Константин Константинович Абаза

Герои и битвы

Военно-историческая хрестоматия

История подвигов, побед и поражений

© «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2024

Предисловие[1]

До сих пор Военная история считается предметом специальным, доступным во всем ее объеме лишь специалистам, всецело себя посвятившим военным наукам. Между прочим, многие ее страницы смело могут быть выделены и приспособлены для чтения не только в военной среде, но и в школе вообще, и даже в семье, чтение поучительное, занимательное, чтобы не сказать более, – завлекательное. В этих двух книгах мы делаем трудную попытку разобрать и приспособить этот богатый материал для наших целей: трудную, потому что это, кажется, – первая попытка, как в русской, так и в иностранной учебной литературе.

В таком труде, конечно, не может иметь места критический разбор военных действий и полная оценка сил, точно также, как подробное описание театра войны или даже поля битвы, но идея войны, наиболее драматичные эпизоды борьбы, военно-биографические очерки, картинки военного быта и нравов могут составить содержание такой военно-исторической хрестоматии: в виде отдельных и законченных статей, общедоступно изложенных и сопровождаемых для большей наглядности рисунками, картами и планами.

Поучительность военно-исторических рассказов, извлеченных с умением и обработанных в соответственной форме, может заключаться, по мнению составителя, в том, что читатель – и юный, и взрослый – следя за перипетиями борьбы, сам проникается идеей, которая одушевляла борцов; он сам, переживая не раз моменты подъема духа, когда борцы творили чудеса, или же когда они, надломленные силой, переносили тяжкий гнет страданий, становится восприимчивым к высоким порывам, которые, между прочим, в военное время рождают подвиг. Помимо того, читатель привыкает относиться с уважением к военному таланту, к доблестям, к традициям армии и к ее современным представителям.

Может быть, наконец, знакомство с популярной военной историей, или, по крайне мере, с тем, что составляет ее душу, – с живыми людьми, подготовит почву для изучения истории вообще: одного из тех учебных предметов, которые даются в школе с наибольшим трудом. По отношению к военной среде такое знакомство может повести к усвоению некоторых основных истин, как, например: превосходство искусства над рутиной, знания над невежеством, дисциплины и порядка над распущенностью; что благоустройство армии вместе с сознанием своих сил и доверием к вождю дают ей такой нравственный перевес, при котором не страшны и поражения, открывающие лишь новые пути к победам.

Составитель далек от мысли, что он вполне достиг намеченных целей; он только имел их ввиду, посвятив на эту работу не мало времени и труда. Многие пробелы и теперь для него очевидны, хотя пополнить их можно со временем, когда выскажет свой взгляд критика и когда установится равновесие между объемом книги и ее ценой, которую также желательно сохранить общедоступной.

Принимая во внимание, что Всеобщая военная история представляет сама по себе высокий интерес, и что, с другой стороны, боевая сила нашего войска окончательно сложилась после того, как она переведалась с врагами Востока и Запада, составитель пользовался тем и другим материалом равномерно – результатом чего явилась необходимость в разделении Хрестоматии на две отдельные книги: в первой помещены рассказы из Всеобщей военной истории; во второй – только из русской. Как в той, так и в другой статьях, материалы следуют в хронологическом порядке, что давало возможность отмечать главные и переходные черты военного искусства.

Составитель воспользовался несколькими (около 5–6) готовыми статьями, помещенными в «Журнал Военно-учебных заведений» и в «Журнале для Детей», пополнив эти статьи специальными подробностями; затем все остальное составлено или по источникам общего значения, к которым принадлежат: «Военно-энциклопедический лексикон» в редакции барона Зедделера, словарь Потена, «Всеобщая военная история Голицына», «Войны средних веков Брандта, «История военного искусства в средние века» Пузыревского, «Очерки из истории и народных сказаний» Грубе, «Жизнеописания знаменитых полководцев Корнелия Непота, Военный сборник с 1858 года, «Allgemeine Geschichte» von On-ken, труды Соловьева, Костомарова и Беляева; или же – по специальным источникам, которые указаны в оглавлении обеих книг. Из этих последних источников заимствована и часть планов, а остальные, равно и карты – из «Hand-Atlas» von Sprunner. Наконец, составитель, насколько позволяли ему средства, – сам осматривал поля сражений.

Что касается до способа применения Хрестоматии собственно для нижних чинов, то это, по мнению составителя, должно быть сделано таким образом: или чтением в учебных командах наиболее доступных статей, по выбору офицера, с перенесением на классную доску приложенного плана, или же чтением – более строгим выбором – при помощи волшебного фонаря, как это принято в некоторых полках.

Доставлять необходимые для таких чтений картинки берет на себя известный издатель Владимир Антонович Березовский, который, кстати, содействовал всеми зависящими от него средствами к тому, чтобы состоялось настоящее издание.

Наконец, применение книги может иметь место при награждении лучших учеников учебной команды, что также практикуется в некоторых полках. Как и всегда в подобных случаях, степень доступности проверена составителем на опыте, прежде чем книга поступила в печать.

К. А.

6 декабря 1886 года

С.-Петербург

Книга первая

◆ ПЕРСИДСКИЙ ЦАРЬ КСЕРКС И СРАЖЕНИЕ ПРИ ФЕРМОПИЛАХ ◆

◆ АЛЕКСАНДР МАКЕДОНСКИЙИ ЗАВОЕВАНИЕ ПЕРСИДСКОЙ МОНАРХИИ◆

◆ ПОХОД АНИБАЛА В ИТАЛИЮ ◆ РАЗРУШЕНИЕ ИЕРУСАЛИМА ◆

◆ АТИЛЛА, ЦАРЬ ГУННОВ ◆ МАГОМЕТ И ЗАВОЕВАНИЯ АРАБОВ ◆

◆ ЗАВОЕВАНИЕ ФРАНКОВ И КАРЛ ВЕЛИКИЙ ◆

◆ ПОХОДЫ ВИКИНГОВ ◆ ВИЛЬГЕЛЬМ ЗАВОЕВАТЕЛЬ ◆

◆ ПРОПОВЕДЬ ПЕТРА ПУСТЫННИКА ◆

◆ ПЕРВЫЙ КРЕСТОВЫЙ ПОХОД ◆ РЫЦАРСТВО ◆ ИОАННА ДАРК ◆

◆ РЫЦАРЬ «БЕЗ СТРАХА И УПРЕКА» ◆

◆ ОСАДА И ВЗЯТИЕ ВИЗАНТИИ ТУРКАМИ ◆ ХРИСТОФОР КОЛУМБ ◆

◆ ПОКОРЕНИЕ МЕКСИКИ ◆ ПОХОДЫ ГУСТАВА-АДОЛЬФА ◆

◆ ЯН СОБЕСКИЙ И СПАСЕНИЕ ВЕНЫ ◆ ШВЕДСКИЙ КОРОЛЬ КАРЛ XII ◆

◆ ФРИДРИХ ВЕЛИКИЙ И СЕМИЛЕТНЯЯ ВОЙНА ◆

◆ ЗАЩИТА ГЕНУИ И ПОХОДЫ ГЕНЕРАЛА БОНАПАРТА В ИТАЛИЮ ◆

◆ СРАЖЕНИЕ «ТРЕХ ИМПЕРАТОРОВ» ◆

◆ ВОЙНА ЗА ОСВОБОЖДЕНИЕ ГЕРМАНИИ И «БИТВА НАРОДОВ» ◆

◆ ВСТУПЛЕНИЕ В ПАРИЖ ◆

Персидский царь Ксеркс и сражение при Фермопилах

Ксеркс, царь персидский, стал готовиться к походу в Грецию. Приготовления к походу делались небывалые, таких еще не видел Древний мир: 56 народов, подвластных персидскому царю, поднимались с места по его приказанию. Из самых отдаленных стран двигались ополчения на сборные пункты, на берега Тигра и Евфрата. Казалось, вся Азия пришла в движение. Тут были индийцы в своих бумажных полосатых одеждах; эфиопы в львиных шкурах; черные баллухи, кочевники Средней Азии, на своих легких, как ветер, конях; мидяне и бактрийцы[2] в богатых ярких одеждах; ливанцы на четырехколесных военных колесницах и арабы на своих уродливых верблюдах. Тут были народы совсем дикие, звероловные, они ловили людей, как зверя, кожаными арканами. Набралось столько, что нельзя даже было сосчитать обычным способом. Тогда царь приказал отсчитать десять тысяч и обнести их оградой, потом выпустить их, загнать других, пока не наполнится вся ограда и делать это до тех пор, пока не сосчитают все войско. Царское приказание было исполнено. Сто семьдесят раз наполняли и очищали огороженное место. Тогда царь узнал, что с ним идет миллион семьсот тысяч войска. Самая надежная часть этой страшной по тому времени военной силы были природные персы. По старому обычаю, все знатные персы служили в коннице, отчего персидская конница считалась гораздо сильнее и лучше пехоты, хотя пехоты было гораздо больше. Все горские народы персидской монархии составляли легкую пехоту, она отлично стреляла из лука и метко кидала дротик или же пращу. Тяжелая пехота имела короткие мечи и копья, большой лук с длинными стрелами, носила в руках небольшие деревянные щиты и надевала на себя грудные и ножные латы. Так она выходила в бой. Вместе с войском выступали в поход военные колесницы, некоторые из них имели на колесах косы – косить людей, как косят траву. Эти колесницы обыкновенно и начинали бой, а конница старалась в то же время охватить неприятельские фланги. За колесницами двигался центр персидской армии. Тут обыкновенно находился сам царь, на коне или на колеснице, круженный царедворцами и царской дружиной «бессмертных». В этой дружине насчитывалось 10 тысяч самых знатных персов, не только они сами, но и кони их были покрыты блестящими латами. Все прочие войска, набранные из покоренных областей царства, не имели одинакового вооружения, не знали дисциплины, сражались по своим обычаям, как умели. Управлять таким войском всегда очень трудно, в случае неудачи в одном месте они бежали все, без оглядки, и тогда нельзя было ни остановить его, ни построить к новой битве. В местах открытых, степных, имея дело с дикими народами Азии, персы почти всегда побеждали, но зато в местах гористых или, имея дело с искусным противником, персы терпели поражения, несмотря на свою многочисленность. Так было за 10 лет до этого похода, когда они в первый раз вторглись в Грецию. Греки разбили их при Марафоне, сражаясь один против десяти. Морские силы персидского царя также были не малы, между народами, подвластными его державе, финикияне и греки, поселенные в Малой Азии, всегда считались отличными мореходами. На этот раз было заготовлено 3000 транспортных судов собственно для подвоза продовольствия, да 1200 боевых судов, готовых принять бой. И во главе всех этих сил, и сухопутных, и морских, стоял один человек – Ксеркс, надменный повелитель, которому народы поклонялись как Богу.

За 480 лет до Рождества Христова, ранней весной, начался поход. Европу от Азии разделяет Геллеспонтский пролив, два деревянных моста были заранее перекинуты через этот пролив, но их снесло бурей, Ксеркс пришел в ярость. Он приказал обезглавить всех плотников, а в море бросить тяжелые цепи в знак того, что и море должно быть ему послушно. «Ты оскорбил своего господина. Хочешь или нет, злое море, а по твоей спине он все-таки перейдет на ту сторону». Царский приказ исполнили в точности. Скоро был готов новый мост и вместе с тем сделаны приготовления к торжественному переходу. На ранней заре, как только заалел восток, принесли жертву. На середине моста зажгли в особом сосуде курение и посыпали его ветками мирта. Благовонный фимиам поднялся к небу. С восходом солнца наступила кругом тишина: народы Азии, исполненные благоговения упали на землю. Царь, взявши в руки золотую чашу, излил в море заранее приготовленную жертву и молился восходящему светилу, чтобы оно даровало победу персидскому оружию, потом он бросил чашу вместе с мечом в море и подал знак к движению. Сотни тысяч устремились к мостам. Семь дней и ночей без перерыва войска переходили в Европу. Наконец, весь этот страшный поток нахлынул на Фракию. На равнинах Фракии царь сделал смотр своему войску. С вершины высокого холма, на котором поставили золотой трон, он глядел на проходившие мимо пестрые толпы конных и пеших народов.

Как широкий поток истребляющей лавы, залили дикие азиаты северные страны Греции. Никто и не помышлял им сопротивляться, города наперерыв один перед другим спешили выслать победителю землю и воду – знаки своей покорности. К войску персидского царя присоединялись новые народы, отчего оно становилось все больше и больше, персидский флот благополучно продвигался вдоль берега. Все предвещало удачу: Греции угрожала страшная опасность.

Греция в то время не была единой, как, например, теперь, а состояла из десятка или больше того городов, и каждый из этих городов с принадлежавшей ему землей считался отдельным государством, то есть управлялся своими законами, имел отдельных правителей и собственное войско. Часто эти маленькие государства между собой ссорились, вели войны, но в случае опасности, они вовремя соединяли войска и общими силами отбивались от общего врага. А таким постоянным врагом греков являлись персы. И войны их начинались из-за того, что греческие города оказывали помощь своим братьям грекам же, населенным на границах персидской монархии в Малой Азии. Разумеется, греки, даже соединивши все свои силы, не могли выставить такого большого войска, какое вел за собой Ксеркс. Но в греческом войске было больше порядка, соблюдалась строгая военная дисциплина, особенно у спартанцев, и что главное – они любили свое отечество, свою маленькую родину. Вот почему греки сражались с таким мужеством, с таким одушевлением, какое не встречалось у персов, особенно в то время, когда персидские цари стали набирать ополчения с разных и далеких концов своей монархии. Греческие дружины состояли из природных греков, они сражались за близкое, каждому дорогое дело, все воины думали и чувствовали, как один человек. Еще надо сказать, что греки, как народ умный, живой, улучшали военное дело: придумывали лучшие построения, отлично владели оружием, умели приспособляться в бою – у них было то, что называется военным искусством. Особенно любопытно устройство спартанского войска, которое считалось долгое время непобедимым. Война для спартанцев – желанная пора, время отдыха, в мирное время они не доедали, не досыпали, тратя все время на трудные воинские упражнения и черную работу. С выступлением в поход, к услугам воина являлись рабы для черной работы, мулы – для перевозки тяжестей, а ему оставалась одна забава: или сражаться с неприятелем или же бегать с товарищами взапуски да метать копье. Тяжелая спартанская пехота имела прекрасное вооружение; самое главное – это был большой щит. Потерять свой щит и даже сражаться без него – считалось стыдом, бесчестием для спартанца. Шлем, грудные латы и щит хорошо защищали тяжелую пехоту от стрел и копий противника; ручным оружием были дротик, копье и двусторонний меч. Собственно спартанцы не имели легкой пехоты: они презирали ее, но в тех греческих городах, где была легкая пехота, они имели такое же вооружение, как и персидская, – лук и пращу. В бою легкая пехота греков сражалась врассыпную, впереди и на флангах тяжелой пехоты, а эта последняя уже производила натиск в сомкнутом и глубоком строю, не менее как в 12 шеренг. Этот строй назывался «фалангой». Прикрытые щитами, с копьями наперевес, воины продвигались фалангой тихим мерным шагом под флейту. Одолеть такую фалангу, особенно когда она стояла на месте, считалось делом невозможным. Вот с каким народом – сметливым, единомышленным, искусным – приходилось сражаться персам.

Среди греческого народа по временам появлялись люди высокого ума и больших добродетелей. Таким был Фемистокл, гражданин города Афин. Еще юношей он удивлял всех сограждан силой своего слова, но говорил не пустые речи, не пустозвонил, а ратовал о славе и величии своей родины. Тут он не знал соперников, потому что золотыми устами говорила горячая любовь к грекам. Однажды молодежь стала над ним смеяться, что он не умеет играть на лире. «Да, – ответил Фемистокол, – ни петь, ни играть я не умею, но маленький город сделать великим и прославить его – это я могу». Все афиняне считали недавнее поражение персов за конец войны, только Фемистокол, не признавал этого. Он считал Марафонскую битву только началом более продолжительных и жестоких войн, а потому пустил в ход все свое красноречие, чтобы приготовить греков к защите Отечества. Он уговорил афинян построить флот, необходимый для борьбы с персами, устроил союз между афинянами и спартанцами, самыми сильными из греческих граждан, он же помирил прочие греческие города, воодушевил их мужеством и решимостью пожертвовать всем достоянием в грозящей беде.

Грузно и медленно приближались персы, направляясь через Фессалию, к Фермопильскому проходу, который открывал путь в самое сердце Греции. Тут были ее самые многолюдные города, сочные пастбища, поля, покрытые оливковыми деревьями и виноградниками, здесь процветала торговля и промыслы, из здешних гаваней расходились отважные мореходы к берегам Малой Азии, Крыма, Кавказа, к дальним берегам Африки, Италии и Испании – то для торгового дела, то для поселения в новых привольных местах. На родине греков было слишком людно, тесно. Между Фессалией и Локридой, на границе этих двух греческих областей, горный хребет Эты упирается в море, оставляя небольшой проход, в самом узком месте – не более семи сажень. С одной стороны плещет в скалистый берег Эгейское море, а с другой – возвышается круто, обрывисто гора Анопея. Прежде здесь был перекоп, а спереди запруда, отчего и сам проход назывался Фермопилами, что значит по-русски «врата теплых ключей». На общем совете греческих вождей решили занять это место, но греки выставили, далеко не по условию, всего 6 тысяч тяжелой пехоты под начальством спартанского царя Леонида, собственно же спартанцев было только 300 человек. Леонид, узнавши, что персы вошли в Фессалию, возобновил древний вал, часть своего отряда поставил впереди, а тысячу фокеян выдвинул влево на гору. Там была маленькая тропинка, которая вела в тыл греческого отряда. Персы приблизились, и когда доложили Ксерксу, что проход занят, царь громко расхохотался: ничтожная кучка людей вздумала удержать его миллионы! Он отправил к Леониду послов с наказом немедленно выдать оружие. «Придите и возьмите», – сказал послам спартанский царь.

Персы назвали безумной попытку сражаться с ними, персов так много, что они затмят солнце своими стрелами, – говорили послы. «Тем лучше, – отвечал один спартанец, – будем сражаться в тени». Ксеркс медлил с нападением, он не хотел верить, что греки решились защищать проход и дал им 4 дня на размышление: пусть уйдут себе, куда хотят, – думал царь. Однако греки и не думали отступать, прошло 4 дня, и царь приказал штурмовать ущелье. «Неприятель приближается!» – крикнул кто-то из греческих стражей. «Отлично! – сказал Леонид: и мы приближаемся к неприятелю». Затем он спокойно устроил к бою фалангу. Персы сразу наткнулись на высокую железную стену из плотно сомкнутых щитов, от которых со свистом отскакивали тучи выпущенных стрел. Толпа за толпой кидались сломить эту стену, но она стояла, как и прежде, неуязвима, ощетинившись рядом длинных копий в твердых руках бойцов. Все выше и выше росла перед ними куча убитых, точно живой вал, накиданный спешно искусной рукой. Ксеркс послал храбрейших из своего войска «бессмертных», но и те пали, не сломив спартанцев. Ни один перс не хотел больше идти на явную гибель. Тогда царь вскочил с трона, с которого обозревал битву, и в страшном гневе приказал гнать свое войско бичами.

Царь Леонид и послы персидского царя

Прошел день, другой, третий и много здесь погибло персов, их погибло бы гораздо больше, если бы не нашелся между греками изменник, житель ближнего городка. Его звали Эфиальтом. Он перебежал к персам и сказал, что знает горную тропу через Анопею. Отряд «бессмертных» стал скрытно подниматься на лесистую вершину горы. Бой в ущелье затих; греки чуяли недоброе и с тревогой поглядывали назад. На шестые сутки они увидели фокеян, которые дали знать, что скоро покажутся и персы. Оставалось на выбор – или отступить, или умереть. Спартанцам закон запрещал отступление, и они остались, а феспийцы не захотели их бросать; фивян Леонид удержал насильно. Всего греки насчитали 1400 человек. Наступило утро, последнее для защитников, это был седьмой день, когда горсть греков удерживала двухмиллионную армию. Мужественный царь надел царские одежды и по обычаю своего народа принес богам жертву. Этим обрядом он справлял тризну по себе и своим товарищам. Потом он принял вместе с ними пищу и приготовился к бою. У персов раздался военный клич, по нему они ударили с фронта. Дружно и стойко отбили спартанцы первый удар, сомкнувшись еще теснее, и выдвинув свои длинные пики, двинулись грозным строем вперед. Персы тонули в море, карабкались на скалы, спасались бегством, ложились лоском – все мела фаланга, наступая обычным мерным шагом. В эту минуту сзади показались персы, в тылу фаланги. Фиванцы сейчас же перестроились, но спартанцы и феспийцы поклялись перед царем умереть все до единого. С отвагой и страшной силой они кинулись теперь назад, очищая себе путь к небольшому холму, много знатных персов свалилось в сокрушительной сече; два царских брата пали один за другим, прикрывши трупами груду тел. Когда у греков поломались копья, они схватились за мечи. То там, то здесь, в небольшой кучке бойцов подымается тяжелый меч и рассекает «бессмертных» с его шлемом, с его латами. Но их все прибывает, а спартанцев убывает. На них наступают, топчут, давят; удары врагов учащаются, защитники слабеют…

Рванулся вперед царь Леонид, поднявши свой грозный меч, сделал два-три шага и упал, сраженный на землю, вокруг него разгорелся бой пуще прежнего: то персы подавались, то греки отступали. Наконец, они втащили тело царя в середину кучи и, точно празднуя победу, с остервенением кидаются сначала в одну, потом в другую, третью – на все четыре стороны, – грозно отражая удивленных врагов. Но это был последний подвиг греков. Истомленные, иссеченные, придавленные, они свалились все до единого, среди убитых ими персов, среди обломков копий, стрел и мечей, как своих победных трофеев.

Ни одна победа не прославила бойцов так, как прославило это поражение. Павшим спартанским героям была сделана тут же на камне такая надпись: «Прохожий, скажи в Спарте, что послушные ее законам, мы легли здесь мертвыми». Каменный лев долго указывал путнику то самое место, где пал мужественный царь Леонид. В наши дни тоже небольшая кучка бойцов, русских солдат, с такой же стойкостью, с таким же мужеством защищала против всей турецкой армии горный перевал на Шипке. Разница лишь в том, что наши отстояли – им вовремя пришла помощь, а грекам – нет, о них позабыли.

Александр Македонский и завоевание Персидской монархии

Учителями Александра, наследника престола и единственного сына македонского царя Филиппа, были греки, но лучший и любимый его наставник – Аристотель, также грек, один из умнейших людей того времени. Рано царственный отрок стал восхищаться славными подвигами прежних героев. Изучая их деяния, он их полюбил, старался им подражать; он начал даже завидовать своему отцу. Прослышав, что Филипп одержал где-нибудь новую победу, Александр с горечью восклицал: «Отец ничего не оставит мне завоевать!». Однажды Филиппу прислали дикую лошадь по прозвищу Буцефал. Самые лучшие наездники не могли с ней совладать: не позволяла сесть. Александр схватил лошадь за узду и повел ее против солнца, потом погладил и с быстротой кошки вскочил на спину. Лошадь понесла с места. Отец и все присутствующие страшно испугались, опасаясь за жизнь Александра, но он скоро вернулся: Буцефал был мирен, как дитя. «Ну, Александр, – сказал царь, – ищи себе другого царства. Македония мала для тебя». Эти слова запали в душу юноши. Еще раньше, чуть ли не ребенком, он вслушивался в рассказы о Персии, он расспрашивал персидских послов о силе их царя, о путях, ведущих к его столицам, о народах, населяющих его государство. Эта ранняя пытливость тем понятнее, что все греки того времени и их соседи македоняне держали на уме одну мысль – покорение Персии, все равно как мы, русские, живем давней мыслью о покорении Турции. Александр родился для того, чтобы выполнить заветную мечту обоих народов. Он имел великий ум, благородное сердце, в обращении с людьми он был ласков, приветлив, умел привязывать к себе их сердца, делать послушными своей воле. Александру было 20 лет, когда умер его отец Филипп. В это время он уже наметил свой поход. Царь Филипп, сам отличный полководец, оставил своему наследнику, хотя и небольшую армию, но храбрую, сплоченную и послушную. Греки обходились больше наемниками, у них завелось своеволие, распущенность. У Филиппа этого не было. Он вербовал войска из своих же подданных и сам водил их в битву. В голове войска, вместе с царем, сражались конная дружина царских телохранителей, или «братьев». Эта дружина набиралась их самых знатных македонян; из ее рядов назначались военачальники и ближайшие сподвижники царя. Все «братья», а их было до 2000, имели одинаковое вооружение – мечи, щиты и длинные копья; всадники и кони были покрыты чешуйчатыми латами. Кроме конной царской дружины, были и пешие «братья», с длинными трехсаженными копьями. Они делились на дружины по 500 человек в каждой. Филипп строил фаланги не только из пехоты, но из пехоты и конницы вместе с таким расчетом, что конница составляла одну седьмую часть, а прочее – пехота; строй фаланги – глубже, чем у греков: 16 человек стояли в затылок друг к другу, или головной, считался начальником, а задний – в роде нашего унтер-офицера – смотрел за порядком. В каждой фаланге находилось в строю 256 рядов, значит 4096 человек, из четырех таких фаланг составлялась одна большая фаланга.

Вообще, македонские фаланги делились на более мелкие части и соединялись по нескольку вместе, отчего они были более подвижны, чем у греков. Легкая пехота, или стрелки из лука, точно также и легкая конница, вооруженная луками и дротиками, не входила в фалангу; они ее только прикрывали во время боя. Александр отделил для похода в Персию очень небольшое войско: 35 тысяч пехоты, 5 тысяч конницы и 160 судов, но это было отборное войско. Казна Александра была и того меньше, на наши деньги – тысяч сто. Стенобитные машины заменяли нашу артиллерию, особые чертежники и строители заменяли нынешний Генеральный штаб, наших инженеров. Предпринимая завоевание половины Азии, македонский царь надеялся взять вверх не превосходством сил, а благоустройством своего войска. Его храбростью, единодушием, искусством, доверием и преданностью к себе, – тем, что называется нравственной силой. Надо знать, что Персия была самое большое государство, она владела несколькими морями, имела богатые приморские города, мореходный флот.

Персидские цари получали огромнейшие доходы то данью, то разными другими статьями; в столицах Персии лежали несметные сокровища. Она владела всеми средствами защиты. Горы давали ей превосходных пращников и стрелков, а равнины – легкую и превосходную конницу. Из богатой царской казны нанимали в службу греков, и таких наемников насчитывалось до 50 тысяч. Содержание войска ничего не стоило: его содержали сатрапы, или областные правители. Правда, эти же самые сатрапы нисколько не заботились о своих областях, о выгодах государства. Власть царская их не страшила, они часто бунтовались, жили сами как цари, обогащались за счет народа. Кроме того, многие отдельные народы вовсе не признавали власти царя, даже не платили дани, другие тяготились этой властью и готовы были покориться первому завоевателю. Собственно же персы утратили и те доблести, какие имели во времена Ксеркса; они изнежились, развратились, и только наемные греки кое-как сохраняли целостность обширной монархии. На них только и надеялись цари. Предводителем этого войска был тогда грек по имени Мемнон, человек очень умный. Он понимал дело лучше, чем государственные сановники Персии и, прослышав о беде, давал разумный совет: бороться с Александром только для виду и завлекать его в глубь страны, а когда он поддастся на эту уловку, то снарядить у него за спиной сильную армию и высадить ее в Македонию – благо деньги есть, флот тоже. Этот умный совет не умели и не хотели выполнить, может персы завидовали Мемнону или даже подозревали его в измене. Как там ни было, но вместо того, чтобы послушать умного совета, они поставили 40 тысяч у реки Граник, надеясь дать Александру отпор (см. Карту походов Александра Македонского). За 334 года до Р. Х. царь Македонский переправился в Азию; через несколько дней река Граник разделила врагов! Полководцы не советовали Александру переходить через реку. «Даже Геллеспонт устыдится, – сказал он, – если мы побоимся этой речонки», – и бросился в воду. За ним кинулись «братья», потом стрелки, конница – все правое крыло. На правом обрывистом берегу Граника стояла персидская конница, за ней на отлогих высотах – наемная греческая пехота. Персы узнали Александра по его богатому вооружению и тотчас усилили свое левое крыло. Но их конница на обоих флангах сбила, и Александр двинул из центра свою фалангу против наемников, а кавалерию послал обскакать их справа и слева. Греки стояли на месте, но дружного удара не выдержали, прорвались в рядах и потерпели поражение: тысячи две попалось в плен, прочие легли на месте. Царь приказал пленников заковать и как изменников отправил в Македонию на тяжелые работы. В этой битве чуть не погиб Александр. На него налетели два персидских всадника и нанесли такой удар по голове, что раздробили ему шлем; один из персов уже занес вторично руку, как в это мгновенье подскакал Клит и отрубил ее вместе с плечом.

Победа при Гранике отдала в руки Александра всю Малую Азию, по берегам этой страны было много богатых городов, которые или поддались добровольно, или взяты осадой; внутренние гористые страны также признали его власть. Пылкий, отважный юноша изумлял старых солдат и седых полководцев Филиппа своей выносливостью и необычной деятельностью, но еще более он удивлял их, бывалых людей, тонкими расчетами ума и выдержкой характера. Накануне битвы он соображал и рассчитывал, а в день битвы являлся истинным героем, превыше смертных, грозным и великим; искал опасностей, кидался в самую жаркую сечу и мощной рукой сокрушал врагов. Его одно присутствие приводило в страх и трепет, распространяло ужас и смятение в рядах неприятеля. Так поступали любимые им герои Греции. Немудрено, что закаленные в битвах ветераны полюбили царственного вождя и часто дрожали за его жизнь. Он был им дорог не только как полководец, но и как щедрый товарищ, деливший все нажитое. В городке Тарс произошел такой случай: Александр, покрытый потом, пылью, в страшную жару подъехал к речке и вздумал искупаться. Едва он вошел в холодную воду, как его стала трясти лихорадка: бледного, как смерть его вытащили и положили в постель. Болезнь так усилилась, что македонские врачи отказались его лечить. А между тем выздоровление Александра было необходимо, потому что приближался персидский царь Дарий. Войско с тоской ожидало известий.

Карта походов Александра Македонского

Тогда старик Филипп, врач покойного отца, решился на последнее средство, какое знал и пока он готовил свое лекарство, царь получил от Пармениона записку такого содержания: «Если тебе жизнь дорога, то не доверяйся Филиппу: его подкупили персы», – Парменион – старейший и любимейший из полководцев Филиппа. Александр прочел записку и положил под подушку, и когда Филипп вошел с лекарством, то одной рукой передал ему записку, а в другую взял питье и спокойно его выпил. Старик был глубоко огорчен клеветой. «Тебя лучше всего оправдает конец!» – сказал Александр, и действительно через три дня он уже объезжал свое ликующее войско. В конце 333 года Александр вступил в равнины Сирии через горный проход, известный под названием «Сирийские ворота». Отойдя берегом моря верст 30, он к удивлению узнал, что Дарий с войском находится у него сзади, у города Иссы, откуда македоняне только что вышли, и где они оставили своих больных и раненых. Александр не хотел верить, что персы со своей многочисленной конницей перешли в гористые страны, где им негде даже развернуть свои силы. Однако это оказалось правдой: Дарий провел свое войско в тыл Александра через другой горный проход, повернул к Иссе и предал жестокой казни оставленных там македонян. Всякий другой полководец на месте Александра был бы связан по рукам и ногам – в тылу у него находилось многочисленное войско; но Александр усмотрел в этом даже свои выгоды. Он собрал всех вождей и так красноречиво сумел им описать невыгоды персов, что те уверились в победе, одушевились и в один голос закричали: «Веди нас, веди нас назад!». В полночь войско выступило, и, пройдя опять Сирийские ворота, на рассвете вышло в небольшую равнину, по которой протекала речка Пинар: место узкое, стесненное справа горами, а слева морским берегом. Левый фланг своей армии Александр поставил к морю, а правый – на предгорьях; в середине развернул фалангу. И Дарий, увидев македонян, построил за речкой свои войска: впереди в одну линию тяжелую пехоту, за ней все остальное войско, кроме конницы, построенной на флангах. Фронт армии был непомерно узок, а глубина непомерно большая. Дарий находился впереди, в царской колеснице, окруженный телохранителями и царедворцами.

Отдав приказание левому крылу оставаться неподвижно, Александр повел свое правое крыло уступами, он рассчитывал прижать персов к морю. Войска шли тихо, осторожно, чтобы не расстроить фалангу, которая также тронулась вперед. Как только Александр подвел свою конницу на полет стрелы к Пинару, она моментально бросилась в реку. Правое крыло Дария, устрашенное быстротой натиска, бежало. Но грузная македонская фаланга расстроила свои ряды на обрывистом берегу Пинара: наемные греки заметили это и бросились в рукопашную:

обе стороны, одинаково искусные, сражались с остервенением.

В это время сбоку подошел Александр, покончивший с левым крылом персов и сбил наемников в толчею. Атака персидской конницей крыла Пармениона также не удалась: ее не только отбили за Пинар, но Парменион, вслед за ней, двинул все левое крыло на густые ряды персов. Тут же все смешалось в безобразную толпу: всадники рвались через пехоту, а она давила сама себя, топталась и погибала под ногами своих же лошадей, под мечами македонян. Немногие счастливцы спаслись в горах: до ста тысяч пало в битве. Дарий, увидев поражение левого крыла, бросил свой плащ, золотой лук, драгоценный меч, вскочил на коня и погнал его в горы. Его мать, жена, две дочери и сын, целый лагерь с драгоценностями попали в руки македонян. Пленное семейство царя рыдало, ожидая, что их тотчас поведут на казнь. Но Александр принял их так ласково, обошелся с ними так дружелюбно, как будто это была семья его лучшего друга. В этой битве Александр сокрушил почти всю силу персов и мог бы идти в столицу, но он этого не сделал, а направил свое войско вдоль берега; здесь находились приморские города Сирии, Финикии, Палестины и Египта; здесь укрывался персидский флот, отсюда открывались торговые пути и стекались богатства в казну персидского царя. Александр здесь, как и везде, побеждал не только силой оружия, но и своей умной политикой. Так, греческим поселенцам Малой Азии он обещал свободное управление; евреям Палестины и египтянам обещал свободно отправлять богослужение. Он никогда не оскорбил народной святыни, напротив, относился к ней с уважением. В Иерусалиме он посетил храм Соломона и преклонил колени у входа в Святая Святых, главное и священное место. Любовно и ласково обошелся он с первосвященником. В Египте Александр принес жертву белому быку Апису и почтительно беседовал с жрецами. Персы смотрели на египтян и на евреев как на своих рабов, а их богов презирали, так что Александр являлся среди них желанным избавителем.

Он оставлял им управляться по своим обычаям и только ставил военачальников и казначеев из македонян. В устье реки Нила Александр заложил город, названный Александрия; он существует и теперь.

Из приморских городов лишь только жители Тира, древнего города Финикии, не захотели впустить Александра, почему он приступил к осаде. Город лежал на острове, версты полторы от берега. Царь приказал построить деревянную плотину, чтобы подвозить прямо под стены стенобитные машины. Но тиряне подослали судно с горючими веществами и сожгли плотину вместе с машинами. Сделали другую плотину, новые машины. И, однако, жители оборонялись очень искусно, тянули осаду, пока не был разбит их флот нарочно вызванными греческими судами. Три дня продолжался кровавый приступ, город был взят и разрушен; 2 тысячи защитников казнены, а 30 тысяч проданы в рабство, прочие успели убежать в Карфаген. Тир пал и не стало персидского флота, потому что финикияне считались лучшими мореходами, остальные персидские суда ничего не стоили. Теперь Александр уже не боялся вторжения в Македонию и мог обратиться против Дария, который, по слухам, собирал новую армию. Покончивши дело в Финикии, Палестине и Египте, Александр повернул вглубь страны.

Теперь царь персидский должен защищать свои родные страны, древнейшие города Азии и свои столицы – Вавилон, Сузу, Персеполь. Он стоял с армией за рекой Тигром, а к Евфрату выслал передовой отряд. Дарий имел время собрать под Вавилоном более многочисленную армию, чем у него была при Иссе; ее составляли воинственные народы дальних стран Азии, в последний раз стояли под знаменами царя наемники из греков. Александр беспрепятственно переправился через Евфрат и вступил в страну, известную под именем Месопотамии, и где некогда кочевал праотец Авраам. В знойных пустынях войска не находили никаких запасов, терпели недостаток в воде. По пути к Вавилону Александр узнал, что Дарий находился не здесь, а недалеко от него, на берегу реки Тигра. Тогда Александр переправился через эту реку близ нынешнего турецкого города Моссула и пошел вниз. Скоро стали попадаться небольшие персидские отряды; пленные единогласно показывали, что их войско стоит возле селения Гавмагелы. Македонские полководцы, даже самый смелый из них, Парменион, советовали Александру напасть на персов ночью.

Их устрашала сила врагов, которых было вдесятеро больше.

«Нет, – отвечал Александр, – я не хочу красть победы», – и приказал устроить укрепленный лагерь. Дав отдых войскам, он оставил здесь всех больных, отсталых, все лишние тяжести и на пятые сутки выступил в боевом порядке налегке. Персы расположились на открытой равнине, в сомкнутом и глубоком строю. Пехоту прикрывала кавалерия; впереди кавалерии стояло 200 военных колесниц с косами. И теперь царь находился на своем обычном месте; перед ним стояли ряды слонов, сзади – отличные горские стрелки, а по обе стороны – «бессмертные» и 20 тысяч наемных греков. Александр осмотрел подробно расположение неприятеля и лег спать, а персы, между тем с минуту на минуту ждали нападения. На рассвете Парменион в тревоге прибежал к царскому шатру.

«Ты спишь, точно одержал уже победу». – «Да разве тебе этого мало, что персы перед нами? – сказал, проснувшись, Александр, – Ведь это – лучше всякой победы!». Взошло солнце, знойное палящее. Александр объезжал войска, а истомленные персы тревожно ждали нападения. Македонская армия стояла в две линии; во второй – 8 тысяч пехоты, готовой повернуться, в случае надобности, кругом. Битва продолжалась недолго;

Александр напал на центр персидской армии, его фаланга врезалась клином и сбила неприятеля. Побежал Дарий, за ним – вся середина его войска, исключая наемной пехоты, которая почти вся легла на месте. Но во время движения македонской фаланги персидская и индийская конница успела прорваться между нею и левым крылом; она пронеслась в лагерь, изрубила бывшую там пехоту, а потом принялась за грабеж. Тогда 2-я линия повернула свой фронт назад и ударила на эту конницу с тыла; Александр, скакавший с «братьями» к своему левому крылу, наткнулся на нее же спереди. Пробивая себе путь, персы и индийцы бросились сплошной тучей; закипел жестокий бой. Более 50 «братьев» пало в кровавой сече; многие были ранены, вся конница почти изрублена. Тогда началось преследование персидской армии; Парменион овладел ее станом, а Александр занял на другой день город Арбеллу со всеми его сокровищами и царским оружием. Экбатана, Вавилон и Суза – столицы, в которых поочередно проживали персидские цари, перешли к Александру. Теперь он двинул свою армию к границам старой Персии. Ее защищал персидский сатрап Ариобарзан; 40 тысяч пехоты и 700 всадников стояли в ущелье, за каменным валом. Позиция была отличная. Александр и тут придумал маневр: он отделил небольшой отряд и ночью пошел с ним в обход, через горы. Пройдя около 20 верст бегом, по трудной горной дороге, он на рассвете был уже в тылу позиции. Заиграли трубы и обе половины македонской армии бросились на персов; бóльшая их часть погибла в пропастях. На десятый день после выхода из Вавилона Александр торжественно вступил в древнюю столицу персидских царей – Персеполь. Тут хранились все царские сокровища, скопленные в продолжении многих веков; здесь были дворцы, окруженные большими и тенистыми парками, в которых водилось множество редких зверей для царской охоты. Главный дворец стоял на высокой скале, а к нему вела лестница, такая отлогая, что по ней можно было подниматься верхом. Вся она была покрыта плитами превосходного, гладкого, как зеркало, мрамора. Украшение дворца составляли палаты, крытые кедровым деревом, и множество колонн, каждая в 10 сажень вышиной, в 3 обхвата толщиной. Несколько из этих колонн, а также лестница уцелели до сих пор. Кругом развалины, запустение, дичь и только изредка сюда забредет одинокий лев, нарушающий могильную тишину этих вековых кладбищ своим потрясающим ревом.

