна примерно 1,83 м.

39

Мы сохранили правописание, принятое всеми английскими корсарами. Мискито или москито – так обычно сегодня обозначают америндскую группу карибского побережья, находившуюся в контакте с англичанами с XVI века, несколько общин уцелели на востоке Гондураса. Их название происходит от того, что они были вооружены мушкетами англичан, а не от москитов, в которых карибское побережье, конечно, не знает недостатка. См. повествование капитана Дампира в главе VI.

40

После первого пространного отступления об истории Селькирка (вероятно, вставленного позднее) Вудс Роджерс возобновляет ведение судового журнала в тот же день.

41

Это животное (более крупное и менее агрессивное) отличается от описанного Фунелом. Вероятно, речь идет о морском слоне, настолько тяжелом и медлительном, что моряки могут сразить его топором, подойдя сзади. Сегодня морской слон исчез с архипелага.

42

Лобос-де-Тьерра, примерно в 300 км от большого порта Гуаякиль.

43

Около 500 км от колумбийского побережья.

44

Из Гуаякиля в Эквадоре в Трухильо в Перу.

45

Статья Ричарда Стила опубликована 3 декабря 1713 года в «Англичанине», № 26: Steele Richard. «The Englishman», № 26.

46

Стил единственный, кто упоминает о наличии в багаже Селькирка иных религиозных книг, помимо Библии.

47

Согласно свидетельству Вудса Роджерса, состояние депрессии длилось восемь месяцев; этот период представляется более правдоподобным для «вызревания» нового Селькирка, того, кто смог принять свой удел.

48

«Беседка» мне представляется изобретением человека, живущего вдали от моря; предполагаю, что она – плод фантазии журналиста. Ее можно обнаружить вместе с другими ландшафтными прихотями в английском саду Робинзона у Дефо.

49

Согласно Вудсу Роджерсу, Селькирк пришел в себя через сутки. Три дня комы без воды кажутся слишком длительным испытанием для одинокого человека.

50

Селькирк к тому моменту, о котором Ричард Стил ведет свой рассказ, уже провел около двух лет с товарищами-корсарами после своего спасения. «Уединение», которое Стил прочитал в его взгляде и которое заволоклось бы дымкой через несколько месяцев, мне представляется, таким образом, приемом стиля. Напротив, комфорт и соблазны Лондона, самого большого города в мире, должны были сильно контрастировать со строгостью жизни на борту пиратского корабля. Этого достаточно, чтобы изменить и человека, и его взгляд…

51

James Isaac. Providence displayed: Or the Remarkable Adventures of Alexander Selkirk. Londres, 1800. Речь идет о первой биографии Селькирка, но в ней нет ничего сверх того, что рассказано в повествовании Вудса Роджерса.

52

Это завещание, опубликованное в 1717 году в Scot's Magazine (vol. XLVIII, p. 672), воспроизведено в приложении к The Life and Adventures of Alexander Selkirk Джона Хауэла.

53

Account of the Dangerous Voyage and Bold Assaults of Captain Bartholomew Sharp and others. Londres, 1684.

54

1 фурлонг равен 201,17 м.

55

1 января 1681 года было средой: все дни недели, указанные в журнале Рингроза, сдвинуты.

56

По данным Джона Хауэла, биографа Селькирка, лорд Ансон не нашел никаких вырезанных имен на деревьях, когда посетил остров в 1741 году.

57

Уильям Кук умер на борту корабля 14 февраля: «До последнего вздоха он не отказывался от обвинения своего хозяина в том, что тот предавался с ним содомии», – пишет Рингроз.

58

9 января 1681 года было четвергом, а не воскресеньем. Отсюда и дальнейшая путаница со днями недели.

59

Bloody flags. Красный флаг, как и jolly roger, «Веселый Роджер», черный с черепом, означал: «Никакой пощады».

60

Залив Сан-Мигель в сотне километров к юго-востоку от Панамы достигнут 30 апреля. Дампир и его товарищи начинают пересекать перешеек от устья реки Туиры, где расположен город Санта-Мария, который они безрезультатно попытаются захватить двадцать три года спустя, в 1704 году.

61

При внимательном рассмотрении видно, что Робинзон остается на острове двадцать восемь лет; ровно столько времени прошло между началом приключения Уильяма (1681) и концом приключения Александра Селькирка (1709)!

62

Имеется в виду Страстная пятница, самый печальный день у христиан, когда вспоминают о распятом на Голгофе Иисусе.

Content

Шарль Бюффе
Правда о Робинзоне и Пятнице

Пролог. Послушай моряка

Часть первая. Робинзон. Жизнь и выживание Александра Селькирка

Глава I. В которой рассказывается о ранних годах жизни Александра Селькирка и как он стал моряком. Юность и смятение

Глава II. Которая рассказывает, как Александр Селькирк, старший помощник командира корабля «Пять портов», просил, чтобы 10 октября 1704 года, во время бедственной экспедиции корсаров, его оставили на острове Хуан-Фернандес. Шум и ужас

Глава III. В которой капитан Вудс Роджерс рассказывает, как нашли Александра Селькирка на острове и как он выжил. Одиночество и выживание

Глава IV. В которой мы встретим журналиста, собирающего сведения об Александре Селькирке, и нотариуса, свидетельствующего его последнюю волю. Повествование и интерпретация

Часть вторая. Пятница. Жизнь и выживание Уильяма, индейца москито

Глава V. В которой станет известно, что индейца москито Уильяма оставили на том же острове Хуан-Фернандес за двадцать три года до Александра Селькирка. Одиночество и забвение

Глава VI. В которой Уильям Дампир рассказывает, как живут индейцы москито и как один из них прожил три года и два месяца на острове Хуан-Фернандес. Одиночество и встреча

Эпилог. Хозяин и раб

Иллюстрации из книг:

Примечания