Михаил Петрович Погодин

Простая речь о мудреных вещах

© Д. И. Болотина, предисловие, биографический справочник, 2009

© ООО «Издательство «Лепта Книга», оформление, 2024

Михаил Петрович Погодин и его забытое произведение

Имя М.П. Погодина в наше время известно, в основном, специалистам-историкам. Отчасти это произошло по причине «неудобства» и даже «неприличности» в глазах советских историографов фигуры Погодина – консерватора, приверженца «уваровской триады» (Самодержавие, Православие, Народность), в действительности же – оригинального исследователя, публициста и мыслителя, претендовавшего на собственную нишу в культуре, науке и общественных взглядах и не примыкавшего ни к одному политическому лагерю. Еще одной причиной забвения стало то, что главным делом своей жизни сам Михаил Петрович считал исторические исследования, а в этом его затмили младшие современники и потомки… Но если о самом Погодине еще порой вспоминают, берутся изучать его биографию и даже переиздают его труды по истории, то та книга, которую вы держите в руках, предана забвению даже в среде специалистов. Более того, у читающего работы, посвященные разнообразному, многогранному творчеству М.П. Погодина, создается впечатление, что такой книги, как «Простая речь о мудреных вещах», вообще никогда не существовало.

Среди многочисленных трудов выдающегося историка, публициста и общественного деятеля «Простая речь…» как будто и в самом деле стоит особняком. Но это только на первый взгляд, лишь потому, что произведение уникально для своего времени. Между всем творчеством М.П. Погодина и этой книгой существует неявная, но очень прочная связь. В определенном смысле книгу можно назвать итоговой для всей многолетней и разносторонней деятельности ученого.

М.П. Погодин во всех родах деятельности – а ему было свойственно увлекаться многим (историей, литературным творчеством, публицистикой, коллекционированием и т. д.) и даже «разбрасываться» – стремился занять особую нишу. Он стал своеобразным центром, даже символом развития научной и общественной жизни своего времени. В немалой степени этому способствовала долгая жизнь историка и огромный круг его знакомств. В принципе, широким кругом общения отличалось значительное число современников Погодина. Но у него бывали не просто многие выдающиеся деятели XIX столетия – у него бывали почти все. Именно это позволило биографу ученого К.Н. Бестужеву-Рюмину утверждать, что ни один человек более чем Погодин не был связан «с движением мысли всего русского общества, а не отдельной его части». В этом некоторые исследователи видят причины ожесточенной критики взглядов и сочинений Погодина со всех сторон – и слева, и справа, и со стороны верхов, в частности, правительства, и из среды, стоявшей ниже по научной и общественной лестнице.

Сам Михаил Петрович был достаточно близок к славянофильским взглядам, но никогда не входил в их лагерь, да и славянофилы не признавали его полностью «своим». Поверхностно и неразумно было бы видеть причину такого отношения лишь в признании Погодиным ценности для России петровских реформ. Воззрения ученого, его отношение к жизни и к истории объяснялись попыткой более глубокого, нежели узкий общественно-политический взгляд западников или славянофилов, проникновения в самую толщу, в самый смысл событий.

«Кто же более сверху смотрит, как не историк, – говорил Погодин. – Только именно историк и может смотреть на события сверху, потому что он знает прошедшее и по этому прошедшему может предсказать и будущее…» И этот «взгляд сверху» не ограничивался для Михаила Петровича созерцанием только событий и людей в потоке времени, хотя историю он ставил здесь во главу угла. По свидетельству современников, эта область человеческого знания вызывала в Погодине благоговение, едва ли не граничащее с религиозным. Задумываясь над тем, «что есть История и чего в ней искать можно и должно», ученый был вынужден признать невозможность для людского разума полностью понять, постигнуть, рационализировать ее главное таинство. Приходилось призывать на помощь интуицию, которая, кстати, была у нем прекрасно развита. История, по его мнению, сплетается из сопряжений законов необходимости с законами свободы с непременным присутствием некоего иррационального и Предвечного Начала. Божественную природу этого Начала Погодин осознавал весьма отчетливо. Историк считал, что именно оно делает Историю никогда не познаваемой полностью, до конца. Судя по всему, так ученый смотрел и на науку в целом. Но, несмотря на ясное видение ограниченности человеческого разума, Михаил Петрович старательно, пытливо, жадно стремился постичь глубинную суть и полноту взаимосвязей – к какому бы роду знания или отрасли жизни ни обращался.

Слова Погодина, открывающие «Простую речь о мудреных вещах», с равной справедливостью могут быть отнесены как к гуманитарным, так и к естественным наукам: «Всякое действие имеет свою причину. Творение заставляет предполагать Творца, Бога. Влечением к злу доказывается грехопадение. Видимая, непостижимая премудрость заставляет предполагать Премудрость невидимую, еще высшую. <…> Для наших вопросов, здесь неразрешимых, должны непременно получиться где-нибудь ответы». Ученый искал общего в различных науках, ориентировался на цельность и всеохватность человеческого знания, которое, как он полагал, проистекает из единства Творца, сотворившего мир.

Подобные мысли, на первый взгляд простые и даже банальные, прозвучали в духовно тяжелое для России время. После чудовищных гонений, воздвигнутых в нашей стране на Православие в XX в., нам едва ли легко поверить, что век XIX, в котором оно было официальной религий, был с духовной точки зрения также далеко не безоблачен. Расхожее мнение обывателя состоит в том, что 150–200 лет тому назад (т. е. во времена, когда жил М.П. Погодин) все люди были верующими и церковными. К сожалению, это тяжкое заблуждение. Именно в позапрошлом столетии были посеяны и взошли те ядовитые ростки неверия, религиозного оскудения и массового отпадения от Бога, итогом которых стала Вторая Русская Смута 1917–1922 гг., не преодоленная, по мнению многих, до сих пор. Именно в XIX в., на фоне формализации, «высушивания», растущего равнодушия к Православной вере, на фоне подмены ее отношением официальным, «для галочки» среди русской интеллигенции, особенно молодежи, начали распространяться идеи, ранее совершено чуждые русскому духу. Образованное общество не знало и не хотело узнавать Православия, и имело о нем самые поверхностные представления. Церковно-славянский язык для подавляющего большинства представителей интеллигенции был чужд и непонятен. Остается лишь удивляться, почему грамотные, эрудированные люди, представители умственного (!) труда, легко и охотно выучивавшие не по одному иностранному языку, не давали себе труда хотя бы в общих чертах ознакомиться и научиться понимать язык, лежащий в основе их собственной, родной культуры!

Оскудение Православия в сочетании с незнанием и непониманием его содержания сделало весьма привлекательной для образованного слоя, прежде всего, для молодых людей, многочисленных сочинений, которые, как писал в своем «Ответе благосклонным к Латинской церкви» прп. Амвросий Оптинский, «наполнены клеветами, баснями, порицаниями, очевидными вымыслами и лжами, особенно же умственными ядотворными хитросплетениями». По мысли преподобного, цель таких сочинений, широко распространяемых западными инославными «просветителями», – «поколебав вероучение нашей Православной Церкви, совратить последователей ее с пути истины: но так как они издаются под заманчивыми названиями, в уютных формах, с такою типографическою опрятностию, что как бы невольно завлекают любопытство читателей, то конечно и в нашем отечестве, куда сии сочинения проникают темными путями, найдется не мало таких, которые, имея поверхностное понятие о предметах христианского учения, не могут не увлечься мыслями, противными истине». Вслед за этим великий подвижник сетовал, что «многие из православных образованных, читая эти сочинения на французском языке, и не читая своих на русском о православном вероучении, легко могут поверить хитросплетенной лжи вместо истины, которой они хорошо не знают».

Михаил Петрович Погодин, видя это ненормальное положение, взял на себя труд создать своего рода противоядие от подобных сочинений: критически разобрать наиболее модные из современных ему течений общественной мысли и те умонастроения, которые влекли за собой тяжелые духовные болезни русской интеллигенции. Можно с уверенностью утверждать, что интеллигенция не простила столь прямого и четного указания на ее нравственные проблемы: несмотря на известную популярность «Простой речи…» в первые годы после выхода в свет (за двенадцать лет, с 1872 по 1884 гг., книга выдержала четыре переиздания), она была забыта уже в начале XX столетия. После революции в России она и вовсе сделалась ненужной и опасной, поскольку в ней серьезно и убедительно доказывалось обратное ключевым положениям коммунистической пропаганды, а именно: бытие Божие, происхождения мира не путем эволюции, а путем Творения, Божественное достоинство человека, невозможность умственного и душевного совершенствования человеческой личности вне Бога.

Однако «Простая речь о мудреных вещах» обрела другую жизнь в сочинениях богословов, проповедников, литераторов конца XIX – начала XX вв. и русского зарубежья, среди которых был весьма популярен второй раздел книги, повествующий о различных явлениях покойников, предчувствиях, предвидениях (сон декабриста, предсказание судьбы А.С. Пушкина цыганкой и др.) Книга Погодина стала первым примером собирания т. н. «случаев» – живого опыта соприкосновения человечества со сверхъестественным и мистическим, с духовной реальностью. И такие фрагменты часто и широко, на разные лады цитировались и цитируются в религиозных, философских, филологических работах. Вот только сам Михаил Петрович считал более существенными в своем труде первый и третий разделы, которые посвящены вопросам бытия Божия, доказательству богосотворенности мироздания, а также критическому разбору тех «модных философских толков», которые автор объединяет понятием «нигилизм». Под «нигилизмом» Погодин понимал все течения общественной мысли, так или иначе уводящие человека от Бога, от переживания божественности происхождения окружающего мира и самого человека. Нигилизм есть отрицание – отрицание православного понимания цели и смысла жизни, т. е. отрицание духовного преображения и обожения человека через общение с Богом. Нигилизм есть и отрицание Богоданности мира, и отрицание предназначения человека как венца Творения. И примеры чудесных явлений, предъизображений и предсказаний лишь подкрепляют высказанные Погодиным соображения и замечания.

Сегодня мы возвращаем читателю «Простую речь о мудреных вещах» в ее полноте: не разобранной на цитаты, без утраты того основного смысла, который закладывал в книгу сам автор. Она ничуть не потеряла своей актуальности по сей день. Большинство суждений, наблюдений и оценок событий и мыслей, высказанных здесь, до сих пор поразительно свежи, точны, емки и могут быть успешно применены к нашей действительности, а иные воспринимаются так, будто высказаны сегодня. Невольно возникает вопрос: не обладал ли М.П. Погодин даром предвидения, не помышлял ли он, что пишет не только и не столько для современников, но и для далеких потомков, не было ли ему открыто и доступно нечто неведомое? Во всяком случае, читая «Простую речь…» нельзя не согласиться с мыслью, которая была высказана историком ещё в молодости, и которую он пронес через всю жизнь, напитав ею и свое итоговое сочинение: «Каждое происшествие имеет два смысла, или, лучше, имеет свою душу и свое тело, божественную идею и скудельную форму; одной оно относится к высшим законам, законам необходимости, другой – к личностям человеческим, к законам свободы».

Д.И. Болотина

Предисловие автора

Жизнь, смерть, начало, конец, добро, зло, счастье, несчастие, душа, бессмертие, другой мир, вера, вечность, вселенная, человек, Христос, Бог… о каких выспренних предметах осмеливаюсь я повести речь свою![1]

Но какие другие предметы ближе их к человеку? Какие предметы должны больше всего занимать его? С какими вопросами теснее соединено настоящее бытие наше, и будущая участь, какая бы ни была она – ничтожество, по мнению модных философов, или вечная жизнь, по учению христианскому!

Напрасно особые науки – философия, богословие – присвоили себе исключительно эти предметы, ставя их крайней целью своих исследований. Напрасно, потому что они должны сопутствовать всякому человеку, грядущему в мир, занимая его ум, питая сердце, направляя волю, – одним словом, составляя сущность его жизни: всякий человек должен думать о том, для чего он живет; и только по этим понятиям он может устраивать свою жизнь так, а не иначе; без этого знания чем же он будет? Куклой, животным!

Разделение знаний и исследований, как разделение труда, разделение занятий, принесло пользу в свое время, но вместе послужило препятствием к развитию большинства. Сделавшись достоянием науки, взятые из жизни в школу, эти вопросы подчинились ее отвлеченным условиям и требованиям, уподобились почти алгебраическим буквам в понятии ученых, привилегированных специалистов, в роде Египетских жрецов, потеряли свою жизненность или обмерли, и под хламом так называемых сведений, наполнивших библиотеки, без приложения, утратили для многих свое настоящее назначение, смысл свой для жизни. Они сделались трупом под ножом прозектора, который может делать над ним исследования с различными успехами, но с трудом может вообразить по нем живого, мыслящего человека, и еще менее научить его, как ему жить, – да и сам не научается.

Наука сама по себе, жизнь сама по себе[2]. Жизнь осталась лицом к лицу с одной физической нуждой, и ограничилась изысканием средств в поте лица для ее удовлетворения, а потом, увлекшись, забывшись, и для искусственного умножения нужд себе на голову. Из-за средств потерялась из виду цель[3].

Может быть, иначе и нельзя было: может быть, естественный ход вещей, последовательность ступеней в таинственной лестнице истории, непостижимый теперь для нас порядок допущен в высшем домостроительстве Божием.

В наше время наступает пора распространения знаний, простейшего их изложения, облегчения общего к ним доступа.

И человечество должно приветствовать эту новую эру с благодарностью усердным проповедникам, – но да будут прокляты те, которые начинают всенародную, общедоступную проповедь с отрицаний, сомнений, осуждений, и оборачивают человеческие мысли налево, а не направо, о которых сатане нечего просить, чтоб их сеять (просевать) яко пшеницу, которые не помнят слов Спасителя: а кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше бы, если б мельничный жернов повесить ему на шею и потопить его в глубине морской (Мф. 18, 6). Надобно прийти и соблазнам; но горе человеку тому, чрез которого соблазн приходит (Мф. 18, 5).

Давно начал я записывать в особой тетради мысли и выражения о духовных предметах, приходившие мне на ум, – особенные случаи, встречавшиеся со мною самим в продолжении жизни, и слышанные от других, на кои имеются строго-критические доказательства.

Лет тридцать с лишком назад зародилось во мне желание огласить их простою речью, вне всяких школьных правил, справок и предубеждений, как представлялись мне эти вопросы среди чтений, размышлений, наблюдений, опытов, или созрели внутренне, без непосредственного моего в том участия.

Несколько раз в течение этого долгого времени при разных случаях, почему бы то ни было меня поражавших, вызывавших на размышление, представлявшихся мне как бы знамениями времени, порывался я к перу и принимался писать, но мысль внезапно останавливалась, я бывал недоволен своими приступами, не находил сил справиться с задачей, не мог продолжать и откладывал задуманную беседу до другого времени.

Года три тому назад, разбирая в своем «Русском» возмутительный Петербургский процесс по делам печати, где поносилось между прочим за религиозные верования, якобы наследованные от Московских просвирен, имя одного из моих покойных друзей, Ивана Васильевича Киреевского, человека высокообразованного и высоконравственного, я должен был коснуться некоторых мыслей этого рода, и поместил в статье выписки из моей тетради. Пересматривая ее тогда, я подумал, не лучше ли передать ее, как она есть, собрать написанные начала или приступы и все рассеянные заметки и отрывки, указать некоторые вопросы и недоумения, коими для мыслящих могут быть заменены иные положения, приведя все только в некоторый наружный порядок по предметам, не заботясь ни о какой системе, ни о какой полноте. И в самом деле! Систематизировать потребовало бы много времени, которое у меня, 72-х почти лет, уже на исходе, – да и было бы мне уже не под силу. Притом систематических сочинений много, и они при всех достоинствах имеют свою невыгоду, оставаясь непривлекательными или недоступными для большинства, как для детей бывают иногда учебные книги. Нужды нет, что собрание мое представит какую-то смесь с недостатками всякого рода, повторениями, уклонениями, вставками, отступлениями, с одной стороны с пробелами, а с другой с представлениями одной и той же мысли в разных только видах и оборотах; нужды нет, что собрание мое будет состоять из разноцветных и разношерстных, так сказать, лоскутков, сшитых на живую нитку. Дело не в искусстве, не в авторстве, не в форме, а в содержании: цель моя не строить, не предлагать системы, а произвести известное впечатление, привлечь внимание, содействовать душевному настроению, возбудить большее уважение к жизни, благоговение пред ее высокими задачами, удержать сколько-нибудь от дерзкого умничанья и легкомысленного отрицания нашу несчастную молодежь.

Окончание древней русской истории до монгольского ига не оставило мне тогда времени на приведение в исполнение этого плана.

В предпрошедшем году лекции нашего почтенного богослова Н.А. Сергиевского возбудили во мне желание прочесть с кафедры простую речь – и опять намерение не состоялось за новой работой, которая потребовала всего моего времени.

Но вот я говею теперь: надо отрешиться от злобы дня. Какое занятие лучше, целесообразнее размышления о высших человеческих вопросах – и я вздумал посвятить все свободное время на приведение в порядок моих отрывков и заметок. Дело пошло на этот раз успешно. На Страстной неделе я переписал, разумеется, начерно, и кое-где исправил старую тетрадь, – мне вдруг захотелось, не отлагая вдаль, приготовить ее к изданию как можно скорее, что теперь и исполняю, занявшись ею на досуге в Емсе.

1872 года Сентября 2 дня

Часть первая

Нравственно-духовные афоризмы

Предмет сочинения

Прежде всего я передам написанные мною в разное время приступы или начала без концов и укажу на случаи, которые производили во мне особенное впечатление и напоминали о задуманном деле, присоединяя по местам новые замечания, которые вспадают на ум…

Происхождение

Случилось мне однажды возвращаться домой поздно вечером по пустынному Девичьему полю. Полный месяц катился прямо пред моими глазами, пробиваясь сквозь тучи легких, тонких облаков! Вот он, кажется, падает, сейчас упадет, сорвется… ну если… в забытьи становилось страшно…. Нет, он не сорвется, не упадет! Тысячи лет уже он совершает свой путь по одной и той же линии, не уклоняясь от нее ни на волос, – и все эти мириады звезд, которых быстротечный свет достигает до нас, веками носятся в своих безграничных пространствах, не мешая одна другой, не забегая ни на единую черту в чужую орбиту. Кто же указал им их пути? Что держит их на весу? Где, в чьих руках, этот камертон, по которому они движутся тысячелетия без малейшей ошибки, в гармонии, слышанной для Платонов?

Миры держатся силою притяжения – нашел славный Ньютон великую научную истину. А притяжение-то кто сообщил им? Да и что такое притяжение, что в нем есть? Сила, дух, идея?

А мы, муравьи, копаемся в своих кучках, топыримся и мечтаем, что значим что-то в этой безграничной вселенной.

Но мы, в самом деле, значим что-то в сравнении с настоящими муравьями, как и муравьи – гиганты в сравнении с инфузориями (наливчатыми, микроскопическими животными, у которых есть, однако ж, свои сложные организмы)…

Опыты вступлений и случаи

Однажды, в средине Кавказа, перед Сурамским перевалом, ночью, в ожидании лошадей на станции, среди тишины тишайшей, невозмутимой, я смотрел на синее, великолепное небо, расстилавшееся необозримым шатром над моей головою, усыпанное яркими, сверкающими звездами. Мне слышалось, что оно как будто пело… гармония ощущалась в душе, – и были для меня понятными слова боговдохновенного пророка, что небеса поведают славу Божию…

Сгорел огромный балаган на масленице, перед Зимним дворцом; несколько сот человек погибло, и могущественнейший в Европе Государь со средствами столичной полиции, с силами всей гвардии, на берегу реки, среди широкой площади не мог подать помощи ни одному несчастному, не мог спасти ни одной жизни, и должен был слышать стоны людей, погибавших в страшных мучениях. Как это могло случиться?.. Что значит сила человеческая?..

Вскоре после этого плачевного происшествия, на одной почти неделе, сгорела биржа в Лондоне, опера в Париже и Зимний дворец в Петербурге. Три главные города в Европе лишились в одно время своих славных памятников, на коих сосредотачиваются их заветные, задушевные чувства, – для француза зрелища, для англичанина деньги, для русского царская идея. Отстроить дворец к следующему году, сказал Император Николай Павлович: англичане скинулись по гинее, французы устроили заем, – и пожара как не бывало! Суетное, легкомысленное племя! Ты не видишь здесь страшных знаний, ты не понимаешь этих горных напоминаний – подумать о том, о чем ты думать отвыкло: так ли ты живешь, как тебе жить надо? То ли делаешь, что тебе делать надо!..

Покушение на жизнь Государя 4-го апреля в Петербурге, внезапная кончина Наследника, вырванного как будто из среды семейства в глазах у всех окружающих, покушение Березовского на жизнь Государя в Париже поразило меня сильно…

Удивительные события нашего времени столь же мало обращают на себя внимание ослепленного поколения:

Париж, город, который полторы тысячи лет возвеличивался постоянно и сделался действительно столицею мира, – где наука, искусство, промышленность достигли высокой степени совершенства, где на всяком шагу поражали путешественника обилие, богатство, роскошь, соединенные с особенным изяществом, утонченностью, любезностью, – город, которому все страны света спешили приносить свою дань, где можно было, кажется, найти птичье молоко, – этот Париж в один месяц очутился в такой нужде, что крысы и кошки были ему всласть! Неужели это не чудо?

И сама Франция, передовое могущественнейшее государство в Европе – улыбнется, бывало, Наполеон какому-нибудь посланнику на поздравлении в день Нового года, или взглянет косо на другого, и во всех газетах, во всех кабинетах поднимутся толки, конца не было догадкам, спорам, предположениям! – Франция, считающая сорок миллионов своего народа – и какого народа? талантливого, пылкого, самолюбивого в высшей степени, на все способного, храбрейшего, – поражена так в два-три месяца, что из первого класса ниспадает на эту пору не во второй, не в третий, а разве, говоря по-нашему, в четырнадцатый. Три армии, по двести тысяч каждая, сдаются в плен неприятелю, чего не случалось никогда во всеобщей истории. Треть всей страны разорена, опустошена, выжжена; тысячи народа без хлеба, без пристанища, должны ходить по миру; все дела остановились. Наконец в крайности заключен мир самый унизительный: богатые, преданные до самоотвержения провинции отняты: враги остались хозяйничать на неопределенное время; наложена странная неслыханная контрибуция в пять миллиардов, которых, говорят, во всей Европе мудрено собрать вдруг наличными деньгами. Неужели это можно объяснить самонадеянностью Наполеона, легкомыслием Граммона, оплошностью Лебефа? Те же люди были около Наполеона в продолжение 18 лет, – и побеждали и властвовали! Судьба их была тесно связана с его судьбой; каким образом могли они, не спросив броду, сунуться в воду, и поставить на карту свою будущность?

На всех нашло затмение! В том-то и дело, что на всех нашло затмение! Не даром ведь говорят: кого хочет наказать Бог, у того отнимает ум, dementat. – Казалось, испита была вся чаша горечи, которая может достаться в наказание государству, народу; – нет, это было только начало «болезнем».

На дне чаши оставалась еще желчь – и французы, которые не имели силы бороться с врагами, нашли силу воевать между собою, и вот три месяца они дерутся не на живот, а на смерть. Война объявлена не только настоящему порядку вещей, но и прошедшему с которым разрывается всякая связь, и все исторические памятники разрушаются с каким-то остервенением и вместе с наслаждением. Тюильри сожжен дотла, Люксембургский дворец в развалинах, Лувра, с его сокровищами, едва осталась третья часть. Вчера получено известие, что горит Ратуша, Префектура полиции, Ломбард. О статуях Генриха IV и Людовика XIV и говорить нечего. Наконец Вандомская колонна, гигантский памятник всесветных побед, которыми так любили хвалиться французы, обложенная навозом, попалена усилиями механики, вдоль улицы Мира, rue de la Paix, – (какая странная ирония!), – у героя, стоявшего на высоте ее, в порфире и лавровом венце, отлетает голова, и туловище раскалывается на двое при неистовых рукоплесканиях толпы. Кости его, из почетной гробницы Дома инвалидов, хотят бросить в могилу подлого, презренного убийцы.

Какие поразительные явления, знамения, и вместе уроки для современников, для всех, имеющих очи видети и уши слышати!..

Когда вышла Штраусова книга о жизни Иисуса Христа, – прочитал первую главу, где автор, разбирая явление Ангела в алтаре Захарии, отцу Иоанна Крестителя, прикладывает к этому сказанию Шлецерову буквенную, щепетильную критику летописных сказаний: с которой стороны явился ангел, мог ли увидеть его народ, стоявший вне алтаря и проч., и начал было писать письмо: Вы не верите чудесам, так зачем же вы принимаетесь рассуждать об Евангельских чудесах? Вы не признаете бытия ангелов, так зачем же толковать, с какой стороны невозможный ангел мог быть виден, или слышан, народу?..

Вы не признаете чудес, но вы сами, человек, разве не чудо? Откуда вы взялись, как в капле семени зародились ваш ум, совесть, воля? И вот вы написали книгу… Как происходили ваши мысли, как они находили себе выражения?..

В 1856 году, из Геильброна я ездил нарочно к Юстину Кернеру расспросить о явлениях, рассказанных им в die Seherin von Prevorst, передать ему известные мне случаи, свидетельствующие о явлениях и силах мира невидимого, и после начать о них речь, но не нашел его дома: он отъехал накануне именно туда, откуда я выехал для его посещения (в Вильдбад, в Вюртембергском королевстве)… и намерение мое не исполнилось[4].

Лет двадцать тому назад, услышав мельком об образовании в Университете между студентами общества для распространения новейших попыток материализма, я начал к ним послание.

Пишу, не знаю к кому, и лишь зная о чем. До слуха моего в уединенной келье дошли известия о каких-то отрицательных сочинениях религиозного и политического содержания, кои ходят по рукам между студентами, переводятся ими и сообщаются друг от друга. Преданный Университету, к которому принадлежал сам, от всей души любя студентов, между которыми находится теперь мой сын, я решился сказать несколько слов молодым друзьям, хотя и неизвестным.

В последнее время судьба кинула меня на поприще вопросов общественных: не обинуясь, говорил я искренно свое мнение о современных, опасных для нас обстоятельствах, несмотря ни на какие лица; не обинуясь, скажу и теперь вам, что не менее опасно, – хоть и в другом отношении – о взятом вами направлении. Предмет этот слишком важен, но, к сожалению, он все еще не занимает подобающего ему места в системе государственного управления. Принимая его к сердцу, я боюсь, чтоб другие осведомленные, не разумея дела, не принялись говорить с вами иначе, т. е. действовать по-своему, и не принесли б вреда вместо пользы, чтобы не возрастили зла вместо его искоренения.

Прежде всего я похвалю ваше стремление к истине: Блажени алчущии правды[5], яко тии насытятся, сказал Тот, кого надо бы нам спрашивать и слушать чаще, читая Евангелие[6].

Ваш возраст самый опасный: ум ступает в права свои, кровь кипит, сердце волнуется, страсти зарождаются, вопросы встречаются на каждом шагу: как, почему, зачем, на что? Обыкновенные ответы неудовлетворительны, и вот для юных искателей.

Сомненья тучей обложилось

Священной истины чело.

Чистое сердце ваше оскорбляется ежедневными явлениями зла. Кажется, все не так, все должно быть переменно, и как легко сделать все это!

И вот являются, может быть, благонамеренные, но ограниченные учителя, руководители, или отчаянные, неизлечимые мечтатели. Они обещают все, и давно уже обещали все их прародители, но разберите, что же исполнилось из их обещаний?

Куда пришла Франция после всех кровавых опытов с 1789 года?

А сколько было там умных людей! Какие таланты! Были истинные гении по всем путям человеческой жизни! Сколько книг написано, одна другой лучше, читаешь их с увлечением, восторгом, и какие же плоды?

Нынешние эмигранты сулят, если отдать им в руки управление, такую республику, от которой с ужасом отворачиваются самые либеральные граждане, и хватаются за железную руку Людовика Бонапарта, надеясь в той найти опору.

Эти эмигранты имели власть в своих руках, что же они сделали? Они могли говорить в своей палате все, что им было угодно, что же они сказали?

Если б было у кого из них слово-дело ясное, простое, способное осчастливить гражданское общество, или, по крайней мере, помочь добру и помешать злу, слово, оно заставило бы сердце биться у всякого образованно мыслящего человека на обоих полушариях, нашло бы везде себе много друзей, явных и тайных, не менее сильных исполнителей; но нет, не было такого слова-дела, да и нет его…

Не нашли его все глубокомысленные философы Франкфуртского сейма, которые столько времени посвятили на рассуждение об основных правах гражданина, Grundrechte.

Не сказали его ни Маццини, ни Герцен.

Луи Блан с работниками в Луксембурге, рассуждая о droit du travail[7], представил смешное зрелище, – одно пустозвонство!

Хороши проповеди и отца Анфантена в Египте.

Читаешь Жорж-Санда, Прудона, – прекрасно, красноречиво, трогательно, и вздохнешь, и задумаешься, и улыбнешься, но в конце концов опять спросишь: да что же это все? Если и не то, что общие места, а умные вещи, но без приложения: ничего с ними не поделаешь!

Вспомните известие о смерти Кабе в Икарии, о тех явлениях, коими отравлены были последние его дни в основанных им фаланстениях[8].

Вот Коссидьер так благоразумно поступил, открыв винный погребок в Лондоне.

Немногому путному в этом отношении научает нас и Америка со свободой, часто необузданной. Живут американцы вольнее, но счастливее ли? Их братоубийственная война представляет страшное зрелище даже для Старого света, который прожил подольше Нового и видел много всякого зла на своем веку.

Болезни, язвы, раны, злоупотребления общества увидеть, описать легко и плакать над ними также. Во все времена являлись добрые сострадательные люди и писатели, которые живо чувствовали их, принимали к сердцу и описывали красно и трогательно. Почитайте хоть одного Руссо: – но лекарства-то какие и кем найдены и указаны? Чирья вырезаются, по верной, хотя и неблагозвучной русской пословице, а болячки вставляются. Такова история многих преобразований вроде нашей замены откупной системы акцизною, с которою народ питается донельзя.

Другие преобразователи не только жаловались, но брались исправить и начинали с истребления, что же вышло?

Посмотрите на портреты так называемых передовых деятелей нашего времени, начерченные мастерскою кистью Герцена. А их приверженцы и последователи – что за лица? Какие задатки для спасения народов от этого озлобленного отребья? Герцен оказал великую услугу, познакомив нас с этими героями.

Поляки просто жалки! Какая путаница, какой ералаш! Сами не знают, чего хотят, а рвутся, очертя голову, напропалую. Никакая победа не пошла бы впрок таким политическим ветрогонам.

Что же сказать о наших выходцах и эмигрантах! Они могут писать все: что же они пишут для нас, делают и говорят?

Нетерпение похвально в своем основании, но бывает пагубно в своих приложениях. Старайтесь исправлять себя, делаться в среду лучше, чем были во вторник, как учил Карамзин! А кто из нас может сказать даже, что в среду не стал он хуже, чем был во вторник? Мы хотим все учить других, кроем чужую кровлю, возделываем чужое поле, а свое, глядишь, покрывается тернием и волчцами и мы поступаем сами в число больных, иногда отчаянных, вместо того, чтобы делаться лекарями, как бы нам хотелось или мечталось.

Выходит ежегодно из наших Университетов чуть ли не тысяча студентов, оканчивающих курс, – (а сколько уже вышло их со времени основания Университетов!) – что если бы из этой тысячи хоть одна сотня начинала действовать так, как вы теперь требуете, положим, от правительства, от общества, но, спрашиваю я вас, скажите, положа руку на сердце: – бывает ли так, и не начинает ли эта сотня, с, немногими исключениями, через год, через два, через пять лет, выть с волками по-волчьи, а потом и превращаться в волков… образованных, патентованных, и тем более опасных и вредных?

Подумайте-ка об этом, друзья мои, вместо занятий дрянными переводами книг, которые выросли не на нашей почве и так пристали к русским студентам, как к корове седло.

Если б 14 декабря триста человек, из которых большая часть, судя по свидетельствам, были люди истинно благонамеренные, чистые, любившие отечество искренно, умные, способные, избрали себе, взявшись рука за руку, другой образ действий, и нейдя на площадь, поступили бы в канцелярии, департаменты, на службу с благими своими намерениями, из них через немного лет ведь вышло бы двадцать, тридцать губернаторов, министров, членов Государственного Совета, и какое поприще открылось бы для их действий, сколько добра могли бы они сделать. Это было бы такое общество, каких желать можно. Далеко бы мы ушли… Мир их праху! Помяни их Господи во Царствии Твоем!

Точно то же должно сказать и об их преемниках, которые, хотя все мельче и мельче, слабее и слабее, продолжаются одни за другими – так или иначе и погибают бесследно…

Что же делать нам, спросите вы? Сидеть, склавши руки? Сидеть, склавши руки, все-таки лучше, чем махать ими без толку и тратить силу попусту. Но есть занятия пополезнее: учиться, учиться и учиться, не мудрствуя лукаво! Друзья мои! Друзья мои! За работу, за работу! За ученье!

Нет в мире царства, столь пространна, Где б можно было столь добра творить.

На всяком месте можно у нас сделать много, много добра: учитель, исправник, лекарь, священник, староста, офицер, смотритель, не говоря уже о высших должностях, – а как исправляется большая часть этих должностей? И все вследствие недостатка в истинном образовании[9].

Учись и делай каждый свое дело!..

Я становлюсь на точку Карамзина, но… какие же точки тверже, особенно в наше время?..

* * *

Явились сочинения Герцена за границей. Пока он был дома и писал в Отечественных записках, в Современнике, я считал его одною из тех жалких посредственностей, которые вырастают у нас ежегодно по журналам, как грибы после дождя, с охотой смертною и участью горькою.

Помню, как однажды в профессорской комнате Перевощиков указал нам описание средних веков, предложенное Герценом в какой-то статье О. З., и как мы все хохотали над ним, стараясь представить их положение по данному Герценом чертежу…

Но когда чрез несколько лет я познакомился с его сочинениями за границей и увидел, что он вырос до высоты, для всех его товарищей недосягаемой, явил силу слова, до него неизвестную, сообщил наблюдения, мысли, каких никому в голову не приходило, образовал свой род сочинения, занял высокое место в европейской литературе силою таланта необыкновенного.

Между тем он шел по пути разрушения, по пути, иже вводя в пагубу; он судил об основах общества легкомысленно, относился к религии более чем легкомысленно; дерзко шутил с огнем и, не ограничиваясь собою, пытался распространить свой образ мыслей, старался о пропаганде.

Мне жаль было, что такой необыкновенный талант в одном отношении пропадает для отечества, а в другом приносит вред вместо пользы.

По ходу его мыслей я увидел впоследствии, что он начал склоняться на правую сторону.

Я был уверен, что Герцен находится в процессе развития, что он не останется на теперешнем своем месте, и что ему предлежит еще много метаморфоз.

Обращение его сделалось моим искренним, горячим желанием, потому что я чуял в его брани, в его хуле, в его увлечениях, в его заблуждениях, среди его отчаянных парадоксов звуки теплой любви к отечеству и доказательства ума, таланта сильного.

Несколько раз пытался я писать к нему, при разных замечательных у нас событиях нынешнего царствования, письмо и начать этим письмом задуманную речь. Мне хотелось сообщить Герцену некоторые явления из мира невидимого, им отвергаемого, явления, подлинность которых не подлежит никакому сомнению. Но всякий раз что-нибудь мешало мне, письмо не выработывалось, и я оставлял намерение…[10]

«…Вы принимаете весь мир, всю природу, человека со всеми его способностями, comme un fait accompli[11]! Вам нет дела ни до начала ни до конца. Вы хотите разбирать только сущее, настоящее, не считая нужным заботиться о прочем. Это очень удобно и покойно. Шутка – вселенная un fait accompli[12]! Можно признать теперь соедините Молдавии и Валахии с князем Кузою, comme un fait accompli, да и то хочется спросить: почему согласилась Россия, от чего уступила Турция, что имели в виду Англия, Франция, и проч. и проч.? Движение звезд, действия ума человеческого, творения искусства, сияет солнце и оживотворяет природу, светит месяц, лист зеленый нарождается со всяким летом – все это faits accomplis[13]! А когда оно началось, когда кончится, об этом нечего и думать…

Размышления об этих предметах, скажете, не приводят ни к каким результатам. А разве это не великий результат: убеждение к невозможности достичь каких-нибудь положительных результатов о всех высочайших вопросах? Не можете понять ничего, ну так сознайтесь в ограниченности человеческого разума, почувствуйте смирение, а у нас ведь господствует гордость, а у наших последователей спесь глупого мещанина во дворянстве!..

Назидательны последние, предсмертные размышления Герцена[14]. Но он все еще оставался в прежнем безусловном неверии, и все еще носился в воздушных пространствах общего! Он все-таки думал, кажется, сочинить государство на свой лад, и старая закваска в нем не выдохлась. Грустно, что он упал на полдороге, и не дошел ни до какой пристани на земле…

А в каком омуте он погрязал и тонул, в какой атмосфере задыхался – и сколько времени! Надо было иметь крепкую голову, чтобы не очуметь и не свихнуться, а он выходил на прямую дорогу…

* * *

Наконец, вот один из первых моих приступов:

С чего начать мне простую речь о мудреных вещах? Совершенствование, просвещение – самая сладкая, любимая мечта моей юности! С каким восторгом представлял я себе то время, когда человек на лоне природы, в мире с самим собою, с своей совестью, со всем его окружающим, в кругу своего семейства будет наслаждаться жизнью, проводя ее в изысканиях тайн мироздания, тайн истории, в творениях мысли и чувства, поклоняясь Творцу духом и истиной! И я был уверен, что оно наступит! Содействовать приближению этого времени – какое счастье! Дайте мне хоть орангутанга, думал я в восторге, идя однажды с Дмитрием Веневитиновым и беседуя о золотом веке, и если я успею выдвинуть его на несколько шагов вперед на его пути, то я ни пожелаю ничего более. Это было в двадцатых годах. Текло время, занимался я Историею, и опыты жизни опровергали мечту о постепенном усовершенствовании людей, государств и народов. Нет, думал я, это оттого, что просвещение не полное, что одна часть возделывается на счет другой, – и писал о счастье в своих повестях, рассуждал в афоризмах, внушенных философиею Шеллинга.

Так ли я думаю теперь, спросят меня, после того, как я долго прожил, читал, думал, испытал, видел, слышал? Утвердился ли я в убеждениях своей молодости? Увы! Где это усовершенствование? Может быть – в лицах неделимых! Усовершенствована астрономия, физика, химия, философия – но не человек, еще менее род человеческий. Каин убил Авеля дубиною, а Шасно (Франция), Крун (Германия), Армстронг (Англия) валят людей тысячами из своих пушек и ружей…

Мы называем просвещенным человеком того, кто отличается познаниями, сочинениями в математике, словесности, богословии, имеет много сведений о тех или других предметах. Но великий Бакон является в жизни человеком низким, продажным, и подвергается суду верховного судилища, но Гегель умирает от несварения желудка, но Гете находит удовольствие в титуле тайного советника, по свидетельству Гумбольта, который, шутя, и сам признается в этом малодушии: и я это люблю, сказал он в Москве К.К. Яниш (после Павловой), советуя ей на пакете, передаваемом для Гете, прописать этот чин. Байрон кичился больше своим происхождением от Норманнских баронов, чем своею поэзией! Неужели это свидетельствует о большом влиянии умственного образования![15]

Между умом и сердцем такая же бездна, через которую нет моста, как прежде, как всегда, и если они соединяются иногда, то не наукою, а чем-то иным… наука, могущественная в своей сфере, имеет здесь влияние, но не решительное, условное…

Обращаюсь к тетради и передам теперь набросанные мысли и выражения, разделив их на группы по предметам.

Непостижимости

Бытие – кто мы, что мы, откуда, куда, для чего?

Быть, жить, существовать, – что же такое жизнь, откуда взялась, чем сохраняется, как прекращается, куда денется?

Какая тайна глубже, непостижимее тайны бытия?

Однако же, мы есмы, живем, существуем!

Отвергаем ли мы наше существование по той только причине, что мы не понимаем его?

Нет, этого никто не делает, да и не может делать, т. е. сказать, что его нет. Это было бы безумием.

Так не безумно ли отвергать многое другое потому только, что его не понимаем, не видим, или не можем ощупать руками?

Быть, не быть; бытие, небытие – что непостижимее? Ничто, – что это такое? Может ли быть, существовать ничто? Это было бы уж не ничто, а нечто.

Откуда же взялось все?

Говорят: Все было всегда.

А это «всегда» что значит?

Разве это также не тайна, не непостижимость?

Что понять легче: ничто или все?

Беспредельность – что это такое? Из каких пространств она составилась?

Как может быть что-нибудь без пределов?

Но нельзя вообразить себе и пределов; что же за ними?

Опять тайна и непостижимость!

Беспредельность непостижима, а точка постижимее ли?

Что такое начало? Что такое конец? Где начало, где конец? А до начала-то что? А после конца-то что? Когда начало, когда конец?

Или: все не имеет ни начала, ни конца? Это еще мудренее.

Мир и все, что есть в нем и на нем, откуда он? А без него, что же было на его месте? Пустота, пустота беспредельная, которой опять ни понять, ни вообразить невозможно.

И вдруг, в этой беспредельной пустоте, зародилось где-то, и наполнило ее всю, явилось какое-то вещество. Возникла в нем какая-то сила. Произошла жизнь. Жизнь зажила. Началось творение наиразнообразнейшее.

Но довольно ли этой непостижимости, чтобы потеряться, потонуть в бездне мысли и склониться главою в недоумении!

Какие чудеса представляет вселенная! Из чего это все? Из ничего.

Неужели это понятно? Из ничего произошло и происходит все!

Когда же и где начало всему из ничего?

Нет и начала.

А это понятнее?

Как помещается время в вечности?

Мир, говорят, произошел сам собою.

Мир существовал всегда. Что понятнее, что мудренее?

От чего мир сотворился, произошел такой, а не другой? Почему всех тварей произошло столько-то и в таких-то видах?

Какое разнообразие, какая сложность, – и все это заключалось в первоначальном… в чем? В каком семени? В каком пространстве?

Оно не имело пределов, и времени для него не было.

Да что же это такое? Пустота все заключающая!

Ведь это непостижимо, а между тем нельзя обойтись без такого предположения: как иначе определить, выразить ничто?

И так все это только слова! Есть еще подобное слово: хаос, к которому можно приложить те же вопросы: откуда взялся, когда и проч., и проч.

Откуда взялась материя, вещество? Какой дух оживил ее? Откуда явился он? Как в этой пустоте, по каким часам, годам, векам, периодам начала образовываться такая-то своеобразная вселенная! Будет ли конец ей? Общий, частный? Началась она точкою в одном месте, или вдруг занято было все чем-то, которое начало развиваться?

Когда. Почему? Отчего завтра, а не послезавтра?

Какой конец?

Атом – что такое, а из атомов, говорят, состоит все! Как атомы сливаются между собою, чтобы составить все?

Как мгновения сливаются между собою, чтобы составить время?

Эти миры неужели только блестки, не заключают в себе ничего, не чувствуют, не мыслят? Да и на что бы их столько? К чему такая роскошная мебель?

Как они расставились и размежевались, как распределились расстояния в этой беспредельности и бесконечности, так что и упасть ничему некуда, да и невозможно!

Безначальность во времени непостижима.

Вечность – еще более.

Ограниченность пространства непостижима.

Беспредельность пространства непостижима.

Бесконечная делимость вещества непостижима.

Все это для нас непостижимости, какую бы систему мы не приняли, с какой бы стороны ни подошли к ним, как бы ни оборотили вопросы. Все это тайны, от которых волос становится дыбом, и дрожь пробегает по телу, лишь только задумаешься…

Ясно ли, что ума нашего не хватает на эти представления? Ясно ли, что ум наш, или, пожалуй, мозг, имеет какие-то пределы, дальше которых нет времени и пространства, не может двигаться, впечатляться т. е. понимать, воображать: не может составлять никаких понятий ни о безначальности, ни о бесконечности, ни о беспредельности?..

Мы знаем, следовательно… только пределы его собственные! Да, ум человеческий ограничен, – а с этим-то слепая, дерзкая кичливость, особенно в наше время и не хочет согласиться.

Есть модное слово – сила. Что это такое? Нечто духовное или вещественное? Ни того, ни другого, вообразить мы не можем… Следовательно, опять это только слово без смысла, один звук, которым заглушается наше невежество.

Каким образом слепые силы могли дойти до того, чтоб сочинить голод и жажду в человеке, и подготовить средства их утоления, и устроить желудок с беспрестанными требованиями (которых удовлетворение, прибавим, кстати, и должно составить внешнее содержание, рамку всей истории человеческого рода), разделить род человеческий на два пола, мужской и женский, сообщить им такую-то наружность, снабдив один пол красотою, другой силою, со взаимными нуждами и вожделениями, которыми обеспечивалось бы продолжение, то есть, существование человеческого рода![16]

Как это случилось, что откуда-то взявшаяся безумная сила сотворила такие сложные организмы, распределила занятия между их частями, поставила их во взаимные отношения, одно другому содействующие и отнюдь не мешающие – нигде ни сучка; ни задоринки![17]

Строение женщины с ее удивительными отправлениями – очищением, зарождением, плодоношением, кормлением, какое чудо! Капелька, заранее помещенная в ее тайниках, оживотворяется каким-то движением, и из этого семечка происходит Ньютон с его биномом, Рафаэль с его идеалами, Моцарт с Дон-Жуаном, образуется Петрова воля, Вольтерова острота, Наполеонов ум, сердце Карамзина!..

Все творение, с человеком включительно, приписывается движению какой-то силы или сил. Хорошо, – но почему же эти зиждущие силы, сотворив одного человека, одну пару, Адама с Евою, перестали творить людей, и предоставили одной этой паре, сотворенной или сотворившейся, продолжение человеческого рода? Почему не могли они сотворить больше пар? Почему не могли сами творить беспрестанно во времени, продолжать такое творение? Как избрали они, или как избралось место, точка на земном шаре, где первый человек мог зародиться? Почему могла оказаться удобною только одна точка, а не многие? Как же он зародился? В каком виде? Такою же капелькою, какою зарождается теперь? Но теперешняя капелька оживляется, развивается в течении девяти месяцев в утробе матерней, и питается от ее жизненных сил! Но ведь все-таки нужны две капельки, совершенно различные, из которых должны были произойти мужчина и женщина! И они должны были быть оживотворены, и в этих капельках должны были быть помещены зародыши всех человеческих способностей, с различием мужских от женских! Надо же им еще сообщить способности соединяться, рождать!..

Строение человека не есть ли чудо? Да и всякий его орган, отдельно взятый, не есть ли чудо?

Как слепая сила могла сочинить человека, составить его тело из миллионов клеточек, устроить ему глаз со зрительным нервом из бесчисленного множества нитей, соединенных между собою неразрывными узами, – одна другой мудренее, – и такое же ухо, горло, язык со вкусом, осязание, мозг со тьмою составных частиц, подвижных, самосознательных, устроить дыхание, питание, кровообращение, пищеварение, произвождение, – с сердцем, печенью, легкими и проч.?

Отправление каждого органа не есть ли чудо, а их совокупность и взаимное действие!

Сколько хитрости надо предположить в этих слепых, безумных силах, чтобы они могли выработать такую сложную, из разнообразных частей, колес, рычагов, винтов, пружин состоящую машину, с особенным уроком для каждой, машину, имеющую полное право на название малого мира![18]

Натворив столько всякой всячины, быв так могущественны и умны, как же эти силы перестали двигаться, остановились, как будто лишенные способности творить, предоставляя все, ими натворенное, на произвол случая, остались без занятия, ограничились сохранением status quo, обмерли, исчезли? куда делись?

Вселенная сотворилась движением силы. В чем же сила-то сама заключалась? Какой был ее первоначальный вид, и каким образом она вышла из него? Чем подвиглась?

Сила! Да отчего же ей вздумалось сотворить такую вселенную, а не иную? Откуда явилась у нее такая возможность?! Да и сама-то она откуда взялась? Как вздумала сочинять, и из чего начала творить вселенную?

Все это только слова, которые ровно ничего не значат, и которых никак понять не можем, как бы их ни обертывали!

Сила сотворила все, – кто же этому всему предначертал план, сообщил разнообразие?

Одни говорят: сила; другие говорят: силы[19]. Если силы, то сколько же их? Как определилось их число? Явились они вдруг, или по очереди? Отчего же явилось столько-то, а не столько, – например, пять, а не десять? Какие они? одинаковые или разные? В последнем случае отчего разность?

Они были всегда, не имели начала. Какую же имели форму, в каких отношениях находились между собою?

Сила, по общему употреблению языка, есть нечто отвлеченное, духовное[20]; она действует в чем-нибудь: нужно, чтоб прежде было что-нибудь, т. е. вещество.

Какое же было это вещество? Где оно находилось? Везде. Откуда явилось? Когда? Существовало всегда. В каком виде или количестве? Каким образом возникла или зародилась в нем сила?

По каким законам, в какой последовательности вещество развивалось?

А что сказать о природе на земле и о чудесном разнообразии и трех ее царствах: ископаемых, прозябаемых и животных? Взгляните, например, на яйцо: в кипе химической лаборатории Берцелиуса или Либиха можно видеть яйцо, которое у курицы образуется в сутки, заключается в непроницаемую скорлупу, и составляется из двух различных веществ – белка и желтка, со множеством их удивительных свойств!

Почему число произведений такое-то, а не иное?

Опять те же вопросы неразрешимые, пред которыми нельзя поникнуть со страхом (хорошо, если б философы могли выговорить) Божиим!

Были средоточия сил, или в какой степени силы действовали из этого средоточия, равно – или увеличиваясь в своем действии, акте творения?

Или – сила была разлита во всем веществе, то есть, повсюду, без пределов? Вещество имело силу. А потом начала она сгущаться в известных пунктах, образуя пустоту около себя.

Образовать пустоту – это что такое?

Или силы были, жили, представлялись, воплощались творением, то есть, все творилось собственною внутреннею силою, которая, следовательно, должна была также найти себе место, где б могла развиться, выразиться, наконец, человеком?

Тайны, поражающие мыслящего наблюдателя своею непостижимостью, возбуждающие его благоговение к мировой Премудрости, каким бы именем она ни называлась, в каком бы виде ни существовала!

Каким образом можно понять, допустить, чтоб вещество, какое бы ни было, но все-таки вещество, могло иметь или произвести такие свойства, какие имеет ум, с его памятью, воображением, творчеством? Нет, это не тоже, не вещество! Это что-то другое…

Какие хитрости употребила эта сила, уложив мозг под черепом, проведя к нему миллионы различных путей от всех органов и частей тела, соединив в нем все впечатления, сообщив ему способности осмысливать их и передавать кому-то для дальнейших распоряжений с его полученным материалом? Неужели это была сила бессознательная, действовавшая, куда кривая ни вынесет?

Мы знаем пути, по которым впечатления внешнего предмета доходят через пять наших чувств до мозга; мы знаем, какое движение происходит в мозгу, в миллионах его клеточек, от того или другого впечатления.

Но как это движение осмысливается? Ведь это явление совершенно уже иное! Кем и кому доносится потом этот возникший смысл? Еще новое явление! Кто же, чем, заставляет этот мозг двигаться уже по своему распоряжению, без настоящих впечатлений, и производить новые мысли, как бы играя на фортепьяно? Кто берется импровизировать, сочинять новые увертюры?

Ум – что это за чудо! Как он может заключать в себе все действительно прошедшее и настоящее, творить ежеминутно еще свое новое настоящее, прошедшее и будущее, возобновлять отсюда и оттуда, что заблагорассудится ему по выбору, производить вновь разные сочетания и выводить заключения, и в то же время оставаться как будто ничем!

А воля и сердце, действующие единовременно с умом!

Ум – что это за вместилище беспредельное представлений, понятий, образов, со способностью творить миры новые, несуществующие, аки существующие, в связи с сердцем чувствующим, с волею решающей! Как было возможно приурочить все эти отправления к мозгу, и поставить их в исключительную его зависимость – отказывается понять всякая мысль!

Зарождение мыслей в голове есть необъяснимое чудо, не меньше всех прочих чудесь, мысли принадлежат, кажется, собственно человеку, он думает – и они налетают или возникают откуда-то, и он не понимает, как будто посторонний, каким образом это происходит. Только постучит, кажется, и вот является целый полк, и становится во фрунт, как рифмы на зов опытного стихотворца; творится целый мир, новый, беспрестанно сменяющийся, как море, которое волнуется….

Любовь! Есть ли она? Кажется, нельзя в том сомневаться (хоть она в наше время иссякает). Как же она сотворилась? По какому предусмотренному плану? С какой целью? Или тоже случайно? Что за назначение ее на земле, если принять систему какого-то безличного, господствующего, во всем мертвенно-живого механического закона?

А совесть? Что еще что такое? Какой закон, или какая сила ухитрилась поселить в человеке такое странное, анти-материальное чувство?

Наконец сознательная воля, врожденное любопытство, желание совершенствоваться, стремление куда-то, к чему-то, как будто тоска по отчизне, – исключительные принадлежности человека не могут никакими намеками, никакими софизмами быть объяснены из материальных теорий.

Что сказать еще о языке и его происхождении? Как объяснить это явление? Языков есть несметное количество, слов есть миллиарды, по числу языков, и все эти различные слова производят одинаковые впечатления в умах каждого народа – и у англичанина, и у эскимоса, и у жителя Огненной Земли! А Меццофантиево языкознание!

Есть один круг понятий у всех народов, у одного уже, у другого шире, по мере развития и образования, к которому все они, однако ж, способны, более или менее.

Ведь вот что модные философы заставляют делать свою неизвестную силу, которую между тем лишают смысла!

Сила бессознательная произвела миры, землю, человека, но так что никакой сознательный ум не может сочинить, вообразить лучше, правильнее, ни одной миллионной доли их миниатюры не может прибавить никуда ни одной йоты! Так ли это?

Сила производит из соответственных материалов снег, дождь, гром, изливает лаву, – а каким образом производит она пальму, розу, ананас, кипарис, одарит их разным видом, вкусом, запахом? Как она поселит в сердце симпатию, вызовет смех, извлечет слезы, доставит удовольствие, сделает добро и зло?

Я понимаю, что слепая сила может произвести извержение Везувия, посредством подземного огня, и создать новый остров на море из готового материала, но наши философы хотят, чтоб сила и построила для них и дом на изверженном острове, разделила на несколько этажей с полным комфортом, и развела сад в английском вкусе для их прогулок, и устроила гроты для их оргий!

Все происходит по законам! Такой ответ нисколько не разрешает вопроса, и не удовлетворяет любопытства. Точно – все происходит по законам, но откуда взялись эти законы, с чего начались? Когда? Каким образом? Какою силою? В чем состоят? Как сложились и обнаружились? По очереди? По одиночке! Вместе, суммою? Есть ли пределы для существования этих законов? Чем они держатся и условливаются? Развиваются, или нет? Есть ли пределы развития, или оно бесконечно? Кто, или что может положить пределы развития?

А до законов-то что было?

Закон, законы, все это только слова, как сила и силы, которыми утешается наше невольное невежество, и прикрываются, отстраняются неизбежные вопросы, оставаясь во всей своей силе.

И со всех сторон, куда ни оглянешься, окружены мы вопросами, тайнами и непостижимостями.

Жизнь, Смерть. – О чудесе! Что сие еже о нас бысть таинство!

Что на земле не есть чудо? А на небе?

Какая часть, частица природы, не заключает в себе тайн, пред которыми беспрестанно должен останавливаться пытливый ум, разбирающий иногда по складам какие-нибудь простые или осязательные явления? (1)[21]

Об ограниченности разума[22]

Ничего основного понять нельзя, первые причины остаются в неизвестности, и покрывало с Изиды поднять никто из смертных не был в состоянии. Все науки описывают и объясняют, так или иначе, с грехом пополам, явления наглядные, подлежащие чувствам (или считают себя понимающими), проникают иногда в связь между некоторыми явлениями, но далеко не между всеми, и определяют взаимное действие, о чем, впрочем, не прекращаются споры, доходят иногда до причин, ближайших, то есть пятых, десятых, и наконец пред к первыми становятся в тупик или попадают впросак.

Все философы только что сменяются – круговращение! И что же такое философия, спрашиваешь себя, наконец. Она заикается на первом слове, или начинает предположением, выводит из него следствия, делает заключения, то есть, строит дом на песке, который и стоит только до первого вихря, очищая место другому, такому же скудельному зданию, избушке на курьих ножках. (2)

Во всех системах принимается, предполагается нечто; и на этом нечто строится уже система, следовательно, всякая такая система есть условная. А нет ничего такого сущего, твердого, верного, положительного, что должно бы безусловно принять за основание.

Сколько систем было на свете! И все эти системы сменяются, как сменяются листья каждую осень. Всякий молодец на свой образец. Этого мало: они спорят между собою, и бьют друг друга наповал. Хоть бы начинали так: Кажется мне вот что. Нет, каждый думает, что он нашел истину…

История всех наук представляет одни и те же явления: чем более кто занимается какой бы то ни было наукою, тем яснее видит, пройдя известный путь ее, что он упирается в глухой переулок и тайну. Чем более кто знает, тем яснее понимает, что не знает ничего главного, основного, а знает только поверхностные явления, отношения, условия взаимные влияния. Мы не понимаем вполне даже собственных дел своих, условий своего сочинения, то есть Истории, состоящей из событий человеческой жизни.

Все наши поскудные[23] объяснения, из которых с каждым, если кому удается найти какое, мы носимся, кудахча, как курица, снесшая яйцо; все наши науки, которыми мы так кичимся, в какой пропорции относятся к чудесам мира сего? – (А тот!) – Как пылинка к солнцу, как капля к океану[24]. И есть люди, особенно в наше время, которые бывают очень довольны своими открытиями, и, снеся по яйцу, чаще по болтуну, удостаиваются апофеоза пред рукоплещущей толпою!

Судя по тем малым успехам, как бы, кажется, уму не смириться! Коли он так несостоятелен даже относительно того, с чем он мог бы кое-как справиться, то как же ему топыриться к недосягаемому, и, при сознаваемой ежеминутно невозможности, как ему можно отвергать с дерзостью его существование![25] Щепкой он хочет сдвинуть гору, – не может, – и вместо того, чтоб, отерши с себя пот, сознаться в бессилии, он отрицает и даже произносит хулу[26]: не дерзкая ли это и вместе безрассудная гордость! (3)

Солнце ударило в окно, под которым мне случилось спать. Я проснулся и увидел пред собою столб атомов, кружившихся в пределах его лучей. Иные между ними падали, как звездочки блестящие. Не так ли кишат и вращаются миры в беспредельной вселенной? Что же значит человек в этой бездне? Он обнимает, правда, своею мыслию, летает над всеми мириадами миров, но оборотится на себя и не находит ни единого слова в объяснение своей сущности, чувствует только свое ничтожество. Но не в этом ли чувстве и заключается его величие? При всем могуществе, в сознании ничтожества, в смирении!

Науки должны бы, подходя к первым причинам, к причине причин, к завесе, отделяющей Святая Святых, восклицать: Двери, двери! Премудростию вонмем! (4)

(Удивительная способность человека, отвергая все высшее, веровать в собственные догадки и фантазии, и довольствоваться ими; отрицать все[27]; съехавши на нет, успокаиваться, да и других успокаивать, даже негодовать, зачем не успокаиваются!)

Все чудеса эти мы должны допускать, признавать, принимать, comme faits accomplis[28], потому что они перед нами, около нас, у нас, в нас. И человек не может не чувствовать пред ними благоговения, если он еще не одеревенел, не окаменел, не ожесточился, не сроднился задним числом с своим Дарвиновым прародителем, подобно нашим несчастным аки-философам. Ум человеческий должен преклониться пред этою премудростию и непостижимостью со страхом! (5)

Не такой ли страх (Божий) древний Соломон почитал началом премудрости?

Мудрейшие люди на свете были всегда убеждены в ограниченности разума, и сознавались в своем невежестве!.. Я знаю, что ничего не знаю, говорил Сократ. Другой мудрец сказал даже: ничего нельзя узнать, ничему нельзя научиться, ни в чем нельзя удостовериться: чувства ограничены, разум слаб, жизнь коротка. (6)

Что же остается делать человеку, спросили бы мы его? Он, разумеется, отвечал бы: не знаю[29].

Настоящий материалист, знакомый вполне с миром материи, должен бы быть самым благочестивым человеком; по преимуществу он должен бы, кажется, делаться самым пламенным идеалистом!

И гений науки положительной, Ньютон, снимает действительно шляпу, произнося имя Божие. (7)

Поверхностное знание в философии природы, говорит Бакон, ведет к атеизму, глубокое знание приводить к Богу.

Вселенная, природа земная, человек – каким образом бессознательная сила, или совокупность бессознательных сил могла сотворить все сущее разнообразие? Кто начертил им план, кто сделал рисунок, назначил количество материалов, почему число их было ограничено так или иначе?

Из миллионов клеточек состоят разные органы в человеке, которые взаимно действую друг на друга, подвергаясь в тоже время множеству других влияний. А там еще беспредельные миры, мириады звезд, отстоящих одна от другой на неизмеримые расстояния, и, опять-таки, взаимно действующие одна на другую, что земля замечает на себе по солнцу и луне. И все это сотворилось само собою по неизвестному никому плану, которого миллиардную долю, йоту единую, величайшие гении сочинить, прибавить, убавить не могут!

Отчего же теперь ничего не устраивается, само собою? Напротив, – как глупым детям не в помощь отцовское богатство, так мы из готовых материалов, со всевозможными средствами, не можем устроить себе ничего порядочного, даже в нашем мелком смысле!

Какая целесообразность явствует во всех произведениях природы и ее действиях! Птицы летают, рыбы плавают, черви ползают, человек находит удовлетворение всех своих нужд, полы соответствуют один другому во всех отношениях…

Взгляните на полевую лилию, которой сам Соломон должен уступить в великолепии и изяществе: она заключалась в крошечном семечке со всеми своими яркими цветами и их оттенками, с правильным, геометрическим рисунком своих очертаний, со всею силою и делимостью своего благоухания, – а вот из этого другого одинокого, кажется, семечка, вырастет, возвысится к небу пальма и распространит свои зонтообразные ветви далеко кругом. По какому чудному закону совершается это произрастение, и цвет голубой не явится нигде вместо желтого, или алый вместо зеленого, круглый листок не попадет между продолговатыми?

В эфемерном (мгновенном, живущем мгновении) насекомых, в былинке едва приметной для глаза, примечается та же премудрость, как и в солнечной системе.

Кому приписать всю эту целесообразность? Неужели можно успокоиться на мысли: все это сделалось само собою из какого-то бессмысленного, невесть откуда взявшегося хаоса, на который снизошла откуда-то особая неведомая, не ведущая ничего, слепая сила, сотворила все в удивительном порядке, с удивительным разнообразием, означила всему пределы, nec plus utra, и успокоилась, исчезла!

Звезды, которые в пять тысяч известных лет не прислали еще нам света, хотя свет проникает в секунду около 300 тысяч верст, – солнце, которое, быв к нам ближе всех звезд, отстоит почти на 150 миллионов верст (а за ним сколько еще видимого, а дальше невидимого), и все эти бесчисленные миры, которые носятся в беспредельном пространстве вселенной, и составляют одно целое, в стройном порядке, в совершенной гармонии, – везде все в меру, и ничего через край, – одну великую эпопею, один тьмоголосный хор, в котором не слышится ни одной фальшивой нотки… и все это произошло само собою!

Какое великолепное здание! Что за соответственность во всех частях! Где же зодчий? Зодчего нет. Где материалы? Материалов нет. Не может этого быть: зданию нельзя выстроиться без материалов, без мысли творческой!

Глина не горшечник, а горшечник не автомат.

Вот лексикон, собрание всех слов языка: встряхните его – не выйдет ли Державинская ода «Бог»? Пушкинская «Деревня»? Нет – не выходит!

Раздаются звуки фортепиано! Оно само играет? Нет, не может оно играть само: играет Лист, Рубинштейн.

Все чудеса вселенной могут ли быть преходящими, мимолетными явлениями, происшедшими невзначай, существующими без цели, зависящими от случая; могущими уничтожиться всякую минуту? И в чем могло бы состоять уничтожение? Где поместились бы развалины, и что стало бы с ними? На чем они будут держаться, или куда упадут? Неужели вечно будут только что падать, и, совершив в течении веков столько-то правильных круговращений, будут другие века носиться неправильно, разлагаться на новый, сложный хаос?

Одно созерцание мироздания, наблюдение над движением светил в беспредельном пространстве небес, взгляд на чудеса природы побуждает предположить существо высочайшее, мироправящее, – это и свидетельствуют нам все дикие народы со своими различными представлениями о Божестве. (8)

А почему являются отрицатели?[30] Отрицатели являются уже в обществах образованных, где сложились разные, более или менее гадательные и ученые, системы, верования, против которых и восстают так называемые мыслители, esprits forts[31], соблазняясь собственно учениями катехизическими, забывая или упуская из виду природу, произведшую первые мысли и убеждения, отстраняя Откровение.

Вы, отрицатели, предполагаете много сил в природе, признавая их, однако ж, для себя непостижимыми: почему же не хотите еще одну, всесовершенную – Бога!

Вселенная без Бога понятнее ли?

Рече безумец в сердце своем, – замечает мудрый, – несть Бога, а новые безумцы идут еще дальше: ничто не имеет цели! Природа или сила, человек, живут, действуют, творят чудеса – умри, и все концы в воду или в землю, куда-нибудь, и все как не бывало, non avenu![32]

Мир существует. Случайно произошел он? Если произошел случайно, то может и погибнуть случайно; но он не погибает, да и не приметно, чтоб мог погибнуть сам собою: так прочно, кажется, он устроен! В чем же состоят условия его сохранения? Чем или кем, какою силою, какою премудростью он держится и сохраняется?

Все действия и все явления имеют свои причины: должна быть и разумная причина всех причин – Бог. (9)

Если творящей силе нельзя отказать в сознании, то кольми паче нельзя не приписать сознания силе сохраняющей, управляющей?

Если творящая сила была сознательною в начале, то и остаться должна сознательною. (10)

Если есть Бог, то Он что-нибудь делает, хранит, ведет, управляет, есть Промысл, есть путь, есть цель для земли, для вселенной.

Создавший ухо, ужели не слышит? И устроивший глаз ужели не смотрит?[33] (Пс. 93, 9)

Сознательная сила творящая – это Бог[34].

Сознательную силу управляющую – мы называем Его Божественным Промыслом, Провидением.

Не в этом ли смысле и сказано, что ни одна птица не упадет на землю без воли Отца Небесного, у вас же и волосы на голове сочтены? (Мф. 10, 30)

Если б не было ума, то мы никак не могли бы вообразить его, составить о нем понятие, кроме того что и воображать, составлять понятие было бы нечем. (Это неясно, но не умею выразиться лучше, не нахожу выражения.) Но ум есть, обнимает и творить. Так мы не должны, не имеем права отрицать, что б не было Ума высшего, который был бы Всем во всем…[35]

О бытии Божием[36]

Бытие Божие может выводиться умозаключениями, может еще лучше чувствоваться, но все-таки остается непостижимым.

Какое же отношение времени к вечности и человека – к Богу?

Что же это за существо творящее, сохраняющее, промышляющее? Откуда оно взялось, и если не откуда ему взяться, то как же оно есть, и творит, и сохраняет, и промышляет?

И для чего?[37] Для своей славы – это человеческие, условные слова, не имеющие понятного для нас смысла!

Откуда же зло? Для чего оно допускается?

(Читатели должны помнить при всех вопросах этого рода, что они предполагаются по естественному ходу мыслей в человеке, – а для верующего христианина, просвещенного Откровением, они, разумеется, не существуют).

Сколько пережило людей на свете? Сколько перебывало у них мыслей, чувств, побуждений, – и все это цело, в чем-то заключается, где-то хранится, и все припомнится?

В мире физическом не пропадет ни одна порошинка, – так и в мире нравственном не пропадет ни одна мысль, ни одно чувство, ни одно движение.

Духовная вселенная[38] пространна не менее вещественной, или, лучше, столько же беспредельна! (11)

Существо вечное, которое не может не быть и остается всегда в одном положении, всемогущее и всеведущее – непостижимая непостижимость!

Но если есть множество непостижимостей пред нашими глазами, которые мы должны признавать, и которым, при всем своем расположении к неверию, должны верить, то на каком же основании некоторые люди осмеливаются быть взыскательными, и требовать понятности только от высочайших тайн, как бытие и существо Божие, и из-за непонимания отвергают их безусловно?

Своего бытия и существа человек не понимает, а хочет понять бытие и существо Божие! Не может понять и отвергает, а сам он ведь есть, хоть и не понимает себя. Не есть ли совершенная нелепость, или вопиющее противоречие – одно принимать и другое отвергать при тех же условиях?

Кроты роются под землею и толкуют о солнце. Находятся между ними умники, которые берутся доказать, что солнца нет и даже быть не может. Толпа рукоплещет в полном удовольствии! Несчастные!

Выше представлены примеры бесчисленных тайн в мире видимом, осязательном, которые мы должны принимать беспрекословно: какое же право имеем мы отвергать тайны, назовем их духовными, или религиозными, по той только причине, что не можем объяснить их себе?

Отвергая религиозные тайны, вольнодумцы становятся ли умнее, способнее понимать прочие тайны? Нисколько. Ни на волос не узнают, не уразумевают они ничего больше!

Но не веруют ли люди все одинаково, или, по крайней мере, сходственно, однородно, то есть, все они, не исключая Вольтеров, и кольми паче напускающих на себя Вольтерианцев, не одинаково ли чувствуют, разумеется, каждый в известной своей степени, но чувства свои выражают разными словами, или присоединяют к одним словам разные понятия, о которых и спорят, отрешаясь от существенного их значения? (13)

То есть все атеисты, древние и новые, все нигилисты, признают Бога, только называют Его разными именами[39], прикладывают понятия о Нем к разным словам, и спорят с ожесточением об этих словах, не догадываясь, что все согласны между собою, более или менее, и только отвергают общепринятое название или имя. А Богу-то нет и имени: Сый!

Отстраним на минуту понятия о Боге. Ну, эта сила творческая, действующая в природе, дающая цветам краску и запах, металлу блеск, плоду вкус, льву силу, орлу быстроту, соловью голос, пчеле искусство собирать мед и лепить воск, – эта сила производящая, сохраняющая, – не должна ли возбуждать в человеке то же благоговение, какое внушает религия к Богу Творцу всяческих?

Философы признают какую-то силу творческую, и не могут отказать ей в разумности, они чтут ее. Она и есть Бог. Что есть высшего, святейшего из действий этой силы? Христианство. Они поклоняются следовательно и Христу, только под другим понятием, в другом виде, с другим именем. Не есть ли это недоразумение?

Сколько человек может вмещать в уме своем, настоящего, прошедшего, будущего, сколько мыслей, чувств, намерений, надежд, мечтаний, желаний, разнообразнейших: нельзя ли составить отсюда понятия приблизительного о Божием всемогуществе и всеведении? Сравнивать нельзя, как бесконечно малую миниатюру с бесконечно великим оригиналом, но нельзя ли видеть здесь хоть некоторую тень, слабый отблеск, нельзя ли предугадывать бытия Ума всеобъемлющего, согласно со священным сказанием, что человек сотворен по образу и подобию Божию?

Какой он? Вообразить не может и может только чуять его бытие.

Но и нашего, ограниченного ума, не могли б мы вообразить, если б он не был наш в нас, явен в своих действиях, кольми паче Того.

Тело, душа, дух составляют человека. А человек создан по образу и подобию Божию!

Мысль, звук, смысл, составляющие слово, представляют слабый пример подобия. (13)

Есть природа видимая, мир вещественный: мы его видим, осязаем, его можно ощущать помощью наших чувств. Явления его узнаются мало-помалу, уразумеваются, описываются. Науки, им посвященные, становятся в этом смысле шире и шире, хотя пробелов еще много, хотя множайшие подробности и частности остаются еще неизвестными, а другие представляются даже непостижимыми. Но есть еще область явлений другого рода, которая обнимается знаменитым изречением Декарта: cogito, ergo sum[40]. Некоторые ученые, размножившиеся особенно в последнее время, говорят, что эта область есть одна и та же, что здесь действует та же вещественная природа только другою стороною своей силы, что тело есть вместе и душа. Глаз видит, ухо слышит, а мозг, как-то оборачиваясь и двигаясь, отражает в своем зеркале принятую чувствами природу, создает сам (!) рикошетом, какие ему угодно, новые образы, которые в то же время находят себе выражение в подбегающих к ним со всех сторон словах, у одного народа в таких, у иного в других, в третьих, до бесконечности, выговариваются разными звуками, и сообщаются понятным для всех образом.

Во сне мы думаем, рассуждаем, говорим, спорим, решаемся – а между тем тело спит. Или оно спит не все? Мозг не спит: Чего же недостает, ему во время сна. Какое различие между действиями мозга во сне и наяву? Наяву, видно; есть еще что-то лишнее, кроме телесного мозга, присоединяется к нему что-то другое, – или он обнаруживает свое особое свойство? Это лишнее, другое, особое как произвести от причин чисто физиологических?

Если б душа была только функцией, отправлением, действием тела, то откуда ж бы объяснить некоторые особенные движения, от тела как будто совершенно независимые? Тело не может двигаться без особенного побуждения и управления, а душа не только двигается в своей какой-то особой области, но и двигает тело, двигает чуждые, посторонние массы – и возлетает на третье небо.

Если б душа и тело были одно и тоже, то как бы мог человек чувствовать вместе удовольствие и неудовольствие? Как при больном теле мог бы оставаться крепкий самодеятельный ум, и, наоборот, как при здоровом теле могли б удручать человека душевные болезни? Что значило бы выражение врачей: этой болезни мы лечить не можем – это болезнь нравственная, душевная?

Если б не было души, особой от тела, то выходило бы, что все на земле было б без конца, а только один человек с концом!

Почему сотворился бы, или почему сотворен бы был человек со смертью, смертным, а природа сотворена б была вечно юною?

Животные, говорят, имеют свою душу, которая должна бы также сохранить частицу своего бессмертия. Нет, не имеют животные своей души, мыслящей, желающей, способной верить, каяться, совершенствоваться и проч. У некоторых есть только утонченный инстинкт, который заметен, например: в собаке, лошади, слоне. Есть материнское чувство в курице, утке, но срок прошел и сын бросается на мать, а дочь гуляет с отцом. Есть инстинкт и в камнях, под другим именем: так магнит имеет способность притягивать к себе железо, янтарь – вещества легчайшие. (14)

Премудрость в устройстве вселенной, во всех ее частях, в человеке и его органах, в жизни всякого растения, в действиях способностей человеческих, так велика, что ум отказывается положить ей предел.

Если эта, положим, ваша слепая, или наша творческая сила (Бог) сотворила все, то как же понять, чтоб она остановилась? Не творится ли еще что ею?

В человеке, в природе, в истории, в уме – столько чудес, составляющих одну цепь из колес, одно другого совершеннее, что естественное продолжение их представляется уму само собою; напротив, было бы непонятно, если б они здесь прекращались.

Не продолжается ли творение в области разума, духа, который также может иметь свои степени развития, в пределах мира невидимого – что я говорю, – в беспредельности мира духовного?

Совокупность, по-вашему, сил, или Бог, сотворил человека и одарил его разумом. Ну, так почему же ограничивать их, Его действия человеком? Почему же не предположить продолжение творения существами более совершенными, какими, например, Священное Писание представляет Ангелов, Архангелов, Серафимов, Херувимов и так далее или – и так выше и совершеннее?

В средине творения вы не можете вообразить ничего нового: Кювье по костям мог открыть существование животных мира допотопного, но не без костей; Дарвин вообразил какого-то зверя прародителя (?), но все-таки в промежутке между двумя известными существами. Так не отвергайте наобум существ других, невидимых или новых творений, происхождений, превращений, вне орудий вашего наблюдения, за пределами ваших пяти чувств, на другом краю.

Если мы воочию видели бездну непостижимую премудрости, в нашем собственном существе, и во всем окружающем нас мире, если не можем проникнуть нисколько в тайну творения, то как смеем отрицать существование сфер высших, недоступных нашему воображению?

Ум человеческий обнимает всю вселенную (которая, впрочем, словом вся стесняется неправильно), возлетает на третье небо, творит в своем воображении новые миры.

Чуден этот ум! – а себя он не знает, сущности своей понять не может: что он? откуда он, не помнящий родства?

Здесь встречает он предел, его же не прейдет – так почему ж он думает, что есть крайний акт творения, что дальше его, выше его ничего нет, что невозможное для него и вообще невозможно, что нет существ, выше его, нет создания совершеннее?

Уму нашему недостает чего-то. Это что-то для нас невообразимо, но мы чуем, что оно должно быть божественное.

Почему сильному, могущественному, богатому уму человеческому, не дано, ни на какой степени его развития, проникнут в таинства творения? Отчего самые жгучие его вопросы не могут быть удовлетворены нисколько? Для чего он становится беспрестанно в тупик?

Как же это так случилось, что, при всей премудрости творения человек, венец творения, ничего не понимает о сущности чудес, и понимать не может, как будто б ум его оборвался, и понятию, познанию, положен предел. Неизвестная сила начинала его вопросами, и остановилась!

Если б человек понял здесь все, если б мог понять все; если б за этим только дело, то зачем бы ему оставалось жить здесь или там!

Очевидная невозможность понимать столько вещей, неизбежность бродить в потемках, играть в жмурки, бегать по колесу, не должна ли убеждать радикально, с одной стороны, что мы поставлены здесь в пределы кем-то, чем-то, из-за которых выступить никак не можем! Кто же, что же, поставило эти пределы? С другой стороны, эти пределы возбуждают, однако ж, какое-то ожидание, чаяние о другом положении. Должно быть что-то за ними!

У нас здесь есть множество вопросов безответных: не ясно ли, что где-нибудь должны находиться ответы: без ответов вопросы, как зародиться, так и остаться не могут. Если есть вопрос, то есть и ответ. Как мог бы из ничего возникнуть, родиться вопрос, если бы не имелся где-нибудь ответ? Это был бы нонсенс.

Если бы все оканчивалось здешнею жизнию, и ничего б после нее не было, то все здесь и было бы (кажется, должно бы быть) понято, и не оставалось бы у нас никаких вопросов и недоумений.

Мы носим в сердце своем идеал добра и видим на земле господствующее зло: должна быть, однако же, справедливость. Где же она? Видно, на небе.

Из миллиардов людей, населяющих шар земной, сказал ли, скажет ли один: я доволен, я счастлив. Всякому недостает чего-нибудь, ничем не может человек наполнить себя: всегда в нас остается что-то порожнее, требующее содержания. Безусловного блаженства нет – а есть о нем понятие. Даже святых людей тревожило сомнение в их святости.

Не страшно ли, что самому совершенному существу на земле суждено по преимуществу неудовольствие, несчастие, среди мгновений приятных или радостных? Цветы благоухают постоянно, птицы поют, металлы блестят, а человек плачет, стонет, мучится, недоумевает, – плачь, стон, мука, – за что же? Все премудро в природе, а это как будто уже противоречит общему строю, если б не имело высшей цели где-то!

Как, для чего, на что, почему же остаются здесь вопросы без ответа?

Опять тайна и тайна. Тайна, которая, однако ж, самою натурою своею предполагает объяснение когда-нибудь, где-нибудь, как-нибудь.

Тайна! Но что же это за объяснение, это только слово, все тоже, что легко укрываться под ним и успокаиваться? Но разве можно удовлетворяться таким объяснением, говорят противники? Ну да вы разве не укрываетесь, не успокаиваетесь, под словом сила, природа, хаос? Разве для вас нет тайн?[41]

Вселенная, ее существование, ее движение, с совокупностью всех творений и человеческим умом включительно, – разве это не есть тайна, – у всех воочию, разве это не есть чудо из чудес, – чудо, вмещающее бесконечность чудес, тайна, над всеми тайнами? Вы допускаете эту тайну, и сознаетесь, что не можете обеспечить ее, разве это чудо меньше, доступнее, тех, кои вы отвергаете?

Но зачем же эти тайны? Отвечать не может никто. Они есть, и только! Досадою, негодованием, дерзостью ничего сделать нельзя. Если вы не верите Евангелию, так обратитесь к мифологии, и вспомните басню о Титанах и Прометее: надо покориться необходимости смириться.

Ничто не останется тайною, все будет объяснено, сказал величайший Учитель человеческого рода, Иисус Христос.

Первых вопросов не растолкует здесь никто. Если здесь нельзя, то видно в другом месте.

Разве оно есть?

А почему же нет?

Невозможность разрешить здесь все главные вопросы служит доказательством, кроме других убеждений, что есть другой свет, будущая жизнь, то есть, что душа бессмертна. Кому нужно разрешение вопросов здешних, кроме человека? (15)

Тайна жизни, тайна смерти, – ведь вы признаете ее, позитивисты. А понимаете ли вы ее? вы отказываетесь сказать что-нибудь в ее объяснение. Так не довольно ли одной этой тайны, всеми сознаваемой, для доказательства даже для вас, что есть другой мир, где тайна объяснится, где чаяние воссияет живым сознанием.

Из этой другой жизни, из этого другого мира слышатся подчас тихие благовесты в нашей юдоли, являются смутные образы, но мы так одеревенели, так ожесточились, сердце наше так отолстело, зрение отуманилось, слух притупился, обоняние огрубело, мозг угорел в чаду страстей, что мы видяще не видим и слышаще не разумеем.

Из чего мы здесь хлопочем? Для чего живем?

Если б не было другой жизни, то это не стоило бы жить с ее нуждами, трудами, лишениями, опасностями, болезнями, несчастиями, нечаянными ударами и проч.! Наши желания, роптания, усилия не имели бы смысла, уподобились бы пересыпанью из пустого в порожнее…

Поклонники разума, считающие целью жизни его полное торжество, что могут отвечать на следующий простой вопрос: допустим, хоть и считаем это невозможностью, что настоящий разум поймет все, а после что с ним будет? Он уничтожится, за неимением дела и занятия? Есть из чего жить и хлопотать! Все века, труды всех поколений, бесчисленные жертвы – для одной минуты, которая промелькнет когда-то, для кого-то, и кончен бал.

Нелепость, которую разум при всей своей ограниченности, принимать бы не должен. (16)

А бессмертие – что это такое? Жизнь нескончаемая, изменяться, прекращаться не могущая?

С другой стороны врываются вопросы: почему жизнь дается человеку на срок? Почему сроки даются различные, долгие и короткие, даже минутные?

Для чего нужна смерть? Душа бессмертна, человек бессмертен – зачем же эта вставка, такая тяжелая, с такою прискорбною остановкою – смертью?

Что собственно смерть относительно жизни, или что собственно жизнь со смертью и бессмертием!

Кощунство вопиет: комедия с переодеванием.

И когда подумаешь, что все это узнается только в минуту так называемой смерти!

А если нет, если потерю земного бытия и чувствовать некому, нечему!

Нет, здравый смысл, даже один, думать так не может.

Страх берет при этих мыслях, и потому всякое опрометчивое отношение к этой пучине чудес, которое распространяется в нашей молодежи, благодаря диким воплям незваных учителей, возмущает дух, возбуждает негодование к учителям и сострадание к ученикам.

Чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века! Аминь!

О жизни по смерти

Если душа наша бессмертна, если есть для нас другая жизнь, то должна быть какая-нибудь цель нашей жизни. Нельзя представить ее без цели (а ведь так должны принимать модные философы). Случайность, бесцельность, равнозначительны с нелепостью или бессмыслицей.

В природе все целесообразно: одна только человеческая жизнь, самое мудреное явление, было бы без цели! Как бы это могло случиться!

С другой стороны, без цели, не зная, для чего мы живем, на что бы и жить, чтоб кончить ничем? Что это была бы за жизнь? Мимолетный обман. Лучше бы смерть…

Неужели надо жить только для препровождения времени, которое этою же жизнию и образуется и изменяется? Живите, терпите, хлопочите, возноситесь, – удар, – и finita la comedia! Что за нелепости!

Что такое человек? Пылинка. А весь род человеческий со всей землей – пылинка в сравнении с мириадами миров, но он обнимает мыслию всю эту беспредельную вселенную, и возлетает в своем воображении выше ее из-под костяного своего черепа.

Такому благородному, высокому, могущественному творению должна быть предназначена какая-нибудь великая цель.

Цели мы не понимаем сами, понимать не можем, но это не дает нам права отвергать ее, принимать ее мы должны.

Должна быть цель! какая же?

Надо искать ее человеку; вот в чем и должна состоять его главная работа!

Если есть другая жизнь, то эта должна быть, видно, приготовительным классом, служить для нас школой, по окончании курса в которой нам предстоит по экзамену переселение в другой мир.

Мы должны, ответ естественный и единственный, стараться о том, чтобы жить как можно лучше.

Более ничего придумать нельзя.

Что же нам делать?

Марфо, Марфо, печешися и молвиши о мнозе службе, едино же есть на потребу, сказал тот же Учитель, которого мудрее на земле не было никого.

Как же можем мы жить лучше?

Этому должна научать нас наша совесть.

Но опыт однако ж показывает, что улучшаться сами собою мы едва ли можем.

Мы должны по крайней мере, желать искренно улучшения, стараться по мере сил об исполнении этого желания и молиться!

Род человеческий совершенствуется, говорят, в течение времени (хоть это в некотором смысле и неправда); следовательно, все поколения работают для одного, последнего, счастливого, которому предоставлено пожать плоды всех прежних трудов. Положим так, но все-таки это не значит, чтобы всякий человек не мог в свое время вырабатывать себя, усовершенствоваться относительно, насколько ему назначено, то есть на данные ему пять талантов, например, приобретать другие пять талантов: не одни только последние могут быть и сделаться совершенными. Усовершаемость всякому человеку предлежит в его времени, а не в общем[42].

Развиваясь больше и больше вместе с умом, сердцем и волею, поднимаясь выше и выше, природа человеческая достигала возможной высоты в лице непорочной Девы Марии, которая чистотою своею и святостью была честнейшею Херувим и славнейшею без сравнения Серафим. Дух Святый снизшел на Нее, и сила Вышняго осенила Ее, и Она удостоилась родить Сына Божия, который был вместе и сыном человеческим, – свет миру и идеал.

Се раба Господня! Буди мне по глаголу твоему, отвечала она благовестителю, предаваясь безусловно в волю Божию.

Вот этих слов ожидал древний мир, в исполнение обетования, данного праматери Еве, что семя жены сотрет главу змия.

Не требуется ли и от всякого человека, скажем здесь, кстати, в исполнение какого-то непостижимого закона, нечто подобное, – Рождество Христово в его душе? Но мы требования этого не только исполнить, но и уразуметь бываем большею частью все-таки не в состоянии, или знать не хотим, разве малая часть избранных, как будто искони предназначенных, их же имена написана суть на небесех.

Отчего же так? Опять непостижимость, подобная прочим, опять убеждение, что человек может только стараться о своем улучшении молиться со страхом и трепетом, и предаваться в волю Божию.

Душа бессмертна, следовательно, наша смерть – это только перемена одежды. Умирая, мы только снимаем платье.

А какое же надеваем? В каком виде жизнь продолжается?

Какую форму примет душа человеческая, оставив свою земную оболочку?

Какое место займет во вселенной?

В какое отношение станет к ней, к Богу?

Если всякие даже искусственные человеческие учреждения, как будто случайные н временные, имеют, пред глазами нашими, какую-то кристаллизацию, что при некоторых случаях подмечено удачно Боклем, то почему же не предположить, или не допустить, такую же духовную кристаллизацию и из всех наших действий, мыслей и чувствований для будущей жизни?

Что-то подобное читал я, помнится, у Юстина Кернера, в его Die Seherin von Prevorst.

Из этого бесчисленного множества впечатлений, ощущений, воспоминаний, мечтаний – легко заключить, что может быть золото и без лигатуры, воздух без азота, как мед без ложки дегтю, вместо здешней кадки дегтю с ложкою меда.

В дому Отца моего обители многи суть, сказал Божественный основатель Христианской религии.

Не видел того глаз, не слыхало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его! (2 Кор. 1, 9)

Помяни нас, Господи, егда приидеши во царствии Твоем, воскликнем с разбойником, распятым на кресте, все мы, не смея считать себя лучшими.

Познать себя, связь свою со всем окружавшим, обозреть пройденный путь со всеми его извилинами, разобрать все явления понять сделанное добро и зло с их последствиями, истину своих отношений к ближним, свои вины и заслуги – увидеть ясно, что представлялось во мраке и возбуждало сомнения, – какое наслаждение для мыслящего существа!

Будет ли оно? Не может, кажется, не быть.

Но как – ум недоумевает.

Мудрено вообразить, понять будущую жизнь, но разве легче понять, как из гадкой гусеницы нарождается прелестная бабочка, как из одной капли образуется яйцо, а из яйца вылупляется цыпленок, как из другой капли происходит человек с его гениальными способностями?

Пройдем все летописи, обозрим все государства, исследуем все памятники, изучим все произведения искусства, обозрим настоящую жизнь, призовем на помощь воображение – найдется ли что-нибудь выше, чище, совершеннее учения Христова? Найдется ли что-нибудь благороднее, любовнее, святее Его образа действий, даже до самой смерти крестной?

Был ли, приближался ли кто в течении веков, хоть сколько-нибудь, к этому идеалу, даже мысленно? (17)

Любите враги ваша, творите добро ненавидящим вас.

Блажени плачущии, яко утешатся.

Блажени алчущии правды, яко тии насытятся.

Простить ли мне брата моего семь раз, спрашивает Его ученик. Не семь раз, а седмерицею семь, отвечает Он.

Кто не за собой греха, первый брось камень в виноватую.

Да не увесть шуйца твоя, что творит десница твоя.

Есть ли что-нибудь в природе, в области духа, подобное, близкое к этому небесному голосу любви?

На все эти вопросы ответ один: нет, нет и нет!

Это явление единственное в истории человеческого рода, ни с каким несравнимое, особенное, чудесное. Ни прежде, ни после, нигде, никогда, ни наяву, ни во сне, не видано, не слыхано, не думано, не воображено ничего подобного.

И всю Свою жизнь Иисус Христос был Себе верен, как свидетельствуют памятники (мы говорим теперь только в историко-критическом смысле), ни одною чертою не показал ни в чем противоречия, не обмолвился ни разу ни единым словом, не провинился ни разу ни одним делом, в продолжении всей Своей жизни, не смотря на все искушения, козни, сети, подсматривания и подслушивания, желания врагов и ненавистников поймать и уличить, – кровию наконец запечатлел Свое учение, и, распятый на кресте, воскликнул: Отче, отпусти им, не ведят бо, что творят.

Одна эта особенность, необыкновенность, беспримерная исключительность, не возбуждают ли мысли о сверхъестественности или божественности явления?

Иисус Христос и Его учение

Жизнь Иисуса Христа – неужели это жизнь только земного человека?

Такое учение могло сойти только с неба.

На земле ничего не могло произойти подобного.

Эго божественное Откровение.

Если б Он был только человеком, то должен бы быть обоготворен.

Можно ли человеку быть так совершенным, как совершен был Христос? Скажет ли кто-нибудь, что можно? Нет, не скажет никто, следовательно…

Отстраним вопрос о сверхъестественности и божественности; не станем рассуждать о том, что значит Сын Божий и сын человеческий; займемся сначала только вопросом историческим: был ли на земле кто-нибудь, именовавшийся Иисусом Христом, и проповедавшим такое-то учение?

Не прибегая к историческим и прочим свидетельствам, можно отвечать на этот вопрос, что одни евреи в настоящем своем положении, доказывают всего убедительнее существование Иисуса Христа, и подлинность сказаний Евангельских об Его жизни[43]. Возьми, возьми, распни его, мы слышим, кажется, как кричат они до сих пор; кровь Его на нас и на чадах наших…

Это свидетельство вернее всех, оно удостоверяет нас, что Иисус Христос жил в показанное время при императорах Августе и Тиберии.

Все пророки и все писания еврейские, подлинные, твердят и Мессии. Критика, строгая, самая скептическая, враждебная, принимает эти писания и верования, как действительно существовавшие.

Они существуют и теперь: ожидания продолжаются пред нашими глазами. Евреи испокон века ожидали Мессию, и ожидают его до сих пор. Никакого верования нет у них тверже.

Они ожидали Мессию в виде великого царя, который их вознесет на высокую степень могущества и славы. (Самарянка говорит Иисусу: знаю, что придет Мессия, то есть Христос. Когда он придет, то объяснит нам все – Ин. 4, 23).

Мессия пришел к ним, зрак раба приим, проповедуя терпение, смирение. Евреи не узнали Его. Это не Он, восклицали они и осудили за хулу, яко человек сый, Сына Божия себя сотвори.

Они ожидали такого избавителя две тысячи лет.

Вот прошло еще две тысячи лет. Никто не приходит. Но убеждение их не колеблется: они все ждут…[44]

Не случится ли тож касательно антихриста? Его не узнают ли люди, может быть, так, как Евреи не узнали Христа! Он, совокупность, легион, или образ мыслей такой-то, живет уже, может быть, между людьми, но люди не видят, не осязают его, и думают, что нет его.

Все пророчества подходят к Иисусу Христу самым естественным образом[45], если мы будем рассматривать их со стороны, без предубеждения и предрассудков, не говоря уже об тех пророчествах, почти буквальных, которые как бы прямо указывают на Иисуса Христа.

Се дева во чреве зачнет, и родит Сына. (Ис. 7, 14)

Не бойся дщерь Сионова, се Царь твой грядет, на молодом осле (Зах. 9, 9).

И ты, Вифлеем, земля Иудина, ни чем не меньше воеводств Иудиных, ибо из тебя произойдет вождь, который упасет народ Мой Израиляю (Мих. 5, 2).

Земля Завулонова и земля Неффалимова, на пути приморском, Галилея языческая, народ, сидящий во тме, увидел свет великий, и сидящим в стране и сени смертной возсиял свет (Ис. 9, 1–2).

Он взял на себя наши немощи и понес болезни (Ис. 52, 64).

И пришедши поселился в городе да сбудется реченное чрез Пророков, что Он Назореем наречется (Мф. 2, 23).

В полемических древних сочинениях нигде не выражено не только опровержения, но даже и сомнения о существовании исторического лица.

Когда Он жил, где, как, что Он делал – нет ли Его современников, которые видели, слышали Его, жили с Ним, не оставили ли они подробных сведений о Его жизни и учении?

Мы имеем восемь свидетелей, очевидцев и современников: четырех евангелистов – Матфея, Марка, Луку и Иоанна, и четырех апостолов – Петра, Иакова, Иуду и Павла с их посланиями.

Луке, кроме Евангелия, принадлежат деяния Апостольские, Иоанну Богослову – послания и апокалипсис.

О подлинности Евангелий

Поговорим теперь о Четвероевангелии.

Приравняем этих свидетелей к источникам светской истории: какие требования предъявляем мы от тех, такие предъявляем и от этих.

На каких основаниях верим мы Геродоту? Мы верим ему, и принимаем его свидетельство не только о тех событиях, которых он был свидетелем или современником, но и о тех, которые происходили за сотни лет до него, в странах для него чуждых, если не находим в них ничего несоответствующего здравому смыслу, или несогласного с другими достоверными известиями, – такое мы отвергаем. Подобным образом относимся и к прочим историкам.

Приложим ту же мерку к книгам Нового Завета, допустим, что четвероевангелие есть простое человеческое сочинение и станем рассматривать его, как Зендавесту, Коран, Геродота и прочие исторические источники…

Все Евангелия, кроме Иоанна, и послания, должны быть писаны до разорения Иерусалима, ибо нигде нет ни слова, ни намека, о совершившемся событии, которое ясно было там предсказано.

Исполнившееся предсказание служит в свою очередь доказательством того, что оно действительно было сделано.

Что мы должны сказать о них? Не должны ли принять историческую их часть, о которой идет теперь речь у нас? Какое право есть не доверять их показаниям?

Четыре свидетеля, и все они говорят одно и то же. Если б они писали не с действительности, то можно ли б было им сохранить такое единство?

Они писали в разные времена, в разных местах, спустя много лет после события: как же они не спутались, не ошиблись ни в чем, не впали в противоречие кроме очень обстоятельств, подвергающихся разным толкованиям?

В посланиях нет дел (фактов) из жизни самого Христа, но учение одно и то же до малейших тонкостей с благоветствованным в Евангелии.

Далее, в авторском смысле, прикладывая обыкновенное критическое мерило к Евангелию, как бы к простому человеческому сочинению, сравнивая с другими однородными, мы видим на нем печать правды, истины, встречаем черты, списанные, так сказать, с натуры, которых никаким образом не могло б быть в сочинении предумышленном, подложном, например:

Еллины хотели видеть Иисуса и просили апостола Филиппа показать им Его. Филипп сказал Андрею; Андрей и Филипп передал это желание Иисусу (Ин. 12, 21–22).

Самарянка говорит Иисусу, сказавшему ей, что если б она попросила Его, то Он дал бы ей воду живую: тебе и почерпнуть нечем, а колодезь глубок: откуда же у тебя вода живая? (Ин. 4, 11)

Вартимей, сын Тимеев, слепой, сидел у дороги, прося милостыню (Мк. 10, 46).

Петр отсек рабу архиерееву правое ухо. Имя рабу Малх (Ин. 18, 10).

Один юноша, завернувшись по нагому телу в покрывало, следовал за Иисусом из Гефсиманского сада, где он был предан и воины схватили его. Но он, оставя покрывало, нагой убежал от них (Мк. 14, 51–52).

В Гефсиманском саду Иисус отошел от учеников (Петра, Иакова, Иоанна) на вержение камня (Лк. 22, 41).

Воины заставили проходящего некоего Киренеянина Симона, отца Александрова и Руфова, идущего с ним, нести крест Его (Мк. 15, 21).

И пронеслось слово сие [придуманное первосвященниками о похищении учениками тела Иисусова – М.П.] между Иудеями до сего дня (Мф. 25, 15).

Заключение Евангелия Иоаннова о посещении гроба с Петром так живо, что обличает очевидца.

Все действия Петра отличаются у всех четверых Евангелистов такою своеобразностью, особенностью, ему исключительно принадлежащею, что вы его как будто видите пред собою, слышите, сочувствуете. Это живой человек. Можно ли четырем живописцам выдумать порознь портрет, который бы оказался у всех столь тождественным? Можно ли принять его мифом?

Искусственности, преднамеренности, неприметно решительно никакой для самого строгого критического глаза – таковы наружные относительные доказательства подлинности, независимо от высших, предлагаемых богословием.

Но разные ли это свидетели; не должно ли приписать все исчисленные источники одному неизвестному подложному сочинителю?

Нет, все эти писания очевидно имеют разных писателей. При всей простоте своей и безыскусственности различные характеры Евангелистов очевидны с первого взгляда: Иоанн отличается от всех духовностью содержания, выбором вопросов нравственных, высших, духовных; Марк проще всех. В Луке приметно желание изложить событие обстоятельно; Матфей спокойный ровный повествователь.

Нет никакой возможности такую массу свидетельств счесть позднейшим сочинением с предвзятыми мыслями, с умыслами.

Подложного писателя вообразить даже нельзя: как не проговорился бы он ни в одном слове, не оставил нигде своих пальцев, и написав удивительное сочинение, возымевшее решительное влияние на судьбу всего человеческого рода, скрылся куда-то из истории и литературы так, что и след его простыл!

Когда можно было учинить такой подлог, и как схоронить все концы, так что ни в чем нельзя уличить сочинителя, не смотря на старания всех врагов, начиная с древних книжников и фарисеев до новых псевдопозитивистов и нигилистов с дьяволом во главе.

Как же и кому сговориться и сочинить такие четыре книги, с присоединением двадцати посланий, которые чем более изучаются и выразумеваются, тем крепче утверждаются, а не колеблются, не опровергаются.

Свидетели – писатели различные, а нет в них ни одной черты, которые дали б справедливый повод осудить что – скажу более – усомниться, вывести заключение противоречащее, двусмысленное, что касается до сущности учения. Можно ли так выдумать, сочинить?

Обратим внимание на эти кажущиеся разноречия относительно некоторых частностей: они подтверждают различность и вместе характеричность писателей.

Не скажите ли еще, что разноречия придуманы также для возбуждения большей доверенности? Слишком много тонкости должно б было приписать для того времени кому бы то ни было!

Если это разные сочинения, то и подлинные, верные, так как все они представляют одни и те же показания.

Теперь обратимся к главному содержанию Евангелия, учению Христову: здесь найдем еще сильнейшие доказательства исторической подлинности Евангелия, и вместе Божественного его происхождения.

В Евангелии заключается, по единогласному мнению верующих, поклонников и противников, высоконравственное, премудрое, ни с каким другим несравненное, учение. Кому принадлежит оно?

Противники говорят: человеку, именовавшему себя Иисусом Христом.

Ему одному?

Если так, то где же этот человек, сын плотника, по свидетельству соотечественников, мог почерпнуть такую премудрость?

Он принадлежал, толкуют они, к Еврейскому народу, и мог почерпнуть ее в глубоком изучении книг Ветхого Завета.

Ну да ведь Его учение, Новый Завет, представляет противоположность Ветхому Завету[46]. Евреи, исповедующие до сих пор с неохлаждаемым жаром закон Моисеев, чуждаются и ненавидят Его, как лютейшего своего врага и противника.

Иисус Христос, говорят другие, был произведением своего времени, особой школы, которая его подготовила и отпустила на делание.

Но где же эта школа? как она умела скрыть свои следы до Него, при Нем, и после Него? Да и для чего?

Все школы испокон века старались выставляться наружу, искали последователей явно, и гонялись за славою: с чего же предполагать какую-то небывалую и беспримерную школу, которая принесла в жертву все свое самолюбие сочиненному ею мифологическому лицу?

Со всеми современными школами Иисус Христос спорил и опровергал их.

Еще есть мнение: Иисус Христос почерпнул свою премудрость в Египте.

Но там следов нет Его учения, ни прежде, ни после; да и нет никакого повода заключать о долговременном Его там пребывании. Египетская мудрость, сколько судить о ней можем, по отношению ее к Моисею, состояла в познании некоторых тайн природы.

Его ученики – новые лица, очевидно новорожденные, происходили умственно и нравственно от Него: притом они как бы очнулись, вразумились, прозрели после Него, а при Его жизни не понимали Его[47], и думали, поступали даже часто, противоположно Его учению, следовательно, все писанное ими принадлежит не им, а Ему.

Евангелие сочинено после по состоявшимся понятиям, то есть имеет происхождение легендарное, мифическое.

Да кому же могло придти в голову умыслить такое дело? Другому Иисусу, не тому, который делал дело, а иному, который выдумал это дело, скрыл свое имя, и не оставил никаких следов по себе нигде, даже у противников его нового учения?

Нет никакой возможности сделать такое нелепое предположение: один выдумал учение, сочинил книжку о небывалых событиях, пред глазами современников, а тысячи ему поверили и пошли умирать за него в мучениях, убеждать другие тысячи идти на ту же смерть с весельем! Есть ли здесь какое вероятие?

Жизнь Иисуса Христа – вы не верите ей? Да сочинить то ее когда и кто мог – и относительно слов и относительно дел? Сочинение, то есть выдумка такая, разве не была бы делом необыкновенным, сверхъестественным, невероятным?

Какое же учение? Где его образцы, примеры, подобия, подражания? Прошло две тысячи лет почти после него, и вне его нет ничего, как и прежде не было, ничего равного, подобного, ни в жизни, ни в учениях.

Переход от язычества к христианству без Откровения не только понять, но и вообразить нельзя: нельзя представить никакого Римлянина, уразумевающего, не только измышляющего своими средствами какую-нибудь евангельскую истину. Надо было человеку окреститься и освятиться, чтоб понять ее. Произошло, следовательно, что-то, почему человек переродился, и из какого-нибудь Катона, даже Утического[48], произошел Алексей, Божий человек[49].

Действия апостольские

Теперь обратимся к лицам Евангелистов и Апостолов, забывая все о них исследования. Здесь мы найдем наисильнейшее доказательство в подтверждение Евангелия, сравнительно со всеми предыдущими.

Какими представляются они нам в Евангелии?

Они часто не понимали своего Божественного Учителя, или понимали не вполне, и на другой день забывали иногда, что Он говорил им накануне. Все они отреклись от Него и разбежались при взятии Его стражей. Сам Петр отрекся от Него чрез минуту после того, как был даже предупрежден Им о том, и спорил: пусть все оставят Тебя, а я всегда с Тобою. Мать Иоанна и Иакова просила Его перед тайной вечерей о первых местах для них по втором пришествии. Фома не верил не только словам Его о воскресении, но даже свидетельствам товарищей, которые видели Его по воскресении и уверяли в том ученика. Филипп просил показать Отца.

А после стали иными, и шли на смерть во имя Его, как на брачный пир.

Прочтите послания: Петра, Иакова, Иоанна, Иуды: Те ли это люди, которые ходили за Иисусом в продолжение Его жизни?

Нет, это совсем другие люди, при жизни Иисуса Христа и после Него.

Откуда взялся этот неудержимый их восторг? Как объяснить это веселие, это радование, с каким они умирали в муках, произнося имя Иисусово, и устремляя взоры свои на небо, где они как будто видели Его?[50] Откуда взялась ревность проповедовать учение, противоположное их прежним убеждениям, непонятное для них, пока они ходили за своим Учителем и видели своими глазами чудеса, Им творимые? Что произошло с Ним, вследствие чего они так изменились?

Видно случилось с ними что-то особенное, сверхъестественное, произошел совершенный переворот во всем их существе, одним словом – совершилось чудо.

Скажут ли, что и это превращение придумано после в Новом Завете, чтоб обмануть вернее весь мир для распространения нового учения? Кем же, для чего, могла быть придумана такая лесть? Нет, этого сказать нельзя, и все неверующие критики не осмеливаются делать такого невозможного предположения. Можно ли, вероятно ли, распространие украдкой из-за угла, через ложь, такое учение, придумывая для того подобные фокусы? Нет; оно было соединено с настоящими событиями, и было на них основано, происходило наяву, а не в воображении.