Победа при Арбелле отдала Александру лучшие владения персидского царя; ему оставались только бедные и отдаленные страны Средней Азии, где теперь наши Туркестанские владения. Утомленные греки и македоняне желали отдыха; они стали просить раздела богатой добычи; но Александр имел другие помыслы. Он призвал к себе знатных персов и объявил им, что в его царстве не будет разницы между победителями и побежденными; что те и другие должны пользоваться одинаковыми благами. Македонцам эта новость не понравилась; они уже привыкли смотреть на персов как на будущих рабов, а на их богатства – как на свою добычу, купленную кровью. Особенно не нравилось седым ветеранам, что царь оделся в персидскую одежду, что женился на персиянке и собрал себе из знатных персов дружину бессмертных. Их неудовольствие увеличивалось по мере того, как царь дружил с персами, давал им лучшие места и всячески отличал. Дошло до того, что против царя задумали заговор, в котором принимал участие даже Парменион со своим сыном Филиппом. Александр должен был казнить Филиппа и отделаться от Пармениона. Однажды на веселом пиру, когда ходили вокруг стола кубки с вином, Клит, тот самый, который спас Александра при Гранике, охмелел и в самых грубых словах стал упрекать его в потворстве персам, осуждал царя в неблагодарности к верным подданным, чернил его, а покойного царя Филиппа восхвалял выше всякой меры. Глаза Александра заблестели гневом, он вскочил и грозно крикнул: «Копье!». Друзья схватили Клита и вывели вон, но он успел ворваться опять и запел в лицо царю оскорбительную песню, еще сложенную в Греции. Александр вырвал у стражи копье и пустил им в Клита, тот свалился мертвым. Но едва случилось это несчастье, как Александр опомнился от гнева и, припавши на грудь своего товарища, рыдал, как ребенок. Три дня он лежал без пищи и все звал по имени: «Клит! Клит!». С трудом удалось друзьям его утешить и вызвать к войску. Так мало понимали высокие намерения своего царя-полководца его лучшие друзья!

Весной 330 года Александр выступил в новый поход, чтобы закончить завоевание Персии и овладеть ее царем. На 15-е сутки он был уже в Экбатане, за 700 верст от Вавилона. Дарий только что бежал отсюда со своим небольшим войском к границам нынешнего Туркестана. Александр немедленно двинулся по его следам и дорогой узнал, что несчастного царя держат в плену персидские сатрапы. Это известие заставило Александра еще более спешить. Он отобрал лучших ходоков из фаланги, взял легкую конницу, «братьев» и, приказав захватить на два дня продовольствие, быстро пошел вперед. Остальное войско, под начальством Кратера, получило приказание двигаться сзади малыми переходами. Двое суток без остановок шел отряд; многие отстали, заболели, но Александр не обращал на это внимания: он получил еще более важные известия, что сатрап Без хочет провозгласить себя царем, а Дария тащит за собой в оковах. Александр прошел еще ночь, и на другой день до полудня, и напал на то самое место, где персы ночевали накануне. Было очевидно, что они недалеко. Пылкий Александр спешил 500 всадников, посадил на их лошадей свою пехоту и вместе с «братьями» в тот же вечер поскакал дальше. Под утро, когда уже оставалось не более 700 всадников, они догнали персов; некоторые были тотчас изрублены, другие, в том числе и Без, успели скрыться, убивши своего царя. В предсмертных муках Дарий попросил у македонского всадника воды. Тот немедленно зачерпнул шлемом и подал умирающему. Отпивши глоток, Дарий успел сказать: «Я несчастен, ничего не могу дать. Пусть тебя поблагодарит Александр. Да наградят его бога за то, что обласкал мою старую мать, жену, детей»… С этими словами он умер.

Когда подскакал Александр, то сильно расстроился, видя распростертым на голой земле несчастного царя, недавнего повелителя Персии. Он прикрыл его труп своим плащом и приказал воздать ему при погребении все царские почести.

После смерти Дария, Александр провозгласил себя царем всех его земель, но должен был еще 3 1/2 года положить на завоевание северо-восточных областей Персии, населенных воинственными народами, не привыкшими подчиняться чужой власти. Александр дошел до Сырь-Дарьи и на берегах этой реки сразился с кочевниками-скифами. Он исходил эти страны вдоль и поперек, без карты, без проводников, без всякого знакомства с ними раньше, и не только покорил их, но и построил несколько городов для своих ветеранов-солдат, давши им большие угодья и разные льготы.

Завоевание Персии не успокоило Александра. Он хотел присоединить к своим обширным владениям Индию, прославленную издавна несметными богатствами, которыми она снабжала Персию, Китай и многие другие страны. Сведений об этой стране было мало; кое-что Александр узнал через своих лазутчиков, кое-что – от соседних народов. В стране, называемой Пенджабом, или Пятиречье, жили тогда два сильных царя: Таксил и Пор, они поссорились между собой, и царь Таксил позвал Александра помочь ему одолеть Пора. Александр ухватился за этот случай и весной 327 года выступил из города Бактры, нынешнего Балха; войска у него было без малого полтораста тысяч, кроме македонян и греков, тут находились и войска покоренных народов, еще недавно враждебных. В 10 суток армия перешла через Гиндукуш, высокий горный хребет и вступила в Индию. Поход затруднялся на каждом шагу; приходилось сражаться в долинах, в ущельях или брать приступом города и замки на высоких горах, даже на скалах. На берегах Инда есть неприступная скала, верст в 35 в окружности и покрытая дремучим лесом. На ней засел воинственный народ базиры. Два раза войска Александра ходили на приступ и оба раза возвращались ни с чем. Тогда Александр велел занять две соседние скалы, тоже очень высоких, и с вершинных этих скал построить деревянные ходы; только установили на них метательные машины, как базиры испугались и решили бросить свою скалу, а чтобы протянуть время до ночи, вступили в переговоры. Александр отобрал 700 лучших воинов и под вечер сам поднялся с ними на скалу; базиры уже собрались бежать, но были все изрублены или сброшены в пропасти. Между тем царь Пор собрал до 30 тысяч пехоты, 6 тысяч конницы, более 200 слонов и расположился за рекой Гидаспом. Он рассчитывал задержать на этой реке Александра, но не знал с кем имеет дело. Александр, подойдя к Гидаспу, разбросал по реке несколько отрядов и приказал им не стоять на месте, а наезжать, отъезжать и зорко выглядывать место, удобное для переправы. Скоро прошел слух, что Александр готовит запасы на берегу и будет ждать, пока спадут летние воды. Эти распоряжения и слухи сбили царя Пора с толку; он сам и его войска скоро привыкли к тому, что конница Александра скакала днем и ночью по берегу и трубила в трубы. Случилась бурная ночь, с грозой, с ливнем, а на утро Пор узнает, что греки уже переправились на левый берег, верст за 10 ниже своего лагеря, с которого он не спускал все время глаз. Лагерь стоял на месте, как и вчера. Немедленно Пор отправил сына с отрядом конницы и колесницами. Александр напал на него всей своей конницей; колесницы захвачены, сын Пора убит, индийская конница повернула назад. Тогда Пор двинулся сам и, выбрав подходящую местность, расположился следующим образом: впереди 200 слонов, в одну линию, с интервалом в 100 шагов; за слонами – две линии пехоты, на крыльях – конница, прикрытая спереди колесницами на линии слонов. Александр приблизился и скоро заметил, что центр неприятеля силен, а фланги слабы. Он выслал тысячу конных стрелков, с приказанием ослабить левое крыло частой стрельбой из луков, а сам с «братьями» и индийской конницей ударил этому же крылу во фланг. Конница Пора сомкнулась, готовясь выдержать натиск, а тут у нее в тылу появился новый отряд, посланный Александром в обход сзади. Левое крыло укрылось под защиту слонов. Против неприятельского центра двигалась стройная фаланга; легкие стрелки, бежавшие впереди, осыпая стрелами вожатых, засыпали слонов. Теперь слоны, почуяв свободу, стали метаться, то они кидались на фалангу, разрывая ее густые ряды, то бросались в стороны, на свою же конницу, гонимую Александром. Своим больше доставалось, чем чужим, потому что македоняне по временам размыкались, пропускали сквозь ряды слонов и снова смыкались. Давка и смятение в центре росли с каждой минутой; левый фланг уже был разбит, центр сдавлен. В это время сзади появился Кратер, оставленный в том самом лагере, вид которого обманул Пора. Кратер вовремя перешел Гидасп и довершил поражение индийской армии. Она потеряла более половины своих воинов; два царских сына, все военачальники, вожатые пали в битве. Сам Пор бился как простой воин и, несмотря на отчаянную храбрость, должен был сдаться. Александр оставил его на царствие, чем приобрел в нем верного и преданного друга.

Александр Македонский перед трупом Дария

В битве на Гидаспе, кроме греков и македонян, участвовали и азиатские войска, те самые, которые сражались прежде под начальством своих вождей подобно беспорядочным стадам. В руках же македонян они были не узнаваемы: сражались в величайшем порядке, давали поддержку соседним войскам и немало помогли выиграть битву. В их действиях лучше всего сказался талант полководца, умевшего приспособиться к их строю, вооружению, обычаю. В память одержанной здесь победы Александр приказал построить два города и один из них назвал Буцефалией, в честь своего любимого коня, павшего в битве. Все Пятиречье признало власть македонского царя; он уже готовился перейти реку Гифаз, за которой начинались новые страны: богатые, плодородные, процветавшие в мире и изобилии, но македонские солдаты отказывались идти за ним. Дальние походы их утомили, они мечтали об отдыхе, о возвращении на родину, и не понимали, чего ради полководец увлекает их все дальше и дальше. Александр был очень огорчен, три дня он ждал в надежде, что войска образумятся, и наконец согласился повернуть назад. На берегу Гифаза поставили 12 высоких, наподобие башен жертвенников; Александр принес жертвы богам, а затем последовали обычные у греков игры и конские ристалища. Этими обрядами была указана граница азиатских владений Александра.

Назад Александр шел другим путем, более кружным. Он как бы хотел обойти свое государство, изучить его границы. Небольшая часть войска была посажена на суда, а остальное шло берегами вниз по течению Инда. Эта плавание продолжалось 7 месяцев, потому что войска часто высаживались и вступали в борьбу с прибрежными народами. В одной из схваток чуть-чуть было не погиб пылкий Александр. Жители города Малы упорно защищали свою крепкую цитадель. Александр велел подкопать стену, но ему показалось, что работа идет вяло, не так скоро, как бы следовало. Он схватил лестницу, приставил к высокой стене и полез наверх; за ним бросилось несколько македонян. Но лестница обломилась, и Александр с тремя военачальниками очутились на стене перед множеством врагов. Они соскочили внутрь и пока могли отбивались; один македонец свалился убитый, Александр, раненный стрелой в грудь, упал без чувств, а двое остальных с трудом защищали драгоценную для них его жизнь. К счастью, в это время македоняне успели ворваться через ворота и выручили своего царя. Несколько дней он находился при смерти, думали, что не встанет.

В устьях реки Инда царь опять разделил свое войско: одну часть отправил через внутренние страны, более знакомые; флот продолжал плыть морем (адмирал получил приказание сделать описание берегов); а сам с главными силами пошел берегом моря. Прибрежная полоса земли, по которой шел Александр, засыпана с берега песками, а с севера ограждена скалистыми высокими горами; населения почти никакого, лишь у берега ютились бедные рыбаки. Никогда и ни одно войско не проходило здесь благополучно, все погибало в знойных песках. Знаменитая в глубокой древности царица Семирамида вернулась с 20 людьми, а Кир, царь персидский, вывел только 8 человек. Такие сказания сохранились о нынешнем Белуджистане. Но Александр хотел ради славы совершить то, что не удавалось Семирамиде и Киру. Однако и ему дорого обошлась эта слава. Бóльшая часть войска погибла от зноя, жажды, истощения; весь вьючный скот остался в пустыне;

слабые, уставшие солдаты умирали без всякой помощи, потому что нечем было их поднять. А сколько раз вся армия блуждала в пути! Ее засыпали пески, заливали проливные дожди.

Изнуренный и слабый Александр, несмотря на все испытания, постоянно шел вперед, подавая пример терпения и мужества. Более двух месяцев тянулся этот несчастный поход, от которого осталась только четвертая часть войска. В феврале 324 года, ровно через 10 лет после вступления на берег Малой Азии, Александр вошел в свою столицу Сузу, окончив туркестанский и индийские походы в 6 лет. Уцелевших сподвижников этих беспримерных в военной истории походов ожидали щедрые награды: седые солдаты Филиппа были отпущены на родину, каждый получил, кроме кормовых денег, по тысяче рублей, все главные военачальники и уцелевшие «братья» получили золотые венцы, их долги были уплачены из царской казны. Многие из ветеранов македонской армии не захотели возвращаться в бедную страну, они остались навсегда в Персии и женились на персиянках; в это же время поступили на службу 30 тысяч молодых персов, обученных греческому языку и греческому строю. Они были также преданы молодому царю и только ждали случая, чтобы доказать свою преданность, так началось слияние двух доселе враждебных народов. «Народы забыли прежние вражды и жадными устами прильнули к одному сосуду», – говорит древний писатель. Но Александра ждали дома и огорчения: оставленные им правители грабили, угнетали персов, между ними готовилось уже восстание. Хранитель царской казны, Гарпал, расточал на пирах несметные суммы, а когда прослышал о возвращении царя, то нанял себе отряд греков и, захватив на наши деньги 50 миллионов, уехал с ними в Грецию. Долго не мог прийти в себя опечаленный и глубоко разгневанный царь: самые доверенные его люди разрушали то, что он созидал, для чего жил и сражался – единение народов Востока и Запада. Наказав виновных, он отдался новым заботам. На Евфрате снаряжался большой флот, чтобы плыть в Аравию; другая экспедиция готовилась обогнуть Африку. Сам царь хотел вести сухопутное войско для покорения Северной Африки, Карфагена, Испании. Тут была надежда не только завоевать новые страны, но узнать их и завязать торговые отношения, завести новые поселения. Слава о завоевателе Персии упредила его поход в эти дальние, неведомые страны. В Вавилон приходили посольства из Африки, из Галлии, из южной России, из Италии, чтобы взглянуть на будущего повелителя. Никогда еще не было такого живого и частого сношения между отдаленными народами Древнего мира. – И судьба мира стала бы иная, если бы смерть не скосила Александра, в расцвете жизни, когда ему минуло 32 года. Он заболел в Вавилоне, среди кипучих хлопот по снаряжению флота и управлению государством. Надломленное тяжкими трудами тело не выдержало недуга. Больного трясла лихорадка, потом наступало бессилие, он угасал. Все окружающие постель держали его за руки и с тревожной тоской ожидали мучительного конца. Кто-то решился спросить:

«Кого назначишь наследником?» – «Достойнейшего…», – проговорил Александр. Затем наступило томительное молчание: Александр умер. – Его великое царство поделили между собой полководцы.

Поход Анибала в Италию

И древние римляне, и карфагеняне одинаково расширяли свои владения за счет соседей. Город Рим подчинял народы ближайшие, которые населяли тогда Италию; с некоторыми из них, более сильными, он заключал дружеские союзы; других, более слабых, покорял без всякого уговора. Карфагеняне же заняли весь северный берег Африки и утвердились на островах Средиземного моря, от греческого архипелага до Атлантического океана, за исключением Сицилии. Этот богатый остров оставался на перепутье между обоими народами; он соблазнял и жадных римлян, и карфагенских купцов. Для римлян Сицилия могла стать первым и твердым оплотом в море, так как они мечтали обзавестись флотом; для карфагенян – это тоже лакомый кусок, выгодный для торговли. Из-за Сицилии и начались войны, продолжительные, упорные, кончившиеся разрушением богатейшего в мире города – Карфагена.

Силы обоих государств были неодинаковы. Римляне жили земледелием, карфагеняне – торговлей. Римский пахарь также охотно надевал меч, как и шел за плугом; он сражался за свое Отечество и знал, что оно не может обойтись без его помощи. Карфагеняне, как разбогатевшие купцы, не любили войны; они держали наемников, которые сражались из корысти.

Военные силы римлян не были так велики, как у карфагенян, зато больше сплочены и правильно устроены. Римское войско делилось на легионы, и каждый легион по примеру македонской фаланги состоял из пехоты и кавалерии; на одного всадника приходилось 10 пехотинцев. Самые опытные, седые воины располагались в строю позади прочей пехоты; люди среднего возраста стояли в середине, а младшие бойцы, или велиты[3], – в передней линии. Линию пехоты у римлян не следует понимать, как нашу линию. Нет, у них пехота каждой линии стояла в маленьких колоннах или манипулах: 12 человек по фронту и 10 человек в глубину, всего 120 человек; одна манипула от другой – на расстоянии 60 шагов, и задние манипулы – не в затылок перед ним, а в шахматном порядке. Такое расположение римского легиона было очень выгодно для атаки, для отступления, для перемены фронта и для всевозможных приспособлений. Этот строй гораздо более подвижен, чем македонская фаланга. Римские воины носили простое, но прочное вооружение: железный шлем, кожаный колет с оковкой, ножные латы и деревянный щит, также с оковкой; сражались они мечами и копьями; тяжелые копья, до сажени в длину, кидались перед атакой шагов за 10, а легкие копья – при обороне, шагов за 40 или 50. Римская армия состояла обыкновенно из четырех легионов, каждый около четырех тысяч, под началом особого консула; если же выступало в поле две армии, то есть 8 легионов, то консулы командовали посуточно: сегодня один, завтра – другой. Легионом начальствовал легат, а манипулой – центурион (тоже, что сотник). За время похода римские войска получали жалованье, одежду, продовольствие; за каждым легионом двигалось 250 мулов, навьюченных хлебом и фуражом. Для помола ржи на каждый десяток отпускалась ручная мельница. Дисциплина в войсках превосходная, и, конечно, оттого, что римляне того времени вели жизнь трудовую, привыкли довольствоваться малым. Консул имел право отрубить голову за неповиновение, мог бить палками и начальников, и рядовых.

Силы карфагенян были несравненно больше числом, но гораздо хуже. На суше они могли выставить отличную нумидийскую конницу из африканских наездников. Такой конницы римляне не могли иметь. Нумиды ездили без седел и уздечек, управляли лошадьми голосом или руками. Пехота же вербовалась из наемников; ее обучали обыкновенно наемные спартанцы. Гористые острова Средиземного моря доставляли Карфагену хороших пращников и ловких стрелков из лука.

Но главный оплот Карфагена заключался в морских силах; они имели более 500 кораблей – флот, равного которому не было в мире. В то время, когда римляне ничего не жалели для своего войска, разбогатевшие купцы Карфагена пререкались со своими военачальниками и торговались с ними из-за каждого гроша. И без того требовалось большое искусство, чтобы держать в порядке такое пестрое войско, которое находилось на службе Карфагена, чтобы приучить его к победам, но еще нужно уметь ладить с сенаторами – жадными, завистливыми и скупыми купцами. Один из способнейших карфагенских военачальников, Гамилькар Барка, видел, что борьба с Римом не под силу его родному городу. Сицилия уже отошла к римлянам, многие острова Средиземного моря – также; большие суммы денег ушли туда же. Тогда он предложил сенаторам перенести войну в Испанию, занять этот полуостров и, пользуясь его богатствами и соседством галлов, также ненавидевших римлян, вредить оттуда своим смертельным врагам. Сенат согласился, и в течение 9 лет Испанию завоевали. Здесь карфагеняне нашли выгодный сбыт своих товаров, нашли в изобилии серебро и по-прежнему богатели. Римляне позавидовали этим успехам и потребовали, чтобы Карфаген приостановил свои завоевания. Решили считать реку Эбро границей. Между тем, во время испанской войны, отличился своими необыкновенными дарованиями один из сыновей Гамилькара, по имени Анибал. В то время он получил отличное образование и в ранней молодости стал служить своему Отечеству. Рассказывают, что отец, отправляя первый раз в поход Анибала, подвел его к священному жертвеннику и заставил поклясться перед богами, что он останется навеки врагом Рима. Анибал сдержал эту клятву и никогда прежде, ни после, Рим не имел такого опасного противника, как этот полководец.

Когда Анибалу исполнилось 23 года, он командовал карфагенской конницей. Войска сразу полюбили своего юного вождя; особенно боготворили его старые карфагенские солдаты, еще помнившие его отца, Гамилькара. Никто лучше Анибала не умел повиноваться старшим и в то же время повелевать младшими: он был надежный подчиненный и лучший военачальник. Дядя Аздрубал давал ему самые опасные поручения и выполнял он их быстро, искусно; войска никому так не доверяли, как ему. В карфагенской армии не было более храброго человека и никакие трудности, никакие лишения не могли сломить Анибала – всегда неутомим, бодр, свеж, никогда не терял головы; одинаково переносил холод, зной, голод и жажду. Пищу ел самую простую, спал, где попало, часто на голой земле, между передовых стражей, укрывшись плащом. От простых солдат Анибал отличался не роскошью одежды, а добротою оружия и своего коня. Лучший ходок и лучший наездник, Анибал шел в бой первым и возвращался последним. Таков был Анибал еще юношей. Желая сделаться достойным своего отца, он его превзошел, и когда умер Аздрубал, то карфагенские солдаты единогласно провозгласили Анибала своим полководцем. В это время ему было всего 25 лет. Карфагенские сенаторы утвердили выбор войска.

Новый полководец не хотел ждать, пока римляне первые объявят Карфагену войну. В этом случае пришлось бы сражаться на своей земле. Анибал считал более выгодным самому идти на Италию, заручиться там союзниками и вместе с ними раздавить ненавистный Рим. Не объявляя войны, он бросился в пограничный город Сагунт и после продолжительной осады взял его штурмом. Всех жителей поголовно продали в рабство, а вырученные деньги составили большой капитал для будущей войны. Множество драгоценной посуды Анибал отправил, как военную добычу, в Карфаген. Римляне не только не успели придти на помощь Сагунту, но еще и потеряли много времени на переговоры. Они рассчитывали, что карфагенский Сенат выдаст им зачинщиков войны, но хотя сенаторы и струсили, однако прямого ответа римским послам не дали. Тогда римляне поставили три армии, далеко не такие большие, как следовало, да еще и разбросали их в разных концах. Собственно против Анибала они назначили одну армию, в 23 тысячи, под начальством Сципиона. Это ничтожная армия должна была остановить Анибала, имевшего втрое больше войска. Очевидно, римляне не знали, каков их соперник.

Еще зимой Анибал выслал разведчиков осмотреть пути в Италии и склонить на свою сторону галльские народы, обитавшие в нынешней Франции и далее, на склонах Альпийских гор, в нынешней Швейцарии. Он велел не жалеть подарков и обещаний. К весне разведчики вернулись и доставили самые верные сведения о попутных странах. Ранней весной, за 217 лет до Р. Х., Анибал перешел Пиренейские горы, нынешнюю границу между Испанией и Францией. Держась морского берега в сентябре, он приблизился к берегам Роны, возле города Авиньона (см. карту). По эту сторону Пиренеев жили племена галлов, отчасти независимые, отчасти покоренные и преданные Риму. Среди этих племен искал себе союзников Анибал. Римский полководец Сципион прибыл водой в устье Роны, и здесь, к удивлению, узнал, что Анибал уже в Галлии.

Карта к походу Анибала в Италию

Вместо того, чтобы воспрепятствовать всеми силами его переправе через Рону, Сципион послал вверх по реке только 500 всадников. Анибал стоял с войском на 4 дня пути выше Сципиона. Правобережные галлы, подкупленные золотом, сделали плоты и сами же помогали на переправе.

Рона в этом месте разливается на полверсты; особенно трудно было переправлять слонов: их перевозили после всего войска, на особых плотах. На другом берегу засели воинственные кавары, угрожая переправе. Тогда Анибал ночью отправил значительный отряд под начальством Ганона вверх по реке с таким приказанием: перебраться вброд на лесистый островок, потом переправиться через другой рукав и, спустившись вниз, берегом, занять позицию в тылу у каваров. Так Ганон и сделал. Когда он стал на место и зажег огромный костер, то по этому сигналу Анибал тотчас начал переправу. Охваченные сзади, теснимые спереди, кавары разбежались и очистили переправу. Узнавши о высадке римлян, Анибал выслал 500 нумидов разведать их силы. Между обоими отрядами произошла жестокая схватка, в которой нумиды потеряли почти половину своих воинов. Эта разведка показала Анибалу присутствие консульской армии. На него напало раздумье: он мог теперь ожидать, что римляне запрут ему выход в Италию; но вот пришли послы от галльского племени боев и сказали, что силы римлян в Италии не Бог весть какие, что большого сопротивления ни в коем случае ожидать нельзя. Анибал решился. Он воодушевил свои войска речью, обещал им богатую добычу и повел к Альпам. Эти высокие и малодоступные горы пересекали ему путь в Италию. Дикие альпийские утесы чередуются со страшными безднами; крутые подъемы и скаты, покрытые глубоким снегом или вечными ледниками, доступны только ловкому горцу, но частые снежные бури сбивают с ног и горца: они увечат его и губят в бездонных пропастях. Только Анибал мог провести армию таким страшным путем и в такое позднее время. Не дальше, как в начале нынешнего века, поход через Альпы считался делом трудным; что же было тогда, когда шел Анибал, две тысячи лет назад? Непривычные африканцы вязли в глубоком снегу, выбивались из сил, коченели от стужи, погибая тысячами. Особенно трудно давались обледенелые спуски, на которых остались почти все слоны. На берегах Роны Анибал имел 45 тысяч войска, а в долину реки По спустились только 26, в том числе 6 тысяч кавалерии. Все остальное войско погибло в Альпах.

Река По, со множеством своих притоков, как с правой, так и с левой стороны, преграждала Анибалу путь в Италию.

Переправа через реку Рону слонов

Здесь в долинах этих рек, или нынешней Ломбардии, стояла вторая римская армия, да с берегов Роны прибыл морем Сципион; притянув к себе ломбардский легион, он стал близ города Павии, на реке Течино, в надежде задержать движение Анибала. Сначала Сципион не думал вступать в бой, пока не подойдет третья армия, из южной Италии, и это было бы для него самое лучшее, потому что он имел всего 10 тысяч пехоты и 1800 всадников, следовательно, меньше, чем Анибал. Понадеявшись на себя, Сципион оставил Течино и пошел навстречу карфагенянам. Оба полководца, видимо, желали битвы, потому что эту страну заселяли галлы, и победитель мог заручиться на первых порах сильными союзниками. Это было одинаково важно и для Анибала, и для Сципиона. В начале декабря 218 года на реке Течино произошел первый бой. Оба полководца выступили из своих лагерей с конницей; Сципион, сверх того, поставил между турмами, или эскадронами, немного впереди, отряды легкой пехоты, велитов, и приказал им расстроить издали неприятельскую конницу. Анибал рассмотрел положение противника и также вытянул в линию свою конницу: в центре поставил тяжелую, испанскую, а на флангах – нумидов; они получили приказание обскакать велитов и ударить им в тыл. Римские велиты встретили карфагенскую конницу тучей своих дротиков, но видя, что конница продолжает идти в большом порядке, бегом отступили в промежутки между турмами. Затем наступил жаркий конный бой; обе стороны по несколько раз бросались в атаку; уже Анибал потерял много своих всадников, как в тылу появились его нумиды и набросились на велитов. Велиты смешали конницу, – она бросилась назад, сам Сципион был тяжело ранен и едва спасся благодаря своему 10-летнему сыну, тоже Сципиону. Римляне сначала отошли в свой лагерь, а потом переправились через Течино и ушли за реку По. Эта маленькая победа скоро усилила войско Анибала до 40 тысяч, потому что галлы, жившие на левом берегу реки По, толпами переходили к победителю и доставляли ему все нужные припасы. Своим ласковым обращением Анибал сразу привлекал к себе любовь союзников, не терпевших сурового обращения римлян.

После битвы при Течино, Анибал пошел по следам Сципиона, насел на него при переправе через реку По, причем римляне потеряли до 600 воинов. Однако переправа удалась. Теперь Сципион расположился за рекой Треббией, в местности гористой, для действия конницы неудобной, и здесь дождался третьей армии Семпрония. Этот консул двигался с быстротой, даже удивительной для нашего времени: он прошел вдоль всей Италии, что составляет 900 верст, в 40 дней.

Семпроний, человек пылкого характера, – он жаждал боя, ему хотелось покрыть свое имя громкой славой, победить карфагенян. Сципион же, как человек более осторожный, избегал битвы, надеялся больше на время; он рассчитывал, что легкомысленным галлам надоест содержать своего союзника, что они мало-помалу отпадут от него, и тогда Анибал останется один в чужой земле, без союзников, без продовольствия. Тонкий ум Анибала угадывал все эти расчеты, он решился действовать безостановочно: вовлекать римские войска в мелкие схватки, но от большого боя уклонялся. В римском лагере на реке Треббии стали готовиться к бою, и Анибал узнал об этом. Он внимательно изучил местность между обоими лагерями – римским и карфагенским. Их разделяла река; к стороне Анибала местность была ровная, и только на правой стороне протекал ручей в глубоком овраге. В густом и колючем кустарнике оврага Анибал расположил засаду; он сам выбрал 100 всадников и 100 пехотинцев и этим отобранным людям позволил выбрать каждому по 9 товарищей. Начальство над засадой Анибал отдал своему младшему брату Магону, также славному юноше. В ночь битвы все воины карфагенской армии получили приказание подкрепиться пищей, натереться маслом, а потом уже надевать оружие перед горящими кострами. На рассвете нумиды стали тревожить римлян за рекой и выманивать их на свою сторону. Семпроний тотчас поднял все свои силы. По грудь в воде римляне перешли Треббию, и так как время стояло холодное, шел снег, то они окоченели от холода и будучи, сверх того, голодными, едва держали слабыми руками оружие. Анибал, увидев переправу, сейчас же выслал вперед 8 тысяч балеарских стрелков, чтобы они могли прикрыть передвижение его войск. Всю свою пехоту, в числе 20 тысяч, он вытянул в одну линию длинной фалангой: в середине ее стали галлы, по бокам у них – испанцы, а на флангах – африканская пехота; немного подальше, на обоих флангах, выстроилась конница, промежутки заняли слоны. Видимо, Анибал старался растянуть свою армию, чтобы охватить противника с тыла и флангов. Оба консула стали своим обычным порядком – в три линии, с велитами впереди, конницей на флангах. Считая союзников, римляне имели 36 тысяч пехоты, 4 тысячи конницы. Прозябшие и голодные велиты скоро убрались за фронт, точно также, когда построение боевого порядка было окончено, балеарские стрелки ушли и стали за своими слонами. Эти слоны и задержали фланги наступающей римской армии; ни правый, ни левый из флангов не могли двинуться ни шагу вперед, в то время, когда стремительно наступал их центр. Наконец, он врезался клином в середину галльской пехоты, зато совершенно оторвался от своих задержанных флангов. Без большого труда нумиды опрокинули слабую конницу римлян и повернули лошадей на их фланги. Последние были истреблены; появление сзади Магона заставило консулов быстро отступать, спасая уцелевшие 10 тысяч. Они прорвались в крепость Пьяченцу и, спрятавшись за ее стенами, послали в Рим донесение, что будто исход нерешителен и каждый удержался на месте. Но скоро узнал правду римский народ и пришел в ужас от понесенных потерь; однако сенаторы выслушали печальную весть с подобающей твердостью и тотчас сделали нужные распоряжения для продолжения войны. Они положили выставить 100 тысяч воинов и назначили новых консулов – Сервилия и Фламиния, последнему пришлось иметь дело с Анибалом. Это был человек не только пылкий, неосторожный, но, кроме того, гордый и самонадеянный. Мы увидим дальше, как Анибал сумел повернуть эти недостатки противника в свою пользу.

Карфагенская армия немного потеряла воинов в битве на Треббии, но она жестоко страдала от непривычного климата – от ненастья, холода; слоны почти все передохли. Все-таки Анибал не терял времени даром. Не желая осаждать римскую крепость, он разослал небольшие отряды для истребления неприятельских запасов, для удержания на своей стороне союзников. Он приказал объявлять и сам говорил везде, что пришел в Италию не для того, чтобы их покорить, а для того, чтобы освободить от римлян. С пленными союзниками Рима Анибал обходился всегда ласково и отпускал их домой без выкупа, а чтобы доказать свою заботу о них, он решился двинуться вглубь Италии, в Этрурию, где, кроме того, мог найти новые запасы продовольствия. Путь туда преграждали, во-первых, болота, во-вторых, армия Фламиния, которую Анибал хотел обойти. Ранней весной он выступил в поход. Через болота войска двигались в таком порядке: африканская и испанская пехота, за ней – навьюченные мулы, потом галльская пехота и, наконец, сзади конница. Несмотря на такую предусмотрительность, несмотря, наконец, на строгий порядок в войсках, этот трехдневный переход был чрезвычайно труден. Воины отдыхали только сидя на вьюках или на трупах павших животных; у многих лошадей отваливались копыта;

африканцы и особенно галлы умирали, как мухи. Сам Анибал, ехавший на единственном уцелевшем слоне, получил сильное воспаление в глазу и окривел на всю жизнь. Выбравшись из болот, он приказал разорять страну, чтобы этим раздразнить Фламиния, показывая в то же время намерение отрезать консульскую армию от Рима. Ярый Фламиний не выдержал и погнался за ним. Недалеко от города Перузии, на берегах Тразименского озера, его ждала засада, самая знаменитая в военной истории, засада не отдельного отряда, а всей карфагенской армии. Дорога здесь спускается между гор к озеру, поворачивает вдоль берега, по узкой теснине между горами и озером. Дальше береговая полоса расширяется и тут открываются влево, одна за другой, две поперечных и также широких лощин с небольшими ручьями. В этих-то лощинах скрыл Анибал свои войска, выслав небольшой авангард к римскому лагерю. Фламиний до рассвета поднял войска и поспешно двинулся берегом озера. Густой туман покрывал долину, озеро и соседние высоты, лишь вершины гор освещались лучами восходящего солнца. Консул радовался, что скрытно подойдет к неприятелю и нагрянет на него, как гром. Чтобы ускорить движение, он приказал возводить походную колонну. Оружие, как и всегда в походе, везли на вьюках, в связках. Как только голова колонны поравнялась со второй лощиной, где стоял сам Анибал с испанской и африканской пехотами, подали сигнал общего нападения – с фронта, с тыла и во фланг. Нападение было так неожиданно, так быстро, что римляне не успели разобрать свое оружие, не успели построиться к бою. Они совершенно растерялись, призывая в защиту своих богов. Но храбрый Фламиний не потерялся. Он тщетно призывал своих воинов такими словами: «Вперед, сквозь неприятеля! Прокладывайте путь! Теперь поздно молиться и давать обеты!..». Его никто не слушал. Римляне совсем обезумели в этой беспощадной резне. Сам Фламиний пал, и вместе с ним до 15 тысяч воинов, столько же взяли в плен. Успело пробиться и спастись не более 10 тысяч. Противники сражались с таким ожесточением, что не заметили страшного землетрясения, разрушившего в тот момент многие города Италии. Так дорого поплатились римляне за несоблюдение сторожевой службы.

Когда в Риме объявили о поражении при Тразименском озере, то весь народ в знак скорби оделся в траур, но все-таки не упал духом. О заключении мира не было и речи, а выбрали диктатора, или консула, с царской властью. Выбор пал на Квинта Фабия, мужа разумного и твердого, прозорливого и в высшей степени осторожного, именно такого, какой был нужен в эти трудные времена для Рима. Опасность угрожала не только римским областям, но и стенам столицы. Еще никогда положение Рима не было так плохо, но расчетливый Анибал все-таки не пошел к нему, хотя мог это сделать: путь был открыт. Он знал, что встретит упорное сопротивление и может попасть между двух огней. Кроме армии консула Сервилия, у римлян оставалось еще много союзников. Вот почему Анибал решил обойти Рим и двинуться еще дальше на юг, поднять там все итальянские народы, войти в сношение со своим Отечеством и втянуть в войну македонского царя Филиппа. Эти великие планы не удались Анибалу, потому что своекорыстные карфагенские торгаши не помогли ему ни единым солдатом, не выслали ему ни гроша денег. Все необходимое для продолжения войны Анибал должен добывать тут же, на театре военных действий, а это не так легко, особенно для полководца, который искал дружбы между народами Италии. Только он один и мог затянуть войну еще на 14 лет.

На следующий год Рим выставил новые силы, до 40 тысяч. Фабий, принявши власть диктатора, уразумел, как следует вести войну с Анибалом. Он неотступно следил за карфагенянами и находился на таком расстоянии от них, чтобы смог уйти; в то же время он нападал на фуражиров, истреблял запасы, портил дороги, хватал отсталых – все это издали, держась больше в горах, где занимал крепкие позиции. Одно время Анибалу пришлось очень худо. Он провел лето в Кампании, стране ровной, но окруженной со всех сторон горами. Горные проходы зорко стерег Фабий и в то же время, несмотря на все попытки Анибала, не хотел спускаться в равнины. Вышло так, что Анибалу нельзя было оставаться дольше в этой западне, уже порядочно разоренной, нельзя было и пройти силой через горные теснины. Его выручила хитрость. Он приказал отобрать 2 тысячи самых сильных быков, навязать им на рога пучки хвороста и в третью стражу ночи, т. е. после полуночи, поджечь хворост и гнать этот скот на соседние высоты. Так и сделали. Легкая пехота, рассыпавшись направо и налево, с громким криком погнала быков в горы; за ней двинулся Анибал с африканской пехотой, потом конница, вьюки; сзади – испанцы и галлы. Римская стража, испуганная невиданным зрелищем, почти не оказала сопротивления, а Фабий, подозревая какую-то хитрость, побоялся вывести свое войско из лагеря, так что Анибал благополучно вывел армию из горных теснин Кампании.

Прошел еще год. Римляне, желая покончить с дерзким врагом, топтавшим безнаказанно Италию, сделали новый усиленный набор, и армия насчитывала до 100 тысяч человек. Новобранцы давали такую клятву: «Клянусь не предаваться бегству, не покидать своих рядов, разве только для того, чтобы взять оружие или спасти товарища». Выбраны новые консулы: Теренций Варрон и Павел Эмилий. Первый из них перед отъездом к армии обещал римлянам покончить войну разом, в первый же день, как только увидит неприятеля.

Силы Анибала были почти вдвое меньше, но в его рядах оставались еще старые солдаты, бравшие Сагунт, переходившие суровые Альпы. Кроме того, конница Анибала была лучше и больше, чем у римлян. Почти на виду неприятеля, Анибал сделал быстрое передвижение своей армии к крепости Каннам, где у римлян хранились большие запасы, и овладел, как крепостью, так и запасами. Прибывшие к своему войску, консулы подвели его на 6 верст к карфагенскому лагерю и завязали битву. Битвы хотел собственно Теренций Варрон; желал ее и римский народ. Медлительные действия Фабия никому не нравились; еще боялись, что итальянские народы, союзники Рима, устав от тягот войны и придя в разорение, перейдут на сторону карфагенян. Вот почему Теренций Варрон так смело себя вел, а после удачной схватки он стал еще смелее. Не говоря ни слова своему товарищу, он вывел войско из лагеря и построил его в боевой порядок. Расположение карфагенской армии и все распоряжения Анибала считаются до сих пор образцовыми. Зная привычку римлян, – бросаться в центр, – он поставил здесь менее надежные войска – галльские, вперемежку с испанскими, по 10 шеренг в глубину; по флангам у них стали африканцы, имея в глубину 16 шеренг. Почти всю кавалерию Анибал отдал под начальство Аздрубала и велел стать ему на левом фланге пехоты, примкнувши к реке Ауфиду; только 2 тысячи нумидов стали на правом фланге. Анибал двинул вперед свой центр уступами, а коннице Аздрубала приказал ударить на правый фланг неприятеля, состоявший из римских всадников. Римская конница не выдержала натиска и тотчас спешилась в надежде поправить дело, но это только навредило ей. Анибал сказал: «Это все равно, что отдать мне их связанными по рукам и по ногам». Римляне также двинули свой центр, причем велиты вступили в линию триариев[4], а принципы[5] – в линию гастатов[6]; 4-линейный строй обратился в 2-линейный строй, так же они сделали при Треббии. Галльская пехота подалась назад и весь карфагенский строй вогнулся дугой, на флангах которой стояли лучшие африканские войска. Как только римляне втянулись далеко в дугу, в них ударили с обеих сторон. В это время Аздрубал, сбивший как сказано, римскую конницу, объехал легионы сзади и ударил на другое крыло с тыла. Конница левого крыла, охваченная спереди нумидами, сзади Аздрубалом, рассеялась по равнине, с ней бежал и Варрон. Тщетно Павел Эмилий, прискакавший на поле битвы, тщетно прочие военачальники бросались вперед, желая прорвать центр карфагенской армии; за тонким строем галльской пехоты римляне встретили запасную пехоту, она задержала движение клина, а Аздрубал, повернувши свою конницу, поскакал теперь в тыл римским легионам. Тут началось повальное избиение: сам консул, многие военачальники, 80 сенаторов, 40 тысяч пехоты и 4 тысячи конницы устлали своими трупами каннские поля. На другой день Анибал пленил еще 10 тысяч римлян в их лагере, уничтожив таким образом за два дня 87 тысяч. Но и этот жестокий удар не сломил Рима. Сенат запретил женщинам проливать слезы, отказался от размена пленных и поднял на борьбу все население; 17-летние юноши получили приказание спешить в ряды армии, сюда же поставили 8 тысяч рабов, с обещанием свободы, если они будут хорошо драться. Виновнику каннского поражения, Теренцию Варрону, когда он прибыл в Рим, Сенат воздал почести как бы победителю и собственно за то, что он не отчаивался в спасении Отечества. Такая настойчивая, упорная готовность к продолжению борьбы, наконец, принятый теперь римлянами новый способ войны – способ, указанный Фабием, – сломили силы Анибала. Счастье ему изменяет: его армия тает, как снег, от тяжких трудов, лишений, а между тем римские войска ежегодно пополняются новыми новобранцами, и во главе этих войск являются такие опытные вожди, как Фабий, и особенно Марцелл, которого римляне назвали своим «мечом». Про него выразился сам Анибал в следующих лестных словах: «Когда Марцелл побежден, то ищет случая победить; когда же он победил, то ищет случая победить до конца».

Последние годы своего пребывания в Италии Анибал переходит из одной страны в другую, останавливается у крепостей, и снова их бросает, чтобы выручить союзные города; наконец, идет даже на Рим, чтобы устрашить граждан, но все его маневры, даже победы, разбиваются в прах перед железной выдержкой римлян. Полководец был похож на запертого льва, который мечется в железной клетке. Свою последнюю надежду возлагал Анибал на брата Аздрубала, оставшегося в Испании. Это было на десятом году его походов. Аздрубал благополучно перешел Альпы и ввел в Северную Италию 55 тысяч новобранцев. Анибал находился в это время на другом конце Италии, в Анулии. Против него стояли три римских армии и главная – под начальством Клавдия Нерона; в северной Италии стерегла пути 4-я армия. Расположение римских армий было таково, что они разделяли карфагенские армии и всегда могли им помешать соединиться. Аздрубал послал к брату гонцов с известием о своем прибытии, но, к несчастью Анибала, все шесть гонцов попали в руки неприятеля. Клавдий Нерон, узнавши из перехваченных депеш о прибытии Аздрубала, ночью, с отборнейшими воинами, выступил в Северную Италию на помощь своему товарищу. Он двигался так быстро, что 280 верст прошел за 7 суток. На реке Метавре, недалеко от Адриатического моря, последовало соединение обоих консулов, также ночью. Они хотели напасть утром на Аздрубала и стали готовиться к бою. Но опытный глаз Аздрубала заметил прибытие новых войск по худым лошадям и по нечищенному оружию усталых воинов. Сообразив все невыгоды принять бой, Аздрубал начал отступать, но припертый к Метавру, он поневоле должен был построить боевой порядок. Видя поражение своего правого фланга, искусно обойденного Клавдием Нероном, Аздрубал бросился в середину римских легионов и нашел здесь смерть, достойную сына Гамилькара и брата Анибала. За исключением 5 тысяч пленных, все его войска были истреблены. Клавдий Нерон в тот же день выступил обратно и на шестые сутки вернулся в свой лагерь. Он приказал перекинуть карфагенским стражам голову Аздрубала. Тогда только узнал Анибал о поражении при Метавре. В глубокой горести он воскликнул: «Теперь я вижу злосчастную судьбу Карфагена!». Предчувствие великого человека скоро оправдалось на деле. Талантливый римский полководец Сципион, по прозванию Младший, предложил римскому Сенату перенести войну в Африку. Анибал получил приказание возвратиться в Отечество. У него оставалось в то время не больше 24 тысяч, с которым он благополучно перебрался через море, но это были уже не те войска, сподвижники его славных походов в Италии! Он не решился даже вести их в бой и пробовал кончить дело миром, но римляне сразу запросили слишком много. В битве при Заме, в 100 верстах от Карфагена, опытный Сципион остался победителем. Карфагенянам пришлось заключить самый постыдный мир. Они дали клятву не вести ни с кем войны без позволения римского Сената, уплатить 10 тысяч талантов серебра и сжечь свой флот. Карфагеняне мало горевали, когда горел их флот, но когда пришлось платить деньги, они подняли такой плач, что Анибал возмутился. «Вы не вздохнули, когда горели ваши корабли, а теперь рыдаете над деньгами!», – пристыдил он купцов.

После того Анибал прожил еще 19 лет, уже не принимая участия ни в походах, ни в битвах. Он желал принести пользу своему Отечеству в мирном его развитии, но граждане, озлобленные честностью Анибала, изгнали его из Карфагена. Он удалился в дальние страны Востока. Римляне считали его опасным и здесь. Сначала они потребовали выдачу его у сирийского царя, а когда Анибал бежал в Вифинию, то у царя этой области. Царь уже хотел выдать несчастного скитальца, как Анибал, не желавший пережить и этот позор, принял яд на 69 году своей жизни. – Походы Александра Македонского и походы Анибала стали поучительными для древних и новых вождей всех стран и народов. Подобно всем великим полководцам, Анибал вел войну не на удачу, а обдуманно, со строгим расчетом времени и сил противника. Он умел вовремя собрать войска, вовремя их выдвинуть; двигал же быстро, но в то же время скрытно, даже хитро. Он любил появляться перед врагом внезапно, как снег на голову; любил водить его за нос. Вот почему он устраивал засады и всякие военные хитрости. И в бою Анибал действовал весьма искусно. Особенно хорошо он вводил свою конницу, всегда кстати и удачно. В последние минуты боя он вводил сразу все войска и тем наносил обессиленному врагу жестокое поражение. Одним словом, он был велик, но не всегда счастлив, тогда как Александру Македонскому счастье не изменило ни разу в его жизни.

Разрушение Иерусалима

Покончивши с ближайшими соседями, римляне начали покорять отдельные народы. Их завоевания шли быстро, прошло две, три сотни лет и Римское государство растянулось от берегов Испании до границ Индии, а в другую сторону – от берегов Англии и Немецкого моря до пустынь Африки. Оно заключало всю бывшую монархию Александра Великого, следовательно, и Святую землю – Палестину. Между всеми народами, подвластными Риму, одни евреи строго соблюдали свои древние законы и обычаи старины; лишь только они не желали водиться с язычниками, живя особняком, как у себя дома, так и в городах Сирии, Египта, где всегда их было много. За это их ненавидели римляне, греки и ближайшие соседи, сирийцы. В свою очередь, и евреи ненавидели римлян за их жадность, суровость, а пуще всего за пренебрежение к народной святыне. Император Калигула приказал поставить в храме Соломона, в Святая Святых, свою золотую статую и поклоняться ей, как божеству, а по закону Моисея, в этом месте приносилась жертва единому Богу. Лет 60 после Рождества Христа Спасителя римляне распоряжались в Палестине, как хотели. Римские правители, или прокураторы, обращались с евреями сурово, презрительно, выбивали подати без жалости.

Угнетенный народ не уразумел смысла божественного писания, все ждал обещанного Мессию. Разошелся слух, что Он скоро явится, освободит евреев от римлян и поставит их превыше всех народов; тогда наступит для них новое царство. Пошли толки о чудных видениях: видели на небе хвостатые кометы и мечи, окрашенные кровью; видели в храме чудный свет и слышали среди ночи дивные голоса: «Уйдем отсюда! Уйдем отсюда!». Все эти знамения толковались по-своему теми из евреев, которые были уже готовы на смертный бой.

Их называли зелотами, что значит ревнующие. К партии зелотов принадлежали большей частью бедняки, люди неимущие. Обходя города и села, зелоты распаляли ненависть к Риму, вербовали воинов, сносились с дальними странами, вызывая из-за Иордана беглецов и разбойников. Люди, покорные Риму, например: ученые, богатые, притихли, потому что их не только не слушали, но изводили тайным убийством, как лютых врагов. Один случай вывел все наружу. Прокуратор Гессий Флор потребовал немедленной уплаты в счет податей большую сумму денег, а если не найдется такая сумма, то чтобы выдали ему из сокровищ храма. Евреи, возмущенные насилием, стали волноваться, и когда на другой день вступили в Иерусалим две римские когорты, то между ними и народом завязался на улицах бой, поднялся весь город. Гессий Флор хотел было занять храм, но это ему не удалось. Тогда он пошел на переговоры, очистил город и оставил в цитадели Антония только одну когорту, около 400 человек. Уступка прокуратора усилила дерзость мятежников: они запретили приносить в храм жертву за императора и благоденствие Рима, а вскоре после этого напали на замок Антония. Начальник, оставленной здесь когорты, соглашался уйти из города, если ему дадут свободный пропуск. Мятежники обещали, но как только римляне сдали оружие, зелоты напали на них и истребили всех до единого, так началось восстание 17 сентября, 66 лет спустя после Рождества Христова. Во всей южной Сирии возгорелась народная война. В городах началась резня: сирийцы резали евреев, евреи резали сирийцев. В городе Кейсарии не осталось ни одного еврея: в течение одного часа было зарезано до 20 тысяч человек. В египетской Александрии вспыхнула старая ненависть между евреями и греками; еврейский квартал «Дельта» был буквально завален трупами. Кровь лилась повсюду реками. Всякий считал за правое дело задушить, где можно, еврея, потому что он бунтует против императора. Тогдашний наместник Сирии, Цестий Галл, собрал 30 тысяч войска и двинулся к Иерусалиму, но еврейские вожди недалеко от города напали на римский лагерь, и Цестий едва от них отбился. Простояв 6 суток под стенами Иерусалима, он, вдруг без всякой причины, снял осаду и ушел в Кейсарию. Нужно знать, что римляне той эпохи потеряли старую воинскую доблесть, которая их украшала в борьбе, например, с Анибалом. Они избегали теперь военной службы и, вместо того, искали более выгодных мест – то при дворе императора, то наместника области, то, наконец, без всякой службы проживали в своих богатых поместьях, проводя время в удовольствиях. Римские легионы составлялись больше из покоренных народов: германцев, галлов, арабов, сирийцев и т. п.; собственно римских солдат считалось на службе очень немного. Вот почему и стали возможны такие случаи, как отступление наместника.

Император Нерон, тот самый, при котором начались на христиан гонения, прослышал, что делается в Сирии, тотчас сменил наместника, а предводителем войска назначил Веспасиана. Человек незнатного рода, преклонных лет, Веспасиан считался одним из опытных военачальников. Бóльшую часть своей жизни он провел в рядах войска, отличился при завоевании Британии, или нынешней Англии, а потом занимал разные государственные должности. Только однажды он навлек на себя гнев императора. Он заснул в то время, когда Нерон, одевшись актером, читал перед народом стихи. Хотя в глазах императора это было тяжкое преступление, но оно как-то сошло ему благополучно. Веспасиан остался в милости. Между тем евреи хлопотливо занимались вооружением страны. В Иерусалиме заправлял восстанием Синедрион, или Собрание старейшин. Он разделил страну на 5 участков и назначил правителей. В Галлию, самую населенную и богатую попал Иосиф, потомок царской фамилии, но больше ученый человек, чем воин. Собрав до 60 тысяч сельчан, он не сумел их обучить ратному делу и занимался больше постройкой укреплений. Эти укрепления так и остались законченными.

Весной 67 года Веспасиан прибыл в город Антиохию и тотчас послал своего сына Тита с небольшим отрядом, бывшим у них под рукой, занять в Галилее самый важный город Сепфорис, преданный римлянам. Пока Тит исполнял это смелое поручение, под начальством Веспасиана собрались значительные силы, около 60 тысяч пехоты и конницы, но собственно римлян было не более 20 тысяч. С такими силами уже можно было начать трудную войну. Первое время Веспасиан подтянул в войсках дисциплину, внушил начальникам как следует исполнять свой долг, поднял дух солдат своим простым и ласковым обращением; внушил им доверие к себе своей неподкупной честностью, прямодушием и храбростью. Только после этого Веспасиан выступил в поход. Он задал себе такой план: наступая с севера, раздавить мятежников сначала в Галилее, а потом в Иудее; все, что уйдет от меча римлян, загнать в Иерусалим и под стенами этого города действовать, смотря по обстоятельствам: или ожидать, пока они передерутся, перемрут с голоду и запросят пощады, или же покончить с ними одним ударом, штурмом. Защитники Галилеи рассыпались перед Веспасианом; римский полководец вогнал мятежников в небольшой, но укрепленный городок Иотапату, нынешний Иефат. С ними находился сам Иосиф. Евреи, народ вовсе не воинственный, издавна умели хорошо отсиживаться; 48 дней убил Веспасиан на осаду Иотапаты и покончил с ней кровавым штурмом. Ни один защитник не хотел сдаваться, кто уцелел – сам убивал себя, или убивали друг друга. Пало 40 тысяч иудеев и взято в плен только двое, в том числе Иосиф Флавий.

Таврида, Гамала, Тарихея и другие города были взяты также после страшной резни. Волны тихого озера, где Господь Иисус Христос еще недавно проповедовал Царствие Небесное, обагрились кровью. Берега покрылись гниющими трупами; воздух заразился смрадом испарений. Толпы иудеев бежали на барки, Веспасиан приказал их всех убивать или топить в озере.

Он отправил 6 тысяч пленников в Грецию, на земляные работы. Город Гисхала держался последним и пал только в ноябре.

Его главный защитник Иоанн, названный, по имени родного города, также Гисхала, вместе с прочими беглецами явился в Иерусалим и распалял здесь народ огненными речами: «Мы не побеждены, – кричал он, – мы ищем более надежных мест! Зачем нам тратить силы в Гисхале, когда нужно защищать столицу?». Вся молодежь страстно желала сразиться.

Святой город был похож на лагерь, на оружейный завод: день и ночь ковали оружие, обучали юношей. Здесь, как и ожидал Веспасиан, собрались все беглецы, закипели страсти – дурные и хорошие: зависть к богатству, любовь к родине. Власть старейших пала сама собой; начались насилия, бесчинства. Зелоты безжалостно изводили всех, кому не доверяли; они не пощадили даже своей святыни, вторгаясь в храм с грязными ногами и обливая его ступени кровью замученных жертв. Они считали святым только одну – битву. Священники, ученые и все благомыслящие люди долго терпели эти беззакония и, наконец, восстали под предводительством первосвященника Анании, человека способного и мужественного. Зелоты засели в храме и, видя свою беду, призвали на помощь разбойничьи шайки идумеев, бродивших возле Иерусалима. Идумеи действительно освободили зелотов и вместе с ними подняли страшную резню. Более 12 тысяч иудеев пало под ножами своих же земляков и между ними первосвященник Анания, сын того Анании, который осудил на смерть Иисуса Христа. Весь отборный класс людей погиб. Их трупы предали неслыханному поруганию: их выкинули за городские стены на съедение шакалам и собакам. Веспасиан не мешал иудеям изводиться; он устраивал пока завоеванный край и вел дело так, чтобы Иерусалим не мог получить никакой помощи. К концу мая 68 года вся иудейская земля, за исключением столицы, была во власти римлян. Еврейское население этих стран исчезло навсегда. Та же судьба готовилась Иерусалиму, как неожиданное событие отдалило его смертный час. В начале июня умер Нерон, и солдаты разных стран стали выкликивать императорами своих полководцев. Между соперниками началась междоусобная война; разнузданные легионы грабили страну и дрались между собой; в одной битве уложили 80 тысяч людей. Эти смуты продолжались два года, пока, наконец, сирийские легионы, завидуя своим товарищам, провозгласили императором Веспасиана. Отправляясь в Рим, Веспасиан поручил окончить иудейскую войну своему сыну Плацидию Титу.

Плацидий Тит не уступал дарованиями своему отцу; кроме того, он был отличный инженер. Как человек более мягкого характера, Тит всегда готов был оказать врагам пощаду, и только отчаянное упорство евреев заставляло его иногда прибегать к жестоким мерам. В то время это был лучший военачальник, способный окончить ужасную войну. В 70-м году, когда

План Иерусалима

Веспасиан прочно уселся на трон римских императоров, Тит собрал в Цезаре сильное войско, из египетских и сирийских легионов, с придачей пеших и конных союзников, а всего – до 80 тысяч. В апреле этого года римские орлы окружили иудейскую столицу. Это произошло после Пасхи, и как нарочно, стечение богомольцев со всех концов мира было необычайно велико. По старинному обычаю, они являлись с обильными приношениями для храма, но эти приношения попадали теперь в руки зелотов. Зелоты совершенно овладели столицей. Симон, сын Гиора, засел со своими единомышленниками в городе, Иоанн Гисхала овладел храмом, третий предводитель, Елеазар, – завладел внутренней оградой, где и перехватывал все приношения. Мирные люди умоляли римлян выручить их, но зелоты так бдительно содержали стражу, что никто не мог бежать.

С горы Скопас, на четверть часа ходьбы от северной стены, Тит обозревал обширный город и думал, как бы ему легче разрешить трудную задачу. Перед ним находилась одна из сильнейших крепостей, или, лучше сказать, несколько крепостей, соединенных вместе (см. План Иерусалима).

Ближе всех, так называемый город Везеф, окруженный каменной стеной в 25 локтей вышиной и 10 локтей шириной; стены пересекались башнями, числом 90. За Везефой внушительно возвышались две горы, соединенные прекрасной аркой и укрепленные по краям такими же стенами с башнями. Одна из них, на юго-западе, называлась Сионом, или Верхним городом; здесь находился дворец царя Ирода, построенный как крепость, и дворец Агриппы. На северо-востоке – гора Мория, на которой красовался храм из белого блестящего мрамора, построенный старым Иродом. Четыре стены из дикого камня, каждая в 75 локтей вышины, стояли уступами одна ниже другой, окружая главную святыню Иерусалима. Для прикрытия храма с северной стороны на высокой скале была построена отдельная цитадель, со стенами и башнями, – это замок Антония. Скрытые подземные ходы соединяли цитадель с храмом. На небольшом холме, между Сионом, Мория и Новым городом, стоял Нижний город, также окруженный крепкой стеной. Таким образом, чтобы добраться до храма, римляне должны осилить тройной пояс укреплений и за этими грозными стенами должны были встретить до 600 тысяч вооруженного населения; собственно войска – около 60 тысяч, задача стояла трудная, было о чем подумать.

На первых порах вожди восстания сделали вылазку. После жестокого боя Тит вогнал их в город и тотчас приказал приступить к осаде. Войска разделили на три смены: одна вела подступы, другая прикрывала ее, а третья смена в это время отдыхала. Подступы повели крытые, из бревен, покрывая их толстыми досками, а чтобы неприятель не зажег, накидывали сверх крыши землю или сырую кожу. Начиная шагов за 400 или 500, римляне тихонько подвигались к стенам, производя частую стрельбу через бойницы. Когда же подошли близко к стене, Тит приказал устроить четыре высоких насыпи и соединить их между собой поперечными ходами. Насыпи делали так: вкапывали деревья и клали между ними в клетку брусья, середину забивали камнями и землей. Сторону насыпи, которая к стене, оставляли крутой, а все прочие делали отлогими для подвоза материала. Потом втащили на них четырехугольные башни, сажень по 10–15 каждая, обшитые снаружи толстыми досками и прикрытые сверху кожей, против пожара. В нижних этажах этих башен помещались тараны, приводимые в движение колесами и веревками. Бревно одного такого тарана имело 7 сажень длины, а железный баран, посаженный на конец бревна, весил 5 тысяч пудов. Его доставили на место 300 лошадей, а чтобы привести его в движение, требовалось до 700 человек. Кроме таранов, назначенных собственно для пробивания стен, римляне имели в осадном парке 300 самострелов, метавших копья и 40 самострелов, метавших камни. Евреи оборонялись храбро, упорно, старались замедлить приступ, бросая зажигательные стрелы, тяжелые бревна и камни. Когда же римляне втащили башни, защитники закрыли стены кожаными мешками, наполненные шерстью, чтобы уменьшить удары таранов, они старались перерезать косами канаты, ловили таран и оттягивали его особыми щипцами; наконец, сделали вылазку и подожгли одну из башен. Тут ранило самого Тита и римляне ожесточились. Удары таранов участились, и стены Нового города рухнули, на 5-й день осады римляне заняли его. Еще более отчаянно иудеи защищали вторую стену, за которой находился Нижний город, или Акра. Через 5 дней сделали пролом и в этой стене. Тит, щадя город, отдал приказ не уничтожать здания, но иудеи поняли этот приказ так, что римляне их боятся. В узких кривых улицах им удалось вытеснить их назад. Еще три дня бились за эту стену, ее взяли вторично, здания разрушили, а башню заняли солдаты. Войска получили четырехдневный отдых и в это время Тит начал переговоры; он послал к защитникам бывшего правителя Галилеи, Иосифа Флавия, но иудеи прогнали его стыдом. Тогда Тит устроил своей армии смотр, думая, что этим сможет запугать евреев, но и это не помогло.

Осада городов в древности: крытые ходы, заслоны; машина, метавшая камни; башня для стрелков и для помещения тарана

Исступление народа было выше всякой меры. Многие защитники нарочно сдавались в плен римлянам, а позже, когда немного обживались, тайно убивали часовых, отравляли колодцы, поджигали машины. Их мужество и ловкость становятся удивительными, особенно если вспомнить, что евреи никогда не служили в римских войсках.

Семнадцать дней войска Тита трудились под стенами Сиона и Мория и все их работы разрушались или вылазками, или контр-минами, которые евреи искусно вели под землей. Они делали на столбах подземные ходы и потом, дойдя по расчету до известного им места, поджигали дерево, отчего обрушивался ход, проваливались машины, солдаты и все, что находилось наверху. Тогда Тит решил извести евреев голодом. Он окружил город на 9 верст тройными валами. Евреи стали падать духом, особенно после того, когда приказали всех перебежчиков распять на крестах; жадные арабы и сирийцы ловили их как лисиц и резали животы, в надежде поживиться проглоченным золотом. Около 2 тысяч человек умерло под ножами, да столько же погибло на крестах.

До сих пор в город привозили продукты, теперь настал страшный голод; люди гибли тысячами, их трупы распространяли заразу. Живые питались травой, кожей, падалью. Бывали примеры, что матери убивали и ели своих младенцев. Начались поиски зерна. Буйная толпа голодных грабила зажиточных людей, врывалась в храм, насильничала и убивала. Всякий, кто казался бодрым, считался уже виновным в утайке зерна. Вырывали изо рта куски хлеба.

Город стал похож на клетку бесноватых, в которой не умолкали крики, стоны, рыдания и дикий хохот. Однако о сдаче города никто не смел говорить: таких немедленно предавали жестокой казни.

Три недели ушло на устройство четырех насыпей, для которых вырубили все фруктовые деревья на 15 верст вокруг Иерусалима. Когда втащили на них башни, Иуда, защитник цитадели, готов был уже сдаться, но Симон Гиора убедил Иуду, напал на римлян и разрушил часть деревянных работ. Три раза водил Тит свои войска на приступ, и только в третий раз, ночью, и то врасплох успел овладеть замком Антония. Разрушивши все, за исключением одной башни, римляне занялись расчисткой подступов к храму, главной иерусалимской твердыне (о ее стенах уже было сказано ранее). К внутренней стене примыкали обширные и прекрасные галереи, их которых открывались выходы во двор язычников. Сюда могли входить и евреи, и язычники. Здесь купцы заключали торговые сделки, лавочники меняли деньги; здесь покупали быков, овец и голубей для принесения в жертву. Отсюда Спаситель изгнал торгашей словами: «Не написано ли: дом Мой домом молитвы наречется, а вы сделали его вертепом разбойников!». Высокая каменная ограда окружала террасу, на которой и стояло здание храма. Входящий с востока, через Коринфские ворота, попадал сначала во двор женщин, где стояла сокровищница, а потом уже, через другие ворота, во двор храма. Отсюда можно было любоваться зданием, белый мрамор которого «уподоблялся горе, покрытой снегом, усыпанной золотом и камнями». За каменной решеткой находились жертвенники и все принадлежности жертвоприношения. Сюда, кроме священников, никто не мог входить. Таков был Иерусалимский храм, краса и гордость евреев.

Прежде чем двинуть войска на приступ, Тит потребовал сдачи. Многие жители перешли на его сторону, но бóльшая часть осталась, предпочитая умереть на развалинах своей святыни, священники и те вооружились. 17-го июля прекратились непрестанные жертвоприношения, за неимением служителей. Это был первый случай за время существования храма, многие иудеи сошли с ума, другие наложили на себя руки в припадке безумия, так их потрясло печальное известие. Получивши отказ, Тит отобрал храбрых воинов под начальство сотника Цереала и приказал им проникнуть ночью в храм через подземный ход; прочие войска, как ни в чем не бывало устраивали насыпи под стенами, подвозили тараны, готовясь к осаде. Иудеи мужественно встретили отряд Цереала и принудили его отступить. Тит сильно желал спасти храм, но когда увидел, что его тараны совершенно бессильны против этих грозных стен, и, видя упорство евреев, он приказал поджечь ворота, и римляне ворвались во двор. Велико было изумление и ярость защитников. Освещенные пожаром, они дрались отчаянно, с остервенением: били и тех, которые сражались, и тех, которые по приказанию полководца тушили пожар.

Вид Иерусалимского храма, разрушенного Титом

Один из римских солдат, преследуя беглецов, бросил факел внутрь храма, и чудное здание охватили языки огня. Многие бросались сами в огонь, другие кидались на мечи римлян, или умерщвляли друг друга. Священники, взобравшись на крышу храма, кидали оттуда на римлян гвозди, куски свинца, пока не рухнули стены и погребли их заживо. Все верили, что в последнюю минуту Господь проявит чудо и спасет храм, но он уже лежал в развалинах, дымящихся и обагренных кровью. Победители водрузили на месте Святая Святых свои орлы и отправляли языческое богослужение в виду множества женщин и детей, наполнявших галереи. Эти галереи также сожгли вместе с людьми; уцелела только часть ограды да две двери от храма, все остальное погибло.

Иоанн Гисхала, Симон, сын Гиора, и многие воины успели пробиться и засесть в Верхнем городе, или Сионе. Даже падение главной святыни не сломило их мужества, они решились защищаться, несмотря на выгодные предложения римского полководца. Тит предлагал всем, кроме зелотов с их семействами, свободное выселение за Иордан. Вожди восстания, занявши дворец Ирода, оставались глухи и немы. Тогда наступили самые тяжелые дни для осады. Римляне должны были устроить тарасы, или подкатные срубы, против запасной стены города в виду дворца; 4 легиона трудились над этой работой 18 дней, а прочие войска разоряли в это время Нижний город, не оставляя камня на камне. 28-го сентября, через готовый пролом, римляне ворвались в это последнее убежище, но встретили уже слабую защиту: зелоты изнемогли от голода, от беспрерывных битв и частых усобиц. Сотни тысяч иудеев погибли в Иерусалиме под мечами римлян, но еще много их осталось живыми, в плену. Тяжка была участь этих несчастных. Разбор пленных продолжался несколько дней. Старых людей, немощных всех перебили, из молодежи отобрали 700 красивейших юношей для торжественного вступления в Рим, для этой же цели оставили и предводителей: Иоанна Гисхала, Симона, сына Гиора, и многих других знатных евреев. Оставшуюся молодежь разделили, по телосложению каждого, на три части: одну, вместе с женщинами и детьми продали в неволю, другую отправили в Рим, на травлю зверям, а третью – в египетские рудники, на каторжную работу. В Иерусалиме не осталось ни одного живого еврея, кроме нескольких сотен несчастных, успевших спрятаться в подземные галереи и водосточные трубы. Римляне, производя расчистку, еще долго находили их под землей и вытаскивали оттуда вместе с запрятанными сокровищами и трупами казненных за время осады.

Иерусалим исчез с лица земли. Осталось поле, покрытое щебенкой, на краю этого поля белели палатки сторожевого легиона. Так скоро исполнилось предсказание Иисуса Христа. Однажды после проповеди Господь вышел из храма и приступили ученики Его, чтобы показать Ему здания. Иисус же сказал им: «Видите ли все это? Истинно говорю вам: не останется здесь камня на камне, все будет разрушено».

В июне 71 года Рим праздновал разрушение Иерусалима. Торжественное шествие открыли пленники с бледными лицами и дикими глазами, они шли в своих роскошных одеждах, потом несли трофеи, взятые из храма: золотой стол, семиветвенный золотой свечник, пурпурные завесы из Святая Святых и, наконец, книгу законов – Тору. Сзади трофеев ехали на колесницах Веспасиан и Тит, возле них, верхом на коне, другой сын – Домициан. У подножия храма Юпитера процессия остановилась: надо было исполнить казнь над предводителем.

Из толпы пленников выхватили Симона Гиора, накинули на него веревку и потащили к Тарпейской скале. Когда вестники дали знать, что врага Рима не стало, раздались радостные крики, начались жертвоприношения. После обычных молитв император и принцы вернулись во дворец, а граждане веселились до поздней ночи. Другой предводитель Иоанн Гисхала, оставался в темнице до самой смерти, а уцелевшие от погрома евреи рассыпались по земле, и с тех пор этот народ не знает Отечества.

Аттила царь Гуннов

Прошло 300 лет. Римляне, как некогда евреев, в свою очередь, пугали частые солнечные затмения, водяные бури, грозы и другие довольно обыкновенные явления природы. Они со страхом ожидали разрушения Всемирной столицы Рима. Но и без этих предзнаменований не трудно было видеть, что Римскому государству приходит конец. Чем больше римляне расширяли свои границы, тем труднее становилось их защищать, чем больше покоряли они народов, тем больше наживали себе врагов. На таком большом пространстве жили народы разных вер, разных обычаев и одинаково ненавидели своих победителей – суровых и жадных римлян. Жители областей были угнетены податями; богатства скопились у немногих счастливцев, всюду распространилась бедность, нищета. Бóльшая часть императоров были порочными людьми и мало заботились о благе покоренных народов. У них была одна забота: как бы подольше усидеть на троне, потому что солдаты ставили императорами кого хотели, кто больше им даст. Однажды они продавали с публичного торга императорский титул. Во время всеобщей порчи нравов и разврата лишь одни христиане жили в добродетели и сторонились от язычников. Этим они еще больше накликали на себя ненависть и гонения. Язычники говорили: «От них происходит все зло, из-за них боги казнят мир, насылают на нас моровую язву, засухи, град, голод и орды неприятелей. Неудивительно, что наши храмы опустели, что на наших алтарях не приносятся жертвы и давно погас огонь». На войне язычники не хотели стоять рядом с христианами, а христиане и вовсе не хотели служить в войске, которое оскорбляло их святыню богохульными речами и развратной жизнью. Вражда между язычниками и христианами еще больше усилила рознь в Римском государстве; наконец, оно до того ослабело, что стало легкой добычей для варваров. Под этим названием слыли народы пограничные, не привыкшие к неге и роскоши, суровые и воинственные, слепо повиновавшиеся своим вождям. Чаще и чаще становились их набеги на границы; не довольствуясь грабежом, они стали требовать постоянной дани или свободных земель для поселения в границах государства. Прошло то время, когда императоры-полководцы сами водили превосходно обученные войска; когда они, с мечом в руках, проникали и в дебри германских лесов, и в кочевья Дальнего Востока, то слабым их наследникам оставалось на выбор: или соглашаться на требования варваров, или отбиваться от них наемными войсками из этих же самых народов. Так они и делали, но вышло еще хуже, потому что через наемников и дальние германские народы узнали слабость Империи, узнали дороги в Цареград и в Рим. Нужно сказать, что в IV веке после Р. Х. прежде единое Римское государство распалось, по своей слабости, на две половины: Западную, или Римскую империю, и Восточную, или Греческую империю, где Рим оставался столицей, а здесь стала Византия, или Константинополь, построенный Константином Великим. На эту Империю раньше накинулись варвары, чем на Рим, и первыми пришли с берегов Балтийского моря готы, народ германского племени. Они поселились по Дунаю и обязались защищать границы от прочих варваров. В конце IV века появился более страшный враг – гунны. Этот азиатский народ жил сначала в нынешней Монголии, по соседству с Китаем. Здесь в стенах гунны пасли табуны своих лошадей и стада рогатого скота. Как только съедался подножный корм, гунны садились на своих маленьких лошадок и быстро передвигались на другое место; позади на телегах медленно ехали жены и дети, тут же гнали скот. В пище гунны неприхотливы: они ели сырое мясо, пили кумыс, то же, что ели и пили все кочевники Азии, но ни один народ не был так свиреп, как гунны. Даже на вид они оказались страшны: маленького роста, толстая и короткая шея; большая голова с широкими скулами, приплюснутым носом без бороды; маленькие черные глаза и отвислые уши – таков этот народ: некрасивый, жадный, свирепый. Из жадности они грабили до тех пор, пока не навьючат своих лошаденок; все остальное, чего не могли забрать с собой, истребляли до нитки. Гунны делали быстрые переходы, нападали сразу и если терпели неудачу, то также скоро рассыпались. Но бились с врагами без всякого порядка; никакого строя у них не было. Когда гуннов потеснили в Монголии соседи, они снялись со старых кочевий и вместе с женами и детьми перешли сначала в наши страны, между Волгой и Доном. Продвигаясь дальше на Запад, к границам нынешней Венгрии, они сбили готов, натолкнулись на другие германские племена, облегавшие границы обеих империй и положили начало общему перемещению этих народов. Эта пора называется Великим переселением народов; она затянулась надолго и кончилась разрушением Западной Римской империи.

Гунны дали первый толчок, первые показали дорогу и затем, как увидим дальше, исчезли. Сами они ничего не построили, а разрушили многое; но те германские народы, которые пошли после них, которые прочно поселились в бывших владениях римских императоров, создали новые государства, существующие и теперь.

Особенно сильны и опасны стали гунны, когда у них, вместо многих предводителей появился один, по имени Аттила. Он истребил всех родоначальников, умертвил даже своего родного брата и принял царский титул. Это был человек железной воли. Перед его грозными очами трепетали самые смелые люди. Гунны его боготворили: он любил войну, а война давала гуннам добычу. Жил Аттила на территории нынешней Венгрии; его столица вся состояла из деревянных хижин. Гуннские военачальники вели роскошную жизнь, пили вино из золотых и серебряных кубков, а царь ел руками с деревянного блюда, пил из деревянной чаши. Во время царского стола особые певцы распевали в честь Аттилы хвалебные песни, в которых прославляли его могущество. Царь, как и многие из знатных варваров того времени, старался походить на римлян и даже немного знал по-латыни. Каждый день, сидя под открытым небом на своем троне, он держал суд, и всякий смело к нему шел, если имел какую жалобу. Будучи очень смышлен, хитер, Аттила умел распознавать людей, умел держать их в руках. Любовь к власти навела его на мысль завоевать весь мир. Рассказывают, что однажды пришел к нему пастух и поднес заржавленный меч, который он нашел в степи. Царь взял его в руки и сказал: «Долго этот меч был скрыт в земле, а теперь небо дарует его мне для покорения всех народов!». В том же году он набросился со своими войсками на Греческую империю. Греческий царь приказал своим послам положить к ногам Аттилы две тысячи фунтов золота и пообещал ему отдать по Дунаю земли для поселения, сколько он захочет. Все страны того мира пришли в ужас; говорили, что это бич Божий, посланный за грехи людей.

Взявши с греческого императора откуп, Аттила стал готовиться к нападению на Западную Римскую империю, и так как настоящей причины к войне не было, то хитрый гунн объявил, что идет наказать своих давних врагов готов. Этот народ переместился в римские владения и под видом друзей расположился частью в Южной Галлии, а частью – в Испании; их братья, восточные готы, на которых Аттила наткнулся еще за Днепром, вошли в его войска.

Никогда, со времен персидского царя Ксеркса, Европа не видела такого разноплеменного сборища, какое собиралось под начальством Аттилы. Тут были народы Европы и Азии, черные гунны со своими длинными стрелами; алане со страшными копьями и шлемами из роговых дощечек; негры, у которых вся кожа была раскрашена и исколота узорами, вместо убранства короткий кафтан из человеческой кожи, а вместо оружия – косы; славяне – в полотняных рубахах, с длинными мечами и щитами; германские народы – с круглыми щитами и короткими мечами; из них гепиды и готы составляли тяжелую пехоту, страшную для римлян. Вожди всех этих народов жадно ловили глазами всякое движение Аттилы и повиновались ему беспрекословно. Некоторых из них Аттила отличал от прочих, призывал к себе на совет, как, например, Валамира, предводителя готов, и Ардарика, короля гепидов, а всех прочих держал как слуг. Историки насчитывают до 500 тысяч войска, которое под начальством Аттилы выступило в поход в январе 451 года. Все попутные народы присоединялись к этому войску и еще более увеличивали и без того его страшную силу.

Аттила, царь гуннов

Следуя вверх по Дунаю, гунны подошли к Рейну. На той стороне реки начинались владения римлян, их провинция, известная под названием Галлии. Она имела много городов, частью с христианским, частью с языческим населением; ее границы защищали крепости, в которых были проведены хорошие дороги, мощеные камнем. Галлия, под властью римлян, считалась в то время образованной страной, тогда как по другую сторону Рейна жили германцы своим прежним старинным бытом.

Аттила приказал готовиться к переправе. Древние леса, где росли вековые дубы и ольха, падали тысячами под ударами топоров; рубили плоты, вязали их и спускали на реку для устройства мостов. В одно и то же время войска перешли в разных местах Рейна и вступили в Галлию. Как тучи саранчи пожирают поля, так и полчища Аттилы истребляли дотла города и поселения, дома и церкви, людей, домашний скот, птицу.

Многие цветущие города за Рейном, как Вормс, Майнц, Кёльн, Трир – нынешние немецкие крепости – были обращены в пепел. Римские военачальники, не смея сопротивляться, отвели свои войска вглубь Галлии, за реку Луару. Между прочим, Аттила подступил к Мецу. Город был хорошо укреплен, имел высокие стены и башни, но так как гунны не умели брать городов, даже не возили стенобитных машин, то Аттила, наскучив осадой, бросил ее и ушел дальше. Он отошел верст за сто, как ему дали знать, что одна из поврежденных стен упала. Гунны вскочили на лошадей и через несколько часов явились под Мецом. Это было ночью под Светлое Христово Воскресенье. Епископ, окруженный духовенством, служил в соборе обедню. Гунны ворвались в город и пощадили только одного епископа; все остальное население истребили, город сожгли. Жители Реймса разбежались по лесам раньше, чем подошли гунны; остался лишь епископ Никозий с немногими из своих друзей. Когда он увидел, что городские ворота упали и варвары ринулись в город, то вышел в облачении на паперти и вместе с духовенством торжественно запел следующие стихи из псалма Давидова: «Прильпе земли душа моя: живи мя по словеси Твоему». Внезапный удар меча прекратил священное песнопение и голова епископа покатилась по паперти. Сестра Никозия, красивая Евтропия, бросилась на убийцу, но также упала рядом с братом. В эту минуту храм огласился неведомым шумом: испуганные гунны в страже разбежались и вовсе оставили город. На другой день возвратились жители, бережно собрали останки мучеников и потом воздвигли памятник своему епископу. Римская церковь причислила его имя к лику святых.