Все это так, все это принять можно; учение Христово божественно. Евангелия подлинны, но чудеса, о которых рассказывают Евангелисты, как им поверить можно? Но грехопадение, воплощение, искупление, спасение, воскресение из мертвых, вознесение, исповедуемое ими, как все это понять, чем объяснить можно?.. (18)

Искупление – тайна!

Необходимость в искуплении, искупительные жертвы, существовали и существуют в преданиях и обрядах народов самых диких.

Приимите, ядите, сие есть тело Мое, еже за вы ломимое. Пийте от нея вси, сия есть кровь Моя новаго завета, яже за вы и за многия проливаемая.

Философы! Вникните в эти божественные слова! Кто сказал их? Высшая премудрость в человеческом образе, Сын Божий – Сын человеческий.

Поверим Ему, если понять и почувствовать Святых тайн не можем!

Это непостижимые тайны, которых никакие напряженные усилия объяснить не могут, хотя на условном человеческом языке и объясняются они по-своему, тайны, как и все прочие, вышеприведенные, от которых уйти нам некуда, и которые должно принимать на веру. Почему мы станем требовать их объяснения, и отвергать их только вследствие непостижимости, когда мы принуждены по необходимости принимать множество других тайн, пред нашими глазами сущих? (19)

Столько вопросов возникает при размышлении о явлении Христа, Сына Божии на земле, что дерзким, самонадеянным людям представляется удобнее, отвергать Его, чем покоряться вере, и за дешевую цену получать славу философов, esprits forts[51].

Не предусмотрены ли подобные людские учения и недоумения в следующих словах Евангелия и посланий?

И сказал Иисус: на суд я пришел в мир сей, чтоб невидящие видели, и видящие стали слепы (Ин. 9, 89).

Се полагаю в Сионе камень преткновения и камень соблазна; но всякий верующий в него не будет постыжден (Пс. 117, 22; Ис. 28, 16; 7, 14).

Слово бо крестное погибающим убо юродство есть, а спасаемым нам сила Божия есть. Писано бо есть: погублю премудрость премудрых, а разум разумных отвергну. Где премудр, где книжник, где совопросник века сего? Не обуи ли Бог премудрость мира сего? Понеже бо в премудрости Божией не разуме мир (своею) премудростию Бога[52], благо-изволил Бог буйством проповеди спасти верующих. Понеже и Иудеи знамения просят, и Еллини премудрости ищут. Мы же проповедуем Христа распята, Иудеем убо соблазн, Еллином же безумие. Самим же званным, Иудеем же н Еллином, Христа Божию силу и Божию премудрость. Зане буее Божие премудрее человек есть, н немощное Божие крепчае человек есть! (1 Кор. 1, 18–25)

Как не задуматься над глубиною этих слов!

Если б не воскрес Христос, то ученики, апостолы, увидев такой конец, как позорная смерть их учителя на кресте с разбойниками, сочли б Его обыкновенным смертным, иные может быть обманщиком, и остались б сами теми же людьми, какими были при Нем, считая все прошедшее одним тяжелым сном. Только воскресение могло придать силу их убеждениям и восторг тысячам первых, только воскресение могло основать, утвердить Христианство.

Без воскресения и без сошествия Святого Духа нельзя объяснить Евангелия и вообще Христианства. Только приняв Святого Духа, могли прозреть эти простецы или невежи, вспомнив все, что промелькнуло в их глазах, понять все, что пропущено было сквозь ушей, и сообщить человеческому роду такое благовестие, до коего не могли достигнуть никакие Сократы, Платоны, Аристотели.

Простые, грубые, необразованные рыбаки, не понимавшие до такой степени Его учения, что самые лучшие из них искали первенства, отрекались, сомневались, предлагали маловажные вопросы, – пропускавшие мимо ушей важнейшие из Его слов, делаются горячими проповедниками, привлекают тысячи, и кровию своею запечатлевают истину своей веры. Во всю землю изыде вещание и в концы вселенныя глаголы их! Двенадцать невежд покоряют образованный мир! Откуда явилась в них такая сила?

Сколько любви в посланиях Иоанна, Петра, Иакова, Иуды, Павла? Найдется ли малейшая доля ее во всех философиях, во всех законоположениях, во всех фантазиях, древнего мира? У Моисея нет ее: у него только любовь к Богу. Во всем древнем мире нет ее. Откуда же явилась она?

Из гроба Христова.

Как иначе могли Евангелисты припомнить все происшедшее в такой последовательности, и по истечении долгого времени, когда прежде забывали ежеминутно? Как могли сохранить в такой подробности все учение, без единой черты противоречия в правилах, заповедях, притчах, ни в чем? удержаться от всего лишнего, пошлого, житейского, личного? Естественно ли это, можно ли объяснить все это без особенного вдохновения божественного? А вы как думаете, философы и позитивисты?

Чем объясните вы обращение Савла, который из яростного гонителя сделался самым ревностным проповедником и самым глубоким толкователем принятого учения?

Чище, выше, любезнее, совершеннее Христа, не было никого на свете, во всей истории человеческого рода, никто не учил лучше, полезнее Его; – ну так и слушайте Его, верьте Ему, живите, как Он заповедал жить вам.

В Евангелии все предусмотрено: о чем бы вы ни подумали, в чем бы ни усомнились, касательно образа жизни на земле, на все получите соответствующий ответ.

О, если б оно было исполняемо, как бы люди были счастливы! никакая конституция не может доставить государствам такого благополучия, как исполняемое, даже сколько-нибудь, Евангелие. (20)

И были, и есть люди, которые, живя так, как Он учил, испытали это на себе, достигали ясновидения, восторгались до третьего неба; они свидетельствуют, доказывают своею жизнью и смертью, что слово Его истинно! (21)

Исполняя Его заповеди, вы увидите и поймете больше того, что понимаете и видите теперь, чрез свои кривые очки, отуманенными глазами, с головою в чадном угаре. Заскорузлыми руками нельзя плести кружева, нельзя с тяжелой плотью вознестись в горняя и размышлять о святом с животными страстями. Очистим чувствия и узрим!

Так ли мы понимаем Евангелие, где Христос говорит о себе? Господи, покажи нам свет!

Живущие по плоти о плотском и помышляют, и живущие по духу о духовном. Плотские помышления суть смерть, а духовные помышления – жизнь и мир. Потому что плотские помышления суть вражда против Бога, поелику закону Божию не покоряются, да и не могут. Посему живущие по плоти Богу угодить не могут (Рим. 8, 5–8).

Если б не было Бога, то надо б было выдумать Его, сказал Вольтер. Если б не было Христианства, то надо б было выдумать его, но измыслить его не мог бы никто кроме Бога!

О католичестве

Нашел я в своих тетрадях несколько мыслей о католичестве с Папою. Христос сказал Петру: Ты еси Петр, и на сем камени созижду церковь, и врата адовы не одолеют ю (Мф. 16, 18).

«На сем камени» – на исповедании Петровом Иисуса Христа Сыном Бога живого. Не Петр есть основание церкви, а Христос, Его слово.

Если б Он давал этим словам такое значение, какое дают им католики, то Петр должен бы, по крайней мере, по воскресении Христовом, занять, видимо первое место между Апостолами, но он никогда не занимал такого места.

Вскоре после этих слов Иисус сказал Петру: «отойди от меня, сатана; ты Мне соблазн, потому что думаешь не о том, что Божие, но что человеческое».

К Римлянам даже нет послания Петрова, а есть Павлово[53]. С чего бы Павлу писать туда послание даже идти туда, если б там хозяином был Петр. Апостолы ни о чем не спрашивали Петра, и ведать не ведали о таком его назначении, совершенно между собою равные по всем свидетельствам. Павел, младший между ними, не очевидец, даже осуждает некоторые его действия.

В первом веке нет никакого свидетельства, намека, ни малейшего повода заключать, чтоб был где-нибудь вопрос о каком-нибудь первенстве, преимуществе, главенстве.

Павел пишет к Коринфянам: я разумею то, что у вас говорят: я Павлов, я Аполлосов; я Кифин, а я Христов. Разве разделился Христос? Разве Павел распялся за вас? Или во имя Павла вы крестились? (1 Кор. 1, 12–13)

Ясно ли, что здесь уравниваются все апостолы: Петр, Павел, Аполлос?

Так и в другом месте они уравниваются: Ибо когда один говорит: я Павлов, а другой – я Аполлосов: то не плотские ли вы? кто Павел, кто Аполлос? [в этом смысле могли быть упомянуты и все прочие апостолы – Иаков, и Филлип, и Иоанн, и Петр…] Они только служители, чрез которых вы уверовали, и при том по сколько каждому дал Господь (1 Кор. 3, 4–5).

Увидев, что мне вверено благовестие для необрезанных, как Петру для обрезанных, ибо содействовавший Петру в апостольстве у обрезанных, содействовал и мне у язычников (Гал. 11, 7–8). Не должно ли заключать из этих слов, что первая проповедь у Римлян (язычников) принадлежала Павлу, а не Петру?

И узнав о благодати, данной мне, Иаков, и Кифа, и Иоанн, почитаемые столпами, подали мне и Варнаве руку, чтоб нам идти к язычникам, а им к обрезанным (Гал. 2, 9). Не уравниваются ли здесь Иаков, Петр, Иоанн? Если б Петру принадлежало первенство, то каким образом могли б быть сказаны такие слова? Напротив, здесь же Павел вот какой случай приводит о Петре: А когда Петр прошел в Антиохию, тогда я лично противустал ему, ибо он подвержен был нареканию. Потому что до прибытия некоторых от Иакова, он ел с язычниками; а когда они пришли, то стал таиться и устраняться, опасаясь обрезанных. Вместе с ним лицемерили и прочие Иудеи; так, что и Варнава увлечен был их лицемерием. Но я, видя, что они не прямо поступают по истине Евангельской, сказал Петру при всех; ежели ты, будучи Иудей, живешь по-язычески, а не по-иудейски, то для чего язычников принуждаешь жить по-иудейски? Мы по природе Иудеи, а не из язычников грешники (Гал. 2, 11–14) и проч.

Наконец, следующие слова из Второго послания к Коринфянам (12, 11) представляют всего яснее, кажется, равенство апостолов: ничим бо лишихся первейших апостол; аще и ничтоже есмь (я ничем не ниже высших апостолов, хотя и ничто).

Ясно, что Христос давал не тот смысл вышеприведенным словам, как хотят того Папы, но они, равно как и трижды сказанные Петру по воскресении: паси агнцы моя, паси овцы моя, должны, однако ж, иметь какое-нибудь особое значение, которое толкователи, Православные и Протестантские, и объясняют в своих препираниях с католиками[54].

Петр, заметим здесь, кстати, был иногда грешен и в чувствах (отречении), и в делах (осужденных Павлом), а Папа, говорят, нет – начиная с нынешнего[55]. А прежние-то как? А проклинавшие друг друга за еретичество? Почему так поздно спохватилось Папство говорить о своей безгрешности?

Воскресение Христово видевшее, поклонимся Святому Господу Иисусу, единому безгрешному… Если Римская церковь употребляла ту же песнь, то больше употреблять ее не может, и должна вычеркнуть из своего служебника. Теперь безгрешных двое по иезуитскому учению!!

Папа безгрешен с последнего собора, а прежде, до сих пор, был грешен? Что же случилось с его натурою, вследствие чего он так радикально преобразился? Какое снадобье обрели святые отцы иезуиты для сообщения ему непогрешимости?

Не пел, видно, петух за дверьми Римского Собора! А может быть, петух и пел, но Папа, заговоренный иезуитами, не расслышал его напоминовения! Или согрешил он столько мыслию о своей непогрешимости, что петух и не был послан для его обращения!

Читая многие проповеди протестантские, католические, православные, поражаемся их сходством; это плоды одного и того же дерева. В чем же состоит различие исповеданий? Не в верованиях ли, преимущественно, непостижимых, которые выражают они разными словами, или основывают на свидетельствах, различно понимаемых?

Дух Святой происходит от Отца, говорят православные, Дух Святой происходит от Отца и Сына, говорят католики. Но ведь ни те, ни другие, собственно не понимают ясно ни Отца, ни Сына, а и того менее исхождения Духа от одного или от обоих, от Отца ли, или от Отца с Сыном. Мы, православные и католики, повторяем слова, которым одни дают такой смысл наружный, другие иной. Ну, так «Бог с вами!», скажет иной простец, думайте, произносите, повторяйте слова, какие угодно, да живите только, как велят Отец, Сын и Дух Святой.

Так может сказать простец, но Богослов имеет свои основания, данные в учении церкви.

Отсутствие таинств у протестантов и главенство Папы, с новою непогрешимостью, вот, кажется, чем разделяются преимущественно вероисповедания. Припомню здесь кстати или не кстати слова покойного Иннокентия, которые сказал он мне однажды, среди рассуждений о разных философиях: Гегелева философия очень тонка, настоящая паутина, но зато также легко и разрывается. В Христианстве, понятом как следует, заключается такая выспренняя философия, пред которой все человеческие должны побледнеть и погаснуть.

Сомнения и недоумения

Чему учил Христос? Как заповедал Он жить? Что велел делать? Любить, верить, предаваться в волю Божию, молиться. Возлюбиши Господа Бога Твоего всем сердцем твоим и всею мыслию твоею. Возлюбиши ближнего твоего, яко сам себя. Здесь весь закон и все пророки висят (Мф. 22, 40). Возьмите иго Мое на себя, и научитеся от Меня, яко кроток есмь и смирен сердцем. Иго бо Мое благо и бремя Мое легко есть, и обрящете покой душам вашим (Мф. 11, 29, 40).

Нам остается верить, молиться и стараться об исполнении Христовых заповедей. О предметах веры дайте волю уму, и он, необузданный, заведет вас в дебри непроходимые. История самой церкви представляет тому множество примеров и доказательств: откуда происходят все ереси! Сильнейшие умы, как Ориген, впадали таким образом в заблуждения. Мало ли что может придти в голову уму беспокойному, неугомонному, любопытному, с чего-нибудь пьяному, больному, зараженному, поврежденному, искушаемому, больному, колобродному! (Господи! прости наши согрешения)! Мали ли чего не придумает человек, когда по пословице ум заходит у него за разум! Сколько сомнений, недоумений, вопросов, недоразумений!

Как представить себе Бога, – Отца, Сына и святого Духа до сотворения мира? О непостижимости Троицы есть прекрасное сказание об одном святом отце, который, стоя на берегу моря, размышляя об этом таинстве. Подходит к нему старец, и спрашивает, о чем он так задумался. Услышав ответ, старец поднял с земли раковину и сказал ему: ты хочешь вот такой раковиною исчерпать море!

В Отце были Сын и Дух Святый; в Сыне были Отец и Дух Святой; в Духе были Отец и Сын. Все три ипостаси были порознь и вместе. Как их соединять и как разделять?

Мог ли Бог оставаться без сотворения мира? Чем побудился к сотворению? Бог сотворил мир, следовательно, мир есть нечто особое от Бога; в каком же отношении к Вездесущему состоит мир, имеющий отдельное бытие от Божества? Бог сотворил человека, мужа и жену, и дал им заповедь.

А прежде еще сотворение Денницы, который обратился в Диавола; он соблазнит первого человека, и поведет род человеческий к гибели. Если Денница, Люцифер, совершеннейшее создание, оказался немедленно мятежником, восставшим против Бога, то чего же ожидать было от человека, получившего себе такого сильного врага даже до своего рождения?

Что было бы делать диаволу без человека? Человек оказывает преслушание, падает, и все изменилось! Не долго же мир красовался во всем своем блеске! Вся тварь воздохнула!

И труд, и болезнь очутились на земле! Как будто цель творения не достигнута. Мир оказался не таким, каким Бог желал быть ему. Но Бог предвещает спасение, и обещает человеку прислать Своего Сына для его спасения.

А Сын как участвовал в этом обещании?

Бог знал, что человек Его не послушает и согрешит, и что Он должен будет послать Сына, и Сын, бывший в Нем, это знал, и знали Они, тот и другой, что послание не будет принято, и будет Он распят, и распятием совершится искупление. Что значит эта последовательность, этот план божественный?

Того требует Божие правосудие, и исполняет Божие милосердие. Слова понятны, но смысл непостижимый.

Что такое земля во вселенной? Пылинка. А человек на этой пылинке, а всякая единица из числа современных миллионов, из суммы пребывавших миллиардов! Миллиардная доля пылинки, нет слова для наименования этого бесконечно малого. И неужели для этого бесконечно малого существует такой аппарат, как вселенная, из тьмы тем миров состоящая? Что за попечение об бесконечно малой песчинке, по которому оказалось нужным искупить ее грехи принесенным в жертву Сына Божия?

Для чего плодиться человеческому роду, который мог быть искуплен только Сыном, ниспосланным за его грехи на распятие?

Грехи людские наказываются всемирным потопом, а потом следует тот же разврат, и все благодеяния оканчиваются неблагодарностью даже народа избранного, н обращением к богам иным.

О науке Богословия

Что же такое все это?

Что такое жизнь диавола, с его служителями, который имеет как будто способность знать все н быть везде?

И что же такое – вся жизнь рода человеческого в этом смысле!

Борьба с диаволом, в которой он остается почти всегда победителем, и немногие святые пребывают чистыми после его искушения?

Диавол, если есть, то действует. В чем же могут проявляться его действия? В побуждениях на злое. И это чувствует человек на себе; жизнь есть борьба света со тьмою, добра со злом, плоти с духом.

Искушение есть житие человеку на земли (Иов. 7, 1).

Книга Бытия представляет нам, так сказать, наружную историю человеческого рода, условным языком, которого, во внутреннем его смысле, мы не понимаем, и должны принимать без дальнейшего рассуждения, ad interim, на веру! Прообразования, встречаемые в Ветхом Завете, поражают всякого чистого, непредубежденного человека своим исполнением: жертвоприношение Авраама, 12 колен Израилевых, неопалимая купина, воздвижение медного змия в пустыне и проч.

Но умы их ослеплены, – говорит святой апостол Павел, – ибо то же самое покрывало до ныне остается не снятым при чтении Ветхого Завета, потому что оно снимается Христом (2 Кор. 3, 11).

Если в размышлениях о существе Божием, если о трех ипостасях Святой Троицы, ум человеческий изнемогает, как бы уничтожается, то и воплощение Сына Божия является ему в этом отношении столь же непостижимым.

Иисус Христос имеет Божие естество: исцеляет, повелевает ветру и морю, воскрешает и воскресает, и в то же время тужит, плачет, алчет, восклицает: Прискорбна душа Моя до смерти. Отче! Да идет мимо Меня чаша сия, обаче не якоже Аз хочу, но якоже Ты!

Как естество Божие соединилось в Иисусе Христе с человеческим?

Как в Его сознании совмещалось всеведение Божества с ограниченностью природы человеческой?

В чем состоит собственно искупление? В чем состоит задача искупленного человеческого рода?

Снизойдя на землю, Сын Божий был в то же время и на небе.

Куда он вознесся? Какой вид принял? Соединился с Отцом? Но Он был с Ним неразлучен!

Святое учение, которое имеет смысл, но тайный, тайный для ума, ясный только для сердца, сердца верующего, в минуту его умиления, или озарения свыше!

Бездна вопросов, в которых тонет ум человеческий, ни до чего не допытываясь! не получая никаких ответов!

Не лучше ли оставить их, отстраниться от них и довольствоваться… Чем?

Словом Божиим и ожидать прозрения от чистой жизни по заповедям. (22)

Состояние человека

Но к чему допытываться, сознавая невозможность успеха, к чему задавать себе эти вопросы и углубляться в эти таинства? Не есть ли это только напрасное любопытство? Довольно есть того, что筦 знать или понимать без этого. Нет, вотще стремиться к уразумению тайн Божиих путем ограниченного рассудка!

Не на этом пути они уразумеются! Слово мое и проповедь моя не в убедительных словах человеческой мудрости, но в явлении духа и силы. Чтоб вера ваша утверждалась не на мудрости человеческой, но на силе Божией. Мудрость же мы проповедуем между совершенными, но мудрость не века сего и не властей века сего преходящих, но проповедуем премудрость Божию, тайную, совершенную, которую предназначил Бог прежде веков к славе нашей (1 Кор. 11, 4–7).

Догматика представляет нам систему науки, учения о Боге; можно б сделать опыт перевода ее положений на язык математический. Доказывал же, говорят, Пифагор своей теоремою о равенстве квадратов катетов с квадратом гипотенузы бессмертие души!

Впрочем, и теперь в языке есть почти математика в этом смысле: святые слова – Отец, Сын и Дух Святой, не служат ли нам только знамениями, нотами понятий, для нас непостижимых?

Наши вопросы и недоумения образуются по нашим человеческим, связанным со временем и местом, понятиям: многие из них происходят от недостатков языка, от употребляемых нами слов.

Наш ограниченный, условный человеческий язык, можно сравнить с азбукою музыкальных нот, которая ума не удовлетворяет.

Мы спрашиваем и отвечаем, приспособляясь к обыденным понятиям, чтоб объяснить как-нибудь явления и действия: такими словами ничего для верующих не объясняется, а другие, большинство, толпа, только кое-как успокаивается, останавливается на чем-нибудь…

Может быть, иногда мы не так выражаемся и делаем представления неправильные.

Мы отчасти, и отчасти пророчествуем, когда же достигнем совершенного, тогда то, что отчасти, прекратится. Когда я был младенец, то по-младенчески говорил, а когда стал мужем, то оставил младенческое. Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь я знаю отчасти, а тогда познаю, подобно, как я познан (1 Кор. 13, 9–12).

Я говорю обыкновенным языком человеческим, по немощи плоти вашей (Рим. 6,13).

Для вас нужно молоко, а не твердая пища. Всякий, питаемый молоком, несведущ в слове правды, потому что он младенец. Твердая же пища свойственна совершенным, у которых чувства навыкли, приучены к различению добра и зла (Евр. 5, 12–13).

Отвергают иные не потому только, что не понимают того или другого, а потому что понимают не так. Понятое превратно или криво, может, разумеется, показаться нелепым, и потому отвергается. Но кто же виноват? Из-за кривого толкования разве может быть отвергнуто то или другое явление? Должно быть отвергаемо только неправильное толкование.

Прежде думали, земля стоит, а солнце движется. Нет, солнце стоит, а земля движется. Так могут быть приписываемы многие явления внешнему миру, а они происходят внутри нас.

Господи! покажи нам свет!

Мы, слепые, рассуждаем о цветах; мы, глухие, толкуем о звуках; мы, заключенные в темницу пространства, хотим достать рукою безпредельность, ограниченные минутою, силимся понять вечность, и удивляемся, что не находим смысла в своих вопросах, и остаемся в недоумении.

Я не мог говорить с вами, братия, как с духовными, но как с плотскими, как с младенцами во Христе. Я питал вас молоком, а не твердою пищею; ибо вы были еще не в силах, да и теперь не в силах. Потому что вы плотские (1 Кор. 3, 1–3).

Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он считает сие безумием и не может разуметь, потому что о сем надобно судить духовно. Но духовный судит о всем, а о нем судить никто не может. Ибо кто познал ум Господень чтобы судить его? А мы имеем ум Христов, – говорит св. ап. Павел (1 Кор. 11, 14–16).

Никто не знает Сына кроме Отца, и Отца не знает никто же кроме Сына, и кому Сын восхощет открыть (Мф. 11, 27).

Блажен ты, Симон, сын Ионин, ибо не плоть и кровь открыли тебе это [исповедание Христа], но Отец Мой, сущий на небесах (Мф. 16, 17).

Нам остается только в этом отношении верить, как повелел Иисус Христос. – Но и вера есть дар Божий. Так мы должны молиться о ней, и жить как можно лучше, – вот все, что человек может сказать себе, в чем может быть уверен, и где нет ему никакой опасности заблудиться, а там – что Бог даст, то и будет.

Почему не сознаваться в неведении, мы все подчас колеблемся в вере, в том или другом положении: почему в этом не сознаваться, если и на святых отцов находили такие минуты, которые приписывались ими искушениям злого духа?

Богословие для иных представляет только систему, теорию, науку, которую они изучают, развивают по законам логики, по правилам математики, убеждают, защищают и оспаривают положения. – Это суть ученые, служители науки, которая называется Богословием, но сердечная вера есть особое чувство, которое иногда соединяется с такою наукою, а иногда нет.

Напрасно берутся иные объяснять все – это можно сказать не только левой стороне, но и правой; богословам точно так же, как и философам. Таким образом, вы не докажете того или другого окончательно, а только возбудите больше недоверчивости и сомнения. Ваши объяснения условны, и если иное объяснится вами под разными условиями и подразумеваниями, то тотчас встанет кругом еще более новых вопросов и недоумений, – особенно в наше время, в нынешнем поколении, которое родилось как будто под каким-то особенным злым сочетанием звезд. (23)

А кто же там, в этих мирах? Никого? Что там делается? Это только мебель?

Да тебе-то что до этого за дело? Ты смотри и думай о том, что у тебя под носом. О делах тех миров тебя не спросят, и они до тебя не касаются.

Желательно было бы иметь вот какое сочинение: пусть представят нам прежде всего картину мироздания с его чудесами, и покажут непостижимость таких-то и таких явлений в природе и ее царствах, в человеке, как можно яснее, нагляднее, многостороннее, осязательнее. Потом докажите ограниченность разума на самых простых предметах, не только на высших; наконец приведите в пример особые события, или случаи, критически засвидетельствованные, которые убеждают предполагать существование другого мира, производят чаяние. На этих основаниях доказывается, де, или дается чувствовать бытие Божие, бессмертие души, существование другого мира, – три вопроса, тесно связанные между собою…

План желаемого сочинения был бы следующий: Есть природа видимая – вот она. Есть природа невидимая – вот ее явления, заставляющие предполагать ее.

Мы не понимаем в видимой и того, кольми паче в невидимой.

Отвергать не можем, и должны сознаться в ограниченности разума и необходимости веры.

Мы окружены чудесами, куда ни обернемся, то есть, мы не имеем силы проникнуть ни в одну высшую тайну, не смотря на все свои старания, и должны склоняться смиренно главою, и просить о помощи свыше.

Помощь и подана в Откровении. (24)

Христос говорил ученикам: этого не понимаете вы теперь, но поймете после.

Будем сперва жить, как там заповедано, тогда и поймем, и т. д.

И вот вера, необходимая на таком-то основании, предлагает нам такие-то положения, приведенные в порядок, в систему, под именем богословия или науке о Боге…

Вот как она объясняет эти положения, применяясь к человеческому условному языку и понятию, говоря, например, о гневе или милосердии Божием.

Некоторые положения имеют больше доказательств, понятнее; другие менее, например….

Многого мы не понимаем в Священном Писании, потому что иначе связываются у нас мысли, другой склад ума у нас, чем на Востоке, где первоначально оно произошло, да и вообще язык наш ограничен. Этот способ изложения обещает ныне более успеха, чтоб возбудить благоговение, произвести священный трепет, зародить страх Божий, названный от мудрого началом премудрости.

Что есть своего у человека?

Пусть разберет наилучшие свои действия, опускаясь в сокровеннейшие тайники своего сердца… Жалею о нем, если он найдет там что-нибудь хорошее, и останется довольным собою. Ничего своего не может открыть в себе человек, кроме дурного: мутен источник самых чистых, по-видимому, намерений. Ни о каком действии своем не можем мы сказать утвердительно, из какого внутреннего источника оно происходит, из доброго или худого. Сделаешь поступок, станешь искать источника, не найдешь с достоверностью, утонешь в бездне сердца.

Сердце наше кладязь мрачный

Тих, покоен сверху вид.

Опустись на дно – ужасно:

Крокодил на дне лежит.

Остается только молиться: Господи, буди милостив мне грешному!..

Что есть хорошего в нас, то не наше, мы получаем его откуда-то. Вы добры, положим, сердце ваше сострадает несчастиям ближнего, вам хочется помочь всякому угнетенному, вы не любите сердиться долго, не имеете ненависти в сердце, – ну, да это природные ваши свойства, – полученные вами при рождении: вы не можете жить другим образом, не можете питать зла, не можете поступать иначе. В чем же состоит заслуга человека? Все добродетели – дар Божий. Хвалиться ими нечего, вменять их себе в достоинство и того менее.

Что ты имеешь, чего бы не получил? А если получил, что хвалиться, как будто не получал! (1 Кор. 6, 7)[56]

Дурное – вот это наше. И мы видим ясно, что это наше. Грехопадение доказывается для нас ограниченностью ума[57], порочностью сердца, влечением ко злу, неудержанностью греховных помыслов, о чем говорит с такою горячей скорбью апостол Павел: Ибо мы знаем, что закон духовен, а я плотян, продан греху. Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю. Если же делаю то, чего не хочу, то соглашаюсь с законом, что он добр. А потому уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Ибо знаю, что не живет во мне, то есть, в плоти моей, доброе: потому что желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Добра, которого хочу, не делаю, а зло, которого не хочу, делаю. Если же делаю то, чего не хочу, уже не я делаю то, но живущий во мне грех. И так, я нахожу закон, что, когда хочу делать добро, прилежит мне зло. Ибо по внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием. Но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего, и делающий меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих.

Бедный я человек! Кто избавить меня от сего тела смерти! (Рим. 7, 14–25)

Следовательно, человек поврежден. Каким образом он мог сделаться поврежденным? как он мог пасть? Как, откуда и зачем явилось зло?

Это опять тайна.

Повторим опять, указывая на этот пример, что должно принимать тайны невидимые, неосязаемые, хоть бы мы и не могли понимать их: грехопадение было, натура наша повреждена, – мы чувствуем это, а не можем понять наказания Адамова, простирающегося на весь род человеческий.

Каким образом повреждение продолжается? Если есть физические болезни, которые передаются по наследству, то почему же не может передаваться и нравственное коренное повреждение? Но почему потомки страдают за праотца?

Не повторяется ли во всем роде человеческом первородный грех, то есть, не спадает ли всякий человек, как Адам, но каждый по-своему?

Всякий человек, обратив на себя внимание, заметит, что часто он слышит в себе чужие наветы, решительно несогласные с его образом мыслей. Откуда они происходят? Что они такое? Кто их шепчет? Не тот ли змей, что прельстил нашу прародительницу? И не всякий ли из нас в свое время простирает руку к роковому яблоку?

Иногда находят на тебя сомнения, помыслы, страшные мечты; хочешь отбиться от них, – нет, они так и лезут с насилием. Ощущаешь что-то чужое, напускное, – которое потом как будто удаляется, и ты чувствуешь себя облегченным, и дышишь свободнее.

Имеет человек внушения благие, к добру, имеет и внушения злые, к злу.

Сатана принимает иногда вид ангела светла; как их различить, и на каком основании невольная, кажется, ошибка влечет за собою опасные следствия?

Приходится решиться на что-нибудь, и мы, при всем желании поступить хорошо, не знаем, как поступить: так основания бывают в наших глазах сходны, или так мы слепы, что иногда без умысла предпочитаем худое или худшее, не различаем добра со злом.

Мудрено бывает разобрать, какому внутреннему голосу надо следовать, как в том, или другом, безразличном с первого взгляда, случае, поступить.

Человеку легче подниматься превыше небес, удобнее проникать в преисподняя земли, измерить миллиардные расстояния между отдаленными звездами, чем разбирать движения своего ума, ощущения своего сердца: познать самого себя – всего труднее для человека.

Ни о каком событии мы не можем сказать, к добру ли оно, или к худу. Разве скажем: все к лучшему.

Человек, преступая заповедь Божию, вкусил от древа познания добра и зла, но ведь не познал он добра и зла, что же это значит?[58]

Первородный грех искуплен, а между тем корень его или следствие в нас остается: в чем состояло искупление? Весь род человеческий грешит и грешит, Праведников мало. И пророк сказал: аще Ты, Господи, назриши, кто постоит? Как понять учение о наказаниях? Тело истлеет, что же будет мучиться? Дух? Какой другой огонь есть для его очищения? Да для чего это? Кому польза и какая?

Что такое долготерпение Божие?

Бог управляет миром и ведет всякого человека. Бог наказывает, награждает, попускает, ведет к лучшему, посылает болезни, искушения, смерть, исцеляет. Если все происходит по Его провидению, усмотрению, и ни один волос не падает с головы нашей без Его ведома, то что же остается человеку? Что может он делать сам по себе?

И если вперед все предопределено и все известно, то зачем же процедура попечений, искушений, и, наконец, мучений? Наверху написано! Так внизу только представление в лицах высших идей!

Для чего и для кого оно нужно?

Опять тайна. Совпадение свободы с необходимостью в действиях человека, общества, в истории.

У нас нет и нет ничего своего: мы как будто какие-то орудия! актеры с полученными ролями. Пожалуй хоть так. Ну, а как играем мы свои роли?

В том-то и задача, скажем, переводя мысль на этот язык.

Что такое долг? Голос совести? А если совесть неразвита, или если она искажена, по наследству, обычаем? В чем же состоит вина тех несчастливцев, которые получили от природы свойства, наклонности злые, и которые силою их стремятся, увлекаются ко злу? Как посудить о миллионах диких, которые родятся, растут и живут со зверским расположением?

Чтоб я не превозносился чрезвычайными откровениями, дано мне жало в плоть, [пакостник плоти], ангел сатанин, мучит меня, [да ми пакости деет], чтоб я не превозносился. О сем трикраты Господа молих, да отступит от мене. И рече ми: довлеет ти благодать Моя: сила бо Моя в немощи совершается (2 Кор. 12, 7–9).

Ты скажешь мне, – говорит Апостол, – за что же еще обвиняет [Бог]? Ибо кто противостанет воле Его? А ты кто, человек, что споришь с Богом? Изделие скажет ли сделавшему его, зачем ты меня так сделал? Не властен ли горшечник над глиною, чтобы из той же смеси сделать один сосуд для почетного употребления, а другой для низкого? (Рим. 9, 19–21)

Никто не может придти ко Мне, если его не привлечет Отец, пославший Меня (Ин. 4, 49).

Если то не дано будет от Отца Моего (Ин. 6, 65).

Кто же может спастися? Человеком это невозможно, Богу же все возможно (Мф. 19, 25–26).

Дать сесть по правую и левую руку Мою не от Меня зависит, но кому уготовано Отцом Моим (Мф. 20, 23).

О глубина богатства и премудрости разума Божия! Яко неиспытани судове Его. Кто бы разуме ум Господень? Или кто советник ему бысть!… Яко из того и тем, и в нем всяческое: Тому слава во веки. Аминь (Рим. 11, 35–36).

Кто исповедует пути Господни?

Все это вопросы, более или менее таинственные, отвлеченные, теоретические.

Но вот вопрос практический, великой важности для человека: произрастил ли ты свойства добрые, тебе дарованные, тобою как бы то ни было полученные? На доставшиеся тебе десять талантов, приобрел ли ты другие десять талантов? А если только восемь, пять, ни одного? А если расточил блудно, потерял, испортил полученное? Страшная ответственность!

И всякий добросовестный человек должен со страхом обращаться к себе с этими вопросами, и никто не осмелится отвечать с уверенностью, что может расплатиться сполна, и что он исполнил урок ему заданный.

Никто святой человек[59] не может сказать о себе: я делал именно все то, что должен был делать[60]. Вот почему самые праведники, Печерские угодники, Фомы Кемпийские, плакали о грехах своих, и надеялись только на милосердие Божие.

Как же исполнить задачу свою? Как сделать свое дело? Господи, научи нас творити волю Твою! Нам дан образец и идеал в Евангелии, к нему и должны мы стремиться по мочи, по силе, стараться, по крайней мере, быть лучше в середу, чем были во вторник, по выражению Карамзина, и верить. К свободе призваны все, братия, только б свобода ваша не была поводом к угождению плоти, но любовию служити друг другу (Гал. 5,13).

Ум не удовлетворяет нашей пытливости: так что же остается, кроме Веры? Станешь озираться и рассуждать, – с одной стороны (в области ума), глубина недосягаемая без дна, и мрак. Оборотись на другую сторону (в область веры): там что-то светится… «Вдали в мерцании багряном…»

Необходимость веры

Какая самая большая жертва, которую может принести человек, ум? Вера.

Потому-то и велики слова Пресвятой Девы Марии: буди мне по глаголу Твоему. Этих слов ожидал весь древний мир, и за ними последовало рождение Спасителя.

Вот наш идеал в этом отношении, вот что можем мы делать здесь: верить и предаваться в волю Божию.

Казалось бы, это очень легко при сознаваемой ограниченности разума и невозможности постигнуть окружающие тайны. Нет, это всего труднее; в ушах наших как будто раздаются еще льстивые слова искусителя: «и вы бози будете», – и человек, отвергая Бога, создает себе богиню Разума, которой так или иначе поклоняется, ругаясь над верою.

Здесь опять доказательства грехопадения, (которое в нас продолжается), поврежденного естества нашего!

Удивительное явление представляет человек: он рад отказаться от своей воли, с удовольствием приравнивает себя к обезьянам, решает видеть в себе только машину с циферблатом внутренних ежемгновенных революций, без малейшего участия с своей стороны, но не хочет верить тому, чего понять не может, даже отвергает наобум его существование. Ему труднее верить, чем отказаться от своей человеческой личности.

Ясно ли, что вера есть самая тяжелая жертва, какую человек на земле принесть может?

Для чего тайны? Чтоб вызвать веру.

Для чего вера? Для того, чтоб дать человеку возможность одержать самую большую победу над собою, принести самую большую жертву, довершить свое развитие на земле. Все его действия суть более или менее эгоистические; бескорыстна только вера.

Блажен, кто верует!

Напрасно кощунство издевается над этой глубокой истиной. (25)

Блажени невидящие и верующие, сказал Спаситель Фоме, открывая ему однако ж Свои язвы, и дозволяя вложить туда его персты.

Ум имеет свою область, ну, там он и хозяйничай, но он забегает, от нечего, видно, делать, и в другую область – веры, которая начинается именно там, где его область оканчивается; он силится объяснить предметы ее, или опровергнуть, и, в бессилии, негодует, беснуется и богохульствует.

В области веры все непостижимо[61]. Нечего туда и соваться уму. Нечего единому толковать о цветах и глухому о звуках.

Притязания ума, люциферные, предусмотрены и осуждены давно. Погублю мудрость мудрецов, и разум разумных отвергну. Где мудрец, где книжник века сего? Не обратил ли Бог мудрость века сего в безумие? Ибо когда мир (своею) мудростью не познал Бога в премудрости Божией, то благоугодно было Богу безумием проповеди спасти верующих. Ибо и Иудеи требуют чудес, и Еллины ищут мудрости. А мы проповедуем Христа распятого, для Иудеев соблазн, а для Еллинов безумие; для самих же призванных, Иудеев и Еллинов, Христа, Божию силу и Божию премудрость. Потому что безумное Божие мудрее человеков, н немощное Божие сильнее человеков (1 Кор. 19–25).

Что мы понимаем, для того веры не нужно. Вера может относиться только к тому, чего понять нельзя.

Глубокий смысл имеет Византийское предание о Софии – премудрости, у которой три дочери: Вера, Надежда и Любовь.

Если б все было ясно, то не было бы и тайны, не было бы и веры, не было бы и заслуги, незачем б было и жить. (26)

Надо погрузиться безусловно в бездну любви Божией и молиться о прозрении сердечном.

Вера, говорят, есть дар Божий: Бог дает ее, кому хочет[62].

Веруем, Господи, помози нашему неверию!

Вообще о современном положении государств, обществ, человека

Взглянем на настоящее положение Европейского человека, на общество, в котором он находится, на государство, которого он состоит членом.

Начнем с государства

Между тем как все звезды-миры повинуются своим законам, и носятся в воздушных пространствах, не задевая ни на волос чужой атмосферы, во всех человеческих обществах мы видим только одно замешательство, или пересыпанье из пустого в порожнее, или обманчивый призрак, личину спокойствия, под которой тлеют искры, копошатся черви, и растет неудовольствие.

О чем заботятся правительства? Прежде всего о своей силе, влиянии, могуществе, распространении границ. 255 государств сосчитал какой-то ученый немец, было в Древней Греции; сколько находится теперь на свете? А какие же из них, прошедших и настоящих, должно счесть благоустроенными? Какие соответствуют требованиям разума, даже на настоящей его степени?

Войны, войны кровопролитные и неистовые, опустошают Древний свет, как и Новый. Неужели они показывают высокую степень просвещения человеческого?

Пять лет в Соединенных Штатах миллион стоял против миллиона единоплеменников, и бился не на жизнь, а на смерть.

Крымскую войну вела Европа против России с целью отбросить ее на 150 лет назад.

Что сказать о таких выходках, как поход в Мексику, отнятие у Дании родного Шлезвига?

А внешняя политика Англии, не знающая ничего кроме своих выгод, доказавшая это блистательной благодарностью Франции за все ее услуги и одолжения, допускающая несколько семейств пользоваться доходами всей земли, а девять десятых населения бороться с голодом, питаться милостынею и работать с детского возраста не по силам?!

Об Австрии, которая вертится, как бес перед заутреней, говорить нечего.

С какими неистовствами соединена была война с Французами Пруссаков, знающих по-санскритски, и переписывающихся, пожалуй, хоть по латыни и по-гречески? Что сказать о восторге всех ученых немцев, философов, и эстетиков, и музыкантов? Один Якоби возвысил свой голос, – и той бе Самарянин.

Не говорю о присоединении Эльзаса и Лотарингии к Германии, о медиатизации Южно-Германским и прочих владений.

Франция показала в последнее время воочию, как глубоко она упала: да и теперь, принужденная платить миллиарды с процентами, и содержать на своей земле чужестранное войско, связанная, так сказать, по рукам и ногам, она никак не может успокоиться, и раздирается своими партиями. Самые умные люди, избранные из самого умного народа, мешают только друг другу в палате и ослабляют правительство. Коммуна показала, до чего могут дойти разнузданные страсти. Я желал бы спросить господ членов палаты, депутатов, какую пользу имеют теперь их прения и красноречивые заявления о бурбонах, орлеанах, республике консервативной и радикальной, для населения! Ни тепло ведь, ни холодно! Противники политические сами по себе, а народ сам по себе.

Что сказать об отношениях Европы к Турции и племенам Славянским, которых считается до 30-ти миллионов, и которые обречены стенать под чуждым для них игом, а магометанская Турция процветает в средине Европы?

А прочие-то страны света, Азия, Африка, Америка, со своими дикими?

И Европа хвалится своим просвещением! (27)

Есть чем хвалиться!

Душа убывает на западе, признаются его первоклассные мыслители.

Обращаемся к общественным вопросам

Чего достигли люди? Они составили сильные государства, воздвигли великолепные здания, познакомились отчасти с природою, подчинили себе ее в некоторых отношениях, разнообразили свою пищу и питье, сообщили им разные пряности из всех частей света, оделись в бархат, атлас и кружево, загромоздили свои жилища тысячами ненужных дорогих предметов, усладили свое зрение, слух, обоняние, вкус, осязание, выучились разным искусствам и мастерствам, в сущности не нужным, – а страсти у них остались те же, что были при первом основании гражданских обществ, или даже в начале человеческого рода.

Каин убил брата своего Авеля дубиною, а Шасно, Армстронг, Крупп из своих пушек и ружей бьют ныне людей наповал тысячами. Передовые просвещенные правительства огромными наградами поощряют даже к новым изобретениям, как бы в данную минуту бить людей еще больше!

Как люди еще слепы, несмотря на свой ум, и на все изобретенные телескопы! До каких скудных результатов дошли они, какой нравственный капитал нажили, что за тощие безвкусные плоды добыты ими, в продолжение пяти-шести известных тысяч лет их существования удовлетворение насущных нужд, удобства, облегчения! И все для тела, а много ли для души? Что для спокойствия, для счастья?

Да и те тощие плоды, которые удалось выработать, достаются только ничтожнейшему меньшинству из совокупности всего рода человеческого, а прочие осуждены на тягчайшие работы для этого меньшинства и с голодом пополам, тянуть свою жизнь кое-как, и мыкать свое горе.

Люди устремились теперь в просвещенных так называемых государствах, чтобы производить, наживать деньги, собирать средства, чтоб жить, содержаться, и из-за средств потеряли из виду цель, как будто ее и не было, из-за денег позабыли все существенные вопросы и задачи жизни; поклоняясь золотому тельцу, перестали думать о Боге – а Моисеев не находится!

Средства – на что нужны средства? Существенные нужды так ограниченны! Но каков же духовный или умственный уровень государств, или государственного так называемого хозяйства, что не умеет доставить средства всем своим подданным даже для утоления их голода и жажды! А сколько изобретено машин, сколько сложных механизмов, из тысячей веретен, из тысячей пружин, колес и звеньев состоящих!

Умственное, техническое образование – это другое дело. При высшем умственном образовании можно остаться с каменным сердцем и необузданными страстями, и сохранить самые низкие инстинкты. Джентльмен, носящий белые перчатки, знакомый коротко со всеми тонкостями этикета, законами приличия и отличающийся галантерейным обращением, может внутренне оставаться диким зверем, и не понимать простых правил нравственности.

Совершенствование, – но чем оно обнаруживается и чем доказывается? Больше всего телом и для тела, и в обратном отношении к душе. Тело приобретает как будто на счет души. Нелепости в том, что относится до души, встречаются невероятные, хоть и не кажутся такими для привыкших глаз. Мы сроднились с больничным воздухом.

Политики, дипломаты, – пожалуй и ученые, художники, поэты, достигли до высокой степени в своих искусствах, а искусство жить, а искусство управлять с высшей нравственной целью, и даже с хозяйственной, едва ли где цветет или существует: живут люди, как живется, на удачу, а правительства рады, если удается, переставляя цифры, представить бюджет без дефицита!

Образованное сословие – это узоры, арабески, вышитые по темной земле, по темному фону, как говорят ныне по-варварски, занимающие ничтожную часть грубой ткани! Что сказать об ученом сословии, равно как и о духовном? Много ли отличаются от прочих, говоря вообще, в нравственном отношении? Отличия относятся больше к форме, чем к идее. Как живут высшие классы? Порешив со злобою дня, или с так называемыми текущими делами, а иные и без дел, подписав не терпящие отлагательства бумаги, они думают о том только, чтобы послаще наесться и напиться, понаряднее одеться, пошибче прокатиться, повеселее повеселиться, и спокойнее опочить на незаслуженных лаврах, в своей спальне, а чаще в будуаре дорогой и прелестной камелии.

Купечество погружено в бездну торговых расчетов, и, при направлении зрения в эту сторону, с трудом видит что-нибудь вокруг, теряет как будто органы для сознания других интересов.

А как живет на западе простой народ, т. е. 99/100 всего человеческого рода, который из-за хлеба, часто без соли, работает, пользуясь только droit de travail в обратном смысле! А какова бывает эта работа: в рудокопнях и каменоломнях, на фабриках и заводах, на кораблях и пароходах, у охотников и рыболовов, – страшно посмотреть бывает на этих вольных-невольных мучеников! И как подумаешь, что доставляется этою работою. Чего ради гибель сия бысть?

Для удовлетворения роскоши, а не нужды, для исполнения прихотей, без которых, следовательно, легко бы обойтись изнеженному и избалованному богатству. (28)

К каким преступлениям побуждает его часто нужда? Кто думает об этих преступлениях, кроме судей уголовных? И только в последнее время между частными людьми начинают бродить мысли об его воспитании. Больше всего думают теперь и полагают задачей доставить пролетариям работу, чтоб было им чем жить, то есть, чтоб общество получило безопасность с этой стороны.

Но вот на Западе – голод начинает думать о войне с пресыщением. Страшная готовится борьба[63]. Кажется, естественно, справедливо, желать победы голоду, но нет, и этого нельзя. Так сложилась западная жизнь: голод-победитель сам пресытится в свою очередь, и окажется еще тяжелее пресыщения, по крайней мере, на первых порах: он и объестся и обопьется так, что поставит все вверх дном, и наделает таких дел, что святых вон выноси, (если они где по углам останутся). Все древнее здание, подкопанное и подточенное, рухнуло бы тогда со всеми своими статуями, картинами и книгами, и покрыло бы развалинами несчастные страны, так что возрождения пришлось бы человечеству ждать новые века.

Парижская коммуна показала нам маленький образчик такого хода дел. Ужасная перспектива, особенно для друзей и поклонников теории общего совершенствования! (29)

Нельзя желать победы голоду – так как же быть? Надо, чтоб пресыщение само образумилось, увидело несправедливость, если и есть с нею гражданская законность, своего положения, и начало по доброй воле утолять голод, хоть от крупиц, падающих со своего стола, пока есть время, чтоб не случилось после плохо, то есть, надо, чтоб пресыщение обратилось к Евангелию, и послушалось слов Спасителя: неимущему дай[64].

Мы приходим к этому заключению с духовной, с нравственной, с умственной стороны. К этому заключению приходим и с политической, с гражданской, с общественной.

Есть люди, которые поняли ненормальное положение обществ, со стороны политической. В их жалобах и протестах есть много правды, искренней сердечной скорби. Но они предлагают такие лекарства, которые смертоноснее болезней, и сбираются строить новые общества, как здания, не на песке, а на крови и в грязи. Оборони нас, Боже!

Нравственного воспитания нет нигде. Самолюбие, честолюбие, корыстолюбие, тщеславие, ревность, зависть, развиваются как угодно, и даже с содействием воспитателей. Учат законам, а не честности. Обогащают знаниями, которые накладываются во все карманы, и пренебрегают жизнию сердца, воли, и возведением их по степеням выше и чище.

На западе есть одно систематическое воспитание, в нравственном смысле, да и то иезуитское. А на востоке?

И плоды блистательные приносят такой порядок вещей!

О нравственности не думают, да и говорят мало, или говорят механически, по принятому обычаю. Аллокуции самого безгрешного Папы находятся в совершенном противоречии с его управлением и образом жизни его кардиналов, развратом всего католического духовенства.

Женщины составляют половину человеческого рода: их моды, которым приносятся такие жертвы, для которых работают миллионы людей, одни нынешние шиньоны, одни хвосты, одни кринолины, – не могут ли служить для какого-нибудь постороннего наблюдателя, например с луны, осязательным доказательством детского состояния обществ или сумасшествия?

Все эти замечания относятся к самым образованным, передовым государствам Европы, которые образцами представляют нам Московские Ведомости с одной стороны, и Петербургские с другой (крайности сходятся). (30)

Из всех предметов человеческого ведения, из всех наук, составляющих предмет изучения, из всех искусств, подлежащих человеческому усовершенствованию, самое отсталое, самое слабое, самое безуспешное, самое несчастное, есть искусство управления, наука государственная, как в республиках, так и в монархиях, при безграничном произволе, и при безграничной свободе: людей счастливых и довольных, говоря вообще, нет нигде, ни между жителями Соединенных штатов, ни между дикими краснокожими их соседями, старожилами Америки.

Человек не умеет управить собою, да и люди также.

Марфо, Марфо, печешися и молвиши о мнозе службе, едино же есть на потребу.

Ищите Царствия Божия, все прочее приложится вам.

Царствие Божие внутрь вас есть.

Поговорим теперь о людях вне государственных и общественных отношений

Все люди гонятся за счастьем, трудятся в поте лица до истощения сил, ищут его везде, на земле, под землею, в воде, в воздухе, и нигде не находят. Было оно, говорят, в Атлантиде, да она давно пропала с мифическим своим счастьем, и следа ее не осталось. Ходили охотники в Эльдорадо за счастьем, но и там его не оказалось, а в Московском Эльдорадо можно только плотно наесться н пьяно напиться, чтоб встать на другой день с больной головою. В Калифорнию бросились недавно охотники, но нашли там золото, а не счастье. В фаланетериях коммунистов начались распри, и мормоны одни отказываются от своего вероучения, а другие заводят между собою тяжбы.

Одним словом, ни счастья, ни спокойствия люди не имеют нигде, не смотря на все усердные поиски, продолжающиеся тысячи лет (31). Что же следует из этого? Следствие несомненное: люди ищут счастье там, где его нет, и быть не может, а где оно есть пред их глазами, оттуда они, ослепленные, отворачиваются, и смеются над теми немногими, которые здесь нашли его.

Как скудна жизнь! Для всех наслаждений есть как будто только образчики. Все наслаждения непрочны, готовы исчезнуть всякую минуту или даже замениться сильнейшими огорчениями: любовь – изменяет, да еще сопровождается иногда мучениями ревности, ослабевает. Дружба – на время, и часто до несчастья. Десяти лет не проживет ладно никакое общество. Здоровье – зависит от случайных обстоятельств, кроме собственной вины. Слава – дым, бессмыслица, нелепость без мысли о бессмертии, да и с нею. Семейное счастье ежеминутно подвергается опасностям болезни и смерти. Дети могут наносить родителям удары самые тяжелые. Нечего говорить об животных удовольствиях, доставляемых пищею и питьем; аппетит пропадает вследствие неумеренного употребления пищи и питья, которое влечет за собою подагру, хирагру и бессонницу…

Но люди так глубоко погрязли в наследственных колеях, по коим идут, что вовсе не думают о своих беспрестанных опасностях, о непрочности всего земного, точно как о смерти и о неестественности своей жизни, о заблуждениях, коим приносят жертвы, и никак не попадают на мысль, что видно не так живут они, и не на то надеются, на что надо.

Страшно подумать, что такое множество людей не задают себе этого вопроса, а живут спустя рукава: день прошел, и до них дошел. Другие хоть и задают себе мимоходом вопрос, но не заботятся об исполнении неизбежного ответа, а иногда и совсем забывают. (32)

Иные как будто и верят, говорят о Боге и о безсмертии души, но это только слова и вера их хуже всякого неверия: под эгидою этих слов, они успокаиваются и засыпают, а жизнь их остается вне явления Божественных истин.

Вот в каком неудовлетворительном положении находится человек, общество, государство.

Неужели это положение нормальное?

Неужели не позволительно сказать, вслед, за древними учителями, что мир погрязает во зле.

Припоминаются слова, повторенные апостолом Павлом из псалмов: Нет праведного ни одного; нет разумеваю-щего; никто не ищет Бога: все совратились с пути, до одного негодны; нет ни одного[65]. Гортань их открытый гроб; языком своим обманывают; яд аспидов на губах их[66]. Уста их полны злословия и горечи[67]. Ноги их быстры на пролитие крови: разрушение и пагуба на путях их[68]. Они не знают пути мира. Нет страха Божия пред глазами их[69] (Рим. 3, 10–14).

Духовная, христианская жизнь теплится только в единицах, так как и во время оно:

Много вдов было в Израиле во дни Илии, когда заключено было небо три года и шесть месяцев, так что сделался большой голод во всей земле, и ни к одной из них не был послан Илия, а только к вдове в Сарепту Сидонскую. Много также было прокаженных в Израиле при пророке Елисее, и ни один из них не очистился, кроме Неемана Сирианина[70] (Лк. 4, 25–27).

Ты еси Петр, и на сем камени [исповедании Христове], созижду церковь, и врата адова не одолеют ю (Мф. 16, 18).

Понятие о церкви изглаживается совершенно. Принадлежность к церкви едва ли у многих остается в настоящем, первоначальном значении этого слова. Кто сознает себя, чувствует себя частью церкви, как единого тела? Наши достойные проповедники упускают, кажется, из виду это явление.

В заключение: Что же делать? Как же жить?

Опять ответ прежний: Слушаться Христа.

Жить, как заповедал Христос: Ищите царствия Божия и вся прочая приложатся вам (Лк. 12, 31).

Царствие Божие внутрь вас есть (Лк. 17, 21).

Прибавления[71] к первой части

Сознания и подтверждения

Прилагаю эти мысли, встретившиеся мне среди чтения, и по указаниям преимущественно Г. П-ва, в замечательной его книге. Борьба с лгущей ученостью. 1872 г., также пр. Лебедев в его разборе Дарвина – у писателей, которых наша юная интеллигенция не может считать подозрительными; Ренана, Литтре, Кине, Виктора Гюго, Тэпа, Гартмана, Гейне, Контра, Спенсера Льюиса, Штрауса, Тиндаля, Миля, Канта, Бете и проч.

(1). Ренан нехотя сознается в непостижимостях чудес, нас окружающих… «Солнце есть чудо, потому что наука далеко не объясняет его; зарождение человека чудо, потому что физиология молчит еще об этом; совесть есть чудо, потому что она составляет совершенную тайну; всякое животное есть чудо, ибо начало жизни есть задача, для решения которой у нас нет ничего».

Штраус: Всякая тайна кажется неразумною; а между тем ничто глубокое в жизни, ни в искусствах, ни в государстве, не лишено таинственности.

(2). Льюис. «Философия свершила свой круг, и в 19 столетии мы стоим на том же месте, на котором были в 5».

(3). Паскаль. «Если так много вещей естественных, превосходящих разум человека, что же надо сказать о мире невидимом, о предметах сверхъестественных?»

(4). Штраус. «Мы стоим здесь у предела нашего знания, мы глядим в бездну, глубины коей не можем измерить».

(5). «Две вещи, – говорить Кант, – поражают меня страхом: звездное небо и сознание нравственной ответственности человека. И при всей полноте здоровья и силы, когда напряжение деятельности прекращается, и наступает остановка размышления, научный исследователь чувствует, что его объемлет тот же страх. Отрывая его от земных затруднений, чувство это приобщает ему силу, которая дает полноту и тон его существованию, но которую он не может ни анализировать, ни понять».

(6). Д. Бастиан приходит к мнению Св. Павла и замечает, что «полная оценка размера нашего неведения есть лучшее и вернейшее приготовление к расширению сферы нашего знания».

Неразумеяй истины, ниже истинно веровать может. Разум бо по естеству предваряет веру (Марко Подвижник, «О Добротолюбии», 1, 24).

(7). Виктор Гюго: «Привет тому, кто преклоняет колена».

(8). Катрфаж: «Понятие о божестве и понятие о другой жизни точно также распространены, как понятие о добре и зле. Как бы ни были они иногда неопределенны, тем не менее они всегда производят известное число весьма значительных фактов».

(9). В. Гюго («Отверженные»). «Удивительна способность успокаиваться на словах: одна северная метафизическая школа, несколько туманная, вообразила совершать переворот в человеческих пониманиях, заменяя слово Сила словом – Воля.

Сказать: растение хочет, вместо – растение растет, – эта мысль действительно была бы плодотворною, если бы прибавить: вселенная хочет. Почему? Потому что вот что бы из этого вышло: растение хочет, следовательно, оно имеет свое я; вселенная хочет, следовательно, имеет Бога. Что же касается до нас, которые, в противоположность этой школы, не отвергаем ничего а priori, то мы менее понимаем волю в растении, чем волю во вселенной, ею отвергаемую. Отрицать волю безконечного, т. е. Бога, – это возможно только под условием отрицать безконечность. Отрицание безконечного ведет прямо к нигилизму (nihilisme). Все становится представлением ума, умозаключением (conception de l’esprit). С нигилизмом невозможны никакие прения, потому что логичный нигилизм сомневается в существовании своего противника; он не уверен даже в том, что сам существует. Став на его точку зрения, можно полагать, что он сам для себя ничто иное, как представление своего ума, умозаключение. Он только не замечает, что все, им отрицаемое, в то же время он принимает гуртом, произнося одно только слово: ум. Одним словом, никакого пути для мысли не открывается философиею, которая приводит все к одному слову – нет. На нет один только есть ответ: да. Нигилизм ничего не значит, с ним ничего не поделаешь, из него ничего не может выйти (Lе nihilisme est sans portиe). Нет ничтожества. Нуль не существует. Все есть ничто. Ничто есть ничто. Человек живет утверждением (аffirmation) болeе, чем хлебом.

(10). Английский рецензент последнего Штраусова сочинения «О старой и новой вере» спрашивает в одном месте автора: «Есть ли понятие о вселенной, как о часовом механизме не только часть истины, но вся истина о материи, доступная разумению человека?» В другом месте он говорит ему: «Вы обращаетесь к нам с догматом, что наша обожаемая родня есть часовой механизм, и приказываете нам поклоняться планетарию». «И что еще? Доводя это положение до последней границы нелепости, вы хотите заставить нас поверить, не только что вселенная есть произведение механизма, но еще механизм вполне самоустроенный! Вполне готовы мы внимать всему, что естествознание может нам сказать; мы глубоко интересуемся его результатами; мы искренне удивляемся остроумию и самоотвержению его учеников. Но когда все сказки его сказаны, и все удивительные заключения проверены, то оказывается, что мы только достигли границы, где начинаются метафизика и богословие, и где религия приемлет чистый результат и созидает из него здание славы и красоты для духовных нужд человека. Как великий процесс вселенной совершался и совершается, это не касается вас, как богословов, ни в малейшей степени. Пусть это было, (как скажут разногласящие геологи), путем непрерывности или путем катастроф; пусть это было, (как скажут разногласящие физиологи), или беспрерывным развитием новых видов, или последовательными актами того, что иные называют «творением». Не в этом теперь вопрос, нас занимающий. Для нас важный вопрос в том: беспомощное ли мы игралище слепой, грубой, бессознательной, неразумной судьбы? или же мы дети Божии? Должны ли мы ползать подобно псам, под бичом какой-то неведомой судьбы или случая, или того и другого вместе, которые могут, в любой день, обратить против нас все ужасы? Или нам возможно знать с нравственною уверенностью, что «все целое есть благо?» Возможно ли, чтобы мы одни были личными, между тем как неведомая сила, из недра коей мы произошли, безлична? Одни ли мы только, в этой ужасающей вселенной, имеем сознание нашей участи и ее законов? Есть ли человек, – страшнейшая из невообразимых гипотез! – высшее известное бытие во всем существующем, и однако осужденное (какою-то потешною иронией злорадной судьбы) обожать с радостью и покорностью «вещи низшие в порядке бытия, чем он сам?» Невероятно и невозможно! Таков, мы уверены, будет ответ каждого компетентного мыслителя, который только не потерял головы от физических открытий, и у кого осталось сколько-нибудь ума для тех высших изучений метафизического и гуманного разряда, кои дают ключ к неразрешимым иначе загадкам естествознания».

«А если только этот пункт сознательности или личности Божества допущен, то в сущности все допущено. Царство Бога Отца (как сказал бы Гегель) утверждено. Первое слово Христианского катехизиса снова выучено. И мы вновь верим, (хотя еще сознавая, как недостаточны все наши выражения, чтоб изведать бездну), в Бога Отца, сотворившего меня и все человечество».

«А за первым (о бытии Божием), не замедлить последовать и второе поучение. Ибо ни один мыслящий человек, не ослепленный физическими обольщениями, не может закрыть глаза пред ужасными фактами, которые христиане коротко называют грехами. Какой человек, с сердцем в груди, решится утверждать, что он остается «веселым и покорным», когда он видит вокруг себя ужасы зла? Как может любой человек, который (в каком либо смысле и под каким бы то ни было названием), верит в «окружающую нас Силу, благую и разумную и родственную нам самим», поверить, что эта сила останется безучастною и не породит целительных сил, которые вступили бы в борьбу с такими громадными и хаотическими бедствиями? А если невозможно поверить этому, то вот над нами уже занимается заря надежды на какое-либо действительное появление этой Силы на поприще человеческой жизни и истории; некоего предчувствия (говоря словами хоть бы Г. Стюарта Глении) «чудесной, сердца потрясающей силы, той общей теории происхождения, прогресса и судьбы человечества, в которой центральный образ, олицетворенный во всем прошедшем и торжествующий во всем будущем, есть распятый Сын Божий». Но если потрясающая сердца и искупляющая сила того, что христиане называют Евангелием, так «чудесна», и если мы были в праве полагать, (руководимые Д. Штраусом), что окружающая нас сила есть, «благая и разумная Сила», и если, наконец, история на каждом шагу подтверждает и оправдывает мнение об удивительной действительности Евангелия для возвышения и воспитания человечества, то мы думаем, что возвращение наше к вере, в то, что христиане называют Царством Сына Божия, весьма недалеко. Если мы можем усмотреть, что Крест Христов был фактически столь благодетелен, то, при допущенной нами благой и разумной «окружающей нас Силе» нам остается только шаг к сознанию, что это потрясающее сердца событие могло быть в мыслях этой Силы прежде, чем оно было в наших, могло возникнуть из недр Ее разума и Ее любви, как существенная часть мощной мировой драмы, что оно могло, возвращаясь к простому христианскому языку, быть спасением предопределенным прежде основания мира. А дойдя уже до сего, мы весьма недалеко от третьего понятия, которое довершит наше полное обращение ко христианству».

«Когда все эти перемены мнения (о вопросах естествознания) случились на наших собственных глазах, когда при всех усилиях и при употреблении всевозможных средств исследования, вопрос: «что есть жизнь и что есть смерть?» становится с каждым днем все темнее и неразрешимее, и когда история, наконец, самым положительным образом утверждает, что случай возвращения в жизни был засвидетельствован значительным числом людей и был причиной обширных, нравственных и политических результатов, видимых поныне, могущественно действующих до нашего времени, то каким образом, повторяем, наука может отказываться, вместе с Д. Штраусом, слышать о такой вещи, как воскресение из мертвых? Как, при той ограниченной опытности, какою мы, в настоящее время, обладаем, может кто-либо отрицать возможность этого, наперекор столь многим прямым свидетельствам о действительно случившемся? Каким образом, в виду отчаяния, с каким самые деятельные исследователи нашего времени отказываются от задач, касающихся жизни, может какой-либо лжефилософ браться за изложение законов и доктринерствовать безусловно, что какая-либо высшая духовная причина не могла, в Иисусе, впервые вступить на вид и оказаться способною произвести такие же результаты и в других случаях, если бы только подобные условия могли повториться? Ни один компетентный мыслитель не смотрит на чудо, как на нарушение законов природы. Его просто определяют как обнаруживание какого-либо высшего начала, превозмогающего действие низшего. Та нервная сила в мускуле удерживает и превозмогает обычную силу тяготения».

«Если раз допустить, что существование не оканчивается тем, что мы называем смертью, то возвращение Христа на землю было только обнаруживанием высшего закона нашего бытия в видной форме. Каждая страница Евангелия и писаний св. Павла обнаруживает, что учение о безсмертии души, подтвержденное событием воскресения Христа, есть великая основная истина, которую Апостолы должны были возвестить человечеству. Если бы Христос не восстал из мертвых, то они были изо всех людей самые несчастные. Человеческая жизнь со всеми ее падениями и стремлениями была бы обманом».

Штраус: «Та сила, от коей нашу полную зависимость мы ощущаем, отнюдь не есть просто грубая сила, пред которою мы преклоняемся в немой преданности; но она в тоже время Порядок и Закон, Разум и Благо, коему мы предаемся с любовным доверием».

Английский рецензент при этом случае замечает: «Штраус конечно должен разуметь безсознательный, т. е. неразумный разум. Но мы протестуем против такой зловредной путаницы слов».

(11). Неутаема есть от Бога всякая мысль. Веру имать и весы пред Богом всякая мысль (Марко Подвижник «О Добротолюбии», с. 23). «Пусть каждый из нас подумает, что всякая его мысль, чувство, слово, может случайно высказанные, всякое его дело, когда бы я как бы то ни было, может быть и ненамеренно сделанное, которым он сам не думал придавать какое-нибудь значение, все это живо в жизни, и составляет уже факт невозвратный; все это полетело из души в мир и там неудержимо произвело сродные себе действия; там, встретившись с противными, вступило в борьбу с ними, и таким образом живо и действенно вошло в состав атмосферы, обнимающей, проникающей, наполняющей жизнь мира! Ты не думаешь об этом, ты забыл, каким чувством, или намерением, или словом, несколько лет, ты дохнул на свет Божий? Но это вдохновение твое пошло живою струею в воздух мира» (Из слова преосв. Иоанна, епископа Смоленского).

(12). В. Гюго: «Мы знаем, что есть атеисты знаменитые и могущественные. Эти последние в сущности, выведенные на чистую воду, (ramenйs au vrai), не твердо уверен в своем атеизме, по самому могуществу своему. С ними все дело в определении. Во всяком случае, если она не верят в Бога, то, быв великими умами, доказывают бытие Божие. Мы чтим в них философов, осуждая безусловно их философию».

(13). Пусть люди размыслят в самих себе о сих трех, т. е. о Бытии, Знании и Воле; и рассудят, не есть ли на основании сих трех и в них также Троичность («Исповедь» блаж. Августина).

Яко же в человеке есть ум и слово и дух, и ниже ум без слова, ниже слово без духа, и друг в друзе суща, и о себе. Ум бо словом глаголет, в слово духом является. По примеру сему, еже по образу сущее вкратце и о сем являя, темен образ безыменный и началообразный Троицы носит человек: Ум убо Отец, слово же Сын, Дух же Святый воистину Дух, Богоноснии отцы приточне учат пресущную святую и преестественную догматствующе Троицу, единаго Бога в трех ипостасях… (Григорий Синаит, «Добротолюбие»).

Лютер указывает на троичество в солнце: его вещество, свет и теплота.

(14). В. Гюго… «От устрицы до орла, от свиньи до тигра, все животные есть в человеке, (sont dans l’homme), и всякое из них бывает в том или другом человеке. Иногда даже несколько животных вместе» (piusiers d’entre eux а la fois).

«Животные – не что иное, как олицетворение наших добродетелей и наших пороков, блуждающие перед нашими глазами, видимые призраки наших душ. Бог показывает нам это, чтоб нас вызвать на размышление. Животные суть только тени, и потому Бог создал их неспособными к воспитанию в полном смысле слова. А наши души суть действительности (etant des re겙alite겙s[72]), имеют свойственный себе конец: Бог дал им разум, т. е. возможность развиваться».

(15). «В предчувствии бессмертия не есть ли также нечто согласное с указаниями науки? За смертию и гробом мы признаем лучший мир, жизни более возвышенные, формы (образы) более прекрасные, существа более совершенные, – этого верования не исторгнуть никому из человеческого сердца! Я не хотел бы считать этого верования только прозрением в дальнейшее развитие жизни чрез будущие периоды геологические; в этом инстинкте (предчувствии) лучшего мира заключается закон, ныне открытый, обнаруженный наукой о природе».

Луи Блан на могиле сына Виктора Гюго в нынешнем декабре сказал между прочим:

«Что же касается знаменитого старца, на которого обрушилось столько несчастий, то ему, чтоб нести до конца тяжести бытия, остается убеждение, счастливо выраженное им в прекрасных стихах:

C’est un prjiongement sublime la tombe;

On y monte, е겙tonnе` d’avoir cru, qu’on y tombe[73].

«В последнем письме, полученном мною от Барбеза – вообще последнем, которое было написано им – он говорит: «Я умираю и у тебя остается на свете одним другом меньше…. Я желал б верить в истину системы Рено, чтоб мы могли снова свидеться». Снова свидеться! Надежда выраженная в этих словах была источником веры Барбеза в продолжение жизни его и ее непрерывное развитие. Он не допускал мысли об окончательной и вечной разлуке. Виктор Гюго также не допускает этой ужасной мысли. Он верит в безсмертного Бога, он верит в безсмертную душу, и как ни сокрушило его несчастие, эта вера дает ему силу жить на пользу его другой семьи, которой принадлежит жизнь великих людей, – на пользу человеческого рода».

(16). В. Гюго: «Мы не можем ни понять человека точкой отправления, ни понять успех (рrоgres) целью, без двух сил, кои суть главные двигатели: верить и любить».

(17). «Сколько ни преуспевай умственная культура, сколько ни расти вширь и глубь естественной науки, и сколько ни раздвигайся дух человеческий, ему никогда не подняться над уровнем высоты и нравственной культуры Христианства, в том блеске, каком сияет оно в Евангелии».

На эти слова можно бы напомнить Боклю.

(18). Беседа Иоанна, епископа Смоленского на утрени Великой пятницы, при чтении Двенадцати Евангелий: «Вы слышите, братия мои, Евангельские сказания о страданиях Спасителя. Теперь хочу спросить вас: не были ли вы сами при Его страданиях? Не были ли при Его осуждении, поругании и распятии? Вы, конечно, скажете, что, слушая с глубоким вниманием и чувством описание Христовых страданий, мы, наконец, можем так живо представить их себе, как будто сами их видели, – и конечно при событии в зрелище, совершившемся почти за две тысячи лет до нас, и можно присутствовать только мыслию, воображением, чувством! О таком ли присутствии вопрос? Нет, братия, я ставлю вопрос прямо, и не только повторяю его определительно, но еще хочу усилить его другим вопросом: не участвовали ли вы в осуждении Спасителя? Да, скажете вы, все мы своими грехами внесли горькие доли в чашу скорбей Христовых, все мы повинны в Его смерти.

Но опять у меня не о том речь. Я вас спрашиваю: не были ли вы лично, действительным образом, если не в числе судей, то обвинителей или свидетелей против Христа, или, наконец, в толпе народа, который кричал: «распни его?»

Вы изумляетесь, вы ужасаетесь таких вопросов. Вы соображаете, что у нас теперь совершается только воспоминание события давно прошедшего времени! О, если бы это было только воспоминание! О, если бы распятие Спасителя было фактом одного известного времени, и оставалось делом только Иуды, иудейских первосвященников, Ирода, Пилата и безсмысленной толпы народа иудейского! О, если бы ничего подобного не повторялось в другие времена, при других людях и обстоятельствах!

Но вот зрелище, которое открывается в наше время; перед глазами нашими Иисус Христос снова предан и снова предстоит на суд. На каком суде? На суде настоящего, современного вам мира. И он, этот мир, судит Христа, по своим новым идеям и началам. Какое зрелище! Здесь уже не тот грубый, невежественный суд, который происходил в Иудее, – не те жалкие судьи, которые в отупении мыслей и чувств, сами ясно не сознавали, что делали: здесь, чтобы судить Христа, соединяется все, что есть высокого и блестящего в современном мире: просвещение, цивилизация, политика, все новые идеи времени, сюда обращены взоры всего образованного мира, чтобы по суду образованнейших его представителей определить отношения современного человечества ко Христу: как Его разумеет и что с Ним делать? Вот об этом-то суде я вас спрашиваю: не окажетесь ли вы участниками в нем, так или иначе. Опишу, по возможности, этот новый мировой процесс. Является новый изменник Христу, новый предатель. Кто? Это опять ученик Христов; это человеческий разум, Христом просвещенный, Христом выведенный из тьмы вековых, религиозных заблуждений, Христом поставленный на пути высшего духовного развития и направленный к познанию вечной истины. За что же он, этот ученик, изменяет Христу? Просвещенному разуму, в его современном развитии, слишком тяжело стало иго веры, налагаемое на него Евангелием; он чувствует себя как бы в неволе, связанным, приниженным;

он жаждет свободы мысли, свободы испытаний и убеждений: мрачный, суровый и холодный, он равнодушно выслушивает самые высокие и святые истины из уст Спасителя; ему скучно и тяжело в обществе верующих, окружающих небесного Учителя и разделяющих Его тайную вечерю; разуму представляются они жертвами неиспытанной веры, непроверенных чувств, даже рабами нравственного деспотизма. А когда Христос, на тайной вечери, предлагает наконец верующим в причастие Свое тело и Свою кровь, неверный ученик не выдерживает более; страшные бури мрачных помыслов одолевают и увлекают его, и он спешит оставить общество Иисуса и Его вечерю. Видите, что здесь дело отзывается уже не тридцатью сребренниками, что мысли нового предателя идут гораздо дальше, шире и глубже, чем древнего. – И предательство ужаснее! Итак, разум человеческий, оставив Христа, предает Его на суд современного мира. Разум хочет, чтобы все дело Христа, Его учение, Его образ действий в земной жизни, Его права над человечеством, самые Евангельские сказания о Нем, чтоб все это было подвергнуто самому строгому разбирательству, по началам суда просвещенного, независимого не от каких авторитетов и преданий. Где же на это суд и где судилище?

Открывается новый, великий синедрион. Вы имеете ли понятие об этом синедрионе? Это собор высших наук, в их современном направлении, наук, утверждающихся на свободном исследовании предметов веры и знания, более на опыте, чем на умозрении, более на самостоятельности изысканий, чем па посторонних свидетельствах, сколько бы их ни было, и потому вооруженных самым тонким анализом и самою безпощадною критикой. Здесь – историческая критика, рациональное изучение священного Писания, филология, философия, антропология, разные виды естественных наук и проч. Это судилище исследует, поверяет, оценивает все существующие в человечестве познания, верования, правила и предания, и произносит над ними приговор во имя самобытного просвещения. И не скрою от вас: страшно это судилище; основанное на началах свободного исследования, оно не признает никакого другого авторитета в вопросах человеческого духа, кроме самого духа. Оно не терпит никаких ограничений в стремлениях его к независимости идей и убеждений, оно не допускает в мире ничего сверхъестественного. Оно не признает во вселенной свободных действий высшей воли и особенных предопределений Промысла в человечестве; все будто бы существует по неизменным законам развития физической природы и по законам свободного саморазвития в человечестве.

Вот сюда-то – к этому судилищу, разум обращается со своим предательством и требует суда над Христом. И суд открывается. – Однако же, как ни грозно судилище, нельзя ли по крайней мере ожидать, что суд наук будет спокойный, умеренный, безстрастный? Ведь такова издавна репутация наук! Так; только не здесь, не на этот раз. Здесь, напротив, обнаруживается какое-то чрезвычайное раздражение и особенное ожесточение. Здесь критика, неумолимая во всяком случае, делается еще более безпощадной; анализ, все разлагающий и режущий, делается более, чем где-нибудь, убийственным. Отчего и за что? Все за разум в свободу человека, будто бы стесняемые христианством. И вот решение суда: самые сказания Евангельские о Христе признаются, если не вполне сомнительными, то не совсем подлинными, испорченными; учение Иисуса Христа, догматическое и таинственное, объявляется мечтательным и несостоятельным – и в самом себе, и в жизни человечества; чудеса Иисуса Христа признаются не действительными, а мнимыми, основанными только на приспособлении к понятиям и духу тогдашнего времени, на психических фактах. Сама идея об Искупителе и об искуплении мира называется фантастическою, вышедшею из темных преданий Востока; Церковь, Христом основанная, представляется, как учреждение, принадлежащее только временам невежества и нравственного мрака, ненужным для времен более просвещенных. Словом, все дело Иисуса Христа отрицается, отвергается, как неосуществившееся и неосуществимое в мире. Сам Он осуждается, как виновник, впрочем, не злонамеренный, а более мечтательный, увлечения и заблуждения людей на многие века.

Вот приговор о Христе современного, собственно ученого суда. И стоит под этим приговором Христос, униженный, лишенный всего своего сверхъестественного значения и всех искупительных прав над человечеством; Он низводится в ряд людей, если не совсем обыкновенных, то не много выше человеческих учителей и преобразователей религий, какие время от времени являются в разных странах мира. А Его Божеское существо? Разве оно не заметно для ученого суда и не поражает его? Но об этом существе здесь и речи нет; оно здесь даже немыслимо и более всего нетерпимо; всякая мысль и всякое слово о нем только еще более раздражает судей.

А человеческая личность Христа? Вот только эта личность остается неприкосновенною; она признается на суде вполне безупречною; единственная честь, которая оставляется Христу. Страшно все это! Страшно за истину Христову, страшно за человеческий разум, страшно за человечество! Правда, не произносится на Христа приговор смертный, но науки не произносят таких приговоров. Однако же отвержение всей основы, всей сущности, всей силы и значения того дела, в котором заключалась вся жизнь Иисуса Христа, для которого Он родился и вошел в мир, разве не может считаться равносильным осуждением Его Самого на лишение жизни? Если вы, братия мои, не имеете полных сведений об этом суде, то может быть вам любопытно узнать, где именно находится такое судилище? Это далеко, там, в высших сферах европейской, современной учености. Но оттуда и до нас доходят голоса и самые акты этого суда: разумею письменные противохристианские произведения этой учености, которых названий, равно имен писателей их, я здесь не хочу упоминать. Можно ли же быть уверенным, что и у нас такие произведения ученого суда не возбуждают излишнего к себе внимания, даже более или менее сочувствия? А что, если в стране православия окажутся и последователи этого суда, просвещенные распинатели Христа. Но особенно страшен приговор о Христе этого ученого суда тем, что наиболее сильно действуют на молодые умы; они увлекаются голосом науки, авторитетом учености, свободою мысли, и вслед за ученым судьями спешат сами поднимать голос против Христа. Это еще усиливает Его страдания, потому что в будущем времени, для которого молодое поколение возрастает, не обещает ничего лучшего…»

(19). «Мы пользуемся случаем, чтобы заявить о широком различии между скромным духом научного исследования и самоуверенным догматизмом так называемой позитивной науки. Наука воздерживается от слепого отрицания возможностей, превосходящих ее способы взыскания.

Жизнь не есть противоположность не живущей природе, но дальнейшее развитие ее. Знание не может переступить жизненной границы, потому что в настоящее время нет никаких средств проследить тайные перемены, происходящие за ее пределами. Есть мир, в который чувства человека еще не могут вступать (Dr. Maudsiy. Body aud Mind. P. 163).

(20). В одном из последних своих сочинений Nova Atlantis Бакон желал начертить идеал общественной и государственной жизни, управляемый такою конституцией, которая представляет осуществленное христианство в его чистом виде, без всякой примеси последующих наростов. По плану своему новая Антлантида похожа на утопию Томаса Моруса, а по форме изложения на город солнечный Кампанеллы.

(21). В. Гюго: «Нельзя сказать, что человек не занят, когда он углублен в размышления. Есть труд видимый и труд невидимый. Созерцать – это пахать, мыслить – это действовать. Взгляд на небо – есть дело. Фалес был четыре года без движения: он основал философию. Для нас затворники не суть праздные люди, и пустынники не суть тунеядцы».

(22). Аще бо творил бы еси добрая, елика веси, и прочая бы ти по ряду открылися, едино чрез другое уразумевши. (Если бы ты делал добрые дела, которые знаешь, то прочие, неизвестные, открывались бы тебе; одно другим, чрез другое объяснится (Марко Подвижник, «О Добротолюбии»).

(23). Эта мысль всего лучше объясняется следующим замечанием из статьи, помещенной в «Гражданине» 1874 г., март № 11, с. 320: «Блаженный Августин, рассуждая о времени, говорит в одном месте: что такое время? – Знаю, если вы меня не спрашиваете, а когда спрашиваете, что такое время, мой ответ будет: не знаю. Наши ученые богословы, рассуждая о предметах веры, держатся иногда так будто противоположного правила. Если не противоречишь мне, признают в себе веру, которой объяснить не умею: верую и не знаю. А если захочешь спорить со мной, я все объясню тебе, и докажу тебе все и в целом, и в частностях». Принять на себя такую ответственность – во многих случаях опасно, так как объяснение необъяснимого, разложение цельного и неразлагаемого, поневоле должно состояться из натяжек и софизмов, которые смущают совесть в верующих, сомневающегося колеблют еще более, а неверующему дают оружие против веры. Недаром Апостол языков, обладавший ученостью своего века, убеждал церковь свою не вступать в словопрения о вере, так как это нимало не служит к пользе, а к расстройству слушающих».

(24). Проф. Люкен в своих исследованиях пришел к тому результату: «Что мифология по преимуществу есть ничто иное, как учение о первобытном откровении, одичалое по причине забвения о едином Боге и рассеяния человеческого рода по лицу земли, и вместе с тем переделка истории человеков на историю богов, образовавшаяся вследствие того, что человек обоготворил самого себя: так что боги язычников – это только демоны и первоначальные люди, о которых представления, слившись в разнообразных сочетаниях с предметами природы, были возведены в сан властителей всего мира. Оправдание этой идеи автор усматривает в мифологиях всех народов, как древнего, так и нового мира, у цивилизованных и дикарей, расположив мифологический материал по системе космогонии. Сначала решается вопрос о первобытном единобожии у всех народов; затем следует – сотворение мира, человека, рай, грехопадение, потоп, сыновья Ноя, столпотворение. Это первый отдел книги. Второй посвящен так называемой эсхатологии, или учению о конце мира. Глава о Мессии служит переходом от первого отдела ко второму. В этой главе излагаются чаяния языков об Искупителе мира. Затем следует – конец мира, бессмертие, небо, ад, рай, чистилище, и, наконец, последняя глава книги, в которой автор вполне высказывает свои понятия о мифологии и языческих богах, имеет предметом учение язычников о духах, куда он относит души усопших героев, божества стихийные и демонов. Каждый из сказанных предметов рассматривается в отношении библейской истории сравнительно, и в последовательном порядке, сначала у народов азиатских, потом еврейских, африканских и, наконец, дикарей Нового Света.

В связи со сказанием о первобытном хаосе Люкен рассматривает общераспространенный миф о всемирном яйце, в форме которого иногда представляется и самый хаос, и из которого вместе с тем происходит и первый человек.

(Статья проф. Буслаева «Сравнительное изучение народного быта и поэзии» в «Русском Вестнике» 1873 года, апрель, ст. 604.)

(25). Виктор Гюго: «Вера – вот что необходимо человеку. Горе тому, кто ничему не верит».

(26). «…Главная мысль Паскаля состоит в том, что в Божественном откровении не все и не для всякого с первого взгляда является светлым. Господь нарочито и здесь, как везде, – в области природы и в области разума, – дает место тени подле света. Не все свет, – чтоб было место вере, чтоб было место добровольной преданности Божией водительству; но и не все тьма; иначе откровение было бы одним простым словом. Но настолько здесь света, чтоб при искреннем стремлении к истине дойти до нее; настолько мрака, чтоб всегда желать новых и новых приливов света. Настолько света, чтобы не быть безвинным пред Богом в своем блуждании, и настолько мрака, чтоб никогда не чувствовать довольство в своем познании божественного.

(27). Валлас, противник Дарвина, вот что говорит о нынешнем состоянии общества: «Наше общество едва ли имеет какое-либо реальное превосходство над обществом дикарей. Вот урок, почерпнутый мною из наблюдений над нецивилизованными племенами».

(28). «Преодоление сил природы повлекло за собою быстрое возрастание народонаселения и значительное накопление богатств, что в свою очередь имело следствием такое усиление бедности и порока, и поощрение стольких гнусных чувств и лютых страстей, что еще вопрос, не понизился ли вообще умственный и нравственный уровень нашего населения, и не принесло ли это движение более зла, нежели добра. В сравнении с нашим удивительным прогрессом в физике и ее практических применениях, английская общественная и нравственная организация остается в состоянии варварства. И если мы будем продолжать обращать главные наши силы к утилизированию знания законов природы только с целью дальнейшего расширения торговли и промышленности, то следующий за этим неизбежно вред может возрасти до таких гигантских размеров, что мы будем не в силах справиться с ним. Нужно признать тот факт, что богатство, знания и культура, выпадающие на долю немногих лиц, не составляют еще цивилизации, и не могут служить символом совершенства нашего быта. Наши безпримерные успехи в промышленности и торговле, наши обширные и многолюдные города, создали целую армию пролетариев и преступников, ряды которых увеличиваются с каждым днем; они создали многочисленный класс людей, вся жизнь которых проходит в тяжелом неблагодарном труде, между тем как на долю ничтожного меньшинства выпали одни лишь удовольствия; они видят вокруг себя роскошь и довольство, наслаждаться которыми они лишены всякой надежды; в этом отношении положение их хуже дикарей».

Д.С. Милль. «Во всей Европе заметно понижение личностей, вкуса, тона; повсюду проявилась пустота интересов, отсутствие энергии. Все мельчает, становится дюжинным, истертым, пошлым». Он же говорит: «Между мертвою неподвижностью восточных народов и современными государствами то только различие, что в первой мы видим косный азиатский покой, тогда как европейцы живут в пустом безпокойстве и в безсмысленных переменах».

Карлеиль: «В Европе голова и сердце – все заражено и нездорово».

Мадзини в письме к Е. Кине: «За исключением нескольких избранных друзей, я не уважаю то поколение, для которого тружусь. Это поколение инструмент – не больше. Понимаете ли вы, любезный друг, всю скорбь такого сознания? Современное нам поколение имеет естественные побудки (инстинкты). Оно способно к противодействию (к реакции) и к роковым возбуждениям, а также к ненависти и особенно к борьбе. Можно и должно попробовать вызвать из всего этого нечто способное уровнять почву и открыть путь будущему. Но нельзя к этому поколению питать сочувствия, радоваться и терпеть с ним, или с жаром пожать руку тому, кто стоить близ вас во время битвы. Настоящее поколение не имеет религии, у него одни мнения! Оно отвергает Бога, бессмертие души, любовь и вечную надежду. Оно лишено веры в промыслительный и мудрый закон. Все, что есть прекрасного, благого и святого в мире, все героические предания религиозного чувства, начиная от Прометея до Христа, от Сократа до Кеплера – все это нынешнее поколение отвергло, чтобы броситься на колени пред Кантом и Бюхнером».

Искандер: «Все в Европе остановилось. Одни хотят насильно раскрыть двери к будущему, другие насильственно не выпускают прошедшего: у одних впереди пророчества, у других воспоминания. Их работа состоит в том, чтобы мешать друг другу, и вот те и другие стоят в болоте».

«Горе тому, кто остановится и подумает, кто спросит себя, он делает, что делают вокруг него – он сойдет с ума».

Вронский: «В цивилизованном мире замечается ныне явление, настолько же удивительное по своей плодотворности, насколько может быть оно гибельно по своим последствиям. Все, по-видимому, стремится, с блестящей внешностью, просветить народы и ускорить шествие цивилизации: в сущности же, все идет к погашению света философического и религиозного и к падению человечества».

(29). «В новейшее время усиливается учение пантеистическое и материалистическое, которое, отвергая все непонятное для простого ума, не хочет знать ни Бога, как индивидуального существа, ни нравственного призвания в человечестве. Как древние старались возвысить человека до божества, так новейшая школа напротив усиливается низвести его прямо в область животного мира. Простой эгоизм является единственно ее целью, единственным реалитетом. Нравственное благородство, сознание долга, самоотвержение во имя веры, надежды и любви, кажутся безумием в глазах этой школы, стремление к идеалам – (царствию Божию по учению Христа), нелепым сумасбродством. Единственным правилом и идеалом ее действительности считаются животные стремлений, следовательно, эгоизм, обман и насилие. К сожалению, лозунг, проповедуемый теоретически, и осуществляемый на практике нашими победоносными сосудами, Mach geht vor Recht, La force prime le droit[74], сильно распространяется, и, чего нельзя отрицать, даже в более серьезных кругах, угрожая ввергнуть Европу не только в прежнее варварство, но и залить ее неведанными дотоле потоками крови? Впрочем, ни современные Чингисханы, ни Тамерланы не уверят меня в прочном успехе своего адского дела: оно окончится, как обыкновенно оканчиваются дела подобного рода, и едва ли проклятие народов сохранит от забвения имена их. Эту надежду основываю я на всеобщем историческом свидетельстве о прогрессе человеческого духа; божественной искры в человеке никоим образом нельзя ни заглушить, ни уничтожить; напротив, чем более будут стараться безбожные о том, чтобы придавить ее и потушить, тем блистательнее будет освещать она темноту нашего времени и мрак будущих веков. Необходимо, правда, чтобы большинство благоразумных людей не придавалось лени, нужно действовать, и бороться свету против тьмы, праву против насилия, благородной мысли против животных стремлений».

(30). Тэн: «Европа ухитрилась выработать себе такое положение, которое необыкновенно сильно раздражает людей возможных партий, всевозможных воззрений, которое вызывает озлобление и вражду каждого против всех, всех против каждого, и наконец всех вместе против направления времени, против жизни, выработанной конституционною Европою».

«…Кто же доволен? Никто. Все жалуются, все ропщут, все проклинают то время, в которое они живут, и те условия жизни, при которых приходится жить. Что же значит это повальное недовольство, что значит всеобщее смущение и уныние? Оно означает, что хроническая болезнь недовольства находится в своем остром периоде, и что на европейскую жизнь особенно сильно подул неблагоприятный, удушливый ветер».

«…Переберите все страны континентальной Европы, посмотрите, что делается во Франции, Германии, Австрии, Испании, и везде вы увидите безурядицу, хаос, усиленное брожение; везде почти вы должны будете признать, что эпоха, переживаемая этими государствами, есть эпоха переходная, полная внутренней борьбы. Смятение тяжелее неизвестности».

«Политическая неурядица в стране обусловливает собою неурядицу и во всех остальных отраслях жизни, обусловливает неурядицу социальную, неурядицу нравственную. Политическая неурядица всегда ведет за собою какое-нибудь крупное бедствие, что-нибудь в роде внешней и внутренней войны, в которой победа не более заманчива, как и поражение. Результат один: лучшие силы населения гибнут, труд останавливается в своем производстве, гибнет бесплодно для народа. Бедные становятся всегда еще беднее, а богатые становятся богаче не силою труда, а большею бедностью бедных. Труднее ли проследить неурядицу нравственную? Нисколько. Литература блекнет, интересы становятся более мелкими, исключительными: все те, которые работают в области мысли, поневоле отрешаются от общих вопросов, важных одинаково для всего человечества, и замыкаются в крошечные вопросики, волнующие известную партию, известную группу. Нравственный уровень страны неизбежно понижается, и это понижение отражается в науке, литературе, в драме, комедии, – одним словом, во всех отраслях умственной деятельности».

(Англия в книге доктора Тэна. Notes sur I’Angieterre, статья г. Утина в Вестнике Европы. 1872 г. Сентябрь).

«В последнем произведении Немецкой философской литературы (Philosophie des Undewussten), которого в короткое время вышло три издания, вот как характеризуется наше время. Гартман откровенно объясняет, ст. 559, 617, что человечество приближается к дряхлой старости, на которой естественным образом и уменьшается желание и возможность читать и усвоять себе строго научные труды. Вместо юношеской силы и живого интереса ко всем новым мыслям и умственным произведениям, все более расширяется стремление к удобствам жизни, комфорту и спокойствию, вследствие чего и наука должна принять форму общедоступную, способствующую к усвоению ее без особенного труда и напряжения».

«Искусство, – говорит Гартман, – будет для человечества в зрелом возрасте тем, что Берлинская фароа вечером для Берлинского биржевого купца. Такая же участь постигнет и науку. А потому нельзя удивляться, что при подобном взгляде на современную публику, Гартман старался изложить свои взгляды в форме, сколь возможно легкой и неутомительной, чтобы ленивый и умственно вялый старичок нашего времени без труда мог понять и усвоить себе его воззрения» (Статья Струве в «Русском Вестнике» 1873 г., январь).

(31). Милль: «Часто вставал передо мною мрачный вопрос: положим, что все твои желания удовлетворятся, что все учреждения, которых жаждет душа твоя, осуществятся, – что же, будет ли тебе от того радость? Будет ли счастье? И из глубины душевной слышался на это неотразимый ответ: не будет!»

(32). В. Гюго: «Постоянное воспоминание о могиле полезно для людей. На этой почве священник и философ сходятся. Необходимо умереть – аббат de lа Тrарре вторит Горацию».

(33). Бакон говорил: «Церковь – око Англии, и если что-либо находят в нем постороннее, то нужно вырвать именно это постороннее, а не самый глаз».

Часть вторая

Философам для объяснения

Вступление к описанию случаев так называемых сверхъестественных

Мы рассуждали почти а рriori, занимались отвлеченностями, носились в областях ума и слова: опустимся теперь на землю, и расскажем несколько событий, действительных, засвидетельствованных строжайшею критикою – событий, коих никоим образом приурочить к природе вещественной и отнести к тем действиям, коих нельзя подвести ни под какие законы, нельзя объяснить никакою наукою и никакою системою.

Опровергнуть эти события нет разумного основания: это неоспоримые факты, как говорится по-варварски, были, дела; отрицать же безусловно было бы крайним невежеством, или диким упрямством, с которым Чванкина в комедии Княжнина говорила «хоть вижу, да не верю».

Некоторые случаи были со мною, но я рассказываю их, не прося принимать на веру, а приводя вещественные доказательства; другие слышал я от своих знакомых, людей достоверных, третьи привожу из печатных источников – все с доказательствами, сколько найти их было можно.

Понятно, что в этой области, или в рассказах этого рода, очень обыкновенных, бывает много выдумок, обманов, лжи, злоупотреблений, часто играет фантазия и воображение; понятно, что здесь нужна еще более, нежели где-нибудь великая осторожность и разборчивость. Но думаю, что одно подобное событие, со всех сторон засвидетельствованное, строго исследованное, доказанное критически, имеет великую важность, – и нельзя считать иначе, как особенным счастьем в жизни, узнать такое событие, и вполне удостовериться в его истине; оно поведет к многим заключениям, ибо все важнейшие для человека вопросы соединены между собою неразрывными узами, и какой бы то ни было из них, по необходимости признанный, заставляет принять прочие и убедиться, что есть что-то, кроме того, что мы знаем посредством своих чувств, о чем, по замечанию Шекспира, и не пригрезивается философии.

Доморощенные наши прогрессисты не принимают таких явлений, и если не могут отвергнуть их существования, то относят их к разряду случаев. Им напомню я кстати следующие слова их любимца, Писарева, из его изложения системы Дарвиновой:

«Случая в природе нет, потому что все совершается по законам, и всякое действие имеет свою причину; когда мы не знаем закона и не видим причины, тогда мы произносим слово «случай», и произносим его не всегда кстати, потому что это слово никогда не выражает ничего, кроме нашего незнания, и притом такого незнания, которого мы сами не сознаем»[75].

«Если человек чего-нибудь не знает, то он в одну минуту или выдумает что-нибудь, или уверит себя, что тут и знать нечего. Не знает происхождения породы, значит, и не было никакого происхождения, всегда была порода с тех пор, как мир стоит; не знает развития породы – значит, и нет никакого развития: все породы неизменны и неподвижны. А живая-то жизнь сейчас тут же и прихлопнет человека, и уличит в безтолковом и самонадеянном вранье неопровержимыми фактами»[76].

Которые здесь и представляются.

Собрание таких фактов, (иные в нескольких экземплярах), убеждение в их действительности, историческом, так сказать, существовании, заставит, надеюсь, задуматься всякого безпристрастного, непредубежденного человека, который ищет истины, без задних мыслей.

Вместе с сим я прошу тех читателей доставлять мне такие факты, какие кто знает по собственным наблюдениям, или полученным достоверным сведениям.

Предчувствия

Смерть Василия Никитича Татищева[77]

(современное описание)

Во время царствования императрицы Елисаветы Петровны тайный советник Василий Никитич Татищев, по ложным на него доносам, жил под стражею в своей подмосковной вотчине Клинского уезда, в селе Болдине, при котором находились сенатской роты солдаты для стражи. С ним жил внук его, Ростислав Евграфович Татищев (от которого я, говорит описатель, сие повествование слышал). Сей Василий Никитич, почувствовав слабость своего здоровья, писал к сыну своему Евграфу Васильевичу, находившемуся тогда в Москве, чтобы он приехал к нему в Болдино с первой тогда его женою, для отдания ему последнего долга.

Накануне своей смерти Василий Никитич поехал верхом, взяв с собою и вышеописанного своего внука верхом же, к слушанию Божественной литургии в приходскую церковь, находящуюся в трех верстах, в селе, куда приказал явиться мастеровым людям с лопатками.

По отслушании Литугии, взяв священника на погост, показал ему, где лежат тела его предков и родителей, и, избрав порожнее подле их место, приказал рабочим людям готовить для себя могилу. Возвращаясь, он хотел было опять сесть на лошадь, но не был в силах, а сел уже в одноколку и с вышеописанным же своим внуком, приказав священнику на завтра приехать к себе для исповеди его и со Святыми дарами, и так же, – чтобы пригласить с собою священников, назначая сам оных для соборования его маслом, и потом возвратился домой. Там нашел присланного из Петербурга курьера с указом от Императрицы, что он найден невинным, и прислан ему орден св. Александра Невского. Василий Никитич, написав благодарственное письмо к Государыне, отослал орден назад потому, что уже приблизился конец его жизни, и отпустил присланного. Тогда же снята была находившаяся при нем стража.

В вечеру, когда по обыкновению пришел к нему повар француз для получения приказания, что готовить на следующий день, то он сказал повару, что «уже я более не хозяин ваш, но гость, а вот хозяйка, – указывая на свою невестку, Евграфа Васильевича жену, – она тебе прикажет, что надобно», – промолвил, что теленок начат, и есть из чего готовить.

На следующий день священник со всем причтом в назначенный час прибыл, исповедал его и причастил Святых Таин.

После сего Василий Никитич приказал призвать сына своего Евграфа Васильевича с женою, и с сыном их Ростиславом Евграфовичем, простился с ними, сделал им некоторые приказания и наставления; призвал всех находившихся при нем людей, простился и с ними, наконец, приказал начать действие соборования маслом, и при чтении седьмого Евангелия скончался на 76 году жизни своей, приказал наперед, что когда приметят, что его душа будет расставаться с телом, то чтобы не делали никакого шуму, дабы не продлить мучения тела, когда оное расстается с душой.

Когда хотели снять с тела мерку для делания гроба, то столяр объявил, что он уже, по повелению покойного, давно сделан, под который ножки он, покойный, сам точил.

* * *

«В Москве был странный случай, который рассказывала мне, – говорит графиня Блудова в своих записках, – (уже долго, долго после) Мария Алексеевна Хомякова, мать поэта, сама знавшая и лиц, и происшествие, и совершенно неспособная ко лжи. Один из наших генералов, возвратясь из похода на турок, привез с собой турецкого ребенка, вероятно, спасенного им в какой-нибудь свалке, и подарил его своему другу Дурнову. Мальчик вышел умненький, ласковый, добронравный. Дурнов полюбил его и стал воспитывать как сына, но не хотел его окрестить, пока тот сам не понял бы и не изучил истин христианской веры. Малый подрастал, с любовью и жаром учился, делал быстрые успехи, и радовал сердце приемного отца своего. Наконец, Дурнов стал заговаривать с ним о принятии христианства и святом крещении. Молодой человек с жаром, даже с увлечением, говорил об истинах веры, с убеждением о православной церкви, ходил с домашними на церковные службы, молился, казалось, усердно: но все откладывал крещение и говорил Дурнову: «Погоди, батюшка, скажу тебе, когда будет пора». Так прошло еще несколько времени и уже минуло 16 лет, и в нем заметили какую-то перемену. Шумная веселость утихла в нем; живые безбоязненные, светлые глаза подернулись грустью; звонкий смех замолк, и тихая улыбка казалась как-то преждевременною на цветущем ребяческом лице. «Теперь, – сказал он однажды, – я скоро попрошу тебя крестить меня, батюшка, отец ты мне более чем родной! Теперь скоро, пора; но прежде есть у меня просьба к тебе, не откажи: прикажи купить краски, палитру, кисти; дай мне заказать лестницу, как скажу; да позволь мне на этот один месяц не пускать никого в мою комнату; и сам не ходи». Дурнов уж давно привык не отказывать ни в чем своему приемышу; как желал он, так и сделали. Молодой турок весь день просиживал в своей комнате, а как стемнеет, придет к Дурнову, по-прежнему читает, занимается, разговаривает, но про занятия в своей комнате ни полслова; только стал он бледнеть, а черные глаза горели каким-то неземным, тихим огнем, каким-то выражением блаженного спокойствия. В конце месяца он просил приготовить все к крещению и повел его в свою комнату. Палитра, краски, кисти лежали на окне; лестница, служившая ему вроде подмостков, была отодвинута от стены, которая завешена была простыней, юноша сдернул простыню, и Дурнов увидел большой писаный во всю стену, святой убрус, поддерживаемый двумя Ангелами, и на убрус, лик Спасителя Нерукотворенный, колоссального размера, прекрасного письма.

“Вот задача, которую я должен был исполнить, батюшка: теперь хочу креститься в веру Христову, я жажду соединиться с Ним”. Обрадованный, растроганный Дурнов спешил все приготовить; и с благоговейною радостью крестился на другой день его воспитанник; когда он причащался, все присутствующие были поражены неземною красотою, которою, так сказать, преобразился неофит. В тихой радости провел весь этот день и беспрестанно благодарил Дурнова за все его благодеяния, и за величайшее из всех – за познание истины и принятие христианства, за это неописанное блаженство, говоря, что он более, чем родной отец для него, что он не преходящую даровал ему, а жизнь вечную. Вечером юноша нежно простился со своим нареченным отцом, обнимал, благодарил его опять, просил благословения; видели, что долго молился он в своей комнате, перед написанным Нерукотворенным Спасом: потом тихо заснул, – заснул непробудным сном. На другое утро его нашли мертвым в постели, с закрытыми глазами, с улыбкой на устах, с сложенными на груди руками».

Кто вникнет в тайну молодой души? Какой неземной голос, ей одной внятный, сказал ему судьбу его, и призвал его в урочный час к пакибытию купели? Кто объяснит это необъяснимое действие благодати, призывающей к Отцу Небесному неведомым, таинственным путем, в глубине сердца избранников своих? Дурнов оплакивал родительскою любовью своего приемыша, хоть и упрекал себя за свое горе при такой святой, блаженной кончине. Комната, где скончался юноша, сделалась часовней или моленной, где ежедневно молился Дурнов. В 1812 году дом сгорел, но стена с образом уцелела, только изображение было очень повреждено; его реставрировали, и от оригинала остался только один из глаз и бровь. Однако набожные люди продолжали приезжать молиться тут, а впоследствии в нем была основана богадельня на 40 престарелых вдов и девиц; и комната молодого турка освящена в прекрасную домовую церковь, весь день открытую, куда со всех концов Москвы приходит служить молебны перед образом, писанным на стене. Что-то мирное, светлое, чистое веет там на вас, как светла и чиста была душа юноши, освятившего своим обращением и смертью это место. Богадельню зовут Барыковской, по имени основателя, а церковь Спаса, на Остоженке. Другое пристанище для бедных выросло и приютилось против богадельни – дом призрения убогих во имя Христа Спасителя. Такой светлый след оставил по себе этот ребенок, привезенный из чужой неверной стороны, принятый и приголубленный с безграничною христианскою любовью в России. По истине здесь показал Господь весь глубокий смысл Им некогда сказанных святых словес: Аще кто приимет отроча таково во имя Мое, приемлет Мя, а приемляй Мя, приемлет пославшаго Мя Отца.

* * *

Мать моего университетского товарища, известного профессора Кубарева, Анна Васильевна, рассказывала, что она, будучи по делам в Петербурге, совершенно чувствовала минуту, в которую умерла мать ее в Москве. «Такая тоска сделалась там со мной, – говорила она, – что представить себе не можно. Я прибежала в присутствие, в коем решалось мое дело, не помня себя, вся в слезах; рыдая, пала на колена пред присутствующими, и просила, чтоб меня отпустили в Москву». В этот самый час, как после она узнала, и умерла мать ее.

* * *

В «Русском Мире» рассказан следующий случай:

«На днях в Петербурге скоропостижно скончалась молодая девушка, Княжна М-я. Обстоятельства, сопровождавшие эту неожиданную смерть, любопытны в высшей степени. Княжна была совершенно здорова. В ночь, предшествовавшую ее смерти, она видела сон, в котором ей было сказано, что она в этот день умрет, и что ей поэтому необходимо исповедаться и причаститься. Утром девушка рассказала этот сон своим окружающим, и как она была сильно взволнована, то послали за доктором. Освидетельствовав, доктор нашел ее совершенно здоровою. Тем не менее, по настоянию княжны, послали за священником. Священник беседовал с ней около двух часов, исповедал ее и причастил. Так прошло время до вечера, когда неожиданно для всех княжна почувствовала себя дурно и умерла от разрыва сердца».

Прибавлю к этому известию, напечатанному в газетах, что слышал я вскоре от близких знакомых. Княжна, проснувшись, спросила себе именно священника не городского. Послали искать. Между тем в том же самом доме, у гр. Е. И. Т., оказался священник, приехавший к нему из подгородного села, известный в Петербурге отец Алексий, который призван был к княжне, исповедал и причастил Святых Тайн. Княжна скончалась не в тот же день, как сообщено в «Русском Мире», а на другой день поутру.

Наконец, мне случилось получить следующее обстоятельное известие.

«Я могу передать о кончине кн. М. С. М. только слышанное мною от других: сама же я не была свидетельницей ее последних дней, и поэтому не могу ручаться вполне за достоверность моих слов. Сестру ее, неотлучно бывшую при ней, я не решалась расспрашивать, и все, что знаю, слышала от домашних лиц, рассказывавших не всегда одинаково.

Во вторник, 10 января 1872 года, в семье все еще было благополучно, и в этот день было у них много гостей. В среду княжна почувствовала небольшое нездоровье, случающееся сплошь и рядом у всех. Никого это не смутило и не озаботило, тем более что она была подвержена ревматизму, и, при малейшей простуде или перемене погоды, жаловалась на него.

В четверг была у меня сестра ее, С.С. и говорила мне, что М.С. продолжает чувствовать себя не совсем хорошо, и от того сегодня не выехала, а осталась дома. В пятницу мы посылаем узнать об ее здоровье, и узнаем, что ей немного хуже, и что она проводит этот день в постели. Несмотря на это болезнь ее казалась настолько легкою и обыкновенною, что ни разу не был приглашен доктор, и если она была в постели, то более из предосторожности, чем из нужды. Потому в доме были все совершенно покойны. Ночь с пятницы на субботу прошла очень благополучно. Наутро, как только она проснулась, то попросила, чтобы поскорей пригласили к ней священника, говоря: “Я видела во сне, что скоро умру, гроб уже мне готов, а сама я не готова, позовите поскорей священника, я хочу исповедываться и причаститься”. В первую минуту слова ее приняли за бред. Но видя, что она уже не спит, и настоятельно просит исполнить ее желание, послали за священником; при виде его она очень обрадовалась. С какою верою и горячей молитвою она причастилась Св. Таин! И после еще целый час беседовала с духовником. Когда он от нее вышел, то сказал родным: “В первый раз в жизни Господь привел меня напутствовать такую чистую душу. Я благодарю Его, она там помолится за меня”. После причастия она тихо заснула и проспала до вечера. Вечером она пожелала со всеми проститься. Благословила сестру и брата, и уговаривала не жалеть о ней, так как ей будет гораздо лучше, когда она перейдет к Богу. Призывала всю домашнюю прислугу и со всеми прощалась. Было уже довольно поздно, сестра ее пришла ложиться спать и увидела ее молящуюся, на коленях, на постели. Лицо ее было просветленное и глаза подняты к верху. Заметя, что с нее спустилась кофточка, она хотела прикрыть ее. “Оставь меня, – сказала она ей и махнула рукой, – я блаженствую с Богом. Не мешай мне, я больше уже никогда не простужусь”.

Всю ночь она спала хорошо; наутро, когда проснулась, попросила себе чаю с лимоном; разговаривала со всеми и казалась бодрой и веселой. В половине первого часа, все еще были в ее комнате и беседовали; она, сидя на кровати, откинула голову на подушку, и тихо, неприметно для окружающих, отдала Богу свою чистую душу».

Я поместил нарочно все три известия для примера, как подобные события бывают разнообразны в рассказах, переходя из уст в уста.

Верного из всех предложенных известий можно вывеси то, что кн. М-ая, почти совершенно здоровая, имела, получила, так или иначе, внутреннее предвестие о своей кончине, и действительно, исполнив христианский долг, вскоре скончалась.

* * *

1813 года, в Великий пост на третьей неделе, Надежда Григорьевна Кругликова, молодая девушка, почувствовала себя дурно и ночью приняла рвотный порошок, который действовал слабо. Поутру она рассказала это своим сестрам, и выразила желание исповедаться и приобщиться Святых Таин. Те спросили ее, больна ли она? «Нет», – отвечала она. Сестры возразили ей, что она на первой неделе поста говела. Она отвечала: «Большая разница исполнять это по установленному обыкновению или при конце жизни; а я умру через три дня». Между тем, она была совсем здорова, спокойна и выходила к столу кушать. На другой день оставалась в прежнем положении и опять просила сестер призвать к ней священника, повторяя, что она скоро умрет, и они не успеют исполнить ее желание, ибо она будет в бреду. Сестры, видя ее довольно здоровою, уговаривали отложить свое намерение. Когда все разошлись спать, она призвала к себе свою маму и сказала: «Сестры не хотят позвать священника, чтобы меня исповедать; я могу исполнить и без священника мое желание». Приказала подать образ Спасителя, собрала всех здоровых людей, и пред всеми исповедовалась, потом написала брату своему письмо с просьбою исполнить некоторые ее завещания; по утру рассказала своим сестрам о происшедшем, сделалась тиха, чрез несколько времени пришла в себя и спросила свою маму: слышит ли она пение? Та отвечала: «Нет». Тогда она спросила сестер: не слышат ли они? Те отвечали также, что не слышат ничего. Тогда она сказала: «Благодарение Богу, я одна слышу пение», и запела тем же голосом: упокой, Господи, душу рабы твоей Надежды! Сделалась безгласною и через некоторое время вскричала с восторгом «Ах, как я счастлива!». Сестра спросила ее: «Ты почувствовала себя здоровою?» – «О, нет; ах, как я счастлива, я вижу Спасителя моего», – и с сим словом окончила свою жизнь.

(Рассказано Петру Хрисанфовичу Обольянинову теткой Кругликовой, Анной Петровной Жегулиной, которая жила вместе с Кругликовыми, как значится в чьих-то старых записках, доставленных издателю г-ном Благово, и исправленных им в слоге.)

* * *

Брат ключника сельца Нового, живший на хуторе Зайцев, Иван Никифоров Кудрявцев, из дворовых г. Мальцова, человек старый, однажды приходит к священнику села Колокольни и просит его исповедовать и приобщить Святых Таин, говоря, что он скоро умрет. Священник пытался его отговорить, но не успел и велел прийти на другой день. Кудряшов пришел, исповедался и приобщился. Возвратившись пешком домой (7 верст), выпил рюмку перед обедом, (он любил выпить), стал Богу молиться, поклонился в землю и… умер. Окружающие ждут: вот, он встанет, – наконец, подняли его, и пришлось хоронить.

(Сообщено А.Н. Величковым).

Предвестия

17 сентября (митрополит Филарет был в то время в Лавре), по окончании ранней Литургии в его домовой церкви, я явился к нему, – свидетельствует отец архимандрит Антоний, – с его обычным, повторяющимся каждый день докладом о состоянии обители. Он, после моего доклада, говорит мне: «я ныне видел сон, и мне сказано: берегись 19 числа». На это я заметил ему: «Владыко святый! Разве можно верить сновидениям и искать в них какого-нибудь значения? Как же можно при том обращать внимание на такое неопределенное указание? Девятнадцатых чисел в каждом году бывает двенадцать». Выслушав это, он, с чувством сердечной уверенности, сказал мне: «Не сон я видел: мне явился родитель мой и сказал мне те слова;

я думаю с этого времени каждое девятнадцатое число причащаться Св. Таин». Я сказал, что это желание доброе.

Через два дня после сего, 19 сентября, во вторник, во время Литургии в домовой церкви он причастился Св. Таин. В октябре он был в Москве, и 19-го числа, в четверг, так же причащался Св. Таин в своей домовой церкви. Наступало в следующем месяце ноябре роковое 19-е число, – это приходилось в воскресенье. Пред тем все время Владыка чувствовал себя хорошо и легко, принимал посетителей, ревностно занимался делами, выезжал иногда из дому. На неделе перед 19-м числом он принимал одного из своих почитателей, который, при прощании, передал ему просьбу одной почтенной дамы, также уважавшей святителя, что она желала бы быть у него и принять его благословение. Владыка сказал: «Пусть придет, только прежде 19-го числа». Так глубоко укоренилась в нем мысль о девятнадцатом числе!

18-го ноября, в субботу, Владыка говорит своему келейному иеродьякону Парфению, что завтра он будет служить Литургию в своей домовой церкви, и чтоб все было приготовлено к служению. Старик Парфений, отличающийся прямотой и откровенностью, решился заметить Владыке, что он утомился от служения, и не будет, пожалуй, служить в Введеньев день, что лучше бы тогда отслужил. Но Владыка сказал ему: «это не твое дело: скажи, что завтра я служу».

Он отслужил Литургию, и в роковое 19-е число скончался.

Это известие, напечатанное в сочинении Н.В. Сушкова – «О жизни Митрополита» Филарета – я слышал также сам из уст отца архимандрита. О свежести, бодрости его в последние дни я могу также сам засвидетельствовать. За три дня пред кончиной, в четверг, мне случилось провести у него больше часа. Я поехал из дома собственно навестить больного Рамазанова. Не найдя его в квартире (им перемененной на Самотеке в соседстве с Троицким подворьем), я вздумал заехать к митрополиту, которого еще не видел по возвращении из путешествия в Иерусалим. Митрополит меня принял, расспрашивал о Святой земле, а на известие мое о распре в Александрийском Патриархате рассказал мне такие подробности, каких я не знал. Возвратясь домой, я сказал домашним, что давно не слыхал я от митрополита такой твердой и четкой речи; он как будто помолодел, и через три дня он скончался.

* * *

Первая супруга Карамзина скончалась в 1802 году, – рассказывает М.А. Димитриев в своих записках, – Карамзин любил ее страстно. Видя безнадежность больной, он то рвался к ее постели, то отрываем был срочною работою журнала, который составлял его доход и был необходимым для семейства. Утомленный, измученный, бросился он на диван и заснул. Вдруг видит во сне, что он стоит у вырытой могилы, а по другую сторону Екатерина Андреевна[78], (на которой он после женился), и через могилу подает ему руку. Этот сон тем страннее, что в эти минуты, занятый умирающей женой, он не мог и думать о другой женитьбе, и не воображал жениться на Екатерине Андреевне. Он сам рассказывал этот сон моему дяде.

На Екатерине Андреевне он женился в 1804 году.

Князь Петр Андреевич Вяземский в письме своем ко мне замечает об этом известии:

«Признаюсь, я не верю, и никогда не слыхал о нем ни от домашних, ни от Дмитриева. Михаил Александрович вероятно что-нибудь похожее слыхал: и память его переиначила рассказ, а вот что было. Вскоре по кончине матушки моей, отец мой взял нас, т. е. меня, Екатерину Андреевну, и сестру мою, что была после за кн. Алексеем Щербатовым и отправились мы после обеда за город, кажется, в Свиблово.

Оказалось, что отец мой хотел навестить Карамзина, у которого жена была опасно больна. Приехав на место, отец вышел из кареты и пошел к дому, занимаемому Карамзиным. Мы остались в карете. Четверть часа спустя проехали мимо нас дрожки, а на дрожках гроб. Екатерина Андреевна послала лакея нашего узнать, для кого гроб. Лакей возвратился и сказал: барыня приказала долго жить. Это выражение, в первый раз слышанное мною, врезалось в меня и поразило меня. Мне было тогда лет десять».

* * *

«Если припоминать все, обстоятельства и соображать минувшее с настоящим, – говорила мать Мария (в миру генеральша Тучкова, урожденная Нарышкина, основательница Бородинского монастыря), – то много откроется необычайного, чему даже трудно поверить, если бы не существовали еще живые свидетели. Нечто особенное, можно сказать роковое, влекло меня к Бородину, и место сие было мне указано, когда еще никто не слыхал, что есть урочище Бородинское. Я была вполне счастлива мужем и сыном, когда однажды приснилось, за год до моей горькой потери, будто отец мой приносит ко мне в спальню одного моего младенца и говорит: «вот все, что тебе осталось!» и в тоже время мне послышался тайный голос; «Участь твоя решится в Бородине». Помню, что, проснувшись в большом волнении, я рассказала мужу то, что виделось мне во сне, и он приписал это игре пылкого воображения. Нам любопытно было узнать, что это за урочище Бородинское, которым мне угрожал сон? И мы напрасно искали его в окрестностях нашего полка, который тогда был расположен недалеко от западной границы. Кому могло придти на мысль искать Бородино на Смоленской дороге близ Москвы? Когда же совершилось страшное событие, я была при отце моем, и он действительно пришел мне объявить потерю мужа, с младенцем на руках, говоря: «вот все, что тебе осталось!» Тогда опять повторилось мне роковое имя Бородина: как объяснить такое горькое предчувствие?»

(Путешествие ко святым местам русским. Том I-й. С. 262. Бородино. У меня есть письмо о том же матери игуменьи, но я не могу теперь отыскать его в своих бумагах).

* * *

Анна Николаевна Веневитинова, благословляя пред кончиною меньшего сына своего, Алексея Владимировича, сказала умирающим голосом: Бог благословит тебя и Аполлинарию.

После А.В. Веневитинов действительно женился на графине Аполлинарии Михайловне Виельгорской.

Это рассказывал мне сам А. В. В., и, кажется, говорил мне, что мать его не имела никакого понятия о будущей его невесте и жене. Но в последствие времени, граф К.Е. Комаровский, зять ее, рассказывал мне, что была в семействе мысль об этом браке. В том и другом случае верно то, что не было ничего не только решительного, но дело и не начиналось при жизни Анны Николаевны.

Предсказания

В 1827 году, во время издания мною Московского Вестника, в котором Пушкин принимал деятельное участие, он дал мне напечатать эпиграмму, написанную им на одного молодого человека, выступившего тогда на литературное поприще, по поводу поврежденной им статуи Аполлона Бельведерского, на вечере у княгини З.В. Волконской. Эпиграмма («Лук звенит, стрела трепещет…») была напечатана, и Пушкин, встретясь со мною вскоре, сказал мне, смеясь: «а как бы нам не пришлось расплачиваться за эпиграмму: я имею ведь предсказание, что должен умереть от руки белого человека или белой лошади, а ведь М. белокурый».

Известно, что Пушкин был убит через десять лет на дуэли Дантесом, кавалергардским тогда офицером. Дантес был белокурый и носил белый мундир.

Об этом предсказании недавно сообщил подробные сведения С.А. Соболевский, человек, бывший очень близким к Пушкину, в статье «Таинственные приметы в жизни Пушкина», которые здесь сообщаются из Русского Архива (1870, № 7, с. 1377).

На с. 404 и 405 «Русской старины» сего года читается следующий рассказ, сообщенный г. Семевскому Алексеем Николаевичем Вульфом, приятелем Пушкина и его соседом по селу Михайловскому:

«Еще около 1818 года, в бытность поэта в Петербурге, одна славная тогда в столице ворожея сделала зловещее предсказание Пушкину, когда тот посетил ее с одним из своих приятелей. Глядя на их руки, колдунья предсказала обоим насильственную смерть. На другой день приятель Пушкина, служивший в одном из гвардейских полков ротным командиром, был заколот унтер-офицером. Пушкин же до такой степени верил в зловещее пророчество ворожеи, что, когда в последствии, готовясь к дуэли с известным “Американцем” графом Толстым, стрелял вместе со мною в цель, не раз повторял: “Этот меня не убьет, а убьет белокурый, – так колдунья пророчила”. И точно Дантес был белокур».

Это рассказ А.Н. Вульфа.

О странном этом предсказании, имевшем такое сильное влияние на Пушкина, было упоминаемо до сих пор в печати:

1) в «Москвитянине» 1853 года, стр. 52, том X, в статье Льва Пушкина;

2) в «Казанских Губернских Ведомостях» 1844 года, 2-е прибавление, в статье г-жи Фукс;

3) в «Московских ведомостях» 1855 г. № 145 в статье Бартенева, который вполне передал в ней и рассказ г-жи Фукс;

4) в брошюре А.Н. Муравьева «Знакомство с русскими поэтами» Киев, 1871.

Вот свидетельство Льва Сергеевича Пушкина:

«Известность Пушкина, и литературная, и личная, с каждым днем возрастала. Молодежь твердила наизусть его стихи, повторяла остроты его и рассказывала анекдоты. Все это, как водится, было частью справедливо, частью вымышлено. Одно обстоятельство оставило Пушкину сильное впечатление. В это время находилась в Петербурге старая немка по имени Киргоф. В число различных ее занятий входило и гадание. Однажды утром Пушкин зашел к ней с несколькими товарищами. Г-жа Киргоф обратилась прямо к нему, говоря, что он человек замечательный, рассказала вкратце его прошедшую и настоящую жизнь; потом начала предсказания сперва ежедневных обстоятельств, а потом важных эпох его будущего. Она сказала ему между прочим: «Вы сегодня будете иметь разговор о службе и получите письмо с деньгами». О службе Пушкин никогда не говорил и не думал; письмо с деньгами получить ему было неоткуда; деньги он мог иметь от отца, но, живя у него в доме, он получил бы их, конечно, без письма. Пушкин не обратил большого внимания на предсказания гадальщицы. Вечером того дня, выходя из театра до окончания представления, он встретился с генералом Орловым. Они разговорились. Орлов коснулся до службы, и советовал Пушкину оставить свое министерство и надеть эполеты. Разговор продолжался довольно долго, по крайней мере, это был самый продолжительный из всех, которые он имел о сем предмете. Возвратясь домой, он нашел у себя письмо с деньгами. Оно было от одного лицейского товарища, который на другой день отправлялся за границу: он заезжал проститься с Пушкиным и заплатил ему какой-то карточный долг еще школьной их шалости. Г-жа Киргоф предсказала Пушкину разные обстоятельства, с ним в последствии сбывшиеся, предсказала его женитьбу и, наконец, преждевременную смерть, предупредивши, что должен ожидать ее от руки высокого белокурого человека. Пушкин, и без того несколько суеверный, был поражен постепенным исполнением этих предсказаний, и часто об этом рассказывал».

Это свидетельство Льва Сергеевича Пушкина.

Вот подробности, изложенные в статье г. Бартенева.

«Кажется, к этому времени следует отнести столь известное предсказание гадальщицы, которое, к нашему горю, сбылось во всей точности. Едва ли найдется кто-либо не только из друзей Пушкина, но даже из людей, часто бывавших с ним вместе, кто бы не слыхал от него более или менее подробного рассказа об этом случае, который и принадлежит к весьма не многому числу загадочных, но в то время достоверных происшествий. Во всякое искренней беседе Пушкин воспоминал о нем, и особенно когда заходил разговор о наклонности его к суеверию и о приметах. Так, между прочим, в 1833 году, в Казани, он передавал его известной писательнице, Александре Андреевне Фукс, которая и сообщила его публике в своих «Воспоминаниях о Пушкине»[79].

«Поздно вечером, за ужином, разговорились о магнетизме и о своей вере в него, Пушкин начал так рассказать г-же Фукс и ее мужу: быть так суеверным заставляет меня один случай. Раз пошел я с Н.В.В.[80] ходить по Невскому проспекту, из проказ зашли к кофейной гадальщице. Мы попросили ее нам погадать, и, не говоря о прошедшем, сказать будущее. “Вы, – сказала она мне, – на этих днях встретитесь с вашим давнишним знакомым, который Вам будет предлагать хорошее по службе место; потом, в скором времени, получите через письмо неожиданные деньги; третье, я должна Вам сказать, что Вы кончите Вашу жизнь неестественной смертью”. Без сомнения, я забыл в тот же день и о гадании, и о гадальщице. Но спустя недели две после этого предсказания, и опять на Невском проспекте, я действительно встретился с моим давнишним приятелем, который служил в Варшаве, при Великом Князе Константине Павловиче, и перешел служить в Петербург; он мне предлагал и советовал занять его место в Варшаве, уверяя меня, что Цесаревич этого желает. Вот первый раз после гадания, когда я вспомнил о гадальщице. Через несколько дней после встречи со знакомым, я, в самом деле, получил с почты письмо с деньгами – и мог ли я ожидать их? Эти деньги прислал мой лицейский товарищ, с которым мы, бывши еще учениками, играли в карты, и я обыграл: он, получив после умершего отца наследство, прислал мне долг, которого я и не только не ожидал, но и забыл о нем. Теперь надобно сбыться третьему предсказанию, и я в этом совершенно уверен».

«Этот рассказ, в верности передачи которого ручается благоговейное уважение г-жи Фукс к памяти Пушкина, далеко не полон. Из достоверных показаний друзей поэта оказывается, что старая немка, по имени Киргоф, к числу разных промыслов которой принадлежали ворожба и гаданья, сказала Пушкину: Du wirst zwei Mal verbannt sein, du wirst der Abgott deiner Nation werden; vielleicht wirst du sehr lange leben, doch in deinem 37 Jahre furchte dich vor einem weissen Menschen, einem weissem Rosse, oder einem weissem Kopfe, т. е. ты будешь два раза жить в изгнании, ты будешь кумиром своего народа; может быть, ты проживешь долго; но на 37 году жизни берегись белого человека, белой лошади или белой головы. По свидетельству Льва Сергеевича, предсказана была и женитьба.

Поэт твердо верил предвещанию во всех его подробностях, хотя иногда шутил, вспоминая о нем. Так, говоря о предсказанной ему народной славе, он, смеясь прибавлял, разумеется, в тесном приятельском кружке: “а ведь предсказание сбывается, что ни говорят журналисты”». По свидетельству покойного П.В. Нащокина, в конце 1830 года, живя в Москве, раздосадованный разными мелочными обстоятельствами, он выразил желание ехать в Польшу, чтобы там принять участие в войне: в неприятельском лагере находился кто-то по имени Вейскопф (белая голова), и Пушкин говорил другу своему: “посмотри, сбудется слово немки, – он непременно убьет меня”».

Нужно ли прибавлять, что настоящий убийца действительно белокурый человек, и в 1837 году носил белый мундир?

Из этих рассказов всех подробнее и вернее изложение Бартенева. В многолетнюю мою приязнь с Пушкиным (замечу, что мои свидания и сношения с ним длились позднее сношений и г-жи Фукс, и Вульфа, и Льва Пушкина), я часто слышал от него самого об этом происшествии; он любил рассказывать его в ответ на шутки, возбуждаемые его верою в разные приметы. Сверх того, он, в моем присутствии, не раз рассказывал об этом именно и при тех лицах, которые были у гадальщицы при самом гадании, при чем ссылался на них. Для проверки и пополнения напечатанных уже рассказов, считаю нужным присоединить все то, о чем помню положительно в дополнение прежнего, восстанавливая то, что в них перебито или переиначено.

Предсказание было о том, во-первых, что он скоро получит деньги; во-вторых, что ему будет сделано неожиданное предложение; в-третьих, что он прославится и будет кумиром соотечественников; в-четвертых, что он дважды подвергнется ссылке; наконец, что он проживет долго, если на 37 году возраста не случится с ним никакой беды от белой лошади, или белой головы, или белого человека (weisser Ross, weisses Kopf, weisser Mensch), которых и должен опасаться[81].

Первое предсказание о письме с деньгами сбылось в тот же вечер, Пушкин, возвратясь домой, нашел совершенно неожиданное письмо от лицейского товарища, который извещал его о высылке карточного долга, забытого Пушкиным. Товарищ этот был – Корсаков, вскоре потом умерший в Италии.

Такое быстрое исполнение первого предсказания сильно поразило Александра Сергеевича; не менее странно было для него и то, что, несколько дней спустя, в театре его подозвал к себе Алексей Федорович Орлов (впоследствии князь), и стал отговаривать его от поступления в гусары, о чем уже прежде была у него речь с П.Д. Киселевым, а, напротив, предлагал служить в конной гвардии.

Вскоре после этого, Пушкин был отправлен на юг, а оттуда, через четыре года, в Псковскую деревню, что и было вторичной ссылкой. Как же ему, человеку крайне впечатлительному, было не ожидать и не бояться конца предсказания, которое дотоле исполнялось с такой буквальною точностью??? После этого удивительно ли и то, о чем рассказывал Бартеневу Павел Воинович Нащокин? Прибавлю следующее: я как-то изъявил свое удивление Пушкину о том, что он отстранился от масонства, в которое был принят и что он не принадлежал ни к какому другому тайному обществу. «Это все-таки вследствие предсказания о белой голове, – отвечал мне Пушкин. – Разве ты не знаешь, что все филантропические и гуманитарные тайные общества, даже и самое масонство, получили от Адама Вейсгаупта направление, подозрительное и враждебное существующим государственным порядкам? Как же мне было приставать к ним Weisskopf, Weisshaupt, одно и то же».

«Вот еще рассказ в том же роде незабвенного моего друга, не раз слышанный мною при посторонних лицах. Известие о кончине императора Александра Павловича и о происходивших вследствие оной колебаниях по вопросу о престолонаследии дошло до Михайловского около 10 декабря. Пушкину давно хотелось увидаться с его Петербургскими приятелями. Рассчитывая, что при таких важных обстоятельствах не обращать строгого внимания на его непослушание, он решился отправиться туда, но как быть? В гостинице остановится нельзя – потребуют паспорта; у великосветских друзей тоже опасно – огласится тайный приезд ссыльного. Он положил заехать сперва на квартиру к Рылееву, который вел жизнь не светскую, и от него запастись сведениями. И так Пушкин приказывает готовить повозку, а слуге собираться с ним в Питер; сам же едет проститься с Тригорскими соседками. Но вот, на пути в Тригорское, заяц перебегает через дорогу; на возвратном пути, из Тригорского в Михайловское – еще заяц! Пушкин в досаде приезжает домой: ему докладывают, что слуга, назначенный с ним ехать, заболел вдруг белою горячкой. Распоряжение поручается другому. Наконец, повозка заложена, трогаются от поезда. Глядь, в воротах встречается священник, который шел проститься с отъезжающим барином. Все эти встречи – не под силу суеверному Пушкину; он возвращается от ворот домой, и остается у себя в деревне.

«А вот каковы бы были последствия моей поездки, – прибавлял Пушкин. – Я рассчитывал приехать в Петербург поздно вечером, чтобы не огласился слишком скоро мой приезд, и, следовательно, попал бы к Рылееву прямо на совещание 13 декабря. Меня приняли бы с восторгом; вероятно, я забыл бы о Вейсгаупте, и попал бы с прочими на Сенатскую площадь, и не сидел бы теперь с вами, мои милые!» Об этом же обстоятельстве передает Мицкевич, в своих лекциях о славянской литературе, и вероятно со слов Пушкина, с которым он часто виделся». (Изд. 1860 г., IX, 293)

Предсказание С.И. Муравьеву-Апостолу

«Сергей Иванович Муравьев-Апостол, служивший в гвардии, зашел однажды, во время занятия Парижа нашими войсками, к знаменитой предсказательнице Ленорман, вместе с одним из своих товарищей. Оба офицера спросили о своей судьбе. Вы оба умрете насильственною смертью, отвечала гадальщица. Обратясь к Муравьеву, она сказала: “Вы будете повешены”. “Верно, вы считаете меня за англичанина, – заметил ей Муравьев. – Я русский, и у нас отменена смертная казнь”.

Однако же эта ужасная судьба постигла, как известно, несчастного Муравьева».

Рассказ записан был Екатериной Федоровной Муравьевой, вдовою незабвенного Михаила Никитича, со слов самого С.И. Муравьева, задолго до его ужасной катастрофы. Товарищ Муравьева застрелился вследствие какого-то несчастия (Русский Архив, 1871, № 1, с. 262).

Предсказание П.Г. Каховскому

«В 1816 г., Лейб-Гвардии в Егерский полк определился юнкером Петр Григорьевич Каховский, родом небогатый дворянин Смоленской губернии».

Так рассказывает в «Русской старине» (сентябрь, 1874 г., с. 179) Н.М. Новицкий.

«По просьбе его родных командир 1-го батальона полковник Свечин приютил Каховского у себя на квартире, в одном из номеров дома Гарновского. Я помещался с Каховским в одной комнате, скромно меблированной. Это было в Великом посту. Тогда, к Светлому празднику, гвардейские офицеры, имевшие, по большей части, собственные экипажи, заказывали себе новые, покупали лошадей, сбруи. И к полковнику Свечину пришел каретник, высокий мужчина, брюнет, с живыми черными глазами. Помню, как теперь, когда он, не застав полковника дома, вошел в нашу комнату: мы с Каховским лежали на своих кроватях, он читал книгу, я, тоже тогда юнкер, готовил урок к завтрашнему дню, было тут еще два-три человека посторонних. Каретник стоял несколько времени недвижно, всматриваясь попеременно, то в меня, то в Каховского, и вдруг произнес:

«Вот что я вам скажу: один из вас будет повешен, другой – пойдет своей дорогою». Мы улыбнулись, не обратив внимания на это предсказание никакого внимания. Однако же оно, в отношении Каховского, через десять лет вполне оправдалось. В том же 1816 г., Каховский, за какую-то шалость разжалованный в рядовые, был сослан на Кавказ в линейные батальоны. По протекции был переведен в кавалерийский полк; в двадцатых годах дослужился до поручика, принимал деятельное участие в событии 14-го декабря, и 13-го июля 1826 г. подвергся участи, предсказанной ему каретником».

Свадьба Н.А. Майкова

«Наше семейство, – так рассказывает известный поэт Н.В. Берг, в письме своем ко мне, – до явления моего на свете, жило в Москве на Варварке, в доме Насонова (потом Гурляндье), где была помещена строительная комиссия по храму Христа Спасителя. Отец мой был там казначеем. К нам в дом хаживал молодой красивый гусар, Николай Антонович Майков, сын директора театров. Они сошлись с моим отцом вследствие общей страсти к изящным искусствам. Отец мой любил поэзию и живопись. Майков был сам художник, живописец-самоучка, позже получивший звание академика. И наше семейство, и Майковы, были знакомы с домом Гусятниковых, людей чрезвычайно богатых. Гусар Майков ухаживал за одной из дочерей Гусятникова, имея в виду на ней жениться, но больших надежд не было. Женихам, вследствие значительного приданного невесте, в доме Гусятниковых не было отбою. Раз в дурном расположении духа гусар приходит к нам и застает в доме одну мою матушку, простую русскую женщину, родом сибирячку. Она сейчас заметила, что он расстроен, и спросила:

”Что с Вами, Николай Апполонович?” – “Плохи мои дела, Анна Ефимовна, нет никакой надежды!” – “Что ж, отказали?” – “Нет, я еще не делал предложения, но по всему видно, что тому не бывать…” – “Как загадывать вперед, – возразила ему моя матушка, – кто знает, что случится, хотите, я вам погадаю?” – “Какой из этого будет толк?..

Впрочем, погадайте”. – “А как я выгадаю вам свадьбу и она сбудется?” – “Что ж, я вам скажу великое спасибо; больше мне нечего сделать”. – “Если я выгадаю вам свадьбу, напишете мой портрет?” – “С величайшим удовольствием.

О таких пустяках нечего и толковать”. Матушка разложила карты по месяцам. Был, кажется, апрель. “В сентябре, – сказала она, – будет Ваша свадьба!..” Дни протекали за днями. Гадание было забыто. Майков являлся по-прежнему в нашем доме, то веселый, то грустный – смотря по ходу его дел в семействе Гусятниковых. Так подошел сентябрь, – и Майков, неожиданно для него самого, женился на Евгении Петровне Гусятниковой, взяв за ней большое приданное. Портрет моей матушки был написан и хранится в нашем семействе».

* * *

«Скопцы, (привезенные из Динабургской крепости по велению И. Павла), просили и умоляли Гине, офицера, который привез их и был знаком Г. Лубановскому, как они к Государю другой дороги не имели, сказать Его Величеству, чтобы изволил глядеть в оба, а не остережется, то кончит, как и не помышляет – и то не за горами. С такой уверенностью, говорил Гине, они предсказывали, что волосы у него дыбом стояли на голове; не знал, на что решиться; вспомнил о жене и о детях, зажал себе рот, глаза и уши и уехал».

Из записок сенатора Лубяновского

«Арестант Авель содержался в Шлиссельбурге за какие-то пророчества. Захотели (император Павел?) говорить с ним; спрашивали его о многом, из любопытства и о себе. При рассказе Императора об этом разговоре Анне Петровне Лопухиной, с трепетом она зарыдала, испуганная и расстроенная».

Из записок Н.И. Греча

«У отца моего, – говорит Н.И. Греч в своих записках, – был добрый приятель, некто Штольц, служащий при театре, и нередко снабжавший матушку билетами на ложи. У него была сестра, помнится, Елисавета Петровна; старая, высокая, сухая, но умная и решительная дева, знаменитая в свое время ворожея. Не имея долго известий о муже, матушка начала было беспокоиться, и попросила Елисавету Петровну поворожить ей. Елисавета Петровна разложив карты, в ту же минуту сказала: «Не тревожьтесь: Иван Иванович здоров и приедет сегодня». Матушка засмеялась. «Не верите, Катерина Яковлевна? – возразила ворожея. – Я останусь у вас, чтобы быть свидетельницей его приезда». Они поужинали, и, готовясь идти спать, матушка стала смеяться над ее предсказанием. «Не смейтесь, Катерина Яковлевна, еще день не прошел: только половина двенадцатого». В эту самую минуту послышался конский топот, стук колес и звон колокольчика. Дорожная повозка остановилась у крыльца. Они выбежали на встречу – это был их путешественник!»

Из записок А.Н. Величкова

Смоленской губернии, Гжатского уезда, в имении Мальцева, сельце Новом, была помещена бесплатно земская аптека, а при ней жил фельдшер Данила Алексеевич Иванов с женою, теткою и двумя детьми, из коих старшей дочери Анне было четыре года. У управляющего имением г. Малышева также была дочь Анна лет четырех же. По случаю, октября сего 1873 г., аптеку переводили в с. Воргано, гг. Ильиных. Когда выезжал из Нового фельдшер Иванов, то дочь его Анна сказала: «Мамаша, пойдемте к Анночке, (дочери управляющего, с которым Иванов был в ссоре), простимся!» «Зачем это?» – мать ей в ответ. «Надо проститься, она умрет скоро». «Что ты болтаешь!» – сказала в ответ ей мать. Это слышало все мое семейство и прислуга.

Н.Я. с фельдшером Ивановым жил в одном здании при общей кухне и передней, служа, и в настоящую минуту, конторщиком с. Нового, а жена моя сказала тогда же: «Не напророчила бы Аннушка». Все были здоровы в Новом, но вдруг дочь управляющего Малышева Анночка захворала скарлатиною, и недели через две, не более, после отъезда Ивановых из Нового, умерла. Прочие больные выздоровели. Свидетели этого случая все до одного живы.

* * *

В 1858 г. жена моя, бывши в девицах, жила в Можайске, где был юродивый, имени коего она не припомнит, который, встретив ее, сказал: «А толстуха, (она была собою полная), ее надобно замуж, да во Гжатск». Надобно сказать, что можайки во Гжатск замуж не выходили, и вообще сообщения не было, Гжатск чуть ли не считался дальше Москвы. Я жил в Можайске и служил письмоводителем стряпчего. Неожиданно последовало упразднение, и я остался за штатом; случайно мне вышло место в с. Новое, Гжатского уезда, а потом пришлось жить и в самом Гжатске восемь месяцев, где я и женился в 1866 году на моей жене: предсказание сбылось.

Способность видеть вперед

Николай Никифорович Мурзакевич, магистр Московского университета, известный Одесский археолог, был очень дружен с Михаилом Михайловичем Кирьяковым, воспитанником также Московского Университета, известным деятелем Новороссийским. Кирьяков занемог опасно в 1835 году, а Мурзакевичу надо было ехать в Ростов, по делам службы, разбирать архив. Он поехал. Однажды случилось ему обедать там в веселом обществе. После обеда вдруг напала на него тоска и он ушел прогуляться в саду. Слезы полились у него невольно из глаз, оглянулся, – и увидел погребальную процессию по аллее.

Через несколько времени он получает известие об отчаянном положении своего друга, спешит в Одессу, и на четвертый день приезжает туда из Ростова. Кирьяков жил на даче, дом находился в саду далеко от ворот, за многими дорожками. Мурзакевич подъехал тихо, вышел из экипажа, и пошел пешком, остановился на дороге собраться с духом. Кирьяков в эту минуту говорит сестрам, его окружавшим: «Мурзакевич приехал». «Нет, – отвечают они ему, – не приезжал». «Приехал», – повторяет он, – и через пять минут входит действительно Мурзакевич, к удивлению всех присутствовавших, которые рассказали ему после о слышанном от больного.

Кирьяков вскоре скончался. Тело было вынесено через сад, и Мурзакевич увидел здесь аллею и ту процессию, которая представилась его воображению за несколько дней.

(Рассказано мне Н.Н. Мурзакевичем, и записано мною; после прочитано ему 19 Мая 1872 г. и исправлено по его словам).

* * *

Отец А.И. Кошелева, племянник графа А.А. Мусина-Пушкина, бывшего послом в Лондоне, привез к своему дяде депеши. Возвратясь от него на свою квартиру, в первую ночь он видит во сне, что его зовут к послу; он идет и встречается словами: «Ну, брат, отдыхать тебе некогда, а должен отправиться ты назад в Париж с моими ответами». Он видит, что приезжает в Дувр, но ни один корабль не пускается оттуда в море, которое сильно взволновалось.

Отыскался, однако ж, капитан, который обещался доставить его в Кале. Они отправились, противный ветер не унимался, ломается мачта и корабль подвергается опасности…

В эту минуту его будят, и зовут действительно к послу, который встречает его именно словами, слышанными во сне. Далее произошло после все именно так, как он видел во сне: он отправляется из Дувра во время бури, корабль подвергается опасности, мачта была точно сломана, но, наконец, они достигают берега.

(Рассказано мне А.И. Кошелевым, который слышал об этом случае несколько раз от своей матери).

Из записок Владимира Николаевича Панаева

Отъезжая в прошедшем году в отпуск, я просил Александра Максимовича Княжевича принять на себя труд наблюсти за печатанием моего сочинения: «Похвальное слово князю Кутузову-Смоленскому», просматривать корректуру, а по отпечатании – разослать несколько хорошо переплетенных экземпляров известным лицам, по оставленному мною списку; в том числе два экземпляра к Николаю Михайловичу Лонгинову – один собственно для него, а другой – для представления Государыне, так как я, тронутый прежним Ее ко мне вниманием, считал себя обязанным сделать это. Добрый друг мой исполнил все к моему возвращению; не успел только разослать назначенных экземпляров, что уже и стало личною моею заботою. К тому, другому посылаю в пакетах с курьерами, к Красовскому везу три экземпляра для него, и, как упомянуто выше, для Лонгинова и для Императрицы. Спустя неделю вижу сон (под утро 2 мая), будто входит ко мне придворный лакей и подает красную сафьянную коробочку; раскрываю, – три бриллиантовых кружка. В это самое время (в 8 часов утра), человек мой будит меня, говоря, что приехал придворный ездовой. Надеваю халат; выхожу; ездовой подает мне пакет; распечатываю – письмо от Лонгинова с препровождением фермуара, пожалованного Императрицею моей невесте!

Раскрываю красный сафьянный футляр – вижу фермуар, составленный из трех совершенно круглых частей (средняя побольше боковых), точно таких, каких видел я во сне? Чем объяснить этот сон, так верно и так скоро сбывшийся? Тем, что, может быть, я много думал о посланном мною к Государыне экземпляре, надеялся на новую от нее милость? Нет; во-первых, потому, что это сочинение было посвящено Государю Императору, и поднесено официально Министром просвещения: следственно, от него только мог я надеяться какого-либо внимания; наградить меня было дело его, а не Императрицы: с Ее стороны, видя при книге печатное посвящение августейшему супругу, весьма достаточно было ограничиться милостивым словом через Лонгинова, чего только я и надеялся; во-вторых, я в то время так был занят множеством приготовлений к свадьбе (мне не хотелось ударить лицом в грязь перед будущим моим тестем, человеком роскошным, и пред таким городом, как Казань); в-третьих, настоящие события так вообще были важны, и для меня лично так интересны, что все другое мало меня занимало. Да и могло ли прийти в голову, чтобы Императрица оказала мне такую необыкновенную милость, какой мог быть удостоен разве человек самый к ней близкий, значительный? Все мои знакомые были изумлены и тронуты. Выходит, что сон этот принадлежит к числу многих подобных неизъяснимых явлений нашей жизни, где гордый, пытливый ум человеческий должен умолкнуть…

* * *

Вот что рассказывал мне Карпов Ир. Ив., мой товарищ в гимназии, после полковник, кажется, Генерального штаба, служивший на Кавказе еще при Ермолове, переводчик первого на русском языке романа Вальтера Скотта, «Кенильворта». Мать его была больна чахоткою, лечилась в Москве, и решилась, наконец, ехать в свою деревню за 100 верст отсюда. Спустя четыре дня после ее отъезда, он видит во сне, что приезжает сам к ней.

Сестры в черном платье. Он, пугается, спрашивает причину, не умерла ли она? Нет, отвечают ему, но очень плоха. Он входит к ней, она лежит на софе в сестриной комнате, в которой он ее никогда не видывал, и никак не мог предполагать, чтоб она перешла, ибо имела свою особенную, в которой всегда жила, близ нее скамейка, зеркало и проч. «Что вы, маменька», – спросил он ее. «Ничего, мой друг, я еще довольно хороша», – при этих словах он проснулся. Во время обеда приезжает к нему эстафета с известием, что его мать скончалась. Он спешит к сестрам и находит комнату совершенно в том виде, как она представлялась ему во сне. Та же софа, то же зеркало, скамейка; все малейшие подробности о положении, в коем мать умерла, рассказанные ему сестрами, совершенно те же, кои видел он во сне. (Записано мною 1821 г. Ноября 17, а слышал 13.)

Письмо М.М. Евреинова

«Прослужив пять выборов ктитором при Церкви Св. Троицы, что на Капельках, – пишет ко мне М.М. Евреинов, – оставил, я эту службу, потому что переселился в свою подмосковную, где прожив довольно долго, возвратился в Москву; по приезде, в свой дом, спрашивал оставшихся в доме людей, нет ли чего нового? Мне отвечали, что нового ничего нет, кроме того, что на днях схоронили Татьяну Сергеевну. Я спросил, кто такая Татьяна Сергеевна, и мне отвечают: бывшая при церкви просфирня, о которой я совсем забыл, но, при сих словах вспомнил я сон, который в ту ночь пред тем видел, будто вхожу в эту самую церковь, при которой служил, и обратил взгляд на то самое место, где я обыкновенно стоял и где неподалеку от меня становилась и вышеупомянутая просфирня. На ее месте стоит женщина, смуглая и очень высокого роста. Тогда я спросил, что это за женщина, которая тут стоит, и мне отвечали, что это новая просфирня.

Когда мне сказали о умершей, я тотчас вспомнил виденный сон, и чтобы поверить сей сон, на другой же день отправился в ту же церковь, и каково было мое удивление, когда я увидел на том же самом месте стоящую ту самую женщину, какую я видел во сне, и которой прежде никогда не видывал!»

Из записок графини А.Д. Блудовой

Есть в Швеции один королевский замок, Гринсгольм, известный целым рядом сверхъестественных, или, по крайней мере необъяснимых видений. Батюшка еще знавал в Стокгольме одного старого господина в каком-то придворном чине, который имел способность предвидения приближающихся в будущем происшествий, то, что шотландцы называют second sigth, второе зрение; я не помню имени этого человека, но о нем рассказывали много странных случаев, и батюшка часто говорил об одном из них, который я твердо помню. Несколько лет перед нашим пребыванием в Швеции гостил у дочери своей, шведской королевы, наследный принц Баденский после пребывания у другой дочери, императрицы Елисаветы Алексеевны, и уже собрался ехать назад на родину. В самый день отъезда двор вместе с ним завтракал в замке Гринсгольм, и наш ясновидец тут же сидел за столом, почти против принца. Во время веселого разговора графиня Енгстрем, кажется (жена министра иностранных дел), или другая дама, заметила, что ясновидец побледнел, вздрогнул, стал пристально смотреть на принца и приуныл. Другие этого не видали; завтрак кончился благополучно, придворные простились с принцем, и королевская семья поехала провожать его до моря. Пока ожидали их возвращения, графиня, с женским любопытством и настойчивостью не давала покоя ясновидцу, требуя непременно, чтоб он рассказал ей, что его смутило; он отнекивался, она приставала, и, отделившись от других групп, они остались у окна, в виду большой дороги; тут, наконец, ясновидец решился сказать своей собеседнице, что плохо принцу придется. Во время завтрака он видел за стулом принца его же самого, стоящего за ним, – точно живой двойник, но задумчивый и в другом наряде. Настоящий принц был в мундире шведском или баденском (не помню), а привидение стояло в русском мундире. «Ну, что ж?» – спросила графиня. «Не хорошо», – отвечал задумчиво тот. «Отчего не хорошо? Что же тут такое? Чего вы боитесь?» «Разумеется, ничего, все вздор; зачем же вы меня спрашивали?» Он едва успел выговорить эти слова, как оба они увидели в окошко скачущего опрометью верхового.

«Беда, беда, – кричал он, – скорее доктора, помощи! Принца опрокинули, он крепко разбился». Все засуетилось, бросилось на двор, на улицу. Принца через несколько часов не стало; когда привезли тело, он был в русском мундире: по какому-то случаю он, садясь в карету, переменил платье и надел русский мундир. Таким образом, даже и в этой подробности сбылось предсказание очевидца.

Другой необыкновенный случай рассказывали батюшке очевидцы. Это уже происходило не в замке Гринсгольм, а в Стокгольме, в королевском дворце. 15 августа 1792 года, брат Короля Густава III, герцог Зюдермандландский, пошел в кабинет или библиотеку Короля отдохнуть после обеда и забыл там свой шарф. Вечером, когда была пора отправиться в маскарад, он вспомнил про шарф, и послал пажа или камердинера за ним в кабинет. По прошествии некоторого времени, тот воротился, говоря, что никак не мог войти в комнату; замок у двери, должно быть, испорчен, ключ в замке, а повернуть никак нельзя. Герцог сам пошел, и только тронул дверь, она отворилась, но он отскочил, ибо перед его глазами лежала на диване фигура мужская – вся в крови, которая текла из свежей раны. Лица не видать было, но ему казалось, что это или он сам, или король.

Оправившись от первого впечатления, он подошел к дивану, видение уже исчезло. Он схватил свой шарф и поспешил в маскарад. На этом маскараде, брат его, король Густав III, был смертельно ранен из пистолета графом Анкарстремом, и раненного принесли для первой перевязки в тот самый кабинет, и положили на тот самый диван, где брат видел его образ или тень за несколько часов перед тем.

По случаю одной подробности этого происшествия, именно той, что дверь не мог отворить камердинер, а как скоро взял ключ Герцог Зюдермандландский, она легко отперлась, батюшка рассказывал, что знатоки этого дела, шведы и шотландцы, ему говорили, что всегда так бывает; явление, привидение из духовного мира, дается только тому, кто назначен судьбой для принятия этой тайны, he who is fated, а для других она остается недосягаема, и непостижима.

Не то ли бывает и вообще в области духовной? То, что дается каким-то внутренним откровением иным избранным, – и крепость веры, и понимание прекрасного, и творческая сила поэзии, и чутье в оценке людей, – все это недоступно и непонятно дюжинным натурам, которым нужна грубая осязательность для веры, математическая точность для понимания и очевидность открытых, топорной работы, пружин, для объяснения неуловимо тонких движений ума и сердца, которые и составляют характер, то есть, особенность каждого человека. Но о самих привидениях, о явлении умерших, и о тех пророческих видениях, о которых англичане говорят, что идущие вам на встречу, будущие происшествия бросают свою тень не землю перед собою, можно спросить и делать разные предположения, но совершенно отрицать их – точно ли благоразумно? Не все ли великое, не все ли духовное для человека необъяснимо?

(Заря, 1871, март.)

Способность видеть далекое настоящее

Сон Ломоносова

(Из предисловия к первому по смерти изданию его сочинений 1765 года.)

На возвратном пути морем в отечество (из Германии, где он учился), единожды приснилось ему, что видит выброшенного, по разбитии корабля, отца своего на необитаемый острове на Ледяном море, к которому в молодости с своей бывал некогда с ним перенесен бурею. Сия мечта впечатлилась в его мыслях. Прибыв в Петербург, первое его попечение было наведаться от архангелогородцев и холмогорцев об отце своем. Нашел там родного своего брата и, услышав от него, что отец их того же года, по первом вскрытии вод отправился, по обыкновению своему, в море на рыбной промысел; что минуло уже тому четыре месяца, и ни он, ниже кто другой из его артели, поехавших с ним, еще не возвратились. Сказанный сон и братние слова наполнили его крайним беспокойством. Принял намерение проситься в отпуск, ехать искать отца на тот самый остров, который видел во сне, чтобы похоронить его с достодолжною честью, если подлинно найдет там тело его. Но обстоятельства не позволили произвести намерения своего в действо. Принужден был послать брата своего, дал ему на дорогу денег, в Холмогоры, с письмом к тамошней артели рыбаков, усильно их в оном прося, чтобы, при первом выезде на промысел, заехали к острову, коего положение и вид берегов точно и подробно им писал; обыскали бы по всем местам, и если найдут тело отца его, так бы предали земле. Люди сии не отреклись исполнить просьбы его, и в ту же, осень нашли подлинно тело Василия Ломоносова точно на том пустом острове, и погребли, возложив на могилу большой камень. Наступившею зимою был он (М.В.) о всем оном возвещен».

(Рассказ Ломоносова, записанный другом его Штелиным с его слов, находится у меня в подлиннике).

Из записок графини А.Д. Блудовой

Вот еще другого рода пророческие видения, второе зрение, о котором рассказывала мне матушка не раз, а она не дозволяла себе не только прикрасы, но даже преувеличения правды. Она была очень дружна с сестрами Каховскими; одна вышла замуж за Арсеньева, другая, Александра, умерла в чахотке и имела способность видеть не будущее, но далекое настоящее, посредством зеркала. Во время долгих отлучек батюшки, когда он не был еще принят как жених княгинею Щербатовой, но в душе был единственным суженым княжны, она прибегала к своей подруге, столь чудесно одаренной, чтоб узнавать о своем милом, и таинственно следить за ним сквозь все преграды времени и пространства. В самих занятиях отсутствующего не было ничего замечательного, но виденные в зеркале местности, комнаты и обстановка их поражали своею верностью, когда потом описывали их батюшке, по возвращении его. Таким образом редкая способность молодой девушки служила как бы электрическим телеграфом для любящего сердца подруги, томившейся в тревожной неизвестности разлуки.

Е. Оленина рассказывала другой, еще более поразительный случай. Когда я ее знала, она была благоразумною, практическою женщиной большого роста, массивною, с правильными чертами, со здоровыми нервами, хотя уже старою, и ничего не высказывалось в ней нервного, похожего на восприимчивость и раздражительность воображения. Но в 1807 году она была еще молодой девушкой. У кого-то в деревне собралось много ее же лет подруг, и у всех было тяжело на сердце: у кого отец, у кого брат, у кого жених был на войне. Один раз сидели они все в комнате у дочери хозяина, беседа шла об опасностях и трудах отсутствующих милых, и сетовали они, что до них в деревне и вестей не доходит из армии. Бог знает, кто из их близких жив, кто убит, кто ранен. Между такими речами одной из них пришла мысль поглядеть, да погадать в зеркале, как делается на святках. Которая из них стала насмехаться, которая сомневаться, а некоторые и пристали к этому предложению. «Посмотри-ка, – сказала одна из них хозяйской дочке, – посмотри, где мой брат? Что с ним теперь?» Села за зеркало хозяйская дочка, все обставили как должно, и стала она смотреть, а другие все расселись поодаль, и молчали, и тихо, тихо, шепотом переговаривались, чтобы не мешать вещунье. Долго сидела она, не произнося ни слова, – оно уж стало и надоедать другим, – как вдруг заговорила. Вот, вот, туман сходит со стекла, вот лесок, песчаный берег, река, большая быстрая река! Господи, сколько народу! Все войска, лагерь, солдаты, пушки, кони на обоих берегах. Что это так суетятся у подошвы горы, на самом берегу? Кажется, все штабные тут… А, отчалила лодка с того берега, в ней маленького роста генерал сидит; вот плот на середине реки, другая лодка причалила, смотри! Оленина подошла и стала за стулом подруги, посмотрела в зеркало и сама увидела все это. «Вот и другой генерал взошел на плот, он повернулся – Государь!» – вскричала хозяйская дочь и вскочила сама, пораженная удивлением.

Это было 13-е июня, день Тильзитского свидания двух императоров, о котором уж, конечно, никто не думал, не гадал, и всего менее эти молодые девушки.

Из записок И.И. Греча

Тереза Ивановна Шне, урожденная Шенгоф… моя прабабушка, умершая в 1802 году, лет 90 от рода… при веселом характере одарена была вторым зрением, не редко предчувствовала и предвидела, что случится.

Однажды умер в Лемберге какой-то генерал; сбираясь на похороны, Тереза стояла перед зеркалом и забавлялась гримасами и кривляньями. Вдруг видит, стоит позади ее бледная высокая фигура, в зеленом халате, и строго грозит ей пальцем. Тереза обернулась – нет никого; ей так почудилось. Но каков был ее испуг, когда она в тот же вечер увидела в гробу эту самую неизвестную ей дотоле фигуру в зеленом халате.

У нее было еще несколько таких похождений, которых я не помню.

Вскоре по выходе в замужество моей матери, скончался отец ее, Яков Филиппович Фрейгольд (17 дек. 1786). Этот печальный случай ознаменован был удивительным вещим сном моей матушки, которая действительно одарена была каким-то шотландским вторым зрением. Она провела целый день у больного отца, читала ему книгу, подавала ему лекарство, радовалась облегчению его страданий, и оставила его поздно вечером. Ночью снится ей, что она видит отца на том же болезненном одре. Подле него стоят: жена, сын и младшая дочь; перед ним на столике три чашки. Он берет одну и велит выпить ее сыну; другую выпивает дочь. Взяв третью чашку, больной оглядывается: «Где же другая дочь моя, где Катенька?» – «Она дома, – возражает жена, – она не очень здорова, и как я думаю беременна. Дай я выпью за нее». – «Нет! – сказал он, – у меня есть сын. Выпей, Александр, эту чашку за мать и младенца». Сын исполнил это приказание, больной опустился на подушку и закрыл глаза. Матушка в ужасе проснулась.

Было три часа. Движение ее разбудило мужа. «Что с тобою?» «Ничего, так что-то пригрезилось». Он вскоре захрапел вновь, и она долго не могла заснуть. Он, по обыкновению своему, встал рано, не будя ее, и отправился к должности. Подкрепив силы своим утренним сном, она проснулась, оделась и села за чай с золовкою, которая жила или гостила у них. Вспомнив виденный сон, она пересказала его Елене Ивановне.

«Екатерина Яковлевна, – спросила изумленная Елена Ивановна, выпустив из рук чайник, – да кто это мог сказать вам, что батюшка ваш скончался?» За этим последовала сцена, который всяк вообразить себе может. Довольно того, что Я.Ф. Фрейгольд действительно умер ровно в три часа. Чувствуя приближение кончины, он велел позвать жену и детей, благословил их и требовал, чтоб послали за старшею дочерью. Христина Михайловна возразила ему, что Катенька нездорова, объявила, что она чувствует себя беременною, и бралась передать ей благословение отца. «Нет! – сказал он (точно так, как в сновидении), – у меня есть сын. Подойди, Александр, прими благословение для сестры и для ее младенца». Александр Яковлевич свято исполнил это поручение, был другом и руководителем этого младенца, но к несчастию не довольно долго.

Матушка часто имела и вещие сновидения, и необыкновенные предчувствия. Расскажу случай ничтожный, но не смене того замечательный, бывший уже на седьмом десятке ее жизни. Воротившись с дачи осенью в город, она спросила у горничной теплых башмаков, а та не знала, куда заложила их весною. Долго искали напрасно по всем углам. Вот матушка заснула после обеда; ей чудится, что она подходит к шкафу сделанному в заколоченных дверях, видит высокую круглую корзинку (какие употребляются для бутылей); в корзинке до верху разный хлам; она вынимает все, и на дне находит свои теплые башмаки. Проснувшись, видит она, что в той комнате сидит дочь ее Екатерина, и, боясь насмешки, не говорит о своем видении; но лишь только К.И. вышла, она встала с постели, отперла шкаф, нашла корзину, и в ней, под тряпками и обломками искомые башмаки.

* * *

В Москве жил некто N. – человек не злой, но бестолковый до глупости. Он наделал много неприятностей одному моему знакомому, за что я был озлоблен, и – грешный человек, – проклинал глупца. Прошло много лет, – мой приятель умер, – и я совершенно забыл об N. – Раз он мне снится лежащим на поставленных рядом нескольких стульях. Я спросил бывших тут людей, что с ним. Мне отвечали, что он умирает от вереда, или карбункула. Утром по обыкновению я отправился к должности. Первый встретившийся мне там чиновник сообщил, что N умер. Когда, с удивлением спросил я? Нынешнюю ночью, ответили мне. После я узнал, что N. умер точно от вереда.

(Сообщенно мне В.Ф. Щербаковым).

* * *

Тульской губернии, Белевского уезда, соседи (гг. Ренне, Брант, доктор Дезен, Деребин) съехались и провели вечер за картами вместе. По окончании игры, один из них Г. Деребин, (управляющий соседним имением), собрался домой. Прочие уговаривали его остаться и ночевать с ними. Тот никак не хотел согласиться и отправился. Г. Ренне, хозяин, (командир стоявшего в Белеве полка), лег спать, и во сне вдруг видит, что на Деребина по дороге у оврага нападает трое мужиков. Он кричит: помогите. Г. Ренне вскакивает и бежит к своим гостям рассказать о сне, зовет их ехать на помощь. Те смеются и успокаивают его, говоря, мало ли что во сне представляется. Ренне послушался, лег спать и увидел опять тоже. Он вскакивает, велит заложить лошадей; едет, и действительно находит на указанном месте труп своего несчастного гостя. После в остроге он узнал троих убийц, виданных во сне.

(Рассказано мне А.П. Елагиной).

Два случая с П.В. Нащокиным[82]

Павел Воинович Нащокин, известный друг Пушкина, в молодости своей вел жизнь самую эксцентрическую, пил столько, что самый крепкий ром имел для него вкус водянистый, и он нарочно настаивал его разными крепкими зельями, чтобы как-нибудь проедало его язык. В этом положении нервы его были в ужасном напряжении. Однажды по утру, лежит он, проснувшись, в своей кровати, и видит, что к нему приходит брат, садится на кровать и начинает разговаривать о матери, разделе и проч. Павел Воинович ему отвечает. Вдруг все пропало, а через несколько времени действительно приходит брат, занимает то самое место, и говорит именно тоже, что он слышал прежде.

* * *

Тогда же Нащокину захотелось сделать себе кабриолет. Сельский каретник, прозванный Чумаком, пил не меньше его, и никак нельзя было присадить его за работу. Нащокин призывает его к себе и берет с него слово не пить нигде больше, кроме как у барина, который и определил ему особый бочонок рябиновки. Работа пошла очень хорошо. Вдруг Нащокин поутру видит или слышит, что каретник где-то под плетнем сидит со столяром и распивает вместе полштофа водки, оставшейся после чей-то свадьбы. Скоро и позабыл он об этом явлении, но, пойдя на обед к людям, он увидел каретника, и, вспомнив, невольно закричал на него: «Как же ты, мошенник, обещался не пить нигде, кроме как у меня, а что ты делал под плетнем?». Каретник обомлел и едва мог выговорить: «да кто же вам это сказал, Павел Воинович?» Нащокин сам смутился, и, только собравшись несколько с духом, отвечал: «Что тебе за дело кто!.. Виноват!» и проч.

(Рассказано мне самим П.В. Нащокиным в сороковых годах и записано покойной моей женою).

Случай самосебявидений (Из старинных записок, доставленных мне г-ном Благово)

Императрица Анна Иоанновна за год до своей кончины видела сама себя на троне. Наперед ее, – несколько раз, поздно вечеру, видали проходящие тронный зал, что Императрица сидит на троне во всем царском облачении и со всеми регалиями, что видали неоднократно и разные люди; о чем донесено было тогдашнему любимцу Бирону, который полюбопытствовал лично донести Императрице, которая сперва не хотела верить, но Бирон уговорил ее полюбопытствовать. Императрица приказала известить себя, когда таковое видение будет. Скоро оное случилось, и когда доложили ей, что она сама видима на троне, то Императрица пошла в сопровождении Бирона и многих других в тронную залу; сама видит себя на троне во всех императорских регалиях. Сначала она почла сие за нарядившуюся женщину, закричала: колите ее! Но как призрак начал исчезать и оборачиваться в дым, тогда Императрица Анна упала в обморок, и уже ее вынесли из тронной.

* * *

Ей же виделось (после того, когда Бирон велел отрубить голову Волынскому), во время ужина, когда поставили на стол любимое ее кушанье – свиную голову, что это голова Волынского. Она грозно спрашивала: «на что поставили перед ней Волынского голову? Отнесите ее скорее с глаз моих».

* * *

Незадолго до кончины Императрицы Елизаветы Петровны, Шуваловы Петр Иванович и Иван Иванович, и многие другие видели призрак Императрицы Елизаветы Петровны, гуляющей в Летнем саду и в других комнатах, когда наверное знали, что она в своих покоях находилась.

Был слух еще, что императрица Елизавета Петровна видела себя когда-то в гробу.

Император Павел сам рассказывал это Петру Христиановичу Обольянинову.

* * *

В Киеве граф Сиверс занимал высокий пост в 1770-х годах, во время 1-й войны с турками, при императрице Екатерине II. Жена его, Наталья Ивановна, отсутствующая, была видима многими людьми и часовыми, как будто ходила по комнатам и стояла перед зеркалом, что и сам муж видел. Однажды уговорил он ее остаться дома, чтобы самой видеть такое явление[83]. Она, лежа в постели, читала книгу, вдруг двери растворяются, и она видит себя едущую верхом. Наталья Ивановна, не оробев, спрашивает призрак: «Когда я умру?» Призрак, имевший в руке книгу, начал переворачивать листы, и назначил месяц, и число, но не объявил года, и потом исчез. Хотя г-жа Сиверс была не суеверна, однако по самую смерть боялась того месяца и числа. Она жила после того долго, но умерла в назначенном месяце и числе.

* * *

У Николая Петровича Микулина, живущего Московской губернии, Клинского уезда в сельце Щекине, жил студент Иван Федорович Доброхотов. Однажды, по обыкновению своему, он пошел после обеда отдыхать в беседку.

Проснувшись, он видит на полу лежащего человека, подобного себе цветом волос и одеянием. По мере того, как он поднимал голову с подушки, так и привидение поднимало свою голову. Тот ляжет и привидение также. Доброхотов встал, и привидение встало. Доброхотов пошел, и оно тоже; по середине комнаты они сошлись. Доброхотов, вышел из беседки, чтобы идти к дому, и привидение пошло за ним.

У самых ворота дома, как Доброхотов перешагнул ворота, то привидение начало исчезать в его глазах, и пропало.

Он пришел в ужас и побледнел. Когда спросили его о причине замешательства, он рассказал хозяину со всеми тут бывшими свое происшествие. На другой день, когда все, проснувшись, встали, то нашли его умершим.

* * *

В ободрение тех, кто увидел бы себя, расскажу из своих записок: в 1841 г. я ездил по Ярославской губернии, вместе с известным нашим археологом, П.И. Савваитовым, следя течение реки Сити, при коей было известное сражение с татарами в 1238 году. Около Красного Холма, вечером, мы заехали в Антониевский монастырь. Игумен пригласил нас в свое жилище. Павел Иванович вышел на балкон и вдруг воротился, говоря мне, что он видел себя. Этому прошло слишком 30 лет, и, слава Богу, он здравствует: мы ожидаем даже, что он скоро издаст вновь Новгородскую летопись.

Внутренний голос

Г. Бахтин, один из значительных чиновников[84], как видно из рассказа в особо изданной им книжке, «Вдохновенные идеи» 1816 г. в Петербурге, свидетельствует о себе:

1) Может быть от двадцати до тридцати раз, в течение последних пятнадцати, а паче семи лет, случилось, что не только нужным мне казалось написать какую-либо бумагу, или что делать, но даже обстоятельство и существо самого дела того требовали, – однако же я не выполнял, и как бы кто меня от того удерживал. Я иногда принимался раз, и другой, и третий, но потом оставлял, или что-либо другое меня отвлекало. Последствие времени оправдывало меня в том и доказывало, что я очень хорошо сделал, что не поспешил: ибо выходило по переменившемся обстоятельствам, что я, поспешивши, сделал бы дурно, или, по крайней мере, что, умедливши, сделал лучше; а промедление такое ведь было не по рассудку или расчету.

2) Однажды был случай, от которого зависело или приобрести мне уважение, принадлежавшее человеку честному, правдивому, бескорыстному, усердному к своему Государю, и наблюдающему пользу общую; или быть почтена человеком вздорным, ни с кем не уживающимся в ладу, а может быть и мелочным. Последствие показало мне, что я от просвещенного Министра, тогдашнего моего начальника, заслужил, кажется, первое; но когда я отправлял о том представление мое, сочиненное мною самим, то вот что было: я сделал большую, солгавши без намерения, ошибку, могшую дать совсем другой вид делу, или, по крайней мере, остановить ход одного и ослабить мое представление. Ошибка по перебелении бумаги с моей руки писцом и при поправлении оной, не была мною замечена; ошибка не была замечена и секретарем моим, по написании бумаги набело, и при сличении оной с черновою; ошибка не была паки мною замечена при прочтении и при подписании в вечеру беловой бумаги, и бумага потом отослана была с ошибкою на почту. Но завтра поутру, при просыпании, мне запала мысль прочитать бумаги. Два часа я не мог быть покоен: желание прочитать еще раз бумагу меня мучило; а на что прочитать? Если бы кто потребовал от меня тогда отчета, я не мог бы дать порядочного. В девятом часу по утру я пишу к секретарю записку, чтобы он принес мне конверт, включающий в себя ту бумагу, а если он ускорил уже отдать на почту, то чтобы непременно вытребовал ее на время. Секретарь выполняет мое приказание, берет с почты конверт, и ко мне приносит. Я распечатываю и читаю бумагу, а он, стоя позади меня, вдруг вскрикивает: «Да что же вы такое изволили написать», – дает мне заметить ошибку. Я благодарю Бога, благодарю его, поправляю ошибку, приказываю переписать лист, запечатываю бумагу и отправляю на почту. Заметить нужно, что не только брать с почты отправленную бумагу для прочтения, но даже желание то сделать, пришло мне один только раз в жизни, и точно тогда, когда сие столько нужно было.

3) В другой раз из присутственного места, в котором я председательствовал, отправлялись списки о чиновниках. Нужно было поспешить, и некогда было мне за другим занятием рассмотреть белых отправляющихся. Когда надобно было их подписывать, я спрашиваю, у секретаря того места: поверял ли с черными? «Два раза читаны», – отвечает он мне. «Смотри же, – сказал я, – верно ли? Ведь ты за это ответствуешь: ибо ты скрепил». «Верно, – отвечал он, – не извольте сомневаться», но я вдруг, можно сказать, больше машинально, нежели намеренно, развертываю посередине тетрадь, листов из тридцати состоящую, вскидываю взгляд и усматриваю ошибку, которая служила бы ко вреду того чиновника, в списке которого была сделана. Я прихожу в сердце, журю секретаря, беру списки домой, прохожу все, и не нахожу нигде никакой другой, ниже малейшей, ошибки: следовательно, взгляд мой попал из восьми или девяти сот строк точно на ту, где поправить надобно было ошибку, ко вреду служившую человеку.

4) Еще однажды посылал я распорядительные предписания, по весьма важному случаю, в том числе циркулярное. Мысль, что спешили писавши, заставляет меня из двенадцати бумаг выдернуть из середины одну, подобно, как выдергивают карты из колоды. Я читаю бумагу слово от слова и вижу страшную ошибку: так случилось, что пропущенные два слова писцом давали совсем другой смысл моему предписанию, и выйти бы должно от того замешательство и промедление. Я смотрю остальные одиннадцать бумаг, и ни в одной из них не было не только подобной, но и никакой ошибки[85].

Книжечку свою, из которой почерпнуты вышеприведенные четыре случая, г. Бахтин начинает следующим объяснением.

Сколько могу вспомнить, это было около тридцать второго года моего возраста, как я начал замечать, что мне не тогда, когда я уже хорошо проснулся, но в самое почти то время, когда просыпаются, – приходят иногда вдруг мысли, или, так сказать, пролетают через голову мою идеи весьма сильные, острые, разрешающие иногда бывшее в чем-либо мое недоумение, а иногда совсем новые, о таких предметах, кои меня мало прежде занимали; однако же всегда относительные ко мне собственно, и заключающие в себе или то, что написать, или сделать мне должно, или то, в чем я должен взять мою осторожность. Довольно странное замечание: никогда такие мысли не родятся во мне при просыпании от послеобеденного сна, а только поутру.

Сии мысли я называю сильными, потому что вкратце содержат в себе много так, что ежели бы я другому захотел изъяснить вздуманное мною в одну из таковых секунд, то надобно бы употребить, например, экстракт книги, или эскиз картины, то есть, что он так же, как экстракт или эскиз, содержат в себе все части книги или картины, но только не в такой, как книга и картина, ясности и пространства.

Я называю их острыми, потому что в них вдвое, а может быть, и впятеро бываю умнее, нежели каким обыкновенно себя чувствую…

Я сказал, что они приходят вдруг: сим я хотел выразить, что они не имеют ничего предыдущего себе, как-то обыкновенно в бдящем состоянии бывает. Нам, по крайней мере, мне, сколько и заметил, приходят мысли, или от какого-либо усмотренного предмета, или от слышимых слов, или от читаемых, или от воспоминаний бывшего происшествия, или от воспоминания какой-либо аналогической идеи, и можно почти всегда, подумавши мало или много, открыть источник всякой вновь родившейся мысли или идеи; а ежели когда сие бывает и невозможно, то можно чувствовать место, где пресеклась цепь идей, и где недостает забытой нами тогда; но совсем противно бывает, относительно тех мыслей, о которых я говорю, то есть, родящихся иногда в уме моем во время моего просыпания: ни одной таковой я еще никогда не открыл источника или причины: они приходят так, как бы, например, кто-либо посторонний влагал мне их в то время внезапно в голову.

Я назвал также сии мысли или идеи как бы пролетающими через голову мою, потому что ежели которой, проснувшись уже совсем, в скорости потом не обдумаю и не обсужу, то таковая у меня пропадает, и сколько бы я ни силился ее вспомнить, сие бывает напрасно; но случалось, однако, редко, что некоторые возобновлялись у меня опять при просыпании, спустя несколько времени, и узнавал я их с удовольствием».

Естественно, что всякому придет в ум, как и мне первоначально приходило, что сии кажущиеся мне вдруг родящимися мысли суть последствие того, о чем я думал два дня, три дня, или неделю назад, и продолжал думать ту самую ночь во сне.

Хотя и то довольно бы было чудно, чтобы быть умнее во сне, нежели бдящему; однако ж сие опровергается следующим: во-первых, из всех разов, сколько в жизни моей случилось, я ни однажды не мог вспомнить, чтобы я видел во сне, пред моим просыпанием, что либо сходственное или аналогическое рождающейся потом мысли. Во-вторых, часто случалось мне вспомнить, что перед просыпанием своим, я видел во сне совсем – другое, и ни мало несоответствующее той мысли, которая во время просыпания во мне родилась, например, я видел бы во сне, что еду на лошадях, или гуляю в саду, а, просыпаясь, вздумал бы вдруг, чем и как разрешить затруднявшее меня, три или четыре дня, перед тем, обстоятельство. В-третьих, иногда, я замечал очень явственно, что бывал некоторый, так сказать пустой, хотя короткий, промежуток времени между моего сна (sommeil) и родившейся потом мысли, в которой промежуток я лежал, как будто бы в забвении, не мысля ни о чем. В-четвертых, хотя то и весьма редко, но бывало со мною, что таковых мыслей, почти вдруг или лучше сказать мгновенно одна за другою, рождалось две по различным совсем между собою предметам, как, например, одна бы была о том, чем разрешить такое-то обстоятельство, а другая о том, что вчерашний гость (неприкосновенный ничем к тому обстоятельству), говорил то-то, и что, верно, он имеет в предмете то-то, и надобно его остерегаться с такой-то стороны.

Сначала я следовал сим мыслям не потому, чтобы их почитал вдохновенными, как осмеливаюсь признавать ныне, или лучше сказать, как опыт принуждает меня невольно признавать, но потому, что они казались мне правильными, и, будучи подвергаемы рассудку, находимы были мною хорошими и приличными обстоятельствам. Потом, получивши к ним со временем больше доверия, я начал подвергать их реже и менее испытанию рассудка, а нынче следую им, можно сказать, слепо, и беру, приступая к выполнению оных, токмо нужное время на приведение их в должную ясность и надлежащее распространение.

Может быть, раз полтораста или двести, в течение 21 или 22-х лет, а, может быть, несколько и более, я следовал таковым моим, (почитаемых мною ныне за вдохновенные), мыслям, а иногда в самых важных случаях моей жизни:

но ни однажды о том не раскаивался, и не имел причины, ибо всегда, до сего самого времени, благодарение Богу, они увенчаны были успехом.

Легко можно подумать другому, что это один мой вымысел, или действие фанатизмом разгоряченного воображения, то есть, что я обманываю или обманываюсь невольно, – но вот доказательство противного: во-первых, коротко знающие меня люди, – разумеется, однако ж, такие, с коими я много беседовал один на один, и с коими имел время говаривать, что называется, и дело и безделье, – уже весьма давно слыхали от меня по временам о сих родящихся во мне мыслях, которым я всегда удивлялся. Неужели ж около десятков двух лет, все намеривался я, приготовлялся совершить свой обман, и обман бесполезный? Во-вторых, я теперь совершенный в душе моей христианин: но, к стыду моему, должен признаться, что весьма недавно достиг постепенно сего благополучного состояния; в тридцать же два года, в тридцать шесть, даже в сорок, я еще был волтерист, и Орлеанская девица была карманная моя книжка. Следовательно: если и лгу теперь для защиты (могут сказать) образа моих мыслей, и для подтверждения в других мнениях о чудесносности, то я спрашиваю: на что ж я лгал тогда, когда ложь моя могла служить опровержением тогдашней моей системы? Если бы воспаленное мое воображение верою и могло бы проводить меня теперь в заблуждение, как некоторые могут думать: то тогда оно было холодно. Лексикон рассудка (Dictionnaire de la raison) или паче – безрассудка, Волтеров, воспалить его был не удобен.

Итак, пускай господа вещесловы и душесловы (phigiologistes et psichologistes[86]) растолкуют рождение сих чудесных моих мыслей; а я, до ясного их разрешения, принужден думать, что есть духи-хранители человека.

Всякий ли из нас такого имеет, об этом я судить не могу, но верю, что у меня такой есть; да думаю и многие бы в том удостоверились, ежели бы сообразили и подумали хорошенько обо всем, с ними случившемся в жизни. Невозможно, чтобы мы только двое со стариком Сократом пользовались этим особенным преимуществом: ибо что я в сравнении с Сократом? – верно и другие им пользуются, но многие, может быть, не замечали. Если же нет духов-хранителей, то должна быть в душе человеческой некая особенная сила, не зависящая ни от приобретаемых познаний, ни от опыта. Без духов-хранителей она токмо одна удобна родить подобные мысли.

За сим г. Бахтин передает четыре вышепомещенных рассказа и заключает:

Если, говорю я, присовокупить сии четыре обстоятельства к тому, что объяснено мною о родившихся при просыпании моем иногда мыслях, кто бы, на моем месте, не поверил бытию духов, охраняющих человека? Буде я и совершенно заблуждаюсь, – по крайней мере винить меня не можно. Но я благодарю Бога за таковые подобные сим в других отношениях случаи! Сколько раз я чудесным Его промыслом был избавлен от погибели![87] Если бы их исчислять и описывать, то надобно бы еще писать столько же, или вдвое больше. Но все сие вместе сделало, что я постепенно из величайшего вольнодумца, каковым был в молодости, стал христианином; а советы мудрых и полезное чтение утвердило и утверждает меня более и более в образе моих мыслей и вере.

* * *

Атеист или материалист будет, конечно, на все, много теперь написанное, отвечать, что все то произвел случай; но я ему скажу наперед сказочку:

Один человек ничему не удивлялся и имел обыкновение отвечать, когда ему рассказывали про какое-либо удивительное дело, движение, искусство, проворство, и тому подобное: «Это ничего не стоит; это привычка». Ему некто в шутку рассказывал про штукаря, и, между прочим, что будто сей пролез сквозь обыкновенное кольцо, снятое у одного зрителя с мизинца; ничего не стоит, отвечал он, это привычка. Куда как материалисты, по-моему мнению, бывают часто подобны сему не удивляющемуся!

* * *

Мне случилось познакомиться с Касимовским мещанином Иваном Сергеевичем Гагиным. Он зашел ко мне, по пути из Касимова в Петербург, в начале сороковых годов, с предложением рисунков Касимовских древностей. Разговорись с ним, я узнал, что у него есть и другие материалы для Истории и Археологии. «Не с вами ли они?» «Со мною». «Привезите их ко мне, – я желал бы пересмотреть». «Извольте». И на другой день он привозит ко мне большую папку с рисунками, чертежами, и разными записками. Перебирая их, я нахожу адрес ему, подписанный священниками, служебными лицами гражданскими и военными, многими дворянами, купцами и другими жителями города Касимова, адрес, в котором все они свидетельствуют Гагину глубочайшее свое почтение и благодарность за труды, на пользу их предпринимаемые. Адрес был подписан слишком за 20 лет, нигде не был оглашен, следовательно, имел полное право на доверенность. Он возбудил мое участие, и я выразил желание узнать подробности о жизни примечательного человека, который приобрел такое общее уважение. Вот что я узнал. Гагин в молодости (тогда ему было около 70 лет), имел значительное состояние, вступил в товарищество с одним приятелем, который обманул его и завладел под каким то предлогом фабрикою, построенной на общий капитал. Гагин лишился всего состояния и решился утопиться. Вышел за город, но на первом месте, где он остановился, река оказалась недостаточно глубокою; далее он увидел баб, полоскавших белье, наконец, он выбрал место, где никто не мог его видеть. Занес было уже одну ногу в воду, как вдруг послышался ему какой-то внутренний голос: «Что ты делаешь, ты хочешь погубить себя». Вся прошедшая жизнь осветилась перед ним: он увидел земную суету и решился думать только о Небе и посвятить себя на службу общества без всякого вознаграждения. С тех пор он начал служить всем, кто имел в том нужду, и так проводит время до сих пор и считает себя совершенно счастливым.

У меня началась с ним переписка. Возвращаясь из Симбирска в 1845 году, я нарочно заезжал в Касимов, чтобы увидать Гагина на поприще его действий, но не застал его в живых; незадолго пред тем он скончался.

Чье-то участие в нашей жизни Из записок Ф.П. Лубяновского[88]

«…Приняв приказание от генерала, я побежал на квартиру (в Бресте) и лег спать. Вдруг пришло мне на мысль, будет ли у меня завтрак, и моя, тогда по обезьянству, любимая овсяная каша на сливках. Между этой мыслью и ленью встать и спросить денщика, поднялась во мне такая борьба, что не только не мог заснуть, но просто в пот меня бросило; с досады я вскочил и вышел спросить о своей каше; спросив, не успел оборотиться, слышу, что-то обрушилось; прибежал денщик со свечою, и что же? – В комнате, где я лег спать, потолок обвалился, и доски свисли концами прямо на дорожную подушку, на которой за минуту перед тем лежала голова моя. Возов двадцать вывезли песку, глины и всякого хлама из развалины, пока то дорылись до моей дорожной подушки. Очевидный перст милосердия Божия! Странным покажется, что пошлой овсяной каше суждено было спасти меня от неминуемой смерти.

В немецкой книге «Ahnungs Yermцgen» и во многих других есть разные толки на подобные случаи. Душе человеческой, в каком то ее состоянии, присваивается какая-то способность предчувствовать и предугадывать. Я плохо понял все эти психологические толки и держусь в простоте сердца веры в милосердие Господа, Спасителя нашего, долготерпящего и призывающего нас к покаянию. Души человеческие так дороги Ему, Искупителю нашему, что для спасения их, где-то сказано, Он посылает воин небеcных».

Из записок старинных, доставленных мне г-ном Благово

Между 1768 и 1769 годами зимою, не упомню месяца и числа, в Санкт-Петербурге в Сухопутном Кадетском корпусе сделался в поварне пожар, от которого бы неминуемо все мы малолетние сгорели, потому что оный случился в самую полночь, ежели бы особенным чудным образом не открыл оный следующим образом: в самую полночь, когда все находились в глубоком сне, находящийся тогда швейцар слышит голос: «мы горим!». Он пробуждается, поднимает голову с постели и осматривает, нет ли кого, и, не видя никого, опять лег. Слышит вторично голос: «встань, мы горим!» Он встал, перетревожившись, и везде осматривает, где можно, даже и за печкою – нет ли кого, но и вторично никого не находит, и, почитая пустым воображением, опять ложится. И в третий раз слышит голос: «да что же не встаешь? встань, мы горим!»

Тогда он поспешно встал, вышел на двор и увидел, что подлинно был пожар, и уже усилился, и если бы еще помедлил, то бы всех объяло пламенем без спасения. Тогда он побежал и всех перебудил нас, – и уже мы не успели почти одеться и обуться, – кто босиком, кто в одном чулке, иной без кафтана, – и в таком жалостном положении должны были по снегу бежать через всю первую линию, и, благодарение Всевышнему, все спасены, даже все остались здоровы. А без сего бы чудесного Ангельского голоса, посланного от Бога, неминуемо все бы сгорели.

Рассказ декабриста Басоргина о случае с Ивашевым во время их ссылки

(из его записок)

Перед выходом нашим из Читы с другом моим Ивашевым случилось тайное событие, которое видимо показало над ним благость Провидения. Он, Муханов и Пестов, по собственной просьбе, остались в прежнем маленьком каземате. Им там было свободнее и покойнее. Я нередко, с разрешения коменданта, бывал у них, и просиживал по нескольку часов, другие товарищи также посещали их. В свою очередь и они ходили к нам. Сверх того, мы виделись почти каждый день во время работы. Ивашев, как я замечал, никак не мог привыкнуть к своему настоящему положению, и видимо тяготился им. Мы часто об этом говорили между собою, и я старался, сколько можно, поддержать его и внушить ему более твердости. Ничто не помогало. Он был грустен, мрачен и задумчив. Раз как-то на работе Муханов отвел меня в сторону и сказал мне, что Ивашев готовится сделать большую глупость, которая может стоить ему жизни, и что он нарочно решился мне сказать об этом, чтобы я с моей стороны попробовал отговорить его. Тут он мне объявил, что он надумал бежать, и сообщил все, что знал о том.

Вот в чем состояло дело. Ивашев вошел в сношение с каким-то бегло-ссыльно-рабочим, который обещался провести его за Китайскую границу. Этот беглый завтра же должен был прийти ночью к тыну их каземата. Тын уже был подпилен и место для выхода приготовлено. По выходе из острога они должны были отправиться в ближний лес, где, по словам беглого, было уже приготовлено подземельное жилище, в котором они должны были скрываться, пока прекратятся поиски, и где находились уже необходимые на это время припасы. Когда же прекратятся поиски, то они предполагали отправиться к Китайской границе, и там действовать, смотря по обстоятельствам. Этот план был так неблагоразумен, так нелеп, можно сказать, исполнение его до такой степени невозможно, что я удивился, как мог Ивашев согласиться на него. Не было почти никакого сомнения, что человек, соблазнявший его побегом, имел какие-нибудь другие намерения, или выдать его начальству и тем заслужить себе прощение, или безнаказанно убить его и завладеть находящимися у него деньгами; я же знал, что у него они были: приехавши в Читу, он не объявил коменданту 1000 руб., которые привез с собою, и сверх того тайным образом получил еще 500 руб. Об этом сам он мне сказал.

Выслушав Муханова, я сейчас после работы отправился к Ивашеву, сказал ему, что мне известно его намерение, и что я пришел с ним об этом переговорить. Он очень спокойно отвечал мне, что с моей стороны было бы напрасным трудом его отклонять, что он твердо решился исполнить свое намерение, и что потому только давно мне не сказал о том, что не желал подвергать меня какой-либо ответственности. На все мои убеждения, на все доводы о неосновательности его предприятия и об опасности, ему угрожающей, он отвечал одно и тоже, что уже решился, что далее оставаться в каземате он не в состоянии, что лучше умереть, чем жить таким образом. Одним словом, истощив возражения, я не знал, что делать. Время было так коротко, завтрашний день был уже назначен; осталось одно только средство остановить его – дать знать коменданту. Но быть доносчиком на своего товарища, на своего друга, ужасно. Наконец, видя все мои убеждения напрасными, я решительно сказал ему: «Послушай, Ивашев, именем нашей дружбы, прошу тебя отложить исполнение своего намерения на одну только неделю. В эту неделю обсудим хорошенько твое предприятие, взвесим хладнокровно le pour et contre[89], и если ты останешься при тех же мыслях, то обещаю тебе не препятствовать». «А если я не соглашусь откладывать на неделю?» – возразил он. «Если не согласишься, – воскликнул я с жаром, – ты заставишь меня сделать из любви к тебе то, чем я гнушаюсь, – сейчас попрошу свидания с комендантом и расскажу ему все. Ты знаешь меня довольно, чтобы верить, что я это сделаю, и сделаю именно по убеждению, что это осталось единственным средством для твоего спасения». Муханов меня поддерживал. Наконец Ивашев дал мне слово подождать неделю. Я не опасался, чтобы он нарушил его, тем более что Муханов жил с ним и мог за ним наблюдать.

На третий день после этого разговора я опять отпросился к Ивашеву, и мы толковали об его намерении. Я исчислил ему все опасности, все невероятности успеха. Он настаивал на своем, как вдруг входит унтер-офицер, и говорит ему, что его требует к себе комендант. Ивашев посмотрел на меня; но видя мое спокойствие, с чувством сказал мне: «Прости меня, друг Б., в минутном подозрении. Но что бы это значило? – прибавил он. – Не понимаю». Я сказал ему, что дождусь его возвращения, и остался с Мухановым.

Ивашев возвратился не скоро. Комендант продержал его часа два, и мы уже не знали, к чему приписать его долгое отсутствие. Опасались даже, не открылось ли каким образом нелепое намерение бегства. Наконец, приходит Ивашев, расстроенный, и в несвязных словах сообщает нам новость, которая и нас поразила. Комендант присылал за ним для того, чтобы передать ему два письма: одно его матери, а другое матери будущей жены его, и спросить его, согласен ли он жениться на той девушке, мать которой писала это письмо. Оно адресовано было к матери Ивашева. В нем г-жа Ледантю открывала ей любовь дочери к ее сыну, говорила, что эта любовь была причиною ее опасной болезни, в продолжение которой, думая умереть, она призналась матери в своей к нему привязанности, и что тут же мать дала слово дочери, по выздоровлении ее, уведомить об этом г-жу Ивашеву, и в случае ее согласия и согласия сына, дозволит дочери ехать в Сибирь для вступления с ним в брак. В этом письме она упоминала также, что дочь ее ни за что бы не открыла сердечной тайны своей, если бы Ивашев находился в прежнем положении, но что теперь, когда его постигло несчастье, и когда она знает, что присутствием своим может облегчить его участь, доставить ему некоторое утешение, то не задумывается нарушить светские приличия – предложить ему свою руку. Мать Ивашева отправила это письмо, вместе со своим, к графу Бенкендорфу и тот, с разрешения Государя, предписывал коменданту спросить самого Ивашева, согласен ли он вступить в брак с девицею Ледантю.

Ивашев просил коменданта повременить ответом до другого дня. Мы долго рассуждали об этом неожиданном для него событии. Девицу Ледантю он очень хорошо знал. Она воспитывалась с его сестрами у них в доме, и в то время, когда он бывал в отпусках, очень ему нравилась, но никогда он не помышлял жениться на ней, потому что различие в их общественных положениях не допускало его останавливаться на этой мысли. Теперь же, припоминая некоторые подробности своих с ней сношений, он должен был убедиться в ее к нему сердечном расположении. Вопрос о том, будет ли она счастлива с ним в его теперешней жизни, будет ли он уметь вознаградить ее своею привязанностью за ту жертву, которую она принесет ему, и не станет ли он впоследствии раскаиваться в своем поступке, очень его тревожил. Мы с Мухановым знали его простой характер, знали все его прекрасные качества, были уверены, что оба они будут счастливы, и потому решительно советовали ему согласиться. Наконец, он решился принять предложение. Разумеется, после этого решения не было и помину о побеге. Я даже не знаю, куда девался его искуситель, и как он от него отделался. Не возьми я от него слова подождать неделю, легко могло бы случиться, что эти письма не застали бы его в Чите и пришли, когда делались бы о нем розыски, следовательно, не только бы брак его не состоялся, но и сам он, по всем вероятностям, непременно бы погиб тем или другим образом. Так иногда самое ничтожное обстоятельство, по воле Провидения, спасает или губит человека.

(Из сборника «XIX век»).

* * *

Весной 1860 года двоюродный мой брат, – пишет ко мне граф М.Д. Бутурлин, – генерал Д., в бытность свою в Петербурге, отобедав однажды у своего знакомого И.Н. К…а и желая доставить удовольствие семи- или восьмилетней дочери последнего, предложил ее отцу покататься с нею в его (генерала Д.) карете, по случаю бывшей тогда в городе иллюминации. Карета была двухместная, и потому в нее уселись только оба упомянутые мужчины; а девочке пришлось стоять перед ними; монотонность тихого по улицам катания надоела хозяину кареты, а так как выезжать из ряду экипажей не дозволялось, он приказал кучеру остановиться и вышел из кареты, чтобы пешком добраться до своей квартиры, находившейся неподалеку оттуда, у Конюшенного моста на Мойке. Но едва девочка уселась на месте, занимаемом прежде генералом Д., как какой-то экипаж, лошадей коего не мог удержать их кучер, устремился поперек рядов и дышло этого экипажа врезалось в окно дверцев кареты, в коей сидели И.Н. К… со своею дочерью, и, пробив поднятое оконное стекло, вошло концом в противоположное окно. Случись это несколькими минутами ранее, когда генерал Д. сидел еще в карете, стоявшая между дверцами девочка была бы убита наповал.

* * *

С вышеупомянутым родственником моим генералом Д. был еще следующий случай весною 1869 года. Надо объяснить первоначально, что у него привычка, как скоро проснется, (а встает он рано), позвонить, чтобы камердинер вставал, но он не должен прежде прийти к своему господину, как тщательно умывшись, причесавшись, и уже опрятно одетый на весь день, как следует прислуге аристократического дома; после чего он должен приняться приготовлять все нужное для утреннего туалета его господина (холодную воду для умывания и горячую для бритья), а до того времени генерал Д. продолжает лежать в постели. В утро описываемого мною происшествия все эти операции камердинер кончил ранее обыкновенного, потому что ему нужно было делать менее приготовлений, и генералу Д. не надо было оставаться в постели так долго, как в обыкновенные дни. Но едва встал он с постели, и, надев утренний халат, подсел к своему туалетному столу, как одна балка (оказавшаяся впоследствии гнилою), упиравшаяся о боров, рухнулась на чердаке и пробила часть потолка и трубу печи; груда кирпича, штукатуры с обломками балки, посыпалась на железную кровать моего родственника, – она стояла под самым этим местом, – и сломала ее вдребезги. Будь это накануне или на следующий (после происшествия) день, когда утренние туалетные приготовления генерала Д. задержали бы его в постели, он неминуемо был бы задавлен на месте. Оправившись от первого впечатления, он немедленно послал за своим приходским священником (это происходило в его имении Рязанской губернии) и отслужил благодарственный молебен за столь чудесное свое избавление от преждевременной и ужасной смерти.

И после этого иные говорят, что чудес уже более нет. Их нет для тех, кои не хотят их замечать, – если видевши их, не хотят признавать их за таковые.

Из письма Е. В. У…

Брат мой, преосвященный Л., имел не более четырех лет от роду, когда родители его взяли с собою на дачу своих знакомых. Многие из приглашенных пожелали качаться на качелях, и малютку, брата моего, посадили верхом на доску и велели обхватить ее ножками, чтобы не упасть. Едва сделали первый взмах, как мать моя обратилась к хозяину дома с убедительною просьбою снять ее сына. Напрасно хозяин уверял, что опасности нет никакой, что столбы и веревки совершенно новы, освидетельствованы им самим, матушка объявила, что ее ноги не будет более в его доме, если он не уступит ее просьбам. Хозяин не стал более упорствовать; брата моего сняли с доски; но едва успели раскачать снова, как веревки оборвались, будто подрезанные, и все качавшиеся получили сильные ушибы; некоторые остались увечными на всю жизнь.

Младшая сестра моя жила со своею кормилицею в доме тетки нашей. В один вечер матушка объявила, что желает взять к себе малютку. Тетка отвечала, что уже поздно, все люди заняты, переносить колыбель некому, и лучше оставить до утра. Матушка отвечала, что колыбель можно перенести утром, но что малютка останется у нее и будет спать на диване. Она извиняла свою настойчивость тем, что ее сердце тоскует при мысли отпустить от себя дочь. Каково же было удивление всех живущих в доме, когда увидели поутру, что огромная часть карниза упала прямо в колыбель и всю завалила.

Несколько лет тому назад, брат мой, преосвященный Л., был в доме графа Т… и сидел на диване, рядом с Т.Б. Потемкиной. На столе лежала брошюра духовного содержания. Владыка, наклонившись к столу, стал читать ее, а Татьяна Борисовна, тоже наклонившись, внимательно слушала. Вдруг большой обломок карниза упал позади сидевших и завалил весь диван. Владыка, благодарение Богу, не получил ни малейшего ушиба, а Татьяна Борисовна, по плечу которой слегка только скользнул карниз, должна была прибегнуть к медицинской помощи. Если б случайно не наклонились читавшие, то карниз упал бы на них.

* * *

Один мой приятель, которого я знаю, как самого себя, и которому доверяю вполне, рассказывал мне о себе следующее. Я должен, однако ж, предупредить читателей, что не могу передать всех подробностей, особенно поразительных. Мой рассказ, сведенный на общие выражения, лишенный по необходимости, так сказать, своих живых черт, должен потерять очень много относительно своей убедительности. Приятель мой решился на одно непозволительное действие, которое, впрочем, по общим понятиям, причисляется к самым обыкновенным. Решение последовало за продолжительной внутренней борьбою, которая возобновлялась в несколько приемов, и совершалась с разных сторон. Здесь он удостоверился, говорил он мне, как может быть хитра наша совесть и какими благовидными парадоксами может она оправдывать нас в наших глазах и доказывать необходимость, позволительность дела, которое нам хочется сделать. Наконец, все нравственные пытки кончились, и он, успокоенный, решился… вдруг явилось препятствие неожиданное, и он не мог исполнять своего намерения. Прошло несколько времени, и препятствие отстранилось, он хочет снова приступить…. является другое такое же препятствие… та же история начинается с этим, и оканчивается так же. Еще и еще приступает он вновь, и всякий раз неожиданный случай останавливает. Так происходило несколько раз в продолжение недель шести. Наконец, все возможные случаи противные, кажется, перебывали, ничто не могло остановить. Он едет… и вдруг происходит то, он слышит то, чего и вообразить не мог! Его ударило, как будто обухом по лбу. Он был ошеломлен и намерение его исчезло из головы. Он промучился еще дней пять в страхе, чтоб намерение, не одному ему известное, не повлекло за собою опасных следствий и страх его имел за собою вероятные основания. К большему его беспокойству, один человек, совершенно посторонний, сказал по этому случаю безотчетно несколько слов, которым можно было придать ужасный смысл. Через пять уже дней недоумение объяснилось, и он узнал, что ничего особенного не было, и страх был по пустому, имевший, однако ж, для него всю силу действительности. Дело в том, что приятель мой решительно был отстранен от исполнения своего намерения. В этом происшествии, по его рассказу, видел он ясно и как будто осязал чью-то руку, которая устраивала, проводила, отстраняла его от преднамеренного действия, и тот час отправился к митрополиту Филарету, совершенно объятый своею мыслию, не для того, чтобы спросить его совета, а чтобы сообщить ему удивительное происшествие, в котором ясно видны были для него действия Промысла. Он не помнил, что сказал ему митрополит, потому что собственно не думал в ту минуту ни об чем, кроме того, что сам знал, чем был владеем и что хотел передать для назидания.

* * *

У одного из почтеннейших Московских граждан занемогла горячкою меньшая дочь, девушка 17 лет. В бреду ей представлялся часто старик, бледный, худой, с всклокоченными волосами, с седой бородой в ветхом рубище, с подвижными глазами. Она говорила о нем, как будто бы видела его своими глазами, и так живо, ясно, что он поселился даже в воображении всех ее окружающих. Болезнь кончилась несчастно, и девушка скончалась вскоре. Через несколько времени отец ее получает письмо из острога от какой-то женщины, в коем она умоляет его посетить ее в остроге. «В несчастии сердце умягчается, – рассказывал он мне, – и я поехал в острог узнать, что это за женщина, и зачем желает видеть меня, отыскал ее и спросил». «Я рижская мещанка, и следую за своим мужем, сосланным на поселение, но я беременна, и мне тяжело идти по этапам, я прошу вас исходатайствовать мне подводу». – «Почему же ты обратилась ко мне?» – «По дороге мне встретилась женщина, жившая в вашем доме, и уверила меня, что вы добрый человек, и верно исполните мою просьбу. Еще прошу вас, нельзя ли мужу моему на поселении доставить занятия по его промыслу». – «Какой у него промысел?» – «Он мясник». – «За что же вы сосланы?» – «Муж мой, бывши женихом, украл двух волов и продал их, потому что мать моя не хотела выдавать меня замуж иначе, как чтоб он имел сто рублей. Мы обвенчались, но кража открылась, и он осужден на поселение в Сибирь». Слушая бедную женщину, я нечаянно оглянулся в сторону, и, – вообразите мое удивление, – я увидел в углу старика, сидящего на нарах, точь-в-точь, как описывала в бреду моя покойная дочь, бледного, худого, со сверкающими глазами, всклоченными волосами, седой бородою. «Что ты за человек?» – «Еврей». – «Откуда?» – «Из Вильны». – «За что ты наказан?» – «3а смертоубийство». – «Ах, какое преступление!» – «Я не виноват, меня осудили понапрасну».

Пораженный этим случаем, я отправился тотчас к нашему доброму градоначальнику, Князю Дмитрию Владимировичу Голицыну, рассказал ему случай и попросил его о покровительстве. «Женщине я могу, – отвечал он, – дать подводу…. et le pauvre diable[90]… за что ему идти в Сибирь, он провинился по любви, я могу попросить Государя о смягчении наказания. А старик… для него я не могу ничего сделать. Смертоубийство – преступление уголовное». – «Но он говорит, что не виноват». – «Хорошо, вот что я могу сделать – написать к Долгорукову в Вильну об его показании, и предложить сделать новое следствие».

Недели через две из Петербурга пришло всемилостивейшее решение по делу Рижских преступников.

Между тем добрый человек посещал острог и однажды встретил своего старика за Евангелием. «Нравится тебе чтение?» – «Очень». – «Ну, так крестись». – «Нет, если я окрещусь теперь, то подумают, что я делаю это только для того, чтоб получить прощение. Я окрещусь, когда буду оправдан». И через несколько времени действительно получено было отношение князя Н.А. Долгорукова из Вильны, что, по вновь открывшимся обстоятельствам, еврей оказывается непричастен к убийству, которое совершено другими лицами, и он был освобожден. Он тотчас принял святое крещение.

Философы! Объясните мне, какое отношение было между бредом умиравшей девушки в Москве, судьбою двух несчастных любовников в Риге и оправданием старика, обвиненного в смертоубийстве понапрасну в Вильне!

А событие точно было, и свидетельствуется не только целым семейством, но и многими лицами, в доме том жившими, например, доктором, лечившим больную.

* * *

Отец московского профессора Крюкова, учитель рисования в Казанском Университете, обязался написать несколько образов для сельской церкви в имении помещика Моисеева, но не успел кончить своего обязательства и скончался. Вдова просила дать ей сколько-нибудь за изготовленную работу. Заказчик отвечал, что он потерпел убыток, обязавшись заплатить другому нанятому живописцу за окончание больше того, что должен был покойному. На том дело и остановилось. Вдруг Профессор Казенбек видит во сне кого-то, который ему говорит: «скажи Моисееву, чтоб он удовлетворил вдову Крюкову». Казенбек не обратил никакого внимания на этот сон, как вдруг через несколько времени видит его повторение с упреком; что же ты не идешь к Моисееву? Рассказывая дома, он смеялся такому случаю, но никак не думал исполнять неприятного поручения. Наконец, он видит в третий раз то же самое; – и уже с угрозою: если Моисеев не даст денег Крюковой, то он умрет, (он был болен), да если и ты не напомнишь ему, то и тебе будет худо. Казенбек, проснувшись, почувствовал лихорадку, и испугался: «нет, шутка плоха, пойду к Моисееву и расскажу ему все». Больной Моисеев отвечал: «Помилуйте, я рад заплатить впятеро, лишь бы выздороветь», и послал тотчас сколько-то денег Крюковой. Он выздоровел; у Казенбека также лихорадка не возобновилась. Крюкова была совершенно довольна, получив неожиданное удовлетворение.

Я слышал об этом странном случае от Д.И. Перевощикова, и на вопрос профессору Симонову в Казани в 1845 году, о достоверности, получил в ответ: «все свидетели живы, – Моисеев, Казенбек, Крюкова (он назвал мне кажется, еще профессора Ковалевского), и они все могут вам засвидетельствовать, что все это было точно так».

* * *

Граф Лев Николаевич Толстой, автор «Войны и мира», рассказал мне один случай из своей жизни, который и просил я его записать для моего собрания. Вот его письмо:

«Проигравшись (в молодости) в карты, я передал зятю свое имение, с тем, чтобы он уплачивал мои долги, и присылал мне на содержание по 500 р. в год. Вместе с тем я дал ему слово не играть больше в карты. Но на Кавказе я опять стал играть, спустил все, что у меня было, и задолжал Кноррингу 500 рублей на вексель. Срок подходил, денег у меня не было, а зятю писать не смел о своем позоре, и был в отчаянии. Жил я тогда в Тифлисе, чтоб держать юнкерский экзамен. Я не спал ночей, мучился, обдумывал, что мне делать, и вспомнил о молитве и силе веры. Я стал молиться от глубины души, считая свою молитву испытанием силы веры; молился, как молятся юноши, и лег спать будто успокоенный. Поутру, лишь только я проснулся, подают мне пакет от брата из Чечни. Первое, что я увидел в пакете – это был мой разорванный вексель. Брат писал ко мне: “Садо, мой кунак, молодой малый, чеченец, игрок, обыграл Кнорринга, выиграл твой вексель, привез ко мне и ни за что не хочет брать с тебя денег”».

* * *

В 1850 году, я, пишет ко мне г. Чубаторов, служил по откупам в Клинском уезде и стоял поверенным, в Подсолнечной дистанции. В районе этой дистанции был целовальник, вдовец, имевший шесть человек детей – мал-мала меньше, так что старшему было не больше 12 лет. Я подозревал его в плутнях, но никак не мог его уловить, при всей своей аккуратности и ревности к интересам откупа. Такая постоянная исправность его меня еще более бесила, так что я, наконец, принял непременное намерение поймать его, во что бы то ни стало, а по тогдашним порядкам откупа захотеть поверенному сделать неприятность целовальнику значило то же, что сделать ее на самом деле; самый исправный из исправнейших целовальников не мог устоять перед придирками поверочной ревизии. Задавшись этою недоброю мыслью, я для лучшего приведения ее в исполнение выбрал такое время, когда менее всего всякий целовальник мог ожидать поверки. Это было на Страстной неделе, а надобно заметить, что Страстная неделя того года пришлась в самое водополье, питейный же дом, цель моих недобрых стремлений, находился на берегу реки Шоссы, которая в этом месте разливается версты на полторы, и на несколько дней затопляет самую деревню со всеми ее постройками, что еще более давало мне повод рассчитывать на беспечность целовальника. Но человек предполагает, а Бог располагает, и часто злые его намерения против других обращает к его же собственному вразумлению. Так точно случилось и со мною.