Хотя сам Аттила был язычником, но он не думал искоренять христианство; для него все веры были одинаковы. Однако между народами, которых он вел, многие дышали ненавистью к христианам, отчего явилось много мучеников, особенно между епископами. Епископы того времени считались в городах первыми лицами; они ведали судебные делами, правительственными, часто становились военачальниками, тогда как римские правители, люди пришлые, оставались чужды населению, епископ был свой человек: его все знали, любили и уважали. Вот почему они первые попадали под удары варваров. Маленький город Лютецию, нынешний Париж, спасло заступничество Женевьевы. Жители этого городка узнали о движении гуннов, спустили на реку суда, стащили на них все пожитки и приготовились к бегству; толпы женщин и детей ходили по улицам и горько рыдали, прощаясь с родным городом. Вдруг перед ними предстала Женевьева, уже прославленная чистотой жизни и христианскими добродетелями. В своей пламенной речи Женевьева укоряла матерей за то, что они покидают родные очаги, идут в чужую страну скитаться по лесам; именем Божьим она заклинала их остаться и уверовать в Его защиту. Горячие мольбы Женевьевы, ее вдохновенные речи заставили жителей остаться в городе, и, действительно, Аттила обошел Лютецию, несмотря на то, что там находились хорошо укрепленный римский лагерь, арсеналы, дворец императора, много церквей, рынки. С тех пор парижане чтут Св. Женевьеву, как покровительницу своего города.

Аттила спешил к Орлеану, в Южную Галлию. Там, недалеко, были его заклятые враги готы, которых он называл своими конюхами; разбивши готов, он смело мог двинуться в Италию, против императора. Жители Орлеана, расположенного на перепутье дорог, заранее озаботились привести свой город в такое положение, чтобы он мог выдержать осаду. Они починили городские стены, заготовили съестные припасы и послали своего епископа к римскому полководцу Аэцию просить у него помощи. Епископ Аньян был пастырь ученый, благочестивый, готовый стать на защиту своей паствы. Прибывший к Аэцию, епископ сказал ему: «Сын мой! Мы продержимся до середины июня, но если ты за неделю до срока не придешь на помощь, то лютый зверь пожрет мое стадо». Аэций обещал помочь, и только епископ успел вернуться в Орлеан, как Аттила начал осаду.

Тогдашний римский император хорошо знал, зачем идет Аттила: не готов наказать, а напасть врасплох на Италию, снести его трон. Он удержал в Италии лучшие войска и долго удерживал своего единственного полководца, который один стоил целой армии. Когда же было получено известие, что гунны перешли Рейн, то император решился отпустить Аэция, придав ему небольшие силы. Одно появление в Галлии знаменитого полководца стало достаточным, чтобы поднять ее население: благородные галлы вооружали своих слуг, поселян; мелкие германские народы, жившие по границам Галлии, спешили под знамена Аэция, и только не вооружались, не трогались с места готы, самый сильный сосед Италии. Их король Теодорих в ответ на просьбы Аэция сказал: «Римляне сами навлекли на себя грозу; пусть теперь разделываются, как знают». Но Аэций, как искусный политик сумел привлечь короля готов на свою сторону. В Южной Галлии проживал в своем богатом поместье бывший римский сенатор Авит, друг и советчик Теодориха. Он часто виделся с королем, подавал ему добрые советы, как лучше воспитывать детей, как управлять народом. И король, и все знатные готы смотрели с уважением на умного и образованного Авита, слушались его советов, старались даже подражать ему в одежде и привычках. Вот к этому-то Авиту и поехал Аэций. Бывшему сенатору польстило прибытие знаменитого полководца, особенно когда последний объявил, что приехал к нему просителем; он сказал Авиту: «Этот варварский народ, который живет у наших дверей, смотрит твоими глазами, слушает твоими ушами. Ты скажешь, чтобы он шел назад – и он идет; ты скажешь, чтобы он выходил – и он выходит. Заставь же его теперь выйти. Склони его к войне». Дело уладилось как нельзя лучше. Храбрые готы пуще всего боялись насмешек, будто они струсили перед Аттилой. Когда им объявили поход, они взялись за оружие и в своих звериных шкурах поспешили стать в ряды под звуки римских труб.

Однако из-за этих проволочек римляне потеряли много времени. Те пять недель, которые мог продержаться Орлеан, уже были на исходе. Орды гуннов окружили город на далекое расстояние и давно бы его взяли, если бы хоть сколько-нибудь были сведущи в осадном искусстве. Жители Орлеана, ловко прикрываясь щитами и плетнями, кидали с пращей камни, зажигали неприятельские машины, присыпали землей крепостные стены. Тогда гунны взялись за свои луки. Они были отличными стрелками из лука, лучшими в мире. Тучи стрел носились над городом: никто не смел показаться из-за зубцов крепостной стены; защитники впали в уныние, между ними начался ропот. Жители роптали, что они помирают с голода, что римляне их обманули. Епископ Аньян изнемогал от неустанного бдения и молитвы. Чтобы поддержать бодрость в защитниках, он обошел все стены с крестами и хоругвями. Омывая своими слезами ступени церковного алтаря, он поднимался лишь за тем, чтобы послать кого-нибудь на высокую башню взглянуть, не идет ли Божье милосердие? Когда посланный возвращался и докладывал, что ничего не видать, епископ снова опускался на колени и снова горячо молился. Наконец, он отрядил к Аэцию гонца с таким письмом: «Если ты, сын мой, не придешь сегодня, то завтра будет уже поздно». Гонец не возвратился. Епископ стал сомневаться в Аэции.

Случилась страшная буря, с ливнем, грозой. Три дня лил, не переставая дождь. Работы приостановились и за эти дни жители, с общего совета, решили сдаться. Епископ поехал к Аттиле предложить условия сдачи, но царь гуннов пришел в ярость, как ему смеют предлагать условия, и приказал гнать епископа. Жителям осталось одно: сдаться на волю победителя; они открыли настежь городские ворота. Сначала вступили в город вожди, чтобы выбрать себе лучшую добычу; потом въехали телеги и во всех концах города начался грабеж. Пленников делили по жребию, после чего их ставили рядами. Таков был обычай у гуннов. В самом разгаре дележа за городской стеной послышались крики: измученные жители встрепенулись надеждой избавления, гунны приостановили грабеж; все смолкло, оцепенело. Во главе римской конницы скакал Аэций и сын короля Теодориха; за ними в облаках пыли блистали орлы римлян, пестрели знамена готов. У городских ворот, на берегу Луары и даже в водах этой реки завязалась первая битва. Как морская волна, она вслед бегущим переваливала в город, и здесь на улицах началась страшная сумятица: гунны, побросавшие добычу, кидались в разные стороны, не зная, где укрыться, куда бежать. Их добивали с крыш камнями, гнались за ними с оружием, истребляли поодиночке и целыми толпами. Тогда Аттила дал приказ об отступлении. Благородный римлянин сдержал свое слово: город был спасен.

В ту же ночь Аттила снял свой стан и к утру был далеко от Орлеана. Как и все грубые кочевники, гунны больше всего заботились о награбленной добыче, а эта добыча была у них очень велика. Аттила не мог двигаться быстро: он даже обошел большой город Труа, лежавший на его пути. Епископ этого города, старик Лупп, которого знала вся Галлия, выехал навстречу Аттиле и просил его пощадить Труа. «Хорошо, – сказал Аттила, – только ты пойдешь со мной до Рейна; такой святой человек, конечно, принесет счастье и мне, и моему войску». Аттила, видимо, хотел удержать почтенного епископа в виде заложника. Войска Аэция шли гораздо скорее, чем гунны. Передовой отряд, составленный из германского племени франков, напал на отряд гепидов, защищавших переход через реку Об. Схватка завязалась ночью и продолжалась до утра. Топоры франков, мечи и копья гепидов работали так исправно, что на другой день 15 тысяч убитых и раненных покрывали поле битвы. Гепиды переправились через реку и присоединились к Аттиле, который в тот же день занял город Шало на реке Марне, в 250 верстах от Орлеана. Аттила нашел недалеко от города старые римские окопы и прикрыл этими окопами свой стан, состоящий из повозок, между которыми были разбиты палатки. Эта местность известна до сих пор под названием Каталонских полей. Только что успел расположиться Аттила, как подошли римляне и тотчас приступили к устройству укрепленного лагеря, по всем правилам полевой войны. Глубокие рвы и насыпи делали римский лагерь совершенно непреступным. Союзники римлян расположились отдельно, каждый по своим обычаям.

В войсках Аттилы распространялось уныние, большие потери в людях и конях давали мало надежды на победу. Сам царь не знал, что предпринять, сильно беспокоился, нигде не находил себе места. К нему привели из ближнего леса отшельника, который слыл в народе прорицателем. Аттила спросил у старика, будет ли ему удача? «Ты бич Божий и молот, которым Господь поражает мир. Но Он же, Всесильный, передает меч из одних рук в другие по Своему благоволению. Итак знай, что ты будешь побеждать, дабы увидал наконец, что сила происходит не от земли!». Этот смелый ответ нисколько не рассердил Аттилу, и он захотел теперь выслушать своих собственных гадателей. При свете горящих головней одни зарывались руками в кишки зарезанного барана и рассматривали его внутренности, другие, в белых мантиях, качали волшебные палочки; там били в барабаны, вызывая души умерших родоначальников; здесь кружились колесом и падали на землю без сил, с пеной у рта. Главные жрицы, содравши мясо с костей, клали эти кости в огонь; кости трескались и тогда их подавали царю, который по расщепам читал себе неудачу. Все жрецы в один голос объявили, что гунны будут побиты, но все-таки неприятельский полководец падет в битве. Лукавое калмыцкое лицо Аттилы повеселело от радости: он услышал, что Аэций, его заклятый враг, который остановил победоносное шествие гуннов, будет убит. Он один, злодей, был душой этой тучи народов; без него давно бы Италия была у его ног! Уже довольно поздно, в третьем часу дня, вывел он свои войска в битву. Сам Аттила стал с гуннами в центре, на левом крыле поставил готов, под начальством их вождя Валамира, а на правом – короля Ардарика с гепидами и прочими подвластными народами. Аэций принял начальство над левым крылом, где у него были римляне; против готов Атиллы поставил своих готов, галльских, под начальством Теодориха, а в центре остальных союзников: франков, бургундов, алан и других. По всему было видно, что Аттила имел намерение броситься с гуннами на римлян и в случае неудачи дать время своим слабым крыльям перейти в отступление; Аэций же готовился своими более сильными крыльями отрезать самого Аттилу от его флангов. Между войсками находилось возвышение, покатое в обе стороны, – и к стороне гуннов, и к стороне римлян. Аттила послал часть своей конницы занять это возвышение; Аэций приказал своим готам прогнать ее прочь, что они тотчас выполнили. От этой маленькой неудачи гунны еще больше упали духом. Тогда Аттила собрал всех своих вождей и сказал им: «Вы, победители Вселенной, не смотрите на эту тучу народов: между ними нет согласия! Они нас трусят. Поглядите, они хотят занять высокое местечко, но оно не спасет их. Все мы знаем, как бессильны римляне, им тяжела пыль, что подымают копыта лошадей. Гунны! Докажите свою храбрость, докажите доброту вашего оружия: пусть и раненный ищет убить врага, пусть невредимый упьется его кровью! Смерти не бойтесь! Кому назначено жить, того не зацепит стрела, а кому назначено умереть, тот умрет и во сне. Я первый брошу копье. Разве вы можете спокойно глядеть, когда сражается ваш царь?». И тогда началась битва, жестокая, беспощадная. Такой битвы не бывало ни прежде, ни после и называется она «битвой народов».

Седой король Теодорих объезжал ряды готов и призывал их на брань своим могучим голосом. Братья-народы столкнулись раньше других: готы Теодориха ударили по готам Аттилы; среди братоубийственной бойни замолк голос короля, никто не знал, что с ним сталось. А между тем, его верные готы погнали своих братьев-врагов. В это время Аттила бросился на слабый центр римского полководца, смял его, сбил с места и уже раздавались дикие крики победы, как готы Теодориха врезались им в левый бок, а Аэций повернул против них свое левое крыло и нагрянул справа. После страшной сечи гунны, сдавленные справа и слева, не выдержали и бросились в свой стан; сам Аттила едва спасся бегством. Аэций бросился к повозкам, но из-за них посыпались стрелы: римляне остановились. Наступила ночь, темная, претемная. Одиночные люди и целые отряды долго блуждали, не зная, где свои, где чужие. Наконец, все успокоилось, остаток ночи римляне провели на страже со щитами.

Когда взошло солнце и осветило кровавое побоище, то враги содрогнулись от ужаса: каталонские поля были устланы трупами убитых, раненных; говорят, их лежало до 150 тысяч! Но Аттила, оставаясь за своими повозками, все-таки был страшен победителям. Аэций советовался с готами, что им теперь делать? И порешили держать гуннов в осаде, пока они не станут пробиваться. Между тем старый король Теодорих не явился праздновать победу. Стали его повсюду искать и после долгих поисков нашли его труп, заваленный убитыми телами. Готы подняли на щит его сына Тарисмонда и провозгласили королем, а тело Теодориха с громким пением и под звон оружия предали погребению. Молодой король задумал оставить римлян. Он боялся за сокровища своего отца, несметные сокровища, которые могли растащить его младшие братья. Аэций не удерживал готов; он надеялся один покончить с гуннами. Для Рима были одинаково опасны и те, и другие: и враги, и союзники. Стан готов опустел: они ушли домой.

Аттила, узнав об этом, воспрянул духом, «его душа возвратилась к победе». Как только он убедился, что готы действительно ушли, тотчас приказал закладывать свои повозки и просил, чтобы ему дали свободно уйти. Аэций согласился, потому что, лишившись половины своих союзников, он не мог уже без большого риска принять новую битву. Однако он потянулся вслед за гуннами, на случай, если они свернут с дороги или остановятся для грабежа. Весь их путь был усыпан мертвыми телами, как просыпанным зерном; они умирали от голода, болезней, ненастной погоды. Поход Аттилы не удался, его полумиллионное войско почти все погибло.

Магомет и завоевания арабов

Магомет родился в Аравии, в городе Мекке, в исходе VI века, т. е. тысяча триста лет тому назад. На шестом году он остался круглым сиротой и попал к своему дяде Абу-Талебу. Этот дядя был надсмотрщиком «черного» камня, который хранился в Мекке и которому поклонялись арабы, как святыне, ниспосланной Богом во время сооружения храма. Ежегодно приходившие в Мекку толпы богомольцев семь раз обходили священный камень и семь раз к нему прикладывались. Таков был обычай, уцелевший доныне.

Магомет вырос в доме своего дяди. Всем нравилась его величавая осанка, его умные глаза, приятная улыбка, сильный благозвучный голос. Абу-Талеб как купец часто ездил по торговым делам и брал с собой племянника. В этих, иногда очень дальних, поездках Магомет встречался с христианами, сводил знакомство с евреями, расспрашивал тех и других о их вере, законах, обычаях и таким образом обогащал свой пытливый ум знаниями. Необозримые песчаные пустыни его родины, Аравии, глубокая синева неба и тихие звездные ночи, частое одиночество сделали Магомета задумчивым, мечтательным. И стал он мечтать о создании новой веры, нового царства. Пылкие мечты юного араба уносились далеко; он мнил себя повелителем всех царств и народов. Магомет хорошо видел, что евреи уклонились от завещанных им через пророка Моисея заповедей, что христиане живут недружелюбно, что его соотечественники поклоняются идолам и, кроме того, погибают от безумной вражды. Для того чтобы их спасти, нужно вдохновить: они так пылки, воинственны, любят власть и золото! И Магомет начал свое дело с того, что рассказывать видения: «Когда я отдыхал в пещере, ко мне явился ангел Гавриил и сказал: “Магомет! Ты пророк Божий, а я – Гавриил”». Этому рассказу поверила жена Магомета, его двоюродный брат Абу-Бекр и раб Сеид; прочие смеялись: «Бог стоит за терпеливых», – думал Магомет и не переставал работать. Его огненные проповеди, обещания нищим арабам владычества над миром, наконец, его чудные видения, которые он рассказывал всенародно, на площади Мекки, мало-помалу привлекли к нему множество друзей, но в то же время и ожесточили его врагов. Врагов у Магомета было больше, чем друзей, но зато в соседнем городе Медине у него было больше друзей. Жители этих городов вечно враждовали между собой, и когда в Мекке приговорили к смерти Магомета, он в ночь на 16 июня 622 года тайно бежал в Медину, где жители встретили его с восторгом. Они поклялись ему в верности, и с этого времени сила и слава Магомета растут не по дням, а по часам. Постыдное бегство Пророка его возвеличило; все мусульмане считают этот день за начало своего летоисчисления.

До сих пор Магомет на гонения своих врагов отвечал терпением; теперь он обнажил меч: из проповедника он обратился в грозного полководца. Борьба с неверными стала первой заповедью новой веры: «Капля крови, пролитая за Божье дело, ночь, проведенная под оружием, составляют бóльшую заслугу, чем два месяца поста и молитвы. Кто падет в бою, тому отпускаются все его грехи. В день судный раны его будут блистать, как светляки, и будут пахнуть, как благовонный мускус. И войдет он в прекрасные сады Эдемские, и будет покоится на шелковых, затканным золотом подушках, реки меду, молока и вина потекут возле него; превосходные яства усладят его голод; поведут с ним беседу прекрасные, как жемчуг, черноокие девы, вечно юные, вечно красивые. А кто не захочет сражаться за мусульманскую веру, тот повергнется в огонь вечный. Лишь только сгорит его кожа на адском огне, вырастет новая – и так вечно. Прикованный цепью, он будет питаться вонючей падалью и пить кипяток», – так учил Магомет арабов. Они ему верили, с изумительным бесстрашием шли в бой и побеждали. Скоро вся Аравия признала его власть; оставалось взять Мекку, святой город, где у него остались старые враги. Магомет окружил город, но дал такой приказ, чтобы его воины не смели обнажать оружия. Из Мекки сделали вылазку; поклонники пророка отбили вылазку и ворвались в ворота. Знаменитый город был взят. В тот же день Магомет торжественно въехал на своем любимом верблюде, одетый весь в красное, со скипетром в руке. Жителям объявили полное прощение и обещаны разные льготы. При радостных восклицаниях народа Магомет объехал семь раз священный храм, а потом вошел внутрь и приказал выбросить оттуда всех идолов. Овладев Меккой, Магомет выслал своих полководцев в соседние страны, и хотя войска на этот раз вернулись ни с чем, однако путь был указан. «Сражайтесь против неверных, – говорил пророк своим военачальникам, – сражайтесь до тех пор, пока они не согласятся покориться и платить нам дань».

Незадолго до смерти Магомет еще раз побывал в Мекке. Его путешествие туда послужило образцом для всех правоверных на будущее время. Перед отъездом из Медины он совершил помазанье, а дорогой все время читал молитвы. Его сопровождали более 100 тысяч мусульман, собранных со всех концов Аравии. Вскоре после этого путешествия Магомет умер, и, как полагают, от отравы; народ не хотел верить в его смерть, думали, что он бессмертен. «Кому поклоняетесь вы: Богу Магомета или самому Магомету?» – спросил Абу-Бекр у народа. – «Богу», – отвечали ему. – «Бог живет вечно, а Магомет так же смертен, как и все мы, он отошел к Вечному».

Наследник пророка Абу-Бекр поднял арабов для обращения других народов в магометанство и для обложения их данью. По его зову вооружились все племена арабов. На песчаных степях закипели толпы воинов; жители долин бросили свои шатры, а горные пастухи позабыли о своих стадах. Бедные, без одежды и вооружения, но полные усердия и веры в правое дело, сыны Аравии стекались с разных концов – от Персидского залива, от берегов Евфрата. В этой чудной армии нет ни дисциплины, ни порядка. Все войско разделилось на две половины: одна пошла на Сирию, другая – на Персию. Переходы были так быстры, что вестники не успевали дать знать о поражении: прежде чем они являлись, уже там были арабы. В первые десять лет правления Омара, другого преемника Пророка, было взято 36 тысяч городов и земель, разрушено 40 тысяч храмов. Армения, Сирия, Палестина, Египет и бóльшая часть Персии перешли за короткое время к наследникам Пророка. Иерусалим, отстроенный греческими императорами, задержал на несколько месяцев войска Омара. Каждый день арабы ходили на приступ, повторяя: «Войдем в землю, обещанную нам самим Господом». Не будучи в силах устоять, христиане вступили в переговоры; иерусалимский патриарх объявил, что сдаст город только тогда, когда прибудет Омар и сам подтвердит договор, заключенный с его полководцем. Благочестивый калиф – так назывались повелители мусульман, – пожелал совершить путешествие в Иерусалим, где, по народным сказаниям, был взят на небо Магомет. Огромные толпы правоверных провожали Омара на пути из Медины в Иерусалим. Все были в лучших одеждах, только калиф Омар соблюдал обычную простоту: он ехал в простой верблюжьей одежде, на рыжем верблюде, по бокам которого висели два кожаных мешка: один – с финиками, другой – с рисом, деревянное блюдо и мех с водой. В стане под Иерусалимом Омар, сидя на голой земле, под шатром принял почетных старшин города и дал им обещание, что их достояние и жизнь останутся неприкосновенны. Христиане долго помнили этого завоевателя. При наследниках кроткого и справедливого Омара христианам жилось гораздо хуже. Они не смели носить крестов; перестали звучать церковные колокола. Печаль, уныние распространились в святом городе. На месте храма Ирода, разрушенного Титом, была построена мечеть; ее богатства и величина до сих пор изумляют путешественников.

Наместники калифов запрещали христианам носить оружие, ездить верхом; часто их выгоняли из жилищ, оскорбляли в церквах. Христиане не смели иначе выходить на улицу, как надевши кожаный пояс, что означало рабство; им запрещалось даже говорить на арабском языке, потому что на этом языке была написана священная книга мусульман – Коран. Такова была судьба христиан под властью арабов.

Полководец Амру завоевал Египет. Древняя Александрия сдалась победителям; они, к великому удивлению, нашли здесь 4 тысячи дворцов, 4 тысячи бань, 400 цирков и 12 тысяч лавок. Амру не знал, что делать с богатейшим собранием книг в Александрийской библиотеке и послал в Медину спросить калифа. «Если в этих книгах написано то же самое, что и в Коране, то они лишние, а если противное Корану, то они вредны. Прикажи их уничтожить», – таков был ответ калифа. Шесть месяцев топили рукописями бани, причем безжалостно погибли сокровища науки, собранные за 10 веков. С покорением Египта вся известная тогда Африка признала власть арабов.

Между прочим такие огромные завоевания арабы делали, не имея никого понятия о военном искусстве; они владели только тем воинственным пылом, который особенно страшен на первых порах, пока не остынет. По их понятиям, воин должен обладать силой льва, гордостью леопарда, храбростью медведя; нападать подобно вепрю, грабить, как волк; быть терпеливым, как пчела, выносливым, как осел, верным, как пес, и увертливым, как петух. Вот вся наука арабов. Шли они обыкновенно большими дорогами; встречая неприятеля, дерзко нападали и бились беспощадно. Если попадалась крепость – брали ее приступом. Перед сражением всегда молились, а потом предводитель воодушевлял войска речью. Бой начинался тем, что отважнейшие воины, часто совсем голые, с одними палицами выходили вперед и выкликали противника. Толпа таких удальцов становилась больше и больше; за ними уже бросалось все войско, не слушая никаких приказаний. После победы врагов ожидала страшная погоня: никто не мог уйти от смерти. Легкие кони арабов, не уставая, мчались как птицы. Если же первый напор не удавался, арабы кидались на другой день, на третий, кидались 5, 6, 8 дней кряду. Чаще всего случалось, что они побеждали сразу. Вооружение аравитян было самое простое и легкое: лук, меч, копье, праща, нож, щиты из твердой кожи. Позже они научились изготовлять взрывчатые и зажигательные вещества в роде нашего пороха. Строй пехоты у них сомкнутый, похожий на «Бог любит тех, которые сражаются в плотных, подобное стене рядах». Но главную силу их армии составляла конница, многочисленная, легкая и выносливая. Лучшие всадники становились в бой сзади, прикрывая знамя пророка. За резервом часто находились женщины; криком и стрелами они понуждали своих истомленных мужей кидаться в новую битву.

Через какие-нибудь сто лет после бегства Пророка из Мекки в Медину 120 тысяч аравитян и персов уже появились под стенами царственного города Византии. Мусульмане, больше конные или на верблюдах, переправлялись на судах в Европу, обошли города Фракии и обложили столицу с суши. Здесь они обнесли свой лагерь укреплениями, выкопали рвы и приготовили осадные машины. 1800 кораблей опоясали город с моря, весь пролив покрылся лесом высоких мачт. Храбрый греческий император, по имени Лев Третий, отлично распорядился защитой столицы. Он исправил городские стены и башни, наполнил магазины запасами, всех взрослых граждан призвал к оружию. По его приказанию, тот кто не мог запастись на три года продовольствием, должен оставить столицу. В ту самую ночь, когда аравитяне готовились сделать общий приступ, тихо выступили из залива греческие брандеры и ворвались в середину арабского флота. Из длинных труб, укрепленных на носу брандеров, вспыхнули и полились широкие потоки, так называемого греческого огня; их огненное пламя быстро пожирало один корабль за другим. Начался величайший беспорядок; спасение флота стало невозможно: он весь погиб в несколько часов, с матросами, со всем вооружением, с жизненными запасами. Действие греческого огня было на этот раз так ужасно, что с тех пор ни один неприятельский флот не смел более появляться в водах залива. Несмотря на потерю флота, предводитель Мослема продолжал сухопутную осаду. Жители знойных стран Востока с удивительным терпением переносили зиму, как нарочно, в тот год особенно суровую. Более ста дней снег покрывал землю. С наступлением весны окоченевшие арабы скоро отогрелись и смелее повели осаду, но греческий флот затруднял теперь подвоз продовольствия. В лагере стали нуждаться; скоро наступил голод. Окрестные жители, озлобленные жестоким обращением арабов, восстали почти поголовно, и лагерь мусульман стал их могилой. Напрасно начальники напоминали им о прежних подвигах, напрасно уговаривали переносить голод и лишения, обещая награду в раю и угрожая муками ада – ничто не помогло: воины не понимали этих слов; они потеряли веру в свои силы, их прежнее одушевление пропало. Некогда грозная и победоносная армия была разбита болгарами, наемниками греческого императора. На другом конце христианской Европы арабы были счастливее.

После завоевания Африки арабы, как и некогда карфагеняне, очутились недалеко от Испании, населенной теперь христианами. Их разделял небольшой пролив. Правитель африканского города Цеуты, единственного города уцелевшего за испанцами, надоумил арабского наместника Музу идти воевать в Испанию. Этот правитель был зол на своего короля Родерика за то, что тот опозорил его красавицу дочь, придворную даму. Муза послал сначала 400 пеших воинов и 100 всадников, которые переправились через пролив, сделали разведку и благополучно вернулись в Африку. Это произошло в июле 710 года. На другое лето Муза выслал уже более сильный отряд, под начальством Тарика. На тех самых четырех кораблях Тарик перевез по частям свое войско и собрал его у скалы, которая до сих пор носит название арабского предводителя «Гебаль-Тарик», или Гибралтар. Испания оказалась вовсе не готовой к защите. Стены городов лежали в развалинах; дворянство и горожане – потомки воинственных готов – от военного дела отвыкли, запасов оружия в стране не было. И вдруг тревога! Король Родриг неохотно вступил в войну; еще с меньшей охотой последовали за ним его изнеженные вельможи. Однако им удалось кое-как собрать 90 тысяч войск, у аравитян всего 12 тысяч, но это ничтожное по числу войско горело жаждой сразиться во славу Пророка. Обе армии встретились в середине лета на равнинах Гвадалеты. Древние писатели говорят, что земля стонала под ногами воинов. Христиане боялись захвата и потому поставили спереди и сзади лучших воинов, панцырников, а в середине – с копьями и мечами; в интервалах между центрами и обеими фалангами поставили легкие войска, с лучным боем, или же, по народному обычаю, с топорами, секирами и палицами. Крыльями командовали дети покойного короля Витицы, убитого Родригом; они заранее задумали изменить Родригу и тем самым отомстить ему за смерть своего отца. Все думали, что эти пришельцы из Африки будут грабить страну, наберут добычу и уйдут домой. Иначе дети Витицы не задумали бы измены. Король проехал ряды своей армии в военной колеснице, украшенной слоновой костью и запряженной двумя белыми лошадьми. Он ободрил воинов и потом занял свое место в центре. Три дня обе армии стояли одна против другой, испытывая свои силы одиночным боем. Уже аравитяне стали помышлять об отступлении, но Тарик сумел их одушевить следующими словами: «В тылу у вас находится море, перед вами стоит неприятель, а вы думаете о бегстве! Победители Магриба! Вспомните ваши подвиги и устыдитесь малодушного и безрассудного бегства. Следуйте моему примеру, и мужество дарует вам победу, славу». С этими словами он пришпорил лошадь, устремился в густые ряды христиан и, рассекая своим мечом, проник до самых знамен. Здесь Тарик, заметив короля, с яростью набросился на него, – выкинул из седла и нанес ему смертельную рану. Смерть короля, измена сыновей Витицы причинили панику; войска обратились в бегство. Аравитяне гнали их трое суток и потом рассыпались по стране, уже не встречая нигде сопротивления. Изнеженное население не хотело сражаться и входило с врагами в сделку. Оно просило пощады, соглашаясь платить подать. Презренные евреи и рабы предавали в руки арабов богатейшие города: Архидону, Кордову, Толедо, Медину, Севилью. Знатные испанские вельможи и католические прелаты спасались бегством, защитников не было. «Бог наполнил страхом сердца неверных», – говорили мусульмане. Несколько столетий назад невежественная и неустроенная Испания смело отбивалась всеми силами от грозного Рима, а теперь в течение нескольких месяцев она была истоптана вдоль и поперек бедными пришельцами пустынной Аравии. Простой набег кончился завоеванием.

Хотя арабы и запрещали христианам молиться по своей вере, не все лучшие церкви обратили в мечети. Подобно тому, как в Иерусалиме они ставили священников из мусульман, в Испании давали им места епископов. Христианская церковь очутилась в грубом и постыдном рабстве. И чем дальше, тем было хуже. Один из калифов говорил так: «Мы должны поедать христиан, и наши потомки должны поедать их потомков до тех пор, пока будет существовать наша вера».

Через 30 лет после этого события, арабы попытались проникнуть в Галлию, которая в то время принадлежала франкам.

О них речь впереди. Около 70 тысяч арабов, под начальством вали, или наместника, Абдерахмана, перевалили через Пиренейские горы и вступили во владения герцога Аквитанского. Войска герцога были разбиты, город Бордо взят после кровавого приступа, и арабы вышли из него, отягченные добычей. Разбившись теперь на малые отряды, они в три месяца обошли все долины, горы и берега Аквитании. Арабы нигде не встречали сопротивления: армия герцога исчезла без следа, сам он уехал в Париж просить помощи. Мызы и деревни пустели, как только приближался отряд арабов; они разрушали все, что оставляли несчастные беглецы: жатву, сады, виноградники, жилища, церкви. Мусульмане особенно возненавидели монастыри; они их грабили дочиста, а потом поджигали с чувством злобной радости. Только в городах, окруженных стенами, христиане находили верное убежище. Еще в Испании Абдерахман слышал о богатствах монастыря в городе Туре. Он задумал овладеть его сокровищами и даже увезти в Испанию святые мощи, для чего собрал все свои отряды и двинул их на север. Недалеко от Тура вали узнал, что против него идут усиленными переходами франки. Абдерахман тотчас отступил в город Пуатье. Однако это отступление было более опасно, чем само сражение, потому что арабы тащили за собой несметную добычу и множество пленных христиан. Одно время вали хотел отдать приказ, чтобы мусульмане бросили добычу и сохранили только боевых лошадей, но жадные военачальники отговорили не делать этого. Не доходя Пуатье, Абдерахман остался на равнине и решился здесь выждать. Франки не замедлили показаться. Обе армии с ужасом и любопытством смотрели друг на друга. И те, и другие до сих пор считались непобедимы. Арабы в первый раз увидели такую хорошую сплоченную армию: они никогда не встречали таких рослых воинов, украшенных дорогими перевязями, покрытых крепкими латами, с блестящими щитами. Сплошные ряды этих воинов показались им железной стеной.

Целую неделю простояли обе армии одна против другой в бездействии, не считая малых стычек и одиночных схваток. На 8-й день Абдерахман сел на коня и повел свою конницу. Началась одна из знаменитых битв, прославивших христианское оружие. Противники дрались без видимого успеха целый день. Бешеные атаки арабской конницы разбивались меткими ударами секир и копий, за которыми стояла неподвижная грозная стена щитов. Конница заскакивала вправо, заносилась влево – всюду тот же молчаливый отпор, без звука, без движения; лишь лучники выбегали из-за строя, чтобы выпустить несколько стрел и потом уйти назад, да конница рвалась вдогонку за отступающим врагом. Вожди держали ее на месте, боясь засады, но когда наступил вечер, они двинули ее в обход и проникли в мусульманской лагерь. Неизвестно, какое было у них намерение – ударить ли с тыла, отбить ли добычу, но это движение доставило христианам победу. Мусульмане бросились в лагерь спасать добычу, и в это время пешие франки перешли в наступление. Сам вали, заметивший ошибку, бросился вперед и, несмотря на отчаянную храбрость, не смог сдержать стройный дружный натиск франков. Много арабов пало в этой битве, пал сам Абдерахман. Темная ночь развела противников. Утром франки опять были готовы к битве и ждали новых атак. Прошел час-другой, неприятель не показывался; в лагере арабов все было тихо, никого не видно. Франки смотрели и удивлялись. Тогда их предводитель, Карл, послал лазутчиков осмотреть лагерь. Лазутчики вскоре вернулись и донесли, что палатки пусты. Ночью, в глубокой тишине, арабы снялись с лагеря и, побросав добычу, удалились в Испанию. Франки и не думали их преследовать, они тотчас приступили к дележу добычи и долго не верили, что арабы покинули Галлию навсегда.

На восточном конце Европы их завоевания остановили крепкие стены Цареграда и мужество греков, а на Западе – победоносные франки. Славный вождь этого народа по имени Карл получил прозвание Мартелла, что значит «молот, ударяющий неверных».

Завоевания франков и Карл Великий

Римляне знали страну под именем Германия – между реками Вислой и Рейном, а поперек – от Дуная до Немецкого и Балтийского морей, и даже далее, включая сюда нынешнюю Швецию, Данию, часть России и Пруссии. В начале I века по Р. Х. Германию покрывали дремучие леса и обширные болота, среди которых находились участки возделанной земли; климат страны сырой и холодный; ее жители отличались высоким ростом, стройной осанкой, силой и благообразным видом. Подобно всем первобытным народам, германцы были грубы, но честны и верны; на войне храбры, жестоки; в мирное время – гостеприимны. Земледелие и скотоводство составляли их главное пропитание, но войну они любили больше всего на свете. Они искали войны в набегах на соседние страны, в междоусобицах или же на службе римских императоров, в наемниках. Князья и другие знатные германцы собирали для набега дружины, так называемые гелейты, которые получали от них оружие, продовольствие и часть добычи, делили с ними все труды, радости и горе. Для больших дел, например, для завоевания целой страны собиралось несколько дружин, после избрания общего вождя, которого они называли герцогом, или же королем, гелейт получал название или по месту поселения, или по имени предводителя, или по какой-нибудь примете. Так сделались известны в истории франки, лонгобарды, англы, саксы и много других. Удача и слава короля увеличивали силу его гелейта; при неудачах он расходился, его имя терялось между другими, более удачливыми.

Германские племена находились в язычестве; по их верованиям, самым сильным божеством был Удин. На войне он давал победу, награждал добычей, душам умерших героев он открывал врата Валгаллы. Этому богу посвящались заповедные рощи, в честь его германцы пели священные гимны и на пиршествах поднимали первую чашу. Стойкость в бою и мужество считались первой добродетелью, уважались на земле, награждались в небесных чертогах. Трусов топили в грязи или в болоте, прикрывая сверху бороной; изменников вешали на деревьях. Самые храбрые носили железные кольца, пока им не удавалось убить врага; после этого кольцо снималось, как знак постыдного рабства.

Дремучие леса и непроходимые болота Германии изобиловали зверьем, дичью. Охота на них была в такой же чести, как и война; охота считалась благородным занятием, в то время как домашнее хозяйство презиралось: оно лежало на руках жен, дочерей и рабов. Веселые пиры, попойки, игра в кости – служили развлечением после трудов войны или охоты. Одурманенные пиром бойцы вспоминали свои подвиги, задумывали новые дела, и тут же, пока не прошел хмель, приводили их в исполнение.

Уже было сказало, что ослабевшая Римская империя подвергалась нападениям германских народов. Их набеги начались рано, до Рождества Христова, и только пограничные крепости да отважные походы некоторых императоров вглубь Германии могли на время усмирять этих опасных соседей. Из них особой неутомимостью отличались франки. Еще задолго до Аттилы, в первой половине III века, они пытались овладеть левым притоком Рейна, за которым начиналась Галлия. Ее плодоносные поля, фруктовые деревья, уединенные жилища римских богачей, многолюдные села, цветущие города возбуждали алчность германцев, не знавших у себя ничего подобного. Ежегодно на том берегу Рейна появлялись дружины удальцов, рассчитывая не только поживиться добычей, но и завладеть участками земли. Часто такие набеги наказывались кроваво: римские легионы опустошали огнем и обливали кровью правый берег Рейна. Но, как только замерзала река, переходы и вторжения возобновлялись. Вожди посылали заранее лазутчиков, которые зорко следили за всеми передвижениями римских войск и своевременно давали знать, что там-то римляне ослабили свои силы, в другом месте ушли совсем. По нижнему течению Рейна, где у римлян было меньше крепостей, где болотистая местность затрудняла движение легионов, раньше, чем в других местах, утвердились короли франков. А утвердившись один раз, они приобретают большую силу: к ним является множество земляков, желающих принять участие в дележе добычи; с оружием в руках выступает не одна или две дружины, а целый народ, воинственный, сплоченный. Он расширяет свои завоевания, оседает прочнее и прочнее и вскоре после бегства Аттилы – в конце V века – становится полновластным хозяином одной из богатейших римских провинций. По имени франков и вся страна получила новое название – Франция, хотя это случилось немного позже.