Путь к преднамеренному мною питейному дому, как сказано выше, был только один по тому времени – водою. Погода с утра стояла прекрасная и тихая, так что я без труда нашел лодочников, которые взялись свозить меня взад и вперед за три рубля серебром. Быстро подвигаемся мы вперед, при благоприятном, тихом ветерке, и по мере того, как сокращается путь, я более и более услаждаюсь мысли, что вот-вот скоро наступит время к исполнению моего желания. Но едва проехали мы половину пути, как поднимается сильный ветер с ураганом; река Шосса начинает волноваться страшным, невиданным образом; волны бьют через борта нашей лодки, и она так быстро наполняется водою, что я не успеваю выливать из нее; все усилия гребцов лодочников остаются почти совсем тщетными; нас несет по воле ветра, и мы с часу на час ждем, что или зальет лодку, или опрокинет. Однако ж видим, что, благодаря направлению ветра, нас прибивает к той деревне, куда ехали. Как только мы сравнялись с одним из сараев этой деревни, я, уже напуганный, и, судя по ветру, не надеющийся доехать до самой деревни, спросился лодочников и выскочил из лодки на крышу сарая. Здесь, почувствовав себя в безопасности, получив возможность рассуждать, я подумал, что Господь наказал меня именно за мое злое намерение против невинного мною семейного целовальника, посему тогда же отложил это намерение, и даже вовсе не хотел ехать в деревню, но лодочники не хотели оставить меня тут, опасаясь, в случае несчастья со мною, быть обвиненными в моей смерти. К тому же погода поутихла, и мы опять продолжали путь. Но едва въехали в реку, как ветер поднялся с большею против прежнего силою, и, к довершению несчастья, откуда-то взялся лед и снег, с быстротою несшийся по реке, попавши в который, наша лодочка уже никак не могла повиноваться гребцам, успевавшим только распихивать лед, чтобы совсем не сломал ее. Таким образом, мы, в виду постоянной опасности утонуть, промаялись целый день, лавируя туда и сюда около деревни, но никак не могли пристать к берегу, и только уже к вечеру Господь умилосердился над нами, и мы, живые, пристали к питейному дому. Нет нужды говорить, что было в моем сердце, когда тот же самый целовальник, против которого я мыслил злое, радушно окружил меня со своими детьми, с участием расспрашивал о моем несчастии, и жалел о моем неблагоразумном путешествии в такое время. С тех пор не только сам стараюсь не обижать никого из слабейших, но и другим говорю при каждом удобном случае о том же.

* * *

А.И. Кошелев рассказывал мне два случая в этом роде из своей жизни.

У него было дело в Петербурге, за которым нужно было туда ехать. Времени оставалось много до намеченного срока, и он не спешил, но наконец, собрался и поехал, не думая о скорости. На первой станции, в Черной Грязи, он лег уснуть и видит во сне, что кто-то торопит ехать скорее, объявляя, что дело решается вместо назначенного срока гораздо раньше, так что он потеряет его при малейшем промедлении. Он проснулся, решился последовать полученному совету и погнал из всех сил. Действительно он только что мог поспеть к той минуте, когда дело подвергалось решению, и было бы для него потеряно, если б он на один час приехал в Петербург позднее.

Второй случай: живя за границею, он написал письмо, важное для него, и понес в ящик, но опустил его, в рассеянии, мимо отверстия, и пакет упал на землю. Ему показалось это указанием, что письмо не должно было быть послано. Он не послал и после удостоверился, что поступил хорошо.

Покойный Алексей Владимирович Веневитинов рассказывал мне, что ему очень хотелось иметь портрет своей матери, вскоре после ее кончины, но он не знал, где отыскать знакомого ему художника Соколова, который, надеялся он, всех лучше может исполнить его желание. В ту минуту, как он о нем думал, Соколов, ни с того, ни с сего является к нему за какими-то нечаянно встретившимися ему делами. Алексей Владимирович описывает ему образ своей матери, объясняет, предлагает сравнения. Соколов берется сделать опыт, и в ту же ночь видит покойную Анну Николаевну во сне так долго и живо, что черты ее врезываются у него в памяти. Он проснулся и написал портрет к полному удовольствию ее сына и всех его знакомых.

Рассказ графа Дмитрия Николаевича Толстого

В понятиях наших, даже самых благочестивых, мы привыкли разуметь под словом «чудо» всегда какое-либо исцеление от болезни или недуга, неизлечимых средствами науки, избавление от потопления или другого рода видимой смерти и т. п. Но не слишком ли тесно такое понятие? Вполне ли исчерпываем мы этим изъяснением значение чуда, как непосредственного действия Божественной благодати? Есть множество событий в жизни каждого из нас, которые или остаются незамеченными, или бессмысленно приписываются случаю, но которые при сколько-нибудь внимательном взгляде, носят на себе явную печать особенного Промысла и всецело принадлежат к разряду таких явлений, которые у верующих называются чудесами, а у неверующих необъяснимыми случаями. Такого рода явления, кажется, прилично было бы определить так: чудом называется всякое происшествие духовного, материального или гражданского строя, в котором разумное соглашение средств с целью, всегда для нас спасительного, совершается вне нас самих и вне нашей воли. Не знаю, кто бы такое явление мог приписать случаю, который сами его адгеренты называют слепым.

В пояснение расскажу бывшее со мною событие:

«В 1860 г., во время службы моей в В., мне случилось быть по делам в Петербурге. Прожив там несколько недель, я спешил возвратиться в В., где в свою очередь, меня ожидали весьма важные дела; но высшее начальство, давая мне ежедневно новые занятия, задерживало меня в Петербурге, и наконец, поручило весьма сложное и большое дело по одному из законодательных вопросов того времени. Не видя конца такому порядку занятий, мне пришло на мысль отпроситься в Москву и взять с собою этот труд. Там, имея менее знакомых и более времени, чем в Петербурге, я надеялся скоро окончить мою работу, и уже не получая такой же вновь, отослать ее через почту в надлежащее место, а самому отправиться в В. Предложение мое, признаюсь, сверх моего ожидания, было принято благосклонно, и я на другой же день уехал.

В Москву я прибыл утром в среду и поспешил записаться на обед в Английский клуб. Между тем добрый мой приятель К., узнав о моем приезде, пригласил меня обедать к себе, где собрался небольшой кружок любимых и уважаемых мною лиц. После обеда время летело незаметно, так что я забыл даже о намерении моем быть в клубе. Наконец, вспомнив об этом, я нехотя отправился туда после 10 ч. вечера, чтобы извиниться перед тем, кто записал меня на обед. – В клубе мы составили, что называется «партию», и когда я играл, ко мне подошел старинный мой знакомый – сенатор кн. Д. и просил не уезжать из клуба, не переговорив с ним об одном деле. Я давно знаю и уважаю Д., но никогда не имел с ним никаких тесных связей, и его желание переговорить со мною объяснил себе тем, что Д. был одним из предместников моих по занимаемому мною в В. месту, и потому, вероятно, хотел рекомендовать мне какого-нибудь тамошнего, подчиненного мне, чиновника, и, каюсь, не спешил на это объяснение – до того, что напоследок совсем забыл о нем.

После карт, в одной из зал клуба, я снова сталкиваюсь с Д., и снова получаю тоже приглашение. Тогда, отправившись в боковую комнату, я услышал от Д., что в пятницу[91] в общем собрании сената слушается мое дело. Не имея никаких решительно тяжб, я крайне был удивлен этим, и спросил: «какое? с кем?» Но Д., приписывая это моей неискренности, очевидно, оскорбился, и отвечал, что мое дело должно быть известно мне ближе, чем ему. «Могу сказать вам только то, – прибавил он, – что в департаменте я один был благоприятного для вас мнения, и потому дело, за разногласием, перешло в общее собрание», – и удалился.

Можно себе представить мое удивление, любопытство, беспокойство! Я знал положительно, что не имел в это время ни с кем и никаких тяжб, и вот узнаю, что есть тяжебное дело непосредственно со мною, дошедшее до рассмотрения общего собрания сената, т. е. до высшего судебного места в империи, без моего ведома! Сколько ни думал я, никак не мог разъяснить себе этого обстоятельства, даже не мог отгадать, с кем и о чем у меня тяжба.

Наконец, после беспокойной и, могу сказать, бессонной ночи, я на другой день утром отправляюсь в сенат, где действительно узнаю, что там приготовлено к слушанию дело по частной жалобе наследницы моего родного брата на неправильный будто бы раздел родового имения, совершенный нами при его жизни, с просьбою отобрать у меня все, чем владею. Как же я не знал о таком деле, которое, в случае успеха моей противницы, угрожало мне нищетою? Очень просто: дело шло частным, не апелляционным порядком. Первая просьба, поданная на меня в Д-й уездный суд поступила после законного срока, и была оставлена без уважения, а потому, как не требовавшая возражений по существу дела, и не была мне объявлена. Частная жалоба на это распоряжение суда подана в гражданскую палату опять после установленного для сего срока, и также оставлена без действия. Здесь, очевидно, было еще менее причин извещать меня о распоряжении палаты. Наконец, жалоба на палату в сенат опять принесена после срока, и департамент сената единогласно заключил оставить ее без уважения, но, через несколько дней, обер-прокурор этого департамента предложил свое мнение, что установленные законом сроки противницею моею не пропущены, и полагает рассмотреть дело по существу, восстановить ее права. Департамент несмотря на прежнее заключение, согласился с ним, – кроме кн. Д., который один нашел, что если за два дня назад он убедился, что сроки пропущены, и если не доказано, что при первом докладе числа были выставлены неверно, то он не видит причины переменить данное им мнение. Таким образом, дело поступило в общее собрание сената совершенно без моего ведома.

Пересмотрев печатную записку, приготовленную к докладу, я нашел, что в ней была пропущена одна весьма важная и существенная справка. Обер-секретарь сознался, что это сделано по упущению канцелярии, обещал ее пополнить; но это было только обещание, а где же ручательство, что обещание будет приведено в исполнение? Положение мое было безвыходно. С одной стороны, мне угрожало, если не разорение, потому что я твердо был уверен в святости моих прав, то, по крайней мере, продолжительная тяжба с издержками, конца которой нельзя было предвидеть; с другой, дело должно слушаться завтра. По закону, общее собрание формальных просьб не принимает, и мне оставался только один способ – довести до сведения сенаторов о недостатке в изложении доклада – посредством частной записки, врученной каждому сенатору отдельно. Но таких записок потребовалось бы до 30, которые если бы я успел составить, переписать и даже развести их по целой Москве, то сомнительно, чтобы сенаторы успели прочесть их с надлежащим вниманием. Повторяю, – я был в безвыходном положении!

Возложив все упование мое на Господа Бога, я решился покориться своей участи и ждать решения общего собрания. Вечером того же дня я встретился с одним из влиятельных сенаторов общего собрания и рассказал ему о неполноте приготовленного доклада. Он обещал обратить на это внимание и сдержал слово.

Не буду утомлять внимание читателей дальнейшим рассказом об этом деле: скажу только, что, на основании этой справки, пропущенной канцеляриею, и восстановленной сенатором, я дело выиграл и избавился от безконечной тяжбы, которая неминуемо отравила бы последние дни моей жизни.

Что же это такое? Простой, или необъяснимый случай? Неоспоримо, что могла случиться эксцентрическая мысль ехать из Петербурга в Москву, чтобы работать по делу, данному мне из центрального управления; могло случиться, что я приехал в Москву в среду, т. е. в один из двух дней в неделе, когда бывают обеды в Английском клубе, где я мог узнать о моем деле; могло случиться, что я встретился там с кн. Д. Но все это могло случиться отдельно, и не представило бы ничего необыкновенного, ничего удивительного; случившееся же в совокупности, это представляет же ряд событий в разумной целесообразной связи, и конечно не может быть признано нелепым случаем – даже потому, что слепое не видит, тогда как здесь эти события ясно и разумно руководили мною. Не должно также упускать из вида, что, приезжай я в Москву днем позже, – не узнать бы мне даже о существовании этого дела.

И как странно! Во все это время я сам как бы уклонялся от руководящей меня силы, например, не поехать обедать в клуб, не только не спешил на объяснение с кн. Д., но даже забыл о нем и т. п.

Соображая все это, нельзя не убедиться, что все происшедшее со мною совершилось не только вне моего разума и воли, но даже и вопреки этой последней; – а такое убеждение необходимо приведет к другому: что событие это, нося в себе все условия такого явления, которое верующие называют «чудом», никак не может быть отнесено не только к простому, но даже и необыкновенному случаю».

12 Марта 1860 г. Село Т…

Из записок Н.А. Величкова

В 1872 году, в Великий четверг Страстной седмицы, сидел я в конторе села Нового и тут же был эконом Г. – Вдруг влетает, жужжа, какое-то насекомое с длинным туловищем и крыльями. Увидев его, я махнул платком, – и оно упало на пол. Эконом хотел его задавить ногою, но я не велел, и, взяв за крылья ножницами, понес вон. Едва мы переступили порог в переднюю, как за нами рухнул потолок – на то самое место, где мы за минуту стояли, и захватило даже стол, за которым я сидел: упал слой алебастра, толщиною в вершок, величиною в 1 1/2 квадратных аршина.

* * *

В питейном доме на Калужской улице г. Гжатска торговала женщина; часто она ночевала одна, но часто приглашала других. Особенно часто ночевала у нее девушка соседнего двора. Однажды она пришла к сиделице ночевать и поужинала уже, но вдруг на нее напала тоска, – захотелось домой, – и она ушла, несмотря на усилия хозяйки, не понимая сама, что с нею сделалось.

На утро сиделица оказалась убитою: останься там девушка, – и ей бы не миновать того, но видно – «не судьба».

* * *

В Гжатске шли с полдень, где доили коров, несколько девушек. Шедши мимо речки, одна остановилась и на вопрос: «что стала?» отвечала: «я хочу купаться». На все отговорки подруг, что жарко, – молоко прокиснет, дома ждут, после пойдем, – один был ответ: «хочу, хочу, теперь хочу». Те пошли: она стала купаться и утонула.

Что за сила, откуда она, заставила ее купаться? Недаром говорит видно пословица: кому быть повешенным, тот не утонет, а кому утонуть, тот утонет и в избе.

* * *

Мать моя, Наталья Федоровна Чубаторева, была урожденная фон-Вендрих, лютеранского исповедания. Ей следовало получить имение после второго мужа по завещанию, которое было представлено в свое время в Орловскую Гражданскую Палату для утверждения, и там, неутвержденное, завалялось между прочими такими же делами! Прошло таким образом до 20 лет, как открылась надобность в этом завещании для выдачи части сестрам. Мать обратилась к бывшему поверенному по нашим делам, губернскому секретарю, Дементию Михайловичу Спасскому, и просила его по секрету, чтобы он поискал его в архиве Палаты. Какие ни употреблял усилия поверенный, однако ж, при тогдашней путанице дел в архивах палаты все оказалось напрасным. Дело это сильно огорчило мать мою, женщину пожилую, с кучею детей. Она плакала и терялась в средствах открыть доказательства своей собственности. Случилось так, что приехали к нам родная сестра моя, Александра с мужем своим Александром Ивановичем Селиверстовым, служившим тогда в Казенной Палате. Видя мать огорченною и в постоянных слезах, однако же, скрывающую от всех причину своего горя, они неотступными просьбами убедили наконец рассказать дело, как есть. После рассказа сестра заметила: «Эх, маменька, чему быть, тому не миновать, а ваше не пропадет; Александр Иванович похлопочет». Потолковали таким образом и разошлись спать, не придумавши однако ж на этот раз ничего. На другой день, зять встает и говорит матери: «Мамаша, я видел сон; ко мне явился какой то старик и сказал, чтобы я ехал в город и отыскал вам принадлежащее духовное завещание; оно находится в архивной комнате Палаты на правой стороне, в какой-то стопе третье или четвертое». Мать обрадовалась хоть сну; подумавши, она отправилась с зятем в архив, и там, ко всеобщему удивлению и особенно к удивлению и радости их самих, завещание было найдено именно на том месте, как указал явившийся во сне старик. Нужно заметить, что зять, до рассказа в предшествовавший день, не знал даже о существовании этого завещания, а у поверенного Спасского, во время его розысков, книга, в которой оно нашлось, была в руках, может быть до 10 раз.

(Из записок Г. Чубаторова, равно, как и следующий рассказ).

Дом жены моей был заложен в Строительной Комиссии, и при наступлении срока платежей я заблаговременно старался отыскать деньги. Два раза мне удавалось занимать даже без всяких документов, но в третий Орловское купечество должно быть узнало, что у меня нет наличных денег, и потому все отказали мне наотрез, к кому ни обращался, так что дом был назначен к продаже с аукционного торга. Приближался и самый день продажи. Тоска берет, а помочь горю нет средств. Накануне самого аукциона я, после долгого безысходного раздумья, вдруг говорю своей жене: «знаешь ли, что делать нам в своем горе, давай молиться Богу;

Господь укажет нам средства выйти из нашей беды». Она согласилась, тем более что еще прежде сама обещалась съездить во Мценск отслужить молебен Святителю Николаю Чудотворцу. Вместе с нею отправилась сестра моя.

Отправляя их, я им сказал, чтобы они скорее возвращались, да привозили деньги. Они обе в один голос отвечали, что деньги будут, и это с такою самоуверенностью в голосе и лице, как будто бы деньги были у них в кармане. Сам же я остался дома, помолился перед тою же иконою Феодоровской Божьей Матери и успокоился. На другой день утром возвратились жена и сестра; я встретил их словами: «что же, привезли денег?» Они опять с тою же самоуверенностью говорят мне, что деньги будут. Не успели они войти в комнаты, как приезжает управляющий соседним имением Киреевского, Ив. Никан. Латышев, привозит деньги и поверяет их мне без всякого документа. А между тем этот же Латышев за несколько дней перед сим не соглашался дать мне взаймы ни под каким условием, хотя кроме меня просил его о том, с ручательством за меня, местный священник о. Феодор.

* * *

В Охотном ряду, в Москве, жили в старинном боярском доме три брата Юрьевы. Зумблат (близко известный г. Лубянскому человек очень благочестивый и принадлежавший к масонству) был врач и друг их. В 11 часов вечера он оставил их всех в добром здоровье; в третьем часу ночи прислали сказать, что один из них при смерти. Нашел он его действительно в безнадежном положении: заснул, во сне что-то видел; от боли в груди проснулся, повторял что дурно ему, спрашивал икону, которая представилась ему в сновидении. Приносили ему все, сколько ни было образов в старинном доме: все не тот он видел во сне. Вспомнили, что на чердаке был еще сундук с образами. Между этими он узнал представившийся во сне ему образ, облил его слезами и с горячею молитвою скончался.

(Из записок Ф.П. Лубяновского).

Обращения

«Молодой человек, единственный сын богатых родителей, возвратясь из Парижа в Москву, вскружил голову многим, и прежде всех отцу и матери; зимою простудился и занемог, а как оправился, то Зумблат, врач его, советовал ему больше беречь себя, да и Вольтера и Гельвиция бросить. Не прошло года, он вновь занемог, и уже сильнее прежнего; вновь, однако же, оправился, а врач выпустил его из рук своих с тем же советом. Не долго он перелетал от заботы к заботе, слег, и опасная болезнь развилась в нем сильно и быстро: до того ослабел, что сам не мог приподняться. В один день Зумблат заметил, что больной хотел поговорить с ним наедине: так и устроил. «Вы учили меня доброму, да я не послушал вас. Нельзя ли позвать ко мне священника, только так, чтобы не знали про то ни мать, ни отец?» Священник пришел в пять часов утра. По исповеди, больного с трудом приподняли на простынях приобщаться. Священник уходил. Зумблат провожал его, и неожиданно увидел за собою больного: сам он встал с кровати, проводил Св. Дары до третьей двери, был неописано доволен, воротился, лег, а через полчаса заснул вечным сном».

(Из записок Ф.П. Лубяновского).

* * *

«Июня 17-го 1843 года скончался в Москве Князь Владимир Михайлович Волконский на 87 г. от рождения. Он был наречен при святом крещении Прокопием (Июля 8), но постоянно назывался и подписывался Владимиром. Родители его были князь Михаил Петрович и княгиня Мария Михайловна, рожденная Римская-Корсакова. Владимир Михайлович служил в гвардии, и, вышедши в отставку с чином ротмистра, в царствование Императора Павла, отправился путешествовать в чужие края. В то время сильно еще свирепствовали на западе вредные учения так называемых энциклопедистов: Вольтера, д`Аламберта, Дидерота и проч., и, к сожалению, молодой Волконский не миновал этой нравственной заразы: он возвратился в свое отечество, ни во что не веруя. Прошло около тридцати лет, или более, князь жил в Москве, в своем Казанском имении, – много читал, посещал клубы, и как богатый человек не отказывал себе в тех жизненных удовольствиях, которые доступны хотя воздержному по природе человеку, но ни во что не веровавшему по убеждению. Храма Божьего, разумеется, князь не посещал, постов не соблюдал и в продолжение не одного десятка лет не был на исповеди и добровольно лишал себя сообщения Христовых Таин. В 1833 или 34 году князь поселился в нижнем этаже дома своего двоюродного племянника В.М. Римского-Корсакова, рядом с Земледельческой школой, на Сенном бульваре, близ Смоленского рынка. Неподалеку жила двоюродная сестра князя, Елизавета Петровна Янькова, урожденная Римская-Корсакова, вдова подпоручика, весьма почтенная, благочестивая и умная старушка, имевшая свой собственный дом в Штатном переулке, у Троицы в Зубове (ныне Вепрейского)». Елизавета Петровна, не будучи ни весьма богата, ни чиновна, без особых связей, была в свое время очень уважаема в Москве, потому что была умная женщина, умевшая каждого принять и обласкать, и всегда готовая помочь и словом, и делом. Князь очень был дружен со своею двоюродною сестрою, и, несмотря на их совершенно различные убеждения относительно веры, они часто виделись, и почти через день или через два князь весь вечер просиживал в гостиной у своей двоюродной сестры. Елизавета Петровна не раз пыталась обратить князя на путь истины, видя безуспешность попыток поколебать неверие князя, мало-помалу перестала касаться того предмета, в котором они не сходились в убеждениях.

Князь любил много ходить пешком, и обыкновенно, проходя по Смоленскому рынку, останавливался у лавок, спрашивал о цене муки, ржи, овса, крупы и проч. Однажды в осенний воскресный день проходя через Сенную площадь, он увидал, что стоит один воз сена, и при нем старик мужичок. Торг окончился, все продавцы разъехались, только этот старик стоял со своим возом и ожидал покупателя на свой не продававшийся товар. Это было в 1836 или 1837 году. “Чего же ты ждешь, старик?” – спросил князь, проходя мимо крестьянина. “Вестимо чего, родимый, покупателя, купи, барин, мое сено”. Князь велел, было, взвесить сено, вдруг ему пришла мысль узнать, сколько в нем самом веса. “А вот что, любезный, – сказал он, – сперва взвесь-ка ты меня!” – сказал он старику. Старик насмешливо посмотрел на старого князя, покачал головой и сказал ему: “Не на этаких весах нам с тобою следует вешаться, барин”. “А на каких же?” – весело спросил князь. “А вот на каких, – отвечал крестьянин, – на тех, которые есть там, – и указал рукою на небо, – там нас будут с тобой взвешивать”. “Да разве там есть весы, – опять спросил князь, – я думаю, что там нет ничего”. “Ну, как бы тебе, барин, не прогадать”. “Да ведь там ничего нет”, – повторил князь. “А ну как есть, барин, – возразил крестьянин, – ведь ты прогадаешь!”

Князя поразили эти слова, он сильно задумался, купил воз сена у старика и велел отвезти к себе на двор, а сам пошел к двоюродной своей сестре Яньковой и все ей рассказал. Елизавета Петровна, с искренним прискорбием видевшая неверие князя, душевно обрадовалась этому случаю, и стала советовать брату, чтобы он съездил к Владыке Московскому, покойному Митрополиту Филарету, побеседовал с ним и попросил у него духовника. Князь поехал к Владыке, долго и подробно говорил ему о всех своих сомнениях и вышел от него, ежели не вполне убежденный в истинах веры, то по крайней мере с желанием в них убедиться. По совету Владыки он обратился к бывшему тогда священнику у Троицы на Арбате, Сергею Ивановичу, который мало-помалу доказал ему, как он заблуждался, и уговорил князя принести покаяние и говеть.

С тех пор князь сделался ревностным исполнителем устава церковного, посещал храм Божий, соблюдал посты и скончался, напутствуемый всеми таинствами Церкви Православной. Простое замечание крестьянина послужило толчком к обращению его на путь истинный».

(Рассказано и записано для меня племянником г-жи Яньковой г-ном Благово).

Из письма мне графа М.Д. Бутурлина

Граф Д.Н. Толстой может рассказать вам чудесное событие, совершившееся с одним его соседом по уезду. Сосед этот, человек отличный во всех отношениях и нежный муж, относился к религии более чем свободно, а жена его, женщина религиозная, особенно почитала Св. Великомученика Пантелеимона. Приключилась с ним болезнь, по мнению всех медиков, неизлечимая, и он видимо таял, так что дни его жизни, казалось, были сочтены. Но вот видит он во сне Великомученика Пантелеимона, и, проснувшись на другой день, с благоговением осеняет себя целительным елеем, взятым от чудотворной иконы, и читает ему акафист. С той минуты больной начал поправляться не по дням, а, как говорится, по часам; вскоре совсем выздоровел и сделался верующим. Об этом случае знает все Д-ское дворянство, и замечательно еще, что граф Д.Н. неоднократно пророчил своему соседу, что в нем столько мирских добродетелей, что Всеблагой Господь непременно призовет его к Себе и наставит на путь истины.

Явления покойников

Князь Василий Владимирович Долгорукий (1738–1784) был очень дружен со Степаном Степановичем Апраксиным. Сей последний неутешно плакал на похоронах своего друга. В туже ночь покойник явился ему и обещал явиться вторично за три дни до его кончины. Протекло 43 года, и весною 1828 года Князь Долгорукий действительно явился Апраксину, который через три дня скончался.

(Из Сказаний о роде князей Долгоруких, ст. 183).

Желательно иметь более обстоятельное известие об этих явлениях.

По поводу этого замечания граф М.Д. Бутурлин пишет мне следующее:

«Сообщаю вам, что мне лично известно, и в достоверности чего смею ручаться. Но надобно начать издалека. В 1819 году, когда мне было 12 лет, жили мы вместе с семейством С.И. Мальцева в окрестностях Ливорно. Здесь однажды, во время гулянья, старшая дочь Мальцева, Ладыженская, рассказала нам случайно, что в Москве живет старый вельможа Апраксин, который в молодости был очень дружен с князем Долгоруким, что Апраксин был вольнодумец, и приятель его умирая, дал ему обещание явиться к нему перед его кончиною. Рассказ этот еще тогда сильно поразил мое детское воображение. Затем в 1828 году, будучи уже юнкером, я приехал в отпуск в Москву, остановился у тетки моей графини Чернышевой. Московское общество в то время не мало было занято вестью о болезни Степана Степановича Апраксина, одного из знаменитых Московских аристократов-старожилов. И вот однажды приезжает из Английского клуба близкий человек к семейству Чернышевых Яков Федорович Скарятин, сосед их по деревне, и, между прочим, рассказывает, что в клубе говорили о явлении Апраксину его приятеля, давно умершего, который, обещал ему предупредить его о близкой кончине. И действительно, спусти два, три дня, а может быть и меньше, Апраксин скончался».

* * *

«Два штаб-офицера, раненые в Финляндскую войну, привезены в столицу лечиться; один из них выздоровел, возвращался в армию, и пришел проститься с товарищем, с которым был очень дружен. Этот в шутку сказал: если пуля невзначай угодит ему прямо в сердце, то навестил бы его с того света, сказал бы, что и каково там. Обещано, хотя и неравнодушно; расстались. Прошел месяц, другой и третий; больной тихо оправлялся. В одну ночь видит товарища во сне. “Вот я сдержал свое слово, – тот говорит ему, – я убит сегодня в сражении; здесь хорошо, но я еще не осмотрелся. Ты сходи к В.С. Тамаре и попроси у него себе книжку, что у него в коробу под фаянсовым сервизом: в ней все, что тебе нужно знать”. Больной записал число и сновидение, а по приказам узнал, что товарищ действительно убит того числа в сражении. Сколько скоро смог, бросился к Василию Степановичу. Этот по своему обычаю руками и ногами отбивался от нового знакомства с человеком совсем ему неизвестным; уступил, наконец, убедительной просьбе. Незваный гость объяснил ему причину посещения, рассказал все, как было, прочитал записку о сновидении и просил приказать отыскать в коробе с фаянсовым сервизом заветную книжку. Тамара в первый раз в жизни слышал от него имя покойника, а о коробе с сервизом не знал и не ведал. Призван дворецкий, и тот не помнил в доме короба с фаянсовым сервизом. Хозяин потом сам не хотел отпустить от себя гостя без осмотра всех углов в своем доме. Дворецкий повел его в кладовую, оттуда в подвал. Там, в темном углу, под разным хламом стоял ящик с фаянсовым сервизом: из Англии в Константинополь, а оттуда, обогнув Европу, на корабле привезен в Петербург с другими вещами, и оставался в забытье по ненадобности. Что же? Под сервизом, между листов оберточной бумаги, нашлось, в листах, прекрасное издание “Подражание Иисусу Христу” Фомы Кемпийского на французском языке. Василий Степанович обеими руками отдал его гостю. Я смело могу прибавить к этому его рассказу только то, что Тамара не умел и в шутку сказать неправду или назвать вещь не своим именем».

(Из записок Ф.П. Лубяновского).

Считаем долгом заметить, что В.С. Тамара был одним из известнейших мистиков своего времени.

* * *

«Однажды, сидя в келье с нашим духовником, – рассказывал мне соловецкий игумен Досифей, живший на покое в Симоновом монастыре в 40 годах. – мы разговаривали о смерти. “Как поживает теперь на том свете наш отец Иона (не задолго перед тем скончавшийся)? – сказал старик. – Вот если б он пришел к нам оттуда и рассказал”. “Хорошо бы, – отвечал я, – да оттуда не скоро придешь! До самой близкой звезды много тысяч верст от земли”. “Отчего же бы не придти”, – продолжал он. “Ну да приди ты ко мне, если так, я приказываю тебе, как архимандрит”. Старик задумался и начал было отнекиваться, а я настаивал. Через полгода мы разговорились опять о смерти, и я повторил ему свое предсказание. Случилось так, что старик через год действительно занемог и, чувствуя приближение смерти, изъявил желание посхимиться. Он прислал меня тогда спросить об имени, которое он желал прежде принять, а теперь позабыл, я велел исполнить его желание и нарек его Виссарионом. Посхимленный вскоре скончался. Не помню, через сколько дней, ложусь я спать и вдруг вижу во сне, что иду в комнату покойника, и нахожу ее неприбранною, между тем как наяву я приказал убрать ее для вновь назначенного духовника. Сержусь на сторожей, а они отвечают мне, что старец жив. “Как жив, – закричал я на них, – зачем же вы хоронили его? Что скажут теперь о нашем монастыре, узнав, что мы живых хороним?” В эту минуту вижу, отворяется дверь из соседнего покоя, покойник выходит оттуда, и говорит мне: “Силен бо есть Бог поставить (умершего) в живых”. Я проснулся. Вот каким образом монах исполнил мое приказание и приходил ко мне с того света!»

* * *

В 30 годах в Севастополе служили два офицера, отличные моряки, Патиниотти и Тригони, очень дружные между собою. Последний, отправляясь в какую-то экспедицию, приходит к своему другу и говорит ему. «Послушай, я отправляюсь в море. Мало ли что может случиться. Дай мне слово исполнить, о чем я попрошу тебя». «Можешь ли ты сомневаться во мне, – отвечает Патиниотти, – скажи, чего ты хочешь?» «В случае моей смерти женись на моей вдове и будь отцом моему сыну». «Помилуй, что ты бредишь! Экспедиция твоя небольшая. Ты воротишься, да ты же и мастер плавать». «Толковать об этом нечего – я прошу тебя, и ты должен дать мне слово». «Пожалуй, если тебе это нужно для твоего успокоения». Друзья расстались. Прошло несколько месяцев. Вдруг Патиниотти видит во сне Тригони, который говорить ему: «Ты должен исполнить свое обещание и жениться». Проснувшись, он счел этот сон действием воображения. Между тем об экспедиции ничего не было слышно. Вскоре он увидел во сне Тригони в другой раз с тем же напоминанием, – и тогда же получено было в адмиралтействе известие, что друг его действительно утонул. Обещание было исполнено.

(Рассказ сенатора А.И. Казначеева, который знал лично в Крыму обоих друзей).

* * *

Поэт Дельвиг, незадолго до смерти, сидел вечером у своих хорошо знакомых – какого-то богатого помещика, охотника до цветов, и его жены. Разговорились о видениях, о явлениях с того света. «Хотите, я к вам приду?» – сказал Дельвиг. «Придите!» – отвечали ему…

Разговор этот был забыт. Ему не придали никакого значения. Когда умер Дельвиг, спустя некоторое время, помещик, приятель поэта, сидел с женою вечером, и разговаривал о том, как недавно, чуть ли не на том же стуле беседовал с ними Дельвиг. Говоря об этом, помещик вставал, прохаживался по комнате и заглядывал в залу, где был балкон, куда в известное время выставлялись цветы. Ему показалось, что перед дверьми стоит большой куст роз как бы забытый. Была темная пора вечера, когда еще не зажигают огня, и предмета, который стоял перед дверьми балкона, разобрать хорошо было нельзя. Когда разговор несколько умолк, помещик пошел к воображаемому кусту цветов, дабы его осмотреть; и увидел перед собою фигуру Дельвига в сюртуке, со сложенными на груди руками. Он бросился к жене, проговорив быстро: «Воды! воды!» – Она заметила его бледность, заглянула в залу и также увидела Дельвига. Потом призрак пропал.

* * *

«Слышано, – пишет мне Н.В. Берг, – в начале пятидесятых годов от М.А. Дмитриева, у него в доме. Многие из присутствовавших были знакомы с упоминаемым лицом».

Этот случай, с некоторыми вариантами, но в главном сходно, описан в воспоминаниях прошедшего, И.В. Селиванова, слышавшего о нем от самой К.Г. Левашовой, жены Л.Н. Левашова, лица, слишком известного в Москве.

* * *

Княгиня N. N., похоронив своего мужа, питала желание увидеть его во сне. На девятый день, легши спать, она вдруг почувствовала, что над нею кто-то как будто носится, и ей понималось внутренне, что это был дух покойного.

(Рассказано мне ею самой).

* * *

У Александры Николаевны Левашовой, близкой моей знакомой, скончался муж, Никита Федорович Левашов, страстно ее любивший. Он командовал Иркутским гусарским полком, стоявшим в Царстве Польском. Она отправилась туда, и, приближаясь к городу или селению, где он скончался, вышла из кареты, и пошла пешком по придорожной аллее вместе со своей спутницей, кажется, дочерью. Вдруг ей послышалось, что перед нею что-то пронеслось, как будто вихрем, и прошепталось имя «Аlexandrine!» Ей могло почудиться, но она уверила меня, что спутница ее слышала тот же звук.

* * *

«Что касается до явлений из того мира, – пишет ко мне М.М. Евреинов, сообщая нижеследующее письмо к нему, – то покойный митрополит Филарет не отвергал их. Как-то, разговаривая со мною о подобных явлениях, он рассказал мне слышанное им от одного с весьма хорошей стороны известного ему офицера, который, по службе своей часто был принужден ездить из одной местности в другую, и имел обыкновение на половине дороги останавливаться ночевать у знакомых ему хозяев. Однажды, по прошествии ночи, хозяин с женою вошли к нему, чтобы спросить его, покойно ли он почивал; он отвечал им, что всю ночь не мог заснуть:

видел, как их невестка приходила, и как кормила своего ребенка. Хозяева смутились и принуждены были ему рассказать, что ее несколько уже времени нет в живых, и что они ее также видали приходящею. Не помню настоящих слов митрополита в объяснение такового явления, помню только, что он сказал: видно она очень горячо любила свое дитя, что не могла так скоро отторгнуться от сего мира и возвращалась к нему».

* * *

Подобное явление было с принадлежавшею нам женщиною, очень хорошею и нелживою. Она лишилась своего мужа, которого горячо любила, и в продолжение довольно долгого времени муж, после кончины своей, являлся к ней. Стоит передо мною, рассказывала она, и все глядит на меня, а я на него.

Из письма гр. М.В. Толстого к М.М. Евреинову

Вы так много любили нашего милого Володю при жизни его, и сохранили эту любовь к нему после ранней его кончины; вы были свидетелем и участником нашей общей скорби при погребении ненаглядного нашего отрока в обители преп. чудотворца Сергия. Теперь вам прежде всех спешу сообщить замечательный сон, который послужил для меня и вероятно послужит для вас большим утешением. В прошедшую ночь (с 28 на 29 сентября) снилось мне, будто я стою у себя в зале, близ двери в гостиную. Слышу из гостиной голоса детей; они проходят мимо меня в залу и между ними Володя. Я с радостью кинулся к нему; он улыбается мне своей прежней ангельской улыбкой. Я протянул к нему руки: «Володя, это ты?» Он кинулся мне на шею, и крепко, крепко обнял меня. «Где ты моя радость, ты у Бога? – Нет, я еще не у Бога; я скоро буду у Бога. – Хорошо ли тебе? – Хорошо, лучше, чем у вас. А у вас я часто, около вас. Я все почти один, только Мария Магдалина со мною бывает. Иногда мне скучно. – Когда тебе скучно? – Особенно, когда плачут обо мне. А меня утешает, когда обо мне молятся, когда дают бедным за меня. Я все молюсь, молюсь за мамашу, за вас, за братьев, за Пашу (сестру), за всех, кто меня любит. Вот Сереже спасибо за приятеля. Милую мою мамашу обнимите за меня, вот так, крепко… – Ты бы с ней повидался, моя радость. – И повидаюсь, и повидаюсь. – Когда же? – Когда плакать перестанет». Тут послышался мне голос жены моей из коридора; я обернулся туда к ней, потом взглянул назад, на то место, где стоял Володя: его уже нет…

Я проснулся с усиленным биением сердца, в таком волнении, что не мог удержать громких рыданий, которыми разбудил жену мою. В ту же минуту я набросал на бумагу виденное во сне, слово в слово так, как теперь пишу для вас.

Явления умирающих в минуту смерти

Вскоре по выпуске в офицеры, дядя мой Логин Иванович Греч, отправился к армии, действовавшей против турок, был в сражениях при Ларге и Кагуле, и в 1772 году умер от моровой язвы в Яссах. Он был любимцем своей матери, и, как говорит семейное предание, явился ей в минуту своей смерти. Бабушка однажды, после обеда, легла отдохнуть; вскоре выбежала она из своей спальни, встревоженная, и спрашивала у домашних: «Где ж он? Что ж он не вошел ко мне? Я еще не спала» «Кто?» «Как кто? Сын мой, Логин Иванович. Я начала было засыпать, вдруг услышала шорох, открыла глаза, и вижу, что он проходил бережно, с остановкой, мимо дверей спальни, чтоб не разбудить меня! Где он? Не прячьте его». Ее уверили, что Логин Иванович не приезжал, что это ей так пригрезилось, и она со слезами убедилась в своей ошибке. В это время вошел в комнату зять ее Безак. Узнав о случившемся, он призадумался, вынул из кармана записную книжку, и записал день и час этого случая. Через две недели получено было письмо, что в этот самый час Логин Иванович скончался.

(Из записок Николая Ивановича Греча).

У Авдотьи Петровны Елагиной занемог сын Рафаил. Мальчику, горячо ею любимому, было около двух лет. Он сильно страдал, сидя в своей кроватке, и мать, подле него, не сводила с него глаз. Нечаянно взглядывает она на дверь, и в это мгновение видит так живо входящую Марью Андреевну Мойер (урожденную Протасову), подругу своего детства (любимицу Жуковского, на которой он желал некогда жениться), что вскакивает вдруг со стула, и бежит к ней, на встречу с восклицанием: «Маша!» – Но в дверях уже никого не было. С Авдотьей Петровной сделалось дурно. В эту самую ночь и в этот самый час Марья Андреевна скончалась в Дерпте, как после было получено известие.

(Рассказано мне самою А.П. Елагиной)[92].

Вице-директор Почтового департамента, Александр Павлович Яковлев, был однажды в одном из Петербургских театров с женою своею, урожденною Карпенко. Во время представления пьесы, на которое было обращено все ее внимание, она увидела вдруг, что перед нею промелькнула тень ее сестры, Прокопович-Антонской, жившей в Москве. Прежде было известие об ее болезни, но опасного ничего не предвиделось. Вскоре было узнано, что в то самое время, как г-жа Яковлева увидела перед собою тень сестры, г-жа Прокопович-Антонская скончалась.

(Рассказано и записано для меня Н.В. Калачевым).

* * *

Я слышал об одном странном происшествии от профессора Перевощикова, человека совершенно положительного, врага всяких фантазий. Он передавал мне происшествие мимоходом, в разговоре, как слышал о нем от Казанского профессора астрономии Симонова. Заехавши в Казань, в 1845 году, по открытии памятника Карамзину в Симбирске, я увиделся с И.М. Симоновым и спросил его, точно ли происшествие было так, как мне рассказывал с его слов Дмитрий Матвеевич. «Совершенно так, – отвечал Симонов (см. ниже). – Но почему оно Вас занимает?» «Вследствие недавнего несчастия, (за год перед скончалась моя жена), я люблю уноситься в другой мир, – отвечал я, – и все случаи, которые дают нам повод думать о нем, возбуждают мое любопытство. Так вот я могу рассказать случай, если хотите, который и подтвержу сейчас следующими доказательствами. «Видите этот портрет, – при этом слове он указал на висевший над его письменным столом, портрет Литтрова, бывшего до него профессором астрономии в Казанском университете, его учителя, благодетеля, представившего его к путешествию вокруг света и назначившего своим преемником по кафедре, когда сам отправился директором обсерватории в Вену. – Я получил письмо от него из Вены, в котором он уведомил меня об устройстве своих дел, о своих занятиях, о своем семействе, и потребовал от меня, чтобы я доставил ему немедленно точно такие же сведения, до меня относящиеся. Нынче завтра я сбирался отвечать Литтрову, но все как-то не удавалось».

«Однажды, вхожу я в свой кабинет и вижу, что портрет Литтрова упал со стены и лежит на письменном столе».

При этих словах Симонов встает, снимает портрет со стены, и показывает мне сшитый ремешок, который тогда оборвался вследствие чего портрет и упал со стены.

«Это напомнило мне о давно уже полученном письме. Ах, не отвечал я до сих пор Литтрову, подумал я, сел за стол, и тотчас написал к нему длинное письмо со всеми сведениями, как он от меня требовал. Через месяц, или около того, я получил письмо от Литтрова сына, в котором тот уведомил меня, что отец его умер, и, судя по числу, выставленному на моем письме, именно в тот день, когда я писал его».

(Записав этот рассказ, я просил И.М. Симонова, по возвращении своем в Москву, чтобы он прислал мне копии с писем Литтровых, отца и сына, и повторил рассказ с приложением своей печати, что он и исполнил. Копии с писем хранятся у меня до сих пор.)

* * *

Графиня Елизавета Ивановна, супруга гр. Владимира Григорьевича Фролова, до замужества своего была фрейлиною Императрицы Екатерины II. В бытность Высочайшего двора в Царском Селе (1767 г.), имея пребывание в оном, занималась своим туалетом в присутствии нескольких молодых подруг, в том числе графини Елизаветы Кирилловны Разумовской. Веселые разговоры и смех оживляли их беседу. Между тем, среди полного рассеяния Елизавета Ивановна устремила взор свой на окно с приметным движением в лице, еще взглянула с большим удивлением, и, посмотрев в третий раз, вдруг вскочила с кресел, вскрикнула: батюшка приехал! Он подходил к окну! Побежали в сад, но тщетно искали везде Стакельберга, его не было ни в доме, ни в саду. Глубокая печаль заменила радость на челе нежной дочери; напрасно подруги старались разуверить ее, утверждая, что видение было следствием думы, игра воображения! Молодая Стакельберг повторяла, что она три раза видела отца своего, что сначала сама не хотела верить глазам своим, – и продолжала тосковать. За обеденным столом у Императрицы фрейлины забавлялись между собою на счет легковерной; Государыня желала знать предмет их разговора, и Князь Иван Сергеевич Борятинский исполнил ее волю. Успокойся, сказала Екатерина – отца твоего нет в Петербурге. Он не мог бы приехать сюда без моего позволения. Тебе так показалось. Советую, однако же, для любопытства, записать сие видение.

Через несколько дней получено было известие из Риги о кончине Стакельберга в тот самый день и час, когда явился он дочери.

(Из письма ко мне М.М. Евреинова).

Из записок В.Ф. Энгельгардта

В 1858 году, находясь на службе в Москве, я в начале февраля был командирован в Архангельск по делам службы. Февраля 5, перед самым моим отъездом, я написал письмо поздравительное матушке моей, жившей в Петербурге; ей 8 февраля должно было исполниться 80 лет. Кроме пожелания ей Господней Благодати, я убедительнейше просил матушку о родительском ее благословении, без которого – писал я – не совершить мне благополучно этого дальнего пути. Отправив письмо на почту, я сел в повозку и поехал. До Ярославля дорога была сносная; пробыв в этом городе сутки, я отправился дальше. От Ярославля до Вологды дорога была невообразимо дурна: подобных страстных ухабов я не воображал возможными, точно волны морские внезапно окаменевшие от сильного мороза! Разбитый до крайности от подобной ужасной качки, я на ночь остановился на одной станции, чтобы до рассвета перевести дух и расправить мои сильно помятые и усталые члены. Одетый как был, только без шубы, я растянулся на диване, и, не имея счастливой способности скоро засыпать, занялся чтением; но чтение шло плохо и рассеянно; я встал с дивана и погасил свечу, – в надежде, что в темноте скорее засну, – но не успел я снова лечь на диван, как вдруг, – к крайнему моему удивлению, – вижу в нескольких шагах от меня матушку мою в сопровождении сестры моей, скончавшейся еще в 1846 году. Пораженный этим непостижимым видением, я не мог ни шевельнуться, ни тронуться с места, но пристально, и признаюсь, с каким-то непонятным страхом смотрел на явившихся мне дорогих лиц. Матушка, совершенно как живая во плоти, заботливо и нежно глядя – крестным знамением благословила меня; а сестра, – хотя ее вполне узнать можно было, имела вид более, так сказать, эфирный, спокойный, просветленный. Я внезапно взял тут лежащую спичку и зажег свечу, и в светлой комнате не стало уже видения!..

Это событие произошло ночью между 12 и 13 февраля 1858 года, в третьем часу утра.

Пробыв в Архангельске неделю, я получил письмо от зятя, которым он меня извещал, что в эту самую ночь матушка моя в Петербурге скончалась!.. И я твердо верую, что Всемилосердый Отец Небесный дозволил чадолюбивой матери, видимо, лично благословить сына, который так настоятельно умолял ее о том, перед ее кончиною.

* * *

У Петра Ивановича Бартенева, издателя Русского Архива, был в университете товарищ, студент Казанович, который, по окончании курса, определился на службу в Могилев, и прислал ему оттуда на память чайную чашку: «пей из нее и меня вспоминай». Через несколько месяцев случилось Петру Ивановичу пить чай из этой чашки, которая стояла перед ним на его письменном столе. Над письменным же столом висела лампа с повешенным на ней магнитом, к которому приложена была чугунная печатка; вдруг печатка отрывается от магнита без всякой видимой причины, падает на чашку и ее разбивает.

Вскоре отец Казановича уведомляет Бартенева о смерти своего сына, и оказалось, что он умер именно в то время, когда разбилась чашка.

(Рассказано и записано для меня П.И. Бартеневым).

* * *

«Матушка моя скончалась в Твери, 1870 года, 11 декабря, в пятницу, в 3/4 седьмого часа, вечером», (записал для меня И.А. Лавровский, ректор Варшавского Университета). «От брата моего, профессора в Харькове, получил я письмо от 13 декабря. В письме брат между прочим уведомляет, что хотя он и не суеверный человек, но был поражен следующим обстоятельством. В пятницу вечером он сидел в своем кабинете и занимался при свете лампы; вдруг около 7 часов услышал сильный треск в печи. Сначала не обратил никакого внимания, но треск повторился с большею силою, и он зажег свечу, чтобы осмотреть печь и узнать причину: все было в обыкновенном виде. “Уже тогда я подумал, – пишет брат, – что с матушкой что-нибудь нехорошо”. (По телеграмме, полученной 6 декабря, он знал об усилившейся ее болезни.) В этот именно день и час она скончалась… В ночь с 11 на 12-е декабря, с женой брата моего случилось также нечто необыкновенное: лишь только легла она спать, как увидела настолько поразительный сон, что с испугом вскочила с постели, и в беспамятстве бросилась зажигать лампаду, чего прежде никогда не случалось».

Из записок графини А. Д. Блудовой

«Королева Ульрика умерла в замке Гринсгольме. На другой день кончины ее, как только успели положить ее под катафалк, на так называемой парадной кровати умерших, к дверям замка подъехала, вся, обитая черным сукном, траурная карета, шестериком, с траурною упряжью, с кучерами и лакеями в траурных ливреях. Из кареты вышла дама в глубоком трауре, и в ней узнали графиню Стейнбок, друга королевы Ульрики, которая почему-то была удалена от двора и жила далеко в деревне. Тогда не было телеграфов, и присутствующие удивились, как она успела узнать о смерти Королевы так скоро, что уже явилась в полном трауре; однако ее впустили, она вошла с тихим достоинством, поклонилась царедворцам, которые, вероятно, и разлучили ее с Королевой, взошла на ступени к кровати и наклонилась над умершею, чтобы проститься с нею. Умершая привстала, открыла ей объятия, и долго и крепко обнимались давно разлученные приятельницы. Потом королева опустилась на свои подушки в недвижном оцепенении смерти, а графиня Стейнбок опять тихо поклонилась, прошла мимо изумленных, испуганных придворных, села в свою карету и уехала. Через несколько дней узнали, что графиня Стейнбок скончалась в своей деревне на другое утро после смерти королевы. Не она живая, а ее тень приходила помириться с другом своим – королевой, когда в ясном видении загробном обе поняли, что сердца их не изменяли друг другу, а только ловкие люди умели их разлучить.

Старожилы рассказывали это за несомненное происшествие. Что же касается до известного рассказа о видении какого-то сверхъестественного верховного суда и приговора, батюшка собирал сведения и справки, и оказалось, что мнимые документы подделаны, и даже какая-то неточность в подписи короля доказывает неверность всего рассказа».

Вот другое, из таких же достоверных источников почерпнутое, то есть, рассказанное очевидцами, передавал нам батюшка. Королева, не помню, жена ли Густава III или Карла XIII, провела часть лета в замке Гринсгольме, тоже не много лет до приезда батюшки в Стокгольм. Погода стояла ясная, теплая; однажды, после обеда, на который было приглашено несколько посторонних лиц, Королева предложила гостям прогулку со всей свитой по саду. Вечер был такой теплый, что отдохнув в одной беседке, королева оставила в ней красную шаль, которую было надела, но в которой показалось слишком жарко, и пошла дальше. Общество было отборное, разговор оживленный, королева весела; время шло незаметно, катались в лодке по озеру, прогулка длилась, и на возвратном пути Королеве показалось что-то сыро; сделалась у нее легкая дрожь, и она приказала своему маленькому пажу опередить ее и поскорее принести ей шаль. Мальчик побежал к беседке, но хотя гуляющие шли тихо, он не возвращался. «Пойдемте же сами к беседке», – сказала королева и повернула туда.

Когда они подошли, паж стоял у двери, бледный, смущенный. Королева, шутя, погрозила ему пальцем, говоря: «Ну что же? Принеси мне хоть теперь мою шаль». Но паж стоял, как вкопанный. «Хотел… нельзя… не могу… не смею…» – «Что это значит?» – спросила Королева и пошла к двери.

«Не ходите, не ходите! – вскричал паж, – я был там, я хотел взять красную шаль, которая лежала на диване, но какая-то незнакомая женщина – вся в белом, бледная, страшная, очутилась у самого дивана, положила одну руку на шаль, а другой подала мне знак, чтобы я вышел!» Королева слегка изменилась в лице, однако твердым голосом сказала пажу: «Пусти! – И, обращаясь к гостям, прибавила: – Пойдемте в беседку; не бойтесь, это до меня одной касается; белая дама только с моим родом имеет дело». Все с нею вошли в беседку, там лежала шаль на диване, никого в беседке не было; но королева в тот год и умерла.

Из записок Баронессы Оберкирх[93]

Рассказ В.К. Павла Петровича об его видении. Статья Г. Андреева. (Русский Архив, 1869 г. № 3, ст. 517–526).

«Трудно найти для психолога и физиолога другую натуру, заслуживающую более обстоятельного и внимательного изучения, чем Император Павел I. Воображение в нем было так сильно, что он представленные предметы принимал как за действительно существующие. В нем, еще десятилетнем мальчике, особенность эта была уже замечена воспитателем его Порошиным. Он остался тем же до конца жизни. Он верил в сны и предзнаменования.

Вспомним сон его пред днем вступления на престол, переданный в записи гр. Растопчина: тут ему снилось, что его три раза поднимает кверху невидимая сила».

* * *

Армфельд передает слова Павла о сне, который ему привиделся на кануне его смерти: ему снилось, что ему на спину натягивали узкий парчовый кафтан, и с таким усилием, что он готов был вспрыгнуть от боли.

* * *

Постройка Михайловского инженерного замка, в котором последние месяцы жил и умер Император, находится также в прямой связи с этой верой в видения и предзнаменования. Иначе солдату, объявившему о видении ему Архангела Михаила на месте нынешнего замка, конечно бы не поверили.

* * *

В настоящее время медицинская наука в напряженном воображении, в видении призраков и т. д. видит результат расстройства пищеварительной системы, и, перечитывая, например «Записки Порошина» врач найдет в них прямое подтверждение этой теории. Десятилетний Павел, сила воображения которого изумляла наставников, постоянно страдал плохим пищеварением. Рвота и головная боль были в нем постоянным недугом. Порошин, не зная чем объяснить это явление, приписывает его тому, что, обыкновенно не любя долго сидеть за столом, великий князь глотал большие куски, не совсем разжевывая их.

* * *

Приводимый здесь рассказ великого князя о видении ему Петра I, в связи с другими данными в том же роде, ближе раскрывает нам психические особенности этой замечательной личности.

В 1782 году Павел Петрович вместе с молодой супругой своей, Марией Федоровной, путешествовал за границей. Не мало подробностей об этой поездке находим мы в Записках баронессы Оберкирх. Баронесса Оберкирх, подруга детства принцессы Доротеи Вертембергской (императрицы Марии Федоровны), путешествовала вместе с Русскою великокняжескою четою по Франции, Бельгии и Германии. Павел Петрович очень уважал баронессу, к которой великая княгиня, его супруга, сохраняла прежние чувства теплой девической привязанности. Подаренные раз баронессе великим князем фрукты бросили даже мимолетный колорит легкой ревности на отношения между супругами; но это был порыв той же почти шуточной ревности, которой например, встретила великая княгиня рассказы супруга о королеве Марии-Антуанетте, очаровавшей его в Париже.

10 июля 1782, в Брюсселе, Павел Петрович, путешествовавший под именем графа Du Nord[94], ужинал в обществе. Великая княгиня, утомившись путешествием и театром, который путешественники тотчас посетили по приезде в Брюссель, не была за столом. Ужин ли, жаркий ли вечер, дал особенное направление разговору, только беседа скоро обратилась к чудесному, к явлению призраков, и т. д. Каждый рассказал, что-нибудь чудесное из собственного опыта; лишь один великий князь хранил молчание. Следующее заимствуем мы буквально из записок Оберкирх (II, 94– 100). Запискам баронессы смело можно довериться; все интересное, слышанное ею, она тотчас же передавала бумаге. Так, незадолго перед тем, она записала рассказ принца Де Линя, тотчас после того, как слышала его. Великая княгиня Мария Федоровна сделала тогда тоже самое, хотя в сущности рассказ принца о том, как он в платье монашенки и под вуалью присутствовал при пострижении девушки, оставившей в нем неизгладимое впечатление, не представлял ничего особенно интересного».

«А что же вы, Ваше Высочество? – обратился принц Де Линь к Павлу. – Или Вам нечего рассказать? Разве в России нет чудесного? Или злым духам и колдунам не удалось расставить Вам чары?»

Великий князь поднял голову.

«Куракин знает, – сказал он, – что и мне было бы кой о чем порассказать, как и другим. Но есть воспоминания, которые я стараюсь удалить из памяти. Я и так уже вынес от них немало».

В комнате господствовало молчание. Великий князь посмотрел на Куракина, и во взоре его выразилось грустно тяжелое чувство. «Не правда ли, Куракин, что со мною приключись кое-что очень странное?» – спросил он. «Столь странное, Ваше Высочество, что, при всем доверии моем к вам, я могу лишь приписать оное порыву вашего воображения». – «Нет, это была правда, сущая правда, и если Оберкирх даст слово, что не скажет ничего моей жене, я передам вам, в чем было дело. Но позвольте, господа, и всех вас просить держать мой рассказ в тайне, – прибавил Великий князь, смеясь, – потому что очень неприятно было бы, если бы по всей Европе разошлась история о привидении, в которой я играю роль».

«Мы все дали обещание, и по крайней мере что касается меня, – говорит баронесса Оберкирх, – я сдержала свое слово. Если эти мемуары будут когда-нибудь обнародованы, то не прежде, как нынешнее поколение сойдет со сцены, и не останется в живых никого, кого мог бы интересовать этот рассказ. Передаю его от слова до слова, как слышала от самого великого князя».

«Раз вечером, или, пожалуй, уже ночью, я, в сопровождении Куракина и двух слуг шел по Петербургским улицам. Мы провели вечер вместе[95] у меня во дворце, за разговорами и табаком, и вздумали для освежения сделать прогулку инкогнито при лунном освещении. Погода была не холодна; это было в лучшую пору нашей весны, конечно, впрочем, весны не южных климатов. Разговор наш шел не о религии, и не о чем-либо серьезном, он напротив был веселого свойства, и Куракин так и сыпал шутками на счет встречных прохожих. Несколько впереди меня шел слуга, другой шел сзади Куракина, а Куракин следовал за мной в нескольких шагах позади. Лунный свет был так ярок, что при нем было можно читать письмо, и следовательно тени были очень густы. При повороте в одну из улиц, вдруг вижу я в глубине подъезда высокую, худую фигуру, завернутую в плащ в роде испанского, и в военной, надвинутой на глаза, шляпе. Он будто ждал кого-то. Только что я миновал его, он вышел, и пошел около меня с левой стороны, не говоря ни слова. Я не мог разглядеть ни одной черты его лица. Мне казалось, что ноги его, ступая на плиты тротуара, производят странный звук, точно как будто камень ударялся о камень. Я был изумлен, и охватившее меня чувство стало еще сильнее, когда я почувствовал ледяной холод в моем левом боку, со стороны незнакомца.

Я вздрогнул, и, обратясь к Куракину, сказал: «Судьба нам послала странного спутника». – «Какого спутника?» – спросил Куракин. «Господина, идущего у меня слева, которого, кажется, можно заметить уже по шуму, производимому им». Куракин раскрыл глаза в изумлении, и заметил, что никого нет у меня с левой стороны. «Как? Ты не видишь этого человека между мною и домовою стеною?» – «Ваше Высочество идете возле самой стены, и физически не возможно, чтобы кто-нибудь был между вами и ею».

Я протянул руку и точно ощупал камень. Но все-таки незнакомец был тут, и шел со мною шаг в шаг, и звуки шагов его, как удары молота раздавались по тротуару. Я посмотрел на него внимательнее прежнего, над шляпой его блеснули глаза столь блестящие, что таких я не видел никогда ни прежде, ни после. Они смотрели прямо на меня, и производили на меня какое-то околдовывающее действие.

«Ах! – сказал я Куракину, – я не могу передать тебе, что я чувствую, но только во мне происходит что-то особенное». Я дрожал не от страха, но от холода. Я чувствовал, как что-то особенное проникало все мои члены, и мне казалось, что кровь замирает в моих жилах. Вдруг из-под плаща, закрывавшего рот таинственного спутника, раздался глухой и грустный голос. «Павел!» Я был во власти какой-то неведомой силы и механически отвечал: «Что вам нужно?» – «Павел!» – сказал опять голос, на этот раз впрочем как-то сочувственно, но с еще большим оттенком грусти. Я не мог сказать ни слова. Голос снова назвал меня по имени, и незнакомец остановился. Я чувствовал какую-то внутреннюю потребность сделать тоже. «Павел! Бедный Павел! Бедный князь!»

Я обратился к Куракину, который также остановился: «Слышишь?» – спросил я его. «Ничего, – отвечал тот, – решительно ничего». Что касается до меня, то этот голос и до сих пор еще раздается в моих ушах. Я сделал отчаянное усилие над собою и спросил незнакомца: кто он и что ему нужно? «Кто я? Бедный Павел! Я тот, кто принимает участие в твоей судьбе, и кто хочет, чтобы ты особенно не привязывался к этому миру, потому что ты долго не останешься в нем. Живи по законам справедливости, и конец твой будет спокоен. Бойся укора совести: для благородной души нет более чувствительного наказания».

Он пошел снова, глядя на меня все тем же проницательным взором. И как я остановился, тогда остановился он, так и теперь я почувствовал необходимым пойти за ним. Он не говорил, и я не чувствовал особенного желания обратиться к нему с речью. Я шел за ним, потому что он теперь шел впереди. Это продолжалось более часу. Где мы шли, я не знал. Куракин не хочет верить ничему. Посмотрите, он смеется. Он думает, что все это было не более, как сон.

Наконец пришли мы к большой площади, между мостом через Неву и зданием Сената. Он прямо пошел к одному, как бы заранее отмеченному, месту площади; я, конечно, следовал за ним и затем остановился.

«Прощай, Павел! – сказал он. – Ты еще увидишь меня опять здесь и кой-где еще».

При этом шляпа его поднялась как бы сама собою, и глазам моим представился орлиный взор, смуглый лоб и строгая улыбка моего прадеда, Петра Великого. Когда я пришел в себя от страха и удивления, его уже не было передо мною.

На этом самом месте Императрица возводит монумент, который скоро будет удивлением всей Европы. Это – конная статуя из гранита, представляющая царя Петра, и помещенная на скале. Не я советовал моей матери избирать это место, выбранное, или скорее угаданное призраком. И я не знаю, как описать чувство, охватившее меня, когда я впервые увидел эту статую. Я боюсь мысли, что могу бояться, что бы ни говорил кн. Куракин, уверяющий, что все это было не более как сон, виденный мною во время прогулки по улицам. Малейшая подробность этого видения памятна мне, и я по прежнему утверждаю, что это было видение, и все связанное с ним представляется мне также ясно, как бы это случилось вчера. Придя домой, я нашел, что мой левый бок положительно окаменел от холода, и я почувствовал некоторую теплоту лишь несколько часов спустя, хотя тотчас же лег в теплую постель и закрылся как можно теплее.

Надеюсь, что вам понравилась моя история, и что, если я вас заставил подождать, то было из-за чего.

«Знаете, что это значит, Ваше Высочество?» – спросил принц де Линь. «Это значит, что я умру в молодых летах». «Извините, если я не сойдусь с вами во мнении. Я полагаю, что это доказывает неоспоримо две вещи. Во-первых, что не надобно выходить ночью, когда клонит ко сну, и, во-вторых, что не следует ходить слишком близко к домовым стенам, промерзшим, в таковом климате, как у Вас. Другого заключения из этого я не могу вывести. Призрак Вашего знаменитого прадеда существовал лишь в Вашем воображении; и я не сомневаюсь, что на верхней одежде Вашей осталась пыль от домовых стен».

Этот рассказ, говорит баронесса Оберкирх, произвел, вы можете быть уверены, сильное впечатление на всех нас. Мало кто слышал его, потому что великий князь никогда не желал придавать ему огласки. Великая княгиня не слышала его по сей день; он бы перепугал ее. Удалясь к себе, я подробно записала его, как всегда делала с тем, что находила особенно важным, ограничиваясь относительно предметов меньшей важности одними заметками, которые бы помогли моей памяти».

Читая далее мемуары баронессы, мы видим, что Павел после как бы раскаивался, что сделал поверенным своей тайны друга своей жены. Он старается убедить ее, что все рассказанное им было выдумано, с целью рассказать что-нибудь страшное в свою очередь (II, 119–120). Но баронесса была тонкая наблюдательница, и ее не так легко было уверить и разуверить. 28/7 августа того же года Павел Петрович и его супруга были в Монбельяре, у родителей Марии Федоровны. Когда там получено было письмо из Петербурга, что 18 числа того же месяца памятник Петру I был торжественно открыт в присутствии императрицы; когда читали письмо, Павел приложил палец к губам, делая этим знак баронессе. Баронесса наблюдала внимательно, и видела, как великий князь старался улыбаться, хотя мертвенная бледность покрыла лицо его (II, 146–147).

Это объяснило ей окончательно, шутил или не шутил Павел в памятную ночь в Брюсселе. Мемуары оканчиваются 1789 годом.

Сновидения

Бакон в своем сочинении sylva sylvarum рассказывает, что за три или четыре дня до смерти своего отца, он видел сон, будто отцовская вилла объялась черным покрывалом. По этому поводу там же он поместил научные рассуждения о видениях.

Из жизни принца Евгения, вице-короля италийского[96]

В 1839 году, при Императоре Николае Павловиче были большие маневры на Бородинском поле, в память знаменитой битвы на этом поле в 1812 году 26 августа. Н.П. Новосильцев состоял тогда адъютантом у Московского военного генерал-губернатора князя Д.В. Голицына. Во время движения войск и разных революций, которые должны были представлять великую Бородинскую битву, памятную в то время для многих участвовавших в оной, Новосильцев случайно встретил герцога Максимилиана Лейхтенбергского, сына героя этого сражения, принца Евгения, бывшего вице-короля Итальянского. Герцог ласково раскланялся с Новосильцевым и предложил ему ехать с собою вместе. Разговаривая о Бородинской битве и вообще о компании 1812 г., бывшей столь гибельною для французского войска, герцог спросил Новосильцева, не может ли он сказать, где находится монастырь св. Саввы, и далеко ли от Москвы? Такой вопрос от человека, не бывшего никогда в России, удивил Новосильцева; и в самом деле, где мог слышать герцог о таком пустынном месте, находящемся близ небольшого уездного города Звенигорода, Московской губернии? Он сказал герцогу, что в монастыре этом ничего такого нет, что бы интересно было видеть Его Высочеству, а не угодно ли ему будет побывать в Свято Троицкой Сергиевой лавре, где много замечательных вещей и исторических воспоминаний, и вместе с тем просил герцога дозволить ему быть его путеводителем. Герцог, улыбнувшись, поблагодарил за любезность и сказал: «Вас, вероятно, удивляет, что я знаю о монастыре св. Саввы, несмотря на то, что там нет ничего замечательного? Вы еще более удивитесь, если я вам скажу, что я, католик, хочу поклониться вашему св. Савве: я в этом дал обет умирающему человеку, а именно отцу моему.

Он взял с меня честное слово, если когда-нибудь судьба приведет меня в Россию, непременно отыскать место, где погребен св. Савва, и поклониться ему. Хотите знать, отчего он этого от меня требовал? Слушайте. Отец мой, принц Евгений, как вероятно вам известно, при нашествии императора Наполеона на Россию, находился в его армии, и командовал корпусом, состоявшим из французов и итальянцев. По вступлении армии в Москву, ему поручено было от Наполеона наблюдать дороги, ведущие в Москву и защищать их от партизанов, образовавшихся тогда в Русской армии, и делавших большой вред своими неожиданными появлениями на разных пунктах. В одно утро дали знать моему отцу, что около Звенигорода показался русский отряд. (Как он после узнал, это была кавалерия генерала Винценгероде). Он сейчас же приказал авангарду своего корпуса с достаточным количеством артиллерии выступить к тому месту, где показался неприятель. С этим отрядом войск он выступил и сам, желая подробно изучить местность окрестностей Москвы, и если удастся, захватить неприятеля врасплох. Но, сделав переход более 10 миль, и посылая во все стороны разъезды, они никого не видели; вероятно, русские партизаны, узнав, через своих лазутчиков, о выступлении против них значительного числа войск, удалились и спрятались в лесах. Так как войска отца моего от большого перехода были очень утомлены, то он решился оставить дальнейшие поиски, и, разместив отряд на биваках близ одного монастыря, который был у них в виду, сам со своим конвоем и некоторыми генералами отравился в монастырь, где они и заняли комнаты в кельях. В монастыре нашли они несколько спрятавшихся монахов, которым они не сделали никакого зла, а попросили только принести хлеба и какую-нибудь пищу, что они и исполнили.

На ночь расставили кругом монастыря часовых, и в лагере так же, чтобы быть готовыми при малейшей тревоге. Было уже около 10-ти часов вечера. Отец мой, утомленный от большого перехода верхом, отправился в особую комнату, где ему приготовили кровать, на которую он, не раздеваясь, лег и скоро заснул сном праведника. Здесь он не может припомнить, во сне, или наяву, но он видит, что отворяется дверь в его комнату, входит тихими шагами человек в черной длинной одежде, подходит к нему так близко, что он мог при лунном свете рассмотреть черты лица его.

Он казался старым, с седой бородой. Около минуты стоял он, как бы рассматривая принца, наконец, тихим голосом сказал: «Не вели войску своему расхищать монастырь и особенно уносить что-нибудь из церкви. Если ты исполнишь мою просьбу, то Бог тебя помилует, и ты возвратишься в свое отечество целым и невредимым». Сказав это, старец тихо вышел из комнаты. Принц, проснувшись на рассвете, сейчас вспомнил это видение, которое представлялось ему так живо, как бы наяву. Он немедленно позвал адъютанта, и велел ему отдать приказ, чтобы отряд готовился к выступлению обратно к Москве, со строгим запрещением входить в монастырь. Отпустив адъютанта, принц пошел посмотреть церковь, у входа которой стояли часовые. Войдя в храм, он увидел гробницу и образ, который поразил его сходством своим с человеком, представившимся ему, ночью. На вопрос его: чей это портрет, один из бывших тут монахов отвечал, что это образ св. Саввы, основателя монастыря, которого тело лежит в этой гробнице. Услышав это, принц с благоговением поклонился мощам святого и записал его имя в своей памятной книжке[97].

После этого события ему приходилось быть почти во всех сражениях, начиная от Малоярославца, во время отступления Французской армии из России, и в компании 1813 г. в Германии. Ни в одном сражении принц не был ранен; слова старца сбылись. Он возвратился благополучно в отечество, и даже после падения Наполеона остался всеми любим и уважаем.

Замечательно, что почти все маршалы, бывшие с Наполеоном погибли или в сражениях, или насильственною смертью. Мортье, взрывавший во время выступления французов из Москвы наш Кремль, сам был взорван адскою машиною, которая направлена была на короля Людовика Филиппа, когда он делал смотр войскам своим в Париже, Жюно умер в сумасшествии, Ней и Мюрат расстреляны, Бертье сбросился с балкона своего замка в Бамберге, маршал Безсьер убит под Люценом в кавалерийском деле; маршалы Дюрок и Понятовский также убиты в сражениях.

Герцог Лейхтенбергский, исполняя волю отца, не преминул быть в монастыре преподобного Саввы и поклонился мощам его.

Письмо М.М. Евреинова к издателю

«Князь Сергей Михайлович Голицын, рассказывал мне, – пишет М.М. Евреинов, – о своем сне: в молодости своей жил он в Москве, и с братом своим часто езжал на балы к Михаилу Васильевичу Волынскому. После переселился на житье в Петербург, и вовсе забыл о Волынском, потому что тому прошло долгое время. Однажды видит во сне, что стоит гроб, и спрашивает, что это за гроб? Ему отвечают, что это гроб для Михаила Васильевича Волынского. Через несколько дней получает он письмо из Москвы от брата своего Князя Александра Михайловича, что Волынский скончался».

«Сон графа Михаила Владимировича Толстого после смерти его сына Владимира также очень замечателен. Вместо того чтобы вам оный описывать, препровождаю его напечатанный[98]. Всего удивительнее то, что мальчик благодарил брата своего за оказанное им благодеяние своему товарищу, тогда как оно было сделано после его уже смерти».

Письмо Е.В. У…вой к издателю

Почтенная настоятельница А-ского монастыря позволила мне сообщить вам удивительный сон, решивший ее участь. На 18 году своего возраста она пристрастилась к чтению мистических книг, стала задумываться о назначении человека, о пустоте светской жизни и стремиться к чему-то неопределенному, высшему, считая все обыкновенные занятия людей недостойными христианина. Где найти такую жизнь, о какой она мечтала, – было невозможно узнать, потому что отец ее, предубежденный против всех духовных, особенно против монахов, отдалял тщательно дочерей своих от всякой встречи и беседы с людьми духовной жизни. О монастырях она ничего не знала, никогда не видала вблизи ни одной монахини, и думала, что единственное средство спасти свою душу было идти в виде нищей странницы и питаться именем Христовым. Чтобы развлечь ее постоянную задумчивость, отец переехал на дачу Студенец, где окружил ее всеми возможными удовольствиями, но не достиг своей цели. В одну ночь представилось ей во сне, что подъехала карета, из которой вышла высокая женщина, величественного вида, в монашеском платье, как будто игуменья, с бриллиантовым крестом на груди и с посохом в руке, поддерживаемая двумя монахинями. Дверь спальни отворилась, и величественная игуменья подошла к ее постели и надела ей на руку кольцо, сказав: «Это посылает тебе св. великомученица Варвара».

Черты лица игуменьи врезались в ее память, и поутру она рассказала родным все подробности своего сна. Отец опечалился, думая, что это предвестие смерти любимой дочери; замужняя сестра уверила, что кольцо означает близкую свадьбу – и все, потолковав о сне и сделавши свои замечания, забыли о нем. Прошло около трех месяцев; кто-то из знакомых стал рассказывать о великолепной и трогательной церемонии, происходящей 26 августа на Бородинском поле. Молодой девушке захотелось быть свидетельницей этой процессии; отец, противник монастырей, не соглашался, но врач утвердительно сказал, что зрелище Бородинского праздника должно оказать благодетельное влияние на его пациентку и развлечь ее задумчивость. Отец изъявил согласие и отправился вдвоем с дочерью. Приехали накануне праздника, поздно вечером, остановились в гостинице, куда, не смотря на поздний час, явилась посланная от игуменьи Марии с предложением ужина и различных удобств. Отец был удивлен и тронут такой предупредительностью, и на другой день, за обедней, подошел к игуменье, благодарил ее и представил дочь свою. Мать Мария посоветовала ему идти в алтарь и обещала сохранить дочь его. Что, какие были в это время чувства дочери: в лице игуменьи она узнала знакомые, глубоко замечательные в сердце, черты той величественной женщины которую она видела во сне, – и крест и посох были тут же.

Пораженная дивным сходством, она увидела в этом необыкновенном происшествии руку Божию, волновалась различными чувствами, и едва началась панихида о воинах за веру и отечество на брани убиенных, она упала в обморок. Настоятельница последовала за ней в свои келии, помогала приводить ее в чувство, и только что она пришла в себя, как бросилась к ногам игуменьи, умоляя ее принять в число сестер монастырских. Игуменья не согласилась исполнить такого внезапного желания, и предложила остаться погостить в монастыре недели на две… и вот с того дня прошло более тридцати лет, как она живет в стенах монастырских, то как монахиня Антония, то как игуменья Антония, украшая своими добродетелями сан иноческий.

Указание в сновидении

В «Киевлянине» сообщают о следующем странном случае. Козелецкого уезда, Быковской волости, в селе Петровке, в марте месяце 1869 года, неизвестно куда девалась собственница Фотина Костенкова. Розыски местных властей о неизвестной отлучке из дома Фотины Костенковой не дали никакого результата. С 14 на 15 ноября девочке лет 12, совершенно в противоположной стороне того же села, снится, что Фотина Костенкова пришла к ней и просит кусок хлеба, на что девочка ответила: «У меня самой мало хлеба, а ты гораздо богаче меня, да еще и хлеба просишь», потом спросила: «Фотина, где ты теперь живешь?» Фотина отвечала: «Я живу в пустой хате, в тесном месте, под лавкою; сходи и скажи моему сыну, пусть меня ищет». Девочка проснувшись, рассказала сон сначала матери, потом отцу, которые и не замедлили передать об этом сыну Костенко-вой. Взяв жену и свидетелей, пошел с заступом в пустую хату и начал копать под лавкою; увидев ноги матери своей, спросил жену: «А се що?» Жена, в испуге, встав на колена, сказала: «Еще на третьей неделе Великого поста, когда говели, а я со свекровью оставалась дома, мы повздорили; свекровь ударила меня два раза по лицу, за что я толкнула свекровь в грудь так, что она упала, и ударилась затылком о прилавок. Заметив, что свекровь не поднимается, я ушла было в церковь, но, раздумав на дороге, воротилась домой, и тогда, увидев, что свекровь уже умерла, сначала спрятала ее под печь и прикрыла соломою. На другой день, когда снова ушли все из дома, я выкопала в пустой хате под лавкой яму, и убитую свекровь перенесла через сени и схоронила».

Письмо графа Д.М. Бутурлина к издателю

Бывший в 30-х годах московский комендант, генерал-лейтенант К.Г. Сталь фон Голштейн (человек, пользовавшийся всеобщею любовью и уважением), рассказывал своему свату, орловскому помещику, Сергею Васильевичу Цурикову[99], следующий удивительный случай во время истребления рядовых пожаров (длившихся несколько дней) всей почти Рогожской и Таганской частей, летом 1834 года, в каковое время, барон Сталь исправлял должность Московского военного генерал-губернатора князя Голицына, бывшего за границей[100]. Все каменные дома, окружавшие церковь св. митрополита Алексея, стоявшую на отдельной площадки, были объяты пламенем, и народ бросился было выносить из храма иконы и прочие церковные принадлежности, но священник, не дозволил никому прикасаться к ним, и сам стал в полном облачении перед престолом при открытых царских вратах. Испуганные этими действиями, жена его и дети, прибежали к генералу Сталю умоляя его уговорить этого священника выйти из церкви и дозволить спасать из нее все возможное. «Сходи-ка, брат Никита, – сказал добрейший барон Сталь находившемуся вместе с ним на пожаре одному из полицеймейстеров, полковнику Никите Петровичу Брянчанинову, – и уговори этого упрямца быть поблагоразумнее». Вскоре, однако же, из церкви возвратился полковник Брянчанинов и отрапортовал своему начальнику, что «неугодно ли Вашему Превосходительству самому попытаться, уговорить священника, а я, мол, ничего не могу поделать с ним», – и вслед за тем, туда отправился наш почтенный Комендант. «Что это вы, батюшка, делаете? – сказал он. – Ведь вы и себя и храм губите наверняка?» – «Генерал, – ответил неустрашимый священнослужитель, – в несчастной године 1812 года, когда не такой, как ныне, пожар опустошал столицу с ее святынею, предместник мой не дозволил выносить ничего из этого храма, и сам, облачившись, не выходил из него.

Он и храм остались Божией милостью невредимы, и я неуклонно следую его примеру». – «Оглянитесь, – продолжал генерал Сталь, – на несчастное ваше семейство, вами подвергаемое без всякой пользы горчайшему сиротству, и покоритесь благоразумию». (Семейство священника взошло в церковь вслед за Комендантом, и, стоя на коленах, упрашивало его пантомимою продолжать ходатайствовать о нем): «Все знаю, все вижу, но не изменю своего решения», – был ответ. Тогда сердобольный комендант, немного погорячившись, сделал, было, знак одному или двум, находившимся при нем, жандармам подойти к нему в алтарь (где сцена происходила), и указал, было, им схватить священника и насильственно вывести его из церкви. «Воздержитесь, генерал, – с достоинством произнес священник. – Хозяин здесь я, а не вы, и потому прошу вас выйти отсюда». Нечего было делать старому воину; он пожал плечами и вышел на улицу. Все дома площадки, в центре коей была церковь, сгорали дотла, чему способствовал сильнейший ветер, а храм остался неприкосновенным. Ужели оба эти примера, повторяемые на одном и том же месте, ничего более, как случайности?

Письмо Ф.Н. Глинки к издателю

1831 год привел в Россию гостью еще небывалую. Страшно шла она от берегов Гангеса к берегам нашей Волги. Ни моря, ни реки не останавливали ее хода скорого, как полет птицы. Большие города, большие дороги и судоходные реки чувствовали в особенности присутствие невидимого неприятеля с его орудием также невидимым, но, к несчастию, всегда метким и гибельным. Кто не узнает в этом неприятеле холеры? – Распространив гибель в провинциях близ Каспийского моря, она шла грозно и неудержимо в коренную Россию и овладела Москвою. В это время я служил в Твери. Карантин, на границе губернии по реке Соше был уже снят, и зараза, из Москвы, стала засылать свои передовые отряды в Тверь. Достойный архипастырь Амвросий, известный глубокою ученостью и могучим красноречием, стал первой жертвой эпидемии, скоро весь город заболел и смутился. Страх, недоумение и трепетное ожидание какой-то неопределенной будущности овладели всеми. В таком положении общественные дела шли томно, несвязно, урывками: все прижались по своим углам; у многих домой стояли карантинные караулы, пищу подавали в окно, умерших хоронили тайком, по ночам, но слухи о них не могли схоронить. Шесть недель господствовала холера в Твери, а конца бедствию еще никто не предвидел.

В это время (3-го августа) ехал я на дрожках из Затматского домика (наш был оцеплен) в губернаторскую канцелярию, куда призывала меня обязанность члена холерного комитета.

Подъезжая к Собору, я велел остановиться, сошел с дрожек, прошел немного и увидел нечто заставившее меня самого приостановиться. Человек, очень высокого роста, в черной одежде, (по виду странник), с тесно сжатою ремнем талию и распущенными волосами, стоял перед Собором на коленях с воздетыми руками и глазами возведенными к небу. Этот человек, как бы приросший коленами к земле, стоял тут с неподвижностью мраморного изваяния и молился, – но как молился!! Каждая фибра его, казалась, погружена была в молитву. День вечерел, ветер раскидывал волосы и складки одежды странника, но волосы и одежда его как будто ему не принадлежали… Сосредоточенный в самом себе, он оставался в совершенном оцепенении и молился, или, лучше сказать, он не существовал по телесному, а что-то в нем молилось. Так и оставил и его на молитве.

Подойдя к растворенному окну (в нижнем этаже) губернаторской канцелярии я увидел правителя дел Рубцова и через окно стал с ним говорить: «Не знаете ли, что это за человек: вон там у собора, стоит как вкопанный, коленями на камнях и молится на собор?» – «А!.. Это тот странник!.. Он, и у нас был, начудесил и всю канцелярию все положил». – «Вот, – продолжал Рубцев, – вот лежит три креста – это его подарок». На окне точно лежали рядом три креста черного полированного дерева. «Он, видите ли, подошел к нам и твердым голосом проговорил: “Скажите Губернатору, что я положил здесь три черных креста”, а сам повернулся и был таков!»

Тревожные обстоятельства эпохи не дозволяли долго заниматься прохожим, хотя и загадочным человеком и его тремя крестами.

Шестого августа (в день Спаса) воздух, до того острый, чрезвычайно смягчился, брызнул дождик, сверкнула молния и послышался гром, которого давно не слыхали, легче стало дышать!! На следующее утро (ровно через три дня) звонили и трезвонили колокола всех Тверских церквей и везде пели благодарственные молебны за прекращение в г. Твери холерной эпидемии.

Предзнаменование

Вот что рассказывал мне один инок, бывший раскольничий архиерей: «Среди моих странствий с разными целями, я был в Париже. Там встретился с одним русским, который узнав, что я принадлежу к так называемым старообрядцам, сказал мне: «Охота вам водиться с этими свиньями». Грубое это выражение запало мне в память. Когда воротился из путешествия, мои единомышленники решились посвятить меня в архиереи. При посвящении, по их обряду, посвящающим читается над головою посвящаемого то Евангелие, какое случайно встретится при открытии книги. Каково было мое изумление, и вместе какой обнял меня страх, когда над головой моей раздались слова: и шед, прилепися единому от житель тоя страны, и посла его на села свои пасти свиния (Лк. 15, 15).

По окончании богослужения, инок отказывался от архиерейства, после усиленных убеждений получил время на размышление, и впоследствии обратился к единоверию.

Он же рассказывал мне, что видел во сне одного пропагандиста со связкою книг на спине и, проснувшись, узнал, что действительно этот его заграничный знакомец (Кельсиев) приехал тогда в Москву, приходил к нему и хотел его видеть.

Исторические заметки

На месте Бородинского сражения встречаются собственные имена, исконно принадлежавшие этой местности, которые именно относятся к войне: речка Колоча, на которой стоит и монастырь, получивший от нее название Колоцкого; ручей Стонец, ручей Огник, ручей Война[101]. Это примечательное совпадение замечено было давно.

Но вот что узнал я недавно от архимандрита Ново-Иерусалимского Леонида: крайний предел похода французского в Калужской губернии, от которой поворотили они назад к Смоленску, называется Спас-Прогнан. (Дней через пять, как я услышал это, прочел я нечаянно в газетах известие о продаже сельца Акатова – Спас-что-на-Прогнани, Боровского уезда, Калужской губернии).

2 сентября 1854 года, союзники высадились в Крыме, и 2 сентября 1812 года вступили французы в Москву. В нашей реляции сказано было глухо, что они показались у берегов 1 сентября, и вскоре начали высадку, а в иностранных телеграфических известиях везде сказано, что они высадились 14 сентября по новому стилю, то есть второго по нашему.

P.S. По последним известиям иностранным видно, что 1 сентября вышли на берег три полка, а общая высадка совершилась 2 сентября.

26 августа есть примечательный день в русской истории:

26 августа 1381 года – взятие Москвы Тохтамышем.

26 августа 1395 года Тамерлан, шедший на Москву, внезапно повернул назад со своей дороги домой, а в Москве в то самое время великий князь Василий Дмитриевич встречал образ Владимирской Божией Матери на Кучкове поле. (В память события построен был на поле монастырь Сретенский и учрежден крестный ход, совершаемый доныне).

26 августа 1612 года войско гетмана Хоткевича, приходившее на помощь к осажденным полякам в Кремль, и разбитое князем Пожарским и Мининым, принуждено было бежать, и освобождение Москвы от поляков было обеспечено.

26 августа 1812 года – сражение Бородинское.

26 августа 1831 года – взятие Варшавы Паскевичем в заключение Польского восстания.

26 августа 1855 года пал Севастополь.

* * *

В известной зале во Франкфурте-на-Майне, Romer, по стенам, писались портреты немецких императоров, немедленно по их коронации. Они заняли два ряда по всем стенам, и оставалось в последнее время только одно место, которое занял император Франц II. Он действительно был последним императором Германии, принужденный Наполеоном I принять титул императора Австрийского.

(Прусский король должен начать новый ряд, если хочет сохранить старый обычай).

* * *

Наполеон I читал Оссиана. В это время у товарища его маршала Бернадотта родился сын, которого окрестить и просил отец генерала Бонапарте. Занятый Оссианом, тот дал имя Оскара, и этому Оскару судьба привела сделаться королем Шведским.

* * *

«Не раз были распускаемы толки», – говорит Hamburgischer Correspondent от 6 сентября о каких-то опасениях, будто бы беспрестанно тревоживших, несколько лет сряду, ум Наполеона III под влиянием воспоминания о случайно найденном им предсказании. Действительно при настоящей роковой обстановке его судеб, получают особенное значение следующие стихи из Ronces et chardons par le chevalier de Chatelain[102], ст.181.

Quand le second empire en Lutece reviendra

(Ceci n’est pas, las, une facetie).

Dix-huit ans, moins un quart, pas plus ne vivra.

Ainsi le dit dans son grimoire

En termes clairs le grand Nostradamus.

«Dix-huit ans moins un quart – et pas un jour de plus»

Vive Nostradamus! Vive son repertoire![103]

И так, по предсказанию Нострадамуса, Вторая империя должна была жить без трех месяцев 18 лет, и вот почему Наполеон опасался быть сверженным с престола 2 сентября 1870. Действительно, провозглашен он императором 2 декабря 1852 года, ровно год после приготовившего это событие государственного переворота, а сдался он в плен 2 сент. 1870 г., т. е. ровно через 18 лет без трех месяцев, ни одним днем более!

* * *

Рим основан Ромулом, империя началась с Августом, последний римский император – Ромул Августул.

Из моих записок

* * *

В 1840 году, ноября 7, отобедав у Аксаковых, живших на Смоленском бульваре, в доме Требинова, пошел я пешком домой. На дворе уже очень стемнело. Лишь только повернул я в Оружейный переулок, соединяющий бульварную улицу с Плющихой, как увидел вдали перед собою женщину, бегущую ко мне на встречу с криком: «Михаил Петрович! Михаил Петрович!» Я удивился, кому знать меня в этом переулке? Она кричит: «Идите скорее, священники пришли, в гроб кладут». Между тем мы сходимся. «Извините, – сказала она, приблизившись ко мне и всмотревшись, – я ошиблась». – «Но я тоже Михаил Петрович». – «Да не наш», – отвечала она и пробежала мимо.

Я имею обыкновение, со студенчества, вести поденную записку своих занятий, разговоров, встреч и т. п. Иногда в то время записывал сам, иногда диктовал жене. Этот день, 7 ноября, записан ею, и после слов: «священники пришли, в гроб кладут», прибавлено ее же рукою: «не предзнаменование ли это?» Министр Уваров, с которым находился я в близких отношениях, лежал тогда больной в Киеве. Мы подумали, не он ли там умирает.

Но через четыре года, именно в этот день и час, 7 ноября 1844 года, сама она, писавшая, была положена во гроб.

Я совершенно забыл о бывшей встрече, и уже несколько лет после кончины, перебирая зачем-то свой журнал, нечаянно увидел предсказание, которое исполнилось роковым для меня образом.

Скажут, это был случай, но нельзя не согласиться, что это был случай примечательный: он произвел на меня впечатление, так как производил и на других, которым я рассказывал его после и показывал строки, написанные покойную женою.

* * *

Лишившись жены, я остался с четырьмя малолетними детьми: младшей дочери не было года, младшему сыну меньше трех лет. Года через два я решился жениться. Выбор пал на одну знакомую вдову. Было, по моему мнению, несколько препятствий с обеих сторон. Долго я думал о том, не говоря ни с кем, и наконец решился посоветоваться с ней самой, не будет ли ей противно мое предложение. О намерении моем никто, разумеется, не знал. Объясниться я решился 11 января, так как 10 января, (день рождения моего брата, когда у меня обыкновенно бывал семейный обед), оканчивались после святок разные домашние хлопоты. Наступило это число. Я думаю все о своем намерении, которое должно исполниться завтра. Кончился обед. После обеда я сплю обыкновенно с полчаса в моем кабинете, который был вместе и спальней, за ширмами. Над кроватью висел портрет покойной жены. Ложась спать, я обратился к ней мысленно и подумал: друг мой, подай мне совет, хорошо ли я делаю. Уснул, проснулся, и сел, по обыкновению, за свой письменный стол, думая свою думу. Наступил вечер. Дети пришли прощаться. Старший сын, лет десяти, спал вместе со мною, также за ширмами, на кровати, которая отделялась от моей маленьким столиком. Получив благословение, он лег в свою постель, и вдруг я слышу, что он с каким-то беспокойством ворочается. Не чует ли его сердце, мелькнула у меня в голове мысль, о чем я теперь думаю. Я взял свечку и пошел посмотреть на него; вижу, что он лежит, оборотясь лицом к спинке кровати, снял с него лишнее одеяло, и воротился на свое место. Слышу – он опять ворочается. «Митя, ты не спишь?» – спрашиваю его. «Не сплю», – отвечает он, и в ответе его слышатся слезы. – «Да ты плачешь?» – «Плачу». – «Об чем?» – «Когда я ложился спать, взглянул на мамашу, – и мне стало ее жалко!» – «Разве ты говорил нынче о мамаше с Сашей (сестрою)?» – «Нет, не говорил». – «Так, может быть, говорил вчера или прежде?» – «Нет, не говорил». Меня так и ударило в голову, при этом удивительном совпадении его слез с моими мыслями, и все замыслы исчезли, как небывалые.

На другой день я поехал не туда, куда намеревался, а к Митрополиту Филарету, с которым разговор касался у меня иногда до другого мира. «Что вы об этом думаете?» – сказал он. «Я приехал спросить мнения Вашего Высокопреосвященства». – «По-моему, это – указание:

может быть, особа, о которой вы думаете, вам неподходящая, может быть, время не то: ожидайте других указаний».

* * *

Приведу здесь кстати случай, уже совершенно ничтожный, но который может служить примером, пожалуй, счастливого стечения обстоятельств.

В собрании Славянского благотворительного комитета в Петербурге, декабря 30 дня 1869 г., кроме занятий по текущим делам, определено было – в день Нового года, в 3 часу, поднести Князю Черногорскому, только что приехавшему в Петербург, хлеб-соль на серебряном блюде. Молча нельзя было представлять приношения: я, случившийся тогда в Петербурге, предложил присоединить краткое приветствие. Сочиненное мною было тогда же единогласно одобрено. Надо было переписать его, но это трудно было сделать тут же с моего неразборчивого подлинника. «Я перепишу, – сказал я секретарю, – у себя дома, а вы пришлите ко мне, когда понадобится».

На том все мы и расстались.

Проходит день заседания, другой, наступает первое число. Мне не дают знать ничего и за списком не шлют и я, рассудив, что верно по каким-нибудь причинам отложено поднесение хлеба-соли Черногорскому Князю, собрался преспокойно идти со двора, а черновой свой адрес велел отдать писарю, жившему в том же доме, чтобы тот переписал его хорошенько. Меня задерживают посетители на два часа, и я выхожу уже в третьем. Повернул в первый переулок с Английской набережной, от дома графа Литке, где я жил, – долго не попадается извозчик – и я выхожу на Кавалергардский бульвар. С Утинского тротуара пересекаю улицу, чтобы перейти на бульвар, – в ту самую минуту проезжают мимо меня сани; молодой человек, сидевший в них, вдруг останавливается, выскакивает из саней, и, обращаясь ко мне, прямо спрашивает: «Вы Михаил Петрович?» – «К вашим услугам». – «Я Вас узнал, видев третьего дня. Куда же вы идете?» Удивленный таким вопросом незнакомого человека, я отвечал сквозь зубы: куда мне нужно – к моим знакомым. «Но ведь сейчас должно быть представление Славянского комитета Черногорскому князю?» – «Не может быть, у меня не спрашивали адреса». – «Я вас уверяю, что представление не отменено. Члены должны быть теперь уже в сборе и вас ожидают. Пойдемте со мною». – «Благодарю вас, но я одет не парадно». – «Так переоденьтесь. Где вы живете?» – «Здесь близко». – «Заедемте на вашу квартиру. Но нужно спешить». – «Послушайте – я отпустил своего служителя, да, и, оставаясь дома, он сидит обыкновенно за пять комнат, так что посетитель часто уходит от моей двери не дозвонившись. Видно не судьба быть мне на представлении». – «Попробуем; без вас, повторяю, поднесение расстроится». Мы поехали, и дорогою мне пришло еще в голову, что оставленный служителю адрес мог быть уже отдан писцу, и что произойдет другое затруднение идти за ним, не застать писца дома, и проч.

Приехали. Звоним. Служитель очутился у двери, которую в ту же секунду и отпер. – «Отнес ты бумагу, что я дал тебе?» – «Нет еще, вот она». Я повязал на скоро белый галстук, и отправился с ниспосланным ко мне незнакомым путеводителем. В приемной князя все члены были уже собраны, и с нетерпением меня дожидались. Кто снял с себя звезду, кто крест, кто ленту – снарядили меня кое-как, и князю возвещено было наше прибытие.

Князь вышел к нам со своею свитою.

А.Б. Иваницкий и И.И. Золотарев поднесли блюдо, и я прочел адрес по своему черновому листику.

Князь был очень благодарен, сказал несколько приятных слов в ответ о важности старых обычаев и о значении их в истории народов, а потом пригласил меня к себе в кабинет, где выразил, между прочим, желание познакомится с членами комитета. Они были представлены А.Б. Иваницким. Г-да Киреевы поднесли князю саблю, принятую с особенным удовольствием. Князь раскланялся. Депутация ответила восклицаниями: живио!

Когда мы собирались уже расходиться, секретарь Князя вынес мне грамоту следующего содержания:

«Божиом милости, мы, Николай I, Князь Черногорский и Брдский. Заслужоному профессору, академику, Михайлу Петровичу Погодину. За особите услуге ваше, указане Црногорскому народу у Нама, нашли емо се побучени одликовати Вас орденом I степена Князя Данила I; установленим за независимость Црне Горе коега Вам знакове овим проводимо. На Цетину, 1 януариа 1869».

Разумеется, мне было приятно получить от единственного на западе славянского государя почетный знак признания моей усердной и многолетней службы, с молодости, славянскому делу, – знак, о котором и не думал, не знал даже об его существовании, а в данном случае как будто насильно был привлечен к участию даже в представлении Петербургского комитета Черногорскому князю.

В самом деле, надо же было случиться, чтобы я, выходя из дома обыкновенно в одиннадцатом часу, был задержан в этот день до двух часов; надо же было случиться, чтобы я долго не встретил извозчика, между тем как обыкновенно извозчики встречаются на всяком шагу; надо же было случиться, чтобы я пересекал улицу с тротуара на бульвар, в ту минуту, когда молодой человек проезжал мимо; надо же было случиться, чтобы он, видев меня один раз в жизни, узнал укутанного в шубе; надобно было случиться, чтобы ему пришло в голову остановиться и спросить незнакомого человека, куда он идет… надобно было случиться, чтобы даже и служитель очутился у двери, не успевший передать адреса для переписания.

Вот сколько благоприятных случаев, стекшихся для успеха, а как часто бывает, что в задуманном, ожиданном, подготовленном деле, куда ни кинь, так клин!

Пусть читатель сравнит подобные случайности, рассказанные гр. Д.И. Толстым и моим приятелем.

Я думаю, что всякий человек, если бы он внимательно следил за собою, мог бы увидеть в своей жизни много такого, что должен бы приписать особой силе, принимающей участие, имеющей влияние на его дела.

* * *

Приехал ко мне Гоголь из-за границы и поселился в моем доме, вверху над кабинетом. В доме находилось у меня тогда древлехранилище, а я только что перед тем услышал, что наш чудак, вместе с Николаем Боткиным, чуть было не сожгли по неосторожности гостиницу, кажется, во Флоренции, позабыв потушить свечу, или поставив ее куда-то близ занавесок. Я боялся, чтобы он с такою же неосторожностью и здесь не стал обращаться с огнем, – какая опасность грозила моим сокровищам! Надо было предупредить Гоголя и напомнить, чтобы он думал об этом. Но как напомнить, не оскорбляя, не огорчая его, а он человек, знал я, щекотливый, раздражительный, обидчивый. Два дня приискивал я оборот в голове своей, чтобы повести с ним речь об осторожности и опасности, – и что же? На третий день выхожу я из спальни в свой кабинет, и вижу, что сам позабыл свечку на конторке, свечка без меня упала как-то из подсвечника, прожгла лист бумаги, лежавшей на конторке, и самую кожу, коей была оклеена верхняя доска, но на ней погасла. Мне как будто послышалось внутри: ты хочешь учить других осторожности, но прежде научись сам, – и в эту минуту из противоположной двери показывается идущий мне на встречу Гоголь. «Ну, вот два дня я думаю о том, – сказал я ему на встречу, – как бы напомнить тебе об осторожном обращении с огнем, и вот случилось со мной самим; посмотри сюда. Я позабыл здесь свечку и произвел было пожар». Это был лучший оборот для напоминания ему об огне… Гоголь начал, разумеется, приводить доказательства своей осторожности, а я рад был про себя, что случилось удачно ему напомнить.

* * *

Имя Гоголя напоминает мне теперь отца Матвея, Ржевского священника, очень близкого к Гоголю. Я познакомился с ним во время одного приезда его в Москву, видел и говорил с ним раза два, и должен здесь, кстати, упомянуть, что он в особенности поразил меня образом своей речи о промысле. Никого в жизни моей не встречал я с таким осязательным, так сказать, убеждением об участии, действии промысла в человеческой жизни, какое он обнаруживал. Он говорил о промысле, как бы о близком человеке, которого он видит, слышит, ощущает ежеминутно его присутствие. Во всяком слове его звучало это убеждение.

Точно такое же убеждение слышалось в словах А.М. Бухарева (бывшего о. архимандрита Федора), в истинах христианства. Ничего говорит, что многие имеют убеждения в том или другом, что убеждение слышится в них более или менее, но чтобы так проникло оно в каждый звук речи, и чтобы так было можно ощущать его, – это могу я сказать только. Из известных мне, об двух людях: об о. Матвее относительно Промысла, об о. Федоре относительно истин христианства.

Из писем графа М.Д. Бутурлина

В каком-то старинном доме фамилии Ган в Лифляндии есть висящая цепь, от которой одно звено отпадает будто при смерти или перед смертью всякого мужского члена той фамилии. И двое из этой фамилии (один – барон, а другой – просто Ган) сами рассказывали об этом, и в разные времена. Да, скажем словами Шекспира, много еще есть такого, чего мы не знаем, друг Горацио.

Из записок графини А.Д. Блудовой

Хиромантия

Дядя графа Д.Н. Блудова изучал хиромантию, и иногда довольно верно угадывал по сгибам руки или чертам лица судьбу человека: он как то познакомился с другим, сведущим по этой части; единство предмета занятий и любовь к нему сблизили их; после некоторого времени, новый знакомец сказал ему, конечно, не без оговорок, что его ожидает смертная казнь. «Знаю, – отвечал дядя, – но знаю тоже, что я никогда этой казни не заслужу, и погибну безвинно; для моего спокойствия мне больше и не нужно». Он погиб в следующем году от Пугачева.

Сельская лекарка

По случаю сельского праздника Казанской, в имении графа Блудова. Во время благодарственного молебствия, вздумали стрелять из двух пушчонок, как-то туда попавших. Отставной солдат, исправлявший должность артиллериста, неосторожно передал молодому парню, которого он взял себе в прислугу, полупотухший фитиль, и тот, стоя подле пушки с мешком на шее, полном патронов, положил курящийся фитиль в мешок. Последовал ужасный взрыв.

Парень был страшным образом ранен; лицо все опалено, глаза, или по крайней мере веки, повреждены, а главное – вся грудь растерзана, так сказать, вспахана порохом, кожа содрана, мясо в клочьях, кость обнажена. Сорок лет спустя батюшка не мог говорить об этом без содрогания: так ужасно было положение бедного мужика, так раздирательны были его крики и стоны. Что делать? Казалось, он должен умереть в мучениях. Батюшка сейчас же послал за доктором, а между тем обступили его крестьяне: «Позволь, барин, позвать баб-знахарок; у нас есть две: они вылечат, у них есть заговор от всякой боли». Нечего было препираться о разумности или неразумии такого лечения в эту минуту. Несчастного страдальца отнесли в сарай по близости, положили на сено, и пришли две бабы. Они требовали, чтобы все вышли вон, в том числе и батюшка; что там делалось в сарае, он, следовательно, не видал, но не прошло двух минут, как крики и стоны прекратились, боль унялась, и раненый заснул. Когда доктор прискакал, больной был совершенно спокоен, не было ни боли, ни жару, и, после перевязки и других медицинских пособий, он выздоровел.

Мгновенно совершенное утоление боли и жара осталось несомненным, но необъяснимым фактом.

Из письма г. Чубаторова

Получил я за женою в приданое шесть домов; в одном из них жил сам, а прочие были заняты разным хозяйством. В 1861 году каменный дом с деревянною пристройкой, в котором находилась гостиница, попался под пожар; загорелся примыкавший к деревянной пристройке дом бывшей Старой полиции, и пламя после того перекинуло на соседний с другой стороны деревянный дом. Губернатором в Орле в то время был граф Левашев. Он особенно перед другими был скор на помощь к несчастным, которым угрожала опасность пожара; так что при нем ни одного пожара не происходило, на который бы он не прискакал первый и не принял сам личного и деятельного участия к прекращению его. И в настоящем случае, едва доложили графу о происшедшем пожаре, как он поспешил туда. Приехав, он вскочил на крышу дома полиции, и как пламя, по замеченному выше, уже перекинуло через мой дом на соседний с ним, то он закричал пожарной команде: «Пусть эти горят, а тот, – он указал на дом жены моей, – непременно отстоять». Сам я тем временем спал в другом доме, в котором жил вместе со своим семейством. Меня разбудили и известили о пожаре. Я только спросил: там ли граф Левашев, и, узнав, что он там, с благоговением перекрестился на икону Феодоровской Божией Матери, и, предавшись в волю Божию, преспокойно заснул в полной уверенности, что ничего не случится, так что все даже посторонние изумились моему видимому хладнокровию. На другой день встаю, и жена извещает меня, что и дом, и вся пристройка наши целы. Оставалось только возблагодарить Заступницу нашу, Царицу Небесную. Замечательно здесь с одной стороны, то, что граф Левашев, которому естественнее бы было тушить и останавливать дом полиции, сосредоточил заботу на одном доме жены моей, а с другой стороны, мое хладнокровие, с каким я отнесся к своему собственному несчастию, тогда как прежде, при одном слухе о пожаре у людей сторонних, я всегда старался попасть туда с помощью первый, предупреждая самую пожарную команду.

Заседание у г. Юма

Мне случилось вместе с И.С. Аксаковым быть у г. Юма в Петербурге в январе 1872 года. Восемь нас село за большой круглый стол, покрытый толстым зеленым сукном. Мы все положили руки на стол. Я сидел рядом с г. Юмом. Лицо г. Юма простое и открытое, внушающее доверенность. Начался разговор между присутствующими о посторонних предметах. Мне это было неприятно, и я заметил, что в ожидании чего бы то ни было особенного развлекать внимание мелочами неприлично. Мне отвечали, что напротив это содействует успеху. Через несколько минут стол начал двигаться, приподниматься с одной стороны, со стоявшей на нем свечою, послышались на разных точках как бы удары чем-то твердым. Карандаш, колокольчик, из рук, которые держал кто-нибудь после под столом, вынимался кем-то или чем-то ощутительно, и передавался другому лицу на противной стороне. Я почувствовал при этом как будто прикосновение чьей-то руки. После г. Юм посадил меня за особый стол с мраморной доской, и я почувствовал, что мрамор под моей рукой через несколько минут дрожал.