Франки, появившиеся в Галлии, привыкшей к иным порядкам, к иным обычаям, первое время пугали жителей даже своим видом. Свои длинные волосы франки связывали наверху в тугой узел, отчего они спадали назад, точно конский хвост, бороду брили, оставляя длинные усы; носили полотняные рубахи, перетянутые широким поясом, на котором висел меч. Любимым оружием франков была секира, об одном или двух лезвиях; в бою эти секиры летели раньше всего, встречая ряды неприятеля. Кроме секиры, франки имели еще средней величины копья, с загнутыми крючками на длинных и острых наконечниках. Такое страшное копье, пущенное меткой рукой, вонзалось крючьями в щиты; тогда франк быстро бросался вперед и, нажимая ногой на древко, оттягивал щит противника, который поневоле открывал голову и грудь. Из предохранительного оружия франки имели только щиты, круглой или овальной формы. У некоторых были, кроме мечей и копий, длинные ножи, иногда смазанные ядом, точно так же, как и стрелы; почти у всех на поясе весело по нескольку маленьких ножей. Несмотря на такое скудное вооружение, на отсутствие конницы, они отважно сражались с римлянами. К невыгодам их вооружения нужно прибавить и невыгоды построения. Франки, по древнему германскому обычаю, сражались клином: клин от клина на некотором расстоянии. Перед битвой запевалы пели священную песню; лучники и пращники засыпали неприятеля стрелами, пращами; с более близкого расстояния летели секиры, после чего врезался клин в середину неприятельского строя. В ручной свалке самые юные становились героями и, несмотря на раны, бились до тех пор, пока могли держать в руках мечи или секиры. После победы франки жестоко обходились с пленными и раненными, но так как они вскоре после завоевания Галлии приняли христианство, то летописцы того времени, преимущественно католические монахи, умышленно скрывали этот порок. Франки стали любимыми детьми Папы, помогая ему в войнах с соседями, она наделили святого отца целой областью, так что он стал владетельным государем.

Завладевши Галлией, франки захватили себе все лучшие земли, причем короли и более знатные лица взяли себе участки побольше, а простым воинам достались поменьше. В случае войны все франки, без исключения, призывались к оружию, но войну назначал не сам король; она решалась на общем собрании всех свободных франков. Во время этих собраний король осматривал оружие, брал отчет с управителей – графов или герцогов, отдавал новые приказания. Со временем, для того, чтобы иметь возможность собирать войско, когда вздумается, и, наконец, желая наградить своих сподвижников, короли франков стали выделять из церковных участков, даже из своих земель, в пожизненное владение, особые поместья. Все получившие такие поместья присягали королю, что готовы идти с ним на войну по первому призыву: это были королевские вассалы. Потомки прежних дружинников и обывателей очутились в зависимости у вассалов, число которых мало-помалу увеличивалось. В походах сопровождали короля богатые и знатные вассалы, называвшие его своим господином, синьором. Они стали являться на службу не пешие, как бывало прежде, а конные. Число конницы увеличилось; на пехоту стали теперь смотреть с пренебрежением, отчего ее боевое значение уменьшилось.

Воинственные франки, кроме Галлии, покорили почти все народы, обитавшие в тех местах, где ныне Пруссия, Австрия, Швейцария, Голландия, Бельгия, Италия и даже часть Испании. Как истые наследники римских императоров, короли франков, принявши сами крещение, распространяли среди покоренных народов христианскую веру, строили города и крепости, проводили дороги, издавали законы.

Ревностные монахи и отшельники, углубляясь для проповеди в дремучие леса Германии, основывали монастыри. Эти монастыри стали рассадниками учения Христова, рассадниками науки и просвещения, потому что при них были устроены первые школы, первые библиотеки. Монахи же были, как и у нас на Руси, первыми летописцами; в своих хрониках они добросовестно описывали все то, что слышали или чему стали свидетелями. Латинский язык римлян сделался языком образованных людей; на этом языке писали королевские грамоты, папские послания, летописи и даже письма. Таким образом церковь способствовала тому, что разрозненные и доселе враждебные германские племена сложились в единое государство под державой франкских королей. Славнейшим из них был Карл Великий, внук Карла Мартелла, победителя арабов. Карл Великий имел королевскую наружность: высокого роста, плечистый и сильный, с прекрасными голубыми глазами и длинными волосами в кудрях; поступь имел благородную, воинственную, несмотря на то, что полный наряд короля был непомерно тяжелым. Рассказывали, что король легко ломал подковы и однажды разрубил своим мечом мавра. Карл Великий прекрасно ездил верхом, отлично плавал и считался первым стрелком и охотником – все эти качества очень уважались у франков. Одевался он, по обычаю своего народа, очень просто: полотняная рубаха, кафтан и башмаки; зимой – поверх кафтана плащ зеленого цвета; сбоку меч, с серебряной рукоятью и такой же перевязью. В большие праздники и в разных торжественных случаях король надевал меч, усыпанный драгоценными камнями и вместо обычного платья – длинные одежды, затканные золотом, башмаки, выложенные камнями, и плащ с золотым аграфом; на голову надевал корону, усыпанную также драгоценными камнями. За столом Карла подавалось не более четырех блюд, не считая жареной дичи, которую подносили на вертеле, по обычаю охотников. Во время обеда король слушал музыку или чтение; обыкновенно читали о подвигах древних полководцев или божественные поучения. Набожный и благочестивый король любил строить в разных местах своего обширного государства храмы и воздвигать часовни; великолепный собор в Ахене был украшен, по его повелению, золотом и серебром, паникадилами, решетками, снабжен священными одеждами и сосудами. Особенным попечением короля пользовались бедные христиане, жившие в странах Востока, под игом мусульман. Он часто посылал туда деньги, нарочно заводил сношения с иноземными государями, чтобы через них доставлять помощь и утешение бедным невольникам. Четыре раза в своей жизни Карл Великий предпринимал по обету путешествие в Рим. Однажды, в конце 800 года, король прибыл в Рим собственно для того, чтобы наказать злоумышленников, избивших до полусмерти святого отца во время процессии. Виновные, по просьбе Папы, получили прощение; порядок в городе был скоро восстановлен. По случаю наступающих праздников Рождества и Нового года, Рим переполнился богомольцами из ближних и дальних мест Запада. В первый же день король, в пурпурной мантии, торжественно вошел в храм апостола Петра и, ставши у алтаря на колени, начал молиться. Только он привстал, чтобы удалиться на свое место, как к нему приблизился Папа с высшим духовенством, возложил на него золотую корону римских императоров и помазал его священным миром. Народ с восторгом приветствовал императора: «Да здравствует Богом венчанный Карл Великий! Победа миротворцу, римскому императору!». Зазвучали трубы и литавры; многочисленный хор запел венчальные гимны, заиграли органы. Более 300 лет тому назад упразднен титул римских императоров, защитников церкви, и теперь – торжественно восстановлен, к великой досаде византийских царей.

Карл Великий царствовал 47 лет и почти все это время провел в войнах, но это были не те разрушительные войны, которые вел Аттила. Они велись с той целью, чтобы определить границы обширному государству и чтобы прекратить дальнейшее хищническое вторжение соседних народов, еще не отвыкших от набегов, грабежа и разорений мирного населения монархии Карла Великого. Его походы с одного конца государства на другой нужно измерять тысячами верст; то он громит в северной Италии лангобардов[7], которые обижают Папу, то он сдерживает на испанской границе арабов, то борется с саксами, с вендами или гуннами. Войска Карла Великого были приучены к самым дальним и трудным походам.

Наиболее упорными врагами оказались саксы, тоже германский народ, но живший еще старыми обычаями, жестокий и хищный. Их набеги были опустошительны и часто заканчивались завоеваниями. Так, в первой половине V века, дружины саксов и соседних с ним англов завоевали римскую Британию и дали ей новое имя – Англия. Оставшиеся на родине, между устьями рек Везера и Эльбы, искали славы и добычи в Италии, за Рейном, одним словом, – везде, где был подходящий случай. На соборе в городе Вормсе, в присутствии императора, было решено вести с ними войну и окрестить их в христианскую веру. Поход Карла Великого удался. Он взял приступом и разрушил их крепкий замок, потом прошел в священные леса саксов, где нашел их главную святыню – высокий дуб под названием «Всеподдерживающий». Король приказал его срубить и на берегах Везера взял с народа клятву, что он сохранит ему верность. Уже через год саксы восстали под начальством Витекинда, отважного и хитрого вождя, о котором сохранились у немцев до сих пор дивные рассказы. Два похода Карла Великого вновь усмирили саксов. Народные вожди, собранные в городе Падеборне, поклялись вторично и обещали не мешать христианской проповеди. Но Витекинда здесь не было; он спасся бегством в нынешнюю Данию и, переждав удаления войск, явился среди земляков, которые опять взялись за оружие. Саксы набросились на укрепления, истребили гарнизоны и проникли до Рейна. Карл Великий в это время возвращался из Испании, где он нанес арабам жестокое поражение.

Пока король приехал в мятежную землю, саксы разбили его войско; Витекинд неутомимо собирал новые силы, призывая все население к оружию на защиту веры и народности. Кровавый поход короля до самых берегов Эльбы положил конец этой войне; 4,5 тысяч схваченных саксов были обезглавлены, остальные смирились навсегда. По поручению короля, несколько знатных саксов уговорили Витекинда явиться и просить прощения; он не только сам явился, но и привел с собой своего верного друга и сподвижника Альбиона. Оба они приняли святое крещение. Близ немецкого города Оснабрюка, в соборной церкви одного местечка, до сих пор показывают купель, в которой крестили народных героев саксов.

Вскоре после того, 10 тысяч саксов выселили в другие места, а на их землях поселились франки. По совету Св. Бонифация, Карл посадил в разных местах епископов, одарив их большими поместьями. Местопребывания этих епископов – вначале бедные деревушки – со временем превратились в большие города, ныне это: Бремен, Мюнхен, Миден, Гильдесгейм, Гальберштадт и другие. Оставленные при своих вольностях и прежних обычаях, уцелевшие саксы скоро прекратили разбои, приняли христианство и зажили мирным трудом.

Незадолго до своей смерти Карл вызвал в Ахен единственного оставшегося в живых сына и отправился с ним в церковь Богородицы, им же построенную. Сам он был в царском облачении и с короной на голове, а другую корону приказал положить на алтарь. Отец и сын долго молились перед алтарем; потом старый император поднялся и начал наставлять сына перед алтарем и перед всем народом. Он говорил ему о любви к Богу, о защите церкви, об уважении к духовенству; поучал его быть милосердным, любить ближнего, заботиться о благе вверенных ему Богом народов; советовал ему назначить богобоязненных правителей, без вины не придавать опале. «Будешь ли в точности исполнять мою волю? – С Божьей помощью исполню все, что ты, отец, завещал мне». Тогда Карл приказал ему взять с алтаря корону и надеть себе на голову. Этим он хотел показать, что сам Бог дает ему царство.

В январе 814 года, на 72-м году жизни, император скончался как истинный христианин. Он принял Св. Тайны, сложил на груди руки, закрыл глаза и тихо прочитал молитву: «Господи! В руки Твои предаю дух мой!».

Походы викингов

Угрюмую страну, известную под именем Скандинавия, окружают почти со всех сторон моря; скалистые берега этой земли узорчаты, как кружево, от множества мелких заливов, бухт, проливов, островков. Внутри страны – на каждом шагу – реки и озера, голые камни, утесы. Такая местность вынуждала жителей Севера – предков нынешних норвежцев, шведов и датчан – с детства дружить с морем. Они вырастали моряками. Скудный хлеб, недостаток пашни, отсутствие скота заставляли их искать чужие берега, добывать мечом необходимое пропитание, которого не могли найти дома. Море заменило им пашню, поход стал рабочей порой, военная добыча и грабеж – жатвой земледельца.

Для этих воинственных богатырей родина была тесна, как темница, и оттого они везде, по всему свету искали добычи и славы, пытали свои мощные силы в борьбе чуть ли не со всем светом. У западных народов они были известны под именем «северных людей», норманнов; сами же себя они называли викингами, по месту своих сборищ – в мелких заливах и бухтах. Их набеги начались с половины VIII века. Еще был жив Карл Великий. Однажды, во время объезда морских берегов, ему пришлось остановиться в одном из приморских городов южной Франции. Во время обеда в гавани показались иноземные корабли. Одни из приближенных считали их жидовскими, другие – африканскими, третьи – английскими, но все были согласны, что эти корабли купеческие. Один император угадал их назначение: «Эти суда не с товарами, а с ратными людьми». Все тотчас схватили оружие и поспешили в гавань встретить гостей; викинги, узнавши, что здесь сам император, быстро повернули в море и исчезли, как молния. Тогда Карл задумчиво покачал головой: «Предвижу, сколько зла наделают эти люди моим преемникам и их поданным».

В это время берега Англии уже стонали от беспощадного разорении. По словам летописца, они свирепствовали, как лютые волки: уводили скот, грабили и убивали людей, не щадя ни старых, ни малых, ни монахов, ни монахинь. Мелкие острова, во множестве окружающие Англию, стали местом сбора для викингов. Тут, окруженные со всех сторон морем, они считали себя вне опасности; сюда они приводили пленников, свозили награбленное добро; отсюда нападали на твердую землю, а в случае опасности легко уходили в открытое море.

Западные народы не держали тогда флота. Норманны владели всем океаном, или, как тогда говорили, они «населяли море и на нем искали себе пищи». Сначала они имели обыкновение уходить на зиму домой, но потом не покидали их ни летом, ни зимой. С наступлением весны они медленно приближались к берегам и приставали то здесь, то там. Победа над ними не приносила никакой пользы; спустя некоторое время являлись более многочисленные войска. Если английские короли выступали в поход для защиты, например, восточных берегов, то еще прежде встречи с врагом их нагоняли спешные гонцы и говорили: «Куда идешь, король? С бесчисленным флотом пристали к нам язычники, разоряют города и села, истребляют огнем и мечом. Иди назад». Такие вести одновременно приходили со всех сторон. Смелость и беспощадность викингов наводили на англичан такой страх, который отнимал у них силы сопротивляться. Англы и саксы утратили мужество своих предков, завоевавших остров, изнежились и еще более обессилили остров от усобиц. Они в то время были уже христиане. Норманны, как истые язычники, относились к христианам враждебно и умели отлично пользоваться их раздорами и бессилием. На своих небольших судах они могли приставать где угодно; разбитые на суше, они всегда имели надежное убежище на тех же самых судах. Эти люди ничего не боялись – на все готовы и, где не появлялись, везде были не желанными гостями. Ни одной приморской стране не было от них пощады. Ирландия терпела столько же, сколько и Англия; Шотландия не менее той и другой.

При наследниках Карла Великого викинги появились в бывших его владениях. Этот государь, как мы уже знаем, соединил в своих руках почти все наследие римских императоров и, кроме того, умел сдерживать надменных вассалов. Мир и счастье народов прекратились с его смертью. Монархия Карла Великого распалась на отдельные государства: Францию, Германию, Италию, Испанию. Но каждые из этих государств нужно понимать как множество мелких владений, одно от другого независимых, склонных к взаимной вражде и насилию. Более сильные вассалы не признавали власти королей, поднимались на них войной и вообще делали, что хотели, от их своеволия страдали слабые: земледельцы, ремесленники, купцы. Торговля была в застое, земледелие не обеспечено, по дорогам – разбои, худо жилось людям. Все это было на руку викингам, они более двух столетий терзали Германию и Францию, пользуясь слабостью королевской власти и слабостью новых государств. Франция первая поплатилась за свое безначалие. Один флот викингов вошел в Сену, а другой – в Луару. Город Руан был разорен, знаменитые монастыри Франции разграблены, монахи и монахини перебиты. Страна между Руаном и морем ограблена дочиста, жителей обложили данью. Спасались только те, кто мог откупиться: один монастырь дал 6 фунтов золота, другой – 26 фунтов серебра. То же самое творилось и на Луаре. Здесь норманны осадили город Тур, заняли все выходы, построили бастионы и совершали нападения, одно за другим, быстро, не давая опомниться. Тогда жители Тура подняли мощи Св. Мартина и обнесли их по городской стене. Надежда на помощь святого угодника придало мужество защитникам, они отбивались настолько упорно, что викинги, неискусные в осаде, отступили. Вернувшись домой, они рассказали, что в земле франков надо бояться мертвых, чем живых. А граждане Тура построили две церкви в память чудесного избавления и решили ежегодно праздновать этот памятный день. Не успела Франция отдохнуть от этого погрома, как явился новый флот викингов.

Тысячу лет тому назад существовал обычай: в неурожайные годы или в случае размножения народа, когда земля не могла всех прокормить, отбирали молодых людей, не успевших обзавестись своим хозяйством, и высылали в чужие страны искать хлеба, и надеялись на то, что храбрый везде найдет себе Отечество. Этого обычая держались и норманны. В первой половине IX века, в случае неурожая, Скандинавию оставили целые полчища норманнов под начальством «Медведя с железным боком», королевского сына, получившего свое прозвище оттого, что никогда не был ранен. На этот раз с ним отправлялся его учитель Гастинг.

Вся Скандинавия провожала своих сыновей. После великой жертвы богу Тору, окропили кровью головы всех отъезжавших; на ладьях поставили знамена и тысячи воинов в светлых шлемах, покрытые броней, со щитами и мечами, потрясая копьями, сели в ладьи. Надулись паруса, замелькали весла, и огромный флот понесся в море, на горе врагам. На Луаре разнесся слух, что норманны уже близко. Монахи окрестных монастырей бежали в сильно укрепленный город Нант, там же искали убежища и поселяне. Жители сочли плывущие к ним корабли за купеческие и опомнились только тогда, когда викинги взобрались по штурмовым лестницам на стены, разломали ворота и ворвались в город. Женщины, дети, воины, духовные, миряне – все без исключения были убиты или взяты в плен. Множество монахов и священников убежали в соборную церковь Св. Петра. Викинги выломали церковные двери, убили у алтаря епископа, о потом подожгли церковь. Разграбив город, викинги вернулись на суда с большой добычей, с толпой пленных, потом разбили на островке стан, построили хижины, перетащили с судов добычу и утвердились здесь надолго. Отсюда они делали набеги по всей стране – то конные, то пешие или же на ладьях; грабили деревни, монастыри, захватывали земли и успели собрать бесчисленное множество серебра, золота, разных драгоценных вещей. Ограбивши все, что можно, викинги поделили добычу и вышли в море. Ветер пригнал их к берегам Испании, но тут, потерпев неудачу, они повернули назад и обрушились на другой конец Франции. Войско короля было разбито, пленные повешены. Париж брошен на произвол судьбы; все, кто мог, искали спасения в бегстве. По всем дорогам от Парижа брели монахи с мощами святых угодников, бежали дворяне, покидая свои замки, распространяя страх и ужас по всей Франции. Викинги заняли Париж, но как город, так и монастыри были пусты. Французский король стоял в это время у Сен-Дени. Он так струсил, что не сумел разбить разбойников в то время, когда у них начались повальные болезни. Непривычный климат и употребление в пищу незрелых плодов так их подкосили, что они умирали тысячами и, наконец, прислали сказать королю, что готовы уйти, если им дадут денег. Король откупился за 7 тысяч фунтов серебра. Тогда викинги покинули Сену и вернулись домой. Но деньгами нельзя купить прочного мира.

Через 10 лет «Медведь с железным боком» и его учитель Гастинг опять были в Париже. Для спасения богатых окрестных монастырей сделали складчину. Король, епископы, аббаты, графы и князья, все церкви и монастыри собрали 700 фунтов золота и 3 тысячи фунтов серебра. Заручившись такой богатой добычей, Гастинг предложил викингам идти в Средиземное море. «Все государства мира, – говорил он, – открытые для нас, все они да увидят нашу славу. Сотни тысяч уже пали от нашего меча, но всякий воин должен желать еще бóльшего. Если мы подарим “Медведю” римскую корону, то наша слава разнесется по всему свету!». Викинги ударами щитов показали, что они довольны и согласны на все. Флот из сотни длинных судов поплыл к берегам Испании, прошел через Гибралтарский пролив и вступил в Средиземное море. Берега Африки, населенные арабами, и все попутные острова были ограблены. Флот направлялся к берегам Италии, но ветром его занесло в Генуэзский залив.

Викинги вошли в небольшую бухту, увидели перед собой городские стены, каменные башни, красивые сады, подумали, что это и есть город Рим. Однако это был маленький городок Лýна. Жители по случаю праздника Рождества стояли в соборной церкви. Как только разнесся слух, что гавань полна судов с какими-то неизвестными людьми, все бросились на стены, заперли ворота и приготовились к защите. Тогда Гастинг придумал взять город хитростью. Он послал сказать жителям, что попал сюда по воле ветров и не только не имеет никакого дурного умысла, но, напротив, желает вступить в дружбу и даже принять христианскую веру. Жители города обрадовались этому известию и заключили с норманнами договор; епископ и граф согласились быть восприемниками Гастинга. Его больного принесли в церковь, после крещения отнесли обратно на корабль, по условию норманны не могли входить в город. На следующую ночь жители услышали громкий плач на кораблях, а на утро явились оттуда послы и сказали, что их предводитель умер, что он оставил церкви богатые дары и просил перед смертью, чтобы его похоронили в городском монастыре. Духовенство близко к сердцу приняло это благочестивое желание новокрещенного язычника.

Гастинга, одетого в броню, со всем оружием, положили в гроб. По сторонам гроба шли безоружные норманны, впереди процессии несли подарки: дорогие перстни, пояс, мечи, оправленные в золото и серебро, секиры и прочие драгоценности. Когда викинги вошли в городские ворота, их встретил епископ со всем духовенством в праздничных одеждах. В благоговейном молчании, с восковыми свечами и распятием впереди, шествие приближалось к монастырю. После торжественного отпевания уже стали опускать гроб в могилу, и в это время норманны с криками протиснулись вперед, крышка гроба слетела, в один миг оттуда выскочил Гастинг. С обнаженным мечом он бросился на епископа, потом на графа – оба упали замертво; прочие норманны вытащили из-под плащей мечи и начали жестокую сечу. Церковные двери успели запереть: никто не ушел от кровавой расправы. Множество девушек и молодых людей дорого поплатились за свое любопытство; им рубили головы или тащили в плен. Из гавани нахлынули толпы викингов, бросились на городские стены, порубили стражу и через несколько часов овладели городом.

Все это случилось так неожиданно, так быстро, что доверчивые граждане не успели опомниться, как уже стали рабами. Узнав свою ошибку, викинги нагрузили суда множеством всякого добра, пленниками и вышли в море, направляясь к желанным берегам Италии. Но на пути пришлось выдержать такую бурю, что у них поломало все мачты, рули, изорвало паруса и, чтобы спасти хоть себя, викинги выкинули в море и прекрасных пленниц, и дорогую добычу.

Надо заметить, что норманны в то время – самые искусные мореплаватели, что ни один народ не мог с ними состязаться на море. Их суда были хорошо приспособлены и к парусному, и к весельному ходу. Входя в реки, они умели пользоваться приливами и отливами, например, в то время, когда заканчивался отлив, быстро устраивали складочные места для припасов и награбленной добычи; с отливом выступали в поход. Свои передвижения они делали чрезвычайно быстро и при этом умели их скрывать; появлялись там, где их менее всего ожидали. Под Парижем монахи одного монастыря всегда держали на страже конные пикеты. В день Пасхи, когда вся братия была в монастыре, появились норманны. Едва конные успели подать сигнал, по которому монахи залезли в колодцы, как церковь наполнилась вооруженными людьми. Если же норманнам приходилось драться на суше, они также искусно умели выбирать позиции, занимая почти всегда высоты. Атакующему приходилось пускать вверх стрелы или дротики; ему всегда было трудно подниматься, потому что при этом расстраивались боевые линии. Еще норманны имели обычай располагаться так, что солнце и ветер были у них за спиной. Войска расставляли для боя различно, смотря на местности, по силе противника, или вытягивали их в линию, с центром и крыльями, или ставили их четырехугольником. Кругом, треугольником. Последний способ построения назывался «свиная голова». При нападении превосходного числа пехоты или конницы норманны встречали врагов своих неподвижным и непроницаемым строем. Впереди и кругом – щиты, за щитами – грозные копья. Первая шеренга упирала древки своих копий в землю и направляла острие в грудь всадников; вторая шеренга устремляла свои копья с руки или из-под мышки в грудь лошадей. Но ничто не делало их более страшным, как презрение к смерти: самые дерзкие замыслы, самые отважные подвиги считались у них забавой. Норманн скорее позволит изрубить себя в куски, чем сдасться живым.

Вся Франция пришла в ужас, когда услышала о возвращении Гастинга. Король созвал на совещание всех князей, графов и епископов. Многие советовали королю воевать, обещая ему помощь; но он на это не согласился и послал к Гастингу для переговоров свое духовенство. Считали чудом, как это могли уговорить такого свирепого человека. Верно, ему надоела бродячая жизнь. Гастинг виделся с королем, выговорил себе большую сумму денег и, принявши уже без всякого обмана христианскую веру, остался навсегда во Франции. Он получил от короля графство Шартр. Так сделали и несколько других предводителей. Во второй половине IX века норманны начали более прочно овладевать знакомыми им странами, до этого времени они только грабили, но не покоряли. С этого времени они собирают более сильный флот, действуют сообща и помышляют об основании собственных владений. Так было и в нашем Отечестве, и в Англии, и во Франции и Италии. Только по летописям, наши предки сами призвали норманнов.

На острове Ирландии норманны утвердились еще раньше, чем во Франции. Там они основали свои поселения и вместе с земляками, прибывшими ежегодно из Скандинавии, грабили немилосердно и другой британский остров. Один английский король пал в битве, другой умер с горя и в 870 году норманны зимовали в Лондоне; восточная половина Англии перешла в их руки. Отсюда они сделали нападение на горную Шотландию. И здесь, как и везде, жестокое разорение постигло церкви и монастыри. Толпы монахов, священников прятались в горных расщелинах и пещерах, страдая от голода и жажды; другие бежали на остров Маю, в тамошний монастырь, но и туда добрались норманны: монахов и епископа убили, а монастырь обратили в пепел. Между тем шотландский король Константин призвал весь народ к оружию. Норманны стали двумя стенами, разделенными маленькой речкой, которая от половодья выходила из берегов, и всякое сообщение прекратилось. Этим воспользовался Константин и со всем войском двинулся к ближайшему стану, где начальствовал Уббе. Норманны побоялись вступить в битву и не вышли из окопов. Тогда Константин перехватил несколько бродячих шаек и полностью их уничтожил. Норманны потребовали, чтобы Уббе вел их в бой. Напрасно предводитель уговаривал их подождать, пока спадет река и можно будет сойтись с другим станом. Норманны не хотели и слушать, с диким воплем они требовали битвы, пылая местью за истребление товарищей.

Уббе приказал готовиться. Поверх своих кольчуг норманны надели белые полотняные кафтаны с красной оторочкой. Кроме копий и щитов, у них в руках были мечи, короткие, но острые, годные больше для того, чтобы колоть, а не рубить. Грозный вид этих великанов наводил сначала на шотландцев такой страх, что они только, скрепя сердцем, и надеялись больше на свою численность, пошли в бой. Долго не уступали норманны, бились из последних сил, пока в тылу у них не появился отряд шотландцев, тогда они бросились в рассыпную искать спасения: одни кидались в свои окопы, другие – в реку, многие утонули, Уббе и несколько других переплыли через нее. Шумно шотландцы праздновали победу, весело делили добычу. Они заранее кидали жребий, кому достанутся пленные вожди. Как только спала вода, Константин перевел их на ту сторону и построил в боевой порядок. Свое правое крыло он отдал под начальство брата Этусу, левое другому брату – Дункану, а сам остался в центре. Норманнский стан был раскинут недалеко от берега, под отлогим, извилистым утесом; груды камней служили вместо валов. Первая неудача еще более разожгла в них ненависть к христианам, норманны с трепетом ждали сладкой минуты боя. Унгвар, брат Уббе, поклялся богами, что иначе не вернется домой, как победителем. В награду он обещал своим воинам всю Англию, все ее богатства, если только они будут сражаться, как подобает сынам Скандинавии. Все войско ответило ударами в щиты и бряцаньем оружия, что означало, что речь военачальника ему по вкусу.

Шотландцы привыкли всегда нападать первыми, на всем ходу, с громким криком, чтобы испугать противника. Константин же распорядился на этот раз иначе: велел выждать нападения, рассчитать, что норманны утомятся дальним движением. Унгвар и Уббе смекнули уловку, начали двигать свои войска очень тихо, с остановками и отдыхом, потом с полуполета стрелы сразу ринулись врукопашную. Фланги шотландцев тотчас подались назад. Норманны окружили обнаженный центр и выиграли битву. В этом бою пало 10 тысяч шотландцев. Константина захватили и потащили в пещеру, где ему отрубили голову.

Король Альфред, за которым уцелела половина Англии, оказался в самом невыгодном положении. Несчастный государь скитался по лесам и болотам Западной Англии, пока не нашел приюта в глухом месте, среди волков и диких коз. К этому убежищу вела только одна тропинка среди дремучего леса. Тут король провел многие месяцы, питаясь охотой. Англичане толпами оставляли родину и переселялись во Францию; норманны наводнили весь остров. Между прочим, они осадили крепкий замок Кинвит на реке Тее. Его защищали воины Альфреда и отбивались с таким мужеством, что норманны приступили к долгой осаде. Припасы все вышли: оставалось умереть с голоду. В отчаянии англичане сделали на рассвете вылазку, истребили все норманнское войско и даже захватили священное знамя Рафан. На ранней заре его вышивали три сестры Унгвара и Уббе. Посередине знамени был изображен ворон, который то взмахивал крыльями, то опускал их, когда знамя несли в битву, и таким образом предсказывал победы или поражение, так верили норманны. Эта маленькая удача оживила мужество англичан. Король Альфред вышел из лесов и в короткое время собрал многочисленное войско. Все спешили к нему с радостной надеждой. Действительно, Альфреду удалось разбить норманнов и остатки разбитого войска запереть в одном из замков. Пришлось худо и норманнам, мучимые голодом они вступили в переговоры и обещали очистить Западную Англию. Предводитель норманнов Годрун с 30 храбрыми воинами явился на свидание в Арле, где он принял христианство и получил из рук короля во владение Восточную Англию, и таким образом сделался вассалом Альфреда.

Когда наследственные земли Карла Великого в конце IX века опять соединились в одних руках, то народы Запада надеялись, что единая власть даст им желанный мир и спокойствие. Однако их ожидания не сбылись: император Карл, по прозванию Толстый, был бессилен. Над его войсками, высылаемыми с берегов Рейна, из Франции и Италии норманны просто смеялись: «Зачем вы пришли? Вам, верно хочется, чтобы мы опять вас навестили. Мы так и сделаем». Это говорили смелые вожди викингов. Карл Толстый не сумел иначе справиться с врагами, приказал тайно убить одного предводителя, по имени Годфрид, которого он сам поселил на Рейне и отдал ему в замужество свою племянницу Гизеллу. Все норманны, до которых дошла весь о коварном убийстве Годфрида и прочих земляков, озлобились чрезвычайно и поклялись отомстить императору. Более 700 судов из разных стран собрались на Сене и покрыли эту реку на 15 верст; на судах помещалось около 40 тысяч воинов. В последних числах ноября 885 года норманнский флот стал возле Парижа. Тогдашний Париж стоял собственно на островке Сены, а на берегах были лишь предместья, где среди пастбищ и лугов стояли разбросанные монастыри. Защищенный двумя рукавами город окружали стена и башни, эти башни прикрывали мосты, перекинутые на оба берега. Во главе защитников стояли такие храбрые люди, как граф Эвдо и парижский епископ Гослин, а полчищами норманнов предводительствовал король Зигфрид. Он просил, чтобы его пропустили вверх, обещая не наносить вреда городу. Храбрые защитники отвечали, что они не допустят разорения государства. Норманны, взбешенные отказом, на другой же день напали на одну из башен. Бой продолжался целый день, и только к вечеру норманны удалились, унося за собой убитых. На следующий день они возобновили нападение: пускали стрелы, бросали при помощи пращей и особых метательных машин большие камни, пробивали деревянные укреплении дротиками. Не видя успеха, они сделали из сырых кож крыши и, подбегая под этими крышами к башне, стали ее подкапывать. Сверху на них лили кипящее масло, воск, смолу.

Норманны отступили, чтобы взять дубинки и стали ими разбивать каменную стену. Они уже пробили порядочное отверстие, как вдруг сверху на них упала груда камней, которыми завалило 60 человек; прочие отступили. Тогда норманны пытались зажечь башню, так как вверх ее был деревянный. Они натаскали огромную поленницу дров и зажгли ее. На счастье французов пошел проливной дождь и спас их от беды. Так они нападали и оборонялись с одинаковым упорством до самого декабря. С наступлением холодов и длинных ночей, норманны позволили себе отдых; многие оставили стан и ушли на грабежи, пробравшись через горы и реки до окрестностей Реймса. Король молчал, Папа только печалился о бедствиях защитников, а вся Франция с тревогой смотрела, чем кончится эта осада. В норманнском стане вдруг закипела деятельность; готовили две крытых телеги неслыханной величины, каждая о 16 колесах и для помещения 60 человек, сверху их прикрыли воловьими кожами. Кроме этих телег, делали щиты, стрелы, приготовляли разные машины. В исходе января война возобновилась. Все ночи норманны стояли у подножия стены и забивали глубокие рвы трупами людей и зверей, деревьями, землей, камнями и чем попало. Сверху защитники ничего не видели, кроме расписанных щитов; тучи стрел и камней по-прежнему осыпали их с утра до ночи. Только твердость и неустрашимость предводителей да неусыпная бдительность городской стражи пока спасали Париж, но много значило и то, что норманны не умели вести осаду. Они привыкли брать город хитростью или штурмом. Их неуклюжие телеги остановились на дороге, их лошади и возницы были перебиты стрелами, точно также их осадные машины, которые они притащили с большим трудом, были перепорчены камнями или ударами бревен, обитых железом. Норманны придумали новое средство: нагрузили две барки бревнами, прикрыли их сверху сухими дровами, потом зажгли и пустили вниз по течению, прямо на оба моста. В Париже зазвонили во все колокола, что означало большую неприятность. Набожные люди бросились в церкви к мощам, более же смелые побежали на мосты. Норманны стояли густыми толпами на берегу и с радостью слушали звон колоколов, звуки рогов, крики защитников, вопли женщин и детей – все признаки большой тревоги. Как бы в ответ, они колотили в щиты и ждали последней минуты. Граф Эвдо и епископ Гослин, во главе граждан, работали без устали;

они кидали бревна и камни до тех пор, пока барки не пошли ко дну. Три дня праздновали парижане свое спасение постом и молитвой. Но наступила другая беда – голод. Вместе с голодом начались и повальные болезни. Один из храбрейших защитников, тот, кто подавал пример мужества, кто ободрял падающих духом в тяжелые минуты осады, епископ Гослин, умер, не дождавшись освобождения. Жители еще более приуныли: мало-помалу богатая знать покидала Париж, а бедняки с плачем умоляли, чтобы начать с неприятелем переговоры.

Но граф Эвдо всеми силами противился этому и взялся спасти город. Он оставил его на попечение аббата Эбло, а сам уехал искать помощи, и действительно помощь скоро явилась: он сам привел три полка; граф Адальгем подвез припасов и подходили войска императора. Норманны потеряли надежду взять Париж. Они осыпали город камнями, стрелами, дротиками и вдруг бросились на приступ. Городская башня запылала; ворота трещали под ударами, смельчаки пытались вскарабкаться на стены, Париж пришел в смятение. На городские стены вынесли мощи Св. Германа, но отчаявшись в его защите, побежали за мощами Св. Женевьевы. Бой свирепствовал. Стража подожженной башни устремилась на норманнов. Обе стороны отчаянно бились, обе понимали, что этот бой – последний. И французы устояли: они не уступили ни одного уголка, ни одной пяди земли. Норманны отошли, по обычаю унося за собой убитых. Наконец, в начале октября прибыл император и купил у них мир за 700 фунтов серебра и золота. Норманны, прежде чем уйти, познакомились с Парижем: они являлись туда, как гости, обходили дома, гостиницы, обедали вместе с парижанами и вообще обращались с ними по-дружески, как будто никогда и не были врагами.

Ровно через 10 лет викинги, под начальством Рольфа, опять вошли в Сену с довольно многочисленным флотом. Но этот предводитель явился не для грабежа или разорения, а чтобы стать твердой ногой во Франции и основать здесь собственное государство. Рольф побывал уже в Англии, где подружился с королем Альфредом, воевал с успехом на нижнем Рейне, потом провел многие годы в походах по разным странам и даже грабил в своем собственном Отечестве. Разгневанный король осудил Рольфа на вечное изгнание, напрасно дряхлая мать умоляла короля отменить позорное изгнание. Рольф покинул Отечество навсегда, с тем чтобы погибнуть или же сделаться государем.

Без большого труда предводитель викингов овладел течениями больших рек и учредил свое местопребывание в городе Руане. Рольф начал с того, что прекратил в стране разбои, водворил повсюду мир и тишину. Христиане охотно подчинялись его законам: их жизнь, имущество были теперь гораздо лучше обеспечены, чем при своих государях. Христиане и язычники зажили в таком согласии, что даже архиепископ римский и прочее духовенство стали действовать миролюбиво, в христианском духе, стараясь склонить этих варваров к принятию учения Христова. Франция не могла одолеть их мечом, никто не мог помешать им утвердиться в государстве, оставалось одно – духовное оружие. Король собрал на совете всех чинов государства и спросил у них, что ему делать с викингами? Чины отвечали в один голос, что надо мириться.

Тогда король предложил Рольфу прекрасную и плодоносную страну, названную после Нормандией, но так как она была страшно разорена, то пришлось к ней прибавить и другую провинцию – Бретань. А чтобы привязать нового вассала к выгодам Франции, ему предложили в супругу дочь короля Гизеллу, с условием, чтобы он принял христианство, Рольф на все согласился. В Сен-Клер произошло заключение договора и свидание с королем. При этом свидании присутствовали все вельможи государства. Когда бароны подвели Рольфа к королю, то все присутствующие при виде его мужественной красоты закричали в один голос: «Такой человек достоин носить корону герцога!». Рольф присягнул в верности и в знак подданства вложил свои руки в руки короля. В городе Руане Рольф принял святое крещение и получил имя Роберта, герцога Нормандии. Семь дней после этого он носил белую одежду неофита, жаловал церкви и монастыри поместьями, желая этим показать, что он хочет быть таким же добрым христианином, как был прежде великим викингом. Затем начался дележ земли между товарищами: каждый получил участок, отмеренный, по обычаю скандинавов, веревкой; беспокойные люди, которые не усидели бы на месте, щедро одарялись золотом, серебром, оружием, лошадьми и отпущены на все четыре стороны. Закончив дела, Роберт отправился во Францию, где с великой пышностью отпраздновал свою свадьбу; его примеру последовали многие норманны, женившись на француженках. Роберт оставил по себе память мудрого правителя. Он укрепил Руан, построил замки, оправил церкви. Его сподвижники, еще недавно разорявшие этот край, умножили население, обратили запустелые земли в плодоносные поля.

Старый король, во всем, что касалось управления страной, советовался с мудрейшими из подданных и под конец своей жизни объявил строгие законы в отношении воров и разбойников. Сохранилось много любопытных сказаний того времени. Одна крестьянка, с ведома мужа, украла свой собственный плуг, они хотели испытать герцога и его законы, а закон был таков, что всякий укрыватель наравне с вором подвергался смертной казни. Воровство раскрыли и было доказано, что крестьянка сделала это с ведома мужа. Однако герцог не шутил с законами: крестьянин и его жена были повешены. Эта строгость привела к тому, что никто в его владениях не осмеливался воровать, а тем более грабить. Неподалеку от Руана, в лесу на дубе, герцог приказал повесить золотой браслет. Там он провисел три года и никто не посмел к нему прикоснуться, так боялись старого герцога.

В то время, когда во Франции королевская власть не имела никакой силы, когда все пришло в безначалие, старый морской разбойник умел сохранить порядок и законы, умел снискать себе уважение не только среди своих подданных, но даже и во всей Франции.

Вильгельм Завоеватель

Вильгельм – потомок Рольфа, или Роберта, герцога Нормандского, о котором рассказано в предыдущей статье. Отец Вильгельма умер в Иерусалиме, по обычаю того времени, отправился на богомолье, а управление страной до совершеннолетия сына поручил нормандским баронам. Когда Вильгельму исполнилось 15 лет, его привезли из Парижа, где он закончил обучение, и его сейчас же посвятили в рыцари. Этот важный обряд происходил следующим образом: старый, седой воин дал ему в руки меч и надел на него блестящее вооружение. Высокий рост, мужественное лицо, смелость и отвага молодого рыцаря, восхищали всех баронов, собравшихся на это торжество. Вильгельм так ловко нападал и так смело отбивал удары противника, как самый опытный боец. Испытание закончилось пиром.