Вот все, что происходило в этом и другом последовавшем заседании. Фальши никакой предполагать было нельзя. Заседания проходили на квартире академика по части химии Бутлерова, с участием известного ревнителя спиритизма А.Н. Аксакова, которого я знаю с детства, и в добродетели которого совершенно уверен.

Все происходившие явления – вынуть колокольчик из рук одного и отдать другому, постучать, пошевелить столом, – кажутся как будто детские шалости: а есть что-то! Если есть что-то, то и это уже важно и вызывает на размышление.

Письмо А.Н. Аксакова

В вашей «Простой речи о мудреных вещах» есть речь и о «заседании у Юма». Узнаю из газет, что все издание этой книги разошлось, и печатается второе. Считаю долгом, что все издание этой книги разошлось, и печатается второе. Считаю долгом обратить ваше внимание на многие подробности этого заседания вами, вероятно запамятованные; иначе трудно понять, как именно вы, которые обращаете такое внимание на «мудреные вещи» – с таким усердием собираете надежные о них указания, – так поверхностно описали то мудреное, чему сам были свидетелем[104].

Вы присутствовали на двух сеансах, 7 и 12 февраля 1872 г. на дому у академика Бутлерова; на втором сеансе явления были сильнее, определеннее, и потому я буду говорить о нем. Как вы могли видеть, все происходившее записывалось мною в ту же минуту, на том же столе, за которым мы сидели; при помощи этих заметок я могу восстановить все подробности случившегося. Сидели мы не «за круглым», а за обыкновенным ломберным, раскинутым столом, покрытым обыкновенною цветною шерстяною скатертью;

с одной стороны сидел Юм, против него г. Бутлеров;

слева от Юма сидели вы, потом я; справа от него баронесса М.А. Л., потом жена Юма; должно заметить, что стол был поставлен так, что к Юму приходилась свободная от ножек сторона; одной парой ножек он был обращен к вам и ко мне, а другой к двум дамам. Все руки присутствующих лежали свободно на столе, на котором находились также две свечи, два колокольчика, гармоника, бумага и карандаш. Вскоре стол довольно сильно задрожал, стал двигаться и за тем наклоняться на все четыре стороны, а не «с одной стороны», как вы пишете; заметить это обстоятельство необходимо, потому что наклонить стол к себе было бы для Юма весьма легко, но наклонить его вправо и влево, т. е. поднять опустить его под нашими руками, было бы для него невозможно;

после того поднялся весь стол, всеми четырьмя ножками зараз, совершенно горизонтально, вершка на два или три от пола, и плавно опустился на место. Тут Юм предложил присутствующим испробовать вес стола, и все могли убедиться, что стол делался при подъеме его с одного боку тот чрезвычайно тяжелым, то чрезвычайно легким; если допустить, что Юм сильно напирал руками своими, – хотя все видели, что он едва касался ими стола, – то каким образом он делал, чтобы стол становился легче своего нормального веса? Послышались, как вы говорите, на разных точках стола как бы удары чем-то твердым: удары эти раздавались, сперва весьма сильные в полу, потом перешли на стол;

вы подымаете скатерть и смотрите, что делается под столом; я стучу пальцем сверху, и такие же звуки раздаются возле вас; а когда, потом, вы положили руки свои на стол, то эти стуки с еще большей силою, раздались под самыми вашими руками; тогда Юм, чтобы убедить вас в неподдельности этого явления, сел с вами на несколько минут за особый круглый с мраморной доской столик, так что вы могли свободно наблюдать за всеми движениями Юма; более легкие удары послышались и в столике; вы мысленно пожелали шесть ударов, и было сделано шесть ударов. Затем вы оба пересели к общему столу, и сидение продолжалось.

Тут начались вещи другого рода. Юм взял гармонику, опрокинул ее клавиатурой вниз, и, держа ее пальцами за донышко, опустил к полу возле своего стула; другая рука его оставалась на столе; гармоника заиграла, и продолжала играть перед нашими глазами. В это время пола скатерти под руками нашими приподнялась, коснулась до запястья правой руки вашей, и обняла его, как бы пальцами из под скатерти; профессор Бутлеров смотрит под столом на играющую гармонику и заявляет, что видит ясный контур темных пальцев на клавишах ее; вы заявляете, что по колену вашему «перебирают»; что рукав правой руки вашей одернут, затем притянут плотно к руке и «держат»; тоже самое повторилось еще раз; потом рукав ваш сильно «задергали», и вы заявляете, что голый палец тронул руку между рукавом и столом. Едва успевая записывать раздающиеся с разных сторон заявления, я переспросил: «голый палец?» Три сильные удара в стол ответили в знак утверждения. Игра гармоники прекращается; Юм кладет обе руки на стол; вы берете колокольчик со стола и держите его под столом; заявляете, что до пальцев ваших касаются, и что колокольчик у вас взят; что рука ложиться на вашу руку, и что колокольчик ваш возвращен. В это время большое мягкое кресло на каточках, стоявшее у большого письменного стола, на расстоянии двух или трех аршин от сидевших, стало приближаться к ним, по направлению между вами и Юмом; два раза оно приподнималось на задние ножки и опять двигалось вперед, пока не придвинулось вплоть к столу, или вернее к ноге вашей. Вы продолжаете держать колокольчик под столом, и заявляете, что чувствуете прикосновение к руке вашей со всех сторон. Юм берет со стола другой колокольчик, держит его за ручку несколько ниже края стола, на виду, с вашей стороны, выпускает его из пальцев и кладет свою руку опять на стол; колокольчик остается несколько секунд на воздухе и опускается на подошедшее пустое кресло. Вы видели это хорошо и подтвердили, отвечая на расспросы г. Бутлерова и мои. Вслед за тем, колокольчик, который вы держали под столом, был взят у вас и присоединен к первому колокольчику, лежавшему на кресле. Через несколько минут один из колокольчиков был взят под стол, высунут из под скатерти, положен в рукав Юма и опять взят; оставшийся на кресле колокольчик движется в ваших глазах и моих, и поставлен на кресло стоймя; между тем другой колокольчик сильно и долго звонит под столом, касается присутствующих, и наконец подан вам в руку. Все руки были в это время на столе, покуда вы не опустили своей на выход прикосновением колокольчика к ноге вашей. Тут Юм впал в забытье, и сидение закончилось[105].

Обобщая все происшедшее, мы получаем в результате:

1. Движение неодушевленных предметов под руками, не производящими сих движений.

2. Изменение тяжести предмета, без видимой тому причины.

3. Стуки или удары, ничем, по-видимому, не производимые, и отвечающие на мысль вашу.

4. Мелодическую игру на инструменте, при держании его одной рукой, не касающейся до клавиш.

5. Движения неодушевленных предметов – кресла, скатерти, рукава, колокольчика – без видимого прикосновения к ним.

6. Образование временного, постороннего, орудующего, тела, – как бы пальца руки, которое вы только ощущали, но другие и видели неоднократно.

Теперь я могу сказать вашими словами: «Вот все, что происходило на этом и другом заседании». Вот те «как будто детские шалости», которых вы были свидетелем[106]. Человек науки, наблюдатель, памятуя желудь, павший на нос Ньютонов, видит в этих шалостях указание на нечто новое в природе, требующее дальнейшего исследования; Лондонское диалектическое общество назначило, четыре года тому назад, особую для этой цели, комиссию, которая в обнародованном отчете своем заявила, что все эти мнимые шалости суть действительные, реальные, но не объяснимые по нынешней науке явления; Лондонскому Королевскому обществу было доложено о них членом его, известным химиком Круксом; другой известный химик, наш академик Бутлеров, счел также долгом печатно заявить о подлинности сих явлений; статью об этом вы найдете в немецком журнале «Psychische Studien», тетрадь которого вам посылается; вы увидите, что автор, из числа многих необыкновенных явлений, им засвидетельствованных, выбрал два описания, те самые два факта, которых вы и были свидетелем, и не далее, как в январе сего года, г. Крукс обнародовал другую статью, в которой заявляет ученому миру о подлинности того необыкновенного явления, которое вам также отчасти известно: он видел эти временно образующиеся тела, или просто руки, при полном свете, брал их в свои руки, и они таяли в его руках. Перевод этой статьи вы найдете в следующих тетрадях того же немецкого журнала.

Спиритизм не видит в этих явлениях ничего сверхъестественного; он стремиться отыскать и определить те условия, при которых они происходят, те законы, которыми они управляются, и, в силу которых, они становятся явлениями естественными, таким путем область психологии расширяется, и чудесное, таинственное сводится на почву точного, положительного знания.

Прошу вас во имя истины, во имя той цели, которую преследует ваша «Простая речь о мудреных вещах», дать место этому письму во втором издании вашей книги[107].

Александр Аксаков.

Часть третья

К злобе дня

Нигилистам

(Статья из газеты «Русский», 1868, № 68)

1836 года, июня 5-го дня, петербургская судебная палата по уголовному департаменту слушала дело о нарушении законов печати. Цензурный Комитет представлял:

«В статье “Русский Дон Кихот…” автор, говоря о литературной деятельности Киреевского, осмеивает православно-христианские верования этого писателя, составляющие, как известно, основание всех его философских рассуждений, и проводит мысль, что верования эти были плодом предрассудков и наивно-ребяческих понятий, навеянных маменьками и нянюшками; называет их Московскою сентиментальностью, непогрешимыми убеждениями убогих старушек Белокаменной, мистическими инстинктами, зародышем того разложения, которое погубило и извратило умственные силы Киреевского; автор глумится, как над невежеством и московскою мудростью, – над мыслями Киреевского о недостаточности чистого разума, о необходимости искать других источников познания и очистить дорогу к храму живой мудрости; над его убеждением, что философия, история и политика нуждаются, для своего оживления, в религиозных основах. Выписав из сочинений Киреевского то место, где он говорит, что просвещение в России должно быть основано на истинах Святой Православной веры, и что образованный класс наш должен обратиться к чистым источникам этой веры, и к разуму Св. Отцов церкви, автор сопровождает эту выписку словами: “Мне нечего прибавлять к этим словам; они сами говорят за себя…”»

Прокурор в своей обвинительной речи, по поводу этого отношения Цензурного Комитета, говорит:

«Объяснение в статье “Русский Дон Кихот”, личности Киреевского как замечательного психологического факта, само по себе не могло быть противозаконно: хотя автор причисляет Киреевского к мрачным и вредным обскурантам, стремится доказать, что от него коробит самого невзыскательного читателя, и что он был плохой мыслитель, – но за одно это он не мог бы отвечать перед законом, ибо Писарев имел право написать и напечатать статью о сочинениях Киреевского, как и всякий может сделать тоже самое о сочинении Писарева. Но, рассматривая деятельность Киреевского, критик дополняет его своими рассуждениями, в которых идет дальше законом дозволенных границ… Таким образом, он делает из него следующую цитату:

“Корень образованности России живет еще в ее народе, и что всего важнее, он живет в его Святой Православной церкви. Потому на этом только основании, и ни на каком другом, должно быть воздвигнуто здание просвещения России… Построение же этого здания может совершиться только тогда, когда тот класс народа нашего, который неисключительно занят добыванием материальных средств жизни, и которому, следовательно, в общественном составе преимущественно предоставлено значение – вырабатывать мысленно общественное самосознание – когда этот класс, говорю я, до сих пор проникнутый западными понятиями, наконец полнее убедится в односторонности Европейского просвещения; когда он живее почувствует потребность новых умственных начал; когда с разумною жаждой полной правды он обратится к чистым источникам древней Православной веры своего народа, и чутким сердцем будет прислушиваться к ясным еще отголоскам этой Святой веры Отечества в прежней родимой жизни России”».

«Вслед за этой выпиской, – продолжает Прокурор. – Писарев замечает, что, после таких мнений, Киреевского нужно считать глубоко падшим; такой результат, по его мнению, настолько ясен, что к выписанным им словам он, говоря его подлинными выражениями, не находит нужным ничего прибавлять; “слова эти, заключает автор, сами говорят за себя”.

Подобным же образом относится Писарев к религиозным убеждениям Киреевского и на странице 3-й, где он называет их “густым осадком допотопных идей”.

Издатель сочинений г. Писарева, опровергая это обвинение, в защитительной своей речи, приводит самое место из статьи, которое подало повод к обвинению, не заключая, де, в себе, по его мнению ничего предосудительного. Вот оно:

“Если бы подойти к сочинениям И.В. Киреевского так, как подошел к ним критик «Современника», говорит Писарев, то с ним порешить было бы очень не трудно. Причислять его к самым мрачным и вредным обскурантам вовсе не мудрено; за цитатами дело не станет; из его сочинений можно выписать десятки таких страниц, от которых покоробит самого невзыскательного читателя; ну, стало быть, и толковать нечего; привел полдюжины самых пахучих выписок, поглумился над всеми в совокупности, поспорил для виду с автором, давая ему чувствовать превосходство своей логики и своих воззрений, завершил рецензию общим прогрессивным заключением, и дело готово – статья идет в типографию.

Все эти перечисления «убогих старушек Белокаменной», «допотопных идей», «мистических инстинктов», «зародышей разложения», и прочих пугающих господина прокурора выражений, суть ни что иное, говорит издатель далее, как вариации на один и тот же мотив”», – что же, де, есть тут непозволительного? и проч.

* * *

Читая, не веришь глазам своим: Киреевский мрачный обскурант! Киреевский вредный обскурант! Человек, глубоко павший, он представляет явление психологическое, заключающее зародыши разложения! Его идеи допотопные, его ребяческие убеждения, натолкованные нянюшкой и маменькой, разделяются всеми старухами московскими! В его сочинениях можно найти десятки пахучих страниц, от которых покоробит всякого невзыскательного читателя!

Где это говорится? Кто это говорит? Какие это судьи, обвинители, защитники?

Знают ли все эти господа, о ком они судят и рядят?

Иван Васильевич Киреевский – это был один из самых образованных людей нашего времени, перешедший чрез высокие степени развития, знакомый коротко со всеми произведениями человеческой мысли, на всех европейских языках, и их представителями, дружный со всеми передовыми людьми своего времени, одним словом – украшение русского общества, близкий родственник Жуковского, друг Баратынского, товарищ Веневетинова, Хомякова, Шевырева.

Киреевский был воспитан на немецкой литературе. Шиллер и Гете были идеалами его молодости. К ним присоединился Шекспир, который и сделался предметом его всестороннего изучения. В 1830 году он отправился путешествовать, и жил долго в Мюнхене и Берлине, где познакомился коротко с Шеллингом и Гегелем, быв прежде знаком с их учениями. Возвратившись во время первой холеры в Россию, чтоб разделять опасности со своим семейством, он был предан западной цивилизации, и в 1832 году начал издавать «Европейца», который подвергся запрещению на третьей книжке[108]. Вскоре он женился, – и образ его с тех пор начал изменяться, или, лучше, принимать другое направление. Он обратился к духовной словесности, принялся за учение Отцов Церкви, и пришел к другим убеждениям, которые только что начал излагать, как смерть остановила его на полдороге. Вся жизнь его была посвящена размышлению и науке. В тридцатых годах критики его заслужили горячее одобрение Пушкина и Жуковского. О характере его говорить нечего: благородство в высшей степени, особенная, ему принадлежавшая, деликатность, (нежность, тонкость чувствований) оценены были давно всеми его знакомыми.

Хомяков изобразил его верно в известном послании:

Ты сказал: за волною

Ваших мысленных морей —

Есть земля – над той землею

Блещет дивной красотою

Новый мысли Эмпирей.

Распусти ж свой парус белый.

Лебединое крыло —

И стремися в те пределы,

Где тебе, наш путник смелый,

Солнце новое взошло.

И с богатством многоценным,

Возвратившись снова к нам,

Дай покой душам смятенным,

Крепость волям утомленным,

Пищу алчущим сердцам.

И этого примечательного, необыкновенного у нас по своему образованию человека, какие-то неизвестные люди осмеливаются поносить публично, другие в суде принимают по свое покровительство и относятся с снисхождением, третьи произносят оскорбительный приговор!

Кому принадлежат рассуждения о нем, которые представлены нами выше из заявлений Цензурного комитета, прокурора палаты и издателя-ответчика?

Эти рассуждения принадлежат молодому писателю, которого имя у нас в Москве, в кругу людей, занимающихся наукой и словесностью, было неизвестно. Помнится только, что лет пять тому назад, были выписаны в современной нашей журналистике несколько его выходок о поэзии и Пушкине, которые нас достаточно с ним ознакомили, и мы оставляли с тех пор его словонеистовства без внимания.

Теперь мы должны, для ясности, напомнить их читателям:

«В так называемом великом поэте я показал, – говорит этот несчастный автор, – моим читателям легкомысленного версификатора, опутанного мелкими предрассудками, погруженного в созерцание мелких личных ощущений, и совершенно неспособного анализировать и понимать великие общественные и философские вопросы нашего века»!!

А вот как разбирал этот автор стихотворение Пушкина «Мой памятник».

«Я буду бессмертен, говорит Пушкин, потому что я пробуждал лирой добрые чувства. – Позвольте, господин Пушкин, спрашивают мыслящие реалисты, какие же добрые чувства вы пробуждали? Привязанность к друзьям и товарищам детства? Но разве же эти чувства нуждаются в пробуждении? Разве есть на свете такие люди, которые неспособны любить своих друзей? И разве эти каменные люди, – если только они существуют, – при звуках вашей лиры сделаются нежными и любвеобильными? Любовь к красивым женщинам? Любовь к хорошему шампанскому? Презрение к полезному труду? Уважение к благородной праздности? Равнодушие к общественным интересам? Робость и неподвижность мысли во всех основных вопросах миросозерцания? Лучше из всех этих добрых чувств, пробуждавшихся при звуках вашей лиры, есть, разумеется, любовь к красивым женщинам. В этом чувстве, действительно, нет ничего предосудительного, но, во-первых, можно заметить, что оно достаточно сильно само по себе, без всяких искусственных возбуждений; а во-вторых, должно сознаться, что учредители новейших петербургских танцклассов умеют пробуждать и воспитывать это чувство несравненно успешнее, чем звуки вашей лиры. Что же касается до всех остальных добрых чувств, то было бы несравненно лучше, если бы вы их совсем не пробуждали. – Я буду безсмертен, – говорит далее Пушкин, – потому что я был полезен. – Чем? – спросят реалисты, и на этот вопрос не воспоследует ниоткуда никакого ответа. – Я буду безсмертен, – говорит, наконец, Пушкин, – потому что я призывал милость к падшим. Господин Пушкин! – скажут реалисты, мы советуем вам обратиться с этим аргументом к тунгусам и калмыкам. Эти дети природы и друзья степей, быть может, поверят вам на слово, и поймут именно в этом филантропическом смысле ваши воинственные стихотворения, писанные не во время войны, а после победы. Что же касается до гордого внука славян и до финна, то эти люди уже слишком испорчены европейской цивилизацией, чтобы принимать воинственные восклицания за проявление кротости и человеколюбия».

Кажется, этому же автору принадлежат и следующие слова о философии, приведенные прежде в Русском:

«Философия потеряла свой кредит в глазах каждого здравомыслящего человека: никто уже теперь не верит в ее шарлатанские обещания, никто не предается ей с тем страстным увлечением, с каким это делалось прежде, и с каким еще и теперь сотни тружеников посвящают себя этой ученой эквилибристике. Если здравомыслящие люди и обращают на философию свое внимание, то это делается единственно только для того, чтобы или посмеяться над ней, или кольнуть людей за их упорную глупость и их удивительное легковерие. Серьезно заниматься философией может теперь или человек полупомешанный, или дурно развитой, или крайне невежественный».

Вот кто разбирал и поносил сочинения Киреевского! Довольно ли для его характеристики?

Какой же суд произнесен в Петербургской Судебной Палате о мрачном и вредном обскуранте, о допотопных идеях, о толках московских старух, о зародышах разложения и проч.?

«Эти выражения, вызванные у автора чтением сочинений Киреевского, не составляют, по мнению Палаты, ничего противозаконного. Они касаются единственно Киреевского и его личного направления; нельзя придавать выражениям этим смысла более обширного, чем придавал им сам автор, и потому затронуть, а тем менее оскорбить чувства всякого православно верующего они не могут; наконец – по форме своей эти выражения не переходят границ благопристойности!»

Судьи сочли себя в праве разбирать, что такие-то выражения касаются единственно Киреевского и его личного направления, и потому затронуть, а тем менее оскорбить чувства всякого православно верующего они не могут.

Но отделили ль они, осмеливаемся спросить господ членов Палаты, суждения личные от общих, решили ль они, чтоᦜ в поносимых суждениях Киреевского принадлежит собственно ему, и что принадлежит учению, которое же сами они называют Православным?

Распространяться более считаю неуместным и соблазнительным, равно как и приводить другие диковинки из этого странного суда!

Прочитав известие о суде, со всеми этими возмутительными подробностями, я в тот же час написал записку к лицам, знавшим Киреевского, и звал их в крестовый поход на неверных.

До сих пор не послышалось в печати никакого ответа.

Это молчание принадлежит также к знамениям времени. У нас больше всего боятся мысли: я стану на стороне обвинителей, на стороне власти, – чтоᦜ скажут обо мне! Заподозрят мою независимость, причислят к агентам правительства!

Я отвечаю: мы все публичные деятели – агенты добра, науки, просвещения, слуги отечества, мы должны поступать, писать и говорить по всей совести, а там пусть, как хочет, смотрит на нас публика, правительство, оппозиция.

Впрочем, может быть, я обвиняю рано; очень рад буду просить прощения за поспешное и несправедливое обвинение. Но на прежнее возвратимся.

Разослав записки, я вытребовал у своего книгопродавца сочинения Писарева, подавши повод к соблазнительному суду. В четверг и пятницу, 4 и 5 июля, в напрасном ожидании корректур своей газеты, имея свободное время, за полночь, я принялся читать нового нашего мыслителя. Прежде всего, в четверг, мне попалась статься о характере Базарова, которая мне понравилась, – кроме ребяческого хвастовства, с коим автор причисляет себя к поколению и разряду Базаровых. В пятницу была прочтена статья о Дарвине и знаменитой его теории размножения видов. Я остановился на том месте, где Писарев восхищается исследованиями Дарвина о голубях; 25 лет сидел английский мыслитель над исследованиями, собрал все возможные виды голубей в натуре и чучелах, наблюдал, делал опыты, и наконец заключил, что все виды голубя – columba tabellaria, gyratrix, gutturosa, cucullata, laticauda, происходят от одного дикого голубя, columba livia…

А откуда же прилетел этот «один», первый голубь, и откуда достал себе самку, хотел я спросить г. Писарева, – и вздумал тут же написать к нему письмо, увидев в нем по этим двум прочтенным статьям молодого человека, искреннего, ревностного, талантливого, но неопытного, беспокойного, заносчивого.

У меня случился день междудействия (антракт) между работами, и я целое утро ходил у себя в саду по моей липовой аллее, и пересматривал старые свои тетради о предметах духовных, делах выписки, обдумывал письмо. Мысли мои обращались преимущественно около двух понятий: бытие и небытие. Они останавливались в голове разными образами, вопросами. – Можем ли мы представить себе небытие? Как же началось бытие? Можно ли мы представить себе небытие? Как же началось бытие? Можно ли вообразить нам безначальность, или понять вечность? Ведь все это только слова, которыми тешим себя, и как будто удовлетворяемся, а между тем удовлетворения они никакого не представляют. Мы все остаемся в той же темноте. А новые мудрецы придумали еще несколько сил и их столкновение, которое производит вселенную. Несколько сил! Сколько же? Почему пять, девять, а не семь или четырнадцать? Какие же это силы? Одинаковые или различные? Вещественные или невещественные? Силы огня или воды выбрасывают остров, извергают пламя, делают провал, а какие силы могут создать или сочинить все разнообразие природы – липу, розу, соловья, верблюда, кита, глаз, ухо, язык, нервы, мускулы, жилы, кровь, желчь, сердце, легкое, пищеварение, дыхание, половое разделение? Какие бессмысленные силы могут произвести ум, обнимающий в себе весь мир, землю и небо, прошедшее, настоящее и будущее, творящий в себе самом новые миры? Какие бессмысленные силы могут произвести совесть с ее угрызениями и удовольствиями? Какие бессмысленные силы могли, одним словом, произвести человека?

Я царь, я раб, я червь, я бог.

Но, будучи я столь чудесен,

Отколь произошел, безвестен,

А сам собой я быть не мог.

Непостижимость – но мы окружены непостижимостями, и должны сознаться, судя по опытам семи тысяч известных лет, что нет возможности, в наших условиях, постичь первую, главную, высшую причину, – Бога!

Какая наука может похвалиться решением своих главных задач, даже убеждением в возможности надеждой основательной – решить эти задачи? Они все останавливаются пред главными своими вопросами в недоумении. Что вам скажет история, физиология, анатомия, химия, зоология, антропология, наука о языке? Все их высшие, главные вопросы безответны.

Вот почему мы и должны заключать, что здесь на земле, видно, нам назначено другое дело, а постижение Инде. Вот почему люди смиренномудренные стремятся мыслью туда, туда, за гроб, на небо, где должно когда-нибудь получиться решение.

Об этой-то непостижимости Сократ говорил: я знаю, что ничего не знаю. Гусс: я узнаю безпрестанно, что гораздо больше того есть, чего я не знаю, чем того, что я знаю. Кант сознавался в недостаточности разума. Пред этой непостижимостью Ньютон, созерцая движение миров по законам, им открытым, снимал шляпу, а вы, безумцы, ее надеваете, не умея считать дальше трех!

Все утро обдумывал я свое письмо к Писареву, намереваясь сосредоточить его, как сказал выше на двух понятиях: бытие и небытие, а вечером должен был поехать к князю Одоевскому для свидания с проезжавшим нашим старым товарищем В.П. Титовым. Там только что поздоровался я с хозяевами, как услышал: Писарев утонул вчера в Дуппельне – получена телеграмма!

Я был ошеломлен!

Несчастный, – блеснуло у меня в голове, он понимает теперь лучше нашего бытие и небытие…

Скажи. Дай нам знать, научи!

Увы, голос оттуда до нас не доносится, или… или мы не умеем расслушивать тамошние звуки.

Погибель Писарева, совпавшая с размышлениями моими о его нравственном состоянии, поразила меня. Не смотря на свои недосуги, я продолжал просматривать и читать его сочинения. Прежде всего прочел я его студенческую жизнь; тогда же получил известия о его детстве, доставленные «Русскому» г. Даниловым, потом другие, о его университетской жизни, и мне легко представился его образ тем более, что перед моими глазами прошли толпы подобных юношей, и я следил за их скитанием по мытарствам жизни и литературы.

P.S. В одной статье Писарева мне попалось следующее место: «Мы все сильно заражены наклонностью к натурфилософии, к познанию общих свойств естества, основных начал бытия, конечной цели природы и человека, и прочей дребедени (!), которая смущает даже многих специалистов, и мешает им обращаться, как следует, с микроскопом и с анатомическим ножом… Как в самом деле иначе объяснить появление на наших глазах противоречивых систем лечения гомеопатии, гидропатии, магнетического, электрического, гальванического лечения? Если все это не одно чистое шарлатанство, что предположить как-то совестно, то это продукты скороспелых теорий, а скороспелые теории – остаток средневековой методы восходит к началу всех начал, когда знаешь факты из пятого в десятое, и когда почва еще колышется под ногами».

Вот этими словами Писарев произнес приговор себе и всем своим товарищам-нигилистам, материалистам, реалистам, и проч.

Если бы они исполняли то, чего требуют этими словами от других, то мы были бы совершенно довольны ими, и не произнесли бы о них ни одного худого слова.

Вы занимаетесь наблюдениями над голубями: разводите их, утешайтесь ими и представляйте нам свои замечания – о голубях, но не более.

Вы занимаетесь с Базаровым исследованиями о лягушках, – режьте, жарьте и даже кушайте их, под каким угодно соусом, себе на здоровье, но не ходите дальше вашего любезного болота, благо там так любо вам.

В том-то и дело, что вы, проведя в болоте, или подобном месте, всю жизнь, между лягушек, ящериц, жаб и разных инфузорий, беретесь решать вопросы о начале всех начал, о конечной цели природы и человека, хотите очистить небо, и осмеливаетесь отвергать все, кроме своего болота, в котором вам так приятно купаться!

Этого мало: и лягушками-то вы не занимаетесь сами, а квакаете с голоса, что услышите иногда из пятых уст, о том, что где-то пишется о лягушках. Вы велите заниматься естественными науками, а сами-то не занимаетесь ими, не имеете о них никакого понятия, ни малейшего приготовления. Вы прельщаетесь только результатами, найденными случайно в попавшихся вам книжках! Так ли вы понимаете эти результаты, как понимают их виновники, творцы, – то ли впечатление, настроение, произвели эти результаты в своих творцах, какое производят в вас, – вы этого ничего не знаете, и, принимая в чужом пиру похмелье, представляете нам горькую чашу. Да мимо нас идет она! Пейте ее сами, если она по вкусу; не дойдя ни до чего своего, подобно Ляпкину-Тяпкину, не имея никаких собственных мыслей, не смейте думать о том, как переучить нас, общество, народ, «своей дребеденью».

А иже аще соблазнит единаго малых сих, верующих в Мя, уне есть ему, да обесится жернов осельский на выи его, и потонет в пучине морстей (Мф. 18,6).

С нигилистами повторяется история Белинского, который, не зная аза в глаза по-немецки, не умея читать, вздумал толковать о Гегелевой философии, по слухам от своих знакомых, учить других, например, несчастного Кольцова[109], а знакомые-то сами тогда из 20 томов едва ли прочли двадцать страниц! И находится бессмысленное стадо для каждого такого борзописца, для всякого круглого невежи?

Это все только доказательства нашего невежества.

«Сейчас вернулись мы с похорон Писарева, – пишет некролог «Отечественных записок». – Тело его было привезено из Риги 26-го июля и поставлено в церкви Мариинской больницы. Вынос на Волковское кладбище происходил в час по полудни, 29-го июля. Черный гроб его был украшен множеством цветов. Несмотря на тяжесть его, провожавшие его друзья (и между ними также и девушки) несли далеко на руках. За гробом шли человек около двухсот (почему так мало, это трудно даже и понять)[110]. Друзья покойного сказали несколько слов».

Похороны, церковь, кладбище, – это провожание, эти слезы, эти речи, эти цветы, – что это значит, спрошу я горячих друзей и последователей Писарева, к кому относятся?

К гниющему, смердящему трупу? Может ли быть, чтоб с такими напряженными, восторженными чувствами, живые люди относились к тлению?

Еще нелепее было бы обращение к ничтожеству! Кто лишается, в продолжение своей жизни, дорогих себе существ, близких, присных, родных по духу или крови, тот засвидетельствует, что в минуту их потери, противоестественная мысль о ничтожестве делается совершенно несносной, немыслимой!

Неужели же друзья Писарева разыгрывали комедию? Оборони Боже! Они горевали и плакали искренно, добросовестно.

Так что же это значит? Что доказывают они своими воплями и стонами?

Они доказывают, сами того не сознавая, бессмертие души! Чувство, сердце, умнее ума; оно чует, до чего не может додуматься ум. Волей-неволей, инстинктивно, делайте вы то, что отвергаете дерзким умом, или вернее сказать, пошлым безумием.

Никак нельзя б было объяснить этой священной связи, этих сильных, таинственных стремлений, которые существуют между живыми и покойниками, если бы они совсем были мертвы.

Жив Бог, жива душа моя, – восклицал верно вдохновенный поэт. Аминь!

Я написал, что чувствовал, не сочинял, ибо для сочинений и не о таких предметах нужно больше и времени и размышления. Мне казалось долгом издателя газеты сказать свое искреннее мнение о явлении, которое он считает слишком важным, и между тем обращающим на себя мало внимания. Пусть читатели простят мою ревность, если она где и не по разуму. Читая только теперь статьи покойного, я искренно сожалел о нем, о гибели его таланта, о том пути, на который попал он, и сожалел о той несчастной молодежи, которая, как муха на огонь, стремится вместе с ним к отрицанию, – и к гибели.

Я разумею здесь искренних, добросовестных нигилистов, которые, ища истины, остановились на точке сомнения или отрицания, – таких молодых нигилистов, каким представился мне покойный Писарев, подавший повод к первой моей статье. До прочих мне дела нет.

Два слова о петербургском нигилизме

В распространении нигилизма в Петербурге принимали много участия семинаристы, вслед за письмом Белинского к Гоголю, о котором я поговорю когда-нибудь поподробнее.

Недостаток старого семинарского образования состоял именно в том, что там преобладала форма мышления над его сущностью; к самому предмету иные делались совершенно равнодушными, как будто бы его и не было. Доказывай ты бытие Бога, а я буду отвергать. А потом диспутанты переменялись ролями: доказывавший начинал отвергать, а отвергавший доказывать – и префект, потирая руки, не нарадовался на ловкие приемы своих любезных единоборцев!

Семинаристы, искусные в таком фехтовании, равнодушные к понятиям о Боге и Христе, как медики к болезням, явились в Петербург, и там попались в руки им, воспитанным на утомительной схоластике Бургия и Баумейстера, книжки, которыми они были ошеломлены, написанные живо, изящно, увлекательно, системы какого-нибудь Фурье или Сен-Симона, а с другой стороны остроумные европейские оппозиции христианству, или так называемые «популярные» односторонние исследования некоторых дюжинных близоруких натуралистов. Пришельцы покорились этим книжкам, вместе с письмом Белинского к Гоголю, тем более, что прежде они не имели никакого понятия, ни о жизни, ни о естественной истории, ни о политических науках, не только об их истории.

Так молодые люди, посланные со студенческих скамеек в профессорский институт, в 20-х и 30-х годах, покорились немецким тетрадкам, и воротясь, вместо нужных улучшений, исковеркали незваными меценатами наше прежнее университетское житье-бытье.

Надо обращать внимание и на закон нравственный упругости, которая сильнее вещественной: сорвись с цепи семинарист, и ему черт не брат, говаривал наш старый профессор Перевощиков. Заметим, что курс на всякое отрицание в Петербурге стоял высоко, и статьи оплачивались тем дороже, чем они были азартнее, а молодцам все равно, доказывать бытие Бога или отрицать, – и пошла писать!

Прибавьте способности, кому их Бог дал, и все кадеты, юнкера, гимназисты, студенты, молодые офицеры, подготовленные Белинским, заслушивались лже-миссионерами, которые возвысили голос, принеся из семинарии еще зародыши ученого высокомерия[111], особое качество, принадлежавшее по преимуществу в старину этим заведениям. Они сочли себя преобразователями, вожаками, учителями (так представляю я себе происхождение петербургского семинарского нигилизма) и завладели всеми петербургскими журналами и газетами, а присмотреть было некому, или присматривавшие имели свой особый взгляд на вещи, вследствие которого Молешот, Фохт, Бюхнер, Штирнер печатались безвозбранно, а сочинения высокого христианина и Православного богослова, Хомякова, нельзя было издать дома, и он писал по-французски, и печатал свои сочинения за границей; речи, подобные отзыву о следствиях от неудачи Шакловитого, проходили цензуру, а записка праведного Карамзина о древней и новой России лежит до сих пор под спудом[112].

Мне хотелось узнать подробнее об их пропаганде и я, к удивлению моему, услыхал, что одним из их родоначальников был Иринарх Введенский, которого я слишком хорошо знал, ибо он жил долго у меня, по просьбе Лаврского профессора философии Ф.А. Голубинского, по исключении своем из Троицкой академии[113].

Услыхал я еще об одном академисте, который работал у меня в древлехранилище, и, заняв в губернии кафедру, присылал мне свои труды, самые благочестивые, а после, чрез несколько лет, в Петербурге ударился в крайность противоположную! Мне представилось их умственная, духовная генеалогия и отношение к учению Герцена и Белинского[114].

* * *

Для борьбы с нигилистами из семинаристов-отщепенцев мастером был бы покойный Надеждин: в его руках это диалектическое оружие, управлять которым (manier les armea) так нашколиваются семинаристы, что оно сделалось бы для них смертоносным.

Мы не понимаем, почему издатель «Современных известий» не обратит в эту сторону своих нападений, а они были бы полезнее тех вопросов, которые он разбирает иногда в своей газете.

* * *

Надеюсь, что из слов моих никто не сделает замечания о моем неуважении вообще к семинарии или семинаристам. И семинарии, и семинаристов я уважаю: а говорил только об отщепенцах, исключениях, сынах погибели. Я очень хорошо знаю, что семинарии дали и дают многих и премногих достойных людей, хотя в основании своем имеют много обветшавшего, и что идет в соломку или к исправлению, которое и начинается. Дай только Бог, чтоб эти исправления касались худа, а все добро оставили бы в целости, еще увеличенное и усиленное соответственно требованиям времени.

А засвидетельствована ли, спросим, кстати, общественная, глубокая благодарность тому почтенному лицу, которое, первое, возвысило голос о состоянии духовных училищ, голос, раздавшийся также за границей, как теперь раздались голоса Хомякова и Самарина? Нет, он, говорят, прозябает в своем захолустье, стесняемый, огорчаемый, обижаемый, не только что невознаграждаемый, – а по его следам идут толпы, а по его указаниям предпринимаются исправления!

Что же вообще с этой школой нигилистов, которая как моль разводится у нас теперь, особенно в Петербурге?

Разумеется – ни суды, подобные описанному, ни взыскания, в роде требованных прокурором, ни преследования и наказания, более тяжкие, не принесут никакой пользы. Нужно убеждение, нужно образование. Вот об этом убеждении, об этом образовании у нас мало думают.

Что же делать?

Я пишу здесь не законодательный трактат, а журнальную статью, и не считаю себя обязанным распространяться более. Sapienti sat.

К злобе дня

На днях найден в постели мертвым сын одного из достопочтеннейших московских граждан, отличный студент 4-го курса по медицинскому факультету. Это был, говорят, молодой человек редких достоинств, ведший себя безукоризненно, получивший золотую медаль еще в гимназии. Отец любил его без памяти и видел в нем единственное утешение в жизни. Ни в чем никогда не слыхал он отказа, и жил, как ему было угодно. Сестра, несколько моложе, была его искренним другом. Семейство было счастливо, пользуясь всеми так называемыми благами жизни.

Причина смерти неизвестна. Внешних побуждений никаких. Недели за две такой же смертью скоропостижно умер его товарищ, также отличный студент, с которым он связан был теснейшей дружбой, и носил всегда при себе письмо, полученное от него перед смертью. О содержании письма не говорил он ни с кем. Накануне своей смерти был он мрачен, и, придя откуда-то, переоделся, но позабыл это письмо из скинутого платья, и, спохватившись в другой комнате, беспокойный, тотчас побежал за ним. По смерти в платье письма не было найдено.

Какая причина могла побудить того или другого молодого человека так расстаться с жизнью?

Припоминается мне теперь смерть молодого человека, также отличного, бывшего уже преподавателем в университете; единственного сына у родителей. Она случилась года два назад, и приписывалась огорчению, впрочем, незначительному, причиненному слушателями.

И не всякий ли день читаются в газетах известия о самоубийствах, убийствах-покушениях, преступлениях, совершаемых молодыми людьми из-за причин пустых, ничтожных? Гимназист, не получающий следующего ему балла на экзамене, пускает себе пулю в лоб; другой пыряет ножом в бок товарища за маловажную обиду. Двое где-то объяснили на допросе, что они убили своего ямщика, желая испытать ощущение быть убийцей![115]

Яд закрадывается даже в сердце девушек, которые так же, как видно по газетам, хватаются иногда за револьвер или бегут из родительских домов, пускаясь с обрезанной косой во вся тяжкая. Судьба этих несчастных жертв безумного учения или злого поветрия еще ужаснее; когда они опомнятся, что им делать? Мучиться совестью или погибать окончательно.

Ясно ли для имеющих очи и уши слышати, что основания религиозные колеблются, узы семейства ослабевают, правила нравственные извращаются, страстям и даже мелким случайным возбуждениям дается воля, вследствие какого-то нового взгляда на жизнь и ее отношения!

Живи, как тебе хочется; стеснять себя не для чего; отвечать некому, кроме себя; удовольствие, какое бы ни было, удовлетворение желания, – дороже всего. Прочее – вздор, выдумки, бабьи сказки, невежество, доказанное наукой!

* * *

Мы говорили о трех молодых людях с прекрасным поведением, при самых лучших условиях жизни, а представьте себе негодяев, для которых по другим причинам еще жизнь копейка; представьте себе малодушных, удрученных нуждой или доведенных до отчаяния; представьте себе людей, не имеющих никакой связи с жизнию, мечтателей, мономанов: на что они могут решиться с таким учением, с таким образом мыслей; какие опасности предстоят не только семейству, но и обществу при таком направлении!

Наконец вот что у нас поражает еще наблюдателя: добрые, честные, благородные люди, но с ограниченным умом, слабым характером или недостаточным образованием, зараженные таким учением, делаются зря, или лучше не зря, способными на всякое преступление, разливают яд, как бы манну, с наилучшими намерениями, думая им приносить пользу, спасать общество, приуготовлять золотой век.

Вот наш государственный вопрос, с которым никакой другой не может сравниться, разве вопрос о пьянстве.

Отцы отечества – публицисты, журналисты, вот на что должны вы обратить усиленное свое внимание!

Все духовные, умственные и нравственные силы народа, должны бы обратить усиленное свое внимание!

Все духовные, умственные и нравственные силы народа, должны бы собраться, так или иначе, и рассудить, какие меры должны быть приняты, чтоб зло не распространялось, а, напротив, ослабевало и прекращало свои нравственно-опустошительные действия.

О насильственных мерах, принудительных, запретительных, карательных, думать нечего: ими только увеличивается сила зла по закону упругости. Здесь может действовать только убеждение, сила ума, сила слова, сила науки истинной, не самозваной, а больше всего сила сердца любящего.

Церковь, университеты и училища, журналистика, литература, семья, всякий порядочный, благонамеренный, мыслящий человек на том месте, на каком поставила его судьба, должны соединить свои усилия, чтоб укрощать злобу дня.

Марта 21, 1872 г.

Петербургское самоубийство

«Молодая женщина, выстрелившая вчера в господина А.[116] и потом лишившая себя жизни, была Б., родная сестра В., скончавшейся в сентябре прошлого года от последствий раны, нанесенной ею себе 16 августа, тотчас по окончании судебного разбирательства по делу о дуэли между покойным Г. и А. Заметим, что муж этой В. судился за распространение политических прокламаций и был только что сослан; а Г. подозревался в связи с ней. В., говорят, выстрелила в А. два раза, но один из выстрелов прошел мимо, не причинив А. никакого вреда; другим выстрелом г-ну А. опалило лицо, вследствие чего он упал в обморок, так что его сначала сочли убитым, когда вошли в комнату. Себе г-жа Б. выстрелила в правый висок, и пуля, пройдя навылет, вышла из левого виска. Некоторое время у г-жи Б. были еще слабые признаки жизни, но она скончалась спустя четверть часа».

Жена студента, не кончившего курс – ведь ей не могло быть более 20 лет? Ведь замужем не могла она быть более двух лет? И в это время она успела завести связь! Намек на эту связь возбудил негодование любовника, и он вызвал на дуэль намекавшего, который был убит. Молодая женщина, при жизни мужа, застрелилась, узнав о смерти любовника. Ее сестра, девушка, еще моложе ее, чтоб отомстить смерть сестры, хотела убить убийцу ее любовника, застрелилась сама. Какие ужасные явления!

А может быть у этих несчастных были отец и мать…

И все это происходило в кругу самых честных, благородных людей, по удостоверению газеты! Может быть, они и в самом деле таковы в своих глазах, по своим правилам, но каковы же эти правила!

Примечательная эпитафия (Письмо редактору «Московских Ведомостей»)

«На днях случилось мне быть в Петербурге по одному печальному для меня обстоятельству: требовалось заказать памятник на могилу близкого, – очень близкого для меня существа. Указали мне на одного монументального мастера Баранова, живущего на Васильевском острове, по Камской улице, в доме № 7. У этого мастера, другим, как и я, осиротелым отцом, заказан памятник с надписью, которая не сомневаюсь, потрясет глубоко сердце каждого, как потрясла она меня… памятник, – простой камень – заказан Псковским помещиком, Семеном Егоровичем Лавровым, для общей могилы погибших от самоубийства дочерей его: Прасковьи Семеновны Гончаровой, не перенесшей смерти любимого ей Жохова, убитого на дуэли господином Утиным, и Александры Семеновны Лавровой, лишившей себя жизни вслед за неудавшейся попыткой отмстить Утину за смерть любимой сестры. А надпись привожу в точности:

Прасковья Гончарова 22 лет

Александра Лаврова 19 лет

Окончили свое существование в 1872 и 1873 гг.

Две жертвы

Безобразной школы нигилизма.

Сам отец

В неведении своем предал их

Этой школе.

Боже милосердый!

Прости и возлюби их!

Не поставь им в вину

Грех предавшего их!

Боже, прости несчастному

Безпечность его!

Великий Боже, прости

Вовлекших их на преступление

И заблуждение!»

Прекрасная, христианская молитва, в которой от души присоединится всякий богомыслящий Русский человек».

Система Дарвина

Знав Дарвина только по выводам его исследований и по некоторым отзывам, выпискам наших журналистов, я начал читать его с сильным предубеждением, – чтоб не сказать со злобой, с ненавистью: меня возмутили в особенности бессовестные объявления спекулянтов-писателей вдруг о трех переводах его сочинения, в которых для зазыва покупателей читателей провозглашалось с торжеством во всеуслышание, что в этой-де книге доказывается происхождение человека не от обезьяны, а от четвероногого зверя, покрытого волосами, с клыками и хвостом и проч.

Сознавшись в своем предубеждении, отдам теперь отчет о впечатлении, произведенном во мне книгой, а потом о самой книге.

Дарвин представился мне самым скромным ученым, человеком, ищущим истины искренно.

Многообразные сведения его о естественной истории изумительны; зоркой наблюдательностью, способностью припоминать, обобщать наблюдения, иметь всю природу, как бы на ладони у себя, едва ли кто из натуралистов обладал в такой степени! Но он – систематик, и, подобно всем систематикам, или гораздо более, соразмерно массе своих сведений, множеству им проверенных, несомненных для него заключений, он натягивает, подбирает и привлекает уже все в свою систему, видит везде ее подтверждение, и наконец нисколько не думает о тех заключениях, которые должна сделать из нее неумытная логика, о тех последствиях, которые произведут ее злоупотребления.

Я уверен, что Дарвин есть самый благочестивый человек, и лучше многих яснее, созерцая премудрость творения, преклоняется перед ней, и перед ее «превосходным, таинственным повелителем», точно как соотечественник его Ньютон снимал шляпу, произнося имя Божие.

Я уверен, что он не только благочестивый человек, но и ревностный протестант, соблюдает свято все обряды своего вероисповедания, чтит воскресения, приобщается Святых Таин вдвоем или втроем. Его исследования, его наука, сами по себе, а жизнь, а он – сам по себе[117].

Я уверен, что между внимательными читателями Дарвина найдутся многие, которых поразят не выводы его, не сумма, а посылки, а слагаемые, и эти читатели, видя воочию раскрываемые пред ними законы природы, почувствуют живо тот страх Божий, который почитается началом премудрости.

Смею даже думать, что если б Дарвин изменил точку, с которой теперь смотрит на природу, и взглянул бы на нее с другой стороны, то все предметы его исследований представились бы ему, может быть, иначе, и из Птолемея он сделался как бы Коперником, или Птолемеем из Коперника. Не оптическому ли обману великий ученый теперь подвергается со многими из своих последователей?

* * *

По Моисею сотворено все Богом; по Дарвину произошло все постепенно, внутренней собственной силой, – а сила-то что такое? Откуда она взялась, и где пребывает?

Заменяя средний глагол «происходить» действительным «творить», и не принимая в расчет времени, которым Дарвин распоряжается ad libitum, из его сочинения можно почерпнуть многое для комментария на Моисееву книгу Бытия.

Так и ученым противникам своим Дарвин принесет верно много пользы, как они приносят ему[118].

Не говорю о том, в какой степени обогащается наука о природе сравнительное естествоведение, обширными разнообразными наблюдениями и открытиями Дарвина.

Почему же, спросят, я был так смущен объявлением или распространением книги Дарвиновой вдруг в трех переводах? Да потому, что большинство русских читателей, особенно праздная, не учащаяся молодежь, журнальная сволочь, не будет читать ее, а удовольствуется только последней страницей, или даже одним газетным объявлением, и не ищущая быть впереди по пути прогресса, приложить ее, пожалуй, к жизни непосредственно, оправдывая самые нелепые выходки.

А кто прочтет книгу Дарвина со вниманием и беспристрастием, за того я спокоен: наука, тщательно и искренно изучаемая, вреда принести не может, и всякое чистое стремление к ней вознаграждается, рано или поздно, так или иначе, и приносит благие плоды.

* * *

Обращаясь к самому сочинению Дарвина, предупреждаю опять моих читателей, что я профан, дилетант, и, проработав во всю свою жизнь совершенно в другой области, не имею уже ни времени, ни сил, изучать новую систему обстоятельно, а сужу здесь с первого, так сказать, взгляда, руководствуясь только здравым смыслом, поскольку он здрав у меня, и, следовательно, могу легко ошибиться; за то и не требую доверенности, принадлежащей авторитетам.

Систему Дарвина можно выразить в двух словах:

Постепенность развития.

«Человек, – говорит он, в заключение последнего своего сочинения, – произошел от четвероногого, покрытого волосами, снабженного хвостом и остроконечными ушами, который, по всем вероятностям, жил на деревьях и был обитателем Старого света»[119].

Чтобы объяснить, какую постепенность происхождения предполагает Дарвин, мы приведем следующие слова его: «в ряду форм, незаметно переходящих одна в другую, от какого-либо обезьянообразного существа до человека в его современном состоянии, было бы невозможно указать, которой именно из этих форм следует впервые дать наименование человека[120].

Вот какую страшную постепенность между животным и человеком предполагает Дарвин!

Приведем его рассуждение назад: Если совершеннейшее существо в мире, человек, так неприметно начинается в царстве животных, что трудно отделить, отличить его от предыдущих существ, так неприметно начинается, что невозможно определить срединное существо, человек ли уже оно или еще обезьяна, то ведь и родители его должны так же соединяться с своими предшественниками, и так далее, до самого низшего существа из царства животных? Низшее существо из царства животных должно таким же непристойным образом соединяться с высшим произведением из царства прозябаемым, а это в таком же порядке с царством ископаемых? То есть – все произведения природы составляют одну цепь, в коей всякое кольцо происходит одно от другого, полнее и полнее, совершеннее и совершеннее; нет нигде переходов резких; кольца соединяются между собою неприметным образом, и различаются только в неизвестных расстояниях, одно от другого, по своим, так сказать, краям, нельзя нигде определить, где оканчивается одно существо, животное, растение, ископаемое, и начинается другое.

Допустить современное происхождение всех царств природы система не может: каким бы образом одно царство могло подогнаться к другому со своими законами? Нет, по системе они все должны образовать одно целое, составившееся во времени постепенным нарождением и умножением составных его частей.

Восходя таким образом от человека к царству животных, оттуда к царству прозябаемых, и наконец ископаемых, к чему же мы дойдем? К какому начальному веществу, семени, зерну. Ядру, из которого произошло все сущее?

Чуть ли не к атому, точке, Окенову нулю, к пустоте, всезаключающей, из которой мало помалу, то есть через миллионы лет происходило будто творение, нарождалось одно существо за другим, камень, растение, животное, и, наконец, дедушка-зверь с хвостом, который чуть ли уже не с бабой-ягой произвел животного, дикого человека!

Если должно принимать такое постепенное развитие для трех царств, то его непременно следует распространить уже и на всю природу, на всю вселенную!

Остановимся пока на этом и скажем: мы принимаем вашу систему постепенного развития.

Чтоб одному животному существу произойти от другого, через ряд ваших микроскопических постепенностей, должны пройти, по вашей системе, века, а чтоб нынешний человек мог произойти от первого зародыша природы, для этого нужны миллионы лет, столетий, тысячелетий. (Ученые смеялись над китайским времяисчислением, а оно не значит ничего в сравнении с тем, которое нужно Дарвину). Но так и быть, мы уступим вам даже «океан тысячелетий», по выражению Писарева, – мы допускаем вашу бесчисленную генеалогию, – мы принимаем вообще вашу систему, и спрашиваем: откуда же взялось это начальное вещество, семя, зерно, ядро, из которого, по вашему мнению, произошло все? Кто положил в него зародыш жизни? Каким образом этот зародыш начал развиваться? Что произвело в нем движение? По каким законам родилось сначала такое существо, а потом это?

В виду потребованных тысячелетий мы не смеем уже произнести: когда? Хотя все-таки ваша система исключает понятие о вечности, и вы полагаете ее всецело во времени, и исследуете происхождение всех существ в их родословной последовательности до человека?

Как бы то ни было, все основные вопросы остаются при системе Дарвиновой в той же силе, в какой они находятся при всех прежних системах.

* * *

Дарвин, не ставя их себе на подобающих местах, проговаривается, однако ж, мимоходом: каким образом развились впервые умственные способности у низших организмов? Это такой же безотрадный вопрос, как и тот, каким образом впервые развилась жизнь? Такие задачи принадлежат далекому будущему, если только их когда-либо суждено решить человеку[121]. То есть, начало жизни, как и начало умственных способностей, суть вопросы безотрадные (неразрешимые), от которых Дарвин отказывается. – Его система принимает вселенную, comme un fait accompli[122], и разбирает, исследует только происхождение ее явлений, ее историческую, генеалогическую статистику. Я должен заметить, говорит он, что я не думаю касаться вопроса о первичном происхождении умственных способностей, как не касаюсь вопроса о происхождении самой жизни.

Не то же ли это сознание о непостижимости, о тайне, о которой говорено нами во всей книге? Не подходит ли система Дарвина, и то с грехом пополам, если не больше, под вышеприведенное замечание о доступности для нас, для наших исследований, более или менее успешных, только статистики явлений, пожалуй, с их анатомией, физиологией, – но не более?

Что же мы выиграли? Мы выиграли новую систему, которой можно будет воспользоваться тем или другим образом, но которая отнюдь не разрешает основных вопросов человечества: они остаются перед нами во всем своем грозном величии[123].

Поблагодарим г. Дарвина еще за следующее его сознание, пропускаемое без внимания нашими позитивистами. «Этот вопрос (о том, имеют ли все дикие понятие о Боге) не имеет конечно ничего общего с великим вопросом, существует ли Творец и Управитель вселенной, – вопрос, на который, отвечали утвердительно величайшие из когда-либо живших умов»[124].

* * *

Если Дарвинова система безмолвствует пред главными вопросами человека о бытии, о жизни, о начале, то и в самом своем составе, организме, представляет множество затруднений и сомнений, вызывает множество возражений.

Дарвин проследил свою систему более или менее обстоятельно, хоть не без больших скачков и еще больших натяжек, по царству животных, а есть еще царство растений, царство ископаемых, шар земной! А есть еще стихии: огонь, воздух, вода. А есть еще солнце, луна, звезды, – и млечный путь, мириады миров, их движением, частное и общее, вселенское круговращение! Разве такая система, как Дарвинова, может уклониться от того, чтобы не дать своего мнения обо всех этих предметах, и не связать его с собой?

Происхождению, например, царства растений, животных, нужно солнце. Ниспровергая, как вы говорите, догмат отдельных творений, вы должны бы объяснить происхождение источника жизни на земле, да и всей вселенной.

Иначе с чего же вы начинаете?[125]

* * *

Как представить себе земной шар, составившийся из чего-то, округлившийся, нашедший себе место во вселенной, пришедший в движением, завертевшийся около себя и около солнца, которое откуда-то показалось на горизонте; приобретший силу притяжения взаимного со всей вселенной, и начавший производить царство ископаемых, растений, животных одного за другим, и наконец какого-то зверя, за которым следовал человек дикий, обитатель лесов, начавший собой новый период, миллиардо-летный, своего развития?

Неужели понятно, как могли все зародыши и типы (кем же проектированные?) составлять одну сплошную массу? Но допускаем такую массу, – по какому сигналу она заворочалась, зародыши и типы начали отделяться один от другого, сосредоточиваться, сгущаться, плотнее, обособляться? Чем же, кем произведено было в массе это первое самотворение, и по какому плану? Знакомые вопросы![126]

Да и в царстве животных Дарвин представляет только отрывочные замечания, так или иначе между собой связанные, еще чаще сметанные на живую нитку. Это более материалы для системы, собранные в одном духе, но не система, которая требует полной картины, или истории царства, с начала или с конца: то есть, – как бы так она должна была сказать: вот человек; родитель его такой-то зверь; произойти от этого зверя мог человек так-то, присоединив к его наследству таким-то образом, по такому-то закону, сначала вот что, а потом вот что! А предшественник его произошел от своего виновника, с таким-то приращением, так-то развившийся, – и так далее, до первого, то есть, низшего существа из царства животных, и пр. такого последовательного исследования у Дарвина и в помине нет.

* * *

Читая Дарвина, подумаешь, что он попал в какой-то обширный, непроходимый, дремучий лес, где ни зги Божией не видно, полный зверинец, вроде Ноева ковчега, пребывание царства животных. Впотьмах, ощупью, он начал освидетельствовать, осматривать, наблюдать встречных объектов одного за другим; одаренный превосходной зоркостью, способный на продолжительные наблюдения, он подметил, что они один другого полнее, совершеннее, относительно своих составных частей и способностей, как будто рослее, – читатели поймут, что я употребляю это слово не в смысле настоящего роста. – На краю померещился ему покрытый шерстью, с хвостом и клыками, зверь, а подле него человек на четвереньках. Ему показалось, что все эти существа происходят один от другого; он как бы считал: 1, 2, 3, 4, 5…Х, и заключил, что Х происходит от своего ближайшего номера, а тот от ….5, 4, и проч., человек от такого-то зверя, зверь от обезьяны, обезьяна от… и так далее, посредством естественного или полного подбора.

Не то бы сказал он, не то бы почувствовал, продолжим уподобление, если б выбрался из своего зверинца, из темного леса, на Божий свет, дохнул бы свежим воздухом и увидел бы перед собой синее небо, светлое солнце, мириады звезд, катящихся в безпредельных пространствах! Как отвратителен показался бы ему в этом смысле его косматый зверь с хвостом и клыками!

Но, положим, земной шар, как-нибудь окреп, и получил право гражданства в системе миров, началась производительность природы.

Здесь является безконечное множество вопросов, о которых у Дарвина и помина нет: он как будто вращается только в заколдованном кругу. Какие существа зародились прежде всех? В них надо ведь предполагать прародителей всех последующих! Где было первое зарождение? В одном месте или повсюду? Один экземпляр первого существа начался или множество?

Одного экземпляра, разумеется, нельзя принять; нельзя понять, чтоб на всем шаре оказалась удобной одна точка, на которой могло бы зародиться новое существо, первый житель со своей подругой, или гермафродит с семенем безконечного продолжения! Должны быть, по Дарвиновой системе, многие подобные точки, места, где при одних условиях (каких же?) зародился один и тот же род существ! И все экземпляры явились сходными между собой, как две капли воды!

Неужели это легко понять, а по теории выходит ведь так! Необходимо ведь такое предположение.

Зародились они, первые существа, в одно время, или в течение времени и все-таки одинаковые?

* * *

«Происходит» – это есть такое же слово очень эластическое, которое в настоящем действии вообразить трудно, то есть трудно представить себе акт происхождения.

Далее – каким образом происходит развитие форм, постепенное их усовершенствование?

Посредством полового подбора и вследствие борьбы за жизнь, за существование, говорит Дарвин[127].

Дарвину для его системы необходимо вместе с естественным подбором предложить борьбу за существование. Это и есть ее необходимое условие, без которого она быть не может, уничтожается, падает.

«Закон постоянной борьбы господствует над всеми животными и растениями во всякую минуту их существования»[128].

Да ведь сначала было только по одному животному, роду, по одному растению, роду? С кем им было бороться? С кем брачиться?

И зачем же им было бороться, когда им на сем свете жить было очень просторно, – если и теперь, по истечении многих ваших миллионов тысячелетий, есть еще много порожнего места, и на земле, и в воде, – не мало ли в воздухе?

Моллюсков или асцидии почитает Дарвин одним из (?) первых жителей земного шара. Какую же борьбу можно предположить между ними? Да и с кем им брачиться кроме своей братии? С чего произойдет новое подготовление к существу второго высшего рода?

Из первых, грубых существ (асцидий, моллюсков?) должны были посредством браченья и после победоносной борьбы, произойти, с неприметной последовательностью, вторые существа с каким-то новыми придатками, повсеместно правильными, одинаковыми.

Ко вторым существам, произошедшим от первых, относится тот же вопрос, какой предложен о первых: происходят ли они единовременно? Точно так же третьи, четвертые и так далее – до известного, мифологического зверя?

Метаморфозы должны были начаться в множестве мест из зародившихся существ, и везде они происходили также одинаково, то есть как первые существа везде одинаково сплотились и образовались, так везде одинаково произошли вторые существа, так же начали драку между собой на всех пунктах происхождения; везде остались, принялись лучшие, за браченье, и произвели существа третьего рода, с новыми надбавками, дальше и дальше, выше и выше, наконец явились также везде одинаковые вышеупомянутые звери, звери-обезьяны, звери-люди, люди-гермафродиты, люди-мужчины, люди-женщины, борясь, дерясь и воюя между собой безостановочно! Вот это Дарвинов мир!

* * *

Почему то или другое животное существо необходимо в природе: – паук, носорог, колибри, саранча? На чем основывается необходимость их происхождений? – все это вопросы, которые Дарвином пропускаются.

От всякого животного происходят как будто двойни: такое-то, остающееся на племя, и другое, как будто предназначаемое для развития, для возвеличения породы.

А со зверем-прародителем произошло особенное чудо: он родил двойни: обезьяну и человека, а сам пропал без вести, и вот теперь воссоздается только ученым воображением Дарвина.

Как это случилось, что самое совершенное животное, ближайшее к человеку, перевелось, а его соседи, по обеим сторонам, обезьяны и люди, благоденствуют?

Много таких зверей произошло в разных местах на земном шаре, и от всех произошли люди, одинаковые или своеобразные! А сами родители как нарочно везде пропали!

Почему же слабейшие из двойней всех номеров не могут никогда подняться, остаются заколдованные на веки веков in statu quo, и не достигают никакого лучшего браченья? Ведь они живут не в огражденных пространствах, не в клетке: побежденные могут отойти от своих победителей подальше и начать новую жизнь, вследствие новой борьбы и нового подбора.

Почему до происхождения человека должны были произойти тысячи родов животных, миллион, Х (икс), а не два, не Y (игрек)?

От первых существ произошли вторые, от вторых третьи, а между тем первые остаются, и этим творением разыгрывается как бы фуга[129].

Почему же они остаются statu quo на веки веков? То есть: от одного сына происходит улучшенный внук, правнук, праправнук, а отец все еще продолжает вестись в первоначальном виде, при сынах, внуках, правнуках, при всех потомках?

Не суть ли это новые непостижимости в дополнение к естественным?

Половой подбор при всяком новом браченье производит в плоде нечто новое, чего сам не имеет. И это новое является везде само собой одинаково! От чего оно возникает, нарождается, развивается? По каким законам? Слон и бабочка, кит и апельсин, лев и жаворонок, человек и змея, – чтоб это были братья, сестры, дяди, племянники, внуки и внучки, двоюродные, троюродные, одни от других происшедшие, – нет, воля ваша, а это понять и допустить очень трудно!

* * *

Был, положим, один род животных, самцов и самок, от их брака понятно рождение сына или дочери, с лучшими органами, но с теми же, а как могло произойти новое существо, с совершенно иными особенностями?

Естественный половой подбор! – Легко теперь с Берклеем и Берджесом, построив хорошие хлева, заготовив вкусное сено, и посыпав его солью для услаждения вкуса, подбирать баранов, случать их на досуге и производить новые виды; легко было голландским старым цветоводам разводить всякие тюльпаны, или нынешним охотникам усовершенствовать георгины; легко разнообразить породы голубей и производить новые виды; но произведение новых родов, столько не сходных между собой, опять-таки неудобопонятно, хотя Дарвин и приводит несколько остроумных примеров с белками, летучими мышами, медведями.

Какие бы смешанные скрещиванья и браченья не делали все эти господа, но все-таки произведут баранов, отличающихся между собой шерстью, цветом, хвостами, мордами, ростом, мясом и только! Все-таки это бараны. То же сказать можно о георгинах, о тюльпанах: бледные, яркие, пестрые, с оттенками всех цветов, но все-таки это тюльпаны, георгины, а не пальмы, нарциссы.

Могут происходить отмены и в людях от помесей: мулаты, смуглые, белые, бронзовые лица, волосы разных цветов, кудрявые, шелковистые, щетинистые, но не существа разные.

Все органы, благодаря тысячелетним подборам, положим, улучшаются; глаз, ухо, обоняние, пять чувств, но шестого, седьмого чувства не производится. Это почему? Как ограничилось их число?

Целесообразность усматривается при многих случаях Дарвином, как же он объясняет вот такое совпадение: есть мед на цветах, произошло и насекомое для собирания меда, и снабдилось всеми нужными для того орудиями, и стало мастерицей, с какой никто сравняться не может?[130]

А пока не произошла пчела, мед оставался и пропадал на цветах миллионы лет, и цветы не терпели никакого вреда от излишнего отягощения и продолжали скрещиваться и брачиться между собой?!

Вот червяк, гусеница, бабочка, вот яйцо и цыпленок, вот икра и рыба, – какие здесь подборы, какие скрещиванья, какие браченья? Испокон века, кажется, так происходит. Но, положим, ваша система развития постепенного верна, – а как из яйца вылупляется цыпленок, как из гусеницы вылетает бабочка, что происходит с тысячами икряных зернышек, как забьется в них жизнь, – все это тайны, тайны и тайны!

Курица рождается ныне из яйца, а первое-то яйцо явилось откуда? Человек рождается из семени, а первое-то семя как произошло, и как оживотворилось, оплодотворилось?

Посредством какого полового или естественного подбора могли пчелы выучиться собирать мед и воск, устраивать ульи, выбирать матку, выгонять трутней, учреждать веселые балы с танцами? От кого по наследству получили они нужные орудия, и какие новые у них прибавились? Как узнали о меде на цветах и вздумали собирать его? И все это произошло в миллионе разных местностей одинаково! Почему никто не перенимает у них их искусство, и не усовершенствует его по-своему, а медком полакомиться должны б, кажется, найтись охотники?

Никакой червяк, никакой жук, не заползет в ним в улей для браченья, скрещивания видов, и никакая бабочка не залетает искать себе жениха между многочисленными трутнями, которые также. Несмотря на бедственное свое положение между рабочими пчелами, не ищут себе, однако, нигде других невест.

Муравьи делают свое дело, и для этого дела имеют все нужные средства и орудия. Никто другой этого дела не делает, не может, не умеет, за неимением средств и орудий; – никого и выучить, никому и передать своего искусства муравьи не могут: почему же бы это так?

* * *

Подбора нет в природе: подбор бывает в системах, и преимущественно проявился в системе Дарвиновой.

По Дарвину все на свете основывается на войне. Нет, войной все распалось бы, истребилось, уничтожилось. Не вражда, не война, а мир, любовь созидают и сохраняют[131].

Вся земля есть одно поле сражения: животные, растения, ископаемые (?), первые люди (да и последние на свою руку охулки не кладут) боролись и борются за свое существование. Это условие их жизни, condition sine qua non[132]! Какие печальные картины!

Всякая борьба может случиться только в пространстве ограниченном, а в великом Божьем мире места до сих пор есть еще много порожнего: какая нужда для рода слабейшего подставлять свою шею сильнейшему при очевидной невозможности бороться? Кто мешает ему отстраняться от назойливого врага и спасаться бегством, куда глаза глядят? Да и как вообразить размещение единицами сильнейших экземпляров рядом со слабейшими? Как вообразить соединение единиц сильнейших и единиц слабейших, и потом их столкновение? Народился род, одаренный в одном углу, и начал свой истребительный поход, ну, а в других углах за тысячи верст точно такие же роды, одаренные, зарождаются с такими же преимуществами и поступают одинаково? На обоих полушариях должны происходить по волшебному жезлу Дарвина одни и те же явления! Предположения невозможные, невообразимые, которые опровергаются, кажется, наипростейшими соображениями и приемами, как в басне Крылова «Ларчик».

Дарвиновой системе нужна борьба, без нее она быть не может! В Дарвиновом мечтаемом зверинце происходит вечная борьба, а великому Божьему миру нужна не война, а мир, никому не нужно драться, потому что места для всех будет, просторно до сих пор, а если дерутся английские петухи так, что перья вверх летят, если бодаются испанские быки так, что кровь льется из боков, режутся Наполеон[133] с Бисмарком, прусаки с французами, то на то есть их добрая, или лучше их злая воля, без которой человечеству было бы даже приятнее и полезнее обходиться!

Подтвердится, докажется, дополнится, видоизменится, даже преобразуется Дарвинов система, и закон развития, который теперь только мерещится (скажем лучше: закон аналогии) мы уразумеем вполне (через сколько еще веков!), но с этим не объяснится ведь нам ни его происхождение, ни его сила, ни его степени, не объяснится происхождение вещества, занятие пространства, явление жизни: те же тайны, те же непостижимости, те же вопросы без ответов!

* * *

Но довольно о веществе, о теле, так сказать, природы, и в особенности царства животных. Перейдем теперь к умственным, нравственным, духовным способностям. К душе.

Положим – вещественная природа сотворилась, произошла из какого-то хаоса, из какой-то материи, откуда-то взявшейся, произошли камни, растения, животные, подобрались их виды, и явился косматый Дарвинов зверь, с хвостом, произведший двойни: обезьяну и человека, – а ум-то как мог произойти? От чего такое различие в близнецах? За что так обижена обезьяна, если близнецы были так близки между собой? Дарвин и душу видит в подобном развитии, от низших существ, по всем трем царствам природы, до человека, в полном цвете его разума.

Здесь натяжек, неточностей, смелостей, скачков, разумеется, несравненно более!

Все человеческие способности Дарвин находит в животных. Читая его панегирики, иногда думаешь: да почему же киты и тюлени до сих пор не составят между собой флота и никогда не вздумают отразить нападения Ньюфаундлендских промышленников? Почему обезьяны не воспользуются междоусобиями Южно-Американских республик и не завоюют какого-нибудь города, где могли б как сыр в масле себе кататься? Я испугался даже за своих муравьев (их мозг, не составляющий и четверти булавочной головки, говорит Дарвин, «есть один из самых удивительных вещественных атомов на свете: может быть удивительнее, чем мозг человека»). Они насыпали множество кучек у меня в саду: как бы они не учинили между собой стачки, и не перекопали первой дорожки, чтобы помешать моим прогулкам, в знак благодарности, как водится, за мое гостеприимство.

Нет! Люди могут оставаться спокойными: они поднимаются выше и выше, изобретают орудия, одно другого убийственнее, а киты все еще допускают себя бить по одиночке, обезьяны не покидают своих лесов и в города забегать боятся. Пчелы свои соты искусно, но без всяких новых узоров и орнаментов, а муравьи копошатся, как на другой день по своем происхождении, лишь бы их не трогали.

Один какой-то зверь ухитрился произвести человека с какой-то ничтожной, по-видимому, надбавкой способностей, но не может ни он, ни родственные обезьяны, ни какое-либо существо из царства животных, ни все они вместе, с разнообразными якобы зародышами всех способностей, не могут не только оборониться от человека, но не могут сообщить ему как-нибудь, хоть какими-нибудь пантомимами или звуками ни своих мыслей, ни желаний. Никакие животные не могут стакнуться между собой или произвести какое-нибудь хоть испанское pronuntiamento.

«Всякое животное, – говорит Дарвин, – одаренное ясно выраженными общественными инстинктами, должно роковым образом приобрести нравственное чувство»[134].

Но почему же пчелы, муравьи, бобры не только с ясно выраженными общественными инстинктами, но даже с неодолимой потребностью общества, conditio sine qua non, до сих пор, в продолжение миллиардов тысячелетий, не приобрели ни малейшего нравственного чувства? Между людьми, по крайней мере, хоть квакеры поняли, что людям не за что драться между собой, и что место на свете будет со всех, а между животными даже гениальные муравьи все-таки дерутся без зазрения совести!

А в инстинкте общественности Дарвин видит основание духовного совершенствования человека! Нельзя не согласиться, что такое основание может положить только наука не слишком строгая.

* * *

Если у животных мудрено допустить новое физическое приобретение посредством естественного подбора, то коль-ми паче у людей-животных – приобретения нравственные, духовные.

Умственные способности, по Дарвину, (память, любознательность, воображение, рассудок), развивались у человека также путем естественного подбора, как и у животных.

А почему у животных остановились? Почему у человека не идут по наследству?

«Так могли (т. е. благодаря естественному подбору) воспитываться, и действительно воспитывались в течение веков и тысячелетий, все органы и все способности всех организмов»[135].

Воспитываться, – пожалуй, а зародиться-то, повторяю, как они могли?

«Основания материнской любви у женщин и самок тождественны»[136].

Пожалуй, – но что вы скажете о ее продолжительности, об осмысленности?

Таких тождеств можно найти множество: дитя плачет, собака ласкается, щенок визжит и т. д.

* * *

Дарвин очень часто повторяет: так было бы с тем или другим животным, если бы способность его развилась, – но в том-то и дело, что она не могла развиться, и что в этой-то возможности развиваться и заключается одна из особенностей человека!

Дарвин собирает дань со всего царства животных, чтоб показать у него существование человеческих способностей… да, они рассыпаны по крошкам, что давно уже замечено, – но совокупность их, осмысленность, способность совершенствоваться, принадлежит человеку, и только человеку. Или, вернее, составляют человека, в противоположность всему царству животных.

Самая крошка, кому какая досталась, так у него и остается, без малейшего улучшения. Попадутся они к человеку, ну, он и выучит слона, медведя, обезьяну, попугая, скворца делать то или другое, двигаться по тому или другому звуку, – и только![137]

В обращик, как натягивает Дарвин единство, тождество, царства животных с родом человеческим, приведем в пример замечание его о микроцефалических идиотах, с задержанным развитием мозга. «Они постоянно скачут, прыгают и делают гримасы. Они часто взлезают на лестницу на четвереньках и очень любят лазать по мебели и деревьям. При этом невольно приходит на память страсть почти всех мальчиков лазать на деревья; а это в свою очередь напоминает, как любят овцы и козы, по происхождению горные животные, взлезать на холмы, хотя бы и не высокие»[138].

Это сближение очень остроумно, но нельзя не заметить, что если мальчики любят лазать по деревьям, то любят также и кататься с гор.

Уж гораздо бы лучше и вероподобное принять вам последние европейские войны с усовершенствованными орудиями за зачаточные остатки звериных инстинктов ваших человеческих прародителей!

* * *

Но всего разительнее, отвратительнее и вместе всего поучительнее, до чего систематик, даже честный и искренний, может заблуждаться, или не видящее – видеть, выпишу сполна параграф Дарвина о религии, которой задатки он видит в животных: «Религиозное поклонение чрезвычайно сложное чувство, состоящее из любви, полной покорности, страха и уважения, благодарности, надежды на будущее, и может быть еще из других элементов. Никакое существо не могло бы испытывать такого сложного чувство, пока оно не возвысилось до довольно значительной степени в умственном и нравственном развитии. Мы видим, впрочем, некоторое отдаленное сходство с этим состоянием ума в привязанности собаки к своему хозяину, этой горячей любви, соединенной с полной покорностью, некоторой боязнью, и может быть, еще с другими чувствами. Приемы собаки, возвращающейся к хозяину, после долгой разлуки, – и я могу прибавить приемы обезьяны относительно любимого ею сторожа, – совершенно отличны от приемов этих же животных при встрече со своими товарищами. В последнем случае радость не так сильна и чувство равенства выражено в каждом действии. Профессор Браубах утверждает, что собака смотрит на хозяина, как на Бога»[139].

Далее этого простираться, кажется, не может ослепление человеческое!

* * *

Осмеливаюсь сделать заключение.

Система Дарвина есть примечательное, важное явление в истории науки, которой принесет она пользу посредственно и непосредственно: посредственно – вызывая возражения и содействуя укреплению других воззрений; непосредственно – доставляя свои наблюдения и замечания, поступающие в общую сокровищницу.

Дарвин видит в природе постепенность развития. Другие видят на всех произведениях единовременный закон аналогии. Это было известно издавна, и в этом смысле всегда говорилось, что человек есть венец творения, существо совершеннейшее. У Шеллинга и Окена, в так называемой натуральной философии, это понятие развито с отвлеченной точки зрения и подтверждено показаниями естественной истории.

В этом отношении сам Дарвин оказал, может быть, великую услугу науке о природе, подметив и подобрав наибольшее количество этих аналогий.

Окенову систему натуральной философии можно ими много дополнить или иллюстрировать.

Не господствует ли повсюду закон аналогий? Галл узнает способности человеческие, судя по черепу, Лафатер по физиономии, и хиромант по руке. Проф. Антонский, замечу, кстати, любил судить о людях по почерку.

Сюда относятся, может быть, все древние гадания разных родов.

Припоминаются мне стихи Хераскова, подписанные под какой-то картинкой при русском переводе Эккартсгаузеновых важнейших иероглифов для человеческого сердца:

И что по смерти людям сулят небеса,

То видят на земле премудрых очеса.

Не мешает припомнить и о том, о чем не грезится нашей философии, и что заметил недюжинный наблюдатель природы и человека, Шекспир.

* * *

В нашей книжке сообщено несколько событий особого рода: как объяснит их Дарвинова философия?

Если Дарвин пролил много света для изучения природы своими наблюдениями, то нельзя не сознаться, что он для многих сгустил также и тьму над многими важными для человека вопросами.

В утешение можно сказать разве то, что тьма рассеянная возвысит цену света!

А какое отношение имеет эта система с миллионами тысячелетий ко мне, к человеку, к индивидууму? Для меня всего ведь важнее я, даже и по ее торжественному заявлению, что «полнейший эгоизм составляет основной закон жизни для всего органического мира»[140].

Я, говорит человек, хочу быть доволен, покоен, счастлив. Доставляет ли ваша система ему удовольствие, спокойствие, счастье? Указывает ли новые пути к блаженству?

Такие вопросы смешны в отношении к системе Дарвина.

Она имеет значение в истории науки, может содействовать к объяснению явлений, как всякая другая наука: физика, филология, история. Но надо быть таким увлекающимся юношей, как покойный Писарев и ему подобные, чтобы увидеть здесь крайние пределы человеческого ведения, и произнести почти проклятие всем прочим знаниям, заняться мухами и лягушками и пренебречь, например, историческими, нравственными деятелями человечества! Все науки – сестры, и история человеческого рода заслуживает внимание не менее естественной истории. Лягушками заниматься похвально, но беда, если из-за лягушек потеряется способность восхищаться природой, искусством, человеческими достоинствами, и если весь Божий мир сосредоточится для созерцания – в болоте…

* * *

Мы заметили выше, какую печальную картину, даже и не для Стерна, представляет Дарвинова система, которая видит на всем земном шаре только поле сражении, которая для всего органического мира условием жизни считает войну, которая силе предоставляет право[141], и победой оправдывает все средства.

Положим, это относится у нас собственно к царству растений, животных, но вы ведь обобщаете свои замечания, говоря, что в мире человеческом господствуют те же отысканные вами законы борьбы, в чем помогает вам отчасти и Бокль.

Если образ борьбы совершенствуется между животными, скажут шутники, то кольми паче она должна утончаться и облагораживаться между людьми, что, впрочем, происходит и в самом деле. Шулеры и жулики явятся прогрессистами и настоящими деятелями человечества. Отсюда неумолимой логике легко оправдать все преступления требованиями победы и следствиями борьбы за жизнь.

Странно, что наши родные адвокаты не воспользуются до сих пор таким сильным аргументом. Но они уже на пути! А в конце концов недалеко дойти до таких положений, что по последнему слову науки не только собственность есть кража, но что добродетель вообще есть уклонение от общих мировых законов, а порок есть достоинство, что любовь есть безумие, а ненависть и злоба высшее проявление ума или воли!

Это шутки, но и без шуток из системы, подобной системе Дарвиновой, навеки, негодяи, люди злонамеренные, могут выводить следствия, в высшей степени вредные для общества.

* * *

Чтобы пояснить для читателей наши суждения о системе Дарвиновой, и представить ее подлинными словами автора, мы сообщим теперь несколько выписок из его сочинения, относящихся к главным положениям, нами выше разобранным. Читатели увидят, что мы не приписывали Дарвину ни единой мысли, ни единого выражения, без достаточного основания.

1. О состоянии первоначального человека

Древние родоначальники человека были без всякого сомнения покрыты волосами, и оба пола имели бороды; их уши были заострены и неподвижны, а тело снабжено хвостом с принадлежащими к нему мышцами; их конечности и туловище были приводимы в движение многими мышцами, которые появляются лишь случайно у теперешнего человека, но составляют нормальное явление у четвероруких. Главная артерия и нерв плеча проходили через надмыщелковое отверстие. В этот, или еще более ранний период кишки образовывали еще больший слепой мешок, coecum, чем существующий теперь у человека. Нога, судя по форме большого пальца у зародыша, была в это время хватательным орудием; наши предки были, без всякого сомнения, древесными животными, и населяли какую-нибудь теплую лесистую страну. Самцы имели большие клыки, которые служили им грозным оружием[142].

Человек не имеет достаточного права учреждать особый отряд для помещения в нем самого себя[143], но он, быть может, имеет право на место в особом подотряде или семействе[144]. Профессор Гексли в своем последнем сочинении делит приматов на три подотряда, именно, anthrpidae, в котором стоит один человек; simiadae, заключающем обезьян всех видов; и lemuridae, в котором соединены различные роды лемуров. Насколько вопрос касается различий в некоторых важных чертах строений, человек может с полной справедливостью требовать себе места в особом подотряде; – это место окажется даже слишком низким[145], если главное внимание будет обращено на умственные способности человека. Но с генеалогической точки зрения приходится сознаться, что и это место слишком высоко[146], и что человек должен был бы составлять лишь особое семейство, а может быть даже только подсемейство[147].

Что касается до форм тела или силы, то мы не знаем, произошел ли человек от какого-нибудь сравнительно малого вида обезьян, вроде шимпанзе, или от такого мощного, как горилла; поэтому и не можем сказать, стал ли человек больше и сильнее, или, наоборот, меньше, слабее своих прародителей. При этом нужно, однако, иметь в виду, что животное, обладающее большим ростом, силой и дикостью, и способное, подобно горилле, защищаться от всех врагов, едва ли, хотя и это и не есть необходимость, – сделается общественным; это же обстоятельство всего более помешало бы развитию у человека его высших духовных способностей, как, напр., симпатии и любви к ближним. Поэтому для человека было бы бесконечно выгоднее произойти от какой-нибудь сравнительно слабой формы[148].

Если же допустить, что прародители человека были гораздо более беспомощны и беззащитны, чем существующие теперь дикие, то и тогда они не подвергались особенной опасности, в случае если бы жили в каком-нибудь теплом материке или на большом острове[149], вроде Австралии, или Новой Гвинеи, или Борнео (последний остров населен теперь рангами). На пространстве, равняющемся поверхности одного из этих островов, соревнования между племенами было достаточно (!?), чтобы поднять, при благоприятных условиях, человека до его настоящего высокого положения в ряду органических существ, при посредстве начала переживания наиболее приспособленных индивидуумов вместе с унаследованным действием привычки[150].

Едва ли можно сомневаться, что человек произошел от обезьян Старого света, и что с геологической точки зрения он должен быть отнесен к отделу узконосых[151].

Если даже допустить, что человекообразные обезьяны составляют естественную подгруппу, то на основании сходств между ними и человеком, не только по признакам, которые он разделяет со всей узконосой группой, но и по другим, напр., по отсутствию хвоста, седалищных мозолей и по общему виду, мы имеем право предположить, что нашим родоначальником был какой-нибудь древний член человекообразной подгруппы. Мало вероятия, чтобы один член какой-либо из других низших подгрупп мог посредством аналогичных изменений дать начало человекообразному существу, сходному в столь многих отношениях с человекообразными обезьянами. Нет сомнения, что человек пережил громадное количество видоизменений, сравнительно с большинством своих родичей, как видно из значительного развития его мозга и стоячего положения. Тем не менее мы должны помнить, что он представляет лишь одну из нескольких исключительных форм «приматов»[152].

У людей некоторые из худших свойств, проявляющиеся иногда в семьях без всяких понятных причин, представляют, может быть, случаи возврата к дикому состоянию, от которого мы не удалены слишком большим числом поколений. Этот взгляд, по-видимому, лежит в основе английского названия для таких выродков из семьи back scheeps[153].

Причина, почему относительно некоторых признаков, древние расы приближаются к низшим животным чаще, чем новейшие, заключается в том, что последние стоят в длинной родословной линии несколько дальше от своих древних получеловеческих прародителей[154].

Наши древние получеловеческие прародители не убивали детей потому, что инстинкты низших животных никогда не бывают так извращены, чтобы привести их к систематическому уничтожению своего собственного потомства[155]. Тогда не было разумного ограничения браков[156], и оба пола соединялись свободно в раннем возрасте[157].

Человек один остался двуногим; и мы можем, я думаю, отчасти понять, каким образом он дошел до вертикального положения, составляющего одно из наиболее резких отличий его от ближайших родственников. Человек не мог достигнуть своего настоящего преобладающего положения в свете без рук, которые так удивительно приспособлены к действиям, по указанию воли. Сэр Ч. Бель говорит: «Рука заменяет человеку все инструменты, и, при совместном действии с разумом[158], дает ему всемирное господство. Однако руки едва ли бы могли усовершенствоваться настолько, чтобы выделывать оружие, или метать камни и копья верно в цель, пока ими пользовались для передвижений всего веса тела, или пока они специально были приспособлены к лазанию по деревьям»[159].

Если человеку выгодно иметь руки свободными и стоять твердо на ногах, в чем не может быть никакого сомнения, при его выдающихся успехах в жизненной борьбе, то я не вижу причины, почему бы не было выгодно для прародителей человека принимать более вертикальное положение и делаться двуногими[160].

2. О постепенном развитии царства животных, или о генеалогии человека

При попытках проследить генеалогию млекопитающих, а, следовательно, и человека, спускаясь все ниже по ступеням животного царства, мы погружаемся в более и более темные области науки. Каждый последователь теории постепенного развития согласится, что главные пять классов позвоночных, именно млекопитающие, птицы, пресмыкающиеся, земноводные и рыбы – все произошли от одного первоначального типа, так как у всех их много общего, в особенности в зародышевом состоянии. Так как класс рыб представляет самую низшую степень организации и появился раньше других, то мы можем заключить, что все члены позвоночного царства произошли от какого-либо рыбообразного животного, организованного ниже всех во всех найденных до сих пор низких формах рыб[161].

В чрезвычайно отдаленный период времени существовала группа животных. Сходных во многих отношениях, с личинками теперешних асцидий, разделившаяся на две большие ветви, из которых одна понизилась в развитии, и образовала теперешний класс асцидий, другая же поднялась до высшей степени животного царства, дав начало позвоночным[162].

Три скрытых хвостовые позвонка у Macасus inornatus, совершенно соответствуют четырем сросшимся позвонкам человеческой копчиковой кости[163].

Скоро придет время (?), когда всем покажется непостижимым, как натуралисты, знакомые с сравнительной анатомией человека и других млекопитающих. Могли допустить мысль, что каждое животное было произведением отдельного акта творения[164].

Когда в отдаленную эпоху прародители человека находились в переходном состоянии, и изменялись их четвероногих животных в двуногих, наследственные влияния усиленного или ослабленного упражнения различных частей тела много помогали действию естественного подбора[165].

Самые древние родоначальники царства позвоночных, о которых мы можем составить себе хоть не ясное представление, было очевидно морскими животными с личинками живущих теперь асцидий. Из этих животных развилась, по-видимому, группа рыб, организованных так же низко, как ланцетник; из последней же твердочешуйные и другие рыбы, подобные чешуйчатнику. Незначительный шаг вперед приводит нас от этих рыб к земноводным… птицы и пресмыкающиеся были некогда близко соединены между собой, а птицезвери представляют теперь в слабой степени соединительное звено между млекопитающими с пресмыкающимися. Тем не менее никто не может сказать в настоящее время, по какой родословной линии три высшие и родственные класса, именно млекопитающие, птицы и пресмыкающиеся, произошли от того или другого из низших позвоночных классов, т. е. земноводных и рыб. В классе млекопитающих не трудно представить себе степени, ведущие от древних птицезверей: к древним сумчатым, и от этих к древним предкам живородящих млекопитающих. Мы можем подняться таким образом до лемурных, а от последних уже не велик промежуток до обезьян. Обезьяны разделились с течением времени на две большие ветви обезьян Старого и Нового света. От последних же произошел в отдаленный период времени человек, чудо и слава мира[166].

3. Об умственных способностях человека

Можно ясно доказать, что основной разницы в общем характере умственного склада между человеком и животными не существует[167].

Для того чтобы первичные люди, или обезьянообразные родоначальники человека сделались общественными, они должны были приобрести те же инстинктивные чувства, которые побуждают других животных жить, как одно целое, и, без сомнения, обладать теми же общими наклонностями. Они должны были чувствовать скуку вдали от своих товарищей, к которым имели известную долю любви; должны были предупреждать друг друга об опасности и помогать один другому при нападении и обороне. Все это предполагает известную степень сочувствия, верности и храбрости. Такие общественные качества, громадную важность которых никто не оспаривает для низших животных, были без сомнения приобретены родоначальниками человека аналогичным образом, т. е. путем естественного подбора, вместе с наследственной привычкой[168].

* * *

Человек изменяется и физически, и умственно, и изменения происходят прямо или косвенно, от тех же самых общих причин, и по тем же самым фактам, как и у низших животных. Человек распространился далеко по поверхности земли, и, в продолжение своих переселений, должен был подвергаться весьма разнообразным условиям[169].

Во все времена и на всей земле одна раса вытесняла другую; а так как нравственность[170] составляет один из элементов успеха, то ясно, что уровень нравственности и число одаренных людей должны постоянно стремиться к увеличению и распространению[171].

Эти разнообразные открытия, которыми человек так выдался, будучи еще в самом глубоком состоянии, суть прямые последствия развития его наблюдательной способности, памяти, любознания, воображения и рассудка[172].

Поэтому я не могу понять, как может м-р Уоллес утверждать, что путем естественного подбора человек мог лишь приобрести мозг несколько выше развитый, чем у обезьяны[173].

Умственные и нравственные способности изменчивы, и мы имеем полное право думать, что изменения способны наследоваться. Поэтому, если они были вначале очень важны для первобытного человека и его прародителей, то совершенствовались и развивались под влиянием естественного подбора. Сомневаться в великом значении умственных способностей невозможно. Потому что человек обязан главнейшим образом им своим высоким положением в мире[174].

* * *

Современный человек, даже в самом грубом состоянии, все-таки самое могущественное животное, какое когда-либо появлялось на земле. Он распространился дальше всех других, высокоорганизованных существ, и все другие отступили перед ним. Очевидно, он обязан этим неизмеримому превосходству своих умственных способностей, физическому строению и общественным инстинктам, которые научили его помогать своим товарищам и защищать их. Высокое значение этих свойств высказалось в окончательном результате борьбы за существование[175]. Благодарение умственным способностям, у него развилась членораздельная речь[176], а от нее главным образом зависело его удивительное развитие. Он изобрел и умеет употреблять в дело различное оружие, снаряды, западни и проч., которыми он защищает себя, убивает или ловит добычу, и вообще добывает себе пищу. Он строит себе плоты и лодки, чтобы ловить рыбу или переезжать на соседние плодоносные острова. Он открыл искусство добывать огонь, при помощи которого твердые, деревянистые корни можно сделать удобоваримыми, а ядовитые корни и травы безвредными. Это последнее открытие, вероятно, самое великое из всех, за исключением речи[177], сделано еще до исторических времен.

М-р Уоллес доказывает, что после того, как человек отчасти усвоил себе те умственные и нравственные способности, которые отличают его от низших животных, он был мало способен к изменениям своего физического строения, посредством естественного подбора или другими какими-либо способами[178], потому что, в силу своих умственных дарований, человек способен «поддерживать между не изменяющимся телом и изменяющейся вселенной[179].

Очень вероятно, что у людей умственные способности постепенно совершенствовались путем естественного подбора; этого заключения достаточно для наших целей. Без сомнения, было бы очень важно проследить развитие каждой способности в отдельности, начиная от состояния, в котором она находится у низших животных, и кончая состоянием ее у человека, но у меня не достает ни уменья, ни знания, чтобы взяться за это[180].

Если я ошибся, придавая естественному подбору большое значение, чего я, однако, не думаю, или преувеличив его значение, что в самом деле имеет вероятность[181], то по крайней мере я оказал, надеюсь, услугу тем, что способствовал ниспровержению догмата об отдельных творениях[182].

Мы знаем (?) теперь, благодаря удивительным трудам м-ра Гольтона, что гений, представляющий удивительно сложное сочетание высоких способностей, имеет наклонность к наследственности[183]. С другой стороны, слишком хорошо известно, что помешательство и ограниченность умственных способностей подобным же образом держатся в одних и тех же семействах[184].

Нет сомнения, что существует огромная разница между умом самого низкого человека и самого высшего животного. Если бы человекообразная обезьяна могла иметь беспристрастный взгляд насчет самой себя, она бы допустила, что, хотя она умеет составить план грабежа сада, знает употребление камней для драки или разбивания орехов, мысль об устройстве из камня инструмента далеко выше ее сил. Она бы допустила, что она еще менее могла бы следить за ходом метафизических рассуждений или разрешить математическую задачу, или размышлять о Боге, или восхищаться величавой картиной природы. Впрочем, некоторые обезьяны, вероятно, объявили бы, что способны восхищаться, и в самом деле восхищаются красотой цветной кожи и шерсти своих брачных товарищей. Они бы допустили, что, хотя они способны дать другим обезьянам понять некоторые из своих ощущений и простых нужд посредством криков, им никогда не приходила в голову мысль о выражении определенных понятий определенными словами. Они могли бы утверждать, что готовы помогать другим обезьянам одного с ними племени на разные лады, рисковать за них своей жизнью и заботиться об их сиротах, но должны были бы признаться, что бескорыстная любовь ко всем живым существам, благороднейшее свойство человека, далеко выше их понятия[185].

Как бы ни было велико умственное различие между человеком и высшими животными, оно состоит только в степени, а не качестве[186].

Едва ли можно сомневаться, что человекоподобное животное, владевшее настолько искусной рукой, чтобы бросать верно камни или делать из кремня грубое оружие, могло, насколько дело состоит в механической ловкости, делать при достаточном упражнении, почти тоже самое, что и цивилизованный человек. Устройство руки, в этом отношении, можно сравнить с устройством голосовых органов, которые у обезьян употребляются или для различных сигнальных криков, или, как в одном виде, для музыкальных кадансов; тогда как у человека голосовые органы сделались вследствие унаследованных влияний, постоянного упражнения, способными к членораздельной речи[187].

Всем известно, как силен материнский инстинкт, заставляющий даже робких птиц идти навстречу большим опасностям, хотя, правда, с некоторым колебанием и борьбой против чувства самосохранения. Несмотря на это, перелетный инстинкт так силен, что поздней осенью ласточки и стрижи часто покидают своих птенцов, оставляя их в гнездах на произвол мучительной смерти[188].

* * *

Следующее положение кажется мне в высокой степени вероятным, – именно, что, всякое животное, одаренное ясно выраженными общественными инстинктами, должно роковым образом приобрести нравственное чувство или совесть, как только его умственные способности достигнут такого же или почти такого же высокого развития, как у человека[189].

* * *

Я считаю необходимым заявить с самого начала, что я далек от мысли, будто каждое общежительное животное, умственные способности которого развиваются до такой деятельности и высоты, как у человека, приобретает нравственные понятия, сходные с нашими. Подобно тому, как всем животным присуще чувство прекрасного, хотя они и восхищаются очень разнородными вещами. Они могут иметь и понятие о добре и зле, хотя это понятие и ведет их к поступкам совершенно противоположным нашим. Если бы, например, – я намеренно беру крайний случай, – мы были воспитаны в совершенно тех условиях, как улейные пчелы, то нет ни малейшего сомнения, что наши незамужние женщины, подобно пчелам-работницам, считали бы священным долгом убивать своих братьев; матери стремились бы убивать своих плодовитых дочерей, и никто не подумал бы протестовать против этого (!?). Тем не менее пчела (или всякое общежительное животное) имела бы в приведенном случае, как мне кажется, понятие о добре и зле или совесть. В самом деле, всякое животное должно иметь внутреннее сознание, что одни из его инстинктов более сильны и долговечны, а другие менее; в каждом должна иногда возникать борьба между этими инстинктами, и в сознании должно оставаться удовольствие или неудовольствие при сравнении прошлых впечатлений, беспрерывно пробегающих в уме. В этом случае внутренний голос будет говорить животному, что лучше было бы следовать тому, а не другому инстинкту, должно было поступить так, а не иначе; это бы хорошо, а то дурно[190].

* * *

Считаю не лишним дополнить краткие замечания о системе Дарвиновой выписками из статьи Писарева «Прогресс в мире растений и животных», в которой он мастерски изложил содержание первого сочинения Дарвинова «О происхождении видов»[191], – также со своими замечаниями.

Если мы возьмем три формации, лежащие одна на другой, например, силурскую, девонскую и каменноугольную, то мы увидим, что органические формы средней эпохи, девонской, составляют некоторым образом переход от первейших, силурских форм, к более новым каменноугольным. Это обстоятельство также может быть объяснено только по идеям Дарвина. Если все органические формы медленно и постепенно развивались из общего начала[192], если каждая новейшая форма оказывается, в буквальном смысле слова, дочерью другой формы, более древней. Если, конечно, таким образом, каждая геологическая эпоха составляет только отдельную сцену одной общей, громадной драмы, не прерывающейся ни разу с самого своего начала[193], – тогда понятно, почему эти сцены находятся в связи между собой, и почему, например, вторая сцена служит переходом от первой к третьей[194].

Даже между царствами животным и растительным, которые должны были отделиться друг от друга еще раньше, существуют некоторые промежуточные формы, которые никак не могли возникнуть после того, как это разделение уже совершилось. Полипы очень долго считались растениями, и только в половине прошлого столетия окончательно перечислены в категорию животных, несмотря на то, что у большей части полипов до сих пор не доказано существование нервной системы. Губки очень недавно включались в растительное царство, а теперь их также перевели в разряд животных, хотя тут и речи не может быть о нервной системе. Любопытно заметить, что эти промежуточные формы, занимающие теперь самое низшее место в царстве животных, занимали также одно из низших мест в ряду растений. Эти живые остатки того недалекого прошедшего, когда органическая жизнь находилась в зачаточном состоянии, и когда все зародыши и все родоначальники теперешних бесконечно разнообразных типов, были похожи друг на друга, и сливались между собой в общем хаотическом брожении, бесцветности и бесформенности, – это выкидыши органической природы, оставшиеся в живых, несмотря на свою недоделанность. Очень понятно, что выкидыш самого высшего животного менее развит в своей организации, чем вполне сложившееся животное низшего разряда. Поэтому и не трудно понять, что такие формы, как полипы и губки, всегда будут занимать последнее место в цепи органических существ, к какому бы царству не относили их классификаторы[195].

Встречаясь с разновидностями, нам пришлось бы или предположить, что они существуют от начала веков, или допустить, что они выработались из одной общей формы, способной изменяться[196].

Все разновидности, виды, роды, семейства, порядки и так далее, развивались из одной общей формы посредством той самой борьбы и того самого выбора, которые в настоящее время кажутся нам следствиями существующего разнообразия. Какая была эта общая, первобытная форма организма, этого никто никогда не узнает[197], – потому что та эпоха, когда зарождалась на нашей планете органическая жизнь, не оставила, да и не могла оставить нам решительно никаких геологических документов. В пластах земной коры могли сохраниться только твердые части организма, кости, раковины, дерево, а такой организм, который состоит из твердых и мягких частей, представляет уже очень развитое и сложное явление. Такое явление никак не может быть принято за исходную точку органической жизни, во-первых, потому, что все организмы без исключения начинают свое развитие в простой их точке, в которой, разумеется, нет ни костей, ни раковин, ни дерева, а есть только слизь, да тоненькая оболочка[198]. Стало быть, о первобытных формах и об исходной точке органической жизни нечего и толковать, потому что где нет фактов, там не может быть ни научного исследования, ни даже серьезного разговора. Там уж пускай действуют поэзия и метафизика[199].

Летучая рыба намекает на возможность перехода от рыбы к птице, и напоминает о тех страшно далеких временах, когда вся наша планета была покрыта водой, когда главнейшими представителями органической жизни были моллюски и хрящевые рыбы, и когда эти рыбы, самые совершенные из тогдашних живых существ, под влиянием борьбы за жизнь[200] и естественного подбора, стали постепенно перерождаться в крылатых гадов и в птицеобразных животных, или вернее, в рыбообразных птиц[201].

Все приспособления животных к их теперешнему образу жизни выработались понемногу, путем постепенных и незаметных видоизменений. Водяное животное могло превратиться в земное, ходячее – в летучее, дневное – в ночное, и так далее, причем. Разумеется, все эти превращения могли совершиться и наоборот[202].

Черви были родоначальниками насекомых, подобно тому, как рыбы были родоначальниками пресмыкающихся, птиц и млекопитающих[203].

По словам Дарвина, можно было бы наполнить целые страницы доказательствами, что вымершие животные занимают середину между ныне живущими группами. И особенно интересно то обстоятельство, что все эти доводы можно целиком заимствовать из сочинений великого палеонтолога Оуэна, который на теорию Дарвина смотрит с ужасом и отвращением. Другой первоклассный ученый, Борранд, так же горячий противник Дарвиновского легкомыслия, говорит, что безпозвоночные животные прошедших геологических периодов принадлежат к одним порядкам, семействам и родам с ныне живущими, но не были в те времена разграничены на такие резкие группы, как ныне[204].

Группы близких между собой видов составили с былое время одну общую форму; а эта общая форма образовала в прошедшем один вид, и связывалась с другими видами в родовые и семейные группы, которые все вместе в более отдаленную эпоху имели своим родоначальником также одну форму, еще более общую; и таким образом, переходя постоянно от частного к общему, к более общему, и к еще более общему, мы дойдем наконец до того предела, где кончаются геологические документы, и где следовательно начинается темное царство, поэзии и метафизики. Туда уж мы не пойдем[205].

Дробление форм на новые формы составляет в жизни природы необходимое явление. – Когда дробление началось, тогда крайние формы одерживают перевес над промежуточными, и стремятся сделаться более крайними. – Таким образом, легкие и индивидуальные особенности дают начало прочным разновидностям; разновидности, постоянно удаляясь друг от друга, превращаются в отдельные виды, дробятся и становятся родовыми группами; в родовой группе крайние виды развиваются обыкновенно лучше средних; средние уничтожаются; из одной родовой группы, вследствие этого выпадения средних видов, образуются две отдельные группы, которые вместе составляют семейство. – И этот процесс разветвления идет все дальше и дальше: проходят миллионы лет, миллионы веков, миллионы тысячелетий; одни отделы разрастаются и дробятся, другие слабеют и уничтожаются; исчезают независимо целые семейства, порядки и классы, и наконец получаются те безконечно-разно-образные и резко очерченные формы, с которыми в настоящее время никак не умеют справиться классификаторы[206].

Во всей органической природе нет ничего неизвестного, кроме тех общих законов[207], которыми управляется вся материя[208].

* * *

Непобедимая и роковая сила вещей… везде одна и та же; она действует и на скотном дворе английского сквайра, и в девственном лесу тропической Америки, в развалившейся клетке русского мужика и в холодной глубине полярного океана. Закон тяготения управляет движением тех частиц жира, которые поднимаются на поверхность вашего супа, и тот же закон господствует над теми тысячами миров, которые представляются нашим сильнейшим телескопам в виде неясных туманных пятен. А закон тяготения отличается от тех законов, по которым совершается развитие органической жизни, только тем, что последние гораздо сложнее первого, и гораздо менее исследованы.

Но все законы природы, простые и сложные, исследованные и неисследованные, физические или психологические, одинаково непоколебимы, одинаково не терпят исключений, потому что все они одинаково вытекают из необходимых свойств безпредельного мирового вещества[209].

* * *

Цель естественных наук никак не формирование миросозерцания, а просто увеличение удобств жизни, расширение и расчищение того русла, в котором текут наши интересы, занятия, наслаждения, словом все то, что мы называем жизнью[210]. Для естествоиспытателя нет ничего хуже, как иметь миросозерцание[211]. Если вы думаете, что Фохт, Моле-шот и другие подобные им имеют миросозерцание, то вы сильно ошибаетесь. Эти люди просто настолько сильны умом, что откинули все бредни[212], которыми наслаждались, а подчас и пугали себя (?) окружающие их взрослые дети в очках, в париках, с бородами и бакенбардами. Они решились каждую вещь брать в руки, осматривать, класть ее под микроскоп, опускать в кислоту, и потом сообщать публике описания своих опытов с рисунками и чертежами; как люди, способные работать мозгом, они, конечно, видели некоторую связь между наблюдаемыми явлениями и даже старались находить эту связь, располагая свои наблюдения в известной последовательности; общих результатов они не нашли еще, потому ли что их вовсе нет (!!), или же потому, что фактическая часть науки еще малоизвестна; как бы то ни было по своей теории мира они не построили, и в этом, вообразите себе, и состоит величайшая их заслуга[213].