Молодой герцог серьезно занялся делами своей страны. Он водворил в ней порядок, тишину, а гордых и буйных баронов заставил смирно сидеть в своих замках. Потом он задумал жениться, для чего отправил посольство к одному из богатейших вассалов Франции, по имени Балдуину, у которого была дочь, красавица Матильда. Балдуин прислал герцогу самый обидный отказ. Тогда он придумал другой способ сватовства, еще нигде невиданный и неслыханный. Тайно пробрался в столицу Балдуина, вошел в соборную церковь, в то время, когда народ стал расходиться после службы, бросился на Матильду, избил ее до полусмерти и мигом, вскочив на коня, умчался домой. Матильда, придя в чувство, объявила отцу, что ни за кого не пойдет замуж, кроме герцога, и граф согласился.

В 1065 году умер бездетный король Англии, завещавший свою корону Вильгельму, в благодарность за то, что он помогал ему отбиваться от датчан. Они были сродни между собой. Пока герцог собирался ехать в Англию, англичане выбрали себе королем Гарольда, брата покойной королевы. Кроткий и мужественный Гарольд был больше по сердцу англичанам, чем ненавистный норманн, чужеземец и давний враг их родины. Англичане поспешили короновать Гарольда по обычаям старины. Они надели на него золотую корону, подали на блюде позолоченный скипетр, а один из старейших вельмож поднес острую секиру. Гарольд любил свой народ, и все обещало, что его царствование будет самое счастливое, но вышло иначе.

Вильгельм, узнавши об его избрании, тотчас отправил в Англию послов, которым велел напомнить королю его клятву, данную при святых мощах. Нужно сказать, что за несколько лет перед этим, когда был еще жив старый король, Гарольд попал в плен к одному из нормандских баронов, который перепродал его Вильгельму. Герцог держал Гарольда в большой чести, но домой не отпускал, пока не заручился от него клятвой, что он, Гарольд, будет помогать герцогу стать королем Англии. Вильгельм вел это дело очень ловко: велел собраться всем баронам, принести из церкви святые мощи и, когда все было готово, привел Гарольда и велел читать присягу. Скромный юноша согласился на все, и только после этого получил свободу. Вот теперь Вильгельм и напомнил ему об этом.

Английский король прислал ответ, что дал подневольную клятву и теперь не признает ее. Вильгельм, получив такой ответ, стал готовиться к войне. Прежде всего, он послал за благословением к Папе, потом призвал поодиночке каждого из своих вассалов и уговорил их помочь, обещая одному большие поместья в Англии, другому – выгодную женитьбу, третьему – добычу, одним словом, что кому больше нравилось. Все вассалы согласились участвовать в походе; духовенство обещало дать деньги; купцы – помогать товаром, а земледельцы – продовольствием. В тоже время Вильгельм огласил свой поход по всей Европе и вызвал охотников, предлагая большое денежное жалованье и участие в добыче здоровому человеку, который явится к нему с мечом и копьем или с луком. На бранный клич явились тысячи головорезов, готовых идти куда угодно и за кем угодно, лишь бы была надежда на поживу.

Весна и лето прошли в приготовлениях, каких давно не видела Европа. Во всех гаванях Нормандии работа кипела с утра и до поздней ночи: плотники рубили корабли; кузнецы и оружейники заготовляли копья, мечи, кольчуги, чернорабочие переносили изготовленное оружие и съестные припасы на корабли. В конце августа 1066 года в устье реки Дивы, между Сеной и Орной, стояли 400 больших парусных судов и до тысячи транспортных, готовых отплыть; 60 тысяч войска, расположенного лагерем, ждало лишь попутного ветра, чтоб садиться на корабли. Но его, как нарочно, не было. Проливные дожди, ненастье и холод продолжались целый месяц. Солдаты начинали роптать и многие помышляли уже о возвращении на родину. Тогда герцог поехал в городок Сен-Валери и распорядился принести оттуда раку с мощами Св. Валерия. С громогласным пением и зажженными свечами обнесли эту раку вокруг всего лагеря, потом поставили ее на аналой и прикрыли сверху святой хоругвью, которую прислал герцогу Папа, в знак того, что передает ему корону Англии. Вид святых мощей и хоругви ободрили войско. Ночью появилась на небе хвостатая звезда. Часовые разбудили весь лагерь, и воины, видя в этом явлении счастливую примету, пришли в восхищение: «Сам Господь за нас! – кричали они. – Веди нас на Гарольда». В Англии та же самая комета навела на всех уныние и страх: там ожидали большого кровопролития, пожаров и порабощения страны.

На другой день войска Вильгельма стали садиться на суда, герцог вступил на корабль последним. Герцогиня Матильда на свои деньги выстроила для него корабль, богато украшенный резьбой и позолотой; на носу этого корабля был выточен мальчик с золотым луком и такой же стрелой, которую он готовился спустить, на мачтах развевались шелковые разноцветные паруса. На другой день плавания флот пристал к южным берегам Англии, в графстве Суссекс. Недалеко от местечка Гастингса. Прежде всех сошли на землю стрелки из лука, в синих коротких кафтанах и с остриженными волосами, за ними высадились рыцари в кольчугах, больших железных шлемах с длинными и прямыми обоюдоострыми мечами, подвешенными у них сбоку. В одной руке рыцари держали большие овальные щиты с изображениями орлов, львов, драконов и разных других зверей, а в правой руке несли копья из легкого сухого дерева со стальным копьецом и маленьким флюгером на конце. По цвету этого флюгера можно было узнать: находится ли рыцарь на службе и у какого именно барона, или же он сам себе хозяин. Рыцари выступали тяжело, неуклюже, вид имели суровый, страшный. Их могучие грудь и шеи покрывали кольчуги, сделанные из маленьких четырехугольных щитиков, связанных между собой; под кольчугой была надета толстая кожаная фуфайка. Поверх лат у богатых рыцарей спадал длинный плащ тонкого сукна, перехваченный поясом. По цвету пояса можно было узнать родину рыцаря.

Железные или стальные шлемы почти у всех были позолочены или посеребрены, спереди на лицо опускалось забрало или решетка; вместо украшения на шлеме торчали: у одного – рога, у другого – звезда или орлиные крылья.

Руки рыцарей были покрыты железными перчатками, а колени особыми наколенниками. Почти всякий рыцарь имел еще при себе кинжал, чтобы заколоть сбитого противника, лук и запас стрел. За рыцарями слуги вели их лошадей, покрытых толстой кожей, окованными железом. После слуг высадились на землю пионеры, плотники, кузнецы и чернорабочие. Они тотчас принялись выгружать три деревянных зáмка, или крепостицы, срубленные в Нормандии. Герцог Вильгельм вышел последним, и едва ступил на землю, как споткнулся и упал. Многие это видели и оробели. «Чему вы удивляетесь? – спросил герцог. – Я обнял эту землю моими руками, и клянусь Божьим величием, что она будет ваша». Войско ободрилось и пошло к Гастингсу. Тут герцог приказал, прежде всего, сложить оба зáмка, снести туда все продовольствие, а потом уже разбивать лагерь. Небольшие отряды нормандцев тотчас же разбрелись по окрестностям и принялись за грабеж; население прятало свое имущество и бежало с приближением врагов, стараясь укрыться в церквах и монастырях. Однако нормандцы не щадили и церквей. Герцогу не понравились такие бесчинства: он смотрел на Англию как на свою собственность и потому строго запретил всякое насилие; он даже казнил нескольких ослушников на страх другим. Когда порядок был восстановлен, герцог взял с собой 20 всадников и поехал исследовать страну. Без всяких дорог и даже тропинок, зачастую через топи и болота, пробирались всадники, без пищи и питься, ночуя под открытым небом. Вильгельм всегда был впереди; не раз он обнажал меч, чтобы прочищать себе и спутникам дорогу через густой кустарник. Не у всех была такая богатырская сила, как у него; многие отстали от Вильгельма, другие побросали свои тяжелые шлемы и кольчуги, один рыцарь совсем изнемог, тогда герцог взял на спину все его доспехи и нес их двое суток. Он был так силен, что никто не мог натянуть его громадный лук, с которым он справлялся, как с игрушкой. Наконец, все они благополучно вернулись к войску, которое считало их уже погибшими. Велика была радость воинов, забравшихся на чужбину и доверивших свою судьбу отважному предводителю.

Король Гарольд был в это время болен, лечился от ран, но как только узнал о высадке нормандцев, дал приказ своей армии немедленно собраться к Гастингсу. Ему советовали опустошить страну и отступить к Лондону; король не послушал этого доброго совета. Ему хотелось поскорее покончить дело, и он надеялся застать своих противников врасплох. Но передовые разъезды Вильгельма вовремя известили герцога о приближении англосаксов. Они, по старинному обычаю, укрепились на холмах, недалеко от Гастингса, на месте, которое и до сих пор слывет под именем «побоища». Англосаксов было не более 15 тысяч. По всей долине холмистого гребня они насыпали земляной вал, укрепили его палисадом и обнесли плетнем, сзади позиции простирался густой лес. Войска расположились возле своих знамен. Ночью 13 октября саксонские воины уже знали о предстоящей битве. Чинно ходили по рукам полные чаши, слышались воинственные песни, прерываемые веселыми криками и звоном мечей. В стане Вильгельма ратники готовили оружие; священники, проходя между рядами, благословляли воинов и прощали им грехи. На рассвете епископ города Бойе, родич Вильгельма, накинул рясу поверх панциря, отслужил торжественный молебен о даровании победы, а потом сел на коня и принял начальство над своей дружиной. Вся армия Вильгельма была разделена на три части: в первой находились рыцари и наемники, во второй – союзные войска, как, например, бретонцы, в третьей – одни лишь нормандцы, под предводительством своего герцога. Многочисленная легкая пехота, вооруженная луками или же большими, почти в рост человека, самострелами, расположилась впереди и по бокам всех трех линий. Кроме больших окованных железом стрел, она могла кидать пули, камни и даже горючие вещества. За легкой пехотой стояла более тяжелая пехота, в железных шапках, чешуйчатом платье и с легким щитом, закрывавшим почти все тело. Наконец, за пехотой во всех трех линиях стояла конница, самое надежное войско, оплот армии. На белом испанском коне, в полном вооружении и с опущенным забралом выехал герцог в сопровождении молодого рыцаря, державшего священное знамя. Объезжая свои линии, герцог призывал воинов на брань, говоря: «Сражайтесь храбро, бейте всех! Если победим, вы будете богаты. Если я покорю государство, то для вас. Я хочу отомстить англичанам за их вероломство, измену и причиненные мне обиды; за все хочу разом отомстить, и с Божьей помощью надеюсь, что они не избегнут наказания!». Затем вся армия двинулась на лагерь англосаксов. Монахи отстали от войска и, поднявшись на ближнюю горку, остановились на молитву. Один нормандский рыцарь выехал перед фронтом и запел воинственную песню, известную во всей Галлии, причем он высоко подбрасывал свой меч и налету ловил его рукой. Войско хором подтягивало его припевами, прибавляя еще возглас: «Бог нам в помощь! Бог нам в помощь!».

Между тем англосаксы стояли неподвижно за своими палисадами, прикрытые с фронта и с флангов сплошной стеной высоких щитов. Их суровые бритые лица, острые секиры о двух лезвиях, сомкнутый глубокий строй и тишина во фронте могли бы устрашить более робкого противника. Подойдя к лагерю на полет стрелы, арбалетчики Вильгельма открыли бой, но их стрелы впивались в палисады, не причиняя вреда. Тогда линия пехоты и рыцарей подступила к воротам, но была отбита секирами и отошла в беспорядке. Герцог собрал рассеянных стрелков и приказал им повторить наступление, стреляя, этот раз навесно, чтобы стрелы могли вредить англосаксам сверху. От этой уловки англичане потеряли много раненных. Гарольд лишился глаза, но с места не сошел и продолжал отдавать приказания. Нормандцы бросились на укрепление вторично с криком: «Матерь Божия, помоги нам! Помоги!». И эта атака была отбита. Множество отбитых воинов столпилось над крутым оврагом, заросшим травой, туда срывались и пешие, и конные. В войсках Вильгельма началось смятение, прошел слух, что он убит. Тогда герцог обнажил голову и поскакал навстречу беглецам: «Я здесь, – кричал он во весь голос. – Я здесь, здоров и цел! С Божьей помощью мы победим!». Он долго скакал, пока не построил войско к новой битве. Все это время при нем оставался храбрый и верный епископ.

Еще раз ходили на штурм рыцари и вернулись разбитые. Тогда Вильгельм отрядил тысячу отборных всадников и приказал им обманом выманить англосаксов в открытое поле. Хитрость удалась. Англосаксы, закинув через плечо секиры, рассыпались по полю и в стремительном беге жаркой погони их встречали мечи и копья обернувшихся нормандцев, они повернули назад, а здесь засада, начался кровавый бой. Сдавленным саксам негде в тесноте размахнуть свои секиры, с великими усилиями они пробиваются в свой лагерь, но он уже занят. Через пролом туда ворвались конные и пешие нормандцы. На валах укрепления завязался новый ужасный бой. Король Гарольд и его брат пали под ударами мечей, защищая свое знамя, вокруг них и дальше на валах росли кучи убитых. С наступлением ночи все уцелевшие англосаксы рассеялись по полям и были уничтожены на другой день поодиночке. Спаслись только те, которые умели говорить по-нормандски, их пощадили. Тотчас после победы Вильгельм дал обещание построить на этом месте монастырь во имя Св. Троицы и Св. Мартина, покровителя галльских войск. Алтарю назначали стоять там, где сокрушено знамя короля Гарольда, а все окрестные земли поступали в дар монастырю, названному «Аббатством битвы».

Победа при Гастингсе решила судьбу Англии. Вильгельм подошел к столице, окружил ее со всех сторон и грозил заморить голодом. Избранный королем вместо Гарольда, его племянник, еще совсем юный и беспечный как ребенок, первый заговорил о сдаче Лондона. Он сам явился в лагерь нормандцев и принял присягу на верность Вильгельму. У ворот столицы знатнейшие граждане ожидали победителя. Они поднесли ему городские ключи, представили заложников и поклялись в верности. В угрюмом молчании смотрел народ на торжественное шествие врагов; горе и злоба душили его, но он не смел это высказывать, у него не оставалось сил сопротивляться чужеземцам, и он должен был спокойно смотреть, как наследник храброго Гарольда склонял голову перед убийцей.

В день Рождества Христова Вильгельм короновался короной Англии и в скором времени стал выступать против английских законов и обычаев этой страны. Корыстолюбивые победители требовали наград за свое участие в завоевании Англии: они отнимали силой имущество англосаксов, павших в бою при Гастингсе, забирали в лондонских лавках лучшие товары, перепродавали людей, как рабочую скотину: человек шел за 40 копеек, за 70 копеек в год, ремесленники и особенно оружейники – немного дороже. Королю достались в наследство от прежних королей Англии целые груды золота, полторы тысячи зáмков и почти все главные города государства. Теперь он стал самым богатым и сильным из всех государей Европы. Вильгельм разделил всю Англию, кроме своего удела, на 700 больших и 60 тысяч малых участков, которые отдал нормандским баронам и простым воинам, обязав их нести за это военную службу и вносить денежную подать. Эта раздача земель положила начало нынешней богатой и гордой английской знати, но в то время еще покорной своему королю – завоевателю.

Первое время владычества нормандцев английский народ молча страдал, так как не нашлось человека, способного вести его на смертный бой. Но вот забегали гонцы с одного конца Англии на другой. И в хижине бедного пастуха и в замке владельца первое место уступали гонцу, ему давали лучший кусок, наливали большую кружку пива, и когда он передавал добрые вести, что там-то или там-то собираются борцы, то слушатели восторженно хватались за мечи и сами клялись умереть за родину. Скоро все узнали, что Эдвин Моркар и другие сподвижники саксонских королей подняли толпы смельчаков и, укрывшись с ними в непреступных трущобах, кружились, как шмели, вокруг войска. Они быстро нападали, неожиданно, отрезали небольшие отряды, истребляли врагов в одиночку, а в случае появления больших сил, они исчезали бесследно, как будто проваливались сквозь землю. Это было не войско, а целый народ, с отчаянием и ненавистью искавший случаи хоть чем-нибудь отомстить ненавистным чужеземцам.

Близ Кембриджа, на лесистом островке, собралось несколько отрядов из самых отважных бойцов. Они выкопали ров, насыпали валы и из этого укрепления ежедневно делали вылазки на зáмки соседних нормандцев. Дошло до того, что владельцы стали пленниками в своих собственных зáмках: они не смели выехать даже на охоту. Тех, кто решался на это, беспощадно убивали, или они попадали в плен, откуда их выкупали за очень большие деньги. На сто миль кругом страна трепетала, отважные предводители: Гируард, Моркар и Эдвин устраивали набеги, побивали королевские войска. Каждая победа умножала запасы их оружия и продовольствия. Отягощенные добычей, они возвращались в свое укрепление и наполняли склады на случай осады. Король Вильгельм выступил против них во главе своих войск. По мере того, как он подходил, дороги становились непроходимые, болота – более топкими, на каждом шагу попадались засеки. Тяжелые всадники погружались в трясину, отряд должен был останавливаться и вытаскивать их поодиночке. Как только король обложил укрепление, тотчас приказал насыпать гати, но беспрестанные вылазки мешали работе. Тогда Вильгельм велел выставить впереди рабочих старую и безобразную старуху, которая кривлялась, размахивала руками и напускала волшебные чары на лагерь англосаксов. Те испугались и уже думали, что их дело пропало, но Гируард сделал вылазку, и в лесном пожаре сгорели не только старуха, но и многие рабочие и воины.

После шести месяцев осады работы нормандцев мало продвинулись вперед, но и у осажденных продовольствие было уже на исходе, это их и погубило. Между саксами нашлись изменники, которые, пробравшись в лагерь короля, вызвались указать скрытую тропинку, за эту услугу они требовали, чтобы им оставили все прихваченное богатство и позволили бы спокойно дожить в каком-нибудь монастыре. Хотя все это и было обещано, но осталось неисполненным: взявши укрепление, нормандцы ограбили его дочиста и перебили всех обессиленных защитников. Один Гируард с горстью земляков успел пробиться в свой замок, где он долго еще оставался страшен для своих заклятых врагов – нормандцев. Все недовольные и опальные находили у него в замке безопасный приют и вместе с ним нападали на проезжих путях, душили на ночлегах, на охоте – в лесах и полях. Это были последние попытки англосаксов возвратить прежнюю свободу. Власть нормандцев утвердилась навсегда.

Однако могущественный и богатый король Англии был несчастлив в семейных делах и закончил свою жизнь очень печально. Он жил то в Англии, то в Нормандии, где находилась его жена Матильда. Их взрослый старший сын, Роберт, потребовал у отца свое наследство – Нормандию, и когда получил отказ, поднял на него оружие. Отец и сын сошлись на поле битвы к лицу и узнали друг друга. Вильгельм проклял сына. Болезненная и удрученная горем Матильда узнала об этом и вскоре скончалась. Это было единственное существо, которому покорился гордый и самонадеянный король. После смерти королевы остался ковер ее работы, длиной в 50 аршин. Она вышила шелками не только все подвиги своего мужа, заканчивая битвой при Гастингсе, но и разные случаи из его детства. По этим вышивкам можно судить об одежде, вооружении и обычаях той далекой эпохи.

В последний год своей жизни Вильгельм поссорился с французским королем за то, что тот обозвал его «толстяком», между ними началась война. Нормандцы ворвались в небольшой городок Мант и, по обычаю того сурового времени, сейчас же его подожгли. На одной из городских улиц лошадь Вильгельма обожгла ноги и упала на кучу горящих обломков. Король ударился животом о переднюю луку и с трудом поднялся. Уже совсем больного его отвезли в Руан, и здесь на руках монахов он умер 8 сентября 1088 года. В своем предсмертном завещании король поделил владения между сыновьями и приказал отпустить всех пленных на свободу. Пожертвовал большие суммы денег на церкви и монастыри: на церковь Св. Марии, сгоревшую в городе Манте вместе с двумя монахинями, король назначил особый вклад, так как считал свою смерть Божьим наказанием за попущение этого тяжелого греха.

Проповедь Петра Пустынника

Народы Запада, принимая Христова учение, мысленно обращали свои взоры к Востоку, к местам, освященным стопами Спасителя. Из Галлии, Германии, Италии, Испании и других стран христианского мира шли тысячи богомольцев поклониться Святому гробу. Эти путешествия не прекращались даже и во время переселения народов. Бедный странник с посохом шел по полям, где происходили жестокие побоища, и никто его не трогал.

Обычный путь латинских христиан был таков: они шли на Цареград, переправлялись морем в Сирию и достигали сухопутьем Иерусалима. Здесь, пробыв несколько дней в посте и молитве, приближались к гробу Господню и омывали слезами Голгофу. Более благочестивые обходили после этого все окрестные места: поднимались на Сион, спускались в Иосафатову долину, ходили в Вифлеем и посещали гору Фавор, отсюда отправлялись к Иордану, чтобы омыть свои грехи в водах этой священной реки. В Иерихоне богомольцы собирали масленичные и пальмовые ветви, которые несли на родину, а некоторые не довольствовались и этим: через пустыни Сирии они ходили к горам Синаю и Хореву, на обратном пути посещали берега реки Евфрата, где вел счастливую пастушескую жизнь праотец еврейского народа – Авраам. Такие путешествия в то время были не особенно трудны: Святая Земля находилась еще под властью христианских государей, она цвела обилием и красотой, ее поля – хорошо возделаны, горы покрыты кедровыми лесами. Часто на пути попадались городки, деревеньки, монастыри; шла бойкая торговля между Цареградом и странами Востока. Но это продолжалось недолго: из пустынной Аравии явился новый завоеватель, о котором рассказано в статье «Завоевание арабов». Этот народ разрушил счастье христиан.

Им стало легче, когда калифом стал славный и мудрый правитель Гарун-аль-Рашид. Он вошел в дружбу с Карлом Великим, писал ему письма и посылал подарки: благовонную мирру, шахматы, часы, слоновую кость, но самый главный и драгоценный подарок – это ключи от гроба Господня. Карл Великий устроил тогда убежище для богомольцев. Оно состояло, как тогда говорили, из 12 гостиниц, к которым принадлежали отдельные поля, виноградники и обширный сад в Иосафатовой долине. Близ Силоамской купели устроили особое кладбище для богомольцев, умиравших в Иерусалиме. Многие христиане стали теперь доживать свой век в стенах Святого города: они молились о себе, о своей далекой родине, читали священные книги, помогали делами милосердия странникам, ухаживали за больными, хоронили мертвых, показывали святые места, снабжали пищей и всем необходимым. Многие христиане отправлялись в Палестину и для торгового дела. Рядом с пилигримом шел купец. Он вывозил оттуда шелк и разные драгоценности, которые служили украшением христианских королей. Но каждый богомолец непременно приносил из Иерусалима святые мощи; он отдавал их в церковь или хранил в семье, таков был тогда обычай. Всякое преступление, самое тяжкое, даже братоубийство иступлялось путешествием в Святую землю. Виновный приговаривался или судом короля, или же более высшим судом святого отца; и он был обязан исполнить приговор. На богомольца, который благополучно вернулся из Святой земли, смотрели иначе: в нем видели святость. Часто его провожало и встречало духовенство, кропило святой водой его одежду, сумку и палку. Но между ними были и такие, которые ходили собственно для того, чтобы похвастаться своими приключениями, они рассказывали разные небылицы, смущали тем истинно верующих.

После смерти мудрого Гаруна, христиане недолго наслаждались миром. Арабы стали подозревать христиан Палестины в тайных сношениях и помощи грекам, с которыми они вели частые войны. В случае какой-либо неудачи, христиане Иерусалима и Сирии подвергались яростной мести арабов.

Когда греческий император Никифор Фока взял Антиохию, то иерусалимского патриарха осудили за сношение с греками: его сожгли на костре, в тоже время было сожжено несколько церквей. При султане Хакиме началось беспощадное истребление христиан, в них стали видеть самых заклятых врагов, которых не следует щадить. Появились мученики. Все церковные церемонии были строго запрещены; церкви превращены в конюшни, Храм Гроба Господня разрушен до основания. Несчастные христиане рассыпались по всему Востоку, весь христианский мир был глубоко опечален. Появились разные небесные явления, которые окончательно смутили умы. Все заговорили о конце мира, и всякому набожному человеку хотелось умереть в городе, где страдал и был распят сам Господь.

В XI столетии, чаще, чем прежде, совершались путешествия в Святую землю. Туда шли графы и князья, монахи и священники, епископы и даже короли. Такие знатные лица шли с большой свитой, которая возрастала в числе по мере приближения к святому городу. В 1064 году в одной толпе богомольцев, которую вел майнцский епископ, считали не менее семи тысяч человек, многие из них полегли дорогой в боях. Никогда еще стечение народа не было таким великим в Иерусалим, несмотря на жестокости магометан: все думали, что Вечный Судья явится именно теперь и в этот город. Толпы народа покрывали дороги, их грабили, убивали, а они все шли, да шли. У стен Иерусалима их ждали новые испытания: арабы, или как их называли, сарацины, требовали по червонцу с человека. У кого были деньги, те давали, а бедняки так и пропадали под стенами от голода, болезней, от непривычки к знойному климату Палестины. И те счастливцы, которые попадали в город, тоже терпели горе, часто находили там и смерть. Случалось, что во время божественной службы, когда христиане лежали в слезах пред алтарем, врывались в церковь буйные толпы. С криком бросались они на духовенство, били его палками, кидали священные сосуды, срывали иконы и топтали их ногами. Ни один большой праздник не обходился без побоища и осквернения христианской святыни. Богомольцы, возвращаясь в Европу, рассказывали про те мучения, которые они там вынесли. Многие христиане помышляли об освобождении Гроба Господня из рук неверных, но для этого нужно было действовать сообща, дружно бороться, а у христиан шли вечные споры. Короли спорили с вассалами и духовенством, вассалы жили не в ладах с городами, ссорились друг с другом и так без конца.

Торговые города Средиземного моря собрались как-то и выслали морскую силу против сарацин, но их никто не поддержал – дело ничем не кончилось. А между прочим, положение христиан еще более ухудшилось, когда Сирия и Палестина из-под власти арабов перешли во власть турок. Это бедное племя жило в палатках и переходило с места на место, кочуя около берегов Каспийского и Аральского морей. Турки питались молоком своих коз, дикими яблоками, грушами, кореньями и тем, что было под рукой. У них не было настоящего Отечества – жили там, где находили хорошие пастбища, где паслись их лошади и козы. Но в тоже время они были храбрыми, любили войну: падки к грабежу и хищничеству. Никто на Востоке не ездил так хорошо верхом, как турки, никто так хорошо не владел копьем и не стрелял из лука, как эти кочевники. Стрельба с лошади была их любимым занятием, причем они забрасывали свои пики за плечо.

В XI столетии турки приняли магометанскую веру и подобно арабам устремились на покорение мира. Воинственное племя без труда завоевало Малую Азию, Сирию и Палестину. Ни арабы, ни греки не могли сломить их дикого мужества. Каждый турок носил копье с надписью своего имени и клялся заставить уважать это копье, а предводитель посылал в орду только свой лук, и этого было достаточно, чтобы вся орда поднималась, как один человек. В бою они располагались по ордам и семействам. Наступали в беспорядке, толпами, без передовой и тыльной стражи. Всадники, действуя в одиночку, вызывали противника и начинали отдельные схватки. Потом схватывались кучками и, наконец, вся их армия бросалась на противника. Она – как морская волна – то набегала, то отливала, пока не кончится бой. От одного перса турки научились окапывать свои лагеря, но атаку и оборону укрепленных мест они долго не умели вести. Потом уже у них появились мечи, латы и разные приспособления в боевом порядке – в виде авангарда и резервных частей. Турки любили прибегать к засадам: притворно побегут, а засадные части перекроют дорогу. Когда неприятель обращался в бегство, они, как и арабы, следовали за ним по пятам, истребляли всех до последнего человека. В нравах турок замечалась хитрость, коварство, на их обещания нельзя было полагаться. И вот эти-то кочевники в самой грубой одежде, обернутые войлоком, на лошадках с деревянными стременами, с самым скудным вооружением, в течение каких-нибудь десяти лет стали господами, сделались хозяевами богатых стран, густонаселенных, знакомых с наукой, с искусством. В 1084 году они взяли даже Антиохию, богатейший город на Востоке, принадлежавший до сих пор грекам. Незнакомые с торговлей и земледелием, турки разрушали города и продолжали вести кочевую жизнь: жили в палатках, их кони и козы бродили между развалами. Но завещание Пророка они соблюдали свято и, наследуя земли арабов, унаследовали от них ненависть к иноверцам. И они считали бой за веру и смерть в бою – за лучшую дорогу к вечному спасению. По закону каждый турок должен был идти на войну, за исключением детей и безумных, даже старики, женщины, больные и слабые должны помогать в защите. Таковы были новые враги христиан, совсем дикие, склонные к насилию и к тому же страшно жадные. Все это скоро испытали на себе бедные богомольцы.

Однажды между простыми богомольцами появился человек, которого они стали замечать. Звали Петром Пустынником, родом француз, незнатного происхождения, но имел большой ум и теплую душу, отзывчивую к страданиям ближних. Напрасно он искал счастья в жизни, ему были немилы ни наука, ни семья, ни звание воина, ни духовный сан. И он ушел в пустыню, где вел жизнь строго подвижника. Он поступил так, как поступили тогда и многие другие, даже более богатые и знатные, также искавшие спасения души. Князья оставляли свои земли и шли в монастыри, чтобы быть ближе к Богу; монахи вовсе покидали монастыри, где шум мирской жизни казался им еще страшнее. Как и Петр Пустынник, они уходили от мира, пребывали в посте и молитве, пока их не осеняло благодатное просветление. И Петр Пустынник скоро почувствовал в себе силу к проповеди, к поучению народа. Когда он говорил, то его слова проникали в душу и приводили в трепет сердца. Бедный отшельник, без почтенного звания, без денег стал велик силой своего слова и делал то, что хотел. Его сердце обливалось кровью при виде жестокостей и насилий мусульман. Он кипел весь гневом, когда слышал рассказы о страданиях христиан или когда сам видел поругание христианской святыни. Он задумал об освобождении Гроба Господня и пошел к иерусалимскому патриарху. Это был белый как лунь старец, переживший много бед на своем веку. Между ними началась задушевная беседа. Когда Петр Пустынник со слезами и дрожащим голосом спросил: «Нельзя ли положить конец страданиям христиан?», то патриарх ответил: «Плач, печалься, сын мой; но не в твоей власти помочь нам. Разве ты не видишь, что Господь отвратил от нас свое милосердное око? Вся Азия в руках мусульман. На земле нет силы, которая вызвала бы нас из рук неверных».

– Но настанет же день, – сказал Пустынник, – когда Запад придет на помощь Святому граду?

– Да, ты прав, сын мой: это будет тогда, когда мера наших страданий переполнится, и Господь коснется своей десницей сердца князей и пошлет их сюда.

Продолжительная и задушевная беседа наполнила их сердца надеждой. Пустынник поклялся поднять народы Запада на освобождение Иерусалима, а патриарх написал письмо в Рим, к Папе и к сильным государям.

После этого Петр Пустынник со всем жаром своей души стал готовиться у Гроба Спасителя и слышал небесный голос: «Петр! Восстань, иди на Запад и возвести о нуждах моего народа! Настала пора избавления». Эти слова часто отзывались в душе Пустынника. Он не в силах был превозмочь себя больше, забрал письма от патриарха, сел на первый корабль и отплыл в Италию. Здесь он бросился к ногам святейшего отца и рассказал ему все, что видел, и все, что с ним случилось.

Римские Папы того времени, будучи владетельными государями, имели, кроме того, большую власть во всех мирских и духовных делах. И короли, и народы смотрели на святейшего отца как на наместника Христа и всякое его приказание принималось, как приказание самого Господа. Власть Папы была тогда единственной сильной властью на Западе.

Храм Гроба Господня

Греческий император, видя свое бессилие против турок, обращался еще к Папе Григорию за помощью, обещал за это воссоединение церквей – греческой и римской. Папа Григорий готов был исполнить эту просьбу. Он уже мечтал о присоединении Иерусалима к своей церкви и стал поднимать западные народы на борьбу с мусульманами, но потом другие, более близкие дела, отвлекли его внимание, так что он умер, не успев ничего сделать.

Его преемником стал Урбан II – француз знатного происхождения, исполненный рыцарского духа. Он выслушал Петра Пустынника, принял от него письмо патриарха и пообещал свою помощь, благословил его на проповедь.

В рясе богомольца, опоясанный веревкой, без шапки и босой с крестом в руках Петр Пустынник сел на мула и через альпийские горы направил свой путь во Францию, а оттуда – в Германию. Он переезжал из города в город, из деревни в деревню и повсюду говорил, где только были люди: в церквах, на кладбищах, на площадях, на полях, в замках и хижинах. Он описывал посрамление святых мест, рассказывал о мученической смерти несчастных богомольцев, о их страданиях и жестокости турок. Если не хватало слов у вдохновенного Пустынника, он бил в себя в грудь, раздирал ее ногтями и проливал горькие слезы. В своих странствиях Петру часто случалось встречать больных богомольцев, возвращавшихся из Палестины. Это было дорогая для него находка. Он брал их с собой, указывал на их раны и рубища, как на живое свидетельство того, что он говорит правду. При таком зрелище сердца зрителей ныли от боли, негодования: раздавались крики сострадания и яростной мести. Народ теснился возле проповедника, везде его встречали как Божьего посланника. Всякий почитал себя счастливым, если ему удавалось коснуться его одежды, волосы, вырванные из хвоста или гривы его мула, хранились как святыня. Богатые несли ему деньги и драгоценности на освобождение Иерусалима. И богатые, и бедные клялись положить свою жизнь за святое дело.

В то же время греческий император Алексей, по примеру Михаила, обратился за помощью к Папе Урбану II. Утвердившись в Малой Азии, турки угрожали теперь самой столице греческих царей и Афинам. Для спасения Империи надо было взять обратно хотя бы одну Никею, но Алексей, несмотря на свою храбрость, не в силах был собственными средствами бороться с турками. Он разослал послов, писал письма к Папе, к латинским государям, призывая их на Восток и обещая в награду богатые и плодоносные страны, принадлежащие некогда грекам. Тогда Папа Урбан принял это дело близко к сердцу. Он назначил в город Клермон, во Франции, собор, и на этот собор, кроме послов императора Алексея, прибыло более 200 епископов, 400 аббатов, множество священников и светских владетелей: графов, князей, баронов и рыцарей. Несметная толпа народа собралась на городской площади.

Тихо и величественно вошел на трон Папа, окруженный кардиналами и преподал всем благословение. Все присутствующие преклонили колени; настала мертвая тишина. Рядом с троном стал человек, в самой грубой одежде, с посохом в руке – это был Петр Пустынник. Он начал говорить во имя Христа: напомнил обиды и гонения, причиненные турками, рассказал, как христиане, обремененные цепями, таскают плуги или переносят на спинах тяжелую ношу, как турки отбирают деньги за то, что христианин мог поклониться Гробу Господню, как у нищих отнимают кусок хлеба и сдирают последние лохмотья, как тащат священников на поругание: секут их розгами, рвут на них священные одежды и казнят.

Клермонский собор

Рыдания не дали закончить проповеднику: он совсем изнемог, упал на колени и рыдал неудержимо. Собрав последние силы, он вдруг поднялся и могучим голосом призвал сильных мира на защиту веры и креста. Как награду он пообещал им Царствие небесное.

Уже раздались одобрительные крики, когда заговорил сам Папа: «Вы слышали, что народ, избранный Богом, гибнет под нечестивым игом мусульман. А, между тем, эти люди Божии не хотят покидать Гроба Господня: они боятся отдать его на посрамление. Они не хотят оставить страждущих и больных без утешения. Горе нам, если мы будем наслаждаться при виде этих мучений. Пришло время идти в битву за святое дело. Не за обиды человека вы будете мстить, но за оскорбление, нанесенные Богу и Его Предвечному Сыну. Оторвитесь от ваших домов, идите освобождать Сион, и из рода в род, из века в век, память о вашем благочестии, о ваших подвигах будет сохраняться, как драгоценная святыня».

Когда Урбан закончил, все как один человек, вскочили со своих мест. Раздался дружный единодушный крик: «Да будет воля Божия! Да будет воля Божия!».

Никогда еще человеческое слово не имело такой силы, как здесь, в Клермоне. Когда волнение немного утихло, Папа взял крест и, показав его всем присутствующим, сказал: «Иисус Христос из Своей могилы дает вам этот крест; Он приведет к вам разбросанных сынов Израиля. Носите его на плечах, на груди; пусть он блистает на оружии, на знаменах. Он вечно будет напоминать вам, что Иисус умер за вас, и что теперь вы должны умереть за Него».

Один из кардиналов громким голосом прочел молитву покаяния, весь народ с горячими слезами бросился на колени, бил в себя в грудь и принял отпущение грехов. Присутствующие рыцари и бароны дали клятву защищать веру и своих собратьев-христиан; некоторые государи велели сказать через послов, что пойдут в Святую землю. Вызвался идти и епископ Адемар, человек, близкий к Папе, прославленный своей кротостью и усердием к защите церкви. Все желающие принять крест толпились к святому отцу, который прикалывал его к правому плечу, отчего и сами походы стали называться – крестовыми походами, а воины участники в них – крестоносцами. Папа сам было хотел вести войско, но дела задержали его в Европе, и он назначил вместо себя епископа Адемара. По этому случаю были составлены на время войны особые законы. Всем крестоносцам обещано отпущение грехов, их семейства, а равно и имущество на все время отсутствия поручались церкви и молитвам святых апостолов Петра и Павла. Тех же, которые будут мешать походу, предали анафеме, точно также осудили и тех, которые дадут клятву, а потом не исполнят ее. Срок окончательного выступления в поход назначил сам Папа.

Первый крестовый поход

Тотчас после Клермонского собора начали собираться рыцарские ополчения и собирались они долго, основательно. Так, из южной Франции граф Раймунд Тулузский, человек богатый, умный и набожный, собирался целый год, тщательно вооружая своих воинов. К Раймунду примкнули рыцари и графы южной Франции, тут уже было несколько епископов, в том числе Адемар. Дворянство средней и северной Франции собиралось под знаменами графа Гуго, брата короля. Сын Вильгельма Завоевателя – Роберт, герцог нормандский, чтобы подняться в поход, заложил свою землю брату, королю Англии. На эти деньги вооружил нормандцев и присоединил к ним всех рыцарей Англии, пожелавших принять участие в походе. Граф Роберт Фландрский, как человек богатый, сам собрал большое войско, хотя как полководец был неважный, но мог работать тяжелым мечом и таким копьем, которых другому даже не поднять. Из Прирейнских земель собрался граф Готфрид, герцог Нижней Лотарингии, потомок Карла Великого. Кроме знатного происхождения, он выделялся своим умом, благородством, храбростью и щедростью. В его многочисленном войске, собранном на обоих берегах Рейна, находились между прочими рыцарями и его родные братья: Балдуин, будущий король Иерусалимский и храбрый рыцарь Евстафий. В южной Италии граф Тарентский Боэмунд, старший сын и сподвижник знаменитого норманнского вояки Гискара, был так беден, что не мог на свои средства собрать войско. Но по отваге и мужеству Боэмунд не знал себе соперников; его железная, закаленная натура не боялась никаких лишений; кроме того, как человек бывалый на Востоке, он был очень дорог для прочих крестоносцев. Узнавши, что рыцари южной Италии собираются воевать с жителями одного городка, Боэмунд явился между ними и сказал: «Если целый свет подымается, я не могу сидеть сложа руки. Я выступаю в поход. Кто из вас, рыцари, примет крест спасения и последует за мной на борьбу за Христа?». Как искра в порох упали эти слова среди рыцарей. Они столпились вокруг смелого норманна и потребовали, чтобы он раздал им кресты. В короткое время Боэмунд собрал армию, не уступавшую в числе войскам Раймунда Тулузского и Готфрида Булонского. Тут были и Танкред, племянник Боэмунда; хитрый и жадный, как истый норманн, кроме того, он был честолюбив, искал опасных приключений и славы непобедимого героя.

Осенью 1096 года все приготовления были окончены, и Папа Урбан II написал греческому императору, что 300 тысяч крестоносцев выступают в поход для освобождения Святой земли. Нужно думать, что святой отец считал в этом числе всех слуг, собственно же воинов было гораздо меньше, но они были опытны в военном деле, прекрасно вооружены, снабжены запасами и всем необходимым для трудного и дальнего похода. Одно было плохо, что они не имели общего начальника, никто из предводителей, собравших свою армию, не захотел подчиняться другому. Верховным вождем считался Папа, но он оставался в Европе, а епископ Адемар, заменявший его первое время, почти не принимал участия. Известно только одно его приказание, а именно: чтобы все вожди направлялись к Константинополю, как сборному пункту.

Боэмунд Тарентский прибыл из Италии, другие ополчения шли сухим путем, через Германию, Венгрию и Болгарию. В декабре 1096 года они сошлись в Константинополе, где встретились первые препятствия к дальнейшему походу. Греческий царь требовал от предводителей присяги, что все завоевания на Востоке земли будут принадлежать ему, а он уже от себя будет их раздавать – кому пожелает. Одни дали охотно присягу, другие – нет; дело доходило до оружия. И хотя все эти споры кое-как уладились, но у крестоносцев навсегда осталась неприязнь к Греческой империи. В апреле следующего года все ополчения переправились через пролив и подошли к городу Никее. После первых турецких завоевателей владения мусульман, особенно по соседству с греками, раздробились между многими независимыми султанами. Так, в городах Никее и Иконниуме водворился Кильдиж-Араслан. Рядом с ним – другие, и так далее, до границы Египта. К счастью, они между собой враждовали. Крепкая каменная стена и 370 башен защищали город Никею, расположенную по уступам гор, с западной стороны Асканийского озера, волны били прямо в стену, так что Никея считалась совершенно неприступной. Султана в городе не оказалось, и крестоносцы успели обложить Никею, кроме южной стороны. Каждый их стан укреплялся наскоро палисадом и валом. 14 мая Боэмунд совершил нападение и повторил его несколько раз, но был отбит. Точно также оказались неудачны попытки греческого вождя Батумита склонить единоверцев к сдаче города. В это время крестоносцы узнали о приближении стотысячной армии Кильдиж-Араслана, спешившего на выручку. Он составил такой план: пробиться частью войск в город с южной, еще не занятой стороны, и вместе с гарнизоном сделать вылазку, а прочим войскам обойти крестоносцев и одновременно ударить на них с тыла. Однако этот план не удался, потому что Раймунд успел вовремя подойти и занять своими дружинами оставленное для них место. В полдень 10 тысяч турецких всадников спустились с гор и к своему удивлению встретили жестокий отпор: тогда Кильдиж-Араслан набросился с 40-тысячным отрядом со стороны гор, где стояли главные силы под начальством Готфрида Булонского. И здесь турки были разбиты, с потерей 4 тысяч всадников. Остальные, пользуясь темнотой ночи и быстротой коней, успели спастись. Султан отступил вглубь Малой Азии, чтобы собрать новые силы, а Никею бросил на произвол. Гарнизон и жители не унывали. Они мужественно отбивали приступы крестоносцев, разрушали огромными камнями крытые ходы, которыми христиане старались подойти к стенам и наносили большой урон стрелами. Турки беспрепятственно подвозили озером провиант и свежие войска.

Осада Никеи затянулась бы надолго, потому что крестоносцы не умели брать крепостей, но одному итальянскому инженеру удалось под прикрытием надежной черепахи (так назывались крытые ходы) подкопать фундамент угловой башни и разрушить ее, а греки тем временем перетащили несколько галер и спустили на озеро. Теперь и неприступная стена могла быть атакована. Тогда турки пошли на переговоры с греческим вождем Батумитом и согласились сдать ему город. Крестоносцы ничего не знали об этих переговорах, и на 20 июня назначили общий приступ. В крепости открыли ворота, впустили греков и снова их закрыли. Крестоносцы немало удивились, когда увидели на стене караулы своих союзников. Заполучивши богатый и сильный город, греческий царь отдарил простодушных крестоносцев подарками, они тогда еще не знали, что такое хитрость, изворотливость и лукавство греков.

Из-под Никеи одна колонна направилась долиной Горгони, а другая – равниной Дориолен, 31 числа войска Боэмунда, Танкреда и Роберта, герцога Нормандского, нашли в изобилии воду и припасы. Только они отдохнули и собирались выступать, как лазутчики дали знать о приближении турок. Боэмунду пришлось в этот день начальствовать. Он приказал фланге боевой линии примкнуть к густому тростинку, чтобы неприятель не мог их обойти, из всех повозок построил табор и укрепил его кольями от шаров. Этот табор, в котором собрались все женщины, дети и больные воины, должна была защищать пехота. Конницу Боэмунд разделил на три части: две части ввел в боевую линию, под начальством Танкреда и герцога Нормандского, а третью часть взял к себе в резерв. Переправу через реку, впереди фронта, он также прикрыл конницей. Вместе с этими распоряжениями, Боэмунд послал довольно значительный отряд известить Готфрида об опасности. Только что войска заняли свои места, как турки, спустившись с окружных высот, открыли бой градом камней, стрел и «дьявольским» криком. Множество лошадей было убито или ранено. Христианские рыцари переправлялись поодиночке за реку, стали бить турок. Султан отдал приказ отступать, что еще больше завлекало рыцарей. Вдруг заиграли трубы, забили литавры: вся неприятельская армия, силой около 150 тысяч всадников, бросилась вперед, смяла рыцарей и вихрем пронеслась по полю битвы. Много храбрых рыцарей пало под их ударами, в том числе Роберт, граф Парижский. Смелость и быстрота турок были так ужасны, что скоро толпы всадников очутились перед табором, его взяли с первого натиска, и турки рассыпались для грабежа, как волки. Боэмунд повернул назад уцелевшие фланги и успел их прогнать; но прибывали новые толпы, и мало-помалу победа склонялась на сторону мусульман. Тщетно Боэмунд бросался вперед, то назад. Танкред, окруженный врагами, сломал копье… В эту опасную минуту подошли 50 тысяч рыцарей и турки отступили на высоты. Христианское войско перестроилось: на левом крыле стояли норманны Боэмунда, на правом – лотарингцы, в центре – французы, под начальством Раймунда; пехота и часть рыцарей составили резерв, под начальством Адемара. Епископы, в конном облачении, объехали войска и благословили их. С криком: «Да будет Божья воля!» – вся христианская армия перешла в наступление. Епископ Адемар направился в тыл. Ни стрелы, ни крики неприятеля не могли сломить грозного воодушевления крестоносцев. Турки рассыпались, а рыцари пустились за ними в погоню, стараясь захватить свежих коней. Стан неверных – первая добыча христиан – был захвачен целиком и пошел в дележ. На другой день крестоносцы занялись погребением павших товарищей, которых насчитали до 4 тысяч.

Султан с остатками армии, отступая вглубь Азии, истреблял теперь все, что можно было уничтожить: плодородные страны он превратил в пустыню. По временам крестоносцы испытывали мучения от жары и недостатка в продовольствии, но они переносили все с радостным чувством надежды на Божью помощь. Как истые странники, они жили между собой подобно братьям, делились всем поровну – хотя зачастую и не понимали друг друга. Продвигаясь все дальше и дальше, крестоносцы вошли в сношения с армянами, давними врагами турок. Один из вождей, Балдуин Фландрский, брат Готфрида Булонского, сделался, по желанию армянского народа, их королем в городе Эдессе. Это событие позже помогло крестоносцам. Только в конце октября они подошли к Антиохии, где задержались более года, выдержали жестокие битвы и вынесли самые тяжкие страдания.

В то время Антиохия считалась одним из величайших и прекраснейших городов Средиземного моря. Она лежала на день пути от моря, частью в богатой долине Оронта, а частью – на крутых предгорьях. Это сторона города, в том числе и замок, стоящий на высокой скале, была совершенно неприступна. Городские стены, в окружности около 20 верст, была частью иссечения в скале, а частью построены, но так прочно, что уцелели до сих пор. По ним разъезжали колесницы, запряженные четверкой в ряд. В разных местах стояли около 450 башен, окруженных глубоким рвом. Владельцем этой сильной крепости считался султан Баги-Сиян, человек грубый и жестокий, но искусный военачальник. Он приготовил для защиты Антиохии 30 тысяч воинов. Крестоносцы небрежно повели осаду, они расположились против стены в долине Оронта, а прочие места оставили без наблюдения. Да и войско, утомленное трудными походами и частыми битвами, забыло в благодатной Сирии свои невзгоды и предалось теперь веселой, беспечной жизни. От этого скоро открылся недостаток в съестных припасах. Баги-Сиян зорко следил за своими врагами и скоро заметил их беспечность. Его легкие войска стали тревожить христиан, подвоз припасов прекратился вовсе, у крестоносцев настал голод. Вдобавок ко всему, наступила зима, или по тому климату – проливные дожди, бури, вследствие чего в войске наступила смертность: каждый седьмой человек умирал. Пошатнулась дисциплина, в рядах начался ропот на тягости похода. Чтобы помочь беде, крестоносцы обратились за помощью к армянам, подвоз припасов возобновился. Осада города стала более полной, в разных местах построены укрепления или замки: на горах замок – Боэмунда; внизу, напротив моста через реку Оронт, – замок Раймонда; и недалеко отсюда – замок Танкреда. Этот рыцарь ежедневно объезжал город и осматривал стражу. Эмир Баги теперь притих, особенно после одной неудавшейся вылазки, когда его порядочно побили. Прибывшие морем инженеры из Генуи помогли устроить подвижные башни и метательные орудия, но упорство защитников и их мужество возрастали по мере опасности. Уже прошло 9 месяцев осады, число христиан уменьшилось почти на 100 тысяч. Вдруг они узнают, что на них идет сильнейший из всех турецких султанов по имени Кербога из города Мосула. Он соединил все враждующие силы и решился окончательно раздавить крестоносцев. Если бы Кербоге удалось прийти раньше, чем сдастся Антиохия, то христианам, измученным и обессиленным, оставалось одно – принять честную смерть под стенами осажденного города.

Боэмунду давно хотелось удержать за собой Антиохию, в случае ее падения, и он пустился теперь на хитрости: объявил крестоносцам, что не хочет продолжать войну, разве что пообещают отдать ему город. Кроме того, ему удалось переговорить с одним армянином, принявшим магометанство, который из мести к эмиру дал знать, что может впустить христиан в угловую башню. Боэмунд, конечно, с радостью согласился и сейчас же объявил крестоносцам, что он отворит им ворота, лишь бы они еще раз пообещали оставить в его владении Антиохию. Крестоносцы не сразу согласились. Они напомнили ему, что дали присягу греческому императору. «Причем же теперь присяга, – говорили они, – если мы будем разбирать себе владения?». Хитрый Боэмунд как будто отказался, но продолжал ждать вестей о приближении Кербоги. Так и случилось. Ввиду опасности предводители согласились на все, лишь бы занять Антиохию.

Вечером 2 июня 1098 года Боэмунд повел часть своих норманн в горы и дальним ночным обходом приблизился к башне, которой командовал армянин. Как только стало рассветать, Боэмунд сам расставил штурмовые лестницы. Войска тихо поднялись, перебили стражу и открыли ворота. Прочие крестоносцы были уже готовы к нападению. Турки, захваченные врасплох, почти не сопротивлялись, тем более, что против них тотчас вооружилось христианское население города. Все улицы были запружены войсками: крики, убийства, преследования продолжались до тех пор, пока перебили всех турок. Баги-Сиян убежал через калитку и скрылся в горах, где его все-таки нашли и убили, а одному из его сыновей удалось собрать две тысячи воинов и пробиться с ними в цитадель. Тут он засел крепко и надолго. Боэмунд ничего не мог с ним поделать. Остальное войско мало об этом заботилось, не думало и об опасности, угрожавшей ему с востока. Истребивши турок, христиане занялись разрушением домов, потом набросились на уцелевшие запасы продовольствия, уничтожая их, и никакая власть не могла тогда прекратить их своевольства.

Через три дня подошел Кербога. Одни говорят, что он привел 150 тысяч, другие 300 тысяч войска. Если бы он не потерял под Эдессой три недели, то пришел бы раньше и судьба крестового похода была бы иная. Балдуин отстоял Эдессу, а крестоносцы успели занять Антиохию. Но и теперь приходило в голову: не наступил ли последний час крестового похода? Кербога обложил город так, что христиане не смели и подумать добывать себе припасы, а это грозило большим голодом. Подождавши немного, Кербога с 9 июня начал нападение и приказал вести атаку с двух сторон – со стороны гор и от реки Оронта. Однако христиане дружно отстояли городскую стену против цитадели и сделали удачную вылазку с другой стороны. Турки разбежались, но потом собрались снова и ворвались в город. Здесь их встретила живая стена из крестоносцев, которою они могли пробить, несмотря на свою отчаянную храбрость. Турки отступили. Видя, что сила крестоносцев еще велика, Кербога расположил главную часть своей армии за Оронтом и отсюда уже разослал отряды, держа город в самой строгой блокаде, нападал же только со стороны цитадели, но нападал безустанно, не давая покоя ни днем, ни ночью, и всегда свежими войсками. Этим способом он надеялся сберечь свои силы и дождаться, пока христиане не перемрут с голоду. Действительно, нужда в продовольствии становилась с каждым днем больше и скоро все было съедено. Голодные люди с бешенством бросались на всякую гадость, лишь бы набить желудок: ели траву, древесную кору, подошву, ремни; падаль считалась дорогим и лакомым кушаньем. А при этом надо было отстаивать цитадель: ослабевшими от голода руками биться с сытым и свежим врагом. Кербога каждый день менял свои войска. И это длилось не один, не два дня, а двадцать дней. Страшно было смотреть, как упадет истощенный боец, уснет в изнеможении – и вдруг воскреснет, разбуженный врагом и бросается в бой – бледный, растрепанный, с дикими глазами. Можно по всей справедливости сказать, что дни осады Антиохии – самое трудное время в истории крестовых походов.

Не все крестоносцы думали и делали одинаково. Нашлись между ними и такие, которые переходили к мусульманам. Многие по ночам спускались по веревке и искали спасения в тайном бегстве. Они направляли свой путь к морю и сначала уходили поодиночке, а потом целыми толпами. Между ними были и знатные рыцари, бароны. Однажды разнесся по городу слух, что все предводители задумали бежать, войско бросилось в беспорядке к воротам и быть бы большой беде, если бы вовремя не появился епископ Адемар и Боэмунд. Они остановили и успокоили напуганных воинов. Между страждущими и голодными христианами стали проявляться чудесные указания. Так, к графу Раймунду пришел как-то бедный француз по имени Петр Варфоломей и рассказал, что ему было видение: явился апостол Андрей и показал копье, которым прокололи Спасителя, когда тот висел на кресте. И хранится это копье в церкви Св. Петра. Если теперь добыть его, то настанет конец мукам. Граф Раймунд взял 12 человек и приказал им копать на указанном месте. Копали целый день и к вечеру, недалеко от алтаря, действительно, нашли глубоко в земле копье. Христиане оживились надеждой на скорое избавление.

Между тем предводители согласились избрать на две недели главным вождем Боэмунда и предоставить ему полную власть. Боэмунд первым делом подтянул в войсках дисциплину. Некоторые отряды были до того распущены, что не хотели сражаться. Потом он стал готовиться к общему наступлению. Христианам нужно было выбирать одно из двух: или разогнать неприятеля за стенами города, или умереть с голода в этих же самых стенах. Боэмунд составил план сражения. Воины причастились Св. Тайне, но прежде чем выступать на последний бой, Боэмунд выслал к Кербоге посольство – предложить ему мир. В этом посольстве находился и проповедник Петр Пустынник. Кербога принял их, но дал грубый ответ: «Или вы должны принять веру Магомета или подохнуть как собаки!».

Христиане едва насчитывали 150 тысяч изнуренного и голодного войска, часть которого надо еще оставить против цитадели, но за то они были единодушны и веровали в Божью помощь. Наконец, они имели теперь одного предводителя, тогда как союзники Кербоги – султаны дамасский и халебский, – явно против него враждовали и готовили ему измену. 28 июня крестоносцы выступили из Антиохии, перешли мост через Оронт и построили свои пять колонн против мусульманского войска. Готфрид, Роберт Нормандский и граф Гуго находились в центре, епископ Адемар и Танкред прикрывали фланги. Шестая колонна под начальством Боэмунда должна была составлять резерв. Странно, что Кербога ничего не сделал, чтобы помешать движению христиан через мост. Он поспешно выстроил свое войско и выслал бека Сокмана в обход противника. Между прочим, Готфрид, Роберт и граф Гуго двинулись широким фронтом и ударили по туркам спереди. Султаны Дамаска и Халеба покинули поле битвы; войска Кербоги поколебались, но в это время стремительный удар Сокмана в тылу крестоносцев восстановил битву. В минуту общего колебания турки взяли перевес, они уже овладели главным знаменем, но епископ Адемар и Танкред, повернувши свои крылья, разбили Сокмана и выручили Боэмунда. Тыл был спасен: Кербога отошел за болотистый ручей. Тогда передняя линия христиан опять устремилась вперед и так смело, что турецкая армия, не привыкшая к правильному отступлению, бросилась врассыпную и покинула свой боевой лагерь. Велика была радость, наполнившая сердца христиан: они увидели себя не только спасенными, но и среди такого богатства, такого изобилия, какое не снилось суровым и бедным сынам Севера. В это-то время торжества и победы сложились среди христиан сказания и песни, в которых восхвалялись доблестные подвиги Готфрида, Боэмунда, Танкреда и других героев, даже вымышленных, но любимых народами Запада. В течение долгих веков эти сказания переходили из уст в уста, все украшалось новыми прибавками, отчего они становились еще более любопытными. Так же было и у нас с песнями о временах Святого Владимира.

После поражения Кербоги крестоносцы приостановили военные действия, чтобы дать отдых измученным войскам. В то время как большинство воинов разбрелось по окрестностям для пропитания и отчасти грабежа, в городе вспыхнула какая-то заразная болезнь, от которой в числе других скончался и храбрый епископ Адемар, что стало большой потерей для христиан. До сих пор он считался во главе войска и один умел соединить предводителей для общего дела, прекращать их несогласия, водворять в войске дисциплину. После его смерти вражда предводителей дошла до того, что они готовы были ополчиться друг на друга и все из-за той же Антиохии: кому она должна достаться!? От предводителей ссоры перешли к подчиненным. Надменные и храбрые норманны привыкли жить беспечно, расточая нажитое добро, французы трудились, обогащались, но неохотно сражались. Не сходились они во многом и другом: отсюда – ссоры, драки, убийства. Унять было некому. Прошло лето и осень 1098 года, а о дальнейшем походе никто из предводителей не думал. Тогда в войсках начался ропот. Воины заговорили: «Если князья не хотят вести нас к Иерусалиму, то мы пойдем и без них. Мы лучше сожжем Антиохию, чтобы она никому не досталась». Все помыслы простых людей были направлены к Иерусалиму. Нетерпение, страстное желание поскорее войти в священный город росло с каждым днем и перешло в открытый бунт. Солдаты подожгли свои палатки и беспорядочными толпами потянулись прямо на юг. Это было в середине мая, на третий год похода. Жадный и завистливый Раймунд даже плакал от бешенства, покидая добытые им зáмки, прочие вожди были рады, лишь бы двинуться вперед. Теперь крестоносцы шли уже без остановок к последней и настоящей цели своего похода.

Пока крестоносцы медлили, Иерусалим вторично захватили арабы из Египта. Они нарочно выжидали, пока христиане и турки истощатся в борьбе и летом 1098 года успели сделаться хозяевами Священного города. От имени калифа прислали сказать крестоносцам, что они могут теперь приходить частями поклониться Гробу Господню, но только без оружия. Однако крестоносцы не испугались. Конечно, их сильно уменьшилось: после потерь в походах, в битвах, от болезней и за оставлением войск в Сирии, – у них насчитывалось не более 20 тысяч, но, тем не менее, они готовы были теперь на подвиги выше человеческих сил, особенно после поражения Кербоги.

Путь крестоносцев шел вдоль берега, мимо населенных и богатых городов: Бейрута, Сидона, Тира и Альконы. Отсюда они повернули к Рамле и направились внутрь страны. Когда уже оставалось недалеко до Иерусалима, всякий порядок в войске исчез. Движимые набожностью крестоносцы толпами бросились вперед и, увидев стены и башни Святого города, упали на колени и воздали благодарственную хвалу Богу.

Крестоносцы под стенами Иерусалима

После разорения Титом, Иерусалим несколько оправился, но не занимал и половины прежнего места. Сион лежал в развалинах, Нижний город, или Акра, больше походил на деревню, гора Мориа, на которой красовался чудный храм царя Ирода, стояла осыпавшись, цитадели не было вовсе. По-прежнему двойная каменная стена с башнями окружала город, в котором насчитывалось до 70 тысяч жителей и около 40 тысяч гарнизона под начальством эмира Эддаула.

Крестоносцы расположились вокруг города полукружием, причем восточная сторона, от Масличной горы, осталась не обложенной, по недостатку войск. Через несколько дней они сделали попытку взять город штурмом без всяких приготовлений, рассчитывая на воодушевление. Приступ отбили и с большими потерями. Пришлось приступить к правильной осаде, а между тем в окрестностях Иерусалима нельзя было достать ни припасов, ни фуража, ни материала. Трудности осады испытал еще Тит, тысячу лет назад. А тут новая беда: настало знойное время, Кедронский поток пересох и лошади крестоносцев погибали сотнями, заражая трупами воздух. Войско страдало от жажды, голода, пуще всего от несогласий. Из генуэзского флота, отправленного на помощь крестоносцам, уцелел только один корабль – прочие захватили арабы. Положение крестоносцев становилось отчаянным. К счастью, на уцелевшем корабле находилось несколько искусных инженеров. Когда удалось достать леса, эти инженеры помогли построить штурмовые лестницы и сделали две большие подвижные башни. С того же корабля доставили войску хлеб, вино и зелень.

Так как арабы делали частые вылазки, то крестоносцы решили занять и Масличную гору, причем удалось захватить в плен двух знатных сарацин. Он них узнали, что в Иерусалиме со дня на день ожидают из Египта подкреплений. Столь близкая опасность и одушевление христиан побудили предводителей ускорить нападение.

Накануне избранного дня войско в процессии обошло вокруг Иерусалима. Впереди с дарами и песнопениями шло духовенство, потом предводители, а сзади – длинной вереницей – все войско. Шли босиком, но вооруженные по случаю нападения. В тот же день воины исповедали грехи и причастились Св. Тайне.

14 июля, на рассвете, начался штурм. Выпустив по защитникам облако стрел и камней, крестоносцы бросились на приступ, гарнизон мужественно оборонялся. Арабы, прикрывши стены мешками с соломой, стреляли по машинам зажигательными стрелами, скатывали на христиан бревна, обломки скал. Нападение было отбито.

Но следующий бой возобновился с прежним упорством. И в крепости, и за крепостью понимали, что настал решительный час – жить или умереть. Наступал полдень, бились уже 7 часов, а крестоносцы нигде не имели успеха. Уже вожди думали об отступлении, но в тот самый час, когда Спаситель окончил некогда на кресте свои страдания, наружная западная стена со стороны холма Везефы была проломлена. Башню удалось сейчас же передвинуть ко второй стене. Искусное действие стрелков с платформы этой башни и пламя зажженных мешков прогнали арабов со стены. Готфрид приказал опустить с башни подъемный мост и сопровождаемый братом Евстафием, первый вступил на стены Святого города. Ворота Св. Стефана были открыты, и крестоносцы с криками: «Так Богу угодно!» – ворвались в город. С другой стороны, защитники Давидовой башни, устрашенные успехом христиан, сами открыли ворота дружинам французов. Страшное мщение постигло всех арабов и евреев, доживших до этого часа: в исступлении ненависти христиане не щадили ни пола, ни возраста; сожгли мечети, синагоги и школы, в которых надеялись найти спасение старцы и женщины. Они даже казнили защитников Давидовой башни, сдавшихся на условии. От 70 тысяч жителей осталось столько, сколько было необходимо для погребения убитых.

Только что христианские вожди покончили с избранием Готфрида Булонского владетелем Иерусалима, или «защитником Гроба Господня», как узнали о новой опасности. Египетский полководец Афдал вступил в конце июля в Сирию и грозил разрушить Святой город. Под Аскалоном, на два дня пути от Иерусалима, Афдал присоединил к своим эфиопам несколько арабских орд и рассеянные толпы турок, так что у него составилась армия в 140 тысяч человек.

Угрозы Афдаля так воодушевили христиан, что они, несмотря на свою малочисленность, решили сразиться с неверными. Почти все вожди и рыцари отправились босыми ногами ко Гробу Спасителя, горячо помолились и после причастия повели войска к Аскалону. Неприятель нарочно распустил по дороге свои стада, в надежде завлечь христиан грабежом. Но в войсках был на этот раз строгий порядок: никто, под страхом отлучения от церкви, не смел бросать во время похода ряды, и крестоносцы продолжили движение, нигде не останавливаясь. От пастухов они узнали, что неприятель впереди, на 5 часов пути. Скоро христиане вступили в обширную равнину, с правой стороны у них – морской берег, а немного дальше – Аскалон; с левой – горы, впереди за ручьем Сорек – египетская армия. Утром, как только показалось жгучее солнце Сирии, в христианском лагере началось движение. Войска тихо двинулись через речку Сорек и перестроились в пять боевых колонн. Готфрид взял вправо, к Аскалону, чтобы отрезать оттуда помощь. Раймунд остался на левом крыле, оберегая фланг, а три средние колонны пошли прямо на врагов. Афдал только что приготовился к бою. Его линии войск имели вид вогнутой дуги, на правом фланге которой стали турки, на левом – мавры и эфиопы, в центре – египтяне, а впереди – неприятельская пехота, с луками и проволочными бичами. Смелое движение крестоносцев изумило Афдаля, его смутило и то, что позади христиан поднимались облака пыли, точно шли большие резервы, а это был их же скот. Легко вооруженные мавры и негры, ставши на колонны и прикрывшись щитами, осыпали стрелами боевые колонны, потом они схватились за бичи и ударами этого страшного оружия, которое пробивало панцири, ломало щиты и убивало лошадей, остановили наступление.

Но Роберт Нормандский с отборной дружиной врезался в густые ряды неприятеля и убил знаменосца. Пораженный страхом, центр египтян повернул назад; осталось 5 тысяч эфиопов, вооруженных железными палками. Они встретили христиан стрелами, кнутами и палицами. Готфрид успел разорвать их сплошную тучу и изрубил ее на месте. Потом «защитник Гроба Господня» бросился наперерез бегущему центру и правому флангу. Они думали спастись в Аскалоне и теперь повернули к морю, где их нагнал Раймунд и потопил до 3 тысяч. Танкред атаковал богатый мусульманский лагерь.

Египтяне понесли страшное поражение, Афдал бежал так поспешно, что потерял свой меч. Знамя калифа, вырванное Робертом Нормандским, как трофей славной победы было поставлено в храм Гроба Господня, а потом отправлено к святому отцу. Победой под Аскалоном закончился Первый крестовый поход, многовековая борьба между мусульманским и христианским миром на время утихла. Азиаты скоро поняли тактику крестоносцев. Они стали избегать рукопашного боя; сражались больше издали, утомляли противника, а потом сразу переходили в стремительное наступление. Христиане, на своих рыцарских конях, в тяжелых доспехах привыкли ломить стеной подобно грозному урагану, они сокрушали на своем пути, но этим самым и утомляли себя, потому что гибкий фронт мусульман, то изгибался, как змея, то разбивался на кольца. Эта азиатская тактика всегда была противна христианам, они называли этот увертливый способ ведения боя бесчестным.

Рыцарство

Еще во времена Карла Великого служба на коне считалась принадлежностью благородного сословия, или дворянства. Оно само ревниво оберегало эту привилегию и требовало, чтобы бедняк шел в походе непременно пешком. Желая еще более возвыситься над простым классом людей, дворяне обучали военному делу сыновей с самого раннего возраста, причем больше всего заботились о том, чтобы сделать юношу сильным и ловким: учили с детства объезжать диких лошадей, владеть копьем, рубить мечом. В то время когда еще не знали употребления пороха, когда не было ружей и пушек, побеждал только сильный и ловкий. И мог ли мириться силами легкий пехотинец того времени с ловким и закованным в железо всадником, с его страшным мечом? Конечно, нет. Вся сила войска зависела тогда от числа таких всадников: чем их было больше, тем войско считалось сильнее. Эти всадники благородного происхождения получили название рыцарей. Со временем, рыцари – особое сословие, особый класс людей, в роде военного братства. Даже рыцари разных народов не считали друг друга чужими. Их соединяли рыцарские правила, обязательные для всех. Вера в Господа, рыцарская честь, храбрость в бою и уважение к знатной даме – вот главные заповеди рыцаря. Кто отступил от этих правил, например, оказывал неверие, нарушал данную клятву, оробел перед неприятелем или оскорбил девицу, тот наносил бесчестие всему благородному рыцарству.

Вступление в звание рыцаря давалось нелегко и совершалось с особой церемонией, весьма торжественной. Уже семилетним мальчиком отвозили будущего рыцаря ко двору короля или в замок знатного рыцаря. Здесь, в чужом доме, мальчик считался на службе в должности пажа. Он служил за столом, чистил оружие своего рыцаря, держал ему стремя, когда тот садился на коня, упражнялся в верховой езде, в стрельбе из лука, в единоборстве; наконец, в обращении с дамами своего господина, он учился вежливости и скромности. В 14 лет юношу опоясывали мечом. Этот меч благословлял священник в алтаре, во время обедни. Прежний паж получал название оруженосца, или юнкера. Теперь он уже следовал за своим рыцарем всюду – и на поле битвы, и на охоту, и на все торжества, которые посещал рыцарь. Привязанность к нему считалась для оруженосца такой же добродетелью, как и верность. Всякий благородный юноша мечтал спасти жизнь своему рыцарю, и если ему это удавалось – он приобретал себе славу на всю жизнь.

Когда оруженосец достигал 21 года, его посвящали в звание рыцаря. К этому важному обряду он долго готовился постом, молитвой и, наконец, причащением. Накануне посвящения, после омовения, он шел в полном вооружении в часовню, где проводил всю ночь. Наступало утро самого торжественного дня в жизни рыцаря. Среди процессии его вели в церковь; оруженосцы несли все его будущее вооружение: щиты, булаву, меч; дамы несли шлем, шпоры, перевязь. С благоговейным чувством юноша перед алтарем давал клятву: всегда говорить правду, поступать справедливо, уважать святую церковь и духовенство, защищать слабых и неимущих, особенно вдов и сирот, бороться с неверными и мстить за оскорбление благородной дамы. После присяги один из рыцарей вручал юноше шпоры, перчатки и панцирь, затем посвящаемый становился на колени и получал три удара мечом по плечу и по шее. Этот обряд считался самым важным. Наконец, молодому рыцарю надевали шлем, давали ему в руки щит, копье и выводили из церкви. Тут уже стоял его конь. Ловко вспрыгивал он на него и перед всеми гостями показывал свою удаль; то он на всем скаку метал в цель копье или размахивал мечом, то прыгал через рвы или высокие заборы; наезжал, отъезжал, кружился на коне и т. п. Торжество заканчивалось рядом увеселений, обычных в то время.

В случае какой-то ссоры между двумя рыцарями, лучшим судом, судом Божьим, считали поединок, или единоборство.

Обиженный бросал обидчику свою перчатку: это значило, что он вызывает его на бой. Если обидчик поднимал перчатку, значит, принимал вызов. Почти во всех европейских армиях, между офицерами, а у французов и между солдатами, обычай поединка сохранился до настоящего времени.

Когда рыцарь выезжал в своем полном вооружении, иначе нельзя было узнать, кто он такой, как по его щиту: у одного на щите – изображение льва, у другого – оленя, у третьего – медведя; со временем крестовых походов красовался чаще всего крест. Эти рисунки переходили от отца к сыну и стали называться гербами. Всякая дворянская фамилия имела свой родовой герб. За особые отличия на поле битвы короли прибавляли какое-нибудь украшение к гербу своего рыцаря. Их записывали в особые книги, или гербовники. Таково происхождение и наших гербов в дворянских семействах.

Со времен Карла Великого земли знатных дворян, как-то: графов, князей и баронов, стали наследственными. Короли совсем не вмешивались в дела своих вассалов и позволяли им строить для жилья крепкие замки. Это были каменные постройки, окруженные стенами и башнями, приспособленными к защите. Замок рыцаря окружал глубокий ров, и всегда на сторожевой башне стоял воин, опускавший заезжему гостю подъемный мост. Рыцарей, которых прежде звали просто по именам, стали называть по имени наследственных замков, например: Рудольф Габсбургский, Готфрид Булонский.

Рыцари жили в своих замках как короли – в силе, богатстве и почестях. Один праздник сменялся другим. За стаканом вина рыцари вспоминали свои подвиги, восхищались подвигами отцов и дедов. Бедные рыцари, не имевшие собственные замки, переезжали со своими оруженосцами из одного замка в другой, гостили по неделям, месяцам и потом отправлялись дальше. Часто такие рыцари пускались в отдаленные путешествия, а после рассказывали о своих приключениях. Эти рассказы слушали везде с жадностью, переходили из замка в замок, попадали в хижины и часто записывались на память для потомков. Самым любимым развлечением рыцарей были состязания, или турниры. На турнире рыцарю представлялся случай показать перед избранной публикой свою храбрость, похвастать своей силой, ловкостью. Турниры устраивались обыкновенно по случаю какого-нибудь торжества, например: коронации, свадьбы, рождения в семье рыцаря наследника и т. п. Короли, князья, графы старались перещеголять один другого, устраивая турниры. Еще задолго до турнира объезжали страну герольды или вестники, объявляя во всеуслышание, что тогда-то и в таком-то месте назначается турнир. Рыцари, которые желали сразиться, записывались у особых судей. Судьи могли отказаться, если находили, что рыцарь недостоин этой чести. Не допускались и такие, которые не могли доказать свою родовитость. Оружие, шлемы, а также все вооружение рыцаря подвергалось осмотру, даже его лошадь, чтобы ни в чем не было фальши. Место для турнира выбирали обыкновенно или на городской площади, или за городом, в поле. Его окружали двойной решеткой, а за решеткой устраивали высокие сидения для гостей. Для дам и почетных гостей эти сиденья украшали бархатом, шелками, дорогой позолотой. В назначенное время гости собирались и занимали свои места.

Как в роскошном цветнике красуются душистые и нежные цветы, так и в этом собрании блистали красотой и нарядами знатные дамы; сзади них стояли скромно пажи; к ним подходили с поклоном седые рыцари, собравшиеся поглядеть на молодежь, вспомнить старину. Звуки труб и литавров возвещали приближение бойцов. Все смолкло: старый рыцарь искал глазами своего сына, красавица старалась угадать, где ее милый.

На великолепных лошадях, в блестящем вооружении, с развивающимися перьями на шлемах въезжали рыцари попарно в ограду и останавливались. Герольд объявлял состязание на копьях, называя имена рыцарей, которые желают первыми «сломить копье». Если рыцарь хотел скрыть свое имя, тогда его выкликали по какой-нибудь примете на гербе: «Рыцарь льва! Рыцарь креста!» и т. д. Конечно, судьям заранее были известны имена этих рыцарей. Когда трубы подавали сигнал к бою, рыцари с выдвинутыми копьями наезжали друг на друга полным галопом. Кто успевал выбить своего противника из седла или же ломал свое копье о его стальной панцирь, тот считался победителем. Сломанное копье разрешалось поменять на другое. Случалось, что хорошие бойцы ломали в день по 50 копий. Первую пару сменяла вторая, потом третья и так до конца турнира, который мог продолжаться несколько дней. Иногда рыцари сражались не поодиночке, а целыми шеренгами, после них выезжали померить силы их оруженосцы.

По окончании турнира судьи совещались между собой, кому следует присудить награду. Получить награду на турнире добивались самые знатные рыцари; ей была такая же цена, как за военный подвиг на поле битвы. Имя победителя называлось при звуках трубы и литаврах. Счастливец подходил к дамам, обыкновенно раздававшим награды, и ставши на колено принимал из нежных рук какое-нибудь украшение на шлем, не то меч или золотую цепь, иногда кольцо, что-нибудь в этом роде. Трубы и литавры играли снова в честь победителя. Его торжественно вели в замок, снимали тяжелые доспехи, надевали праздничную одежду, сажали за стол на почетное место. На одном богатом турнире посередине ристалища стояло большое серебряное дерево с золотыми и серебряными листочками. Всякий рыцарь, сбивший своего противника, получал из рук дамы золотой листочек, а сломавшего копье получал серебряный, этот турнир, вперемежку с пирами, продолжался 8 дней.

Турниры не всегда заканчивались благополучно. Случалось, что рыцари при падении с коня ломали себе руки, ноги. Получали смертельные ранения и даже были убиты. Это бывало особенно часто тогда, когда рыцари искали случая отомстить своему врагу. Иногда происходили целые побоища, после которых насчитывали десятки убитых и сотни раненых. Невинное и полезное развлечение превратилось в братоубийственную распрю. Тогда возвысило свой голос духовенство. Папы запретили предавать христианскому погребению рыцарей, убитых на турнире. Было приказано их прямо зарывать в землю, как самоубийц.

С течением времени рыцарские добродетели встречались все реже и реже; сами рыцари стали забывать достоинство своего звания. Многие, проживая в своих неприступных замках, наезжали как разбойники на мирного обывателя или путника, грабили его добро и тащили награбленное к себе в замок. Иные, построившие замки на высоких берегах судоходных рек, обирали проходящие суда, накладывали на них произвольную дань. И против таких разбойников нельзя было найти ни суда, ни управы. Но в то же время многие рыцари, желая очистить свою душу от накопившихся грехов, уходили на Восток и там, поклонившись Гробу Господню, оставались навсегда или же вступали в ряды воинственного братства, всегда готового к борьбе с неверными.

Незадолго до крестовых походов добрые люди устроили в Иерусалиме, при Гробе Господе, монастырь, часовню Иоанна Крестителя и при ней госпиталь для призрения богомольцев. Готфрид Булонский подарил этому госпиталю большие земли, и тогда же многие знатные рыцари ушли в монахи. Но эти монахи не совсем отказались от мира: в опасные минуты, когда угрожали неверные, они оставляли стены монастыря и, облачившись в доспехи, спешили первыми встретить врагов. Это были рыцари-монахи, они составили особое братство, известное сначала под именем ордена Иоаннитов, или рыцарей Св. Иоанна Иерусалимского, а позже с переменой места – родосских и, наконец, мальтийских рыцарей. Верховным главой и высшим судьей, как этого ордена, так равно и всех остальных, считался сам Папа: он давал ордену статут, или устав, он утверждал избранного начальника ордена, или гроссмейстера, он же награждал или казнил орден, смотря по его заслугам. Братья делились на три степени: на рыцарей, священнослужителей и служащую братию. Рыцари давали обет в послушании, безбрачии, целомудрии и бедности, они были обязаны сражаться с неверными и конвоировать странников. Священнослужители отправляли церковные службы, а служащая братия ходила за больными. Иоанниты одевались сначала в черные полукафтаны и плащи с острым клобуком; на левой стороне плаща, близ сердца, у них был нашит крест из белого холста. В сражении рыцари носили блестящие латы, прикрытые красным плащом, на котором прикреплялся серебряный крест.