Мы все еще сильно заражены наклонностью к натурфилософии, к познанию общих свойств естества, основных начал бытия, конечной цели природы и человека, и прочей дребедени[214], которая смущает даже многих специалистов и мешает им обращаться, с микроскопом и с анатомическим ножом[215].

Если все это не одно чистое шарлатанство, что предположить как-то совестно, то это продукты скороспелых теорий, а скороспелые теории – остаток средневековой методы восходит к началу всех начал, когда знаешь факты из пятого в десятое, и когда почва еще колышется под ногами.

Изучая природу, вы имеете дело со слепыми силами, но с силами громадными, постоянно действующими, которые не попадутся для вас ни вправо, ни влево. – Управлять вы ими можете, но для этого вы должны знать их, а не составлять себя об них произвольные теоретические понятия.

Каждая естественная наука имеет свои практические приложения; от степени развития этих практических приложений зависит вся наша жизнь; самохранение, удобства жизни, наслаждения – все это возможно только при знании всеокружающей природы, тут уж на теории далеко не уедешь[216].

* * *

В природе совершаются или могут совершаться тысячи мельчайших явлений, которые то здесь, то там доставляют одной из сражающихся сторон перевес над другой; многие из этих явлений, по тем или другим неизвестным причинам, могут остаться первыми звеньями такой цепи событий, которая потянется чрез длинный ряд столетий, уничтожит множество существующих пород, и создаст на их место множество видоизменений[217].

Приводя это мнение, Писарев замечает, «что очень немногие люди, и притом только самые замечательные, способны просто и откровенно сказать: «не знаю», и что эта превосходная способность начала развиваться у мыслящих людей только в очень недавнее время»[218].

Дай Бог, чтоб эта способность развилась у нас как можно больше и успешнее.

В странные противоречия может впадать человек! Писарев требует от чистого сердца благоговейного внимания к самым мелким явлениям в природе, и в то же время глумится над высочайшими задачами и вопросами человека!

Если вы приветствуете, – и очень хорошо делаете, с великим почтением людей, которые говорят: «не знаю» о мельчайших явлениях, то как в то же время вы осмеливаетесь говорить: «знаю» и утверждать или отрицать высочайшие истины? С каким духом, например, вы произносите такого рода нелепость: «в природе нет и никогда не было цельных и крупных явлений?»[219]

Ну, да происхождение-то природы, начало вашего вещества, возникновение жизни, – что же это? Неужели не цельное и не крупное явление?

Какое явление цельнее и крупнее видите вы из ваших трущоб?

Вы исследуете такие-то мелкие явления, ну и объявляйте о них свое мнение, об их отношениях к ближайшим явлениям, а что касается до первых основных вопросов, приложите печать молчания на уста свои.

Вы заставляете человека заниматься тщательно исследованием о влиянии такого-то червячка на соседнее растение, и запрещаете ему наблюдать, изучать самого себя – есть ли тут смысл?

* * *

Вы глумитесь над 23-х летним Карамзиным, зачем он, приведенный в восторг прекрасным видом в Швейцарии, записал у себя в дневнике «прекрасная природа и проч.», вы не позволяете наслаждаться видами природы (следовательно, и пейзажи Пуссеня, Рюисдаля, Айвазовского, отдаете в придачу с Пушкиным к Шекспиру за пару сапог), – ну есть ли тут смысл?

На брань слово купится: не учинить ли нам такую мену с вами, разумеется, не на систему Дарвина, а на ваши приложения к ней, на ваши рассуждения о ней?

А что касается до ее изложения по книге «О происхождении видов», то надо согласиться, что Писарев исполнил это мастерски: живо и ясно.

Такой легкости в изложении подобных случаев встретишь редко и у французов. Изложение было как бы продолжением его университетских занятий, кои назначались ему профессорами, напр., отчета о системе Гумбольта и проч.

Он показал в этом случае свой талант, очень замечательный, но, в самоосклаблении[220], вздумал сам судить и рядить о высших человеческих задачах, и, разумеется, дошел до нелепостей, как мы видим выше.

Писареву в образовании, вероятно, предстояло еще много метаморфоз, если б он не погиб преждевременно.

Надо сожалеть, что другие несчастные юноши, не имея его таланта, останавливались на его парадоксах, и начали колобродить не только словом, но и делом.

О разборе Дарвиновой системы (Письмо естествоиспытателя)

М<илостивый> Г<осударь> М<ихаил> П<етрович!> Вы желаете непременно, чтобы я подробно и откровенно высказал вам, почему мне было так прискорбно видеть ваше решение напечатать написанные вами заметки о Дарвине, почему от напечатания их я вижу только вред, и надеюсь ни на какой полезный результат.

Я вас глубоко уважаю, а, по-моему, уважение к человеку всего лучше выражается и доказывается тем, что ему говорят правду. Простите же невольную резкость моих слов за то, что мотивом их служит правда, и уважение этой правды в вас. Может быть, я ошибаюсь в нашем сложном вопросе, но ошибаюсь правдиво, т. е. с полным убеждением и не вследствие минутного только увлечения. Призовите же свое беспристрастие историка и выслушайте дружелюбно и нелицеприятно мнение, прямо противоположное вашему, хотя бы оно шло только от ученика учеников ваших.

Итак, начинаю. В прошлом письме я выразил следующие мысли: во-первых, что вы стоите на ошибочной, как мне кажется, точке зрения относительно Дарвина; во-вторых, что, желая написать критику на учение Дарвина и указать его слабые стороны, вы написали только карикатуру на него, и в-третьих, что, для отделения доказанного и верного от гипотетического и шаткого в учении Дарвина, нужно быть естественником, нужно специально знать ход естественно-исторических исследований, нужно быть знакомым с методом, задачами и целями естествознания не по популярным только сочинениям, но по изучению самой науки, самой природы. В виду этих соображений я высказал желание не видеть вашей статьи в печати. «Избави Бог от карикатуры, – сказали вы на это, – я лучше разорву свое сочинение, чем подам им повод к карикатуре в научных такой важности вопросах». Вы захотели иметь более подробные данные, на коих я основываю свое мнение, и я исполняю вашу волю, хоть с некоторым насилием со своей стороны: полезно спорить о Дарвине можно только в специальном исследовании, в сочинении, основывающемся на новой разработке массы фактов. В общих же чертах исписали столько по поводу Дарвина, и в особенности против него, столько раз проводили в сотнях сочинений одни и те же доводы за и против, что всем, следившим за Дарвиновскою литературой, все эти споры набили оскомину, подбавлять которую, или возбуждать ее снова в себе, мне всегда крайне не хотелось. Кто не писал о Дарвине, и чего только не написано, но путного, основательного и нового встретишь вряд ли в одном проценте между всей этой грудой печатных листов. Неужели же и наш дорогой Михаил Петрович прибавит несколько листов к этой печальной истории толчения воды, и притом по доброй воле, а не по журнальному наряду. Эта мысль так мне не нравится, что я, никогда не писавший длиннейших писем, а тем более по Дарвиновскому вопросу, решился сделать отступление от принятого раз навсегда правила, и досадить вам своей оппозицией, которая, вероятно, я это чувствую, останется гласом вопиющего в пустыне.

Все, написанное вами о Дарвине, идет в разрезе со всей той задачей, которую вы преследуете: 1) как человек науки, 2) как историк, 3) как философ, 4) и как религиозный вполне человек. Простите это смелое слово, но прочтите нижеследующие пункты и положите решение.

Как человек науки, вы даете вашей статьей возможность бросить комом в науку невежеству, и это вот почему: форма. Содержание написанного вами о Дарвине может действовать только на малообразованных. На людей, черпающих свои убеждения относительно естествовидения из общедоступных книг, написанных даже не естествоиспытателями. Всякого, хотя несколько знакомого с критическим методом порядочных популярных сочинений по естествознанию, ваша статья не только не убедит, но и не удовлетворит. Остаются, следовательно, те, которые или никогда ничего путного не слыхали о естествознании, или же слышали из таких источников, по которым естествознание считается наукой прямо ведущей к аду, в которых она отждествляется с материализмом и всякими вредными «измами», на которые падко наше время, кричащее так много о развитии науки, но в действительности имеющее сильные поползновения заставить говорить науку не то, что она последовательно вырабатывает, а то только, что сказать полезно с точки зрения вовсе не научной, а иной… В это ли, не установившееся, относительно научных вопросов и изысканий, время маститому историку правды русской бросать насмешкой в попытку человека гениального, добросовестного, в действительности вовсе не материалиста? В это ли время, заподозревать гениального представителя естествознания перед толпой, незнакомой с наукой вообще и естествознанием в частности, и давать ей орудие против науки вообще? Ваши доказательства вреда дарвинизма бьют не на мыслительные способности, а на чувства, и чувства глубоко почтенные, религиозные; но разве история не показывала вам случае, когда высокие религиозные чувства, возбужденные, по-видимому, с хорошей целью, вполне мало подготовленной, мало знающей, возбуждали варварские проявления? Разве не этими высшими человеческими чувствами играет католицизм в борьбе со всяким человеческим знанием, со всякой человеческой правдой? Разбить идол пред толпой бывает полезно, еще полезнее доказать суеверие и обман в почитании идола; мне кажется, что, восставая против Дарвина и его учения, вы именно убеждены, что, восстаете против такого идола, являющегося со стороны науки в новом материалистическом учении; вы желаете его разбить перед толпой, показать его ложность, суетность, недостаточность. Это было бы хорошо, если бы то, против чего вы восстаете, имело действительно только значение идола вредного и ложного, и если бы, кроме того, молот, которым вы намереваетесь разбить идола, был сам крепок, и был крепок в ваших руках. И относительно идола вряд ли достигли бы вы цели, если бы для достижения цели ограничились только тем, что надели бы на него смешной колпак, и привесили бы несколько бубенчиков. Но пристало ли серьезному ученому перед толпой одевать философскую попытку в смешной костюм и давать ей в руки ком для бросания в нее? Что если несколько человек от вашей статьи засмеются не над шаткими сторонами частной теории, а над наукой и знаниями вообще: приятен ли вам будет этот результат, как представителю науки?

Как историку теория Дарвина вам не должна бы казаться чем-то случайным, с неба свалившимся знамением нашего времени. Нова только форма некоторых формул, но не нова суть дела. Вам, как и всякому, следившему за холодом знания вообще, даже вне сферы собственно естественных наук, хорошо известно, что весь быстрый прогресс науки, в нынешнем столетии, и в особенности в последнее десятилетие, объясняется тем, что ученые, отбросив предвзятые идеи относительно результатов своих исследований, просто изучают факты, и стремятся найти необходимую последовательность и связь между ними. Порядок и закон найден наукой даже в таких явлениях, которые с первого раза кажутся совершенно случайными, произвольными. Облака, ветры, температура для науки не случайные явления, но подчинены строгим законам. Известная правильность, известный закон замечается в числе рождений, в числе смертности, в числе полов, даже писем, отправленных без адреса, и в числе самоубийств. При таком направлении всех наук, овладеть представляющимися им фактами настолько, чтобы сделать их предметом исследований, предметом мысли, то же стремление должно было развиться и в науках органического мира. Человек, образованный от человека необразованного отличается тем, что в то время, как последний только поражается страхом или восторгом пред каким-либо явлением, не стремясь логические, научно связать наблюдаемое явление с другими ему сродными или сопричинными, первый, т. е. образованный. Ищет смысла явления, его причину, его закон. Если это делает образованный человек, то каждая наука тем более должна искать связи, причинности и законности в тех явлениях, которые составляют ее сущность. И биология подчиняется этому и ищет порядка и закона в своих явлениях. Наука выработала, что небесные тела управляются такими строгими законами, что они доступны цифр и вычислению, их можно предсказывать. Геология, в теории актуализма Лейля, показала, что ход образования земной коры подчиняется тоже правильным, в известном смысле строго математическим законам. Физика и химия на наших почти глазах подвела под формулы все свои главнейшие явления, и сделала их вполне научным достоянием, т. е. достоянием логики, мысли, а не сердечных излияний и умилений. Физиология, когда обратилась к ножу, микроскопу и химии, и позабыла умиляться жизненной силой, стала быстро получать могущество и силу действительного знания, и эта сила увеличивается все более по мере того, как большая и большая часть явлений отходят в область числа, меры, весов и математической формулы. Статистика, с легкой руки Кетле, дает доказательство закона в социальных явлениях, в той сфере, которая кажется совсем случайной, произвольной. Все эти факты вам хорошо известны как историку, изучающему ход развития знания и цивилизации. Поэтому естественно было ожидать, что, основываясь на своем глубоком знании истории, на знакомстве с современным состоянием научного метода, идущего все более и более расширяющимся потоком через все науки, касаются ли они природы или человека, или общества, вы сделаете такое заключение: везде анализ, математический метод, изыскание естественных законов, быстро двинуло знание, и только оно одно сделало его истинным знанием.

До настоящего времени только одна наука об органических формах, только ботаника и зоология, стоят каким-то бельмом в стройном ряду других наук; только в них – что ни форма, то и ответ: не знаю. Только у них – что ни явление, то загадка; у них даже курица сама по себе, а петух сам по себе. Мир, громадные небесные тела, образуются, движутся, изменяются по определенным, величественным по своей простоте законам, доступным не только нашей мысли, но даже нашему вычислению, а всякий гриб, всякая водоросль, всякая блоха в своей истории являются случайностью, необъяснимостью. Очевидно, сказал бы историк, такое отношение науки к органическим телам не нормально, оно вызывается нашим недоразвитием. Но теперь, когда первоначальные науки, необходимые для выяснения явления органической жизни, окрепли, заручились несомненными законами, необходимо должен явиться в науке вопрос и о том, по какому естественному закону связаны друг с другом органические формы, в каком отношении стоят ныне живущие формы к ископаемым, исчезнувшим. Весьма естественно было бы и следующее ваше предсказание, как историка: так как на органические формы можно смотреть или как на появившиеся раздельно друг от друга на земле, или же как на естественно развившиеся одни из других; так как первое начало исключительно до сих пор господствовало в науке, и так как зоология и ботаника его эксплуатировали до дна, и дошли только до ревизской сказки организмов, именуемой систематикой, и в своих попытках выше табели о рангах в классификации не выработали, то естественные науки сделают поворот: они станут разрабатывать иную возможную точку зрения, посмотрим, не будут ли с ней счастливее. Такой поворот тем неизбежнее, что наука и прежде обращалась к этой точке зрения в трудах Ламарка и др. и предчувствовала в ней иной путь, но не могла вступить на него потому, что не было средств пропитания на пути, не было достаточного числа фактов, не было необходимых, подготовительных сведений. Такой неизбежной для науки и является теория Дарвина. Для вас, как для историка цивилизации и науки, она должна бы являться необходимостью, естественным шагом развития, периодом, который должна прожитьнаука, и необходимо переживет, и тем более впадет в крайности, чем более лиц будут вызывать реакцию статьями и отзывами о Дарвине подобно написанным вами.

Как от человека, знакомого не по слуху только с философией, странно слышать от вас боязнь дарвиновского учения и обезьяны, им опоэтизированной. Боязнь перед научным исследованием понятна в Папе и его детищах, которые боятся даже Библии для простонародия. Для них свалить вину на Дарвина, да на обезьяну, дело подходящее, потому что не самим же признаваться, что антикатолицизм выращивается ими, а не биологами. Да, при непогрешимости и всеведении, действительно должны казаться странной продерзостью и опасным вредом попытки искать объяснений причин явлений в науке, а не в силлабусе. Но ведь у нас, русских, слава Богу, нет тех причин пугаться так, как пугаются католические духовные, не пастыри, а полицеймейстеры. Мы сможем смотреть спокойно на исследование природы, если, хотя несколько, с философской точки зрения посмотрим на то, что делается у других. Во Франции история Дарвина не принялась; даже в академии наук он наслушался за свое сочинение таких эпитетов, каких вы, по мягкосердечию вашему, никогда ему не дадите: нигде у Дарвина нет стольких противников, как во Франции, но где же материализм и антирелигиозность в полном смысле слова так господствуют, как во Франции, в церквах которой вы видите только женщин и детей? Посмотрите теперь на Англию, где Дарвин печатает свое сочинение, и где в несколько дней раскупаются его сочинения: там ведь его учение никакого материалистического движения не произвело, за исключением пущенной газетами утки о том, что один человек бросился в Темзу с отчаяния, убедившись, что он происходит от обезьяны. Посмотрите на Германию:

там были и Штраусы, и Бюхнеры, и переводы Дарвина;

немцы читали и все оставались католиками, пока Папе не вздумалось провозгласить себя Богом. Припомните из недавнего прошлого: отпетые материалисты выходили ли из медиков и из естественников, или же из семинаристов (у нас), и адвокатов и философов, т. е. занимающихся утилитарными науками (за границей)? Не забудьте также того факта, что в духовных академиях на первых семестрах, при начале философского изучения, студенты заражаются временно критицизмом, материализмом, и что это скоро уступает другому настроению, глубоко религиозному, и тем более крепкому, чем оно сознательнее выработано после борьбы и размышлений.

Много ли из думавших и естественно развивающихся не переживало внутри себя периода религиозных сомнений, колебаний, и много ли осталось навсегда материалистами? Остались те, поверьте, у кого в организации мясо и кровь настолько преобладают, что они были бы материалистами и без всяких Бюхнеров и Дарвинов. У нас много напускающих на себя религиозный индифферентизм, делающих себе из него род украшения; но присмотритесь к ним поближе, и вы разубедитесь в их безучастности к религии. Наконец припомните, что лучшее средство для распространения чего-либо вредного, это кричать об опасности его и проповедывать запрещение: тогда, наверное, вы поспособствуете распространению.

Учение Дарвина, хотя бы об обезьяне, или верно, или же нет. Если оно верно, если оно основано на фактах, и будет безспорно доказано фактами, то, что бы вы ни делали, оно станет господствовать. Если же оно – увлечение, то наука сама выметет его, сама найдет такие доказательства, против которых не устоять ему.

Посмотрите, как смотрят истинные естествоиспытатели на мысль Дарвина считают ли они ее настолько доказанной, как вращение земли вокруг солнца? Нет; они берут ее, как одну из возможных гипотез, и всячески изучают ее на фактах. Они усиленно отыскивают ее слабые стороны. Дайте же, как философ, окончиться этому критическому труду; отнеситесь с уважением к необходимой попытке в естествознании Дарвинова учения, и не передавайте в легкой форме насмешливых заметок на унижение и посмеяние строго научную и философскую попытку человеческого ума, и ума гениального, на растерзание тем, которые не обладают ни достаточным знакомством с научными исследованиями и требованиями, ни достаточной подготовкой, чтобы быть судьями дела.

4) Странно видеть у вас именно то раздражение, которое высказываете вы против сочинения Дарвина с религиозной точки зрения; странно также, что вы требуете от научного сочинения формы акафиста, или богословского упражнения, вам бы все хотелось, чтобы все естествознание писалось в духе Бриджватеровских трактатов, или по любимому рецепту английских популярных сочинений, везде кстати и кстати умиляющихся чудесностями явлений.

Такая форма, как показывает история, всего более способна повести к реакции; научные же исследования, по тому же показанию, не вредят религиозному чувству. Вспомните, что религия не пошатнулась ни на иоту, ни от того, что земля стала по науке обращаться вокруг солнца, ни от того, что весь звездный мир подчинился математической формуле в своих движениях; ни от того, что геология показала громадную продолжительность явлений, содействовавших образованию земли. Когда все эти научные результаты появлялись впервые, то казалось, что с принятием их подрывается авторитет священных преданий, а сколько книг, не только что заметок, написано было в предостережение невинных сердец от принятия этих ложных научных учений, этих стремлений наук к возбуждению неверия; дело не ограничивалось только книгами и брошюрами, а иногда соединялось с темницей, пыткой и анафемой. И не странно ли, не жалко ли нам смотреть теперь на эти опасения, на эти элегии? Теперь и в духовных академиях учат об обращении земли вокруг солнца, теперь о геологических периодах спокойно, научно, критически и безпрестанно пишут и читают лекции и богословские авторитеты. Имеете ли вы основание предполагать, что и из теории Дарвина в окончательной ее форме не выработается таких же простых, ясных данных, относительно биологических форм, какие выработали геология и астрономия по предметам своих исследований, с которыми вы тоже помирились с религиозной точки зрения, как помирились с неподвижностью солнца? И это будет непременно. Наука имеет идеалом истину, религия ее своей основой; если наука окончательно выработала истину, то эта истина непременно окажется как результат, как частное истина религиозного изучения, но дайте только науке свободу дойти до этого, помогите ей серьезным исследованием, а не насмешкой.

Вспомните, какую борьбу выдержали и Библия, и Евангелия, какие учения противоположные им не разбились об этот несокрушимый и неистощимый источник мудрости; их ли влиянию может принести вред появление новой теории, когда они пережили их, может быть, более сотни тысяч? Я знаю, что вы мне на это возразите. Вы скажете, что вы боитесь не за религию, а за тех малых, которые увлекутся ложным учением и отклонятся от света. Не бойтесь, Михаил Петрович, и не бойтесь именно по твердой уверенности в истине учения веры. Бывают и в жизни каждого человека в жизни каждого поколения периоды, когда переживается сомнение, когда впадают в крайности, когда одной богине разума ставят алтарь, но он не долговечен, и религиозная правда берет свои права и выходит с новой победой. Материализм вредный, хронический, трудно излечимый возбуждают не Штраусы и Ренаны, не Дарвины и Лейли, а стремление к непогрешимости не священного писания, а тех представителей религии, которые временное и недостаточное свое понимание природы, истории и нравственного развития человечества хотят обставить догматов непогрешимости.

Ваши нападки на Дарвина тем теперь не своевременнее, что и в России первое увлечение его теорией прошло, и к ней даже молодежь стала относиться спокойнее и рассудительнее.

Простите за эти строки, идущие прямо вразрез с вашим взглядом. Простите и за отрывочность высказанного. Как ни длинно мое письмо, но в нескольких страницах не напишешь удовлетворительно о таком сложном и важном предмете. Обратите внимание на побуждение и источник этого письма, и за него простите неудачи его формы и изложения.

N. N.

Ответ естествоиспытателю

Искренно благодарю Вас, многоуважаемый N. N., за ваше искреннее мнение. Печатаю его вполне, даже без подстрочных замечаний, и отвечаю особым письмом. Письма этого до сих пор я не имел времени написать, и, из уважения к Вашему мнению, хотел, было, даже отложить печатание своего разбора до второго издания книги, чтобы, печатая его без возражений, не присваивать себе лишнего доверия от читателей, но нечаянная задержка в типографии доставила мне досуг, и, следовательно, возможность соблюсти беспристрастие и вместе оборонить свое воззрение, т. е. напечатать вместе разбор, Ваше опровержение и свою оборону.

Прежде всего, замечу Вам, с Вашей же искренностью, что Вы увлеклись частностями в моем разборе, соблазнились отдельными выражениями, слишком огорчились мнимым неуважением к любимому писателю, и, читая полемический конец, забыли нейтральное начало, от чего письмо Ваше и составилось, извините, из сплошных недоразумений.

Все, написанное мной о Дарвине, пишете Вы ко мне, «идет вразрез с той задачей, которую я преследовал, 1, как человек науки, 2, как историк, 3, как философ, 4, как религиозный вполне человек».

Мне стоит только привести к одному знаменателю мысли, рассеянные в моей разбивке и в Вашей статье о предметах нашей беседы, и все тяжелые обвинения по четырем пунктам, смешиваемым, впрочем, между собой, рассеются как дым; филиппика потеряет смысл и самое имя за неимением Филиппа, то есть предмета обороны.

Отвечаю по первому пункту. В начале моего разбора сказано:

«Кто прочтет книгу Дарвина, за того я спокоен; наука, тщательно и искренно изучаемая, вреда принести не может, и всякое чистое стремление к ней вознаграждается рано или поздно, и приносит благие плоды».

Или: «Система Дарвина есть примечательное, важное явление в истории науки, которой принесет она пользу посредственно и непосредственно; посредственно – вызывая возражении и содействуя укреплению других воззрений; непосредственно – доставляя свои наблюдения и замечания, поступающие в общую сокровищницу».

Надеюсь, что после таких слов Вы возьмете назад обидное подозрение, возложенное на меня, как на служителя науки.

Второе обвинение относится ко мне, как к служителю именно истории. Здесь позволяю себе распространиться более.

В этом параграфе Вы жалуетесь сначала, «что до настоящего времени только одна наука об органических формах, только ботаника и зоология, стоят каким-то бельмом в стройном ряду других наук; только в них, что ни форма, то и ответ: не знаю».

Утешьтесь: в ботанике и зоологии формы поставлены по крайней мере рядом, по каким ни на есть признакам, а в истории, неужели вы думаете, что найдена связь между индийской пагодой, египетской пирамидой, афинским Парфеноном, страсбургским собором, храмом Св. Петра? Или между Навуходоносором, Киром, Александром Македонским, Цезарем, Карлом Великим, Чингисханом, Фридрихом Великим, Наполеоном? Между ведами, учением Зороастра и Конфуция, стоической философией, законом Магомедовым и миром северной Едды? Здания, учения, люди стоят рядом только в хронологии, а органическая связь принадлежит по большей части к pia desideria.

Вы говорите мне: «Весьма естественно было бы (при знакомстве с Дарвиновой системой) следующее ваше предсказание, как историка: так как на органические формы должно смотреть или как на проявившиеся одни из других;

так как первое начало исключительно до сих пор господствовало в науке, и так как зоология и ботаника его эксплуатировали до дна, и дошли только до ревизской сказки организмов, именуемой систематикой, и в своих попытках выше табели о рангах в классификации не выработали, то естественные науки сделают поворот: они станут разрабатывать иную возможную точку зрения, и посмотрим, не будут ли с ней счастливее… Для вас, как для историка цивилизации и науки (теория Дарвина) должна бы являться необходимостью, естественным шагом развития, периодом, который должна прожить наука, и необходимо проживет, и тем более впадет в крайности, чем более лиц будут поддерживать реакцию статьями и отзывами о Дарвине, подобно написанным вами».

Очень рад, что мог порадовать Вас, любезнейший рецензент, не только скорым, но даже заблаговременным исполнением Вашего лестного ожидания: слишком сорок лет назад вот что я писал в своих афоризмах относительно истории:

«В истории царствовал доселе эмпиризм, и необходимо. Только с эмпирическими познаниями можно строить системы. Пусть работают эмпирики, собирают, очищают, распределяют события: тогда из самой истории явится и разовьется ее система. Прикладывать историю к готовой теории – то же, что класть ее на прокрустово ложе. Это наука даже в руках эмпириков начнет теперь переменять лицо свое. Она занимается теперь еще разностями, экземплярами, – но их естественно будут подводить под итоги и уменьшать число собственных имен. Одни опыты будут удачнее других».

Не хотите ли послушать еще нечто, ближе подходящее к вашим pia deaideria?

«(Тогда) откроется положительно то, что теперь предугадывается: везде царствует один закон. Монархический, республиканский образ правления, торговля, изящные искусства развивались и развиваются по тому же закону, по которому развивались и развиваются царство прозябае-мых, ум человеческий, планетная система, язык, наука истории и пр., и пр.»

«Все (частные) истории могут быть вытянуты параллельными линиями своего рода: все они суть виды одного рода и находят себе разительное подобие в развитии царств природы».

Наконец вот, что было сказано в заключении вступительной лекции на кафедре всеобщей истории, в 1853 году (тем курсам, замечу кстати, где были: Станкевич, Строев, Константин Аксаков, Бодянский и проч.):

«Сотворение мира физического происходило высоким порядком, – это сказует нам Моисей, и объясняют и доказывают Лаплас, Кювье, Филарет. Царство прозябаемых, например, возможно прежде животных, а суша устроилась, когда слились воды; свет сосредоточился по разделении хаоса, и за вторым днем не мог следовать пятый, но третий. Так верно происходило и в истории. Верно дух человеческий так же постепенно выделывался, как природа; верно действия его составляют такую же непрерывную цепь, какую составляют естественные произведения, в которой всякое кольцо необходимо без излишку и недостатку, держится всеми предыдущими и держит в свою очередь все последующие; верно и для сотворения природы нравственной есть вторые шесть дней творения, коих историком должен быть новый Моисей».

Пересмотрите мои исторические афоризмы, и вы найдете там, может быть, еще что-нибудь в оправдание мое по второму пункту[221].

По третьему, философическому, пункту Вы сосредоточиваете смысл вашего обвинении в совете «не передавать в легкой форме насмешливых заметок на унижение и посмеяние строго научную и философскую попытку человеческого ума, и ума гениального, на растерзание тем, которые не обладают ни достаточным знакомством с научными исследованиями и требованиями, ни достаточной подготовкой, чтоб быть судьями дела».

Отдаю на Ваш суд, нужен ли этот совет, может ли он быть подан сказавшему:

«Ученым противникам своим Дарвин принесет верно много пользы, как они приносят ему».

«Дарвин оказал, может быть, великую пользу науке о природе, подметив и подобрав наибольшее количество… аналогий. Окенову систему натуральной философии можно много ими дополнить или иллюстрировать».

«Не говорю о том, в какой степени обогащается наука о природе, сравнительное естествоведение, обширными, разнообразными наблюдениями и открытиями Дарвина».

По какому же праву спрашиваете Вы меня, имею ли я «основание предполагать, что и из теории Дарвина в окончательной ее форме не вырабатывается таких же простых, ясных данных, относительно биологических форм, какие выработали геология и астрономия по предметам своих исследований, с которыми вы тоже помиритесь с религиозной точки зрения, как помирились с неподвижностью солнца».

Помилуйте, не то же ли самое сказал я, даже не с вашей воздержностью и неизвестностью, а с твердым убеждением еще в следующих словах:

«Я уверен, что между внимательными читателями Дарвина найдутся многие, которых поразят не выводы его, не суммы, а посылки, слагаемые, и эти читатели, видя воочию раскрываемые пред ними законы природы, почувствуют живо тот страх Божий, который почитается началом премудрости».

По четвертому пункту я не знаю, где вы нашли у меня требования «от научного сочинения форм акафиста или богословского упражнения».

«Такие формы, – продолжаете Вы, – всего более способны повести к реакции, научные же исследования, по тому же показанию, не вредят религиозному чувству».

Вы просто приводите меня в недоумение, любезнейший рецензент, повторяя мои мысли почти моими словами, как возражения, против меня обращенные (см. выше ст. 38 и проч.). Я вижу теперь ясно, что Вы, прочитав мой разбор, начали писать против него по памяти, под впечатлением последних частных замечаний. В начале моего разбора сказано:

«Я уверен, что Дарвин есть самый благочестивый человек, и лучше многих, яснее созерцая премудрость творения, преклоняется перед ней и перед ее «таинственным Повелителем», точно как соотечественник его Ньютон снимал шляпу, произнося имя Божие».

«Я уверен, что он не только благочестивый человек, но и ревностный протестант, соблюдает свято все обряды своего вероисповедания. Его исследования, его наука, – сами по себе, а он – сам по себе».

«Дарвин представляется мне самым скромным человеком, человеком, ищущим истины искренно».

«Многообразные сведения его о естественной истории изумительны; зоркой наблюдательностью, способностью припоминать, обобщать наблюдения, иметь всю природу как бы на ладони у себя, едва ли кто из натуралистов обладал в такой степени».

Скажите, спрашиваю, кстати, неужели человек, выражавшийся так о Дарвине, может думать о его осмеянии, или предполагать бросание грязью в науку?

И так в опыте дилетантского разбора моего, смею надеяться, воздана, по мере сил, должная справедливость гениальности Дарвина и показана относительная важность, польза его исследований, – относительная, а не безусловная, как приписывается ей у наших философов-попугаев.

Дарвинова система в истории науки с ее изучением и Дарвинова система с ее распространением среди молодежи, в толпе, без изучения, – две вещи, совершенно разные; первая может идти своим путем или порядком; второй должно всячески мешать и не давать ходу, по моему крайнему разумению.

У нас появилось вдруг три перевода Дарвинова сочинения, и в объявлениях газетных, для зазыва и приманки читателей, печаталось во всеуслышание, что у Дарвина доказывается происхождение человека не от обезьяны, как прежде, а от какого-то косматого зверя.

В родственных журналах разнеслись тотчас клики о последнем слове науки, о наступлении новой эры, о торжестве прогресса, как будто решены были все высшие человеческие задачи. Так падки все у нас на новизну, столько охотников попользоваться даровщиной, прослыть ревнителями науки на шаромыгу.

Явился молодой, талантливый писатель, который взялся быть истолкователем, популяризатором системы, и действительно исполнил это с блеском.

Судьбе угодно было, чтобы он вскоре утонул, и вот за гробом его идут двести человек, между которыми было много девушек, а в газетах выражается удивление, как могло случиться, чтоб явилось так мало провожатых – (во тьму, в ничтожество!), и собирается капитал для основания стипендии в память его журнально-философской деятельности!

Пропаганда действует; переводятся подходящие книги, о которых можно сказать то же, что и о Дарвине, касательно их употребления; сочиняются свои книжки для детского чтения, учреждаются учебные сады; устанавливаются, слышно, пени в семействах между неофитами за исполнение прежних семейных обязанностей; ныне слышишь об одном убийстве, завтра о таком-то покушении, о бегстве из родительского дома, вот и отзыв швейцарского муниципалитета о поведении русских девушек с обрезанными косами! В то же время легкомысленная, чтобы не сказать более, журналистика подвергает ругательствам и насмешкам всякое замечание о зле, происходящем от совокупности новых учений, не вразумленных, перетолкованных, злоупотребленных! Отсталые, невежи, друзья тьмы, гасильники, враги прогресса! Кричат на предостерегателей продажные или ослепленные борзописцы, и несмысленная толпа одобряется, а у общества, очень, впрочем, не зрячего, глаза отводятся в сторону. Оно увидит наконец вред от покровительствуемых канканов, да уже может быть, поздно, и получить достойное себе наказание.

Ввиду этих печальных обстоятельств, я отвлекся от своего любимого дела, рассуждая: заниматься отношениями Мстиславов и Ярополков любопытно, Сильвестры и Скопины – лица достойные, но нельзя же оставлять без внимания той истории, которая совершается воочию: долг гражданской совести требует, чтобы всякий, завидя издали пожар, бросал занятия и бежал скорее со своим ведром на место опасности. Вот в силу какого соображения принялся я за Дарвина, и постарался написать свое мнение, как можно проще, – да, впрочем, я и не умею писать иначе, – постарался представить молодежи, стоящей на распутии, как можно яснее, положение дела, сущность системы, или, лучше сказать, гипотезы, и доказать, что напрасно она выставляется невежами, как последнее, конечное слово науки, имеющее быть путеводной звездой для жизни. Руководствуясь здравым смыслом, я старался указать ее слабые стороны, как они мне представлялись, бесконечные и бесчисленные пробелы, наконец, ее следствия, выводимые математически, по правилам логики, кои оканчиваются прямо абсурдом, нелепостью. Чтобы из алмаза выродился когда-нибудь розан, или из утробы кита, дельфина вылетел соловей, из бабочки, змия выработалась обезьяна, и потом человек с совестью, любовью, фантазией, такое заключение нельзя назвать, кажется иначе, как абсурдом, нелепостью; точно так же как и предположение, чтобы из всякого рода животных одна часть, победоносная, служила всегда к усовершенствованию породы и продолжению, развитию творения, а другая оставалась навеки веков in statu quo, и не могла бы никак возвышаться, в противоположность родной, счастливой половины. Я старался представить, что взгляд Дарвинов на царство животных многообъемлющий, но заключение не выдерживает ни малейшей критики; что указания Дарвиновы могут подвинуть, и подвинуть, без сомнения, науку вперед, а заключение, как произвольное, ни на чем не основанное, и ни чем не подтвержденное, непременно отвергнется, как и отвергается многими достойными учеными; премудрость творения представится яснее вследствие начатых исследований по указаниям Дарвина, но основные вопросы человека восстанут еще настоятельнее. Наконец мне хотелось напомнить, что сам Дарвин преклоняется пред вопросом о возникновении жизни, и считает его для себя, для науки, неразрешимым; что вам Дарвин ссылается «на величайшие из когда-либо живших умов, которые утверждали бытие Божие», а это умалчивается нашими борзописцами.

Отдавая на суд ваш мою статью, я ждал от Вас замечаний и объяснений, так ли я понял то или другое мнение Дарвина, правильно ли я вывел то или другое заключение из его мыслей, не пропустил ли какого положения, противоречащего моим заключениям. В шутливых моих выражениях, обращенных к обществу, к толпе, а не к ученым, заключается, однако ж, смысл, имеющий право, смел я думать, на внимание, но Вы не опровергли ни одного моего замечания научным, так называемым, образом, а вооружились на меня только общими местами о науке, о философии, о религии, и абсурде, извлекаемый из гипотезы, назвали карикатурой, мной сочиненной, обвинили меня в доставлении толпе повода бросать грязью в науку!

Бросать грязью в религию, вы утверждаете, между прочим, не принесет вреда религии, а бросать грязью в науку, наоборот, мешает ее успехам. Позвольте остановиться на этих положениях: здесь есть двойное противоречие. Бросать грязью в религию не принесет, правда, вреда религии, в глазах людей образованных, благочестивых ученых, а на молодежь, склонную по своему возрасту к отрицаниям и сомнениям, а на грубую массу, склонную к порокам, неужели эта грязь, родственная с необузданностью, не произведет соблазнительного, пагубного действия?

Бросать грязью в науку постыдно, – кто может о том спорить, – но скромное замечание, хотя бы и в шутливой форме, о той или другой ошибке, о том или другом неправильном заключении, никак нельзя приравнивать к грязи, – и равнодушная толпа, не имеющая никакого отношения к науке, не получит в подобных замечаниях никакого нового для себя, лишнего побуждения к оскорблению науки, а если бы даже и получила по недоразумению, то науке самой от расположения такой отчаянной толпы вреда произойти не может.

А кто занимается наукой по любви, того не поколеблет никакая насмешка над тем или другим мнением.

* * *

Вы говорите, что время возьмет свое, истина всегда одержит верх. Это так, но надо ведь думать и о тех поколениях, которые будут страдать, пока истина одержит верх.

В ответе Вашем Вы, любезнейший мой рецензент, расширяете слишком с одной стороны права науки, а с другой стесняете их не в меру, не позволяя никому судить ни о чем, к ней относящемся, кроме посвященных жрецов, штатных чиновников в особенных мундирах. О частностях, подробностях, я согласен с Вами, не могут рассуждать профаны, но об общностях, о заключениях, о мнениях, о мнениях, запретить им слово – несправедливо.

Позвольте напомнить Вам эпиграмму Пушкина, которая как нельзя лучше, изображает наши взаимные с Вами отношения:

Движенья нет, сказал мудрец брадатый,

Другой смолчал, и стал пред ним ходить.

В своей филиппике за науку вы как будто не дозволяете ходить перед учеными отрицателями движения; вы не позволяете произносить ни слова о системе Дарвиновой никому, у кого нет в руках микроскопа или скальпеля, кто не может рассуждать, разбирать, девять или десять хвостовых позвонков у macacus inornatus.

Позвольте Вам заметить, что законы логики принадлежат одинаково специалистам и не специалистам, и восклицанием procurataui не следует казнить неспециалистов, – оглашенных, относящихся с должным почтением к вопросам той или другой науки.

Я осматривал на днях строящийся храм Спасителя, и думал о вашем запрещении: не архитектор, я не могу ценить вполне ту или другую красоту, или осуждать по правилам искусства то или другое безобразие, но соразмерности частей, отношение длины к ширине и высоте, – помилуйте, – эти явления подлежат общему суду. Так и ваша наука имеет стороны, доступные для всякого образованного человека.

* * *

Прочитав внимательно Ваше письмо, я осмеливаюсь стоять на своем и повторить свое мнение с подтверждением.

Дарвинова система рассматривает и объясняет природу, или, лучше сказать, царство животных, как оно есть, и предлагает догадку о его происхождении; другие системы рассматривали и рассматривают его иначе; вот третья, на вчерашнем почти с почти съезде естествоиспытателей, в Лондоне, обращает внимание, что «в нашей атмосфере есть частицы, которые не поддаются ни микроскопическому, ни химическому анализам, которые не помрачают воздуха, и которые, тем менее, существуют. Должно ясно отдать себе отчет, что между микроскопической и истинно молекулярной гранью есть свободное пространство для бесконечных видоизменений и комбинаций. В этой-то области располагаются полюсы и силы могут свободно действовать, и встречают подходящий стимул в удобной среде, ими определяется сначала зародыш, а потом полный организм. Ясно, что за настоящими пределами микроскопического исследования, лежит неизмеримое поле для упражнения воображения. Впрочем, только привилегированные умы, знающие, как пользоваться свободой, не злоупотребляя ей, способны работать здесь с какой-либо пользой».

Дарвин представил не систему, а гипотезу о системе, где по некоторым, положим, многим, открытым им данным, из бесчисленной цепи колец, ниже ни в каких двух, не представлено им строгой научной связи, какая требуется системой. А вся система должна бы представить ведь полную генеалогию природы по всем ее царствам!

Сам Дарвин говорит, что даже, в венце системы, «между человеком и низшими формами, от которых произошел он, до сих пор не открыто еще соединительных звеньев»[222].

Или: «что касается до величины тела или силы, то мы не знаем, произошел ли человек от какого-нибудь сравнительно малого вида обезьян, вроде шимпанзе, или от такого мощного, как горилла. Поэтому и не можем сказать, стал ли человек больше и сильнее, или, наоборот, меньше и слабее своих прародителей»[223].

А с кем мнимые прародители находились в ближайшем родстве, – ни слова, и т. д. Дарвин не указывает даже на деда[224].

Не станем останавливаться и затрудняться временем, которое потребуется для пополнения, подтверждения (со всеми спорами) намеченной гипотезы; положим, что это, через сколько бы то ни было лет, будет достигнуто: беспристрастный посторонний наблюдатель, пожалуй, профан увидит, с благодарностью к почтенным труженикам науки, последователям Дарвина, тождество, единство закона, всемирную аналогию, соответствие, – которые напечатлеваются по каким-то таинственным законам на всех, даже случайных, временных явлениях в жизни, но чем же докажется происхождение одной формы от другой, спросит он, как спрашивает и теперь? Кто видел это происхождение, кто был крестным отцом? Дарвин показывает постепенности творения, утверждает, что одно произведение, существо, растение, животное, сложнее, совершеннее другого, но по какому праву он утверждает, что они произошли одна от другой, – это только его догадка!

Догадка, гипотеза постепенного происхождения в царстве животных станет рядом с аксиомой аналогии, господствующей во всей вселенной, и подтверждаемой беспрестанно всеми открытиями. Немудрено предвидеть, кто кого переспорит, на чьей стороне останется победа.

Наконец и аксиома, и гипотеза, за океаном тысячелетий, должны умолкнуть со страхом и трепетом пред роковыми вопросами о начале происхождения, о начале аналогичного закона: откуда первоначальное вещество, как возникла в нем жизнь и началось именно это развитие, как и чем оно кончится? То есть наши потомки через миллионы тысячелетий найдутся с теми же недоумениями, в том же положении, в каком находимся мы и теперь, останавливаясь на одних позитивных науках.

Заключу мой ответ выпиской из речи, произнесенной знаменитым Тиндалем на последнем съезде британских естествоиспытателей, в оправдание пред любезным рецензентом моей дилетантской дерзости судить о системе Дарвина и печатать свое мнение. Читатели увидят, что в речи Тиндалевой говорится то же, что сказано и в моем разборе.

«Дарвин рискованным образом посягнул на материю в своей истории пангенеза. По этой теории микроскопический зародыш есть уже целый мир меньших зародышей. Не только организм, как целое, заключен весь в зародыше, но каждый орган организма имеет в нем свое особенное семя. Наблюдение, воображение и разум, совокупными силами, способствовали Дарвину проследить мысленно с изумительным остроумием и успехом известный ряд биологических последовательностей. Руководясь аналогией, он в его сочинении «о происхождении видов» поставил корнем жизни первообразный зародыш, из которого, по его понятию, может быть выведено все изумительное богатство и разнообразие жизни, ныне населяющей земную поверхность. Но если бы его теория и была справедлива, на этом дело не кончилось бы. Человеческое воображение неизбежно заглянуло бы далее зародыша, и стало бы вопрошать историю его происхождения»[225].

«В чем, в самом деле, заключается вся суть этой гипотезы естественного развития? Разоблачите ее донага, и пред вами предстанет мысль, будто не только самые низшие формы животной жизни, не только более благородные формы коня и льва, не только изящный и удивительный механизм человеческого тела, но что самый дух человеческий, – чувство, ум, воля и все его проявления, – все это было некогда скрыто в огненном облаке (?). Конечно простое заявление такого понятия есть уже само по себе более, чем его опровержение. Я не думаю, что бы кто-нибудь из сторонников эволюционной гипотезы сказал мне, что я преувеличиваю ее»[226].

«Мы желали бы думать, говорит еще один английский рецензент, что эти (Дарвиновы) предположения будут так же безвредны, как они не практичны и не научны, но слишком вероятно, что они могут, если не встретят отпора, иметь весьма вредное влияние. Мы воздерживаемся от замечаний об их отношении к религии, хотя трудно понять, каким образом по теории г. Дарвина можно приписать человеку другое бессмертие или другое духовное бытие, кроме того, каким одарены скоты… Тяжелую ответственность берет на себя человек, который, с авторитетом заслуженной репутации, высказывает в наше время различные соображения этой книги[227].

Позвольте и из Вашего письма, любезнейший рецензент, выписать в заключение моего ответа следующее место, в котором убеждение выражается тверже моего:

«Наука имеет идеалом истину, религия ее своей основой; если наука окончательно выработала истину, то эта истина непременно окажется как результат, как частное истин религиозного изучения».

Примите уверение в искреннем моем почтении, М<ихаил> П<огодин>.

Июля 3, 1873 г.

* * *

О системе Дарвиновой привести кстати здесь отрывок из бесед отца Гиацинта в Женеве в 1873 году.

«…Софисты-философы стали раскапывать вопросы, которые новейшая наука объявляет недоступными для решения; стали доискиваться в таинстве смерти, и увидели в нем одну мечту и выдумку; стали углубляться в происхождение человечества, и у колыбели его признали вместо библейского Адама, из земли созданного, какое-то неведомое существо, медленно выделяющееся из животной жизни, вырождающееся сначала в обезьяну, потом в человека. И вот, поставивши этого человека и у начала его, и у исхода, в сплошную средину животной жизни, унизив его до пределов гниения, они стали приветствовать его величие: «Как ты велик, человек, в атеизме, и в материализме, и в свободе самочинной, ничему не покоряющейся нравственности!» Но посреди всего этого странного величия человек этот оказался подавлен грустью. Он утратил Бога, но сохранил потребность религии. Так ощутительна эта потребность, что возможна, мы видим, религия даже без Бога: таков буддизм, – религия, одушевляющая миллионы последователей. И в самом деле, хотя бы и правда была, что первый человек выродился из среды животной, – что мне в том? В книге Бытия указана еще грубее материя, из которой создан человек – грязь и прах, персть земная. Какая бы ни была та материя – разве в ней, разве в оболочке весь человек? Он приял от Создателя своего, если хотите, скажем – от природы, живую душу, то дыхание жизни религиозной и нравственной от которого не может, если бы и хотел, отделаться. Вот что не допустит его никогда отречься от христианской религии».

(Гражданин. 1873. № 19).

А вот изображение человека, в противоположность Дарвинову, из одного старого русского стихотворения:

Ничто он в мире безпредельном,

Но ты в сосуде сем скудельном

Твое сокровище вместил.

Ты в нем явил Свое искусство,

Сочетавая дух и прах,

Чуднейшим, чем во всех мирах;

Души его благое чувство,

Мысль чистая его ума,

Как искры от Тебя, о Боже,

В очах Твоих всего дороже!

Перед блеском их – все звезды тьма!

Ты честью, славной несравненной

Его венчал и превознес,

Царем поставил над вселенной,

И, в здание Твоих чудес

Введя, как в царские чертоги,

Любимца благости Твоей,

Всю землю с жизнями на ней

Ему Ты покорил под ноги.

Ты дал всем тварям бытие,

На всех излил Твои щедроты;

Но в нем, зря собственны доброты

Имел веселие Твое!

Вот, наконец, стихи из строфы, где поэт говорит о величии Божием:

Его величию нет меры,

Любовь и мир – Его пути.

Велик Господь, велик и хвален!

Велик – не может быть умален!

Велик – не может возрасти.

О модных у нас философских толках. Для наших нигилистов и нигилисток

I

Литтре, представитель так называемой позитивной философии, пред которым преклоняется скопище наших обезьян, попугаев, сорок и прочих рыцарей петербургской журнальной и газетной свистопляски со всеми прихвостнями in partibus (в уездах), вот к каким приходит утверждениям по изложению, которое предлагают нам его адепты[228]:

«В основе своей положительная философия отличается от всех остальных тем, что, раз признав относительность человеческого знания, она никогда и нигде не забывает этого факта и строго сдерживается в его границах. Под относительностью человеческого знания следует разуметь то, что нашему знанию есть пределы; все, что находится в пределах познавательной способности разума, – все это составляет положительное знание; все другое, в познании чего играет главным образом фантазия, – все это положительная философия отвергает, как знание гипотетическое, положительным наблюдением и опытом не доказанное. Как бы вероятными эти гипотезы ни казались, она не принимает их и не выводит из них никаких заключений, не строит на них ни систем, ни предложений, ни догадок. Мы никогда не можем узнать всего, – говорить позитивизм, – и все наши усилия достичь абсолютного, безусловного знания, не могут дать положительных результатов; будем же скромны и ограничимся в наших научных стремлениях тем полем, где открыть простор наблюдению и опыту, и станем принимать за истину лишь то, что может быть исследовано и проверено научным образом; только таким путем мы приобретем действительные, положительные знания, из которых можно выводить верные заключения как для нашей материальной жизни, так и для нравственной (?!); все прочее, что сочиняют разные абсолютные теории, всегда вело лишь к заблуждениям и ошибкам, продолжает вести к тому же и теперь. Согласимся раз навсегда, что и наши концепции, наши доктрины, наши системы никогда не могут стать абсолютными и должны оставаться, и по сущности своей и по необходимости, относительными. Материальное пространство есть ничто иное, как образ пространства умственного: что ограничивает одно, тем же ограничено и другое. Наши концепции, наши доктрины, наши системы могут быть верными лишь для человечества и среди человечества. Тщетною и ребяческой оказалась бы гордость наша, если б мы вздумали достигнуть чего-нибудь универсального в определенном и безусловном смысле. Но благородно и справедливо может хвалиться человек тем, что посредством гения и терпения ему удалось вызвать свет, постоянно возрастающий, интеллектуальное солнце, которое просвещает его в созерцании вещей и ведет его по пути коллективной жизни».

«Я никогда не найду лишним, – прибавляет Литтре, – что все мыслимое или немыслимое имеет приложение лишь в наших собственных пределах: таков один из самых существенных результатов психической физиологии. В этих пределах эти термины обладают истиной, достоверностью, верностью, но при первой попытке перенести их на наши пределы, мы уже лишаемся уверенности в том, что они имеют какое-либо значение, и они падают на нас как оружие, неудачно брошенное в пространство. Известно, что человеческий разум не предугадывает мира, а открывает его посредством опыта, и известно так же, что опыт не имеет никакого значения в вопросах сущности и начала».

«Ничто не дает нам прав распространять психическую теорию нашего сознания и сознания животных на все вещества, во все времена и во все пространства».

«Положительная философия имеет в виду разъяснять лишь то, что подлежит человеческому опыту и наблюдению; каждый раз, когда логика данного времени пытается проникнуть за пределы опыта и наблюдения, философия позитивистов благоразумно останавливается и скромно сознается в бессилии человеческого разума. За этими пределами положительная философия ничего не отрицает и ничего не утверждает; она, одним словом, не знает непознаваемого, но констатирует о существовании его. Такова высшая философия; идти еще далее химерично, но доходить до этого значило бы бежать от нашего назначения».

«Человеческий разум в продолжение своего развития не раз принимал вещи, которые прежде казались ему немыслимыми, и отказался от других, которые считал единственно логичными: эта психическая несостоятельность в нем есть».

* * *

Что же говорит Литтре? Человеческому знанию здесь положены пределы.

Позитивная философия признает своим предметом только подлежащее наблюдению и опыту, т. е. подлежащее только нашим пяти чувствам.

Опыт не имеет никакого значения в вопросах сущности и начала, т. е. о сущности и начале мы не можем знать ничего по опыту, следовательно, и толковать о них позитивная философия не имеет права.

За пределами опыта и наблюдения философия позитивистов благоразумно останавливается и скромно сознается в бессилии человеческого разума.

За этими пределами позитивная философия ничего не отрицает и ничего не утверждает, не знает непознаваемого, но констатирует о существовании его.

В человеке есть психическая несостоятельность.

* * *

Прекрасно! Позитивная философия приняла вселенную comme un fait accompli, отмежевала себе известное пространство и занялась сочинением его толковой генеалогической статистики.

Никто не имеет права нарушать ее спокойствия и мешает ее важным и многополезным исследованиям. Почтенное, благородное, необходимое занятие. Это жизнь естественных наук, в высшем их значении взятых. Сами святые отцы, проводившие все свое время в богомыслии и подвигах духовных, сознавали достоинство искания истины. Марко подвижник, например, говорит: Не разумеяй истины, ниже истинно веровати может. Разум бо по естеству предваряет веру (О добротолюбии). Наконец есть великое слово Спасителя, которое можно, кажется, применить к делу науки: блажени алчущие и жаждущие правды, яко тии насытятся! (Мф. 5, 6)

Должно желать успехов позитивной философии, радоваться им и содействовать всеми силами, кто сколько может, ее благородной цели познания природы вещественной, но благоволит же и она относится, хоть с такой же скромностью, к вопросам природы духовной, лежащим, по собственному ее сознанию, вне пределов, ей подведомственных.

Откуда это все? Как оно произошло? Для чего? Надолго ли? Что такое жизнь? Что такое человек? Зачем он здесь? Что ему делать и как ему жить? Что такое смерть? Роковые эти вопросы нам присущи: от них нельзя уйти никуда, нельзя ни запереться, ни застраховаться; они не дают покоя мыслящему человеку и мучат его с первой минуты сознания; никогда позитивная философия, какие бы открытия ни сделала в отмежеванных себе границах, не заглушит их, не удовлетворит духовной жажды человека.

Ученые, отвлекаясь, увлекаясь и завлекаясь, могут иногда довольствоваться мнимой положительностью, и даже наслаждаться своими открытиями в ее пределах; иные, погружаясь в свои изыскания, тонут в их глубине (а наши в лужах, нет, – в помойных ямах Запада) до такой степени овладеваются ими, что лишаются способности поднять голову, посмотреть на небо и обозреть горизонт. Теряясь в частностях, они не могут уже возвыситься до общего; занимаясь мелкими дробями, тупеют для воображения миллиардных чисел и так тяжелеют, что не могут возвыситься до мысли о великой единице трехипостасной.

Впрочем, я не верю, чтобы мог существовать такой охлороформенный (обезчувственный) позитивист, к которому б никогда не попадали в голову роковые вопросы. Не верю я, чтобы никогда не обеспокоили они, не смутили самого выспреннего философа на высоте его умозрений и в глубине его исследований, вдруг представясь его уму и оставаясь безответными. Не может быть, чтобы какому-нибудь Дарвину, Лапласу или Гегелю, не становилось иногда жутко и чтобы дрожь не прибегала вдруг по его телу при подобном, невольном недоумении.

Это недоумение, эта дрожь должны увеличивать его беспокойство и смущение гораздо больше, чем обыкновенных смертных, соразмерно с высотой, глубиной и силой его ума.

Вот этими моментами духовных судорог, страшных, мучительных ощущений, способных сводит с ума и осуждается сама собой, уличается односторонность, близорукость, гордость той науки, которая непщует заключать в себе все искомое, присвояет себе бессменное диктаторство в управлении жизнью, отвергает, осуждает всякое другое искание, стремление, и между тем невольно сознается, что кроме видимого, осязаемого, ощущаемого, есть еще что-то высшее, о чем рассуждать отказывается, объявляя оное недоступным для ума, превыше его сил.

* * *

Как Литтре говорит, что вопрос о сущности и начале не подлежит позитивной философии, так Спенсер утверждает, что «сила», которую проявляет нам вселенная, совершенно неисповедима; и сам основатель позитивной философии, Огюст Конт, заключает, что «законы природы не могут дать ответа касательно собственного своего происхождения, условия случая бессильны что-либо сделать, следственно вселенная получила начало путем сверхъестественным». «Каким образом впервые развилась жизнь, это вопрос безотрадный», т. е. неразрешимый, сознается и Дарвин.

Религия и церковь принимают человека в свои объятия, отвечают на его вопросы, ободряют, укрепляют его на тернистом пути сей жизни. Зачем же вы, философы и естествоиспытатели, позитивисты, хотите мешать их благодатному действию, от которого сами, немощные, отказываетесь? Наслаждайтесь своими отрицаниями, если они вам так любы, но оставьте «малых сих», с здравым рассудком, без предвзятых идей, молиться и верить Сказавшему:

Кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать во век; но вода, которую Я дам ему, сделается в нем источником воды, текущей в жизнь вечную (Ин. 4,14).

Я хлеб живый, сшедший с небес; ядущий хлеб сей будет жить во век (Ин. 6, 51).

Вспомните еще страшное слово Спасителя: Кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской (Мф. 18, 6).

В бессилии решить для себя роковые вопросы, если кто не может сказать: «Верую, Господи, помози моему неверию», то молись, по крайней мере: «Сомневаюсь, Господи, разреши мои сомнения».

* * *

Поэт[229] так выразил нравственное состояние нашего времени:

Не плоть, а дух растлился в наши дни.

И человек отчаянно тоскует;

Он к свету рвется из ночной тени,

И, свет обретши, ропщет и бунтует.

Безветрием палим и иссушен.

Невыносимое он днесь выносит…

И сознает свою погибель он,

И жаждет веры… но о ней не просит.

Не скажет век, с молитвой и слезой,

Как ни скорбит перед замкнутой дверью:

«Впусти меня! Я верую, Боже мой!

Приди на помощь моему неверью!»

Он же, посылая книгу Нового Завета в подарок одной женщине, боровшейся с несчастием, говорит:

Но скудны все земные сил;

Рассвирепеет жизни зло —

И нам, как на краю могилы,

Вдруг станет страшно, тяжело.

Вот в эти-то часы, с любовью

О книге сей ты вспомни —

И всей душой, как к изголовью,

К ней припади – и отдохни.

Вот еще четыре трогательных его стиха:

Пускай страдальческую грудь

Волнуют страсти роковые, —

Душа готова, как Мария,

К ногам Христа навек прильнуть.

II

Найдены заведенные часы: нашедшие разбирают их пружины, колеса и стрелки исследовать, какая пружина приводит в движение то или другое колесо, которое прежде, которое после, через какие посредствующие части, какое направление принимают вследствие этого движения стрелки, чьей помощью указываются на циферблате секунды, минуты, часы, числа, месяцы.

Положим, что исследователи согласятся между собой, определят назначение и свойство составных частей и объяснят удовлетворительно весь механизм движения; положим, что они дойдут наконец до заключения, что должен существовать ключик, которым завелась машинка, и приведены в движение все части, – вообразят даже его как-нибудь… задачу свою исполнят они блистательно. Но разве тем дело кончится? Откуда взялся ключик? Кто заводит им часы?

Откуда взялись материалы, из которых часы сделать было можно? Кому нужно их движение? Для кого они указывают время? Вот в чем вопрос (That is the question)!

* * *

Сравним еще мозговой аппарат (снаряд) с фортепиано: клавиши, – предположим их безчисленное количество, – пусть соответствуют нашим внешним чувствам. Руки пробегают по клавишам, как предметы – продолжим сравнение – поражают зрение, слух. Клавиши потрясенные будут соответствовать ощущениям: они произведут в корпусе инструмента соответствующие звуки; точно как ощущения сообщаются мозгу и производят там известные движения. Но здесь и оканчивается сравнение!

Клавиши потрясены, сообщили движение, издали звук; глаз; ухо, вкус получили впечатление, сообщили его мозгу; мозговые рефлексы – это звуки, произведенные движением клавишей, а дальше что? Звуки себя не слышат, а человек чувствует, сознает, мыслит. Откуда же на движения мозга низлетает сознание? Как с таким-то его положением соединяется та или другая мысль? Кому она сообщается во владение и кто ею распоряжается? Как она выражается в свою очередь, по другому таинственному процессу, словом, и словом тьмочисленным, по количеству языков?

* * *

Физиолог покажет, разберет отношение предмета к чувству, исследует все перемены, происходящие в органе и частях, его составляющих. Далее – опишет путешествие ощущения по его скоротечным дорогам в голове и исследует, чту таким ощущением производится в мозгу, в какой его части, когда мозг расширится, когда стеснится, растянется, какое действие произведет на соседние части, на все тело и на весь организм… все это можно, все это наука сделает, точно как с Боклями исчислит когда-нибудь подобные песчинки во всей этой неизмеримой, необъятной, бесконечной вселенной, сочтет, пожалуй, все лучи, испускаемые мириадами бесчисленных звезд, – это жизнь наук, – а все-таки мы не узнаем каким образом, откуда, чем осмысливается ощущение, переданное мозгу и произведшее тот или другой рефлекс (впечатление)! Понятие не в этом впечатлении (которое есть только его вещественное выражение), а инде, где должна взяться за него психология!

* * *

Nihili in intellectu, nisi in sensu (Ничего в уме, чего не было прежде в чувстве). Это сказано давно. Но давно также и ограничено: nisi intellectus ipse (кроме самого ума). Позитивисты говорят, что науке принадлежит только все видимое, осязаемое, ощущаемое. Но чем же они рассуждают о видимом, осязаемом, ощущаемом? Разве это орудие рассуждения видимо, осязаемо, ощущаемо?

Ум, – это, говорят они, есть следствие впечатлений, получаемых человеком с утробы матерней и как-то (?) рождающихся из них мыслей: наши решения, действия, рассуждения суть только естественные плоды, невольные выражения, необходимые результаты впечатлений, полученных нами в продолжение нашей жизни: впечатления ежемгновенно получаются, действуют взаимно одно на другое, и имеют, как умножаемые числа, свое произведение, которое безпрестанно изменяется, возрастает, умаляется, крепнет, слабеет. Это произведение и заставляет человека думать или действовать во всякую минуту таким, а не иным образом. Сам же человек тут не при чем: он только свидетель того, что происходит с его ведома, и обнаруживается его мыслями, поступками, всей жизнью.

Какова должна быть эта лаборатория, спросим мимоходом, кипучая и клокочущая, в которой впечатления, самые разнообразные, попадают со всех сторон, борются между собой безпрерывно, перекрещиваются, изменяются, перерабатываются, и всякую минуту обнаруживаются в действиях, которые мы. По старым, якобы обветшавшим, понятиям, приписывали уму, сердцу, воле?

Неужели такой лабораторией объясняются действия ума? Ум не понятен, как непонятна воля, сердце, как не понятна жизнь, как не понятен человек, вселенная; но такой лабораторией со всеми ее операциями он не объясняется, а разве помрачается!

И как же смеет позитивная философия, объявляющая, что имеет своим предметом только видимое, осязаемое, ощущаемое, представлять такую гипотезу, которая своей смелостью далеко оставляет за собой всякие отвлеченности!

Итак, наш ум чудный, который мы привыкли было называть творческим, есть только продукт, процесс бесчисленных впечатлений, перебродивших в нашем мозгу деспотически или тиранически, против нашей воли (да ее и нет), в нас действующих. Люди могут быть только невольными регистраторами действий, через них совершающихся. Подвижными циферблатами внутренних постоянных революций!

Человек есть автомат, машина, заводимая влиянием окружающего мира. Державинский Бог, Рафаэлево Преображение, речь Мирабо, соображение Дарвина сочинились сами собой, произошли из прежних впечатлений: Державин, Рафаэль, Мирабо, Дарвин тут не при чем! Это только имена собственные для каталога. Блонден пускается по канату над Ниагарой: это не он прыгает, а его впечатления, рефлексы, которые пригнали его сюда неволей!

* * *

Что такое умный человек и глупый? У первого такой-то мозг, у второго иной, как у одного человека хорошее зрение, у другого дурной слух, вкус и проч. Вся разница между людьми, следовательно, по упомянутой системе, в различии орудий, инструментов, случайно ими в той или другой капле зародыша полученных, случайно подвергавшихся тем или другим влияниям; все люди различаются между собой только по количеству случайно доставшегося им мозга, который так или иначе впечатляется в продолжение их жизни.

Сколько голов, столько умов, столько и мозгов! Откуда же различие? Этот мозг производит Ньютона, этот Цезаря, Цицерона, Рафаэля, а этот – нигилиста русского. Какие границы этих мозгов? До чего могут доходить они? Вниз, мы знаем теперь, что они могут сойти на нет, на ничто, на нигилиста, на русского уездного, замоскворецкого нигилиста (ниже нельзя), с его обстриженной подругой, без косы. В синих очках, – а вверх? Отчего зависят эти повышения и понижения? Все – от получаемых впечатлений? Странно, что наша новая педагогика не займется фабрикацией впечатлений, и не возьмет на себя подряд ставить нам музыкантов, поэтов, юристов[230].

Человек – автомат, а род человеческий еще более. Эскимосы, французы, англичане, греки, готтентоты – это только вокабулы, имена различные.

Что же история? Фантасмагория, на которую мы радуемся вчуже, сами не зная почему, т. е., повинуясь сумме своих случайных впечатлений.

* * *

И воли нет! Это такой же плод чуждых семян, ветром в мозг, а не в душу (отвергаемую) занесенных!

Карамзин и Ванька Каин, Иоанн Грозный и Феодосий Киевский, уголовный преступник и святой отшельник – суммы впечатлений, по независящим от них обстоятельствам, полученных, западавших под их черепа.

Нельзя не заметить, что наши адвокаты пользуются отлично этой теорией!

Какую роль играет человек на земле? Такую же, как камень, растение, животное. Что же такое сознание? Лишнее свойство камня, растения, животного?

Ну, а что же делать еще с понятием о добре и зле, о лжи и правде, о совести? Их нет в мозгу. Если бы все в человеке зависело только от впечатлений и их сумм, то из чего же бы возникли – понятие о добре и зле, борьба в выборе добра и зла, угрызения совести, мысль об усовершенствовании, как бы могли зародиться понятия – о Боге, о душе, о другом мире? Считайте, пожалуй, эти понятия, различения, условными, производными, но они существуют, понятия, различения, как бы ни были, и этого довольно бы кажется для убеждения, что есть в человеке, кроме впечатлений внешней природы, что-то свое, особое, почему он и есть человек, – что-то не подчиненное впечатлениям, а управляющее ими, выбирающее, действующее, – душа!

Камень увеличивается, дерево растет, – но человек что-то делает: вот Византийский храм Святой Софии, вот Рафаэлева Мадонна, вот Генделева оратория, – неужели все это – только естественные произведения? Чем отличается Аполлон Бельведерский от глыбы мрамора? Как он из нее произошел? Что-нибудь было нужно этой глыбе, чтобы сделаться Аполлоном.

У камня, у дерева нечего спрашивать отчета. Новые наши философы думают, что и у человека нечего спрашивать отчета – прекрасную будущность они готовят для своих детей, которые, увы, кажется и начинается, судя по газетам.

Материалисты смешивают то действия, то явления, то поводы, с причинами. Сыпь, опухоль, пятна, краснота – суть признаки, явления болезни, но не болезнь сама. Страх, удивление, радость сопровождаются такими-то движениями мозга, точно как такие-то предметы производят такое-то впечатление в глазу, в ухе, а чрез них в мозгу, но сознание есть фактор, сила от них особая, есть искра, так сказать, внешняя, воспламеняющая порох. Свет во тьме (мозговых рефлексов) светит, но тьма его не объят.

* * *

Никакими рефлексами нельзя объяснить размышление, когда человек приводит, так сказать, в волнение всю свою мозговую систему, летая мыслью по вселенной, поднимая из могил все прошедшее, или созидая новые, особые миры, и населяя их произведениями своего воображения. Никакое море своими волнами не сравняется, в разнообразии и быстроте представлений, с его фантазией, которой мозг беспрекословно повинуется!

Хотят доказать, что психология должна быть и не может иначе быть, как продолжением физиологии, другими словами, что вся наша умственная, нравственная, духовная деятельность находится в исключительной зависимости от первоначальных впечатлений, и их, так сказать, сумм, плодов.

Нет, физиология так соединяется с психологией, как душа с телом, мысль со словом, закон необходимости с законом свободы, или предопределение со случаем. Так соединяется артерия с веной. Но артерия не есть вена, мысль не есть слово, свобода не есть необходимость, душа не есть тело, и психология не есть физиология.

Соединение, совпадение противоположностей, крайностей или полюсов, соединение, совпадение законов необходимости с законами свободы в истории, при которых случай делается рабом судьбы, есть таинство, которое, разве можно чувствовать, чаять, а не понимать – пока на земле!

III

Я начал читать Бокля, и после первых страниц мне вспали на ум стихи Державина:

Измерить океан глубокий,

Сочесть пески, лучи планет,

Хотя и мог бы ум высокий…

Ум высокий Бокля счел несколько песчинок, счел несколько лучей, а сколько их осталось?

Другие умы высокие, и еще высшие, сочтут еще несколько песчинок и лучей, даже больше, приложат к его суммам еще некоторые количества, а все-таки должны будут сознаться, что

Ему числа и меры нет!

Бокль очень остроумен, очень проницателен, в том или другом уголку знания, но из-за кустов не видит он, кажется, леса, из-за травок не обозревает луга.

Как самоучка, он считает, впрочем, открытием то, что задолго до него было переизвестно, но не попадалось ему под руку; за новость предъявляет он некоторые свои требования от истории, а они даже на русском языке были оглашены прежде, чем он родился, или выучился грамоте.

А наши-то невежи каковы, разевая рот на мнимые Боклевы открытия без исключения!..

Не говорю уже о его нелепостях. Нравственные истины неподвижны, говорит он[231], и, следовательно, нет нравственного прогресса; они не могут иметь влияния на развитие цивилизации.

Да разве истины ограничиваются только собой и заключаются только в книгах и системах?

Нравственные истины неподвижны, как и все прочие истины, как дважды два четыре, как законы обращения светил небесных. Но истина в природе, в книгах, в системах, и истина в отражении, в сознании, в исполнении – не одно и то же. Жизнь человека и состоит в приближении его к идеалу нравственных истин (данному в Евангелии), точно как жизнь науки – в приближении ее к полному познанию, отражению природы в уме, к истине.

Законы даны; они неизменяемы. Так, по Боклю, от них и пользы нет? В том-то и дело, что они должны войти в жизнь, приводиться в исполнение, – и общество, и государство тогда процветает, когда законы его исполняются. Законы даются для людей, по людям и судите об их влиянии, действии, пользе.

В этом отношении удивительно затмение в светлом уме Бокля.

Частные его замечания, исчисления песчинок и лучей имеют, разумеется, полное право на уважение.

* * *

Так точно некоторые и из других философов досчитываются до десяти, до ста, до тысячи, а там многое еще остается считать![232] Они уразумевают, угадывают, описывают частички, единицы, дроби, десятичные, миллионные дроби мироздания, а между тем из этих гомеопатических уразумений, угадок и догадок, делают посылки ко Всему. В том-то и беда! Не только Все им недоступно, но они не обращают внимания даже на то, какую связь со Всем имеют их собственные открытия.

Иные останавливаются на полдороге, пред тем или другим положением науки, пред собственным открытием, и отвергают прочее, как будто бы его и не бывало.

А если бы они имели силу ступить еще шаг-другой, подняться повыше, то они сами увидели бы, может быть, другое, – и стали бы судить иначе.

Идучи по горе, встречая повсюду преграды и заборы, бугры и ямы, устаешь поневоле, останавливаешься, но смешно ведь судить и толковать о видах, имея горизонт со всех сторон стесненный и закрытый, о том, что представляется на открытой со всех сторон вершине. Взойдите на верх горы, очистите чувствия и узрите!

Ограниченны и односторонни эти философы со всей их начитанностью, остроумием, глубокомыслием. Они гоняются за частностями, которых есть миллиарды, тьмы тем, и дорожат ими, а великое целое для них, для некоторых, как будто не существует! Ко всем им можно применить басню Крылова «Любопытный».

Они трудятся усердно, находят иногда удачные объяснения, а потом все-таки приходят ко тьме, где ни зги Божией для них не видно (это выражение здесь кстати), но не сознаются, а оборачиваются спиной, начинают умничать и несут дичь, то есть непостижимость заменяют дичью, не только непонятной, но и бессмысленной, и должны бывают умолкнуть, если не имеют добросовестности повторить стихи вдохновенного поэта:

Я царь, я раб, я червь, я бог,

Но будучи я столь чудесен,

Отколь я произошел? Безвестен,

А сам собой я быть не мог.

Род человеческий трудится, ломает себе голову, напрягает все способности, проливает пот и кровь: ну что же он понял? По всем данным и по всем опытам видишь, дальше чего не может идти наука или разум: он может описать явления, найти связь между ними, аналогию, определить взаимное влияние, облегчить обозрение – только! Но и до этого еще далеко!

Сравните, сколько узнано, с тем, что узнавать остается. Да и узнанное не безпрестанно ли применяется? Не то, не так, ошиблись! Вот чего не было на виду! Вот что не принято было в соображение! И проч.

Все науки дают ответ неудовлетворительный о предметах своих исследований, что касается до их сущности. Этого мало: судя по тому, что мы узнали, должно принять, что мы и узнаем о высших вопросах, – немного больше, говоря вообще, на этом пути, сколько бы ни бились, сколько бы не изрезали лягушек, и какую бы аналогию ни нашли в человеческом теле с телом двурогих, четвероногих или таких-сяких животных.

* * *

Да не обвинит меня никто, на основании этих слов, в недостаточном уважении к науке, к философии: я говорю здесь о несостоятельности науки в отношении к основным, первым вопросам бытия и жизни, природы и человека, а никак не в отношении к их явлениям во времени и пространстве. Исследование о сих предметах, связи, взаимном влиянии, действиях и явлениях – вот законная принадлежность науки, ее высокая задача и цель. Так точно и философия, как искание мудрости, любовь к мудрости, стремление к разрешению главных человеческих вопросов, – философия, представляя собой, своими усилиями, развитие ума, высшей человеческой способности, есть самое высокое, самое благородное, самое почтенное, обязательно, так сказать, для человека занятие.

Честь, слава и благодарность благодетелям науки, которые напрягают свои силы, не щадят трудов для изучения природы и человека, для представления людям, как «невидимое Его, Его вечная сила и Божество, от сотворения мира видима чрез рассматривание тварей».

Искренне, добросовестное занятие наукой, какой бы ни было, возбуждает благоговение, и если половинное знание приводит к неверию, – то полное внушает веру.

Величайший философ древности, Сократ, кончил свою жизнь, посвященную исканию мудрости, торжественным признанием: я знаю, что ничего не знаю.

Такое признание есть венец человеческой естественной мудрости. Но сделать его мог Сократ, знавший, что в его время узнать было можно, и не удовлетворившийся этим, всем; только такое всеобъемлющее знание дает цену признанию в незнании, в неудовлетворительности знания, возбуждает благоговение (страх Божий) пред тем «ничего», которое скрывается под узнанным всем, пред тем «ничего», которое выражает с одной стороны неудовольствие, а с другой, без сомнения, желание, жажду.

Невежа ничего не знает; мудрец Сократ ничего не знает. Эти два незнания отстоят одно от другого, как небо от земли.

Философ нашего времени, становясь даже на степень Сократа, должен бы повторить его признание, потому что знания его времени увеличились только в количестве, но таких философов еще нет. (Не мудрено, если и в древности нашелся только один).

* * *

Нынешние философы, зная многое, узнавая многое, то есть, делая собственные открытия, действительно драгоценные в известном отношении, довольствуются по большей части своими знаниями, и в упоении гордости, только отчасти законной, зажмуривают глаза на Сократовское ничего и его значение как будто бы его и не было, а есть и такие, которые относятся к нему с презрением, или даже отвергают его существование.

Наука, как грамота, как религия, как все, может быть употребляема во зло. Вот ее злоупотребления, увлечения незваных ее поклонников, дерзость возгордившихся ее жрецов, возмущают всякого благочестивого, скромного искателя истины[233].

Если бы мы поняли что-нибудь совершенно, если бы могли иметь надежду, по верным данным, что может понять и узнать все, хоть мало помалу, то наше неверие могло бы сколько-нибудь оправдываться. Но ведь мы остаемся во мраке среди своих усиленных, напряженных исследований, и не должны иметь никакой надежды выйти на свет по одному этому пути под руководством разума.

Неужели весь род человеческий осужден на Сизифову работу – встаскивать с усилием на гору камень, который скатывается оттуда вниз? Или на занятия Данаид, которые должны были накачивать бездонные кадки? Может ли быть так? Неужели так должно быть, и этому не будет конца? Ум отказывается верить такому учению. Что-нибудь да не так.

По одному пути науки, разумеется, в своей степени необходимому, нельзя найти истины, получить здесь полное удовлетворение.

Откуда все взялось, как произошло, кто дал нам жизнь, что она такое, для чего мы живем, что такое смерть, бесконечность, беспредельность, вечность, пустота? Одни из модных философов ищут себе ответы на эти и подобные существенные вопросы, не находят, встречаются с противоречиями и отвергают; другие, позитивисты, не отрицая существования вопросов, объявляют их не принадлежащими науке; третьи говорят, что искать ответы нечего, что вопросы эти не стоят внимания, а должно думать только о том, исследовать только то, что подлежит нашим чувствам.

Можно недоумевать, можно сомневаться, можно быть неуверенным и говорить: не понимаем, не знаем, но отрицать безусловно не понимаемое есть и дерзость и невежество.

А вы разве понимаете, спрашивают эти философы своих противников? Нет, не понимаем, – те отвечают, – даже более, не смеем сказать, что верим, потому что часто колеблемся и забываемся, но можем сказать, что преклоняемся со страхом и трепетом пред вечной Премудростью, чьей бы то ни было, говоря вашим языком, перед Богом, как мы ее называем, благоговеем пред Спасителем, великим учителем рода человеческого, Иисусом Христом, и в лучшие минуты своего сознания молимся: веруем, Господи, помози нашему неверию!

Мы не понимаем и смиряемся пред непостижимостью, а вы сквернословите и богохульствуете.

И убеждения, конечно, бывают различные, более или менее твердые, более или менее слабые; можно колебаться в них, если и на святых отцов находили минуты сомнения, кои приписывали они искушениям или навеваниям злого духа, – но отрицания безусловные, полные нельзя объяснить, разве исключительным состоянием мозга в какой-нибудь его части.

С такими отрицаниями может ли желать жизни мыслящий человек? Для чего? Единственный ответ могут дать ему такие философы: pour passer le temps (чтобы проводить время!) в точном значении этих слов.

Мы признаем жизнь тайной, а вы чем считаете ее? Если она для вас не тайна, что же вы не объясните нам ее? C’est un fait accompli: этот ответ одинаковый, под пару к pour passer le temps!

Уничтожив, как им кажется, прежние верования, они успокаиваются, как будто все поняли, все решили, все сделали, а они только делают мрак гуще.

И какие же другие верования дают они? Чем заменяют уничтоженное?

Вы отвергаете то и то и очень довольны своими доказательствами, ясными и убедительными. Ну, теперь попытайтесь представить ваши положения, утверждения на место уничтоженных вами, дайте нам свой катехизис, свой символ веры. Вот тут-то вы увидите всю пустоту и скудельность, и зловредность нашего образа мыслей. Отрицать легко, утверждать мудренее.

Вы ничего не скажете, если ухитритесь, то встретите возражений гораздо больше, нежели сколько делаете сами своим противникам.

Сочините чертеж новой вселенной! Да сочините хоть чертеж какой-нибудь новой мошки, какой-нибудь новой былинки!

Что? Силы не хватает, да и воображения не достает? А эта вселенная произошла сама собой, ни с того, ни с сего, из ничего, случайно?!

Осмотритесь кругом: никакое дело пустое не делается само собой, без причины, без повода! Каким же образом вся эта удивительная машина, совокупность машин, составляющих одно великое, безпредельное целое, могла произойти сама собой? Помощью безсмысленной силы сотворилось чудо?

Все чудеса вы отвергаете, а самое великое чудо, чудо чудес, вы допускаете в вашей системе смело, без малейшего сомнения. Неужели здесь нет вопиющего противоречия?

Кроты роются в земле, рассуждают и спорят о солнце, и вот находятся между ними умники, которые предлагают доказательства, что солнца нет, да и быть не может. Невежество рукоплещет! Несчастные!

В природе есть сила вездесущая, невидимая, потаенная, которая производит… вот зерно, вот капля… Как из этого зерна вырастет пальма, розан, померанец, или из этой капли – верблюд, соловей, человек?.. вы не понимаете, философы, а допускаете, ибо видите своими глазами это происхождение. А скажи вам – Бог, вы Его отрицаете. Бога нет?

Что же есть? Вы есте. Да откуда же вы? Сами сотворились, произошли сами собой? Может ли быть что-нибудь нелепее таких положений, в которые вы упираетесь, идя путем логики, ума?

Вы родились случайно, живете как-нибудь и умрете на авось? И такая философия вас удовлетворяет? Ваш ум не предъявляет никакого требования более? Вы можете жить спокойно? И вам даже хочется жить?

Человек произошел сам собой, – так и курица сотворила сама себя, сотворилась, произошла сама собой, и начала нести яйца. Но откуда же подлетел к ней петух с предложением своих услуг? Курица несет яйца, но ведь она сама вылупляется из яйца? И так яйцо было прежде курицы? Откуда же это первое яйцо? Как оно произошло? К таким простым вопросам и соображениям снисходит ли ваша наука?

Вы приписываете все творение какой-то силе: ну, вот это и есть Бог. Слово только другое. Или у вашей силы нет сознания, то есть она творит чудеса премудрости, быв сама безумной?

Удивительная дерзость или ограниченность тех философов, которые непщуют объяснить необъяснимое, и, в бессилии объяснить, отрицают все и вся.

Другие философы признают существование вопросов, но объявляют их не принадлежащими науке, позитивной философии.

Кому же они принадлежат? Куда деться от них? Что делать с ними? Под красное сукно положить их нельзя.

Вы считаете их не принадлежащими науке, потому что объяснить их не можете, но вы допускаете их существование, так относитесь по крайней мере к вопросам этого рода, не только к высшим тайнам религии, с бо礈льшим почтением и смирением.

Хотя бы в силу очевидной невозможности разрешить первые вопросы, если ни сердце, ни ум не дают вам других оснований, вам следовало бы смириться, подумать о пагубных последствиях и устрашиться вашей проповеди, смущающей людей слабых, которые ниже вас образованием или способностями и следуют за вами, зажмурив глаза, очертя голову.

Бога нет (Спасителя и подавно), но природа-то, вселенная есть? Что же она такое? Perpetuum mobile, вечное движение. Странное дело! Человек, как ни ухищряется, как ни ломает себе голову, а вечного движения даже в самом малом виде, из готовых материалов, с помощью всех наук и их удивительных открытий, произвести не может, и самые умные, высокоученые люди отказываются даже и от мысли о возможности, а это огромное, беспредельное, из тьмы тем миров состоящее perpetuum mobile сочинилось само собой. Когда? Без когда. Такое чудо нигилисты допускают, а других чудес, попроще нет? Позитивисты говорят: лучше станем считать песчинки, исследовать атомы, а больше нам нет дела ни до чего!

Считайте, исследуйте, но со смирением, – и вы в каждой былинке увидите ту же премудрость, которая сияет в совокупности всего мироздания, но чтобы все мироздание произошло из этой былинки посредством естественного подбора и борьбы за бытие, – ум отказывается верить!

Третьи из вышеисчисленных философов провозглашают торжественно, что роковые вопросы не заслуживают никакого внимания, что это – пустяки. Никто у нас не отозвался о них смелее доморощенного философа (много-талантливого молодого человека, погибшего рано), который служил много лет, да еще и теперь служит оракулом нашей молодежи: «мы все сильно заражены наклонностью к натур-философии, – сказал Писарев в одной своей статье, – к познанию общих свойств естества, основных начал бытия, конечной цели природы и человека и прочей дребедени (!), которая смущает многих даже специалистов, и мешает им обращаться, как следует, с микроскопом и анатомическим ножом…»

Прекрасное, верное изображение философов последнего сорта дал нам Тютчев.

Не то, что мните вы, природа —

Не слепок, не бездушный лик:

В ней есть душа, в ней есть свобода.

В ней есть любовь, в ней есть язык.

Вы зрите лист и цвет на древе,

Иль их садовник приклеил?

Иль зреет плод в родном чреве

Игрою внешних чуждых сил?

Они не видят и не слышат.

Живут в сем мире как впотьмах,

Для них и солнца знать не дышат.

И жизни нет в морских волнах.

Лучи к ним в душу не сходили,

Весна в груди их не цвела,

При них леса не говорили,

И ночь в звездах нема была.

И, языками неземными,

Волнуя реки и леса,

В ночи не совещались с ними

В беседе дружеской гроза.

Не их вина: пойми, коль может,

Органа жизнь глухонемой!

Увы! души в нем не встревожит

И голос матери самой!

Штраус отыскал, наконец, после долгих исканий, предмет для поклонения в последнем своем сочинении: «Древняя и новая вера». Этот предмет, по новейшему его учению, есть Universum, вселенная.

Ну, да этот Universum, вселенная, все-таки таинственная и для вас, не внушает ли во всякого мыслящего человека благоговения, трепета, страха? Не есть ли это тот же страх Божий, невольное сознание бытия Божия?

* * *

Послушайте одного из боговдохновенных, Премудрых людей, когда-либо на земле бывших, который как будто предусмотрел ваши несчастные заблуждения:

Открывается бо гнев Божий с небесе на всякое нечестие и неправду человеков, содержащих истину в неправде (которые подавляют истину неправдой), зане разумное Божие (еже возможно разумети о Боге), яве есть в них, Бог бо явил есть им (Поелику то, что можно знать о Боге, явно для них, явлено им). Невидимая бо Его от создания мира, творенми помышляема, видима суть, и присносущная сила Его и Божество, во еже быти им безответным (та, что они безответны). Зане же разумевшее Бога, не яко Бога прославиша, или благодариша, но осуетишася помышлении своими, и омрачися неразумное их сердце. Глаголющееся быти мудри объюродеша. И измениша славу нетленного Бога в подобие образа тленна человека, и птиц, и четвероног, и гад… И почтоша и послужиша твари паче Творца, иже есть благословен во веки. Аминь (Рим. 1, 19–25).

* * *

Если бы сатана помог этим философам убедить людей в их системе безбожия, то не счастье принесли бы они в дар роду человеческому, а гибель, даже временную гибель, хотя бы и не было вечной. В обществе произошел бы совершенный хаос и господство физической силы, какая была при его начале – господство животных страстей, которое, увы, и обнаруживается в некоторых явлениях нашего времени, общественных и частных.

IV

Наши философы, нигилисты и прогрессисты суть, большей частью, недоучившиеся студенты и озлобленные семинаристы, или дилетанты-самоучки. Со всеми науками, искусствами, теориями, системами, политикой и всякой премудростью, они познакомились как будто из телеграмм. И, не дождавшись почты, пустились судить и рядить вкось и вкривь о всех великих задачах человеческой жизни, о всех важнейших вопросах государственного управления.

Друзья мои! Подождать бы вам почты: может быть, принесла бы она вам основания, более твердые и прочные!

Студенты, о которых упомянул выше, учились чему-нибудь и как-нибудь, но не имев терпения, не доучились ни до чего, и вышли на свободу.

Семинаристы, стесненные по своим училищам, во всех движениях ума, сердца и воли, но с изощренной диалектикой, с искусством логического фехтования, кончив курс – срываются будто с цепи, по выражению профессора Перевощикова, и пускаются во вся тяжкая. Для них все равно: доказывать бытие Бога или отвергать, и они начали отвергать те или другие общепринятые истины, потому что статьи такого рода ценились на ту пору выше на журнальной бирже. У кого способности были побойчее, – ну и пошла писать губерния, парафразируя новые книжки, французские и немецкие, как Белинский парафразировал Пушкина и Гоголя, а Добролюбов – Островского, распространяясь на доставляемые ими темы, с бо礈льшим или меньшим талантом, с бо礈льшей или меньшей горечью и желчью, которые так пришлись по вкусу новому поколению.

Очень рад представить их верный портрет, начертанный мастерской кистью Герцена, законного и беспристрастного судьи о своем частью, – не будь тем помянут, – отродье.

Заносчивые юноши заслуживают изучения, потому что они выражают временной тип, очень определенно вышедший, очень часто повторявшийся, переходную форму болезни нашего развития из прежнего застоя.

Большей частью они не имели той выправки, которую дает воспитание, и той выдержки, которая приобретается научными занятиями. Они торопились в первом задоре освобождения сбросить с себя все каучуковые подушки, мешающие жестким столкновениям. Это затруднило все простейшие отношения с ними.

Снимая все, до последнего клочка, наши enfants terribles гордо являлись, как мать родила, а родила-то она их плохо, во все не простыми дебелыми парнями, а наследниками дурной и нездоровой жизни низких петербургских слоев. Вместо атлетических мышц и юной наготы обнаружились печальные следы наследственного худосочия, следы застарелых язв и разного рода колодок и ошейников. Из народа было мало выходцев между ними. Передняя, казарма, семинария, мелкопоместная господская усадьба, перегнувшись в противоположное, сохранились в крови и мозгу, не теряя отличительных черт своих. На это, сколько мне известно, не обращали должного внимания.

С одной стороны реакция против старого, узкого, да вившего мира, должна была бросить молодое поколение в антагонизм и всякое отрицание враждебной среды: тут нечего искать ни меры, ни справедливости. Напротив, тут делается на зло, тут делается в отместку. Вы лицемеры, мы будем циниками; вы были нравственные на словах, мы будем на словах злодеями; вы были учтивы с высшими и грубы с низшими, мы будем грубы со всеми; вы кланяе тесь не уважая, мы будем толкаться не извиняясь; у вас чувство достоинства было в одном приличии и внешней чести, мы за честь себе поставим попрание всех приличий и презрение всех points d'honneur'ов.

Но с другой стороны, эта, отрешенная от обыкновенных форм общежительства, личность была полна своих наследственных недугов и уродств. Сбрасывая с себя, как мы сказали, все покровы, самые отчаянные стали щеголять в костюме Гоголевского «Петуха», и притом не сохраняя позы Венеры Медицисской. Нагота не скрыла, а раскрыла, кто они. Она раскрыла, что их систематическая неотесанность, их грубая и дерзкая речь не имеет ничего общего с неоскорбительной и простодушной грубостью крестьянина, и очень много с приемами подъяческого круга, торгового прилавка и лакейской помещичьего дома. Народ их так же мало счел за своих, как славянофилов в мурмолках. Для него они остались чужим, низшим слоем враждебного стана, исхудалыми баричами, строкулистами без места, немцами из русских.

Для полной свободы надобно забыть свое освобождение, и то, из чего освободились, бросить привычки среды, из которой выросли. Пока этого не сделано, мы невольно узнаем переднюю, казарму, канцелярию, семинарию, по каждому их движению и по каждому слову.

Бить в рожу по первому возражению, если не кулаком, то ругательным словом, называть С. Миля ракальей, забывая всю службу его, – разве это не барская замашка, которая «старого Гаврилу за измятое жабо хлещет в ус да в рыло». Разве в этой и подобных выходках вы не узнаете квартального, исправника, станового, таскающего за седую бороду бурмистра? Разве в нахальной дерзости манер и ответов вы не ясно видите дерзость старинной офицерщины, и в людях, говорящих свысока и с пренебрежением офицерщины, и в людях, говорящих свысока и с пренебрежением о Шекспире и Пушкине, внучат Скалозуба, получивших воспитание в доме дедушки, хотевшего дать фельдфебеля в Вольтеры.

До сих пор Герцен. Слова его относятся к учителям, а учеников, слушателей, прихвостней, попугаев, никогда не оберешься, когда проповедуешь отрицание, сомнение, неудовольствие, когда становишься в оппозицию и предлагаешь протест, – и вот раздаются бесконечные отголоски по журналам и газетам разносятся миазмы по губерниям и уездам, чем дальше, тем злокачественнее. Пагубное поветрие распространяется и собирается Панургово стадо. Молодежь на распутиях заражается больше и больше нравственной оспой, скарлатиной, и даже холерой. Лекарей мало по призванию, или они боятся выступить на сцену, а если находятся какие незваные, то вгоняют болезнь внутрь, или увеличивают, усердствуя не по разуму.

А сколько есть опасностей для болезней этого рода, с той и другой стороны, с правой и левой. Опасностей, которые делают их хроническими из острых, – и вот происходят Базаровы и Волоховы, померзее сочиненных Тургеневым и Гончаровым.

Зараза коснулась и девушек: они первым шагом на пути прогресса считают обрезать себе косу и поднять… голос с требованием прав, да и остаются многие в этом положении, на первом шагу, который делается для них последним.

Какие нелепости не выдаются этой сволочью, и всякая находит себе читателей и приверженцев! «Невольный труд есть та же проституция», – сказал из них кто-то, называя невольным трудом такой, за который человек принимается не по доброй воле. А за вольный труд, т. е. за труд по доброй воле своей приняться ему лень, нет привычки, да нет и охоты, а иногда нет и способностей. Ну, что же ему делать? Он и берет в руки нож, и при малейшем искушении или возражении, препятствии, неудаче, пускает в бок себе или досадителю.

* * *

Человек родится беспомощнее всех животных и принужден поневоле трудиться, ибо без этого труда не мог бы и жить: с чем же сообразно назвать такой труд проституцией? О, невежество, о, дерзость!

Страшно подумать, что большинство так называющей себя нашей интеллигенции, непщующей стоять впереди и вести других за собой, завладевшей по обстоятельствам высокими каланчами, смеется над противоположными учениями, и увлекает за собой много несчастной молодежи, для которой все делается трын-травой и жизнь копейкой.

Так объясняются самоубийства, убийства, отравы и всякие преступления, о которых мы читаем всякий день в газетах, и к которым прибегают даже несовершеннолетние.

Разум выше всего, восклицают наши доморощенные философы, и то с голоса. (Не вам бы говорить о разуме!) Наука должна объяснить все! Вот назначение человека!

Да знаете ли вы, что уразумел разум в продолжение известных пяти-шести тысяч лет?

Скажите по совести: можете ли вы выдержать экзамен по программе полного гимназического курса? Ну, хоть уездного училища?

Чем, скажите, занимаете вы свой разум, и что он производит, что произвел?

Вы пишете почти так, как читал Гоголев Петрушка – куда кривая ни вынесет.

«Смертью все оканчивается, после смерти ничего не будет». Да почему вы это знаете? Какие опыты убедили вас в этом? Из каких посылок вы делаете это заключение? Кто из вашего ничтожества приходил повестить вам это?

Ничтожества в начале, сзади, вообразить вы не хотите, а ничтожество впереди вы утверждаете смело, на каком же основании? Если бы ничего и не было, то все-таки, по законам хоть логики, утверждать это нет так называемой достаточной причины, нет никакого права.

Вам хочется доказать ничтожество! Ничтожество вы доказываете прекрасно, только – собственное ваше, настоящее, пишучи статьи, издавая газеты и участвуя в журналах, а доказать будущее ничтожество не удается и тем, кто поумнее и поученее вас.

Никакие Бокли и Дреперы, Дарвины и Фохты, не смогут объяснить пустоты, – даже при помощи наших доморощенных философов-самоучек, которые, по примеру Гоголева Ляпкина-Тяпкина, дошли сами собой до самых выспренних вещей, то есть низменных, да и сами пусты до нельзя.

Наши невежи скажут: сила, – да и успокоятся, как будто поняли и решили все.

Отвергая ту или другую непостижимость, вы как будто объясняете себе что-нибудь больше, чем понимают другие, вы как будто уразумеваете что-нибудь о жизни или смерти. Дерзость равняется невежеству. Страшно становится за вас и больно. У нас учреждаются по всем почти городам миссионерские общества, для обращения тунгусов и алеутов, а дома на всех перекрестках шатаются отчаянные идолопоклонники, которые поклоняются, кто золотому тельцу, кто дикой обезьяне, кто косматому зверю с хвостом, кто Белинскому, кто Писареву, кто самому себе. Вот о чьем обращении, вразумлении следовало бы подумать прежде!

* * *

Религии для них не существует. Небо очищено, мы свели оттуда Бога, восклицает один из модных философов, и за ним повторяют несчастные юноши… Грустно, тяжело смотреть на них и омерзительно читать в газетах и журналах статьи, которые пахнут тем же духом и служат для них ободрением и оправданием. В Германии эти теории не приносят такого вреда, как у нас. Там другая организация и тела и души. Да и вообще европейские ученые работают, и оглашают плоды своих трудов, как они при добросовестных исследованиях им достаются, предъявляют свои заключения своим братьям-ученым, которые их разбирают, отвергают, исправляют. Там до сомнений, до отрицаний доходят путем строгой науки, и последователи, дилетанты, дойдя до края, до края бездны, потолкаются-потолкаются, да и опомнятся, выберутся на другую дорогу, и с хорошими запасами, с прежними трудами, с приобретенными опытами начнут другую жизнь. Там разгульные студенты, откутив положенное время, перебесившись, делаются строгими лютеранскими пасторами, а наши учителя, и кольми паче ученики, хватают ведь только вершки. Они ведь ничего не знают, ничего с толком не читали, кроме Белинского и Современника (хороши наставники) ни о чем не думали основательно, а только болтали с голоса, как попугаи или сороки, и потому в минуту отрезвления, если кому удастся отрезвиться, они оказываются раками на мели; жизнь их повреждена в самом источнике, внутренности разъедаются полипом, и они встречают смерть в мучениях телесных и нравственных. Напрасно Тургенев придал своему Базарову любовь к науке и уморил его в больнице от тифозной заразы: настоящий, обыкновенный Базаров должен, правда, умереть в больнице, но от другой заразы[234].

Посмотрите на себя: кто вы такие? Что вы? Где учились? Что читали? Как провели жизнь? Что сделали до сих пор? Что испытали? Что имеете за собой в нравственном, умственном смысле? Укажите мне какую-нибудь новую мысль о науке, искусстве, человеке, государстве, политике, даже у своих учителей: Белинского, Чернышевского, Писарева, – споры прикровенные с бутошниками, возражения квартальным надзирателям и негодование на частных приставов; в той или другой форме, вот и все. Полевой роди Белинского, как выразился верно М.А. Дмитриев, Белинский роди Чернышевского, воздавшего ему за то апофеозом, Чернышевский роди Писарева, который дошел донельзя, до нелепостей, а вы парафразируете и пересказываете их докучную сказку, прикрываясь новыми общими местами.

Смотря на солнце, на месяц, на все эти бесчисленные звезды, воображая миры, кто не чувствует священного трепета во всех жилах своих? Погружаясь в размышление о жизни и смерти, кто не поникнет главой пред их таинствами, – а вы, несчастные, не только живете смело, но колобродите и колобредите еще смелее, и в полном удовольствии богохульствуете! Это можно объяснить только детством, которое не знает края, забавляется с огнем и играет над бездной, – только невежеством, с которым, говоря стихами Пушкина, толпа плюет на алтарь, где горит (священный) огонь, и в детской резвости колеблет (таинственный) треножник.

Вы не трогаетесь никакими чудесами природы, вам приятнее всяких полетов за млечный путь, копаться во внутренностях лягушек. Вы распотрошили их до последних суставчиков: экая сладость, что в рот, то спасибо! Вы превратили в плоть и кровь драгоценные для вас результаты последних исследований науки: родство человека с обезьяной доказано для вас, как дважды четыре! Вы материя, вещество! Прекрасно, вам остается броситься в болото к любезным для вас лягушкам, или в общество разнообразнейших со всякими хвостами, со всякими лапами, со всякими клыками и со всякими рылами обезьян. Что за привольная, разгульная, свободная жизнь! Какая интересная компания! С Богом! Но вы обижаетесь таким выражением? Ну так с чертом, – этот спутник для вас приятнее? – Счастливый путь!

Аще изгониши ны, повели нам ити в стадо свиное… Идите… и се устремися стадо все брегу в море и утопоша в водах (Мф. 8, 31–32).

Что же не строите вы храм своему косматому прародителю? Несчастные! Нашли себе в великом Божием мире достойных субъектов и объектов, братьев и сестер, пресловутых предков!

Мольеров мещанин во дворянстве очень смешон: он услаждается своим новым положением, прикидываясь равнодушным, – задает высшие тоны, стараясь быть естественным, – но ему неловко, из-под лайковых белых перчаток так и выказываются немытые, заскорузлые руки. Так и наши семинаристы, начитавшись французских газет и немецких книжек, представляют себя не только прогрессистами, но и радикалами, – им кажется, что черт им не брат, или лучше брат, а внутренно они неключимые рабы и прирожденные деспоты, что явствует из их собственных словопрений.

* * *

Тютчев как будто именно для них или с них написал следующие стихи:

Напрасный труд! Нет, их не вразумишь:

Чем либеральней, тем они пошлее;

Цивилизация для них фетиш,

Но недоступна им ее идея.

Как перед ней не гнитесь, господа,

Вам не снискать признанья от Европы:

В ее глазах вы будете всегда

Не слуги просвещенья, а холопы!

* * *

Есть критики, которые имеют дар видеть только дурное в высоких произведениях искусства, и, не понимая, не сознавая их красоты, не наслаждаясь ими, они останавливаются на маловажных пятнах, ничтожных ошибках, недостатках; Крылов сравнивает их со свиньей, которая, роясь в навозе на заднем дворе у богачей, спрашивает с досадой: да где же их бисер и жемчуг? Так точно близорукие и легкомысленные совопросники схватываются за видимые противоречия, или непонятные, несогласные с общими понятиями вещи, например, в книгах Священного Писания, и не обращают внимания на их глубокое, таинственное содержание, и глумятся с дерзостью.

Таково мое убеждение, говорит кто-нибудь. Но точно ли это есть его убеждение? Не кажется ли только оно ему? Не есть ли только это его мнение, даже с ветру принятое? И в этом трудно бывает нам удостовериться, а иногда совсем невозможно. Такова человеческая слабость, ограниченность вообще в этом отношении, но наши смельчаки не останавливаются на таких опасениях, а, закусив удила, бросаются, куда ни вынесет со своими мнимыми убеждениями.

Иногда действует или заставляет говорить только дух противоречия, очень обыкновенный, – отвергают часто не положение само по себе, а его утверждение. Один скажет: да, а другой в ответ ему: нет. Если бы первый отрицал, то второй стал бы утверждать, и левая сторона сделалась бы правой, как то случается в партиями в конституционных собраниях[235].

Для чего мы здесь живем, спрашивали ль себя когда-нибудь молодые витязи? Не может быть, чтоб мы обречены были на всю жизнь без цели! А если должна быть цель, то какая же? В чем следует полагать наслаждение жизнью? Во вкусной пище, в хмельном питье, в прелестных женщинах? Но ведь это наслаждения временные, до неизвестных возрастов, имеющие свои пределы, за которыми следует отягчение и расстройство желудка, головная боль и истощение сил. Это все наслаждения тела, которые в то же время, или впоследствии, сопровождаются огорчениями души, угрызениями совести. Как ни стараются доказать ваши учителя, что тело есть вместе и душа, но ежедневный опыт представляет опровержение их положениям.

* * *

Материалистам можно напомнить глубокую мысль покойного Иннокентия в пользу мнения о бессмертии души: если бы душа была одно с телом, то болезни тела должны были бы отзываться на всех так называемых душевных способностях, а мы видим часто, что при совершенном изнеможении тела, в крайних страданиях, сохраняется некоторыми людьми совершенно ясное сознание, и совершенно полное владычество над всеми муками телесными. Как вы объясните это, материалисты?

(Я пишу на память; может быть, ошибаюсь в выражении, но не ошибаюсь в сущности мысли).

В чем же считать наслаждение души? В искусстве, но ведь одно из ваших светил – Писарев отдавал все сочинения Шекспира с Пушкиным в придачу за пару сапог? В науке – но ведь эти наслаждении даются в удел немногим, и корень учения признан единогласно горьким, а только плоды его сладки, да скоро ли их вам дождаться, и дождетесь ли? В исполнении долга – а долг-то как вы докажете, и в чем его назначите? Где же счастье, где довольство?

Есть люди, которые говорят, где можно найти его, но вы от них отворачиваетесь и называете их отсталыми или фанатиками. Очистите чувствия, говорят они вам, и узрите, а у вас в глазах туман и в голове чад, угар, который никогда не проходит. Ибо, если вино затемняет рассудок, то неужели страсти оказывают меньше такого влияния? Разумеется не меньше, а больше. Вздор, неправда, восклицают нигилисты. Ну а попробуйте пожить, как живут святые люди, а говорить сплеча, что это вздор, не сделав опыта, есть только детское безрассудство и дерзость.

Как живут и умирают истинные христиане, о которых дошло верное предание, которые, слава Богу, не перевелись еще и в наше время? (Нынешние примеры реже, или остаются дольше под спудом). Как живут и умирают прогрессисты или нигилисты? Припомните хоть историю ваших, несчастной памяти, предшественников!

* * *

Отрешимся от всего настоящего и перенесемся в область отвлеченностей. Вы живете, – какую цель имеет жизнь по вашему предположению? Счастье. Вы считаете свою систему, свое учение, путем к этому счастью; от вашей системы и от вашего учения зависит будущее блаженство человеческого рода. Вы желаете снабдить им своих соотечественников. Так ли? Ну да счастливы ли вы сами? Пропитавшись своим учением, навязывая его с таким усердием всякому встречному, вы сами должны, разумеется, исполнять строго его правила, и вследствие того утопать в блаженстве. А так ли это в самом деле? Что же тому за причина? Кто и что вам мешает?

Вы осуждаете толпу, большинство, вы отвергаете всякое предание, вы считаете себя передовыми людьми, стоя на высоте, запевалами прогресса. Вы хотите проповедывать новый устав жизни, вы хотите учить, как люди должны жить и вести себя; вы хотите распространять новые нравственные законы, преподать истинную науку жизни. Признайтесь, однако ж, по совести, что, принимая на себя эту обязанность, вы невольно краснеете, если обращаетесь на себя и рассматриваете беспристрастно, какова ваша настоящая жизнь и нравственность. Положите руку на сердце и отвечайте: ваше учение имеет ли влияние на вашу жизнь, на ваш образ действий, на спокойствие вашего духа? Вы, отвергающие, отрицающие живете лучше ли других принимающих, утверждающих? Не много ли дела должна иметь с вами управа благочиния, не говоря уже о высшей инстанции абсолютного суда и естественной справедливости? Надеетесь ли вы успеть далее, работая над собой в продолжение жизни? Едва ли, да и незаметно, чтоб вы о том думали. Учителя ваши или предшественники кусают локоть – те, которые остались в живых после несчастных своих опытов, но не достанут его. Разочарованные, развинченные, одряхлевшие, шатаются они, как тени, а покойники, жив не людьми, по пословице, умерли не родителями и жестоко поплатились за свои заблуждения. Герцен, который был умнее, даровитее всех, гигант между вами, как окончил жизнь свою? Слава Богу, что он успел еще сознаться в некоторых своих заблуждениях. А вы-то что? Следовательно, учение ваше не только не приносит никому пользы, ни в каком смысле, на практике, в действительности, в жизни, наперекор теории, а губит людей, начиная с вас самих. Вы только что пишете, пустомелите, или пустозвоните, а люди ниже вас, ограниченнее вас, толпа, неопытная молодежь, в уездах, по гимназиям, читают и рукоплещут, пока не постигнет их та же участь, и они заплачут горько о потраченных силах, об испорченной жизни и страшной судьбе.

Да и долг-то как вы докажете потомкам Дарвинова зверя?

* * *

Если с нынешними понятиями и верованиями, в нынешней узде, человек, говоря вообще, так мало подвинулся вперед по пути добра и нравственности, то разнузданный, где б он очутился?

Что значат слова умирающего: не помяните меня лихом? Не все ли то равно для него, будут ли проклинать или благословлять его; к чему забота о доброй славе? Ведь это было бы пустословием.

Нет, здравый смысл отказывается принимать такое учение, как бы ни силились вы его доказывать!

И кто же будет исполнять приказываемое вашим долгом, начиная с вас самих, учителей? Вашему товарищу понравилась ваша жена, а вам его сестра. Должно ведь тотчас сделаться, как хотим, а чуть не по нас, взводится курок! Украсть, обмануть, солгать, обольстить, ведь это все возможно, позволительно, для удовлетворения своих желаний, которые одни имеют законное право на земле и не терпят никакого возражения, по той же системе!

Попытайтесь составить программу из ваших положений: вы сами удивитесь безобразию этого целого, безобразию, которое для вас неприметно в благовидной форме возражений на настоящие верования.

Что делать с вашей программой? Преподавать ее в училищах? Ученики, как подрастут, прибьют учителей. Вы образумите их разве с трудом, и то немногих через долгое время.

А сколько времени пройдет, пока можно устроить вам, оборони Боже, такие училища?

Вы думаете переучить взрослых? Переученные с половины дороги поставят все вверх дном. Чем можно остановить их?

Прежде, чем лучшая часть системы будет вразумлена, т. е. понятие о долге, невежественная толпа ухватится за худшую, и, отрицая Бога, Промысл, безсмертие, пустится во вся тяжкая. Каково положение общества![236]

При вашей посредственности и бездарности, авось, Бог даст, обратить вам не удастся многих, кроме той обреченной сволочи, которая и теперь около вас трется, думая составлять с вами авангард прогресса, – но ведь и ее жалко![237]

Друзья мои! Бросьте пустые, душевредные для православных ваших соотечественников умничанья! Примитесь за дело, поучитесь хорошенько естественной истории, посидите побольше над человеческой, походите в классы физики, посмотрите на опыты химии, послушайте лекции астрономических, поучитесь вообще, вникните в Евангелие – и вы, по крайней мере, добросовестные из вас, иже к просвещению, вы почувствуете верно новое в сердце своем и вспомните дьяконский возглас, если в детстве бывали когда в церкви: Премудрость, прости! И сесть за указку, начав: аз, буки, веди, а потом приняться и за Псалтирь: Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых, и на пути грешных не ста, и на седалищи губителей не седе. Но в законе Господни воля его и в законе его поучится день и нощь (Пс. 1, 1–3).

V

Все представители русской словесности, все наши замечательные умы, наши передовые люди, мыслящие, образованные, честные, благородные, даровитые, – некоторых можно признать даже гениальными, – все отличались религиозностью, и если некоторым случалось отдать дань молодости, подвергнуться искушениям, то в зрелых годах, в лучшие свои минуты, вследствие размышлений, опытов, знакомства с жизнью, они обратились на прямой путь тем с боᅧльшей твердостью и заявили свои искренние и глубокие убеждения.

Вспомним Ломоносова, Державина, Хераскова, Фон-Визина, Дмитриева, Карамзина, Жуковского, Мерзлякова, Пушкина, Гоголя, Киреевского, Хомякова, Тютчева…

Начнем с Ломоносова. Прочтите его утреннее и вечернее размышление о Божием величестве, по случаю великого северного сияния. Я приведу здесь несколько строк из обоих стихотворений, оставляемых без внимания, забываемых новыми учителями словесности; они покажутся новостью для многих в настоящей нашей литературной мятели.

* * *

Уже прекрасное светило

Простерло блеск свой по земли,

И Божия дела открыло:

Мой дух с веселием внемли;

Чудяся ясным толь лучам,

Представь, каков Зиждитель сам.

Творец, покрытому мне тьмою

Простри премудрости лучи…

* * *

Лице свое скрывает день;

Поля покрыла мрачна ночь,

Взошла на горы черна тень;

Лучи от нас склонились прочь.

Открылась бездна звезд полна;

Звездам числа нет, бездне дна.

Песчинка как в морских волнах.

Как мала искра в вечном льде,

Как в сильном ветре тонкий прах,

В свирепом как перо огне,

Так я в сей бездне углублен

Теряюсь, мысльми утомлен!..

Но где ж, натура, твой закон?

С полночных стран встает заря;

Не солнце ль ставит там свой трон?

Не льдисты ль мещут огнь моря?

Се хладный пламень нас покрыл!

Се в нощь на землю день вступил!

О вы, которых быстрый зрак

Пронзает в книгу вечных прав,

Которым малый вещи знак

Являет естества устав!

Вам путь известен всех планет.

Скажите…

Сомнений полон ваш ответ

О том, что окрест ближних мест:

Скажите ж, коль пространен свет?

И что малейших дале звезд?

Несведом тварей вам конец:

Скажите ж, коль велик Творец?

Державин. Китайцы восхищаются его одой «Бог». От многих стихов, вылившихся в минуту вдохновения, не откажется никакая философия.

О Ты, пространством безконечный.

Живый в движеньи вещества.

Теченьем времени превечный,

Без лиц в трех лицах божества!

Дух всюду сущий и единый,

Кому нет места и причины,

Кого никто постичь не мог,

Кто все собою наполняет,

Кого мы называем – Бог!

Херасков. Размышления о таинствах религии были любимым его занятием в жизни.

Фон-Визин. Бессмертный автор «Недоросля» и Бригадира, остроумнейший человек своего времени, в молодости отличался своим кощунством. Приведу отрывок из его исповеди…

«…Вступил я в тесную дружбу с одним князем, молодым писателем, и вошел в общество, о коем я доныне без ужаса вспомнить не могу. Ибо лучшее препровождение времени состояло в богохулении и кощунстве. В первом не принимал я никакого участия и содрогался, слыша ругательство безбожников; а в кощунстве играл я и сам не последнюю роль: ибо всего лучше шутить над святыней и обращать в смех то, что должно быть почтенно. В сие время сочинил я послание к Шумилову, в коем некоторые стихи являют тогдашнее мое заблуждение, так что от сего сочинения у многих прослыл я безбожником».

* * *

Замечу, что это послание Шумилову, Ваньке и Петрушке, в мое уже время, то есть в десятых и двадцатых годах было еще на зубу, как тогда говорилось, в гимназии и университете.

«Скажи, Шумилов, мне, на что сей создан свет?

И как мне в оном жить, подай ты мне совет?

Любезный дядька мой, наставник и учитель.

И денег, и белья, и дел моих рачитель!

Боишься Бога ты, боишься сатаны:

Скажи, прошу тебя, на что мы созданы?

На что сотворены медведь, сова, лягушка?

На что сотворены и Ванька и Петрушка?

На что ты создан сам, скажи, Шумилов, мне?

На то ли, чтоб свой век провел ты в крепком сне?» и проч.

Петрушка отвечает именно так, как учит нас модная петербургская философия.

«Я мысль мою скажу, вещает мне Петрушка;

Весь свет, мне кажется, ребяческа игрушка

Лишь только надобно потверже то узнать.

Как лучше, живучи, игрушкой той играть.

Что нужды, хоть потом и возьмут душу черти,

Лишь только б удалось получше жить до смерти!

На что молиться нам, чтоб дал Бог видеть рай?

Жить весело и здесь, лишь ближними играй.

Играй, хоть от игры и плакать ближний будет;

Щечи его казну, твоя казна прибудет,

А чтоб приятнее еще казался свет,

Бери, лови, хватай все, что ни попадет.

Всяк должен своему последовать рассудку:

Что ставишь в дело ты, другой то ставит в шутку.

Не часто ль от того родится всем беда,

Что тешиться хотят большие господа,

Которы нашими играют господами

Так точно, как они играть изволят нами?

Создатель твари всей Себе на похвалу

По свету нас пустил, как кукол по столу.

Иные резвятся, хохочут, пляшут, скачут,

Другие морщатся, грустят, тоскуют, плачут.

Вот как вертится свет; а для чего он так,

Не ведает того ни умный, ни дурак», и проч.

Фон-Визин встретился после с этим своим знакомцем в Петербурге.

«Он рассказал мне, что весь Петербург наполнен моей комедией, из которой многие острые слова употребляются уже в беседах. “Мне поручил, – сказал князь, – звать тебя обедать граф ***. Поедем к нему завтра”. Сей граф был человек знатный по чинам, почитаемый умным человеком…

Он был уже старых лет и все дозволял себе, потому что ничему не верил. Сей старый грешник отвергал даже бытие Вышнего Существа. Я поехал к нему с князем, надеясь найти в нем по крайней мере рассуждающего человека; но поведение его иное мне показало. Ему вздумалось за обедом открыть свой образ мыслей, или, лучше сказать, свое безбожие, при молодых людях, за столом бывших, и при слугах. Рассуждения его были софистические и безумие явное, но совсем тем поколебали душу мою. После обеда поехал я с князем домой. “Что, – спросил он меня, – нравится ли тебе это общество?” – “Прошу меня от него уволить, – отвечал я, – ибо не хочу слушать таких умствований, кои не просвещают, но помрачают человека”. Тут казалось мне, что пришло в мою голову наитие здравого рассудка»…

Фон-Визин решил заняться религиозными вопросами. В это время ему с начальником своим следовало переселиться в Царское село. Послушаем его самого:

«Первое утро открыл я Библию, и мне как нарочно встретилось место, которое весьма приличествовало моему намерению, а именно глава 17 Второзакония: и да будут тебе словеса сия, яже аз заповедаю тебе днесь, в сердце твоем, и в душе твоей; и да накажеши ими сыны твоя, и да глаголеши о них седяй в дому, и идый путем, и лежа, и воз-стая» (Втор. 17, 7).

«Сие встретившееся мне толь кстати место из Священного Писания наложило на меня долг всякую минуту посвятить испытанию о Высшем Существе. Время было прекрасное, и я положил каждое утро ходить в сад и размышлять. Однажды в саду встретил я в уединении гуляющего Григория Николаевича Теплова[238], с коим я уже познакомился в доме начальника моего. Григорий Николаевич пригласил меня ходит с собою. Он достойно имел славу умного человека. Разум его был учением просвещенный; словом, я с великим удовольствием пошел гулять с ним по саду, и он говорил мне, что желает слышать комедию мою в своем доме. читанную мною. Я обещал сделать ему сию услугу. Он спрашивал меня, кому я ее читал? Я перечел ему всех поименно, и не скрыл от него, сколько смущает душу мою посещение графа ***.

«Я намерен сию беседу описать здесь, сколько могу припомнить.

Я: Я вижу, что безбожники разделяются на несколько классов: одни суть невежды и глупые люди. Они никогда ничего внимательно не рассматривают, а прочитав Вольтера (а ныне Дарвина), и не поняв его, отвергают бытие Божие для того, что полагают себе славой почитаться выше всех предрассудков; ибо они считают предрассудком то, чего слабый их рассудок понять не может.

Гр. Ник: Сии людишки (слышите, фельетонисты, как называли вас, сто лет назад, умные люди!) не неверуют, а желают, чтобы их считали неверующими; ибо вменяют себе в стыд не быть с Вольтером одного мнения. Я знаю, что Вольтер развратил множество молодых людей в Европе; однако, верьте мне, что для возвращения нет нужды ни в Вольтеровом уме, ни в его дарованиях. Граф, у которого вы обедали, сделал в России разврата не меньше Вольтерова, имея голову довольно ограниченную. Я знаю, что молодого, слабенького человека может развратить такой, кто еще ограниченнее графа: пример сему видел я на сих днях моими глазами.

Я: Позвольте спросить, Ваше Превосходительство, как это было?

Гр. Ник: На сих днях случилось мне быть у одного приятеля, где видел я двух гвардии унтер-офицеров. Они имели между собой большое прение: один утверждал, другой отрицал бытие Божие. Отрицающий кричал: “нечего пустяки молот; а Бога нет”. Я вступился и спросил его:

“Да кто тебе сказывал, что Бога нет?” – “Петр Петрович Чебышев вчера на гостином дворе», – отвечал он. “Нашел и место”, – сказал я.

Я: Странно мне кажется, что Чебышев на старости вздумал на гостином дворе проповедывать безбожие».

Остановимся здесь и спросим: не точно ли те же проповеди, только еще в боᅧльших размерах, повторяются ежедневно в наше время, если не в гостинном дворе, то в кабаке иного журнала, или в распивочной и на вынос иной газеты, и разве не такие же доказательства приводятся нашими уездными и замоскворецкими нигилистами?.. Белинский сказал, Писарев так думает.

Фон-Визин говорит в начале своей исповеди: «Да не будет в признаниях моих никакого другого подвига, кроме раскаянья христианского: чистосердечно открою тайны сердца моего, и беззакония мои аз возвещу. Нет намерения моего ни оправдывать себя, ниже лукавыми словами прикрывать развращение свое!.. Почитаю за долг не открывать имени тех, кои были орудием греха порока моего, ниже имен тех, кои приводили меня в развращение: напротив того со слезами хранили ко мне долговременное дружество, кои имели в болезнь мою о мне сострадание, и кои наконец наставлением и советом своим совращали меня с пути грешника и ставили на путь праведен».

* * *

Мерзляков.

Цари, склоните слух? Склоните слух, народы?

Разлейтесь огненны слова:

Иеговб, Иеоговб!

Ему пою! Ему хвала – земля и воды!

* * *

Дмитриев. Довольно вспомнить один его стих:

Гремит… благоговей, сын персти!

* * *

Карамзин. Вот слова его, сказанные незадолго пред смертью, и напечатанные в последнем номере Русской Старины: «Бытие божества для меня очевиднее собственного моего бытия. Скорее мог бы я усомниться в последнем. Хотя бы мое бытие было мечтой, но и этого не могло бы быть без причины, а верховная причина всякого бытия есть Бог».

Жуковский. Вся жизнь его была, кажется, один безпрерывный гимн Богу.

Незадолго перед смертью написал он несколько прозаических отрывков о высших предметах знания. Они были напечатаны недавно в Петербурге и пройдены молчанием от журналистики. В них много высокого и глубокого, и вместе искреннего, умилительного.

* * *

Пушкин. Последнее стихотворение его было – перевод великолепной молитвы Ефрема Сирина.

Владыко дней моих! дух праздности унылой,

Любоначалия, змеи сокрытой сей,

И празднословия не дай душе моей;

Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,

Да враг мой от меня не примет осужденья,

И дух смирения, терпенья и любви

И целомудрия мне в сердце оживи!

* * *

Гоголь. Он в жару своей ревности по Боге впал уже в крайность и, умирая, принес самую тяжелую жертву для человеческого самолюбия.

Хомяков. Этот знаменитый богослов, сочинения которого так высоко ставятся не только православными учеными, но протестантами и католиками, который с такой силой и с таким достоинством указал им их уклонения, – Хомяков, обладавший многосторонним образованием, философ, историк, филолог, оставивший по всем частям следы своего великого ума, был не только человеком верующим, но и строжайшим исполнителем всех постановлений церковных.

Приведу здесь его стихотворение, «Звезды», которое у нас прошло без внимания, которому цену сам и уразумел недавно, и скажу смело, что подобного по высоте, глубине и разительности сравнения, не может представить ни одна европейская литература.

В час полночный, близ потока

Ты взгляни на небеса:

Совершаются далеко

В горнем мире чудеса.

Ночи вечные лампады

Невидимы в блеске дня,

Стройно ходят там громады

Негасимого огня.

Но впивайся в них очами —

И увидишь, что вдали,

За ближайшими звездами,

Тьмами звезды в ночь ушли.

Вновь вглядись – и тьмы за тьмами

Утомят твой робкий взгляд:

Все звездами, все огнями

Бездны синие горят.

В час полночного молчанья,

Отогнав обманы снов,

Ты вглядись душой в Писанья

Галилейских рыбаков.

И в объеме книги тесной

Развернется пред тобой

Безконечный свод небесный

С лучезарною красой.

Узришь – звезды мыслей водят

Тайны круг свой вкруг земли,

Вновь вглядись – другие всходят,

Вновь вглядись – и там вдали

Звезды мыслей тьмы за тьмами

Всходят, всходят без числа,

И зажжется их огнями

Сердца дремлющая тьма.

* * *

Киреевский. «Европеец» высокообразованный, много думавший на своем веку, коротко знакомый со всеми системами, видел в Православии основание всякого успеха, умственного, нравственного, гражданского, и представил блистательные опыты тому доказательств.

* * *

Тютчев. Приведу два стихотворения, в которых мысль о русском народе, о его отличительном свойстве, о его исторической судьбе, соединяются с мыслью о христианстве:

Над этой темной толпой

Не пробужденного народа.

Взойдешь ли ты когда свобода,

Блеснет ли луч твой золотой?

Блеснет твой луч и оживит,

И сон разгонит и туманы!..

Но старые, гнилые раны,

Рубцы насилий и обид,

Растленье душ и пустота.

Что гложет ум и в сердце ноет…

Кто их излечит, кто прикроет?

Ты, риза чистая Христа…

Эти бедные селенья,

Эта скудная природа —

Край родной долготерпенья,

Край ты Русского народа!

Не поймет и не оценит

Гордый взор иноплеменный,

Что сквозит и тайно светит

В наготе твоей смиренной.

Удрученный ношей крестной,

Всю тебя, земля родная,

В рабском виде, царь Небесный

Исходил благословляя.

Наш список мог бы быть увеличен многими почтенными именами – Новикова, М.Н. Муравьева, князя С.А. Шихматова, Стурдзы, Голубинского, Капниста, Шаховского, Шатрова, Козлова, Норова, Ал. Н., Ан. Н. Муравьевых, Плетнева, Давыдова, Шевырева, К.С. Аксакова и М.А. Дмитриева, Даля, Рихтера…

* * *

Обратиться ли нам к деятельности в других областях? Слушайте:

Суворов. Религиозность была отличительным его свойством. «Помилуй Бог» – вот с каким кликом вел он к победам Русское войско.

Сперанский. Прочтите письма его к друзьям, к дочери: благочестие слышится во всякой строке. Перевод Фомы Кемпийского «О подражении Христу» был для Сперанского сладким отдохновением после тяжких трудов государственных.

Граф Блудов. Я не знаю, много ли можно указать людей в Европе, которые не уступали бы ему в блеске ума, в живости речи, в разнообразии сведений, в знакомстве с литературой всех европейских народов. Нечего говорить о его честности, благородстве любви к отечеству.

Приведу несколько его мыслей из собрания, малоизвестного в публике:

«Минуты сладостные, когда мы, так сказать, согреваемся благодарностью к Творцу и доброжелательством к ближнему, вы даете понятие о рае! Тогда сердце забывает оскорбления, воображение – страх, и ум, отбросив бремя сомнений, вдруг по какому-то мгновенному откровению, постигает тайный порядок всего, так же как по струе света, прокравшейся сквозь ставень, мы узнаем о ясном дне и солнце. Тогда все предметы, не изменяясь, принимают для нас вид новый, и на каждое впечатление в нас что-то отвечает с любовью, что Божий мир прекрасен и человеческий лишь кажется дурным».

«Не будучи ученым богословом, я люблю в преданиях Ветхого Завета искать пророческих изображений Христа. Повесть прекрасного Иосифа, трогая мое сердце, оживляет его неизъяснимой новой надеждой. Иосиф, проданный враждебными братьями, из рабства восходит на ступени престола фараонов, и братья гонители у ног его, и между одиннадцати только один невинный. Но вместо укоризн и угроз, Иосиф плачет, сначала скрывая свои слезы; первые слова его: я брат ваш, и после, сквозь рыдания, он едва прибавляет: проданный вами. О Ты, изображенный в патриархах! Ты, чрез жертву крови усыновивший нас Отцу Твоему! И Тебя мы, неблагодарные, продаем ежечасно, за обманы сего мира, за блага, кои презирает наш собственный разум. Когда настанет роковая минута, когда мы явимся пред Твоей славой, простертые, без прав на прощение, приговор ли судьи поразит нас, или мы услышим слова утешительные: Я брат ваш Иосиф».

* * *

Присоединяю следующий рецепт земного счастья, прописанный гр. Блудовым для старшей его дочери в 1831 году.

«Как я молю Бога, чтоб ты была счастлива тем не мечтательным, не обманчивым счастьем, которое мы все больше или меньше можем находить, ибо оно не во внешнем мире, а в душе нашей, в исполнении долга, во внутренних, независимых от рока наслаждениях, в добродетели, в постепенном, но непрестанном совершенствовании нашего нравственного существа и в данных нам для того средствах, в драгоценной способности постигать истину и высокие мысли отличных умов ею вдохновенных, и в другой, еще драгоценнейшей – чувствовать в сердце своем те чистые, чудные всякого своекорыстия порывы к добру и конечному его источнику, которые, хотя мгновенно, но заставляют нас забывать, что мы на земле, и слабы. Прибавим к сему и непритворную, но умеренную, благоразумную любовь ко всему прекрасному в природе и в произведениях искусства, ее повторяющих: вот элементы блаженства, сколько оно возможно для нас, пока мы в этой бренной форме».

* * *

Вот наш славный, благочестивый русский полк, которым, кроме церковных учителей – Платона, Филарета, Иннокентия, – воспитывались наши поколения, который доставляет наслаждение всем мыслящим современникам, который служит лучшим украшением нашей истории.

Вот кто подает вам пример, молодые люди! Вот кто должен служить вам образцом, кто указывает вам путь направо!

А вы кого слушаетесь?

* * *

Правила скромности не позволяют распространяться о современниках, но если я укажу на князя Вяземского, на Ф.Н. Глинку, если я скажу, что лучшие страницы графа Л.Н. Толстого, Ф.М. Достоевского, А.Н. Майкова принадлежат религиозному вдохновению, то, надеюсь, никто не поспорит со мной.

Кн. Вяземский, наш славный свидетель времен лучших, как будто молодеет талантом, старея годами, и недавно дал нам случай слышать священные звуки: вот прекрасное его стихотворение, которое назвал он «Одно сокровище».

Одно скоровище, одну святыню,

С благоговением я берегу;

За этим кладом я ходил в пустыню

И кочевал на дальнем берегу.

Весь этот клад – одно воспоминанье;

Но жизнь мою, жизнь мелочных забот,

Оно искупит, даст ей смысл, благоуханье,

Которое меня переживет.

Я помню край опустошенья полный,

Минувшего величья прах и тлен;

Пожаром там прошли столетий волны

И выжгли почву, жизнь и след племен.

Природа смотрит дико и несчастно;

Там на земле, как будто казнь лежит,

И только небо, скорбям непричастно,

Лазурью радостно горит.

Там дерево томится тенью скудной.

Поток без волн там замер и заглох,

И, словно, слышен в тишине безлюдной

Великой скорби безконечный вздох.

Но этот край – святая Иудея,

Но летопись опальной сей земли —

Евангелие: свято, не старея,

Сии места преданья сберегли.

Передают дням беглым камней груды

Глаголы вечности и Божий суд;

Живые там – порожние сосуды,

Но мертвецы хранят живой сосуд.

Текущий день мрачнее мертвой ночи,

Но жизнью дышит вечное вчера:

Здесь пред тобой слепцу отверсты очи,

Здесь недвижимый восстает с одра.

Из каменного гроба Иисусом

Здесь вызван Лазарь; страшный, грозный вид!

Его лице обвязано убрусом

От плеч до ног он пеленой обвит.

Но он восстал, мертвец четверодневный;

Забилось сердце, жизнью вспыхнул взор:

Услышаны молитва, плач душевный

О милом брате плачущих сестер!

Священных книг и лица и событья

Живой картиной радуют глаза,

И на душе, под таинством наитья, —

Любовь и страх, улыбка и слеза.

И нет страны на всей земле обширной,

Где бы душа как дома зажила,

Где б жизнь текла такой струею мирной,

Где б смерть сама желаннее была.

И помню я, паломник недостойный,

Святых чудес заветные места:

Тот свод небес, безоблачный и знойный,

Тот вечный град безсмертного Креста.

И память эта не умрет со мною:

Мой биограф…

Меня, давно забытою молвою,

Напомнить вновь вниманью земляков.

В итоге дней ничтожных пилигрима

Отметит он один великий день;

Тот день, когда со стен Ерусалима

И на меня легла святая тень.

И скажет он, что средь живого храма

На Гроб Господень я главу склонил,

Что тихою струею Силоама

Я грешные глаза свою умыл;

Что в этот край, отчизну всех скорбящих,

Я страждущей души носил печаль,

За упокой в земле сырой лежащих

Внес имена на вечную скрижаль.

Что прокаженным за стенами града,

Сидящим одаль, как в евангельские дни,

Мне лепту подавать была отрада,

Чтоб обо мне молились и они;

Что я любил на берегу Кедрона

Иосафатовой долины свежий мир,

Что с высоты божественной Сиона

Внимал я духом песням горних лир;

Что долго раб житейского обмана,

Послышал раз я неземной призыв, —

Когда в водах священного Иордана

Омылся я, молитву сотворив.

* * *

Ф.Н. Глинка. Его «Духовные стихотворения» блистают красотами, теми бисерами, которых так отвращаются петербургские фельетонисты. Вот одно из его стихотворений, как будто списанное с нашего времени. Оно передает слова пророка Давида: Рече безумен в сердце своем: несть Бога, Господь с небесе приниче на сыны человеческий видети… (Пс. 53, 1–2).

Нет Бога! – говорит безумный! —

Немы и глухи небеса!

Пустые сказки – чудеса!

Мне мил сей мир в забавах шумный.

Скучна мне жизни теснота!

В душе несносна пустота!

Пойдем, страстям развяжем волю,

Не будь отказу нам ни в чем!

Мы сами силой и умом

Свою себе устроим долю…

Наш век есть скоролетный день:

Пожнем молву и знаменитость,

Напьемся шумной жизни в сытость,

Пока мелькнет заката тень!

Сказал, – ему без гнева внемлют!

Гниет безверием земля,

Увитые змиями дремлют,

И всяк свое лелеет – я! —

А Бог приник; а Бог незримо

С небес на круг земной глядит,

Как суетой неудержимой

Наземный мир Его кипит!..

Проснитесь, братья-человеки!

Уже лице Его на вас!

Прошли грехов растленны веки,

И новый век грядет для нас…

Ликуйте, радуйтесь, Он с нами!

Откройте праздныя сердца,

Да благодатными волнами

Польются милости Отца!

Но вы оглохли для воззванья!

Ослепли вы для простоты,

Осуетили вас желанья,

И блеск, и пышные мечты!

«Нет Бога!» – говорит безумный,

И всякий ветрено летит

На праздник беззаконья шумный,

А Бог на вас глядит… глядит!!!…

* * *

В романе «Война и мир» гр. Л.Н. Толстого кто не восхищался сценами смерти князя Андрея, портретом солдата Каратаева…

Достоевский выстрадал веру в глубине сибирских рудников.

Майков. Довольно напомнить об его поэме: Два мира…

* * *

Оборотитесь же теперь на эту петербургскую посредственность, бездарность, тлю, которая проповедует вам свое учение, тащит вас за собой на гибель. Кто они такие?

Если собрать их характеристики, сделанные ими самими друг о друге, их собственные слова, как они честят друг друга, или вернее, отдают друг другу справедливость, то можно только диву даться: кто же может слушать таких проповедников.

Вот как описывает их г. Страхов (автор книги «Мир, как целое»), знакомый коротко со всеми их подвигами и отношениями.

«Литературу нашу нужно признать глубоко развращенной… Наиболее значительная часть ее живет одной фальшью, сознательно и постоянно кривит душой. Пишущие самым позорным образом отказываются от руководства собственной совести и собственного ума, и жертвуют ими некоторым идеалам – направлению, общепринятому мнению, журналу или какому-нибудь журнальному деятелю.

В этой части литературы не раздается ни одного искреннего голоса: все лукавит, иезуитствует, прислуживается, покорно гнет пред кем-нибудь свою совесть и свои помыслы… Чтобы не говорилось, какие бы разумные доводы (против фальшивой литературы) ни приводились, они продолжали твердить своим противникам – вы доносчики… Эти люди внушали читателям самое высокое о себе мнение, рисовались перед публикой, это были такие гонители всякого зла, обличители всякой неправды, каких свет не производил… Каждый от первой до последней строчки то и делает, что либеральничает, да либеральничает. Вместо своих мыслей, если они и имеются, он пережевывает чужие мнения… Прибавьте к этому прямую ложь, то есть сознательное утаивание и искажение истины, – правило это уже известно: своих нужно хвалить, чужих бранить, употребляя для этого всяческие средства и приемы… противников тотчас объявив врагами прогресса, свободы и просвещения, и доносчиками».

А вот изображение их прототипов по Карлейлю:

«Жизнь этих людей посвящена поруганию истины и религии. Взор их только скользит по поверхности природы. Вся ее красота, с бесконечным тайным влечением, никогда, ни на мгновение, ими не была понята… разлагая материю, роясь во внутренности человеческих трупов и не находя в них ничего, кроме того, что можно взвесить и ощупать, они решили, что нет души, нет провидения, есть одни прирожденные материи силы… Их теория мира, картина человека и человеческой жизни – мелочны и жалки».

Что же сказать об их читателях, слушателях, приверженцах, последователях, уездных пустозвонах, между подьячими, разгульными купчиками, между ленивыми учениками, между запоздалыми юнкерами? Никакое ничтожество не может с ними сравнится. Это что-то такое безобразное, отвратительное, мерзкое, и вместе жалкое, которому нигде ничего подобного не бывало.

* * *

Одна паршивая овца все стадо портит, говорит старая русская пословица. У нас, к прискорбию, развелось ныне множество паршивых овец, которые забрели не только в газеты и журналы, но и в учебные заведения, судебные учреждения, – и портят везде, соблазняя неопытную молодежь.

Несчастные, иные из них думают, что распространением своих фантастических теорий, они служат отечеству, устанавливают его прогресс, приготовляют царство истины, и приносят себя ему в жертву.

Мерами административными, полицейскими, карательными, ничего с ними не поделаешь, эти поколения не исправимы. Нужно застрахование хоть следующих поколений. Нужны меры другие – образование, воспитание с молодых ногтей, на иных началах, но это вопрос такой, о котором в случайной статье говорить невозможно.

Я заключу ее басней нашего славного учителя Ивана Андреевича Крылова «Сочинитель и разбойник».

Хотя среди наших несчастных пропагандистов нет сочинителей, а есть только плохие переводчики, компиляторы, сократители, извлекатели, переписчики, без единой собственной мысли, с перевранными чужими, регистраторы, да не 14, а 15, 16 класса, но эту басню не мешает напомнить как сочинителям, так и переводчикам и читателям их рода.

В жилище мрачное теней,

На суд предстали пред судей,

В один и тот же час, Грабитель,

(Он по большим дорогам разбивал,

И в петлю, наконец, попал);

Другой был славою покрытый Сочинитель:

Он тонкий разливал в своих твореньях яд,

Вселял безверие, укоренял разврат,

Был, как Сирена, сладкогласен,

И, как Сирена, был опасен.

В аду обряд судебный скор:

Нет проволочек бесполезных:

В минуту сделан приговор.

На страшных двух цепях железных

Повешены больших чугунных два котла:

В них виноватых рассадили,

Дров под Разбойника большой костер взвалили;

Сама Мегера их зажгла,

И развела такой ужасный пламень,

Что трескаться стал в сводах адских камень.

Суд к Сочинителю, казалось, был не строг:

Под ним сначала чуть тлелся огонек;

Но там, чем долее, тем боле разгорался.

Вот веки протекли, огонь не унимался.

Уж под Разбойником давно костер погас.

Под Сочинителем он злей с часу на час.

Не видя облегченья,

Писатель, наконец, кричит среди мученья,

Что справедливости в богах нимало нет;

Что славой он наполнил свет

И ежели писал немножко вольно,

То слишком уж за то наказан больно;

Что он не думал быть Разбойника грешней.

Тут перед ним, во всей красе своей,

С шипящими между волос змеями,

С кровавыми в руках бичами,

Из адских трех сестер явилася одна.

«Несчастный! – говорит она, —

Ты ль Провидению пеняешь?

И ты ль с Разбойником себя равняешь?

Перед твоей ничто его вина.

По лютости своей и злости,

Он вреден был,

Пока лишь жил;

А ты… уже твои давно истлели кости,

А солнце разу не взойдет,

Чтоб новых от тебя не осветило бед.

Твоих творений яд не только не слабеет,

Но разливаяся, век от веку лютеет.

Смотри (тут свет ему узреть она дала),

Смотри на злые все дела

И на несчастия, которых ты виною!

Вон дети, стыд своих семей, —

Отчаянье отцов и матерей:

Кем ум и сердце в них отравлены? Тобою.

Кто, осмеяв, как детские мечты,

Супружество, начальства, власти,

Им причитал в вину людские все напасти,

И связи общества рвался расторгнуть? Ты.

Не ты ли величал безверье просвещеньем?

Не ты ль в приманчивый, в прелестный вид облек

И страсти, и порок?

И вон опоена твоим ученьем,

Там целая страна

Полна

Убийствами и грабежами,

Раздорами и мятежами

И до погибели доведена тобой!

В ней каждой капли слез и крови – ты виной.

И смел ты на богов хулой вооружиться?

А сколько впредь еще родится

От книг твоих на свете зол!

Терпи ж: здесь по делам тебе и казни мера!» —

Сказала гневная Мегера —

И крышкою захлопнула котел.

P.S. Мы дали понятие о мнениях, чувствах, советах лучших людей русских. Вот предсмертный назидательный голос одного из великих людей Франции, Гизо – Гизо, который управлял несколько лет государством, который произвел преобразование в науке истории и считался знаменитейшим профессором и оратором своего времени.

Гизо начинает свое завещание следующей исповедью: «Я умираю в лоне реформаторской христианской церкви во Франции, в которой я к счастью своему родился. Находясь всегда в общении с ней, я пользовался свободой совести, предоставляемую ей своим членам в их отношениях к Богу, и предъявленную ею самой для своего учреждения. Я исследовал, я сомневался, я верил в силу человеческого ума, достаточную для правильного устройства его жизни, согласно с ее законом и нравственной целью. По долговременной жизни и деятельности, размышляв много, я пришел к убеждению, что ни вселенной, ни человека, недостаточно для того, чтобы объяснить и устроить себя, самим собой, по естественному порядку, посредством одних только постоянных законов, которые действуют во вселенной, и человеческих волей, которые в ней исполняются. Я глубоко верую, что Бог, сотворивший вселенную и человека, правит им, соблюдает их, или изменяет, вследствие ли тех общих законов, называемых нами естественными, вследствие ли законов особливых, называемых нами сверхъестественными, проистекающих равно как и законы общие, из Его всесовершенной воли и из Его беспредельного всемогущества, – которые дал Он нам усматривать в их следствиях и не дозволил познавать в их сущности и целях конечных.

Таким образом возвратился я снова к своей колыбели, всегда преданный с твердостью разуму и свободе, которые получил я от Бога, и которые составляют мое достоинство и право на земле; таким образом возвратился я к чувствованию себя младенцем под десницею Божией, искренно сознавая все свое невежество и слабость.

Верую в Бога и поклоняюсь Ему, не пытаясь постигнуть Его. Вижу Его присутствие и действие не только в постоянном правлении вселенную и во внутренней жизни душ человеческих, но и в истории человеческих обществ, преимущественно же в Ветхом и Новом Заветах – этих памятниках Божественного Откровения и промысла, посредничеством и жертвою Господа нашего Иисуса Христа, принесенной для спасения рода человеческого.

Преклоняюсь пред тайнами Библии и Св. Евангелия, отстраняя от себя ученые прения и решения, которыми люди покушались объяснить их.

Уповаю, что Бог дозволит мне называться христианином, и уверен, что в свете той области, куда я готовлюсь вступить, мы вполне распознаем чисто человеческое начало и тщету большей части наших здешних рассуждений о предметах божественных».

* * *

Не успел я кончить издание статьи, как прочел в газетах известие о том, что Гладстон, недавний правитель славнейшего государства в мире, великий финансист, великий оратор, ученый – оставляет почти кормило правления, снимает с себя почти царский венец, хоть и временной, чтоб остаток своей жизни посвятить исследованиям о вопросах религиозных, которые наша журнальная и газетная погань дерзает называть пустыми!

Мысли о материализме

Понятно, когда человек делается мистиком, он, конечно, заблуждается, но и в этом направлении видно еще стремление ума к духовному миру, естественное человеку; но непостижимо, если человек желает уничтожить в себе чувство духовности, и силится низвести себя в среду бессловесных животных; – если он добровольно убивает в себе чувство своего духовного начала, и как бы не чувствует ничего, кроме грубого вещества, составляющего его внешнюю оболочку. Такая слепота еще более удивительна в людях, приобретших познания в науках, наследующих законы вещественного мира, которые своим мудрым устроением весь глаголет о величии и премудрости Творца своего. Эти науки, раскрывающие пред нами тайны природы, убеждают нас, что все виды существа заключаются только временно в своих видимых формах, стремящихся беспрестанно к разложению, к утончению до элементов, не подлежащих уже осязанию нашими чувствами, ни разложению известными нам средствами. Эти науки раскрывают пред нами элементы и силы природы, утонченные до такой степени, что они кажутся нам как будто и не вещественными; однако ж мы видим, что они управляются непреложным законом и покоряются ему с непоколебимою точностью. И за всем сим, когда все творение стремится к единению с своим началом, потому что «все от Него, Им и к Нему», говорит св. апостол Павел, – бессмысленный, в ослеплении своем, человек, которого Создатель, по любви Своей «малым чим умалил от ангелов», усиливается. Противно своей природе, против внутреннего совести, низвести себя на низшую степень вещественных созданий.

Как видно, это жалкое заблуждение уже существовало и в самой древности, потому что царь-пророк об этом, говоря: «приложились к скотам бессмысленным и уподобились им».

В чем же искать причины такого противоестественного состояния ума? Конечно, не в познаниях, в естествовидении открываемых нам Создателем, потому что чем глубже проникаем в сокровенные таинства вещественной природы, тем более познаем непрерывное попечение Промысла Божия о Его творении, и тем более убеждаемся, что за пределами видимого существует мир невидимый, которого наш вещественный мир есть как бы отражение в осязаемых для наших чувств формах. Сознание высоких умов служит этому доказательством: знаменитый Ньютон с величайшим благоговением и благодарностью произносил имя Божие; в самой глубокой древности и до нашего времени, люди, одаренные высоким умом, посвятившие всю жизнь свою наукам, возносились всею силою духа к познанию Творца в Его необъятном творении.

После этого, что ж такое материалист, какое его миросозерцание? – Это существо не мыслящее и потому не понимающее ничего, кроме соприкосновения своего с вещественным миром или материальной природой; существо, для которого вне материи ничто не существует, которого понятия ограничиваются сферой природы вещественной, в той форме, к которой он может прикасаться своими телесными органами; он не может мыслить и понимать далее очевидности. Это существо, так сказать, ползающее по земле; оно роется в ней, не поднимая умственного взора на высоту, не углубляется мыслью в беспредельность неба, не созерцает с размышлением бесчисленных миров и не имеет о них никакого понятия, единственно по той причине, что чрезмерно удаленные лучи их света не ослепляют глаз его, подобно солнцу, сильным отражением на земной поверхности.

Какой взгляд имеет материалист на жизнь вообще? – Для него существует только очевидное – настоящее; прошедшее забывается, будущее не существует. Потребности его жизни: пища, сон и теплота; для удовлетворения этим потребностям, он готов употребить все, что составляет вселенную, все это ничто иное, как материалы, которые один для другого служат средством продолжения их земного бытия без всякой цели, и потому нравственные. Взаимные отношения живых и разумных существ для материалиста не существует: одно должно страдать, чтобы доставить другому удовлетворение его жизненным потребностям, – вот основное разрушительное правило материализма!

Какое умственное состояние материалиста? Будучи ограничен до слепоты в своем миросозерцании, он принимает вещественные свойства малейшей частицы созданий, доступной его очевидности, за всеобщий закон творения, вместо вечного закона отношений Создателя ко всему, произведенному Его творческой силой; этого закона он не знает и не имеет даже понятия о его существовании. Для каждого размышляющего человека очевидно, что человек состоит из разумного невещественного существа или духа, и из вещественного, премудро устроенного, живого организма; – но в материалисте действие разумного духа незаметно; в нем видно одно животное; он человек не по разуму, а только по внешнему виду.

Какие нравственные отношения материалиста к обществу? Не понимая и потому не признавая ничего, вне видимого вещества, он не признает будущности, вне материальной жизни; отсюда совершенное отсутствие необходимости нравственных начал или закона нравственного и непреложного, который умеряет противоборство плоти против духа или разума; он готов жертвовать всем для удовлетворения побуждений плоти; поэтому добро и зло, добродетель и порок, честность и злодеяние, у материалиста – это только идеи относительные, а не истины неизменяемые, непреложные. Положенные в основание нравственного закона, который должен быть краеугольным камнем в общественной жизни разумных существ, и потому в добродетели и честности материалиста столько же можно быть уверенным, как в неизменности направления флюгера, действующего по дуновению ветра.

Какой взгляд материалиста на природу? Он никогда не выходит из круга подражания, и потому, мечтая, что нашел что-либо новое, он слепо повторяет давние заблуждения других; он не выходит взором своим за пределы вещественности, дух его спит: он не может парить в безпредельную область мира духовного; он не зрит духовной стороны создания, в нем нет эстетического чувства, нет идеала красоты; следовательно, он не знает поэтического значения природы, в которой все существо становится орудием премудрости Творца к произведению вечной гармонии во вселенной.

Какое внутреннее, душевное сознание материалиста? – так как для него нет будущности вне материального мира, а потому – нет веры; он не имеет, чему верить и во что веровать; нравственное духовное блаженство на земле и страх вечного отдаления и лишения этого блаженства за гробом – для него не существуют, следовательно, он не имеет внутреннего духовного чувства, которое утешало бы его при деле добром, и укоряло бы за злое; нет побуждения к добру, нет совести; один страх материальной, очевидной опасности, или ответственности может только удерживать его в границах общественного порядка, и потому он готов делать все противное закону нравственному, коль скоро может укрыться от преследования; для него необходимы законы, грозящие страхом ответственности и наказания.

Материалисты бывают двух родов: одни по причине малоумия и совершенного невежества до скотства, другие от гордости или сомнения и уверенности в своих мнимых познаниях, которая омрачает их до слепоты и того же невежества; но как первые, так и последние необходимо должны быть равно удерживаемы страхом законов, без чего первые могут сделаться преступными по увеличению их невежества, последние же могут быть готовы на всякого рода злодеяние по необузданности их гордости, и надежды на безнаказанность. Однако же как те, так и другие достойны сожаления в глазах человека с высшими христианскими чувствами. Можно ли без глубокого душевного сожаления видеть человека, омраченного совершенным невежеством, лишенного света истинной веры, – человека, которого душа не может ощутить блаженства неземного, исполняющего ее чувством небесной радости?

Материалист в благополучии горд до смешного, а низок до жалости, когда счастье отвернется от него. В несчастьях просвещенный христианин, в своем смирении делается истинно великим, становясь выше всего земного; материалист же напротив делается низок во всех отношениях, потому что вещественные основания его надежд рушились безвозвратно, а возвыситься духом ему некогда, и то, что для смиренномудрого христианина бывает отвлечением от всего тленного и преходящего, путем к возвышению, – то для жалкого, безумного горделивца становится причиной отчаяния, путем к погибели.

Бедные материалисты! Они в ослеплении своем не видят, что они не изобрели какой-либо новой мысли или нового взгляда на мир, но что они повторяют те заблуждения древних, которые тогда были еще извинительны, как потому, что познания естествовидения были чрезвычайно ограниченны, не имели тех научных средств, какие мы имеем в наше время, так и потому, что в то время люди. Не ведая высочайших истин, стремились к познанию мира духовного, – и заблуждались; – но при всем том никогда не доходили до такого невежественного отрицания, как нынешние материалисты, отвергающие откровенные, уже веками оправданные, истины. Они искажают науки, лгут на них, изменяя значение самых событий, и подводя их к своему образу воззрения.

Что скажет материалист о законах количеств, о законе гармонии звуков, совершенно не принадлежащих миру вещественному, равно и о понимании этих законов? Конечно, он должен остаться безответным, потому что не может постигать их материальным образом.

На чем же материалисты основывают свое самомнение и свои системы миросозерцания, и какие доказательства основательных познаний видим мы от этих горделивцев, холодных ко всему высокому и прекрасному в Божьем мире? Какие доказательства представляют они в утверждение своих мыслей? – до сего времени мы видим только один туманный, напыщенный бред в несвязных, неопределенных, лишенных всякой логики фразах, как например, о начале бытия вселенной они говорят:

«Сущность появления вещей есть произведение различных и разнообразных, случайных или необходимых, комбинаций между собой и движений материи» (Бюхнер).

«Кажущаяся целесообразность природы есть ничто иное, как необходимое последствие встречи натуральных веществ и сил» (Фохт).

«Движение соединения, поглощения и выделение основной материи, есть содержание всякой деятельности на земле» (Молешот).

«Природа воспроизвела все сама из себя» (Бюхнер).

«Природа возникла из физических и химических сил, без органической субстанции, без какой-либо руководящей идеи» (Фохт).

«Вселенная не создана, но в течении невообразимого количества тысячелетий возникла из саморазвития вечных, безсознательных атомов материи, частью посредством вечной необходимости природы, частью случайно» (Молешот).

«Вся вселенная есть вечная материя, форма и движение; ничто существенное не может ни возникнуть, ни уничтожиться» (Чольбе).

«Наш размышляющий рассудок есть единственная причина кажущейся целесообразности природы, которая есть только необходимое следствие встречи сил и материи» (Бюхнер).

«Ход природы есть только игра и управление природных сил» (Молешот).

«Законом природы служат суровые, непреклонные силы, не знающие ни нравственности, ни снисхождения» (Фохт).

«Материя устрояет мир посредством взаимодействия своих атомов, без плана и без намерения» (Молешот).

Посмотрим, какое понятие имеют материалисты о причине всего бытия – о Творце вселенной?

«Бог есть вне и высшее человеческое я, раздвинувшее свои пределы, и над объективным существом поставившее субъективное существо – человека» (Фейербах).

«Если бы существовал творец миров, то он прежде или после акта творения явил бы себя существующим, а как этого никогда не было, следовательно, творца нет; а все сделалось силами природы и материи» (Бюхнер).

«Движение материи повинуется только тем законам, которые действуют в ней самой» (Бюхнер).

«Высшая идея есть круговое течение жизни, или вечное круговращение материи, проходящее чрез все виды природы от земли до человека и от человека до земли» (Молешот).

«Ничто не существует, кроме того, что может быть постигаемо телесными чувствами» (Молешот).

«Органические существа одолжены своим бытием совокупности действий естественных сил и материй; по образовании и охлаждении земли зародыши всего живущего спустились из мирового пространства и достигли своего развития там, где сродство и общность условий благоприятствовали им» (Бюхнер).

«Из первобытной тины вечных атомов материи, частью случайно, частью по необходимости, чрез скучивание материи, развилась первая органическая ячейка; из нее возникли сперва растительные, а потом животные формы, которые посредством безконечных метаморфоз, развились наконец в обезьян; а от них произошел первый человек (?)» (Бюхнер).

Какое основание взаимных отношений между человеками?

«Каждый человек есть ближний только самого себя» (Фохт и Штирнер).

«Общий итог разумного права следующий: выше всего люби себя» (Гоббес и Штирнер).

«Служение нашему Я есть единственная разумная и честная религия» (Макс-Штирнер).

После всей изложенной здесь премудрости материалистов, спрашиваю: может ли не только ученый, но просто здравомыслящий человек, хотя несколько образованный и ознакомленный с приемами философских рассуждений, может ли хотя на минуту остановить свое внимание на подобных дефинициях, в которых нет ни одного слова, определяющего значение вещи или идеи? Такие философы подобны мальчику, который, не имея понятия о математических вычислениях, набрал бы кусочков бумаги с написанными на них цифрами, и уверял бы своих товарищей, что если перемещать эти бумажки, и потом разом бросить их на пол, то они дадут точно такой результат того вычисления, которого они не понимают в школе. Читая эти дефиниции материалистов, невольно приходим к заключению, что эти псевдо-философы должны быть, или в высшей степени самолюбивые ленивцы, не хотевшие учиться основательно, а только лишь нахватавшие научных терминов, и играющие ими, чтобы удивлять невежд своею ученостью; или это стачка шалунов, которые сами помирают со смеху, видя, как глупцы с восторгом и удивлением повторяют сказанную ими безсмыслицу, или наконец это стачка, – но не шалунов, а отъявленных злодеев, которые сами знают, что говорят вздор, но проповедуют его, желая убить в людях всякое нравственное чувство, все правила взаимных отношений, чувство совести, попирая все, что есть священного для человечества; уничтожить всякий законный порядок, развить необузданность страстей, и по головам погибающих жертвами их разрушительного учения достигнуть, хотя кратковременно, удовлетворений своих корыстных целей. Иначе невозможно думать, потому что нельзя поверить, чтобы люди, не потерявшие рассудок, и даже занимающиеся науками, говорили такие безсмысленные положения. Предоставим им предполагать, что все, что составляет вселенную, составилось каким бы то ни было порядком, и в продолжении неопределенного времени из первобытных элементов материи и сил, но все же как ученый. Так и самый простой, но мыслящий и не потерявший рассудка человек, придет к неотразимому вопросу, откуда же возникли те первобытные элементы, атомы и силы? И если материалист и на этот вопрос ответить, что они возникли сами собою, и что они всегда были вечны, – тогда уже нечего более у него спрашивать, а из сострадания отвести ему покойный теплый номер в известном заседании профессоров новейшей философии.

Несомненным доказательством того, что нынешние философы материалисты или вовсе не знают новейших основательных выводов наук естественных, или с злым умыслом искажают их, служит взгляд на те же науки известнейших ученых нашего времени; так ученый геогност Марсель де Серрез говорит: «С какой недобросовестностью и невежеством, называвшиеся философами прошедшего столетия, судили о книге, которую не понимали, да и не могли понять тогда, когда науки еще не были достаточно усовершенствованы! Только в наше время исследования, произведенные естественными науками, показали нам, что сказания Моисея о сотворении мира согласуются с достовернейшими геогностическими фактами, гораздо более, чем все системы, придуманные самыми гениальными людьми».

Таким же образом выражались об этом предмете знаменитейшие естествоиспытатели, физики, химики, математики и философы, начиная с Коперника, Кеплер, Ньютон, Гаусс, Эйлер, Гуфланд, Гейнрот, Фареде, Кювье, Фихте, Шеллинг, Стефенс и Гумбольдт. Так равно и о учении христианском, отдавая ему всю силу Божественного его начала и силу истины, говорят Мюллер, Шейтлин, Вагнер, Гумбольдт и Гейне, известный прежде своим вольнодумством, искренно признается, что обратился к истине чтением Библии, т. е. Ветхого и Нового Завета.

В заключение можно привести слова Гете (Aus meinem Leben). Он говорит: «Пусть естественные науки распространяют область своих исследований в ширину и глубину, пусть ум человеческий совершенствуется, как только может, он никогда не достигнет того величия и той нравственной христианской образованности, которая открыта нам в Новом Завете».

Довольно, кажется, доказательств тому, что основательное изучение природы и всех физико-математических наук ведет к глубокому познанию истинной веры и Священного Писания, которое отрицать могут только люди с самыми поверхностными понятиями об этих науках, и что их взгляды и выводы недостойны внимания истинно ученого человека.

По системе мироздания материалистов все животные организмы произошли из перерождения одного рода и вида в другой, в продолжении невообразимого количества тысячелетий. Таким же образом и человек, произойдя из какой-нибудь инфузории, наконец дошел и до рода обезьян, и потом переродился в человеческий образ. Следуя этой системе, можно предполагать, что и сами материалисты в продолжение многих веков могли бы переродиться в людей разумных, что, впрочем, весьма сомнительно: скорее можно ожидать обратного хода метаморфозы. Бедные жалкие существа! Они не ведают всей неизмеримости милосердия своего Создателя; они не знают того, что для возрождения человека нужны не тысячелетия, и что одна минута полного, искреннего раскаяния и обращения к Богу с любовью может просветить их, переродить и доставить им вечное блаженство.

Еще для нигилистов

Нигилисты наши не выходят у меня из головы. Познакомясь с ними по некоторым статьям, я вижу, что это, по большей части, народ искренний, может быть, и добрый, никак не отчаянный, что они могут выбраться на истинный путь. Жаль только, если это случится слишком поздно. Нужно, чтоб они читали не только то, что подходит под их настоящее направление, но и то, что может служить к их опровержению.

На первый случай предлагаю им отрывок из Иова, по переводу-подражанию Ф.Н. Глинки, вновь вышедшему.

О чудодивен человек! —

Упорно подрывая горы,

Он подсекает корни скал, —

И с громом рушатся громады.

И тайны гор обнажены! —

Из камней он выводит реки

И запинает бег речной;

И много, многое он знает!!

Откуда же мудрость? – Он молчит!

Откуда веденье и разум? —

Об этом он не говорит!

Вотще и горы подкопал,

Вотще и землю вопрошает:

«Богатства мудрости не в ней!

И я в себе ее не вижу!»

Седая бездна говорит…

Достань хоть золото Офира,

Анфракс и оникс дорогой,

Стань обладателем сапфира,

Сбери хоть все богатства мира, —

Не купишь мудрости за них!

Ни многочестный камень Рамы,

Сей многодивный самосвет,

Что светится и в мраке ночи, —

Ни светлый сын пещер кристалл,

Ни дорогой топаз Ефийский,

Не заменяют незаменной…

Ни чаш заветных, дорогих,

Ни златотканых сосудов,

В промен за мудрость не берут!..

А если ты ее добудешь,

Забудешь розовой коралл,

И миловидные бериллы,

И крупный жемчуг дорогой:

Премудрость выше всех сокровищ! —

И почвы Эфиопский сын,

Смарагд, сходить к нам? и где,

Где разумения источник – святый

премудрости родник?..

Не от земли премудрость, нет!

В земном ее напрасно ищут:

Она сокрыта от людей!

Пошли орла в разлив лазурный, —

Он встретит взором солнца луч,

Крылом прорежет область туч,

И стерпит натиск вихрей бурный:

Но мудрости не выше туч,

Ни в царстве воздуха, не встретит!

И говорят и Авадон

И смерть: «мы слышали ушами

Своими, что славна премудрость,

Но не видали мы ее!»

Никто не знает волей Бога;

Таинственны Его пути;

Сокрыт чертеж мироправленья;

В глубокой тайне скрыт раздел

Людского счастья и несчастья:

Никто не знает: что, кому?

Но все то ведает премудрость,

Все ясно ей, что нам темно…

Где ж путь и ключ к ее чертогу?

Где ненаходную найти?

Спроси у звезд – они молчат;

Спроси у бездн – не отвечают!..

Один, один лишь знает Бог, —

Куда к премудрости дорога,

И где и как она живет!

Он ведает, зане объемлет

И землю взорами кругом,

И всю безбрежность поднебесья;

Он ведает, зане Он Сам

И ветер взвешивал, и воды

Размеривал и разливал…

Он предписал дождю законы.

Он молниям назначил путь,

И путь провел стреле громовой…

Тогда – Всезиждущий познал

Чудотворящую премудрость;

Ее Он обнял, осязал —

И Сам Господь, неисследимый,

Исследовал ее, и Сам

Изрек заветно человеку

В урок народам и векам:

«Премудрость ведайте народы!

Воистину есть Божий страх,

И удаление от зла,

Есть веденье и вместе разум!..»

Ты ль строил с Богом небеса

И слил их в зеркало литое?

Твоя ль заставила рука

Летать без крыльцев облака? —

Пересчитал ли купы звездны?

Летал ли вниз в бездонны бездны?

И поверял ли солнца ход?

Мироправления науки

Постигнул ли ты глубину?

Твои ли, слабый смертный, руки

Ломают льды, ведут весну

С ея чудесной лепотою —

Весну, мать жизни и забав,

И мертвенный земли состав

Ты ль греешь дивной теплотою?

Ступай и переставь луну,

Или сзови к себе светила!

Не ты ль устроил вышину?

Твоя ль окуполила сила

И озвездила небеса?..

Почто ж пустые словеса

Дерзаешь говорить на Бога?

Он мудр и благ, могущ, велик!

Таинственна к Нему дорога…

Незримого кто видит лик?..

А Он, Бог мира и Бог рати,

Везде следит, и зрит своих,

И знаком тайные печати

Ладони печатлеет их.

Зачем же против силы прати? —

Опутай крылья сов твоих!

Зачем твой дух роптать дерзает?

Бог никого не обижает!..

«Что ж делать», – спросишь ты.

«Молчать,

Любить, терпеть и уповать!..

Земля мятежных населенцев

Не любит освещать Отец;

Лобзает часто он младенцев,

Но не узрит Его мудрец!»

Не видеть Бога… это страшно!

Когда б исчезла вышина

В непроницаемом тумане,

И вечной ночи в океане

Погибли солнце и луна, —

Нам легче было б и отрадней

Ни звезд, ни солнца не видать,

Чем не видать Творца в твореньи,

В дому хозяина не зреть!..

Стократ сноснее умереть,

Чем, всюду Богом окружаясь,

В Нем плавая, Его не зреть!..

Но доброе, простое сердце,

В своей невинной чистоте,

Предчувствует, провидит Бога

И тонет все в Его любви!

Пади ж пред Ним…

Его зови!

Он виден кротким и смиренным…

Блажен, кто кроток и смирен:

Незримое он часто видит

Очами сердца, и в тиши,

Ночной порою, в слух души,

К нему слетают песни неба:

Он ловит их отрадный звук

И забывает горе мук!

Он видит: тихий свет, прелестный,

С высот неведомых бежит,

Бежит посланник тот чудесный,

И душу нежит и светлит —

И вот несчастный стал счастливцем!..

Одним лишь гордым нечестивцам

Не отвечает.

Кто звал Меня на состязанье,

И, в детской дерзости своей,

Предвечное предначертанье

До вечной мудрости Моей

Темнил безсмыслием речей?!…

Встань, выступи сюда, борец!

Будь муж, препояшись, мудрец! —

И стану спрашивать – ответствуй

И покажи свой ум в словах!

Скажи Мне, старец-малолеток,

Скажи, Мой недоросль земной:

Ты много ль царств и поколений

И древних пережил веков?

Каких перемен и возрождений

Ты был свидетелем в свой век?…

Скажи, вчерашний человек:

Который год тебе? – Давно ли,

Зачем и как пришел на свет! —

Ты был ли при созданьи мира,

И предлагал ли свой совет,

Как Мне вселенную устроить?…

Ты знаешь ли, когда и как

Я словом свет дневной составил,

И прогнал довременный мрак,

Освободил высь и свод уставил

Неизчислимостью светил,

И яркий блеск их заслонил

Прозрачной тканию лазури.

Одной рукой – Я мрак и бури,

Другою мощно оттеснил

Боровшийся с веками пламень…

Не ты ль краеугольный камень

Земле в подпору подкатил,

И ту рассыпчатую землю

Спаял на четырех углах?

Ты ль дал ей вид и очертанье? —

Ты ль утвердил ея столпы?…

Ответствуй, и свое всезнанье

В ответе мудром покажи!

И если ведаешь, скажи:

Чей шнур Ея все клинья смерил?

Не ты ль держал над ней отвес?…

Твоя ль рука за мной носила

И наугольник и мерила?

Кто дал земле объем и вес?

Кто ход младой земли размерил,

И кто ее, младенца, вверил

Любви заботливой небес?…

Ты помнишь ли, как ряд чудес

Узря, все звезды заиграли,

Зарделися, заликовали,

И издали хвалебный глас? —

И был тот глас, тот гимн священный —

Привет земле новорожденной…

В тот памятный на небе час,

Откинув мрачные покровы,

Вошел в семью светил Мой мир.

Невинен, свеж, блестящ, как радость,

Светлеющий, как брачный пир!…

И закипели неба чада

Средь выспренних своих кругов;

Их повлекла ко Мне любовь,

И понеслась сия громада

Со всех высот, со всех небес, —

По звездным царствам, по лазури,

По златозарной вышине,

И стала пред Владычным троном,

Ликуя стройно и поя…

И рать несметная сия

Мне славу воздала поклоном.

Перемени часов порядок:

Вели рассвету раньше быть!…

А звезды можешь ли гасить

И сокращать пределы ночи? —

Твоя ли творческая сила

Так пышно небо осветила,

И ты ль с востока на закат

Двенадцать Солнцевых палат

На горнем поясе поставил,

И царский путь на них направил? —

Не ты ль, взяв брение земли,

Создал глаголиваго?[239] Ты ли

Облек его в высокий сан

И посадил царем… не ты ли,

Схвативши землю за края,

Тряхнул трещавшую так сильно,

Что нечестивых род долой

Слетел с Нея в бездонье ада?

Сходил ли ты во глубину

И в неоснованныя бездны?

Познал ли тайны дна морей?

И видел ли Мой мир надводный —

Водоворотов и пещер?

Кто во всемирном домоводстве

Все слышит, видит, бережет?

Кто, над гнездом приникнув врана,

В его отсутствии, птенцов,

Кричащих к Богу, греет, кормит,

Кто их, малюток, стережет?…

Заключим наши записки последними стихами эпилога:

И жил наш патриарх-счастливец долго.

И внучатам твердили деды: «Он

Испытан Богом был – испытан строго:

Пустыня вся, страдальца слыша стон,

Дивилась, как он мог стерпеть так много!!

Но Бог воззрел, и – все было сон! —

Темнит нас грех, но чистит огнь страданий,

И сладок плод от горьких испытаний!..»

Письмо городского священника к издателю

Мы живем в такое время, когда нигилизм, материализм и разные другие заблуждения начали глубоко пускать свои корни в сердца молодых, еще неопытных юношей, прельщающихся всякой новизной мнений, как бы модой платья. Зло начинает ныне стремительным потоком врываться даже в средние и низшие слои провинциального общества, благодаря более всего той подпольной литературе, которая проповедует мнимо-новые идеи и стремится к подрыву главных основ государства и семейной жизни, и тому, что щегольство нигилизмом ныне вошло в провинциях в моду, и, по мнению молодежи, есть будто бы признак современности и образованности. Встретить вольнодумца в той или другой семье ныне стало делом очень обыкновенным: не только университанты и ученики высших классов гимназии, но даже ученики III, IV и V классов гимназии бредят новомодными идеями, схваченными ими с лету, и самоуверенно высказывают их своим сверстникам, во время каникул, видясь с ними. Родители не знают, что делать с своими детьми, при виде их вольнодумства; начинают их вразумлять, как умеют, но слышат от них всегда один и тот же ответ: «Ты, батюшка, судишь обо всем по-своему, по-старинному; а наука говорит совсем не то, что натолковали тебе попы… ты – человек отсталый и не знаешь того, до чего дошел прогресс, что открыла наука… возми-ка вот почитай эту книгу и увидишь тогда, что все произошло само собой, при действии сил природы, что человек-то вовсе не сотворен из земли, а произошел от обезьяны, что души-то вовсе никакой нет, а есть лишь мозг и нервы… Это все положительно дознано и доказано наукой». Что тут делать отцу, который часто сам учился на медные гроши! Читать книгу или продолжать свое вразумление? Но вразумлений сын и слышать не хочет, и все твердит о своей книжке и науке.

Остается читать книгу. Отец читает ее, не понимает и задумывается: в книге действительно обо всем говорится не так, как он доселе думал о Боге, человеке и природе – главных предметах человеческого знания, и все по-видимому подтверждается ссылкой на авторитеты науки. Он чувствует, что это несогласно с учением Веры, но не в силах спорить с сыном и разубедить его в том, что в этой книге много неправды. Что после этого остается делать? – молчать и скорбеть? Да. И отец точно молчит, избегает споров с сыном, и лишь изредка ему замечает, что не всякой-то книжке должно верить смело; а сын между тем думает, что он доказал отцу его отсталость и свое пред ним превосходство, и начинает еще смелее высказывать в семье свои новомодные идеи, взятые напрокат, чтобы показать себя человеком современным. И зло своим чередом растет и растет в семье: от брата и сестра начинает кружиться, заражается его идеями, начинает толковать о свободном труде и своем собственном куске хлеба, свободе чувств и т. д. От сестры заражается другая, от этой другой ее подруга и т. д. Молодежь, служащая в разных провинциальных присутственных местах, состоящая преимущественно из недоучек, исключенных из низших учебных заведений, и всегда старающаяся казаться современной, если не передовой, с жадностью бросается на все новомодные идеи, хватая их слету, с слуха, и рассевает их в тех семьях, где принимают молодежь и ухаживают за ней, если в семье есть девушки-невесты… А гг. юнкера и молоденькие офицеры идут в этом отношении еще далее приказных: они готовы подчас на все, лишь бы увлечь бедную девушку…

Таково у нас, в провинциях, положение дела! Так легко здесь распространяются пагубные идеи нигилизма; стоит только появиться одному нигилисту, и около него как раз соберется целое стадо. И где то средство, которое могло бы остановить дальнейшее распространение пагубных идей среди безсмысленной, недоучившейся и своевольной толпы? Чем можно помочь горю? Скажут, церковной проповедью? Конечно, проповедь церковная всегда была и доселе есть первая обличительница нравственных недугов общества; но кто ее слушает и кто ей внемлет, и в силах ли проповедник в провинции громить неверующих и вольнодумцев с церковной кафедры? Его слушают в церкви старые да малые, которым нужно говорить об истинах веры самым простым языком, приспособительно к их понятиям и их нравственным нуждам; молодежь же, щеголяющая новомодными идеями, вовсе не ходит в церковь, или же является в нее только затем, чтобы себя показать и других посмотреть, и вы никогда не заставите ее выслушать проповедь. Конечно, за пастырем церкви и после этого еще остается возможность обличить заблуждающегося наедине или в доме его родителей; но прежде всего приходской священник не в силах спорить в доме с людьми, которые не хотят ни слушать, ни говорить спокойно, и всегда лишь твердят одно: «Ты, батюшка – поп, человек отсталый, не знаешь современного состояния наук естественных, проповедуешь старину, гниль и суеверие… ты тут преследуешь свои собственные интересы, потому что религия кормит тебя, как своего жреца: ты питаешься на счет тех грошей, которые собираешь с людей суеверных, с невежественной толпы, погибающей во мраке старинных предрассудков… поди ты от меня!.. я не глупее тебя: тебя еще поучу»… и т. д. Можно ли после этого приходскому священнику успешно бороться с распространением нравственной заразы в семьях его прихожан, когда молодежь, зараженная пагубными идеями, смотрит на него, как на обскуранта, врага прогресса и грошесобирателя, который будто бы из личных своих интересов поддерживает предания старины глубокой и морочит глупую толпу? Ему остается только смотреть и скорбеть, молчать и ждать того случая, когда вольнодумец заболеет и пред смертью вздумает покаяться; но этого не скоро можно дождаться, и нелегко видеть, как зло все более и более распространяется между его пасомыми, и он не может пресечь его.

За проповедью следует школа, как место воспитания детей и развития их смысла и нравственности; но здесь-то именно юноши и набираются новомодных идей, частью потому, что некоторые наставники не стыдятся и не боятся Бога высказывать детям свои собственные заблуждения, выдавая их за чистую истину, за последнее слово науки, и более всего потому, что тут-то юноши находят себе благоприятелей, снабжающих их книгами Фейербаха, Бюхнера, Циммермана, Молешота, и их последователей из наших писателей, кружащих головы молодежи, тут-то они тайком читают эту подпольную литературу, оставаясь вне возможности проверить прочитанное со взглядами благонамеренных людей, и все слепо принимают за истину.

Остается еще наша литература; но духовной литературы дети не читают частью потому, что ее нет в библиотеках светских учебных заведений, низших и средних, частью по предубеждению, а частью и по незнанию в том потребности, если бы и могли добывать книги духовного содержания где-либо; а светская литература в рассказах толкует больше о кошечках, собачках, охоте и т. п. мелочах, в повестях и романах толкует о житейских дрязгах и подчас о новомодных идеях, будто бы благодательных для человечества, но всего более и всего усерднее занимается описанием любовных похождений волокит и кокеток, – а в библиографическом отделе больше занимается руганью и насмешками над людьми религиозными, чем дельными разборами литературных произведений. А эти-то рассказы, повести, романы и критические обзоры Писарева и др. молодежь и читает всего более и отсюда-то она еще более набирается новомодных идей!..

Итак, дело плохо, зло усиливается, а остановить его распространение некому и нечем. Как же быть? Неужели сидеть всем сложа руки и ждать нехорошей развязки распространения ложных идей, как этого дождалась Франция с своими коммунами?

Ответ на этот вопрос, весьма великой важности, вы, М.П. дали России своей книгой: «Простая речь о мудреных вещах». Я уже не раз задумывался над тем, как помочь этому общественному горю, и всегда приходил к тому заключению, что, при настоящем положении вещей, простое задушевное слово светского человека, и всего более слово заслуженного ученого, может скорее подействовать на нашу молодежь, чем тысяча сказанных с кафедры проповедей, если бы они и были ей выслушаны, и что вследствие этого долг человеколюбия и гражданственности ныне призывает всякого честного и полезного деятеля науки протянуть руку помощи служителям церкви, разъясняя молодым людям истинное значение естественных наук, и опровергая ложные идеи нигилизма, материализма и других заблуждений. И вот теперь раздалось это задушевное простое слово светского человека в вашей «Простой речи о мудреных вещах». С каким удовольствием я должен был прочесть это задушевное слово! Мне казалось, будто гг. Киреевский и Хомяков снова выступили на поприще проповедников истины, и я тысячу раз сказал вам русское задушевное спасибо за ваше истинно-христианское дело: не смотря на то, что книга ваша есть только сборник сырого материала, ждущего специальной разработки опытного пера, она весьма благодетельно подействует на молодых людей; нужно только, чтобы они прочли ее с толком. Но мне кажется, что на этом еще нельзя остановиться, но следует идти далее в деле служения истине и добру.

Ваша «Простая речь» будет прочтена учеными и взрослыми; а что же для детей-то, не могущих питаться твердой пищей и нуждающихся в молоке? Как помочь молодежи, учащейся и недоучившейся?

Я полагаю, что тут должна явиться на помощь литература, всегда имеющая большое влияние на образование нашего ума и сердца. Было бы, кажется, весьма полезно основать общедоступный светский журнал с целью противоборствовать распространению ложных идей, распространять между детьми истинно полезные знания, вкоренять в них добрые начала нравственности. Ведь Жюль Верн в своих книгах для детей «Дети капитана Гранта», «80 000 лье под водой», «Приключения капитана Гатраса» сумел же сообщить детям полезные знания из географии и естественной истории и заинтересовать детей так, что они с увлечением читают эти книги, а капитан Марриэт в своем «Малом дикаре» сумел даже провести высоконравственные идеи: отчего же у нас в России нет подобных сочинений?

Отчего у нас в журнале для детей старшего возраста не открыть такой беллетристический отдел, где бы в рассказах и повестях отписывались не любовные похождения, но полезная деятельность героев, проводились не ложные идеи, а истинно-христианские правила нравственности, и указывалось истинное значение исследований Дарвина, Циммермана и многих других, ныне кружащих головы молодежи, и где бы с важностью содержания действовала бы на юношей лучше всякой проповеди с кафедры; а писателей в этом роде нашлось бы немало между наставниками учебных заведений и даже между священниками.

Прошу вас обратить свое просвещенное внимание на эту мысль, и если она покажется вам здравой, сообщить ее ревнующим о благе общественном.

Священник Михаил Бурцев.

Белев.

Февраля, 12.

Письмо от неизвестной, 1874, апреля, 23

Высокоуважаемый М<ихаил> П<етрович>! Получив письмо это вы, конечно, зададитесь вопросом, с какой целью оно написано: цель моя – выразить вам мою горячую и искреннюю благодарность за то, что сделали вы для меня, не зная меня. В одном месте вашей книги: «Простая беседа о мудреных вещах» вы высказываете желание, чтоб плоды вашей долголетней опытности и честно выработанных убеждений принесли хоть долю правды, поддержали кого-либо и направили бы на путь истинный.

Спасибо вам за это желание, и за то, что было его результатом. Как бы скромны вы не были, вы не можете не сознаться, что принеся пользу, вы сделали это сознательно и намеренно, что удваивает мою благодарность, а вашу заслугу, как проповедника чистейших идеалов человечества.

Чтоб говорить яснее, скажу вам, искренно и откровенно, что я была и что стала. Принадлежала по возрасту к молодому поколению, я много-много успела передумать и перечитать, пользуясь в этом отношении полной свободой, живя в почтенной и образованной семье, имея на это время, средства и охоту. Все, пережитое за последнее десятилетие нашей молодежью, отзывалось живо во мне в нашем мирном и тупом захолустье. И горе, и радость, и очарование, и разочарование делила я с нашим поколением, хотя далеко не во всем верила ему.

Неистовствам и оргиям социализма и нигилизма – я не сочувствовала, как ни дороги мне были идеи равенства, братства, свободы… (и пр. великих, но жестоко опошляемых слов). Зато чтение и опыт доказали мне, что в обществе людей, все и вся, уклонились от истины, что все мелко, грязно, гадко, что все борется за жалкое существование, гибнет незаслуженно, и еще менее заслуженно торжествует. Словом, чего не сделали надо мной Писарев, хвативший чрез край в честном увлечении, его жалкие подражатели, то сделал Дарвин со своей суровой логикой и Гартман с унылым пессимизмом. Я, правда, не отвергла существования Бога, благодаря здравой мысли, что творение немыслимо без Творца, но веры у меня не стало; я хотела осязательных грубо-материальных доказательств, – чудесное я сочла басней для младенчествующих умов, молиться я разучилась, не чувствуя больше близости Божества душой. Тяжелое сердечное горе отчасти обратило меня, дало мне желание веры, но не веру. Вообще убеждения мои поколебались, чувства огрубели, худшее же было, что все это я осознавала. Тяжелее нравственной пытки я не знаю. Единственное, что было мне еще дорого – это мое исконное желание, моя цель всей жизни – желание принести ближнему пользу – оно спасло меня от уныния, хотя я была близка к нему. И вот в Великую Субботу, в ожидании заутрени, утомленные члены семейства нашего унялись от хлопот, заснули, утихли. Настроение мое было равнодушное и вялое. Скуки ради взялась я за чтение вашей книги, пожертвованной вами на нашу библиотеку в память Жуковского. О вас, ваших сочинениях, я, признаюсь, к стыду моему мало знала, больше урывками с чужих слов. Деятелей вашего времени мы, с чужих слов, привыкли почитать за отсталых «стареньких романтиков» по слову Базарова, и мало интересовались вами. Простите нас за это…

Сперва чтение просто заняло меня, потом увлекло, потом все прожитое и продуманное встало передо мной. Мысли мои нашли отголосок в ваших, на сомнения были ответы. Ваша вера сообщилась мне, и я устыдилась своего маловерия, своего узколобого сомнения, своего деизма, своего отступничества от христианства, когда оно в опасности от врагов, устыдилась, что я рассуждаю о вере, как о будничных вещах, что я прощала себе много слабостей, приняв легкорастяжимую мораль модной философии – прощающей все – но не по любви, а по распущенности и по отсутствию критерия в суждениях. За раскаянием последовало желание спастись, а потом я поверила вдруг – и не умом, не выкладками и доводами, а душой. Такого умиления, такой близости Божества, такого блаженства, как в те минуты, я не запомню во век.

Это была та вера, о которой я мечтала: младенческая, первобытная, покойная, стоящая выше сомнений, страха, выше земных желаний и земных радостей, та, пред которой молчит жалкий умишко человека. Во все 20 лет моей жизни я не подозревала того, что может дать заутреня под великий праздник возрождения и Воскресения. Эту ночь я не жила на земле: «Блаженны не видевшие, но поверившие». Вам, и только вам, почтенный деятель, обязана я всем этим. Вы сказали мне: «верь и смирись!», я поверила и смирилась по примеру вашему. Вы выпустили меня из душного круга плотских мыслей и целей, на вольный свет идеалов, жизни души и покоя, который я знала в переходе из детства к молодости, но который надолго бросила. Как не благодарить мне вас еще и еще, когда вы указали мне, что есть душа, а не выделение мозга, подобное поту или желчи, когда теперь ни жизнь, ни смерть, не страшат меня как прежде.

Желаю всей душой, чтоб книга ваша произвела свое благодетельное действие не на одну меня, и надеюсь, что так и будет, потому что состояние колебания в вере и желания верить, которое я испытала, слишком тяжело, чтоб не желать от него избавиться, а никакой трактат, никакая полемика не может действовать так сильно, как отрывочное собрание 30-летних опытов и заметок, имеющих целью истину и желание добра ближнему. Таким образом мне кажется, что именно то, что вы называете недостатками вашего труда – т. е. отрывочность и недостаток системы составляют ее обаяние. В ней нет кабинетной работы: она не книга, – а вы и ваши мысли.

Если вам заблагорассудится не держать в тайне моего письма – я буду счастлива, чтоб великое чудо, совершенное надо мной милосердным Отцом, послужило в назидание моим братьям и сестрам.

Желаю вам еще долгих, счастливых лет жизни, на пользу отечества и веры, и прошу принять мое глубокое уважение, полную благодарность, с которыми имею честь быть.

О.

Послесловие первого издания

Не стану распространяться о цели предлагаемого издания. Кто прочтет внимательно всю книжку, тот увидит ясно, для чего издана она, и для чего издана именно теперь. Я повторю только просьбу: не смотреть на нее, как на литературное произведение, еще менее – как на сочинение, принадлежащее к так называемой науке, имеющее какие бы то ни были ученые притязания.

Это – собрание заметок, в разные времена, при разных случаях, среди чтения и размышления, внушенных простым здравым смыслом, до какой степени он достиг в авторе своего развития. Это – мысли, проблески, выходки, вспышки, вопли. Записывая, я не помышлял, что когда-нибудь буду печатать их в первоначальном виде, пущу в свет, так сказать, «как мать родила», и только в виду пагубного поветрия, заражающего, час от часу более, нашу злополучную молодежь, – в надежде принести ей пользу, решился я передать читателям свои заметки, оставляя на них, в доказательство их совершенной независимости и свободы от всякого внешнего предназначения, печать их разнообразного происхождения.

Смотря с этой точки на книжку, читатель поймет, почему иногда многие стороны, прикосновенные к тому или другому вопросу, оставлены как будто без внимания; почему нет иногда нужной последовательности между мыслями и их группами; почему встречаются по местам пробелы;

почему, при рассуждении о том или другом предмете, не указаны известные подтверждения или опровержения; почему примечаются многие неровности в языке и в тоне.

Заметки принадлежат к сорока с лишком годам: немудрено оказаться в них различиям всякого рода! Каждая заметка есть особое целое, хотя очень малое, вроде атома: одна заключает утверждение, другая вопрос, третья сомнение, недоумение, ответ. Одна записана в спокойном расположении духа, другая в сердцах, третья была следствием негодования. В одних заметках заключаются мысли автора, в других предполагаются возражения противников. Порознь могут иные подвергаться всяким толкованиям, но в совокупности передают, надеюсь, ясно образ мыслей автора, который отстранит всякое недоразумение, и определит смысл, в каком должна быть принимаема та или другая двусмысленность, или неясность, исправит неправильность.

Касательно общих замечаний, полученных мной от моих почтенных рецензентов, кроме частных, выше изложенных в дополнениях, должен я объяснить следующее.

Мои рецензенты – богословы, философы, ученые и неученые – стоят каждый на своей точке и предъявляют требования иногда совершенно противоположные.

Начинаю с духовных.

Духовные рецензенты, привыкшие к строгому догматизму, к юридической отчетности, к форме силлогистической, со всегдашним опасением ответственности, никак не могут иметь постоянно в виду, с одной стороны происхождение моей книжки, с другой – цель ее, и потому предъявляют иногда требования, от исполнения которых я отказался в самом вступлении, – некоторые мысли отвергают, как не вполне доказанные, или неясно выраженные, – или требуют немедленных ответов на тот или другой вопрос, разрешенный только впоследствии.

(Это произошло, впрочем, отчасти потому, что книга доставлялась им по листам).

Постараюсь здесь объяснить их недоразумения, предполагая, что таковые могут встретиться и у читателей.

«Что касается размышлений о религиозных предметах, – говорит один рецензент, – то в них есть много неточного, сбивчивого, непоследовательного, даже неверного».

«Некоторые вопросы вместо успокоения, – говорит другой рецензент, – могут наводить сомнение и производить противоположное цели действие».

«Со с. 27 начинается, – говорит третий, – самая речь о мудреных вещах. На первом месте стоит трактат о бытии. Жаль, что в присланных листах не доведен до конца. Вероятно, в конце его будут выводы, какие должны следовать из набросанных мыслей и выражений. Но если они не предполагаются (что, однако ж, я не думаю), то набросанные мысли и выражения произведут какое-то скептическое настроение. Положим, человек умом своим понять и объяснить не может, как он существует, как произошел, как произошли и существуют миры, целая вселенная; положим, все гипотезы и теории, придуманные человеческим умом, не разрешают вопроса о бытии, и только рождают вопросы, но для человека должен быть подан откуда-нибудь свет, при помощи коего он получает возможное познание о вещах. Вероятно, дальше будет это сказано».

Один из моих старинных друзей, многоуважаемый С.А.М., отнесся к этим вопросам даже еще строже, и требовал их исключения.

О первом общем осуждении позволяю себе думать: так, может быть, имеет право сказать наука? Богословие, но в моей книжке излагаются мысли светского человека, которые представляются уму в естественном его положении. Науке богословской они могут служить примером возникновения мыслей у мирян, – даже полезным указанием, что она должна иметь в виду для вразумления несведущих и назидания оглашенных, иже к просвещению.

На последние же обвинения могу отвечать вообще словами ахимандрита Михаила в его предисловии к рассуждению о Евангелиях и Евангельской истории, по поводу книги Ренана, которыми он хотел предупредить подобное обвинение: «Да не оскорбится религиозно-нравственное чувство читателей, когда, в изложении этих исследований, а равно и оснований их – философских воззрений школ, встретится могущее оскорбить религиозно-нравственное чувство. Что же делать? Умалчивать о них нельзя, когда самые популяризации их обнаруживают, и, придавая им еще более внешней пленительности, увлекают».

Подобает и ересем быти, учит апостол Павел. Впрочем, у меня идет речь даже и не об ересях, а о вопросах простых, которые представляются естественному уму, и не заключают в себе ничего нового; представляются же авторам эти вопросы, не имеющие ответов в естественном уме, доказательство его ограниченности и необходимости.

* * *

Книга получила характер полемический, против нигилистов и позитивистов: как же можно было обойтись без представления их ложных оснований, парадоксов, криво-толкований? Напротив, надо было собрать как можно более главных их выходок, как in extensor (вкратце), придумать все возможные, чтобы предупредить нападение, и показать слабость и ничтожность их оружия пред высшими соображениями об ограниченности разума, о необходимости веры, о божественности Евангелия.

С другой стороны, если б исключить естественные неизбежные вопросы, как того хочет многоуважаемый С.А., то противная сторона получила бы благовидный предлог к обвинению в умолчании возражений, в утаении трудностей, в недобросовестности полемики, и проч.

Исключения дали б только повод к объявлению недоумений в выгоднейшей для них форме, и дело ничего б не выиграло, а разве проиграло в глазах легкомысленной толпы.

«Чтобы в афоризмах речь была яснее, кажется, нужно, – замечает один рецензент, – при некоторых положениях прибавлять слово – говорят: тогда тезисы и антитезисы будут выпуклее для читающего».

По смыслу и ходу речи внимательный читатель должен увидеть сам, что говорится от имени автора, и что приписывается его противникам. Впрочем, все вопросы, сомнения, недоумения, если кому встретятся или покажутся какие относительно автора, разрешаются для него духом всей книжки, которая на всякой странице указывает, где, по ее мнению, всякий мыслящий, безпристрастный человек должен искать, и может найти для себя путь, Истину и живот.

«Богословы могут сказать, что хотя Божия никто же весть, только Дух Божий, по человеку, по свойству естественного богоподобия дано нечто разумевать из действий Ума Божественного; затем Откровение не только сообщило, но и объяснило многие тайны высочайшей премудрости божественной. Бог не оставил человека в совершенном неведении о Себе и открыл многое, сколько нужно и возможно знать человеку даже о существе своем. Если открыл, то, значит, предоставил и самому человеку право и возможность собственным размышлением проникать в тайну открытого. Спаситель открывает Фоме ребро и язвы гвоздиные, и хотя отдает превосходство вере, но в то же время снисходит и к неверию, и показывает, что требуется для наглядного убеждения. Поэтому любознание и в предметах веры нельзя порицать, можно только напоминать ему о пределе, далее которого простираться оно не может».

* * *

Другой рецензент, прочитав страницу о католичестве, говорит: «вообще вся речь о Папе и католичестве мало вяжется с общим содержанием и само по себе неудовлетворительно. Лучше бы ее отпустить».

Из этих слов читатель видит, что рецензент ожидал так же полного трактата о католичестве, и хочет, чтоб он имел связь с другими. Ни трактата я не думал писать, ни привязывать этого вопроса к другим не хотел: мне представился однажды текст, который, показалось мне, говорит прямо против папской власти, другой о равенстве апостолов, ну, я и отметил их. Вот, де, как мирянину, вне церковной полемики, представляется тот или другой текст. А кто хочет узнать подробно и обстоятельно, тот читай специальные сочинения. Я, впрочем, оговорился даже об этом, и заключил сказанное о Папе в скобках. Здесь же привожу это возражение, чтоб показать пример, как не может самый снисходительный рецензент отделиться от требований школы.

По такому же недоразумению он говорит: «Если автор желает говорить о еврейских школах, современных Иисусу Христу, едва ли можно миновать вопрос об ессействе. Но всего этого вопроса нельзя, кажется, раскрыть обстоятельно без специального исследования».

Опять тот же ответ с моей стороны: не думал я толковать о школах, а сказал о них по тем понятиям, которые находятся в обороте.

Может быть, прибавлю здесь кстати, у ессеев, как у стоиков, найдутся некоторые нравственные правила, соответствующие Христианству, но любви Евангельской не найдено, кажется, нигде, а любовь есть главное.

Все полученные замечания я приложил. Приложу также с благодарностью и все те, кои впредь получать буду[240].

Дочитав последние листы, рецензент, которому принадлежит большая часть вышеприведенных частных замечаний, сделал такое заключение, к которому я могу только с благодарностью примолвить: аминь.

«Теперь, по прочтении последних листов, я понимаю ясно мысль, какую желали вы высказать в своем сочинении, понимаю и самый строй сочинения. Конец сочинения привел меня к этому».

«И в области естественной много для нас тайн, тем больше в области сверхъестественной все для нас непостижимо. Безрассудно со стороны человека претендовать на постижение непостижимого, на знание того, что сокрыто от его ограниченного и поврежденного разума. Человек должен безусловно верить тому, что открыл Бог, и самой высшей мудростью со стороны его будет – предаться безусловно воле Божией, и жить так, как учил и показал в собственном примере Христос. В этом не только мудрость, но и счастие, блаженство человека. А вне этого или без этого тьма тьмущая в мире, бедствия безвыходные в жизни человека и человечества. Вот мысль, какую проводите вы в своем сочинении, – мысль глубокая и в высшей степени назидательная. Конец сочинения весьма поучителен. Над ним задумаются и те, которые не имеют обычая ни о чем думать, и те, которые уж слишком много думают о всем».

* * *

Выражу и я для ясности еще другими словами содержание сочинения, основные мысли.

Всякое действие имеет свою причину.

Творение заставляет предполагать Творца, Бога.

Влечением к злу доказывается грехопадение.

Видимая, непостижимая премудрость заставляет предполагать Премудрость невидимую, еще высшую.

Следы ее слышатся, чуются. Усматриваются имеющими очи видети и уши слышати.

Очистим чувствия и узрим…

Для наших вопросов, здесь неразрешимых, должны непременно получиться где-нибудь ответы.

Душа наша имеет способности, которых мы не знаем, но которые могут обнаруживаться при усовершенствовании.

Никакой жертвы на земле разум человеческий не может принести более веры.

К вере ведут и все прочие безпристрастные его исследования над собой и природой.

Ничего на земле не было сказано, не было совершенно выше, чище, святее, сказанного и совершенного Спасителем рода человеческого, Иисусом Христом. Его и надо слушаться (вот и в двух словах смысл, цель книжки), Ему верить, молиться, и стараться о жизни по заповеди Евангельской, о нравственном и умственном совершенствовании, которое и должно считать единственной целью человека на земле, – главной задачей правительств, заметим, а она теряется ими из виду.

Философам и ученым предложен ответ в самом тесте этого издания, в отделении «О модных философских у нас толках». Здесь прибавлю только: опытные науки на эти вопросы утверждают, что и отвечать нечего, что за часами, употреблю выше приведенный пример, ни спереди, ни сзади нет ничего, что часы явились и завелись сами собой, и составляют perpetum mobile, есть дерзость и невежество, которое оказывает пагубное влияние на современное молодое большинство.

Положительная философия не допускает создания чего бы то ни было из ничего.

А нашла ль она что-нибудь происшедшее само собой?

* * *

О втором отделении книжки, замечает один рецензент: «Выписки, относящиеся до случаев, в каком-нибудь отношении замечательных, не будучи освещены руководитель-ным объяснением, направлены к определенным положительным целям, могут давать пищу суеверию и обрисовать личность автора, как тип суевера».

Объяснять, направлять – это было совершенно несогласно с заявленной целью. Напротив – необъяснимостью своей эти случаи соответствуют ей гораздо более, принуждая предполагать что-то в делах мира сего, не подлежащее нашим чувствам, – опытам и наблюдениям.

Всякое объяснение подало бы только повод к словопрениям, из-за коих позабылась бы их сущность.

Нигилистам и позитивистам при этих случаях можно только сказать: вы наблюдаете в разных областях природы явления, которые с первого знакомства с ними кажутся непонятными, и бережете их впредь до объяснения, которое после иногда и находится. Почему же не хотите наблюдать явления этого рода и беречь также впредь до объяснения?

Одно засвидетельствованное, принятое, существование таких явлений, много значит, даже без объяснений.

* * *

Наконец один из моих благоприятелей остерегает меня в личном отношении.

«Особенно, мне кажется, – пишет он, – внимательно нужно просмотреть все. Что вы рассказываете о собственной жизни. Лучше здесь опустить все не так значительное, и все, что может подавать повод к какому-нибудь соблазну или глумлению. К откровенной общественной исповеди у нас мало привыкли, и исповедь в автобиографии живого человека принимается совсем иначе, чем исповедь, например, в посмертных записках. На людей серьезных и искренних ваши признания конечно подействуют назидательно, но на большинство читателей как бы они не произвели другого впечатления! Нельзя не принять во внимание того, что у вас есть немало литературных и общественных неблагоприятелей, а еще более у нас есть много людей, готовых поглумиться при всяком удобном случае, хотя бы над самым искренним и глубоким убеждением сердца. Не нужно, конечно, смущаться людскими толками и глумлениями, но нужно и со своей стороны предотвращать все, что может подать повод к соблазну, особенно там, где дело идет о самых глубоких основах и самых высоких чаяниях жизни».

«Случаи и наблюдения над собой, – пишет другой рецензент, – могут подать повод к великим глумлениям со стороны фельетонных борзописцев и тому подобной братии, а это было бы крайне прискорбно и больно для всех друзей всякого честного дела, для каждого, кто дорожит интересами религиозными, общественными, народными».

Принимая советы, я сделал несколько исключений в этом отделении книжки, но скажу вообще, что будущие глумления нисколько меня не смущают, как не смущали прошедшие. Они посыплются, я уверен, в обилии, и доставят мне удовольствие, послужа для меня доказательством, что в книжке ощутителен ладан.

* * *

Мне остается объяснится еще с нашими нигилистами. Пишучи это послесловие в спокойном расположении духа, я готов извиниться пред ними в некоторых резких выражениях, и привести им в оправдание старинную нашу пословицу, что на брань слово купится. Я, впрочем, готов, даже признать их хорошую сторону; они безпокоятся о чем-то, чего-то желают, о чем-то заботятся, в противоположность равнодушию, безпечности, застою большинства. Вооружаясь против них, я вместе с тем искренно жалею об них, и, допуская их ревность, благонамеренность, огорчаюсь, что они способности свои употребляют не на пользу, а во вред себе и другим, вред, который они могут осязать, кажется, ежедневно, в известиях газет, приносимых со всех сторон России.

Во всяком случае мне очень жаль, что, переписывая и разбирая мои лоскутки под впечатлениями минуты, я вставлял шутливые, а иногда бранные выходки против нигилистов, чем вероятно и повредил основному тексту, развлекая читателя. При втором издании я очищу первую часть от этих выходок, и составлю из них особенное целое, посвященное злобе дня (что теперь и исполняется).

В приложениях я намерен был сначала поместить разбор, написанный мной, системы Дарвиновой, которая сводит с ума часть нашей интеллигентной (?) толпы, но получить от одного почтенного естествоиспытателя, которому отдавал его на рассмотрение, возражения, требующие от меня ответа. Не имея ни времени, ни расположения, написать его теперь, я отлагаю печатание моего разбора вместе с возражениями и объяснениями до другого издания[241].

* * *

Заключу молитвой, которую воспевает в нынешний день Святая церковь:

Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, иже везде сый и вся исполняяй, сокровище благих и жизни подателю, приди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны и спаси, Блаже, души наша.

Духов день.

28 мая, 1873 г.

М. Погодин

Биографический справочник некоторых лиц, упоминаемых в книге «Простая речь о мудреных вещах»

Погодин Михаил Петрович (1800–1875) – русский историк, археолог, публицист, писатель, издатель известных литературных журналов и альманахов. Родился в семье крепостного крестьянина. В 1806 г. вся семья Погодиных получила волю. В четырнадцатилетнем возрасте поступил в гимназию, а после ее окончания, в 1818 г. – на словесное отделение Московского университета. В 1821 году Погодин успешно закончил университет и посвятил себя педагогической деятельности. Начав в 1825 году с должности преподавателя всеобщей истории при Московском университете, он достиг вершин университетской карьеры: в 1825 году защитил магистерскую диссертацию «О происхождении Руси», с начала 1830-х, в должности профессора, возглавил кафедру русской истории, а в 1841 стал академиком. К числу его учеников принадлежат С.М. Соловьев, И.Д. Беляев, археографы Н.В. Калачев, А.Ф. Бычков.

С 1827 по 1830 гг. Погодин издавал журнал «Московский вестник», публикуя в нем в основном статьи по философии, эстетике, литературе и истории, а также и свои рецензии, переводы, и произведения в прозе. Рассчитанный на серьезного и вдумчивого читателя журнал не заинтересовал обывателей, которые желали более простого и развлекательного «чтива». Поэтому, не набрав должного количества подписчиков, журнал Погодина по прошествии трех лет был закрыт. Впоследствии Погодин еще не однократно предпринимал издательские предприятия – сотрудничал в журнале «Телескоп» и «Молва»; в 1835–1839 гг., вместе с В.П. Андросовым и С.П. Шевыревым, участвовал в издании журнала «Московский наблюдатель»; а в 1841–1856 – журнала «Москвитянин».

В 20-х – начале 30-х гг. Погодин активно писал в прозе – в основном романтические повести и исторические драмы, наиболее известной из которых стала трилогия: «Марфа Посадница» (1830), «История в лицах о царе Борисе Федоровиче Годунове» (1835) и «История в лицах о Димитрии Самозванце» (1835).

После публикации сборника повестей полностью отошел от литературы, целиком отдавшись публицистике и трудам по истории. С середины 1840-х годов и до конца своей жизни Погодин активно занимался сбором различных исторических источников, от древних книг и манускриптов до монет и оружия. Собранное им огромное «Древлехранилище» потрясало объемом представленных коллекций и предметов древности. Ряд экспонатов коллекции Погодину удалось опубликовать – в том числе сочинения Я.Т. Посошкова (2 тт., 1863), «Летопись событий в Юго-Западной России в XVII веке» С. Величко (4 тт., 1848–1864), «Псковскую летопись» (1837) и некоторые другие памятники русской литературы.

Труды Погодина по истории Древней Руси оказали заметное влияние на развитие исторической науки – к числу наиболее известных его работ принадлежат: установление источников Начальной летописи, изучение политических предпосылок возвышения Москвы, выяснение постепенного характера закрепощения крестьян и др.

Будучи по своим общественно-политическим взглядам сторонником «теории официальной народности» и панславизма, которые призывали к соединению всех славян под главенством России, Погодин всегда выступал с патриотических позиций. Так, в период Крымской войны 1853–1856 гг., он выступил с «Историко-политическими письмами», в которых, предложил провести ряд преобразований в целях укрепления власти и оздоровления общества; открыто критиковал тех, кто пытался разрушить устои государства и тем самым нарушить спокойствие в стране.

У Погодина сложился широчайший круг знакомств. Он в разные годы принимал в своем доме практически всех выдающихся литераторов, художников, мыслителей, деятелей науки и искусства своего времени. Благодаря огромной работоспособности, целеустремленности, честолюбию, колоссальной эрудиции, знанию языков, а также дару ученого и литератора Погодин стал крупнейшим культурным деятелем России второй и третьей четверти XIX в., своего рода центром общественной и культурной жизни своего времени.

Аксаков Александр Николаевич (1832–1903) – публицист, переводчик, издатель. Родился 27 мая (8 июня) 1832 г. в с. Репьевка Пензенской губ. в дворянской семье. Родной племянник писателя С.Т. Аксакова, двоюродный брат известного славянофила К.С. Аксакова.

С 1845 г. по 1851 г. обучался в Александровском лицее. В 1852 г. поступил на службу в Министерство внутренних дел и был послан в Нижегородскую губернию для исследования раскола. В 1858 г. перешел на службу в Палату государственных имуществ советником хозяйственного отделения; в 1860 г. вышел в отставку, чтобы устроить свои имения согласно Положению о крестьянах. В период 1868–1878 гг. служил в государственной канцелярии. Оставил службу в чине действительного статского советника.

Со второй половины 1860-х гг. увлекся медиумизмом и спиритизмом, активно переводил работы западных спиритов, а также статьи по животному магнетизму. В 1870 г. А.Н. Аксаков сам организовал спиритический кружок, его жена Софья Александровна (дочь профессора Бутлерова) была практикующим медиумом. С 1874 г. издавал в Лейпциге ежемесячный журнал «Psychische Studien», посвященный исследованию малоизвестных явлений психической жизни. В своей книге «Анимизм и спиритизм» (1893) ставил целью поиск новых объяснений паранормальных явлений при помощи критического метода. В своих изысканиях А.Н. Аксаков отталкивался от галлюцинаторной гипотезы, предложенной Э. Гартманом. Собственная спиритическая практика лишила А.Н. Аксакова всяких сомнений в реальности паранормальных явлений. Его исследовательские усилия сводятся к познанию глубинных сторон человеческой души, того, что принято называть бессознательным, а также личностной индивидуальности на основе строгой фактографии.

Басаргин Николай Васильевич (1800–1861) – декабрист, мемуарист, публицист. Из дворян Владимирской губернии. Отец – майор Василий Иванович Басаргин (ум. 1822); мать – Екатерина Карловна Бланк (ум. 1815), дочь известного архитектора К.И. Бланка, сестра поэта Б.К. Бланка. Образование получил вначале дома, а затем с 1817–1819 гг. в Московском учебном заведении колонновожатых. Выпущен прапорщиком квартирмейстерской части в 1819 г. и оставлен на год при школе «для преподавания математических лекций». В марте 1820 г. откомандирован в г. Тульчин. В 1821 г. за отличие по службе произведен в подпоручики, переведен в 31 егерский полк поручиком и назначен адъютантом начальника Главного штаба 2 армии П.Д. Киселева. В 1822 г. зачислен Лейб-гвардии в Егерский полк.

В 1825 г. – старший адъютант Главного штаба 2 армии. Член Союза благоденствия (1819 или 1820) и Южного общества.

Арестован в Тульчине, направлен в Петропавловскую крепость и, несмотря на раскаяние, осужден и приговорен в каторжную работу на 20 лет (срок впоследствии сокращен сначала до 15, а затем до 10 лет). В 1827 г. доставлен в Читинский острог, в сентябре 1830 г. прибыл в Петровский завод. Освобожден в 1835 г. и обращен на поселение в г. Туринск Тобольской губернии вместе с Ивашевыми. С 1846 г. по 1856 г. канцелярский служитель в различных городах Сибири. По амнистии 1856 г. возвратился в Европейскую Россию. Умер в Москве, похоронен на Пятницком кладбище.

Белинский Виссарион Григорьевич (1811–1848) – литературный критик. Родился 1 (13) июня 1811 г. в крепости Свеаборг в семье флотского врача. После выхода отца в отставку семья переехала в г. Чембар Пензенской губернии.

В.Г. Белинский окончил уездное училище и поступил в Пензенскую гимназию, но учиться предпочитал не столько в классах, сколько по книгам, нередко поражая учителей богатством и широтой познаний. Рано познакомился с сочинениями Пушкина, Жуковского, Шекспира, Гете. Осенью 1829 г. поступил на факультет словесности Московского университета, но курса не кончил по причине слабого здоровья и материальных затруднений и в дальнейшем занимался самообразованием по мере возможности.

В 1830 г. создал драму «Дмитрий Калинин», объявленную цензурным комитетом «безнравственной» с запрещением печатать и ставить на сцене. Сущность пьесы не столько в постановке вопроса социального, сколько этического, философского и религиозного: мало того, что люди тираны, кровопийцы, рабовладельцы;

не таким ли является и Бог, который позволяет свершиться тому, что свершилось, по сюжету с главным героем Дмитрием? Герой ропщет на Бога, восстает и проклинает Его, обвиняя Его в своих собственных, Дмитрия, злодеяниях. Представление этой пьесы в цензурный комитет, как считается, сыграло роль при исключение Белинского из университета. На критика в значительной мере повлиял кружок Н. Станкевича, занимавшийся подробным изучением философии Гегеля, которая, в пылу первого увлечения, казалась членам кружка и особенно Белинскому все объясняющей, все примиряющей и дающей человеку силы для сознательной деятельности. Несмотря на весь идеализм, Белинский держался тогда радикальных социально-политических воззрений.

Весной 1833 г. Белинский начал работать в журнале Н. Надеждина «Телескоп». Первые статьи, принесшие славу молодому критику: «Литературные мечтания» (1834) и «О русских повестях и повести г. Гоголя» (1835).

В 1836 г. «Телескоп» был закрыт за публикацию «Философического письма» П. Чаадаева, что поставило Белинского на грань нищеты. Одновременно с тяжелым материальным положением неудачная любовь привела критика к тому, что зимою 1836 г. он совершенно опустился и, пытаясь заглушить тяжелые чувства, «предавался чувственности». Следствием такого образа жизни стала болезнь, и весною 1837 г. Белинский отправился лечиться на Кавказ (на средства друзей).

В 1838 г. по приглашению Аксакова Белинский преподавал в Константиновском межевом институте, в 1838–1839 гг. сотрудничал в журнале «Московский наблюдатель». После прекращения выпуска этого издания, получив приглашение А.А. Краевского возглавить литературно-критический отдел в журнале «Отечественные записки», переехал в Петербург. К этому периоду относятся обширные работы, посвященные творчеству Лермонтова, – «Стихотворения М. Лермонтова» и «Герой нашего времени», одиннадцать статей под общим названием «Сочинения Александра Пушкина» и ежегодные обозрения русской литературы.

В 1843 г. Белинский женился на Марии Васильевне Орловой. В 1846 г. порвал с «Отечественными записками» и в следующем году возглавил критический отдел в журнале «Современник», издаваемый в то время Н. Некрасовым и И. Панаевым. К этому времени относится и его поездка за границу для лечения туберкулеза, не принесшая, впрочем, облегчения. Осенью 1847 г. Белинский вернулся в Петербург и 26 мая (7 июня) 1848 г. скончался.

Эстетика Белинского – это постоянное оппонирование тезису «чистого искусства» («искусства ради искусства»). Критик связывал эстетические критерии с «внешними» социально-политическими задачами культурно-исторического развития. Богоборчество студенческих лет («Дмитрий Калинин») со временем привело к созданию идолов: человеческая жизнь, творческое усилие художника и мыслителя должны быть подчинены, согласно Белинскому, достижению общечеловеческого социалистического идеала. Именно этими воззрениями объясняется негативная оценка критиком поздних произведений Гоголя, в которых писатель стремился вернуться к христианским, православным началам человеческой жизни.

Блудова Антонина Дмитриевна (1812–1891) – графиня, писательница, мемуарист. Организовала в Остроге на Волыни религиозное общество – Кирилло-Мефодиевское братство.

Бурцев Михаил, протоиерей (1842–1906) – священнослужитель, историк, краевед, литератор, общественный деятель. Родился Михаил Федорович Бурцев 8 июля 1842 г. в селе Барятине Богородицкого уезда Тульской губернии в семье священника. Обучался в Тульском духовном училище, затем в 1858–1864 гг. в Тульской духовной семинарии (окончил первым в выпуске). Правление семинарии предлагало Михаил Бурцеву на казенный счет продолжать образование в духовной академии, но он отказался. В июне 1865 г. был рукоположен во пресвитера и с этого момента до конца жизни служил в Воскресенской церкви уездного г. Белева Тульской губернии.

Обладая деятельным, энергичным характером и незаурядными способностями, о. Михаил не замыкался в узком кругу обязанностей приходского священника, направляя все силы на духовное и культурное развитие города, в котором он служил. Одной из своих важнейших задач, наряду с пастырским окормлением народа, о. Михаил считал просвещение, в течение нескольких лет был директором уездной публичной библиотеки, по его инициативе в 1900 году было открыто Белевское епархиальное женское училище, бессменным председателем совета которого долгое время состоял сам батюшка.

Одновременно с общественной деятельностью о. Михаил успешно занимался литературным трудом, был известен своими очерками и повестями: «Владиславлев», «Большие перемены», «Монашеские деньги впрок не пошли».

Однако наиболее заметный след в культурной жизни своего времени о. Михаил Бурцев оставил как историк-краевед, труды которого не потеряли своего значения и в наши дни. Он составил ряд историко-статистических описаний белевских церквей и церковно-приходских летописей с подробным изложением истории храма и прихода, быта прихожан. Объектом своих описаний о. Михаил избирал храмы наиболее древние и тесно связанные с событиями истории края. Он также принимал участие в подготовке к изданию сборника: «Материалы для историко-статистического описания Тульской епархии».

Много сил и времени о. Михаил посвятил разработке темы «О древности существования города Белева». Он впервые в местном краеведении специально обратился к топонимическому изучению края, чтобы выяснить происхождение самого названия «Белев» и пришел к выводу, что к середине IX века Белев сделался «местом постоянного жительства здесь хазар для удержания вятичей в покорности и одним из главных центров сбора дани». Кроме того, о. Михаил занимался археологическими разведками и в период с 1889 по 1895 гг. собрал в Белеве до 1500 каменных орудий, а также остатки керамических изделий неолитической эпохи. Это позволило заключить, что белевская земля была обитаема еще за несколько тысяч лет до н. э. Последней значительной исторической работой о. Михаила Бурцева явился очерк «О пребывании Улу-Махмета в Белеве», в котором он, тщательно изучив все летописные свидетельства и критически проанализировав изданные к тому времени исторические работы, создал обобщающий очерк о событиях 1437–1438 гг., уточнив ряд важных исторических деталей.

За многолетние труды как церковного и общественного деятеля о. Михаилу был пожалован титул потомственного дворянина. Скончался батюшка 28 января 1906 года на 64 году жизни. В 1999 г. улица Горная в г. Белеве, на которой находился дом о. Михаила, была переименована в улицу протоиерея Михаила Бурцева.

Бутурлин Михаил Дмитриевич (1807–1876) – граф, историк. Его главный труд: «Бумаги флорентинского центрального архива, касающиеся России; итальянский и латинский подлинники с русским переводом» (М., 1871). Автор работ: «Заметки о римском католицизме» (СПб., 1867) и «О месте погребения князя Дмитрия Михайловича Пожарского и о том, где лечился он от ран осенью в 1611 г.» (М., 1876). Сотрудничал в 1860-х и 1870-х годах в изданиях: «Домашняя Беседа», «Чтения Московского Общества Истории и Древностей Российских».

Ге Николай Николаевич (1831–1894) – русский художник, один из учредителей «Товарищества передвижных выставок». Родился в Воронеже 15 (27) февраля 1831 г. в семье помещика. Учился на математических отделениях Киевского и Петербургского университетов (1847–1850), затем поступил в Академию художеств, которую окончил в 1857 г. Испытал большое влияние К.П. Брюллова и А.А. Иванова. С 1857 по 1869 г жил в Италии, затем в Петербурге, а с 1876 г. – в Черниговской губернии.

Известность художнику принесла картина «Тайная вечеря» (1863). Благодаря смелой работе с эффектами светотени и нетрадиционной композиции Евангельский сюжет представлен на полотне как драма человеческой души.

Ге проявил себя и как талантливый портретист («Портрет А.И. Герцена», «Портрет Л.Н. Толстого за письменным столом» и др.), и как реформатор исторического жанра («Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе»), и отчасти как пейзажист.

В 1880-х гг. Ге подпал под влияние Л.Н. Толстого и его учения, вследствие чего начал искать в Евангельских текстах только «чисто человеческое» содержание, подчеркивая это за счет резких цветосветовых контрастов. Картины на библейские сюжеты этого периода экспрессивны, нередко безысходно-мрачны по настроению и совершенно противоположны по смыслу тому, что они изображают – Благой вести об Истине, о пришествии на землю Спасителя, его Крестной жертве и Воскресении. Эти полотна можно с уверенностью назвать «антииконами».

Умер Ге на хуторе Ивановском (Черниговская губ.) 1 (13) июня 1894 г.

Герцен Александр Иванович (1812–1870) – писатель, публицист, критик, философ. Один из вождей западников. Родился в Москве, внебрачный сын богатого помещика И.А. Яковлева и немецкой мещанки Луизы Гааг. Получил хорошее домашнее образование, затем учился на физико-математическом отделении Московского университета, которое окончил в 1833 г.

В студенческие годы вместе с Н.П. Огаревым возглавлял кружок молодых людей, увлекавшихся идеями социалистов-утопистов. В 1834 г. арестован, сослан в Пермь, а затем в Вятку. По возвращении в Москву в 1842 г. близко сошелся с В. Г. Белинским, М.А. Бакуниным, Т.Н. Грановским, вел активную публицистическую деятельность, остро полемизируя со славянофилами. Ратовал за союз философии с естественными науками.

С 1847 г. в эмиграции. В 1853 г. основал в Лондоне Вольную русскую типографию, откуда исходила впоследствии множество сочинений, посвященных современному Герцену положению в России. Т. н. «обличительная критика самодержавия» Герценом в действительности была направлена в целом против России и Православия, так как писателю были очень близки позитивистское мировоззрение и учение утопического социализма, несовместимое с христианством и с основными ценностями русского культурно-исторического опыта.

Умер Герцен 9 (21) января 1870 г. в Париже, был похоронен на кладбище Пер-Лашез, затем его прах был перевезен в Ниццу.

Глинка Федор Николаевич (1786–1880) – русский поэт, публицист, военный писатель и историк. Автор книги «Письма русского офицера», редактор «Военного журнала» (1817–1819 гг.), один из основателей и руководителей «Вольного общества любителей российской словесности», член литературно-политического кружка «Зеленая лампа».

Родился 8 (19) июня 1786 г. в имении Сутоки Смоленской губернии в дворянской семье. Воспитание получил в Первом кадетском корпусе с 1798 по 1803 г. Участник военных действий против французов 1805–1806 гг., в т. ч. сражения при Аустерлице, адъютант при генерале М.А. Милорадовиче. В 1807 г. – сотенный начальник дворянского ополчения. В отставке жил в родовом имении, путешествовал по Смоленской и Тверской губерниям, по Волге, совершил поездку в Киев. Во время Отечественной войны 1812 г. и Заграничных походов против Наполеона в 1813–1814 гг. опять поступил в армию адъютантом к Милорадовичу. Участвовал в боях при Тарутине, Малоярославце, Вязьме, Дорогобуже и Бауцене. Награжден золотым оружием с надписью «За храбрость» и боевыми орденами. В 1816 г. переведен Лейб-гвардии в Измайловский полк.

Ф.Н. Глинка сыграл значительную роль в истории ранних декабристских организаций, являясь активным членом «Союза спасения» и одним из руководителей «Союза благоденствия». Умеренный по своим политическим взглядам, Глинка рано отошел от политической деятельности, не принимал участия в восстании декабристов, но в 1826 г. был уволен со службы, некоторое время содержался в Петропавловской крепости, а затем отправлен в ссылку в г. Петрозаводск, где служил советником Олонецкого губернского правления. Там же в 1827 г. познакомился с ученым-филологом А. Шегреном, задолго до знаменитого Э. Леннрота сделавшим первые записи северных рун. Ф.Н. Глинка впервые попытался перевести карельский эпос на русский язык. Тогда же он написал одно из лучших своих поэтических произведений – поэму «Карелия, или заточение Марфы Ивановны Романовой». Ко второй половине 1820-х гг. относится начало сотрудничества Ф.Н. Глинки с М.П. Погодиным, предложившим поэту писать в «Московский вестник».

Весной 1830 г. Глинка был отправлен на службу в Тверь с продолжением секретного надзора за его образом жизни, где встретил свою будущую жену Авдотью Павловну Голенищеву-Кутузову. В 1832 г. переведен в Орел, а в 1835 г., когда Ф.Н. Глинка вышел в отставку, супруги поселились в Москве. В 1853 г. Глинка переехал в Санкт-Петербург, где заинтересовался спиритизмом и впал в мистицизм, к которому имел несомненную наклонность и ранее. Плодом такого настроения были поэмы «Иов, свободное подражание книге Иова» и «Таинственная капля». В 1862 г., после смерти жены, Глинка вернулся в Тверь, где занялся археологией и общественной деятельностью. Скончался 11 (23) февраля 1880 г. в Твери, похоронен в Желтиковом монастыре рядом с женой.

Греч Николай Иванович (1787–1867) – журналист, издатель, педагог, писатель, переводчик и филолог.

Родился в Санкт-Петербурге, в 1804 г. окончил юридическую Юнкерскую школу, был вольнослушателем в Петербургском педагогическом институте, преподавал русский язык в частных пансионах. В разные годы служил при Министерства внутренних дел, финансов, народного просвещения, в цензурном комитете. В 1827 г. был избран членом-корреспондентом Петербургской Академии наук за создание «Практической русской грамматики». С 1843 г. – тайный советник.

В 1812 г. основал журнала «Сын отечества» и до 1839 г. являлся в нем редактором и руководителем литературно-критического отдела. Авторами журнала были К.Н. Батюшков, Н.Н. Гнедич, А.С. Грибоедов, В.А. Жуковский, А.С. Пушкин, писатели-декабристы Бестужевы, Ф.Н. Глинка, К.Ф. Рылеев и др. Был одним из основателей и руководителей Вольного общества учреждения училищ по методу взаимного обучения, связанным с Союзом благоденствия.

Впоследствии – издатель газеты «Северная пчела» (совместно с Ф. Булгариным). В 1820–1830 хозяин литературного салона.

Был первым биографом императора Александра I. Помимо вех жизни государя, Н.Н. Греч в своей работе осветил важнейшие события внешней и внутренней политики и военной истории первой четверти XIX в., дал оценку всей эпохе правления Александра I и его личности, а также составил обзор культурных и экономических достижений России в период правления Александра I.

Скончался Н.Н. Греч в 1867 г. в Петербурге, похоронен на Волковском лютеранском кладбище.

Дарвин Чарльз Роберт (1809–1882) – английский натуралист, естествоиспытатель, путешественник, основоположник теории о происхождении мира и живых существ не путем Божественного творения, но в результате случайного стечения обстоятельств и эволюции от простых форм к сложным.

Родился 12 февраля 1890 г. в Шюсбери в семье врача. Обучался в гимназии Бетлера, а затем в Эдинбургском (медицинский факультет) и Кембриджском (богословский факультет) университетах. В 1831–1836 гг. по окончании учебы совершил кругосветное путешествие на судне «Бигль» в качестве натуралиста, составил ряд интересных описаний по геологии, ботанике, зоологии, палеонтологии различных малоизученных островов и стран. В 1838–1841 гг. состоял секретарем Лондонского геологического общества. В 1839 г. он женился на своей кузине, Эмме Вэджвуд, и в 1842 г. переехал с супругой в Даун (графство Кент), где вел уединенную и размеренную жизнь ученого и писателя.

Первоначально Дарвин не был вольнодумцем и не отрицал открыто традиционные религиозные верования, но постепенно, по мере углубления в собственную эволюционную теорию происхождения видов, отдалялся от идеи Бога, пока не утратил веру окончательно вследствие обиды на Всемогущего за смерть дочери Энни, последовавшей в 1851 г. Заявления о том, что Чарльз Дарвин был верующим человеком, неоднократно опровергались им самим в течение всей жизни. Отказываясь признать себя атеистом, естествоиспытатель заявлял, что придерживается агностических взглядов. Несомненно, что его исследования, по форме научные, в действительности заложили своего рода наукообразную религию, полностью противоположную христианству, которая до сих пор, к несчастью, не изучена как таковая и не подвергнута полной и исчерпывающей оценке в качестве именно церковной анти-христианской и анти-православной ереси.

Основные сочинения: «Происхождение видов путем естественного отбора, или Сохранение благоприятствуемых пород в борьбе за жизнь» (1869; первый набросок в 1842); «Изменение домашних животных и культурных растений» (1868); «Происхождение человека и половой отбор» (1871), «Выражение эмоций у человека и животных» (1878), а также работы по геологии (об образовании коралловых рифов).

Теорию об эволюционном происхождении видов, в особенности, о просихождении человека от обезьяны (или обоих видов от общих предков), Дарвин пытался доказать следующими путями: 1) доказательств относительно наследственности и культивации с учетом изменений, полученных путем одомашнивания; 2) доказательств, связанные с географическим распределением; 3) археологически обоснованных доказательств; 4) доказательств, связанных со взаимным подобием живых существ; 5) доказательств, полученных из эмбриологии и на базе исследования рудиментарных органов. Однако большинство из этих «аргументов» в действительности описывали лишь частные случаи, на которых предлагалось выстроить всеобъемлющие теории, а целый ряд материалов этой «доказательной базы», например, археологические данные, демонстрирующие «переходные формы» от обезъяны к человеку, так и не были обнаружены. Насколько в длействительности шатки и субъективны были «научные» эволюционистские построения Дарвина, завоевавшие впоследствии многие умы, можно судить по следующему обстоятельству. Его теория о болезненности межродственного скрещивания и преимуществах далеких скрещиваний была порождена физической слабостью его собственных детей: ученый предполагал, что причина состоит в его родственной близости с женой Эммой.

Умер Дарвин 19 апреля 1882 г. в Дауне.

Принц Евгений (1781–1824) – вице-король Италии, дивизионный генерал. Эжен де Богарне, пасынок Наполеона, усыновленный им (сын Жозефины де Богарне от первого брака). Происходил из древнего аристократического дворянского рода. Службу начал в 1796 г. в качестве ордонанс-офицера при ген. А. Массена в Итальянской армии. В 1797 г. произведен ген. Н. Бонапартом в сублейтенанты 1-го гусарского полка и зачислен в штаб командующего, в том же году направлен с дипломатическим поручением на о. Корфу. Во время Египетской экспедиции в 1798–1799 гг. состоял адъютантом Наполеона, проявил большую храбрость. В 1799 г. произведен в капитаны, с 1802 г. – полковник.

После коронации Наполеона в 1804 г. императором Франции получил титул принца Французской Империи, а в 1805 г. был провозглашен вице-королем Италии.

В 1806 г. женился на принцессе баварской и был назначен главнокомандующим Итальянской армией и генерал-губернатором Венеции. Участвовал в русской кампании 1812 года в качестве командира 4-го (итальянского) пехотного корпуса. После ухода из России и отъезда ген. Мюрата командовал остатками Великой Армии в Пруссии. После отречения Наполеона по решению Венского конгресса получил титул герцога Лейхтенбергского и имение в Баварии, где впоследствии умер от апоплексического удара.

Его сын Максимилиан, герцог Лейхтенбергский (1817–1852), князь Венецианский.

По окончании учебы поступил лейтенантом на баварскую службу и вскоре был назначен командиром 6-го кавалерийского полка, как ранее его отец и брат. В 1837 г. посетил Россию, принимал участие в кавалерийских маневрах, был тепло принят императорской семьей и в 1839 г. женился на дочери императора Николая I Марии Николаевне. После свадьбы получил титул Императорского Высочества, князя Романовского и чин генерал-майора русской службы, назначен шефом Лейб-гвардии Гусарского полка, впоследствии командовал І гвардейской легкокавалерийской дивизией. В 1845 г. продал свои наследственные владения в Германии и купил имение в Тамбовской губернии, окончательно обосновавшись в России. Дети от его брака с в. кн. Марией Николаевной носили титул герцогов Лейхтенбергских, князей Романовских – Императорских Высочеств и почитались Князьями и Княжнами Императорской Крови.

Герцог Максимилиан обладал обширными познаниями в области естественных наук, интересовался изучением электричества, в частности гальванопластики, а также горным делом и минералогией, сам ставил опыты, чем внес значительный вклад в науку. Устроил для себя лабораторию, на базе которой в 1845 г. в Петербурге открылось первое промышленное гальванопластическое предприятие «Санкт-Петербургское гальванопластическое и художественной бронзы заведение». Специализировалось оно на изготовлении барельефов и статуй, здесь, в частности, изготовлялось художественное убранство Исаакиевского собора.

В 1844 г. герцог был назначен главноуправляющим институтом корпуса горных инженеров. Под его руководством был построен завод бронзового литья близ Петербурга, где производились первые в России паровозы, много лет служившие для Царскосельской железной дороги. Во время управления институтом герцог Лейхтенбергский посетил уральские заводы, осмотрел их и представил государю подробный отчет о заводах и ведении дел на них; во время этой поездки герцог простудился и уже не поправился.

Елагина Авдотья (Евдокия) Петровна (1789–1877) – переводчица, живописец, хозяйка литературного салона.

Родилась 11(22) января 1789 г. в Туле богатой дворянской семье. Ее мать В.А. Юшкова приходилась сестрой по отцу и крестной матерью В.А. Жуковскому, который воспитывался вместе с Авдотьей Петровной и ее сестрами. Получила прекрасное домашнее образование.

В 1805 г. была выдана замуж за В.И. Киреевского, образованного и верующего человека, и родила ему двоих сыновей, оставивших глубокий след в русской культуре – И.В. и П.В. Киреевских. Овдовев в 1812 г., переехала в имение мужа Долбино близ Белева Тульской губ.

В 1817 г. вторично вышла замуж за А.А. Елагина и переехала в Москву. Дом Елагиных у Красных ворот стал одним из центров интеллектуальной и культурной жизни Москвы. В салоне Авдотьи Петровны в разное время бывали такие выдающиеся писатели и поэты, как В.А. Жуковский, А.С. Пушкин, П.А. Вяземский, С.Т. Аксаков, Е.А. Боратынский, М.Ю. Лермонтов, Н.В. Гоголь, Ф.И. Тютчев, И.С. Тургенев, А.С. Хомяков, Т.Н. Грановский, Адам Мицкевич, А.И. Герцен и многие другие; его регулярно посещали друзья и однокашники детей Елагиной от обоих браков – В.Ф. Одоевский, Д.В. Веневитинов, С.П. Шевырев, Ю.Ф. Самарин, М.А. Бакунин, И.С. и К.С. Аксаковы и др.

В салоне Елагиной сталкивались западники и славянофилы, консерваторы и либералы, встречались люди разных поколений. Она не сочувствовала «отрицательному направлению», клонящемуся к безверию и нигилизму, но всякий мог рассчитывать на ровное и доброе отношение хозяйки. Она пыталась добиться смягчения участи поэта-декабриста Г.С. Батенькова, помогала сыну И.В. Киреевскому в издании журнала «Европеец», заботилась о больном поэте Н.М. Языкове и т. д. А.П. Елагина вела обширную переписку со многими замечательными людьми, писала иконы, и, по выражению современника, не будучи писательницей, «участвовала в движении и развитии русской литературы и русской мысли более, чем многие писатели и ученые по ремеслу».

В конце 1840 – начале 1850-х гг. Елагина потеряла мужа, почти всех детей и близких друзей, после чего стала все больше времени проводить в деревне, лишь на зиму приезжая в Москву. Скончалась 1(13) июня 1877 г. в Дерпте (ныне Тарту).

Ермолов Алексей Петрович (1777–1861) – генерал, военный и государственный деятель. Родился в Москве в небогатой дворянской семье. Получил образование дома и в Благородном пансионе при Московском университете. В 1791 г. вступил в действительную военную службу в Нежинский драгунский полк. В 1794 г. участвовал в войне против Польши и был отмечен А.В. Суворовым. Награжден орденом Св. Георгия 4-й степени. В 1796 г. воевал в Персии. Увлекшись просветительскими идеями французских республиканцев, Ермолов был арестован по делу офицерского политического кружка и после недолгого заключения в Петропавловской крепости сослан в Кострому. В 1801 г., после смерти Павла I, в числе многих был прощен и продолжил службу, но был нелюбим А.А. Аракчеевым и начальством за «дерзость» и независимость. В кампаниях против Франции 1805–1807 гг. командовал артиллерией авангарда, проявив мужество и умение. В 1808 г. был произведен в генерал-майоры. Во время Отечественной войны 1812 г. участвовал во всех крупных сражениях, особо отличившись в битвах при Смоленске, Бородине, Малоярославце и Березине. Во время Заграничных походов русской армии 1813–1814 гг. Ермолов был начальником всей артиллерии и отлично дрался при Дрездене, Лейпциге, Кульме. В 1816 году был назначен командиром отдельного Грузинского корпуса и главнокомандующим гражданской частью на Кавказе («проконсул Кавказа») и в Астраханской губернии. Одновременно – чрезвычайный и полномочный посол в Иране. На Кавказе Ермолов проводил колонизаторскую политику. Наибольшую известность заслужил в качестве автора и инициатора применения практики так называемого «умиротворения» горских кавказских народов, заключавшейся в проведении карательных экспедиций, уничтожении поселений, взятии заложников. Одновременно Ермолов строил крепости, дороги, способствовал хозяйственному развитию покоренных территорий.

За покровительство декабристам в 1827 г. отправлен в отставку. Отойдя от государственных дел, приводил в порядок свои замечательные по литературной и исторической ценности «Записки». Был близко знаком со многими знаменитыми современниками: А.С. Пушкиным, В.А. Жуковским, М.П. Погодиным и т. д. В 1831 г. стал членом Государственного Совета. С началом Крымской войны был избран начальником государственного ополчения в семи губерниях, но принял эту должность только по Москве, в мае 1855 г. покинул этот пост. Умер (10) 23 апреля 1861 г. в Москве.

Ивашов (Ивашев) Василий Петрович (1797–1841) – декабрист, поэт, композитор. Родился в Симбирске в дворянской семье. Ротмистр Лейб-гвардии Кавалергардского полка. Член Южного общества. Осужден на 20 лет каторжных работ. В 1827–1835 гг. находился на каторге в Забайкалье, затем на поселении в Туринске Тобольской губернии. Женат на француженке Камилле Ле-Дантю, отправившейся за ним в сибирскую ссылку. Скончался В.П. Ивашов 9 января 1841 г. в Туринске.

Каховский Петр Григорьевич (1797–1826) – декабрист.

Родился в Смоленской губернии в семье коллежского асессора, потомка обедневшего польского дворянского рода. Образование получил в Благородном пансионе при Московском университете. В 1816 г. поступил юнкером Лейб-гвардии в Егерский полк. За вольное поведение и недисциплинированность в 1817 г. разжалован в рядовые и отправлен на Кавказ в Астраханский кирасирский полк, где вскоре за отличие в службе возвратил себе юнкерский чин, а в ноябре 1819 г. произведен в поручики. В 1821 г. вышел в отставку по болезни.

В 1823–1824 гг. предпринял поездку по Европе. Под влиянием современной ему политической литературы и революционных событий в Испании, Португалии и Италии в начале 1820-х стал убежденным республиканцем. В 1825 г. приехал в Петербург, намереваясь отправиться в Грецию для участия в ее борьбе за независимость. Подружился с К.Ф. Рылеевым, вступил в Северное общество декабристов, примкнув к его радикальному крылу, намеревался совершить цареубийство, вел пропаганду Лейб-гвардии в Гренадерском полку.

Принял активное участие в восстании 14 декабря 1825 г., смертельно ранил генерал-губернатора Петербурга М.А. Милорадовича и командира Гренадерского полка Н.К. Стюрлера, пытавшихся уговорить мятежников разойтись. Арестован после разгрома восстания, верховным уголовным судом признан одним из главных преступников и осужден на смертную казнь через четвертование, которую Николай I заменил повешением. Вместе с четырьмя другими приговоренными казнен 13 июля 1826 г. на кронверке Петропавловской крепости.

Киреевский Иван Васильевич (1806–1856) – русский религиозный философ, литературный критик и публицист, один из основателей славянофильства. Получил прекрасное домашнее образование, владел несколькими иностранными языками. Одним из воспитателей был близкий родственник матери, поэт В.А. Жуковский, оказавший сильное влияние на молодого Киреевского. В 1824 г. Киреевский поступил на службу в московский архив иностранной Коллегии, где собрался в это время целый кружок талантливой молодежи. Там окончательно оформилось его желание быть литератором. Влюбившись в свою троюродную сестру, Н.П. Арвеневу, Киревский просил ее руки и получил отказ, который так потряс его нравственно и физически, что, даже когда острота чувства прошла, тяжелый осадок в сердце остался чуть ли не навсегда. В январе 1830 г. Киреевский выехал за границу – частью для преодоления душевного кризиса, частью для продолжения обучения. Слушал лекции Гегеля (в Берлине) и у Шеллинга (в Мюнхене). Через год по возвращении Киреевский получил разрешение издавать журнал «Европеец», который, однако, был запрещен на втором нумере по подозрению, что издатель, под предлогом литературной критики, хочет вести политическую пропаганду. Этот случай вызвал длительный перерыв в литературной, критической и издательской деятельности Киреевского. Лишь в 1845 г. М.П. Погодин передал Киреевскому редактирование «Москвитянина»: Петр Киреевский и многие сотрудники «Европейца» стали принимать участие в журнале. Но с Погодиным трудно было вести дело; притом цензурные затруднения и болезнь отбили у Киреевского охоту вести «Москвитянин»; выпустив три книжки, он бросил работу и опять на семь лет замолчал. Свои религиозно-философские идеи ему удалось высказать только в 1852 году, в изданном славянофильским кружком «Московском Сборнике». Но и эта попытка повременного издания встретила затруднения со стороны цензуры. После запрещения «Сборника» Киреевский уехал в свое имение Долбино Белевского уезда Тульской губернии. Усадьба была расположена неподалеку от Оптиной пустыни, куда Киреевский стал часто наведываться, помогая обители в издании Святых Отцов, и очень сблизился со своим духовником, отцом Макарием.

В 1855 г. славянофильский кружок задумал издавать журнал «Русская Беседа», и Киреевский послал в редакцию статью «О необходимости и возможности новых начал для философии». Это было вступление к изложению собственной системы Киреевского; но продолжение осталось ненаписанным, так как 11 июня 1856 г. Киреевский скончался в Санкт-Петербурге. Его труды впервые вышли в свет лишь в 1861 г.

Основные философские идеи И.В. Киреевского заключались в том, что он рассматривал Гегеля как рационалиста и последователя Аристотеля, как последнюю и высочайшую из возможных вершин западной мысли, которой должно быть противопоставлено русское мировоззрение, построенное на чувстве и чистой Православной вере. В отходе от религиозных начал и утрате духовной цельности Киреевский видел источник кризиса европейского Просвещения. Задачей самобытной русской философии считал переработку передовой философии Запада в духе учений восточной патристики. Главенствующее место у Киреевского занимает идея цельности духовной жизни. Опасность для современного человека, если он не достигнет цельности сознания, в том, что культ телесности и культ материального производства, получая оправдание в рационалистической философии, ведет к духовному порабощению человека. Как и Хомяков в учении о соборности, Киреевский связывал рождение нового мышления не с построением систем, а с поворотом в общественном сознании, «воспитанием общества». Суть этого пути – стремление к сосредоточенной цельности духа, которая дается только верой: «осознанием об отношении человеческой личности к личности Божества».

Кошелев Александр Иванович (1806–1883) – публицист, издатель, общественный деятель, мемуарист.

Родился 9 (21) мая 1806 г. в Москве, в старинной дворянской семье. Получил домашнее образование, в 1822 г. сдал экстерном экзамены в Московский университет. В 1823 г. поступил на службу в Коллегию иностранных дел.

Участвовал в кружке С.Е. Раича, где познакомился с Ф. Тютчевым, С. Шевыревым, М. Погодиным, А. Хомяковым. В 1823 г.

вошел в «Общество любомудров», сблизившись с В. Одоевским, И. Киреевским, Д. Веневитиновым. В 1831–1832 гг. предпринял поездку по Европе, слушал лекции в немецких университетах, познакомился с Ф. Шлейермахером, В. Кузеном, Ф. Гизо, А. Тьером, Ф. Савиньи, И. Гете и др. европейскими интеллектуалами. В 1835 г. вышел в отставку и поселился в своем имении.

В 1850-е годы Кошелев принимал участие в подготовке крестьянской реформы, в 1859 г. был избран дворянским депутатом в Редакционную комиссию, с 1860 гг. входил в Государственную комиссию для составления проекта замены откупов системой акцизных сборов.

В 1852 г. начал издавать «Московский сборник» – журнал славянофильского толка, в 1856–1860 гг. издавал и редактировал журнал «Русская беседа» – также славянофильский. В 1861 г. опубликовал собрание сочинений И.В. Киреевского. Его собственным наиболее значительным литературным произведением стали «Записки (1812–1883)», в которых содержатся ценные характеристики многих деятелей отечественной культуры, описание философских взглядов «любомудров», славянофилов и западников.

Умер Кошелев в Москве 12 (24) ноября 1883 г.

Ломоносов Михаил Васильевич (1711–1765) – русский просветитель, ученый-энциклопедист, поэт, переводчик.

Родился 8 (19) ноября 1711 г. в деревне Денисовка близ Холмогор Архангельской губ. в семье крестьянина-помора. Ходил с отцом на судах за рыбой в Белое море и Северный Ледовитый океан. Рано научился грамоте и пристрастился к чтению. В 1730 г. ушел с рыбным обозом в Москву.

В январе 1731 г. поступил в Московскую славяно-греко-латинскую академию, где получил хорошую подготовку по древним языкам и другим гуманитарным наукам. В 1736 г. был направлен в университет при Петербургской академии наук, а затем в Германию, в Марбургский университет, в котором 3 года обучался естественным и гуманитарным наукам. В 1739 г. изучал химию и горное дело в Горной академии Фрайбург.

В 1741 г. вернулся в Россию. В 1742 г. был назначен адъюнктом Физического класса и впервые в России начал читать публичные лекции на русском языке в Петербургской Академии наук. В 1745 г. определен профессором химии Академии наук, где в 1748 г. создал химическую лабораторию.

Творчество Ломоносова было исключительно разносторонним. Ученый занимался математикой, астрономией, географией, метеорологией, историей и краеведением, филологией и языкознанием и др. науками, а также мореходным делом, искусством, литературой. Проводил астрономические наблюдения, химические и физические опыты. В его работах получили освещение почти все отрасли современного ему естествознания, горного дела, металлургии и др.

Ломоносов сконструировал ряд приборов для химических исследований, оптические инструменты, ввел в употребление химические весы и заложил основы количественного анализа, опроверг флогистонную теорию горения, аргументы против которой позже изложил Лавуазье. Произвел стилистическое нормирование русского языка. Первым в России составил грамматику русского языка с разграничением его от церковнославянского, дал первую классификацию основных диалектов (наречий) русского языка.

В 1755 г. по инициативе Ломоносова и по его проекту был основан Московский университет, «открытый для всех лиц, способных к наукам». Ученый выступал организатором многих научных, технических и культурных начинаний, сыгравших огромную роль в развитии России. С 1758 г. смотритель Географического департамента, Исторического собрания, университета и гимназии при Академии наук.

Поэтическое наследие Ломоносова включает в себя торжественные оды, философские оды-размышления, стихотворные переложения псалмов и примыкающую к ним «Оду, выбранную из Иова» (1751), дидактические, героические, сатирические и др. стихотворения, две трагедии, эпиграммы, притчи, переводы.

В своих гносеологических воззрениях Ломоносов стремился избегать крайностей сенсуализма, признавая исключительную роль рационального познания, считал возможным и необходимым достижение гармонии между верой и разумом, наукой и религией: «Неверно рассуждает математик, если захочет циркулем измерить Божью волю, но не прав и богослов, если он думает, что на Псалтирие можно научиться астрономии или химии». Один из основоположников новой светской российской культуры, Ломоносов был убежден, что научное и культурное творчество требуют высокого нравственного и даже религиозного вдохновения.

Умер в Петербурге 4 (15) апреля 1765 г.

Лубяновский Федор Петрович (1777–1869) – литератор, мемуарист, государственный деятель.

Родился 9 августа 1777 г. в с. Млины Полтавской губернии в семье священника, принадлежавшего, однако, к дворянскому роду выходцев из Польши. Начальное образование получил дома. В 1787 г. был отдан в Харьковский духовный коллегиум, однако в 1792 г. переведен для продолжения образования в Московский университет, где слушал лекции по нравственной философии, политике, эстетике и латинской словесности, по римскому праву и российскому законодательству, древней истории, а кроме того, по опытной физике.

Во время учебы в университете сблизился с масонскими кругами. Значительное влияние на Лубяновского оказало также знакомство с И.П. Тургеневым в 1796 г. В доме Тургеневых Федор Петрович сошелся с П.В. и И.В. Лопухиными, М.И. Невзоровым, И.И. Дмитриевым, М.М. Херасковым, молодыми братьями Тургеневыми, Н.М. Карамзиным.

После окончания университета Лубяновский служил адъютантом у князя Н.В. Репнина, а с 1798 г. – у генерала от инфантерии Б.П. Ласси. В 1799 г. отставлен от службы и в следующем году уехал за границу, сопровождая княгиню Лобанову-Ростовскую в ее путешествии по Саксонии, Богемии, Австрии и Италии. В 1802 г. вернулся в Петербург, где получил должность секретаря в канцелярии Министра внутренних дел под непосредственным начальством М.М. Сперанского, с которым подружился.

В 1809 г. получил назначение статс-секретаря и управляющего делами принца Георгия Ольденбургского в Твери. Вскоре, однако, из-за конфликта с великой княгиней Екатериной Павловной Лубяновский вышел в отставку и переселился в Москву. В 1819 г. вернувшись на службу, он сменил М.М. Сперанского на должности пензенского губернатора, а в 1831 г. стал подольским губернатором. В 1833 г. был назначен сенатором и переехал в Петербург. В 1839 г. был избран в действительные члены Российской Академии, а в 1855 г – в почетные члены Московского университета.

Еще в 1805 г. издал «Путешествие по Саксонии, Австрии и Италии в 1800, 1801 и 1802 гг.», носившее характерные черты популярного тогда жанра путевых размышлений и наблюдений и доставившее автору литературную известность. Следующий литературный опыт не был столь удачным: издание его перевода первых двух частей знаменитого романа И.Г. Юнга-Штиллинга «Тоска по отчизне» было задержано императором. В отставке между 1809 и 1819 гг. активно занимался литературной и переводческой деятельностью. В 1839 г. Лубяновский опубликовал новый перевод «Телемака», который, однако, не был положительно воспринят современниками. Гораздо большей популярностью пользовались его «Воспоминания», написанные в старости, опубликованные уже после смерти автора в «Русском Архиве», сопровождающиеся анекдотами о многих выдающихся личностях русской истории и культуры.

Умер Ф.П. Лубяновский в Санкт-Петербурге, похоронен в Александро-Невской лавре.

Майков Николай Аполлонович (1794–1873) – живописец.

Родился 28 августа 1794 г. в Санкт-Петербурге, в семье директора Императорских театров. Воспитывался в Санкт-Петербургском 2-м кадетском корпусе. В 1812 г. выпущен офицером в действующую армию, служил в корпусе ген. П.И. Багратиона. Участник Отечественной войны 1812 г. и Заграничных походов русской армии 1813–1814 гг. Был ранен в Бородинском сражении.

Несмотря на успешное продвижение по службе, в начале 1820-х годов неожиданно вышел в отставку и целиком посвятил себя живописи. В 1833 г. переехал с семьей в Петербург, где вокруг него и его талантливых сыновей (старший, Аполлон – известный поэт) возник кружок молодых литераторов и художников.

В 1835 г. Н.А. Майков получил звание академика за ряд икон для церкви Св. Троицы в Измайловском полку. Принимал активное участие в росписи Исаакиевского собора, писал также образа для его малых иконостасов. Известен также как портретист и автор плафонов и медальонов в доме княгини Юсуповой, на Литейном проспекте в Петербурге.

23 августа 1873 г. скончался в Петербурге, похоронен на кладбище Новодевичьего монастыря.

Муравьев-Апостол Сергей Иванович (1796–1826) – один из руководителей декабристского движения.

Родился 28 сентября (9 октября) 1796 г. в Санкт-Петербурге в семье сенатора, российского посла в Испании. Детство провел в Гамбурге и Париже, учился в парижском пансионе Икса. В 1809 г. вернулся в Россию и поступил в петербургский Институт инженеров путей сообщения. В 1810 г. записан в гвардию. В 1812 г. по окончании института начал военную службу подпоручиком Лейб-гвардии Семеновского полка. Участник Отечественной войны 1812 г. и Заграничных походов 1813–1814 гг., отличился в ряде крупных сражений (в том числе в Бородинском и в «Битве народов» под Лейпцигом). Награжден орденом Св. Владимира 4-й степени и золотой шпагой «За храбрость». С 1815 г. – командир 1-й (императорской) роты Семеновского полка.

В 1816 г. стал одним из основателей первой тайной политической организации декабристов – Союза спасения. В 1818 г. вошел в состав руководящего органа Союза благоденствия. В октябре 1820 г. в связи с восстанием солдат Семеновского полка и его расформированием переведен на юг в Полтавский пехотный полк; вскоре назначен командиром 2-го батальона Черниговского пехотного полка.

После самороспуска в январе 1821 г. Союза благоденствия вступил в организованное П.И. Пестелем Южное общество. Активно пытался привлечь на сторону заговорщиков солдат и офицеров. В 1823–1825 гг. вел переговоры с другими тайными офицерскими организациями.

После восстания 14 декабря 1825 г. в Петербурге оказался фактическим главой Южного общества; предложил его членам начать восстание на юге, но не получил поддержки большинства. 29–30 декабря поднял восстание Черниговского полка. 3 (15) января 1826 г. черниговцы были атакованы и разбиты отрядом генерала Ф.К. Гейсмара. С.И. Муравьев-Апостол получил ранение в голову и был арестован на поле боя. Верховным уголовным судом осужден на смертную казнь через четвертование, замененное повешением. Казнен 13 (25) июля 1826 г. в Петропавловской крепости.

Муханов Петр Александрович (1800–1854) – декабрист, литератор, историк. Из дворян Могилевской губернии. Отец – шталмейстер Александр Ильич Муханов, мать – Наталья Александровна, ур. Саблукова. Образование получил домашнее, затем поступил в Московский университет, позднее (с 1815 по 1816 г.) учился в Московском учебном заведении колонновожатых. В 1816 г. произведен в прапорщики квартирмейстерской части. С 1818 г. – подпоручик. В 1819 г. за отличие переведен Лейб-гвардии в Саперный батальон, в 1821 г. – Лейб-гвардии в Измайловский полк. С 1822 г. – поручик. В 1823 г. назначен адъютантом к генералу Н.Н. Раевскому, в 1824 г. произведен в штабс-капитаны с оставлением адъютантом.

В 1822 г. вместе с П.Н. Араповым составил либретто к опере Алябьева «Лунная ночь, или Домовые». Статьи Муханова печатались в «Сыне Отечества», «Северном архиве», «Московском телеграфе», в альманахе М.П. Погодина «Урания».

Член Союза благоденствия (1818), знал о существовании Южного и Северного обществ, но членом ни одного из них, видимо, не состоял. Был близок с К.Ф. Рылеевым, который посвятил ему свою думу «Ермак».

В январе 1826 г. арестован в Москве, доставлен в Петропавловскую крепость. Летом 1826 г. осужден и приговорен в каторжную работу на 12 лет, срок сокращен до 8 лет. В 1828 г. доставлен в Читинский острог, в сентябре 1830 г. прибыл в Петровский завод. По указу 8.11.1832 освобожден от каторжных работ и отправлен на поселение, местом которого назначен Братский острог Нижнеудинского округа Иркутской губернии. В 1833 г. обратился с просьбой разрешить вступление в брак с княжной Варварой Михайловной Шаховской, в чем ему было отказано по причине родства с невестой. В 1842 г. переведен в с. Усть-Куда Иркутского округа, впоследствии Муханову было разрешено отправиться для лечения в Иркутск и на Туркинские минеральные воды. Умер в Иркутске, где находился «для пользования от болезни», похоронен в Знаменском монастыре.

Нащокин Павел Воинович (1801–1854) – мемуарист, хозяин литературного салона. Родился 20 декабря 1801 г. в Москве. Известен главным образом как ближайший друг А.С. Пушкина. В 1814–1815 гг. воспитывался в Благородном пансионе при Царскосельском лицее вместе с Львом Сергеевичем Пушкиным. С марта 1819 г. подпоручик Лейб-гвардии Измайловского полка, из которого переведен Лейб-гвардии в Кавалергардский полк, затем корнет Лейб-гвардии Кирасирского Ее Императорского величества полка, с 1823 г. в отставке.

Познакомился с А.С. Пушкиным в 1814–1815 гг., когда тот навещал брата в Благородном пансионе. Встречи А.С. Пушкина с Нащокиным продолжались в 1817–1819 гг., до высылки поэта из Петербурга, затем возобновились в Москве, после возвращения Пушкина из ссылки. Приезжая в Москву, Пушкин останавливался у Нащокина, всегда держал его в курсе своих литературных дел и планов. В доме Нащокиных бывали поэты В.А. Жуковский, П.А. Вяземский, Н.М. Языков, Д.В. Давыдов, а также Н.В. Гоголь, М.П. Погодин, В.Г. Белинский, художники П.Ф. Соколов и К.П. Брюллов, композиторы А.Н. Верстовский и граф М.Ю. Вильегорский, актер М.С. Щепкин и другие выдающиеся деятели культуры своего времени.

А.С. Пушкин ценил в Нащокине дар рассказчика, настойчиво требовал записи воспоминаний и положил им начало. Рассказы П.В. Нащокина о белорусском дворянине Павле Островском послужили для Пушкина фабульной основой для романа «Дубровский». Сведения, записанные со слов Нащокина в 1851–1853 гг. П.И. Бартеневым, являются ценнейшим источником для биографии и истории творчества Пушкина.

Умер П.В. Нащокин в Москве 18 ноября 1854 г.

Пий IX (1792–1878) – римский папа, основоположник современного учения о правах и привилегиях римского первосвященника.

В миру Джованни Мария, граф Мастаи-Ферретти. Родился 13 мая 1792 г. в Сенегалье (Папская область). В 1819 г. принял священный сан, в 1827 г. возведен в сан епископа, в 1837 г. – в сан кардинала. На папском престоле с 1846 г. В 1846–1847 провел либеральные реформы в Папской области, что побудило часть участников Рисорджименто (движения за объединения Италии) видеть в нем будущего объединителя. В начале Революции 1848–1849 гг. согласился на некоторые либеральные меры, но вскоре бежал из Рима. После ликвидации папской власти над Римом (1870) отказался признать объединенное итальянское государство. Провозгласил догматы о непорочном зачатии Девы Марии и о непогрешимости (безошибочности) папы. Причислил к лику святых испанского инквизитора П. Арбуэса, известного своими зверствами, а также И. Кунцевича, «прославившегося» жесточайшими гонениями на Православных и убитого разгневанными горожанами Витебска. Автор «Силлабуса» – «Списка важнейших заблуждений нашего времени», в котором предавал анафеме верующих, повинных в симпатиях к пантеизму, натурализму, рационализму, либерализму, социализму и протестантизму.

Скончался 7 февраля 1878 г. в Риме.

Писарев Дмитрий Иванович (1840–1868) – русский критик, публицист. Родился с. Знаменское Елецкого уезда Орловской губернии, сын офицера. Рос в атмосфере прочных культурных и творческих традиций семьи: двоюродный дед – известный в свое время военачальник, литератор, художественный критик и военный историк А.А. Писарев; дядя – драматург, переводчик и театральный деятель А.И. Писарев, автор популярных водевилей; троюродная сестра – М.А. Маркович (украинская и русская писательница Марко Вовчок), двоюродная сестра – Р.А. Коренева (писательница Р.А. Гарднер). С детства проявлял исключительные способности; с 7 лет пытался писать романы, с 10 лет вел дневник на французском языке. В 1851–1856 гг. обучался в 3-й Петербургской гимназии (окончил с серебряной медалью), где в старших классах примкнул (до 1859) к «Обществу мыслящих людей», проповедовавшему отказ от радостей жизни, самоотречение, аскетизм и взаимную нравственную ответственность. В 1856–1861 гг. – студент историко-филологического факультета Петербургского университета. «Ядовитое зерно скептицизма», вынесенное им из университета, предопределило нигилистическое отношение критика к традиционным культурным и эстетическим ценностям.

В студенческие годы Писарев занялся изучением наследия немецкого философа и филолога В. Гумбольдта, от которого воспринял положение о главенствующем значении свободной человеческой личности в истории цивилизации. Тогда же состоялся журналистский дебют Писарева в журнале «наук, искусств и литературы для взрослых девиц» «Рассвет»: он вел библиографический отдел, занимаясь рецензированием и научной популяризацией, в т. ч. физики, химии, физиологии и т. п.; опубликовал литературно-критические статьи «Обломов». «Роман И.А. Гончарова», «Дворянское гнездо». «Роман И.С. Тургенева», «Три смерти», «Рассказ гр. Л.Н. Толстого», вслед за ранним В.Г. Белинским и А.А. Григорьевым акцентируя нравственно-воспитательное значение литературы.

Пережив летом и осенью 1859 г. мировоззренческий кризис, отягощенный безответной любовью и закончившийся психическим расстройством, Писарев пришел к утрате религиозных воззрений и веры в прежние идеалы. В связи с этим провозгласил главной позитивной ценностью своего (и человеческого вообще) существования «царство мысли», научно доказанных истин, открывающих неизменные законы природы. Это привело Писарева к выводу о том, что нравственно все, что естественно. Писарев проповедовал необходимость социально-исторического и культурного прогресса, на основе общественно-практической направленности науки, искусства и просвещения. Вызвал отторжение и умеренных почвенников, и либералов-западников, и представителей академической науки, выступая как против взглядов и сочинений Н.Г. Чернышевского, Н.А. Добролюбова, М.Е. Салтыков-Щедрина, так и против И.В. Киреевского и славянофилов; а также против западников, петровских реформ и исторической науки.

Статья-прокламация «О брошюре Шедо-Ферроти» (1862), предназначенная для нелегального распространения и содержащая призыв к свержению правительства и физической ликвидации царствующего дома, послужили причиной заключения Писарева в Петропавловскую крепость, где он провел около 4-х с половиной лет, но с правом продолжать публицистическую деятельность. Литературно-критические и публицистические работы Писарева в заключении отмечены возрастающим радикализмом. Одна из главных тем – борьба с эстетикой. Его творчество оказал большое влияние на революционную мысль, науку и политическую борьбу не только России: влияние его идей прослеживается вплоть до европейских «новых левых» 1960— 1970-х годов и «антиглобалистов» начала XXI в.

В ноябре 1866 г. Писарев был освобожден из крепости под поручительство матери и без права отлучаться из Петербурга. Летом 1868 г. он вместе с Маркович (Марко Вовчок), новым объектом своей страсти, и ее сыном, отправился к Рижскому заливу на морские купания и 4 (16) июля утонул в Дуббельне.

Полевой Николай Алексеевич (1796–1846) – писатель, критик, журналист и историк.

Родился 22 июня 1796 г. в Иркутске в купеческой семье. Получил домашнее образование. Дебютировал в печати в 1817 г. в журнале «Русский вестник».

С 1825 по 1834 г. издавал и редактировал журнал «Московский телеграф». Критиковал классицизм, ратовал за романтизм, подчеркивал гражданскую честность, заслуги и монархический патриотизм купечества. В журнале издатель помещал большое количество статьей из области истории и этнографии (росту актуальности и популярности этих наук способствовали события Отечественной войны 1812 г.). В 1834 г. «Московский телеграф» был закрыт правительством. В 1835–1844 гг. издавал иллюстрированный ежегодник «Живописное обозрение достопамятных предметов из наук, искусств, художеств, промышленности и общежития, с присовокуплением живописного путешествия по земному шару и жизнеописаний знаменитых людей». Участвовал в выпуске газеты «Северная пчела», заведовал литературным отделом. В 1838–1840 гг. был редактором «Сына отечества». В 1841 г. совместно с Н.И. Гречем начал издание журнала «Русский вестник», впоследствии став его единоличным редактором.

Последние 10 лет жизни, переехав в Петербург, Н.А. Полевой активно занимался литературной деятельностью: писал драматические сочинения, а также повести и романы. Из-под его пера вышло до 40 пьес преимущественно исторического содержания: «Дедушка русского флота» (1838), «Елена Глинская» и «Иголкин, купец новгородский» (1839), «Ломоносов, или Жизнь и поэзия» (1843), «Ермак Тимофеевич, или Волга и Сибирь» (1845) и др. Романтические повести Полевого («Живописец», 1833; «Эмма», 1834 и др.) и особенно романы тоже нередко имеют в основе историческую тематику (роман «Клятва при гробе Господнем», 1832).

Полевой стоял на твердых православно-монархических позициях. В своих исторических воззрениях занял критическую позицию в отношении Н.М. Карамзина. «История русского народа» в шести томах (1829–1833), написанная Полевым в противовес «Истории государства Российского» Карамзина, – крупное явление в развитии исторической науки в России, в котором сделана попытка обнаружить и показать органическое развитие народного начала в исторической жизни. Полевой обратился к истории народного быта, к фольклору. Он стремился раскрыть внутренние закономерности русского исторического процесса.

Скончался 22 февраля (6 марта) 1846 г. в Санкт-Петербурге.

Секки Пьетро Анджело (1818–1878) – итальянский астроном. Родился 29 июня 1818 г. в городе Реджо-нель-Эмилия, герцогство Модена (ныне область Эмилия-Романья) на севере Италии. Получил образование в иезуитском колледже, в 1833 г. вступил в орден иезуитов. С 1839 г. преподавал в иезуитских колледжах, сначала в Лоретто, а с 1844 г. в Риме, где также занимался теологией. Когда в 1848 г. иезуиты были изгнаны из Рима, Секки уехал сначала в Великобританию, затем в США, работал в Джорджтаунском университете Вашингтона. В 1849 г. получил разрешение вернуться в Рим, где занял пост профессора астрономии и директора обсерватории Римского иезуитского колледжа. Под его руководством была построена новая обсерватория, в которой он проводил исследования по звездной спектроскопии, метеорологии, геодезии и земному магнетизму. С 1857 г. член Парижской Академии наук, с 1877 г. иностранный член-корреспондент Петербургской Академии наук.

П. Секки первым выдвинул идею классификации звездных спектров, разделив их на пять основных типов в порядке убывания температуры поверхности звезды. Разработал теорию строения Солнца, в 1860 г. впервые сфотографировал солнечную корону. Одновременно с британским ученым У. Хиггинсом выполнил первые спектральные наблюдения планет, отметил присутствие в красном участке спектра Юпитера полосы поглощения, впоследствии отождествленной с метаном.

Среди астрономов Секки получил неофициальный титул «отца астрофизики». Умер в Риме 26 февраля 1878 г.

Татищев Василий Никитич (1686–1750) – историк и государственный деятель.

Родился 19 апреля 1686 г. в Пскове в знатной дворянской семье. О его образовании не сохранилось точных сведений. В 1693 г., семи лет, благодаря родству с супругой царя Ивана Алексеевича Прасковьей Федоровной Салтыковой, был пожалован в стольники и приближен к царскому двору. В 1696 г., после смерти царя Ивана Алексеевича, покинул двор. В 1704 г. был зачислен в Азовский драгунский полк, прослужил в армии до 1720 г. Участвовал во взятии Нарвы, в Полтавской битве, Прутском походе Петра I против турок.

В конце 1712 г. Татищев был отправлен в Германию для изучения фортификационного и артиллерийского дела, а также оптики, геометрии и геологии. Весной 1716 г. вернулся в Россию и был переведен в артиллерийский полк, выполнял специальные поручения Петра I и начальника артиллерии русской армии Я.В. Брюса.

В 1720 г. был послан на Урал, где занимался организацией горнозаводской промышленности. Был одним из основоположников геологического и географического изучения Урала, одним из основателей гг. Екатеринбурга и Перми. В 1724–1726 гг. жил в Швеции, где надзирал за обучением русских юношей горному делу и изучал экономику и финансы. По возвращении в Россию был назначен членом, а затем главой Монетной конторы, занимавшейся чеканкой денег.

В 1733 г. написал общественно-политическое и философское произведение «Разговор двух приятелей о пользе наук и училищ». В 1734–1737 гг. вторично был направлен руководить металлургической промышленностью Урала, организовал строительство новых железоделательных и медеплавильных заводов. В Екатеринбурге начал составлять «Общее географическое описание всея Сибири», которое из-за отсутствия материалов оставил незавершенным.

В последние годы жизни В.Н. Татищев был начальником Оренбургской и Калмыцкой комиссий, астраханским губернатором. В 1745 г. из-за выявленных ревизией финансовых нарушений был отстранен от должности губернатора и сослан в свое имение – сельцо Болдино Дмитровского уезда Московской губернии, где находился под домашним арестом до самой смерти, полностью посвятив себя науке. Завершил работу над первым в России энциклопедическим словарем «Российский исторический, географический и политический лексикон» и над «Историей Российской», последовательно излагавшей события истории России с древнейших времен до 1577 г. (опубликована по рукописи Г.Ф. Миллером в 1760—1780-х гг.). Именно Татищев при написании своего исторического труда открыл для науки такие документальные памятники, как «Русская Правда», «Судебник Ивана Грозного», «Книга Большого Чертежа» и многочисленные летописные материалы. Умер в имении Болдино 15 июля 1750 г.

Толстой Дмитрий Николаевич (1806–1884) – граф, чиновник министерства внутренних дел, впоследствии рязанский, а затем калужский и воронежский (1859–1861) губернатор.

Хомяков Алексей Степанович (1804–1860) – русский поэт, публицист, философ, один из основоположников славянофильства, член Петербургской Академии Наук (1856 г.).

Родился 1 (13) мая 1804 г. в Москве, в старинной дворянской семье. Получил домашнее образование, воспитан матерью в строгой преданности Православной церкви и национальным началам жизни. В 1821 г. сдал экзамен на степень кандидата математических наук при Московском университете. Весьма активно печатается (стихи, переводы).

В 1822 г. поступил на военную службу в Астраханский кирасирский полк, а в 1823 г. был переведен в конную гвардию (в Петербурге). В 1825 г., оставив службу, уехал за границу, где активно занялся живописью и литературой, написал историческую драму «Ермак».

В 1828 г. возвратился на службу, участвовал в войне с Турцией, после окончания которой в 1829 г. вышел в отставку и поселился в своем имении. В 1836 г. он женился на Екатерине Михайловне Языковой, сестре поэта Языкова. В этот период Хомяков сотрудничал с различными журналами и изложил в ряде работ свои историко-философские взгляды, основные теоретические положения славянофильства: в статье «Записка о всемирной истории» (1838), «О старом и новом» (1839) и др. В 1847 г. Хомяков вторично ездил за границу, побывал в Германии, Англии и Праге.

С 1850 г. особое внимание уделял религиозным вопросам, истории русского Православия. Наиболее видные работы этого времени – «Несколько слов православного Христианина о западных вероисповеданиях» (1853), «Несколько слов православного Христианина о западных вероисповеданиях по поводу одного послания Парижского архиепископа» (1855), «Еще несколько слов православного Христианина о западных вероисповеданиях по поводу разных сочинений Латинских и Протестантских о предметах веры» (1858).

Особое внимание уделял выяснению роли Церкви. Центральное понятие в философском и богословском наследии Xомякова – «соборность», выражающая принцип любого организма: сознания, личности, Церкви, государства; соборность есть свободное объединение на основе любви, имеющее своим следствием «органическое единство» как залог истины. Сердцевиной соборности является любовь. В учении о Церкви соборность трактовалась философом как гарант обретения божественной истины и Благодати, как принцип организации и духовной жизни Церкви в качестве единого и цельного «духовного организма». Считал монархию единственно приемлемой для России формой государственного устройства, выступал за созыв Земского собора, связывая с ним надежду на разрешение противоречия между «властью» и «землей», возникшее в России в результате реформ Петра I.

Скончался 23 сентября (5 октября) 1860 г., похоронен в Москве.

Энгельгардт Валентин Федорович (1840–1890) – генерал, участник русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

Родился 16 августа 1840 г. в дворянской семье. Воспитывался в Николаевском училище гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, откуда был выпущен 16 июня 1859 г. корнетом в Белорусский гусарский полк. В 1861 г. вышел в отставку по домашним обстоятельствам, в 1863 г. снова поступил на службу. С 1865 г. – адъютант командующего войсками Виленского военного округа (сначала при ген. графе Э.Т. Баранове, затем при ген. Потапове). По назначении же генерал-адъютанта Потапова шефом жандармов Энгельгардт 17 августа 1874 г. был направлен к нему адъютантом, а затем ту же должность исправлял при преемниках Потапова генералах Мезенцове и Дрентельне. В чине подполковника выступил на Русско-турецкую войну 1877–1878 гг., участвовал в осаде Плевны, переходе через Балканы и др. Награжден орденами св. Владимира 4 степ. с бантом, св. Станислава 2 степ., св. Анны 2 степ. с мечами, а также золотым оружием с надписью «За храбрость». В 1880 г. Энгельгардт был произведен в полковники; в том же году назначен штаб-офицером для особых поручений при командире отдельного корпуса жандармов. В 1888 г. произведен в генерал-майоры и назначен генералом для особых поручений при командире отдельного жандармского корпуса.

Скончался в Санкт-Петербурге 3 декабря 1890 г.

Штелин Яков Яковлевич (1709–1785) – литератор, художник, гравер, историк искусства. Родился 9 мая 1709 г. в Мемингене (Швабия, Южная Германия). В 1732–1735 гг. учился в Лейпцигском университете, после чего был приглашен директором Санкт-Петербургской Академии наук бароном И.А. Корфом занять должность адъюнкта в историческом классе Академии. Сочинял оды к торжественным событиям и датам, переводил либретто итальянских опер, составлял проекты (т. е. сценарии) фейерверков и иллюминаций. По поручению императрицы Анны Иоанновны составил подробное описание императорских художественных собраний, положив начало научной художественной экспертизы в России. В 1738 г. назначен профессором элоквенции и поэзии Академии наук (академиком) и главой Гравировальной палаты АН. В 1742–1747 гг. служил в придворном ведомстве, был назначен имп. Елизаветой Петровной воспитателем наследника Петра Федоровича.

В 1747 г. возглавил основанный им самим при Академии наук департамент изящных искусств, преобразованной в Академию наук и художеств. В 1767 г. издал в двух частях на немецком языке «Известия о художествах России» – первый опыт истории русского искусства. Составил обширные художественную и нумизматическую коллекции, а также собрание русских гравюр XVIII в., по большей части в пробных и единственных оттисках. Это собрание почти целиком поступило от наследников Штелина в Древлехранилище М.П. Погодина, а из него – в Императорскую Публичную Библиотеку.

Умер Я. Штелин в Петербурге в 1785 г.

Языков Николай Михайлович (1803–1846) – поэт. Родился в Симбирске в дворянской помещичьей семье. В 1814–1819 гг.

БИОГРАФИЧЕСКИЙ СПРАВОЧНИК учился в Горном кадетском корпусе, в 1820 г. – в Институте корпуса инженеров путей сообщения (курса не кончил). В 1822–1829 гг. студент философского факультета Дерптского (Тартуского) университета, который покинул без выпускного экзамена.

Дебютировал в печати в 1819 г. в журнале «Соревнователь просвещения и благотворения»; позднее сотрудничал в альманахах «Полярная звезда», «Северные цветы», пушкинском журнале «Современник» и др. С 1824 г. член Вольного общества любителей российской словесности, приобрел популярность студенческими песнями, посланиями, любовной и национально-исторической лирикой. В 1826 г. гостил в с. Тригорском у ссыльного А.С. Пушкина, который восторженно отзывался о поэзии Языкова. В 1833 г. в Санкт-Петербурге вышел первый сборник стихотворений Н.М. Языкова. Он считается создателем нового, самобытного, торжественного дифирамбического стиля «легкой поэзии». Самое известное произведение поэта – стихотворение «Ночь светла», ставшее романсом благодаря композитору Шишкину.

Умер Языков в Москве 26 декабря 1846 г. (8 января 1847 г. по новому стилю).

Примечания

1

Предложенные мысли и ниже описанные случаи я посылал в корректурных листах ко многим своим знакомым, ученым и неученым, духовным и светским, богословам, философам, естествоиспытателям… Некоторыми их замечаниями я воспользовался. Прочие, начиная с частных, передаю здесь со своими ответами. – Прим. М.П. Погодина. [Замечания рецензентов и ответы на них М.П. Погодина в настоящем издании даются в постраничных сносках. – Прим. ред.]

2

«С рассуждениями об отношениях науки и жизни не во всем можно согласиться. Религиозные вопросы, несомненно, должны быть достоянием специальных исследований, и общего сознания». Ответ: Я и возражал только против исключительного присвоения, что, впрочем, оговорено и словами: может быть, иначе и было, и проч.

3

«То, что из-за средств люди потеряли из виду цель, – не может быть порядком в высшем домостроительстве Божием». Ответ: Это возражение отстраняется приложением слова «допущенный», которое мною прежде подразумевалось.

4

«Не понимаю, для чего вам было упоминать о поездке в Гейльброн, где вы не застали Юстина Кернера, и о намерении писать письмо к Штраусу?» В введении я хотел представить несколько случаев, побуждавших меня приступить к изданию своей простой речи, чтоб показать, в каком духе она предполагалась, чем должна была начинаться: Штраусовы первые строки привели меня в негодование; Кернеру хотел рассказать случаи сверхъестественные, мне известные; слух о переводах студенческих огорчал меня; то или другое событие наводило страх; к Герцену влекло участие и надежда обратить его, и т. п.

5

Под алчущими правды разумеются ищущие праведности и оправдания, а не теоретической истины, о которой здесь речь.

6

Большая часть отрицательных сочинений в наше время, по всем отраслям жизни, замечу здесь кстати, принадлежит, кажется, Евреям, в которых действует как будто тайная, неведомая им самим, роковая сила, влекущая их к борьбе с Христианством и его началами.

7

Право на труд (франц.) – Прим. ред.

8

И Мормонское общество разрушилось в Америке.

9

Вот описывается жизнь наших Русских выселенцев в Америке. Сколько трудов принимают они на себя! Какую нужду терпят! Каким уничижениям подвергаются! Читать грустно и тяжело! Ну, да, если бы они с таким самоотверждением, без всяких притязаний честолюбия, взяли на себя дома должность волостных писарей! Сколько добра они могли бы сделать для народа, для общества, дли себя даже и в материальном смысле! Что же мешает им? (Примечание автора, помеченное им как позднейшее).

10

После я встретился с Герценом в Монтре, куда посылали меня врачи после усиленных трудов над биографией Карамзина в 1866 г.

11

Как свершившийся факт (франц.) – Прим. ред.

12

Свершившийся факт (франц.) – Прим. ред.

13

Свершившиеся факты (франц.) – Прим. ред.

14

Мне было приятно найти у него некоторые свои мысли, давно высказанные.

15

«Совместность мелочного тщеславия с глубоким просвещением в таких великих поэтах, как Гете и Байрон, действительно удивительна; но слава учености Гегеля теряет ли что-нибудь от того, что он помер от несварения желудка?» Ответ: Мысль здесь состояла в том, что всякая неуверенность не совместна с истинной философией, которая должна отражаться в жизни.

16

«Что сказано в скобках о желудке, не может ли подать повода к материалистическому представлению о началах жизни и Истории?» Ответ: В поте лица твоего снеси хлеб твой. – Чтоб быть, надо есть, а приискание средств для удовлетворения голода, это и есть содержание внешнее истории человеческого рода.

17

«Первый параграф отзывается отчасти преувеличениями: они не найдут себе полного подтверждения в ежедневном опыте; да и само откровенное учение возвещает нам, что грехом человека в самую природу видимую внесены различные виды нестроения и беспорядка». «Подобное преувеличение можно примечать и в следующем месте: «Звезды… составляют один тьмоголосный хор, в котором не слышится ни одной фальшивой нотки», ибо известно, что астрономия признает так называемые аберрации в движении светил. Преувеличения эти сами по себе неукоризненны, а допущены с апологетическою целью; но они нежелательны, потому что могут отчасти препятствовать полному достижению апологетической цели, и тем, против кого эта апологетика направлена, подает повод к подозрению, будто мировоззрение защитников религиозной истины держится на произвольном и несогласном с действительностью оптимизме».

18

Безумную силу один рецензент советует лучше назвать неразумною, а другой безумною, с чем я и согласен. Так же и ниже.

19

«Частицы мозга не самосознательны». «Если частицы мозга самосознательны, – замечает другой рецензент, – то значит, в каждом из нас столько же душ, сколь частиц. Эта фраза опровергается единством сознания». Ответ: Я назвал их самосознательными в том смысле, что во время сна, без нашей воли, они движутся и дают знать о себе.

20

«Отвлеченное, дух. Это не одно и то же, Бог, Творец вселенной, перво-сила всего творения, есть чистейший дух». Ответ: Я и не полагал употребленных выражений тождественными, а хотел собрать несколько однородных, синонимических, коими могло б поясняться понятие вообще о слове сила. О Боге же здесь нет и речи.

21

Цифры в скобках означают номера «прибавлений» – комментариев, сделанных самим М.П. Погодиным и помещенных в конце данного раздела. – Прим. ред.

22

Один рецензент ищет полноты, он замечает: «все, что говорится об ограниченности человеческого ума, и непостижимости основ жизни, признает новейшая позитивная философия, только не делает отсюда такой вывод, что, следовательно, и думать об этом вздор. Следовательно бы разобрать этот вывод».

23

Поскудные объяснения. «Словно поскуда употребляется как брань, в производном от него поскудный выражается то же смысл. Если это слово написать с разделением – по-скудные, удерживая в представление скудости, тогда оно будет иметь смысл, делу приличный; только в этом смысле не получило оно еще хода в литературе». Слово «поскудные» я употребил в смысле – недостаточные, бедные, неполные, мелкие.

24

Объяснения… относятся к чудесам мира сего, (а тот?), как пылинка к солнцу, как капля к океану. «Слово в скобках – а тот! не догадываюсь, к чему относится?» Ответ: К тому миру, то есть: если наши объяснения относятся к чудесам этого мира, как… капля к океану, то в каком же ничтожном отношении они находятся к чудесам того мира!

25

«Его существование». «Чье? Недосягаемого? Но недосягаемое стоит в тексте не в значении непостижимого Творца, а в другом смысле. Так, по крайней мере, представляется». Ответ: Я не понимаю замечания критика: в указанном параграфе говорится вообще о недосягаемом, какое бы оно ни было.

26

Отрицать что? (бессилие?); произносить хулу – на кого? на что? «Мысль высказана не полно». Ответ: Отрицать и произносить хулу употреблены в смысле глаголов средних.

27

«И зачем же только отрицать и уничижать произведения человеческого ума? Не суть ли они высшее Божье чудо в мире». Ответ: Так и я думаю.

28

Как свершившиеся факты (франц.) – Прим. ред.

29

А наши мыслители разрешают смело: что хочешь? – Молодцы! За словом в карман не полезут.

30

«Вопрос, почему являются отрицатели, решен неудовлетворительно». Отвечаю: никакого вопроса автор не брался решать, так же и не думал разбирать никакого вывода, а передает только то, что ему самому вспало на ум о том или другом вопросе.

31

Сильные умы (франц.) – Прим. ред.

32

Недействительно! (франц.) – Прим. ред.

33

«Некоторые тексты приведены по Славянскому подлиннику, другие по Русскому переводу», – смотря по тому, какие выражения казались яснее или выразительнее.

34

«Слова: Сознательная сила творящая – это Бог. Сознательную силу управляющую – мы называем Божественным Промыслом, не могут быть одобрены и требуют исправления, потому что в этих словах сопоставляются как бы наравне с одной стороны личное существо, а с другой его деятельность». Ответ: Недоумение происходило от пропущенного слова: Его, – которое в новом издании и вставлено.

35

Который был всем во всем. «Выражение это обоюдное. Лучше его избегнуть. Ни в моральном, ни в метафизическом смысле, оно не может быть употреблено без особенных объяснений». Ответ: при этом параграфе имелось в виду выражение Св. апостола Павла: да будет Бог всяческая во всех (1 Кор. 15, 28), в русском переводе: дабы Бог был все во всем. (Также Еф. 1, 23)

36

«Мысли высказываются слишком отрывочно». [Ответ: автор передает только то, что ему самому вспало на ум о том или другом вопросе].

37

«При речи о том, для чего Творец создал мир, сказано: «Для чего? Для своей славы – это опять человеческие условные слова, не имеющие понятного для нас смысла!». «Этого нельзя признать вполне истинным: слова эти не одни только человеческие слова, но они извлекаются из слова Божия; да и почему бы слова эти должно было признать не имеющими понятного для нас смысла? Ответ: по известному определению, слава есть откровение, явление, отражение, обличение внутреннего совершенства».

38

«Духовная вселенная – так не говорят. Говорят: духовный мир, представляя совокупность духовных существ, высших человека, ила включая сюда и самого человека со стороны высшей части его существа – духовной; – нравственный мир, представляя совокупность существ, одаренных разумною свободою и способных управляться требованиями нравственного закона; – умственный мир, представляя совокупность идей, созерцаемых из разума или высших понятий о мире, получаемых из разума, независимо от внешнего чувственного наблюдения. В настоящем случае вместо духовная вселенная, кажется, лучше употребить: духовный мир». Ответ: духовною вселенною хотел я означить совокупность миров: духовного, нравственного, умственного. «О духовном мире надо сказать, что он столько же беспределен, как и вещественный!» Ответ: так, но для него нет и выражения.

39

Все атеисты, древние и новые, есть нигилисты, признают одного и того же Бога. «То правда, что и в умозрениях атеистов и нигилистов можно примечать следы присутствия о Боге, но у них она обрекается в представления совсем иного свойства, нежели какие признает соответственными этой идее правильный строй религиозного мировоззрения, а потому страшно сказать, будто атеисты и нигилисты признают одного и того же Бога». То же замечает и другой рецензент, говоря: «В последних трех монологах атеистам и нигилистам сделана уступка слишком большая. Нельзя сказать, что они чтут одного с нами Бога, только под другим именем, тоже говорят о Боге, что и мы, только другими словами». Ответ: совершенно согласен, и слова «одного и того же» должны быть исключены, что в этом издании и исполнено.

40

Я мыслю, следовательно, я существую (лат.) – Прим. ред.

41

«На множество вопросов дается у вас ответ – это тайна, не размышляй, а верь. Область Таин слишком уже расширена: человеку при таком представлении становится безотрадно; он является слепым орудием какой-то судьбы, как в греческих трагедиях или индейском вероучении. Ответ: Евангелие очень достаточно прояснило нам наше земное положение, и если в новом Завете встречаются места, говорящие о предопределении, то они понимаются условно; человек без Бога ничего не может сделать для своего спасения; но и Бог без самого человека не может спасти его.

42

Не требуется ли от всякого человека нечто подобное, возрождение духовное, обновление естества нашего по образу и действиям воплотившегося от Св. Девы Спасителя мира? Как это может быть? спросим подобно Никодиму (Ин. 3, 9). Ответ готов: читайте его в Евангелии.

43

«Сказанное об евреях не для всех может быть убедительно». [Ответ: автор передает только то, что ему самому вспало на ум].

44

Не могу не рассказать, как мне случилось однажды (1860) зайти в Еврейскую синагогу в Екатеринославе. Она похожа на нашу университетскую залу. Тысяча человек, кажется, толпилось в ней. Все они в шляпах, перевязанные белыми шарфами через плечо, разделены были на группы по пяти-шести человек, двигавшихся все взад и вперед, каждая в своем кругу. Это движение, очень торопливое, до такой степени выражало общее ожидание, что я быль поражен, я безотчетно посмотрел на дверь, думая, что вот-вот она отворится, и сейчас выйдет оттуда кто-нибудь, который ожидается.

45

«Относительно пророчеств, могут возбуждаться возражения, разъяснение и опровержение которых, потребовало бы специальных богословских исследований». [Ответ: автор передает только то, что ему самому вспало на ум].

46

«Можно ли сказать, что учение Иисуса Христа совершенно противоположно Ветхому Завету?» Ответ: Я говорил в смысле противоположности, выраженной Иисусом Христом (Мф. 5, 2–45).

47

Ср.: Ин. 12, 14; Лк. 18, 34; Мк. 9, 32; Лк. 9, 45; Ин. 6, 6; Ин. 7, 43; Ин. 10, 6 и проч.

48

Ход мыслей такой: «Из грубого, жестокого Римлянина произошел Божий человек. Следовательно, он переродился, но так переродиться не мог сам собою, следовательно получил новую способность, или освобожден от прежнего препятствия, искуплен».

49

«Могут сказать, что подобия Алексею, человеку Божию, были в языческом мире». Ответ: едва ли.

50

Как будто видели. Об одном сказано, что видел он Иисуса Христа при страдании своем. Это о Стефане (Деян. 7, 56). Но здесь нет основания прибавить: «как будто». У меня говорится о всех мучениках, в выражении общем, без отношения к видению Стефанову.

51

Сильных умов (франц.) – Прим. ред.

52

Ибо когда мир своей премудрости не познал Бога в премудрости Божией, благоизволил Бог и проч.

53

«Думаю, не первую проповедь надлежит приписать Павлу, ибо он писал к Римлянам послание, еще не быв у них, и писал уже к церкви, а не к не верующим. Но судя по тому, что Апостол Павел так много заботился о церкви Римской и несомненно трудился над ее распространением по крайней мере два года, когда находился в Риме в узах, действительно скорее Павлу, чем Петру, которого Римская деятельность исторически так не засвидетельствована, надлежало бы приписать первенство в церкви Римской, как основанной из язычников, чем Апостолу Петру, который принял в свой удел Иудеев».

54

Лет двадцать назад мне случилось встретиться с Касимовским мещанином Иваном Сергеевичем Гагиным, глубоким знатоком Священного писания, который объяснил, казалось мне тогда, удовлетворительно, эти слова, но я не записал его объяснения и не могу передать его слова с точностью. Рассказываю это только в доказательство, что у нас, в простом народе, не переводятся люди мыслящие о высших вопросах человечества.

55

Речь идет о Римском папе Пие IX (1792–1878, папа с 1846). – Прим. ред.

56

«Автор напрасно представляет, что в богословии ничего об этом нет». Ответ: Нигде я не представлял этого, а выразил только желание иметь систематическое сочинение по описанному плану. А.Н.М. указал мне на сочинение аббата Николя в этом роде. «Всякая наука имеет свою длинную сторию, которую нужно, конечно, внимательно исследовать, чтобы решительно судить о ней».

57

«Ограниченность ума не есть доказательство грехопадения. Ум Ангелов органичен, однако ж они не падшие существа».

58

«Не познал он добра и зла». «Как же? Прежде не знал он зла, а с падением знал его опытом. Добро же знал и прежде. Впрочем, фраза «знать добро и зло» может означать и просто всеведение. К сожалению, на этих страницах не всегда можно ясно отличить, своим ли языком говориться, или языком противников». Ответ: О добре и зле в этих словах говорено не в смысле способности, а в смысле приложения ко всяком данному случаю. Где я говорю своим языком, т. е. от себя, и где предполагаю противные мнения, т. е. речи противников, или вопросы естественные, должна отвечать вся книга.

59

Так у М.П. Погодина. – Прим. ред.

60

«Сознания, что святые делали имнно то, что должны были делать, отрицать нельзя. Только никто из них не скажет, что он всегда и во всем так поступал». Ответ: Виноват, – я думаю, что полной уверенность в этом смысле ни у кого быть не может.

61

«Преувеличено».

62

«Луше сказать: Бог дает ее ищущим сего дара».

63

Припоминаю я одну карикатуру, вышедшую в начале толков о собственности. Стоят два господина, один развеселый, другой печальный, с поникшей головою, со слезящимися глазами: коммунист, получивший себе хороший кусок при разделении собственности, и капиталист, который лишился своего имения. Последний спрашивает с грустью разбогатевшего соперника: «а если я сберегу свою часть и умножу ее новыми трудами, а ты твою промотаешь, тогда что делать?» Коммунист пришел на минуту в недоумение, но оправясь, отвечает решительно: «опять делать».

64

Припоминаю кстати один случай из старого времени: покойный Иннокентий доставлял мне иногда свои проповеди для помещения в Москвитянине. В проповеди о весне одно место, при исчислении благодеяний Божиих, о предоставлении Богом человеку земли со всеми угодьями, лесами, лугами, водами, показалось мне двусмысленным, а я побоялся, чтоб его не растолковали в пользу коммунизма, о котором тогда пошли у нас толки. И передал тотчас свое замечание в Одессу к преосвященному, и он отвечал мне «исправьте, как хотите». Между тем проповедь возвратилась ко мне из Троицкой цензуры вполне пропущенная. Представлять ее вновь с исправлением в цензуру, подумал я, отнимет много времени. Цензура встретит, может быть, новые затруднения, и журнальная книжка задержится: лучше напечатать, как есть, авось замеченное место пройдет без хлопот. Но оно не прошвнлиом. ВанПиее, тиеркбнуярзгье, Мгоевноьршяит, кмоевсоттоо, сзвоавлерсяшоебннИонннеовкиенннтоиеи, оqбuрi,аlтnиeлsоt pнaаsсtеrбeяs innocent. У Иннокентия потребовано объяснение, и он, говорят, отвечал: «Я учу и учил всегда, чтоб неимущим имущие давали добровольно, но никогда не учил, чтоб неимущие брали у имущих насильно. Я учу давать, а не брать». Для исторической точности замечу, что я не помню, спрашивал ли я после Преосвященного о справедливости этого слуха, и подтвердил ли он мне его. Этот случай подтверждается теперь в записках Графини Блудовой, напечатанных в «Русском архиве» в 1873 г. Вот каково было время, относительно цензуры, замечу я нашим прогрессистам. Пусть они посмотрят с этой стороны на пятнадцатилетнее издание Москвитянина 1841–1856 гг.

65

Пс. 13, 5.

66

Пс. 5, 10; Пс. 139, 3.

67

Пс. 9, 28.

68

Притч. 11, 16; Ис. 59, 7.

69

Пс. 35, 2.

70

Помню, как в ранней молодости моей поразила меня проповедь Массильона, переведенная Ястребцовым; о малом числе избранных, с восклицанием посредине; где вы, где вы?

71

Так автор озаглавил собственные комментарии к первой части. – Прим. ред.

72

Букв.: «пребывающие в действительности, реальности» (франц.) – Прим. ред.

73

Поднялись туда, удивленные, поняв, что оттуда упали (франц.) – Прим. ред.

74

Сила впереди правды, сила опережает правду (нем., франц.) – Прим. ред.

75

Сочинения Писарева. VI, с. 102.

76

Сочинения Писарева. VI, с. 125.

77

В.Н. Татищев, один из молодых людей, посланных Петром Великим в чужие края для обучения, сочинитель первой Русской истории, издатель Русской Правды и Судебника, губернатор и устроитель Оренбургский, потом Астраханский, был, по преданию, известен в молодости своим вольнодумством.

78

Речь идет о Е.А. Колывановой – побочной дочери кн. А.И. Вяземского, сестре поэта П.А. Вяземского по отцу. – Прим. ред.

79

См. «Воспоминания об А.С. Пушкине» Александры Фукс. Казань. 1844, брошюра из 2-го, прибавление к «Казанским Губернским Ведомостям».

80

Вероятно, с Никитой Всволодовичем Всеволожским.

81

О предсказании касательно женитьбы мне ничего не помнится, хотя о нем упомянуто в статье Льва Сергеевича.

82

В следующих двух рассказах, представляются доказательства, что, вне чудесного, душа наша, при известном напряжении органов, имеет способность, не вполне дознанную наукой.

83

Непонятная вставка, если г-жа Сиверс жила вместе со своим мужем, то для чего же было уговаривать ее, чтобы она оставалась дома.

84

Просим читателей сообщить сведения об нем, какие кто может.

85

Не к тому пишу сие, чтобы советовать другим, полагаясь на подобные случаи, пренебрегать нужною осторожностью: а только замечаю сие в подтверждение моих опытов.

86

Физиологи и психологи (франц.) – Прим. ред.

87

Например: ехавши однажды с товарищами лесом на большой линейке, и захотевши понюхать табаку, я привстал на подножке, дабы, не беспокоя соседа, достать платок, но в самую ту секунду превеликий кол, на самом том месте, где я сидел, пробил подушку в линейке и высунулся на пол-аршина. Сей раз я избежал гибели физически, но морально не в меньшей был опасности раза три в своей жизни.

88

Сведения о Ф.П. Лубяновском в биографическом справочнике.

89

За и против (франц.) – Прим. ред.

90

Бедняга преступник (букв.: «бедный дьявол») (франц.) – Прим. ред.

91

Заседания общего собрания сената бывают раз в неделю – по пятницам.

92

Об этом случае рассказывает и Жуковский, слышавший, разумеется, также от А.П. Елагиной.

93

Об этом рассказе упоминает и Ф.И. Лубяновский в своих записках. «Русский Архив» 1872. № 1. С. 152.

94

Граф и графиня Северные – псевдонимы, под которыми император Павел I в бытность его наследником престола, и его супруга Мария Федоровна, путешествовали по Европе. – Прим. ред.

95

Т.е. с Куракиным.

96

Рассказ этот, сообщенный г. Ильиным в «Русский архив», передан Н.Д. Хвощинской покойным Н.Н. Новосильцевым, в бытность Рязанским губернатором.

97

Любопытно бы знать, сохранилась ли эта памятная книжка, замечает издатель «Русского Архива».

98

См. выше.

99

Сын С. Цурикова, Александр Сергеевич (недавно умерший) женился в начале 40-х годов на одной из дочерей барона Сталь, Шарлоте Карловне.

100

С.В. Цуриков передал мне в 1844 г. этот рассказ, только что им слышанный от барона Сталя, – обстоятельство весьма знаменательное.

101

Совр. название – речка Воинка. – Прим. ред.

102

Тернии жизни рыцаря Шатлен (франц.) – Прим. ред.

103

Когда Вторая империя вернется в Лютецию (Это, увы, не злая шутка) Через без четверти восемнадцать лет и больше не проживет Это также предсказывает колдовская книга Ясными словами Великого Нострадамуса Через без четверти восемнадцать лет и ни днем больше Да здравствует Нострадамус! Да здравствуют его предсказания (франц.) – Прим. ред.

104

Я записал через два года главное, то, что удержалось у меня в памяти. – Михаил Погодин.

105

Против все сих подробностей я ничего не имею, память моя не предлагает никаких возражений. Во всяком случае, можно отнестись за справкой к Н.С. Аксакову и Д.С. Нагловскому.

106

Напрасно А.Н. Аксаков недоволен моим выражением «как будто детские шалости». Вынуть карандаш из одних рук и передать в другие, зазвонить в колокольчик, прикоснуться к руке, подвинуть стол – эти действия, сами по себе, без всяких отношений, как же назвать иначе, как не детскими шалостями? – Михаил Погодин.

107

Исполняю желание почтенного А.Н. <Аксакова>, но должен заметить, что моя «Простая речь» не имеет никакого отношения к спиритизму, о котором я не позволяю еще себе судить никаким образом. – Прим. М.П. Погодина. Православная же Церковь относится к спиритизму безусловно отрицательно, считая его общением не с «духами умерших», но с бесами. – Прим. ред.

108

В запретительной бумаге было сказано: «Хотя сочинитель и говорит, что он говорит не о политике, а о литературе, но разумеет совсем иное: под словом просвещение он разумеет свободу; деятельность разума означает у него революцию; а искусно отысканная середина – ничто иное, как конституция. Статья сия не долженствовала быть дозволена в журнале литературном, в каком запрещается помещать что-либо о политике, и вся статья, не взирая на ее нелепость, писана в духе самом неблагонамеренном». В сороковых годах в Московском Университете открылась вакансия на кафедру философии. Киреевский искал этой кафедры; по этому случаю была им написана записка о преподавании логики, и представлена графу С.Г. Строганову, но желание его не исполнилось. В 1862 году Киреевский написал свое знаменитое письмо к графу Комаровскому, и напечатал в «Московском сборнике» Н.С. Аксакова. Второй том сборника постигла участь «Европейца». Киреевский перестал вовсе писать для печати.

109

Мне рассказывал Ф.Н. Г<линка?>, в каком положении Кольцов проезжал через Москву из Петербурга, после уроков Белинского, как тот несчастный поднимал глаза кверху, как махал руками! Белинский просто свел его с ума для компании!

110

Каково признание!

111

Потому же прежний семинарист-поп и презирал крестьянина. Теперь, слава Богу, все это изменяется и исправляется!

112

Теперь она напечатана, хоть с пропусками.

113

Он сделался после главным действующим лицом в военно-учебных заведениях у Ростовцева, каким-то высшим инспектором, и развел нигилистов по всем корпусам, а Ростовцев думал, что там везде царствует его знаменитая программа, по которой в лице Иисуса Христа указывалось преимущественно на послушание Его Отцу! Крайности, теоретическая и практическая, сошлись. Такие-то лица стояли у нас часто во главе образования народного, вместе с другими, хотя благонамеренными, но недостаточно просвещенными, – каких же можно ожидать успехов? О программе Ростовцева, точно как и о подведомственных ему учебных заведениях, никто не смел произнести в его время ни одного слова. Вот и плоды! Такие же плоды, благодаря прежним запрещениям говорить, произросли и в духовных заведениях, откуда явились, по закону нравственной упругости, передовые наши нигилисты. Это замечание о Введенском, напечатанное в газете «Русский», было опровергаемо г. Чумиковым. Желательно иметь обстоятельное известие pro или contra. Происхождение самой программы Ростовцева указано иное. Прибавлю теперь кстати: надо чтобы кто-нибудь взялся написать pendant к сочинению г. Пыпина и разъяснил историю действий отрицательной партии, отделяя пшеницу от плевел.

114

См. ниже материалы для их портретов, свидетеля к ним пристрастного, а именно Герцена, из статей его, по смерти изданных.

115

Вот в последних газетах читается (Петербургские ведомости, № 83, марта 24): «В Москве в течение января и февраля этого года было 110 случаев насильственной и случайной смерти. Из них: случаев смертоубийства 7, в том числе два детоубийства и три отравления; случаев самоубийства 5, из коих четыре совершены посредством огнестрельного оружия; случайных смертей 97». Там же. «В Кронштадте 14 марта застрелился из самодельного оловянного пистолета воспитанник 3 класса гимназии, сын умершего инженер-подполковника, 15 лет и 10 месяцев».

116

«Петербургские Ведомости», № 28, марта 30, 1872 г. Тяжело передавать имена: мы заменим их буквами: А, вызванный на дуэль за неосторожное выражение, и убивший вызывателя. Г, вызыватель, оскорбившийся выражением; В, его любовница, бывшая замужем за студентом. Б, ее сестра, хотевшая отомстить А и убить его за ее смерть. См. ниже эпитафию.

117

Прибавлю еще – вместе с этим, Дарвин есть истый англичанин, от головы до пяток (вопреки нашим легкомысленным невежам, которые, смеясь над квасным патриотизмом, с самодовольствием восклицают, что наука не знает национальностей).

118

О первой его книге («Происхождение видов») Писарев в своем изложении говорит, например, что великий палеонтолог Овен, который смотрит на Дарвина с ужасом и отвращением, – Барранд, первоклассный ученый и горячий противник Дарвиновского легкомыслия, – доставляют ему в своих сочинениях много доказательств, в подтверждение его мысли, что «вымершие животные занимают средину между ныне живущими группами». Сочинения Писарева, т. VI, с. 250.

119

«Происхождение человека», Ч. Дарвина. Русский перевод под редакцией профессора Сеченова. Т. II, стр. 434.

120

Там же. I, 268.

121

Дарвин, 1, с. 33.

122

Как свершившийся факт (франц.) – Прим. ред.

123

Дарвин, 1, с. 68.

124

Соч. Писарева. Т. VI, c. 102. Талантливый излагатель его системы, Писарев, говорит: «Исходная точка, самое возникновение органической жизни, до сих пор остается неразгаданным, потому что до сих пор ни одному натуралисту не удалось приготовить в своей лаборатории из неорганических или органических веществ ни одного, даже самого простейшего живого организма; но процесс развития и перерождение органических форм разъяснен в значительной степени английским натуралистом Чарльзом Дарвином, издавшим в 1859 году знаменитое сочинение On the origin of species (О происхождение видов)».

125

Система предполагает, по изложению Писарева, какое-то «далекое прошедшее когда все родоначальники всех безконечно разнообразных типов находились в общем хаотическом брожении, безцветности и безформенности». Это ведь написано и в книге Бытия: «земля же была необразованна и пуста и тьма над бездной», – с прибавлением только: «и Дух Божий носился над водами», которого вы не принимаете, заменяя Его чем же?

126

Как относится к ним Писарев, см. ниже.

127

Закон, по которому уничтожаются вредные особенности и сохраняются полезные, называется у Дарвина законом естественного подбора.

128

«Нетрудно понять, – объясняет Писарев, – что всего дольше должен продолжаться в борьбе тот организм, который устроен всего удобнее для борьбы. Это положение совершенно очевидно, и на этом очевидном положении основывается весь прогресс животных и растений, и вся теория Дарвина», ib, с. 141.

129

О фуге в развитии человечества, вместе с диагональю, смеялись много во время оно судьи моих «Исторических афоризмов» в 1827 году.

130

Я навестил недавно нашу знаменитую писательницу Н.С. Соханскую (Кохановская) в ее уединенном прелестном хуторке, в Изюмском уезде Харьковской губернии. Поутру мы сидели за чаем. Вдруг раздалось на дворе: рой прилетел! И всполошилось все народонаселение. Мы выбежали смотреть и увидели висящую на дереве темную массу… «Улей! Улей! Скорее!» – слышался шепот вокруг. Я подумал: вот какие явления надо бы наблюдать нашим философам. Одна жизнь пчелы с ее медом и воском, с ее конституцией должна бы заставить их призадуматься и сдерживаться в своих умничаньях.

131

Немудрено отчаянным и легкомысленным поклонникам такой системы восставать, злобствовать на христианство, которое проповедует о любви!

132

Необходимое условие (лат.) – Прим. ред.

133

Имеется в виду Наполеон III. – Прим. ред.

134

Дарвин, I, с. 74.

135

Дарвин, II, с. 144.

136

Дарвин, I, с. 39.

137

Вот сейчас, как нарочно, читаю я объявление в газетах о бенефисе ученой собаки Фриды в зверинце г. Гейденрейха. Выпишу это объявление, в дополнение к замечаниям о способностях животных, – но под волшебным жезлом человека: «Бенефис ученой собаки Фриды. Почтеннейшая публика извещается, что находящиеся в зверинце М. Гейденрейх дрессированные собаки: Фрида, Шнансель и Лидия, в субботу 19 августа, в течение целого дня будут давать представления особого рода, вновь заученные, так, например, Фрида будет читать по-русски, угадывать те предметы, которые будут у гг. посетителей; затем она будет петь арию из итальянской оперы и сыграет на фортепиано увертюру. По случаю бенефиса собачки Фриды, в этот день дрессированный слон Боско дает представления совершенно в новом роде: слон будет вытаскивать мелкие монеты из воды, и, наконец, как паяц будет стоять на голове. Он же, Боско, будет давать африканский обед, за которым ему будет прислуживать ученая обезьяна. Бенефециантка надеется, что почтеннейшая публика не оставит ее бенефис без многочисленного посещения!!»

138

Дарвин, I, с. 133.

139

Дарвин, I, с. 71.

140

Дарвин, I, с. 147.

141

Не могу не припомнить, как во время оно слова Белинского (не имевшего, впрочем, никаких ясных и твердых понятий ни о каких системах), за турок против славян «где сила, там и право», или что-то в этом роде, возмутили нас всех и привели в негодование!

142

Дарвин, I, с. 233.

143

Вот как! Даже и не особенное, не отличное существо, есть человек.

144

Из милости дается ему место в особом хоть подотряде или семействе животных! По тем или другим частностям, пожалуй, но по совокупности-то их, неужели он радикально не отличается от всех существ в мире?

145

Ага!

146

Милость ненадолго!

147

Дарвин, I, с. 219. Это тот человек, которому змей говорил: бози будете.

148

Дарвин, I, с. 147. Премудрость ошиблась!

149

Что же – в одном только месте произошел человек, или в нескольких, и везде произошли одинаковые явления!

150

Дарвин, I, с. 175.

151

Дарвин, I, с. 221.

152

Дарвин, I, с. 222.

153

Дарвин, I, с. 149.

154

Дарвин, I, с. 158.

155

Дарвин, I, с. 138.

156

Вот и животные берут нравственное преимущество перед людьми: животные не истребляют своих детей, а люди истребляют! До чего же высшие животные так отстали от низших, и в таком важном случае жизни?

157

Ну не англичанин ли говорит это, который вместе с другими двумя высокообразованными учеными, Мальтусом и Милем, никак не могут понять, что помеху естественной потребности человека нельзя оправдывать никакими парадоксами, основанными на неестественном изуродовании человека его цивилизацией. Хороша с этой стороны и цивилизация, хороша и наука!

158

«При совместном действии»? Да без разума что она может сделать?

159

Дарвин, I, с. 156.

160

Дарвин, I, с. 158.

161

Дарвин, I, с. 229.

162

Дарвин, I, с. 232.

163

Дарвин, I, с. 168.

164

Дарвин, I, с. 30.

165

Дарвин, I, с. 133.

166

Дарвин, I, с. 239. Нельзя не сознаться, что Дарвинова система наносит жестокий удар понятиям об аристократии!

167

Дарвин, I, с. 32.

168

Дарвин, I, с. 180.

169

А сохранил везде единство и тожество своего существа!

170

Хороша нравственность, или хоть способности нравственные хороши, которые стремятся бить, истреблять, вытеснять, и возлегать на упраздненные места, наслаждаться плодами победы! Касательно животных, так и быть! А к человеку-то как применить эту обязанность! Нет, видно человеческие и животные способности и обязанности – различны, и законы неорганической и органической природы нельзя прилагать к человеческой.

171

Дарвин, I, с. 185.

172

Дарвин, I, с. 150.

173

Дарвин, I, с. 152.

174

Дарвин, I, с. 177. «Невозможно», – да кто же может думать о возможности? Не ясен ли здесь систематик, зоолог, который смотрит на вещь с одной ее стороны?

175

Вот где окончательное доказательство – не в Мадонне Рафаэле-вой, не в Софокловой трагедии, не в сочинении Фомы Кемпийского! Это только степени – не качества.

176

И членораздельной речи зародышем должно считать мычание коров, кудахтанье курицы, крик индейского петуха, ну и пение соловья – Боже мой! Неужели в самом деле это все одно и то же, различающееся между собой только по степеням!!

177

Открытие высекать огонь – можно приравнивать к открытию (!) языка!

178

Вот еще пример натяжки! Физическое изменение не нужно для системы, так его и по боку; нравственное нужно – ну, и подбираются доказательства.

179

Дарвин, I, с. 176.

180

Дарвин, I, с. 179.

181

Нельзя не заметить этих слов в доказательство скромности и искренности Дарвина.

182

Дарвин, I, с. 170. Суд об этих доказательствах впереди: может быть это только шаг, в смысле пособия, в уразумению догмата.

183

Русская история представляет совершенно противоположные явления.

184

Дарвин, I, с. 121.

185

Дарвин, I, с. 114. полную справедливость такому безпристрастию мнимой обезьяны, но человек-то, ученый человек, как может с таким презрением смотреть на свои божественные способности, и видеть в них только случайное следствие какого-то естественного подбора! Не стыдно ли ему перед его обезьяной?

186

Ньютон, Дарвин отличаются от обезьян только степенью своих умственных способностей, а не качеством!! Качество не может измениться: сладкое остается сладким, кислое кислым, но степень по существу своему может увеличиваться; почему же ни обезьяна, ни муравей, с своими удивительными мозгами, нисколько не подвигаются вперед, не умнеют!

187

Дарвин, I, с. 154.

188

Дарвин, I, с. 89. Ну не есть ли здесь доказательство против вашего утверждения, будто человеческие способности отличаются от животных только в степени, а не в качестве? Неужели и здесь видите вы только степень, а не качество?

189

Дарвин, I, с. 74. Мало чего нет! Как только достигнуть – да от чего же не достигают?

190

Дарвин, I, с. 76.

191

Сочинения Д. Писарева, т. VI, с. 97–279.

192

Общее начало, – ну, вот и опять вопрос безответный: Что оно такое! Откуда? Когда? и проч.

193

А началась-то эта драма когда, как? и проч.

194

Сочинения Писарева, VI, с. 151.

195

Сочинения Писарева, VI, с. 195.

196

Сочинения Писарева, VI, с. 99.

197

Вот то-то и есть!

198

Вот он, источник жизни, зародыш природы!

199

Сочинения Писарева, VI, с. 155.

200

Вот было морское сражение-то! Надо ведь предположить для этой борьбы всемирное пространство наполненным, а если бы было не полно, так борьбы не могло бы и быть, потому что разгуляться рыбам было где.

201

Дарвин, I, с. 194.

202

Дарвин, I, с. 175. Тверды же были основы системы!

203

Дарвин, I, с. 266.

204

Дарвин, I, с. 250.

205

Дарвин, I, с. 156.

206

Дарвин, I, с. 164.

207

Кто же дал эти общие законы? Откуда же явились иногда зачались?

208

Дарвин, I, с. 100.

209

Дарвин, I, с. 127. Безпредельное мировое вещество! Оно понятно г. Писареву, который на нем и успокаивается!

210

Пожалуй, так, разумея под этой жизнью телесную, вещественную. Но есть еще другая жизнь, жизнь духовная, которая имеет свои требования. Несчастный юноша думал, что кроме естественных наук других не существует и существовать не должно!

211

Для естествоиспытателя мастерового, но не мыслящего, одушевленного человека.

212

Какие же бредни?!

213

Дарвин, I, с. 3.

214

Вот до чего договаривается дерзкое невежество!

215

Дарвин, I, с. 32

216

А вы, несчастные, куда доехали! Все-таки это относится к телу, а не к душе!

217

Дарвин, I.

218

Дарвин, I, с. 136.

219

Дарвин, I, с. 317.

220

Мне попалась под перо это слово, о происхождении которого кстати сделать примечание. В 30-х годах в Москве журнал «Московский Наблюдатель», занявший место «Московского Вестника». – редактором был В.Н. Андросов, человек очень умный и острый, имевший о Статистике понятия, не уступающие нынешним. Журналом заниматься ему стало скучно на другой или третий год; из сотрудников, принадлежавших прежде к «Московскому Вестнику», одни оставили Москву, другие принялись за свои дела, и Андросов затруднялся в издании. Явились другие охотники взять на себя издание, и он передал журнал молодой редакции, которую составили Белинский, Бакунин, Кудрявцев и проч. Андросов говорил о них: прежних своих сотрудников я никак не мог привести в движение, а на этих удержу нет! Первая книжка открылась статьей Бакунина о философии, которой никто не понимал, начиная с автора, и которая прославилась тогда в Москве именно этим словом, часто в ней употребленным: самоосклабление!

221

Обращаю внимание читателей на эти исторические афоризмы, писанные в 20-х, и напечатанные в 30-х годах: они соответствуют содержанию нынешней «Простой речи». Обращу внимание также в этом смысле на вторую часть моей повести «Невеста на ярмарке: Счастие в несчастии».

222

Дарвин, I, с. 208.

223

Дарвин, I, с. 174.

224

Говоря анатомически, предел организации, отделяющий самую совершенную из обезьян от самого несовершенного из людей, безконечен. Слова Демулена у Катрфажа в статье проф. Р.В. Лебедева.

225

Русский Вестник. 1870. Сентябрь. С. 332.

226

Русский Вестник. 1870. Сентябрь. С. 333.

227

Русский Вестник. 1870. Ноябрь. С. 291.

228

Вестник Европы. 1873. Июль. С. 838, 900, 904.

229

Ф.И. Тютчев.

230

Только что написал я эти строки, как читаю в последней книжке Православного Обозрения (октябрь, с. 473): «Известный наш педагог барон Корф в недавнее время высказывал сожаление, что теория Дарвина, подтверждаемая, по его мнению, бесчисленными доказательствами и отразившаяся на философии, политической экономии, истории, даже филологии, до сих пор не имела значительного влияния на педагогику – науку, специально посвященную всестороннему изучению человека!!!»

231

См.: Русский Вестник. 1874. Октябрь.

232

Хорошо еще, кто достигнет до таких почтенных цифр, а ведь у нас есть такие удальцы, которые двух перечесть не умеют, а кричат как будто бы миллионы им были ни почем, и хвастливого с богатым не узнает толпа!

233

Их собственно, или, лучше сказать, наших попугаев, имел я в виду, говоря о безответности науки на высшие вопросы человеческие.

234

Вот почему переводы этих писателей вредны, и должны оставаться на своих языках для ученых, для образованных читателей, а не для толпы, не для неопытной молодежи. Недавно прочел я в газетах выражение страшного негодования на какого-то директора, который исключил из гимназической библиотеки несколько подобных сочинений. Столичный прогрессист воскипел гневом на это непростительное самоуправство, которому надо б пожелать только подражателей.

235

Сейчас прочел я, в пример такого движения мыслей в Петербургских Ведомостях (№ 225, августа 28), место в речи адвоката, которое как раз подходит под это замечание: «Если бы (ему) первому пришло в голову, – говорит защитник, – то он стал бы настаивать на своем предложении, а так как это предложение его противника, то он от него отказывается». Читатели понимают, что, приводя этот пример, я имею в виду только приемы состязателей, а отнюдь не предмет их состязания. Почему и отстраняю собственные имена.

236

«Для атеизма, справедливо замечают, единственный шанс (вид впереди) заключается в его естественном союзе с грубыми страстями и похотями человечества. Ибо если нет Бога и нет будущей жизни, нет искупления и нет греха, безрассудно говорить и действовать так, как будто бы это все было. Сей мир есть все. Нет высшего разума, нет высшей воли, кроме наших. Мы можем делать, что поэтому нам захочется. И ничего лучшего не можем мы делать, как извлекать возможно большее наслаждение из сей единственной и при том столь быстролетной жизни, выпавшей нам на долю. «Будем есть и пить, ибо завтра помрем». Sapias! Vina liques! Et spatio brevi Spem longam reseces! Cum loquimur, fugerit invida Aetas. Carpe diem, qua minimum cedula postero!

237

Нам пишут из Петербурга, говорят «Русские Ведомости» в нынешнем феврале, что эпидемия самоубийств в тамошней столице начинает распространяться на образованные классы, и, что всего замечательнее, эти элементы столичной интеллигенции возводят убийство в какой-то принцип, которому иные считают себя как бы обязанными следовать. Так, не далее как на текущей неделе, застрелился считают себя как бы обязанными следовать. Так не далее как на текущей неделе застрелился в Петербурге молодой ученый, подававший большие надежды, кандидат физико-математического факультета, А.А. Рединг, 24-х лет, оставив следующую поучительную записку: «В моей смерти, если я только умру, никто в отдельности не виноват. Благоразумнее спросить: зачем люди живут, нежели спрашивать, зачем они умирают?»

238

Известный сановник времен императрицы Екатерины II.

239

Выражение Славянского подлинника.

240

Я хотел было, в знамение журнального времени, собрать и приложить к этому изданию все ругательные рецензии, но не успел. Приложу их к другому изданию.

241

Все это было, впрочем, напечатано и в первом издании, так как оказалась возможность написать ответ естествоиспытателю пред выходом книжки.

Content

Михаил Петрович Погодин
Простая речь о мудреных вещах

Михаил Петрович Погодин и его забытое произведение

Предисловие автора

Часть первая Нравственно-духовные афоризмы

Предмет сочинения

Происхождение

Опыты вступлений и случаи

Непостижимости

Об ограниченности разума

О бытии Божием

О жизни по смерти

Что же нам делать?

Иисус Христос и Его учение

О подлинности Евангелий

Действия апостольские

О католичестве

Сомнения и недоумения

О науке Богословия

Состояние человека

Необходимость веры

Вообще о современном положении государств, обществ, человека

Сознания и подтверждения

Часть вторая Философам для объяснения

Вступление к описанию случаев так называемых сверхъестественных

Предчувствия

Предвестия

Предсказания

Способность видеть вперед

Способность видеть далекое настоящее

Внутренний голос

Чье-то участие в нашей жизни Из записок Ф.П. Лубяновского

Обращения

Явления покойников

Явления умирающих в минуту смерти

Сновидения

Предзнаменование

Исторические заметки

Часть третья К злобе дня

Нигилистам

К злобе дня

Система Дарвина

О модных у нас философских толках. Для наших нигилистов и нигилисток

Мысли о материализме

Еще для нигилистов

Послесловие первого издания

Биографический справочник некоторых лиц, упоминаемых в книге «Простая речь о мудреных вещах»

Примечания