Несколько лет спустя после завоевания Иерусалима, там утвердили другой орден, храмовников, получивший свое название от первоначального их жилища, построенного на месте храма Соломона. Вначале своего существования это братство было очень бедно, в нем насчитывалось всего 9 рыцарей, которые в знак защиты и взаимной любви ездили верхом по двое на одной лошади. Они давали такие же обеты, как и рыцари Св. Иоанна Иерусалимского, но отличались от них своей одеждой: белыми полукафтанами и плащами с большим красным крестом. Скоро слава об их мужестве, их добродетелях распространилась по всему Востоку и Западу, привлекла в орден многих знатных лиц и храбрых воинов. Уже при первом своем гроссмейстере храмовники владели большими сокровищами, построили в Палестине много замков, насчитывали в своих рядах тысячи воинов. Они считались надежным оплотом христианства на Востоке, страшными врагами мусульман. Строжайшая дисциплина в войске, изумительная храбрость, вместе с ревностью к святой вере, служили образцом для всех христианских ополчений того времени. В битвах «братья» обоих орденов сражались всегда впереди, составляя переднюю линию бойцов, которые зачастую ложились на поле чести целиком, от первого до последнего, вместе с гроссмейстером. Плен рыцаря равнялся его смерти, потому что, по уставу, он не мог быть выкуплен.

Ни один из последующих крестовых походов не обходился без участия рыцарей, и так как эти походы были весьма неудачны, то «братья» первыми платились за свою помощь. Но от этого число их не уменьшалось, особенно орден храмовников быстро пополняли новички, потому что к этому ордену больше благоволили Папы. Он был гораздо богаче, насчитывал в числе братьев много рыцарей знатного рода. На Западе установился обычай записывать на службу ордена таких, которые еще лежали в пеленках, что всегда сопровождалось приличным подарком, многие жертвовали в пользу храмовников поместья, большие денежные суммы, драгоценности, благодаря чему орден вошел в такую силу, что мог помериться с любым государством. Но это и стало причиной его гибели. Рыцари, утратившие прежнюю простоту, предались роскоши, невоздержанию, а их богатства возбуждали зависть в христианских государствах. Особенно не взлюбил их французский король Филипп IV и добился у Папы разрешения предать орден храмовников суду церкви. Это случилось тогда, когда христиане потеряли все свои владения в Палестине и оба ордена перешли на остров Кипр. Многие храмовники проживали во Франции, в поместьях своего ордена. Их схватили и бросили в тюрьму. Суд обвинял их в неверии, поругании святыне, в гордости, своеволии и порочной жизни. Добродетельный и славный гроссмейстер Яков Моле пошел на костер; с ним погибли многие из братьев, орден был уничтожен, а его богатства перешли к Филиппу. Это было в 1314 году.

Орден Иоаннитов остался на Кипре. Его морские силы были настолько грозными, что успешно боролись с королем и морскими разбойниками, вели войны с султанами Египта, овладели было Дамаском и едва-едва не взяли Иерусалим. Разбойничьи набеги с острова Родоса принудили рыцарей овладеть и этим островом, принадлежавшим тогда туркам. С этого времени Иоанниты стали называться «родосскими рыцарями». Первые попытки турок отнять у рыцарей остров оказались неудачные: рыцари не только храбро отбивались, но выслали свои галеры навстречу турецкому флоту, истребляли корсаров, возили в Палестину пилигримов и были, что называется, бельмом на глазу у мусульман Востока. Турецкий султан Магомет II задумал завоевать Сирию и Египет и начал с Родоса. Он выслал по меньшей мере 100 тысяч войска под началом паши Палеолога. Высадив свою армию, этот паша сначала пытался овладеть башней Св. Николая, выступавшей далеко в море и защищавшей вход в гавань. Но рыцари мужественно отбили все нападения, потопили несколько галер, причем погиб и зять султана Ибрагим. Тогда паша подослал двух родосских изменников, чтобы они убили гроссмейстера. Злодеев поймали и повесили, то же самое сделали и с немецким инженером, перебежавшим от турок: он тайно передавал паше все планы рыцарей. Взбешенный этими неудачами паша набросился на город с другой стороны, где был жидовский квартал. В самое короткое время орудия сделали 3 1/2 тысяч выстрелов (огромное число по тогдашнему состоянию артиллерии) и турки пошли на приступ. Они успели овладеть этим кварталом, но рыцари после упорного боя их выгнали. Паша приказал повторить атаку и непременно убить Обюссона. Гроссмейстер был действительно ранен, зато воодушевились рыцари, защищая каждый шаг с таким мужеством, дрались с такой храбростью, что выгнали турок. Они устремились за бегущими через ворота и бреши, паша, спрятавшись в толпе, бежал без оглядки к морскому берегу. Его главное знамя осталось в руках рыцарей. После трех месяцев осады турецкий флот отплыл к берегам Малой Азии.

Весь христианский мир был изумлен этой беспримерной защитой, точно разом встали из могил все ратники крестовых походов, чтобы защищать эту последнюю пядь земли на Востоке. Нужно знать, что число защитников на острове было невелико, едва ли больше 5–6 тысяч, хотя точно не известно сколько именно. Это произошло в 1480 году. Через 42 года туркам все-таки удалось выжить опасных соседей. На этот раз явился сам султан, по имени Солиман. Он осадил Родос с 140 тысячами сухопутных войск, перед гаванью стояло 400 турецких судов. Гроссмейстер Вилье имел при себе только 600 рыцарей и 4500 наемных солдат. Когда стены города уже лежали в развалинах, Вилье выговорил позволение выселиться. Он отплыл на 50 кораблях и водворился на острове Мальта, отданным рыцарям германским императором, в надежде, что они будут защищать берега Средиземного моря от африканских разбойников. И надежда оправдалась: рыцари с успехом громили Тунис и Алжир, наводя страх и ужас на неверных по всему африканскому побережью. Под именем мальтийских рыцарей они просуществовали до времен императора Павла Петровича, он стал последним гроссмейстером этого ордена.

Обычаи военных братств рыцарского Запада проникли и в наше Отечество, скорее всего через Польшу. Запорожские казаки также сложились в бессменное братство и также жили для борьбы с врагами христианства. О них подробно рассказано в другой книге.

Иоанна Дарк

Иоанна Дарк – дочь французского поселянина, который сам обрабатывал свое маленькое поле на скале Вогезских гор, в селении Дом-Реми. Мать не могла выучить ее грамоте, потому что сама была неграмотна, но зато наставляла ее в добре и правде, приучила молиться Богу и сделала из нею искусную швею в околотке. Они вместе пряли шерсть и прядиво. Часто маленькая Жанна гоняла в поле лошадей и с раннего детства привыкла ездить верхом. Из нее выросла красивая девушка, проворная, сильная, простая, но скрытная, всегда задумчивая. Ее не занимали ухаживания деревенских парней, она отдалась мыслям о Боге, о бедной своей родине, Франции, и ее несчастном короле. В их деревню часто заходили солдаты, монахи, богомольцы и они много рассказывали о судьбе короля. Он чудился ей во сне и наяву, бедный, обиженный матерью, без всякой власти и силы. И на самом деле король был таков. Тогдашняя Франция не знала кто ее настоящий король. Бóльшая половина страны, на севере от Луары и к югу от Гаронны, принадлежала английскому королю Генриху. За французским королем осталось около десятка небольших владений на Верхней Луаре и на юге Франции. Одно время во Франции было два короля, два наследника и два опекуна. До такого горького положения довели Францию буйные и надменные вассалы. В своих распрях с королем они призвали на помощь англичан, которые овладели половиной страны. Чтобы отнять остальное, англичане заключили союз с двумя могущественными вассалами, герцогами Бургундским и Британским. Союзники порешили взять, прежде всего, Орлеан, после чего надеялись без труда лишить французского короля его последних владений. В такое бедственное время безначалия, когда Францию топтали враги, когда войско жило грабежом, а пахарь и ремесленник умирали от голода, росла в деревенском захолустье Иоанна Дарк. В ее чуткой душе отозвалось общее горе, и она почувствовала в себе силу освободить родину, возвести на трон государя. И силу эту она черпала не в своей слабой природе, а в Божьем промысле, в который глубоко верила. Она стала считать себя орудием Божьего соизволения. Ей были видения, слышались голоса и эти голоса она приняла как призыв Самого Бога. Однажды девушка сидела в саду возле церкви и услышала строгий голос: «Жанна!

Встань, ступай на помощь королю, возврати ему царство!».

Показался небесный свет и Жанна упала на колени: «Как я могу это делать? Я бедная девушка! Я не умею начальствовать над войсками». «Ты пойдешь, – отвечал голос, – к капитану королевских войск. Он велит тебя проводить.

Не бойся: Св. Екатерина и Св. Маргарита помогут тебе». Такие видения и голоса слышались не раз. Иоанна плакала, молилась, вопрошала свои силы и, наконец, призналась родителям. Злые языки стали над ней смеяться, люди простые и набожные поверили, что Жанна – девушка не простая. Но ее отец, человек суровый: «Если ты станешь верить своим россказням, – сказал он, – и будешь водиться с солдатами, то лучше бы я тебя не знал. Пусть лучше братья утопят тебя в реке». Тогда Жанна в первый раз вышла из воли родителей и упросила своего дядю отвести ее в соседний городок, где стояли войска. Капитан принял их ласково и выслушал Жанну.

«Я прихожу к тебе во имя Господа Бога. Пошли сказать королю, чтобы он пока держался и не вступал с неприятелем в бой. В середине поста Бог пошлет ему помощь, и я введу его в Реймс для венчания». Капитан отослал девушку на квартиру, а потом навестил ее вместе со священником. Священник желал узнать не имеет ли она сношений с бесами и сделал над Жанной несколько заклинаний. Неповинная в колдовстве, девушка выдержала все испытания. Жители маленького городка усердно посещали дом колесника, у которого поселилась Жанна. Все они громко роптали, что начальство не торопится отправить девушку, куда ее зовут неведомые голоса. «Все равно, – говорила она своим гостям, – в половине поста я буду у моего государя. Ни герцоги, ни князья, никто, кроме меня, не могут ему помочь. Для меня было бы лучше сидеть за прялкой; сражаться не мое дело, но я должна идти и делать то, что повелевает мне Владыко!».

– А кто твой Владыко? – спросили ее.

– Бог! – отвечала она.

Между гостями было два рыцаря: один старый, другой молодой. Они положили свои руки в ее руки и поклялись, что доведут Жанну до короля.

Начались переговоры с королевским двором. Там отказа не было; напротив того, даже обрадовались. Надеялись, что появление молодой и прекрасной девушки, исполненной веры, поднимет упавший дух войска. «Быть может, сам Бог посылает эту помощь», – говорили придворные.

Городские жители собрали деньги и купили для Жанны верховую лошадь и военные доспехи; капитан дал ей свой меч. Дошли вести и на родину Жанны, откуда прибежала вся ее родня, чтобы взять ее с собой. Бедная девушка горько плакала, но настояла на своем. Она поехала в путь не одна: ее провожали оба рыцаря с приличной свитой. Ехали скоро, потому что страна была занята врагами.

По приезде в Шильон, где находился король, Жанну поместили в соседнем замке. Тут посещали ее придворные дамы и вельможи, приходили посмотреть, как на чудо, храбрые рыцари. В назначенный день ввели во дворец смиренную крестьянку в пастушьей одежде. Она очутилась среди многих незнакомых лиц: тут были солдаты, офицеры, государственные сановники, придворные и члены королевской семьи. Тут же, в толпе рыцарей стоял сам король, желая испытать прозорливость крестьянки. Она вошла, робко опираясь, и вдруг прямо направилась к королю и опустилась перед ним на колени.

– Не я король, – сказал Карл молодой девушке.

– Это вы, государь! – ответила она. Царь небесный объявляет через меня, что вы будете помазаны и венчаны в Реймсе, как истинный и законный наместник Божий во Франции. – Все пришли в изумление, многие не верили своим глазам, король, видимо, остался доволен, потому что его лицо осветилось радостью, так они свиделись первый раз.

Прибытие Иоанны разнеслось в войсках и в народе. У нее в замке толпились придворные, приезжали издалека лучшие французские рыцари. Одни приводили ей боевых коней, другие учили ее ездить верхом и владеть копьем. Все удивлялись ловкости и смелости этой девушки. Жанна любила оружие, ловко управлялась с копьем и ждала с нетерпением случая сразиться с врагами. Король как будто медлил послать ее к войску. Он боялся насмешек англичан, боялся своего духовенства, которое могло его упрекнуть, что он держит колдунью. Но духовные, когда у них спросили совета, отвечали так: «Для Бога нет ничего невозможного. В Священном Писании есть много примеров, которые могут ободрить смиренную женщину на спасение Отечества». Получивши такой ответ, король решился поручить ей войско и послать на помощь Орлеану.

Жанна сделала себе легкие доспехи белого цвета, в знак непорочности, взяла старый, заржавленный меч и белое знамя, усеянное лилиями. В таком вооружении она отправилась к Орлеану в сопровождении храброго рыцаря Долона, двух пажей, двух герольдов и множества прислуги. В городе Блуа встретили Жанну с почтением и восторгом. Ее приветствовали маршалы и офицеры, вокруг нее теснились солдаты. Она, прежде всего, запретила им игру в кости и вообще все грубые солдатские забавы, которые не одобряло Священное Писание. Появление необыкновенной девушки возбудило во французах любовь к Отечеству. Войско стало пополняться, и вскоре отряд насчитывал до 5 тысяч солдат. Во главе этого отряда Жанна выступила в поход на помощь Орлеану. Шли лесами, болотами, путали дорогу, чтобы не наткнуться на врагов, подойдя к Луаре, недалеко от города, отряд сел на суда, нагруженные запасами и лошадьми. Англичане, державшие в осаде Орлеан, без помех пропустили этот транспорт, считая Иоанну не посланницей Царя Небесного, а колдуньей.

На белом коне, в легком вооружении и со знаменем в правой руке, она въехала в осажденный город. Священники, солдаты, народ, женщины и дети бросались под ноги лошади, чтобы только дотронуться до ее шпор. В простоте своей души они полагали, что от божественной посланницы должна исходить божественная сила. После благодарственного молебна в городском соборе Жанну повели в дом одной женщины, которая славилась своими христианскими добродетелями. Здесь приготовили ей ночлег и богатый ужин. Смиренная девушка съела немного хлеба, выпила красного вина, а до остального не дотронулась. Это было 29 апреля 1429 года, на седьмой месяц осады.

Осада Орлеана близилась к концу. Его могло спасти только чудо. Орлеанцы заранее знали об опасности, а потому выжгли окрестности, вырубили кругом все виноградники, сады и приготовились к защите. Хотя город и не имел хорошего вооружения, не силен был гарнизоном, но зато его граждане не боялись осады, вожди: Дюнуа, Гокур, Сандпраль, – были бдительны, храбры и искусны. Против Орлеана, на левом берегу Луары, находилось большое предместье Портро; прочный каменный мост соединял это предместье с городом. Его также уничтожили, но мост прикрыли сильным фортом под названием Турели.

Десять тысяч англичан и бургундцев под начальством генерала Салисбери появились против Орлеана на левом берегу Луары в середине октября 1428 года и, утвердившись на месте выжженного Портро, тотчас приступили к осадным работам. Они складывали из бревен четырехугольные постройки, которые назывались бастилиями. Середину их забивали землей, спереди делали откос, а сверху насыпали бруствер с амбразурами для орудий. Помещая в каждый отдельной бастилии от 500 до 600 человек, их соединяли между собой траншеями, что носило название укрепленного лагеря. Через 5 дней англичане открыли по городу пальбу из бомбард и тяжелых орудий, в первый же день было брошено 200 камней, позже пошли на предместное укрепление Турели. Защитники встретили их камнями, обливали кипящим маслом, осыпали золой. Приступ был отбит, англичане потеряли более 200 человек. Француженки, во время приступа, носили из города пищу, подавали камни, кипятили масло и вообще помогали, чем могли. Однако продолжительная бомбардировка заставила французов очистить Турели. Испортив мост, они ушли в город. И англичане перешли на правый берег. В конце декабря их укрепленный лагерь, окружавший город, состоял из 13 бастилий, соединенных редутами и траншеями; на левом берегу они оставили на всякий случай гарнизон. Так как новый лагерь англичан был растянут на десятки верст, то французы с успехом делали частые вылазки. Однажды в городе узнали, что к англичанам выслан из Парижа большой транспорт с постной провизией, преимущественно с сельдью. Граф Клермон взял 3 тысячи человек и совершил с ними нападение на транспорт. Начальник транспорта устроил из повозок вагенбург[8] и отбил это нападение с большим уроном для французов. Неудачная атака на обоз с сельдью подняла дух англичан. С прибытием подкреплений они стеснили город до того, что даже прекратилось сообщение по реке вследствие непрерывного огня. Через 6 месяцев осады появились в Орлеане признаки наступающего голода. Всем стало ясно, что недалека сдача, а затем – король останется без короны, Франция перейдет к англичанам. Ничто, казалось, не могло теперь сдержать их бурного наплыва. В эти-то тяжкие минуты общего горя явилась в Орлеан бедная пастушка с Вогезских гор.

Прежде всего, она написала к англичанам письмо, в котором уговаривала их к миру и приглашала на совещание в Орлеан: «Если же ты, король, этого не сделаешь, то я военачальник, заставлю тебя исполнить волю Божию». Англичане отвечали ругательствами. В насмешку называли ее мужичкой, коровницей, а герольда, который привез письмо, бесчестно удержали. Жанна горела желанием сразиться с врагом, но опытный Главнокомандующий не мог кидаться очертя голову, должен выждать удобного случая. Положение его, правду сказать, стало теперь трудным; и солдаты, и народ слепо уверовали в пророческий дар поселянки, но ведь эта вера могла пропасть, как дым, при первой неудаче. Однажды французы сделали нападение на одну из английских бастилий, самую дальнюю, англичане их отбили и гнали к городским стенам. На улицах Орлеана распространилось смятение, раздались крики, что французов режут. «Боже, отчего не разбудили меня!» – вскричала Жанна, отдыхавшая после трудов. – Оружие, оружие! Коня, коня!». Она вскочила на лошадь и поскакала к воротам, откуда несся шум. По дороге попадались раненные, бегущие. Жанна успела собрать беглецов, взяла подкрепление и с этими силами погнала англичан. Бастилия была взята, ее защитники истреблены. Бесстрашие молодой девушки, ее находчивость, жалось к убитым и раненным вознесли веру в ее имя еще больше, на англичан напал теперь страх.

Скоро после первой удачи французы сделали вылазку на левый берег Луары, где надеялись захватить все четыре неприятельских редута. И здесь французы потерпели неудачу. Жанна смотрела на битву с небольшого, но высокого островка посередине реки. Когда она увидела поражение французов, бросилась в лодку и держа в поводу свою лошадь, пристала к берегу в самом пылу битвы. Своим вдохновенным голосом она успела остановить солдат и повернуть их к неприятельским палисадам. Собственной рукой она подожгла палисады, четыре бастилии обращены в пепел, англичане отступили. Жанна, раненная стрелой в ногу, возвратилась торжественно в город. В этот день она не захотела подкрепить себя пищей, потому что дала обещание поститься. Главнокомандующий полагал, что сделано довольно, но Жанна не хотела и слышать. Она потребовала, чтобы на другой день войска шли против англичан: «Я буду ранена, прольется моя кровь, но совершу большой подвиг!». Дюнуа приказал запереть ворота. Все было напрасно. Солдаты, толпы народа разломали самовольно ворота и подобно бурному потоку устремились по мосту за белым знаменем. Дюнуа и прочие маршалы примкнули с войсками к движению. Они шли теперь на самое сильное укрепление, Турели, имевшие куртины, глубокие рвы, сильные насыпи, на которых стояла артиллерия. Англичане громили французов из орудий, рубили топорами их лестницы и дрались с остервенением. Французы оторопели. Тогда Жанна схватила лестницу, приставила к стене и первая поднялась с мечом в руке. Стрела пронзила ее в правое плечо, она упала без чувств в ров. Англичане бросились было из укрепления, чтобы овладеть драгоценной добычей – эта добыча равнялась бы победе, но рыцарь Гамаш, с секирой в руке, заслонил ее своим телом; на его крик бросились французы, изрубили смельчаков, и отнесли Жанну в палатку, где сняли с нее доспехи и осмотрели рану.

Стрела на две ладони выходила сзади плеча, вся ее одежда была в крови. Очнувшись, она заплакала, потом успокоилась молитвой и сама вырвала стрелу. Когда ей сделали перевязку, она села на лошадь и последовала за войском. Французы уже были в полном отступлении. Рыцарь Долон спохватился, что знамя Иоанны осталось во рву, в том самом месте, где она упала с лестницы. Рыцарь решился достать его, чтобы англичане не очень возгордились своим успехом. С несколькими охотниками он бросился назад. Жанна поскакала за ними. В то самое время, когда отважный рыцарь добыл знамя, он развернул его и подал девушке, отступавшим французам показалось, что она находится в опасности. Солдаты быстро повернули назад и кинулись вторично на грозное укрепление. Англичане опять увидели эту девушку со знаменем, которую почитали мертвой. Она, наверно, воскресла! Вон на небе сражаются за нее небесные силы, с пламенными мечами! Они пришли в неописуемый ужас. Через ров перекинули бревно, по нему прошел бесстрашный рыцарь Долон и проложил остальным дорогу. Англичане уступили. На другом мосту сражались еще яростнее. «Сдайтесь, англичане!» – закричала Жанна, но только она успела крикнуть, мост рухнул и англичане провалились в воду. Победа французов была полная: Турели взят, гарнизон уничтожен. Жанна в латах, обагренная кровью, смиренно вступила в Орлеан при звоне колоколов. Вся армия приписала ей победу, народ ее боготворил. Она стала его спасительницей, его славой. Граждане назвали ее ангелом-хранителем.

На другой день, 8 мая англичане сняли осаду Орлеана и сделали это так поспешно, что побросали в северных укреплениях своих больных, багаж, продовольствие, часть артиллерии и 500 не погребенных трупов. Такова была сила духа крестьянской девушки, сломившей надменного, храброго и искусного противника.

По освобождении Орлеана, Жанна прибыла к королю и умоляла его идти в Реймс короноваться. При дворе короля считали это предложение преждевременным, даже безумным, потому что страна была занята врагами; столица Франции, Париж, находилась в руках англичан. Признавали необходимость очистить государство, прежде чем думать о таком важном деле. Но Жанна настаивала: она просила, умоляла, даже требовала именем Божьим, чтобы ее послушались. «Не бойтесь врагов, – говорила она Дюнуа, – с нами Бог! Если бы я хоть мало сомневалась в успехе, разве я бросила бы своих овец в деревне?». Король уступил, и войско отправилось в поход.

Иоанна Дарк

Прошли через Орлеан, еще полный славой и остановились перед крепостью Жарфо. Во время приступа Жанна поднималась на стену со знаменем в руке, и в это время получила сильный удар камнем, которым ее скинуло в ров; она уцелела благодаря стальному шлему да длинным волосам. Город все-таки взяли. Пленные рыцари писали на родину следующее: «Все наши несчастья идут от молодой волшебницы, своими чародействами она внушает мужество французам». Так думали англичане о причине своих поражений.

Войска двигались не на Париж, а обходом через Оксер и Труа. Город Реймс сдался без сопротивления, и Карл VII торжественно возложит на себя корону своих предков. Жанна, присутствовавшая в соборе, склонилась к земле и, обнимая его колени, сказала: «Теперь, государь, совершилась воля Господа, который повелел мне привести вас сюда. Вы царствуйте, Франция принадлежит вам». Это была самая счастливая минута в жизни бедной пастушки. К довершению радости приехали с родины ее отец, мать и братья, последние поступили на службу, храбро сражались и получили дворянство. Стариков же везде принимали с большим почетом и уважением. Но голова Жанны не закружилась от счастья. В то время, когда ее постоянно окружали толпы, когда женщины подносили младенцев, а солдаты на коленях прикасались к ее знамени своим оружием, она скромно говорила: «Ах, зачем я не могу умереть теперь!» – «А где же ты думаешь умереть?» – спросил архиепископ Реймский. «Не знаю, – отвечала девушка, – где будет угодно Богу. Но как бы я желала, чтобы Он отослал меня теперь домой, пасти наших овец!». То, что Жанна говорила, сбылось на самом деле.

После праздников коронации Жанна убедила маршала и всех французских вождей идти к Парижу, заверяя их в успехе именем Божиим. Ее послушали и, подойдя к столице, расположили войска на северной стороне. Жанна находилась в передовом отряде. Парижане заперли ворота, напустили в городские рвы воду, навалили на стены груды камней. Военачальники уверили всех, что будто король со своей чародейкой поклялись разнести Париж до последнего камня. Прошло семь дней напрасного ожидания. Войска пошли на приступ. Вместе с другими вождями Жанна перешла первый ров под огнем с городской стены. У второго рва она остановилась и стала пробовать копьем глубину воды. Солдаты кидали туда фашины, над головами летали стрелы. Одна из них вонзилась ей в ногу, и Жанна упала без чувств. Ее сейчас же перенесли на другой откос и хотели вынуть стрелу. Жанна очнулась. Ядра врывали кругом землю, падали стрелы, рвы наполнились трупами, а она стояла на своем – победить или умереть. Герцог Алансонский, чтобы спасти хоть ее, приказал солдатам вынести Жанну на руках, она, видимо, хотела здесь умереть. Наступила ночь. Королевские войска отошли в лагерь. Бедная девушка упала духом. Она подумала, что Господь уже отзывает ее от того дела, которому она до сих пор служила. В глубоком смирении она отказалась от войны, повесила в церкви свои доспехи и меч. Долго умоляли ее рыцари и сам король, чтобы она взяла их обратно.

Между противниками было заключено перемирие, войска разошлись, а вассалы, верные королю, разъехались защищать каждый свои владения против англичан. Жанна, узнав, что город Компьен в осаде, заперлась в нем, чтобы защищать его подобно Орлеану. Городом командовал Де-Флави, человек жестокий, но бесстрашный. Впоследствии его упрекали, что он сразу возненавидел бедную девушку. Как бы там ни было, на одной из первых вылазок она сражалась с прежней храбростью.

Два раза французы были отбиты и оба раза они снова бросались вперед под знаменем Жанны. Под вечер англичане и бургундцы соединились и общими силами напали на горсть храбрецов. Жанна сражалась между ними. Ее окружили со всех сторон и заставили отступить. Жанна отходила позади всех. Только она хотела проехать через мост, его подняли, и она осталась одна. Бургундские солдаты схватили ее за платье, стащили с лошади, обезоружили и как пленницу повели к начальнику. Никакая победа так не обрадовала англичан, как плен Иоанны. В ней одной они полагали силу и спасение Франции. Герцог Бургундский сам приехал посмотреть свою пленницу. В лагерях началась пальба из пушек, по всей стране занятой неприятелем, служили в соборах молебны и благодарили Бога за избавление главного врага. Верные же королю французы горько оплакивали несчастную пленницу. Стали говорить, что комендант безбожник и умышленно выдал ее англичанам, обзывали его изменником.

По обычаям рыцарства, тот, которому отдалась пленница в неволю, отвечал за нее своей честью, но в это дело вмешались англичане, вмешалось французское духовенство. Англичане давали большие деньги, чтобы ее выкупить и отправить в Англию, французские епископы требовали ее выдачи, как богопротивной волшебницы. Бургундцы долго не соглашались и, наконец, уступили. Она провела 6 месяцев в замке, в одном добром семействе, где ей было хорошо. Новые успехи французов еще больше озлобили англичан и врагов короля. Они решились во что бы то ни стало извести бедную девушку и, заполучив ее, сковали и отвезли в Руан. Здесь было составлено судилище из 100 духовных и светских лиц, благоприятелей англичан. Начались допросы. Дело вели не в городе, где боялись возмущения народа, а в пригородном замке. Жанна явилась на суд в цепях, но в своих воинских доспехах. Ее обвинили в том, что она занималась чародейством и, прежде всего, приказали прочесть перед судьями «Отче наш», «Богородицу» и «Верую». Жанна побоялась читать эти молитвы по латыни, чтобы не сделать ошибки перед учеными богословами и простодушно просила, чтобы епископ прослушал их в Тайной исповеди. Затем начались обычные допросы, которые продолжались каждый день по нескольку часов.

Жанна, несмотря на свою молодость, защищала себя так осторожно и так ловко, что судьи не могли ее уловить. Ее искушали в простоте, искушали в любви к Отечеству и королю и, наконец, искушали в ее совести, так у нее спрашивали: повинуется ли она церкви?

– Я отдаюсь на суд Владыке моему, – отвечала она вдохновенно.

Измученная частыми допросами, Жанна заболела, на нее напала страшная душевная тоска. Но враги Франции испугались, чтобы она не умерла своей смертью. «Излечите ее скорее, – говорил тюремщик. – Наш король Генрих хочет сжечь эту еретичку!». Молодость спасла ее от смерти: она стала поправляться. Епископ не пускал ее даже в церковь. В страстную неделю и в Светлое Воскресенье она слышала звон колоколов и скорбела, что не может молиться перед алтарем. А в это время судьи объявили, что она одержима нечистым, что она жаждет крови, а потому подлежит сожжению. Епископ был еще добрее других, он хотел, чтобы Жанна провела всю жизнь в темнице, на «хлебе горести и воде покаяния», но прочие судьи из-за боязни англичан, так напали на него, что вынужден был уступить.

Когда священник объявил Жанне страшный приговор, она протянула свои руки в цепях и, закинув назад голову с распущенными волосами, раздирающим голосом закричала: «Неужели я заслужила, чтобы со мной поступили так жестоко? Отчего же мне не отсекут голову? Пусть же Бог, великий Судья, будет свидетелем этой несправедливости».

В виде особой милости ей позволили причаститься Св. Тайне. Ее посадили в телегу, с ней сели священник и тюремный сторож. «О, Руан, Руан, – жалобно стонала девушка. – Вот где пришлось мне умереть!». Епископ и все судьи сидели на возвышении, против известкового бугра, на котором лежали сухие дрова. Кругом теснились толпы народа, жадного до зрелища. Когда телега подъехала к эшафоту, один из судей сказал: «Жанна! Иди с миром! Церковь не может больше защищать тебя и передает властям». Девушка упала на колени, сложила руки и просила последнего напутствия. Она говорила так трогательно и так неутешно плакала, что многие богословы и сам епископ проливали слезы. Некоторые из судей даже покинули свои места и спрятались в толпе. Может быть, молодая и красивая девушка и сожалела в ту минуту, что оставила отчий дом? Неизвестно. Чтобы укрепить себя, она попросила дать ей в руки крест. Судьи долго на это не соглашались, тогда один англичанин протянул ей два прутика, связанных накрест. Она схватила их и прижала к груди. Какой-то добрый монах побежал в ближайшую церковь, принес крест и дал ей в руки. Жанну свели с телеги и привязали к столбу. Духовник поднялся к ней на костер, сказал несколько слов, и в это время палач поджег снизу дрова.

«Господи! Удалитесь, отец! Подымите крест, чтобы я могла его видеть!». Огненное пламя охватило костер: «Епископ!

Я умираю из-за тебя!» – раздался жалобный стон страдалицы.

Толпа замерла – ни единого звука. Пламя, раздуваемое ветром, охватило одежду и волосы своей жертвы. «Воды!

Воды», – закричала она. Потом раздались невнятные звуки, голова упала на грудь, послышалось: «Иисусе…», и больше ничего. Нашли немного пепла, который тотчас выкинули в реку, чтобы от бедной поселянки, защищавшей Францию, не осталось на родине ни следа. Судьи ошиблись: Иоанна Дарк умерла, но Франция ее не забыла.

Рыцарь «без страха и упрека»

Славнейшим рыцарем всех времен и народов, рыцарем «без страха и упрека», как его называли, считается французский рыцарь Петр Баярд, хотя он жил в то время, когда рыцарство сохранилось только в военно-монашеских братствах, о которых было рассказано раньше. Звание рыцаря еще уцелело, но грозные рыцарские ополчения времен крестовых походов уже не собирались; их заменили другие войска. Петр Баярд принадлежал к древнему дворянскому роду, который также славился рыцарскими подвигами: прадед и дед Баярда – оба пали на поле битвы. С ранних лет Баярд привыкал носить тяжелое вооружение, прыгать через глубокие рвы, вскакивать без стремян на коня, взбираться без лестницы на каменные стены, бороться, стрелять из лука и работать мечом.

Когда Баярду исполнилось 13 лет, старый рыцарь Террайль собрал своих сыновей и спросил у каждого, что они намерены делать. Старший пожелал остаться в замке, помогать отцу в хозяйстве, два средних попросились в духовное звание, один только Петро захотел служить Франции мечом, как и все его предки. На прощанье мать дала ему небольшой кошелек с деньгами и четыре совета: надеяться на Бога, говорить всегда правду, уважать равных себе, защищать вдов и сирот. По совету дяди, достойного пастыря, Баярд был определен пажом к герцогу Савойскому, а от него попал ко двору короля Карла VIII. Король полюбил молодого пажа и заботился о его воспитании. Действительно, Баярд всех удивлял ловкостью, смелостью и в то же время был скромен. Рыцарское звание Баярд заслужил на полях Италии, с которой у французов начались бесконечные войны. Солдаты сразу полюбили молодого рыцаря за его простоту и щедрость. В походе и лагере он делился последним куском, о себе же никогда не думал. В то время, когда жил Баярд, французское дворянство, утратив свои прежние вольности, служило королям на жалованье, королевская власть усилилась и, переставши зависеть от воли вассалов, опиралась на постоянные войска, которые заменили собой прежние рыцарские ополчения, набираемые только на время войны. Но лучшим и главным войском все еще оставалась конница, как бывало во времена крестовых походов. Собственно французская конница делилась по шеренгам: в первой шеренге стояли «жандармы», одетые в тяжелые доспехи, на больших, тяжелых лошадях они вели бой еще рыцарским обычаем: вынося разомкнутым строем, рубились в одиночку. В средней шеренге, шагов 30 позади, стояли всадники с длинными ножами; они служили, как бы поддержкой латникам.

В двух задних шеренгах становились легкоконные лучники, они ходили в авангард, разведывали о неприятеле, а в бою спешивались, как это делают теперь наши драгуны. Значит, французская конница того времени заключала в себя и тяжелого всадника крестовых походов, и нашего драгуна, победу давал то натиск латников, то неожиданное появление спешенных стрелков. Между прочим, на полях битв чаще и чаще встречается пехота, сплоченная, обученная перестроениям, многочисленная, решающая победу. Такова была испанская пехота, швейцарская, немецкая. У французов не было своей пехоты и, встретившись в Италии с превосходной испанской пехотой, им пришлось нанимать себе пехоту – или в Швейцарии, или в Германии. Но наемное войско служит тому, кто больше платит: швейцарцы сражались и за французов, и против них, как увидим позже. Швейцарская пехота считалась лучшей после испанской. Она строилась в виде фаланги, глубиной до 60 шеренг. Главную часть каждой дружины составляли алебардисты, потом – копейщики и стрелки; самопалов и тяжелых неуклюжих ружей, из которых надо было стрелять вдвоем; воспламеняли порох при помощи раскаленной проволоки или же фитиля. С распространением огнестрельного оружия, французскую армию сопровождают полевые орудия, но при их малоподвижности и отсутствии меткости, они имели более устрашающее действие, то есть пугали противника громом выстрелов. Таким образом, Баярд выступил на военное поприще, когда сохранилось только звание рыцаря и многое из его обычаев, но прежние рыцарские ополчения уступили место войскам постоянным, частью своим, частью наемным. Это переходное время продолжалось довольно долго.

Баярд до самой смерти не сходил с коня. Высокого роста, худой, с черными глазами и орлиным носом, добрым и всегда бледным лицом. Баярд был скорее похож на смиренного постника, чем воина, не знавшего пределов своей отваги и мужества. Его имя скоро прославилось, несмотря на то, что в итальянских войнах принимали участие такие вожди, как великий испанский полководец Гонзалв Кордуанский, победитель мавров; Педро Наварский, который начал службу пехотным солдатом, дослужился до графа и отличился при взятии крепостей, умел подводить подкопы и производить взрывы; храбрый испанец Педро Пац, горбатый карлик, с косыми глазами. Он не боялся ни живых врагов, ни мертвецов; ходил так же смело в битву, как и спускался в подземелья, где, по сказаниям, черти берегли большие клады. Между французскими военачальниками отличался Добиньи, которого испанские солдаты – враги французов, провозгласили на поле битвы маршалом Франции, и король утвердил это неслыханное избрание. Был еще Монтуазов, дряхлый и больной старик, который при виде врага становился «юным соколом сражения» и много других талантливых вождей, сохранивших рыцарские доблести. В частых, почти ежедневных сшибках, Баярд отличался своими высокими дарованиями и высокой честностью. Однажды он взял в плен испанского генерала Алонзо де-Майора. По обычаю, за него надо было получить выкуп, но так как испанец дал честное слово, что не уйдет, пока не пришлют денег, то Баярд освободил его от надзора. Однако он ушел и попался вторично. Тогда уже его заперли в башню. Получивши тысячу червонцев, Баярд отдал их своим солдатам. Между прочим, рыцарь Алонзо стал везде жаловаться, что с ним поступили очень строго, даже оклеветал Баярда. Баярд вызвал его на поединок. Собралось много свидетелей, перед началом боя Баярд стал на колени, помолился и поцеловал землю. Дрались насмерть. Алонзо был убит. Впрочем такие случаи бывали редки в жизни Баярда. Несмотря на свое бесстрашие, он никого не обижал и не видел оскорблений от других. Он любил человека, всегда берег его честь и достоинство, не мог видеть без боли в сердце пожаров, грабежей и разорения края – обычных спутников свирепых и кровавых войн того времени. Его щедрость и великодушие были удивительны. Однажды он отбил у испанцев 15 тысяч червонцев, сумму очень большую. Один из его товарищей потребовал себе половину. Баярд отказал наглецу, отдал это дело на суд начальству. Когда начальство присудило ему сполна всю сумму, Баярд не взял себе ни полушки: половину отдал солдатам, а другую – своему огорченному товарищу.

Французам не посчастливилось в Италии: Гонзалв Кордуанский разбил их и заставил отступить. Они довольно беспечно расположились лагерем за речкой Гарильяно, через которую был перекинут дрянной деревянный мостик. Испанцы, подойдя к реке, заметили их оплошность. Горбатый Пац взял сильный отряд и пошел вниз по реке, как будто искать брода, а в это время 200 кавалеристов понеслись прямо на мост. Баярд заметил их и бросился навстречу. Испанцы шли по трое. Баярд скинул передних и бился с остальными, пока не подоспела помощь. Испанцы не поверили, что с ними сражался один человек, они рассказывали после, что это был сам сатана. Король дал в награду храброму рыцарю такую надпись на его герб: «Один имеет силу целого войска».

На праздник Христова Воскресенья сошлись испанская и французская армия не для мирного торжества, а на кровавую сечу. Это было под Равенной, в 1512 году. Кровавый восход солнца предвещал великую битву и смерть полководца. Главнокомандующий французской армией Гастон, герцог Немурский, подъехал с Баярдом к ручью, по другую сторону которого стоял неприятель. Гастон хотел посмотреть его расположение. За ручьем также остановились десятка три испанцев, обозревавших французский лагерь. Баярд обратился к ним с рыцарским приветствием и просил на время прекратить стрельбу. Горбатый Пац выехал вперед и, поздоровавшись, спросил:

– С кем я имею честь беседовать?

– Я – Баярд, рыцарь моего короля.

– Я рад вас видеть, – отвечал испанец, – хотя это нам не в прибыль. Вы усилили нашу армию, по крайней мере, на две тысячи. Но дай Бог нам сойтись когда-нибудь и для дружеской беседы. А это кто с вами другой рыцарь?

– Это герцог Немурский, брат вашей королевы. Тогда все испанцы спешились и, став на одного колено, приветствовали Гастона. Герцог поблагодарил их.

Войска испанского короля Фердинанда и Папы стояли за глубокими рвами, но когда французские пушки открыли огонь, легкая испанская конница не выдержала. Она перескочила через свои рвы и понеслась навстречу французам, те только этого и ждали. Баярд и герцог опрокинули ее своими латниками, прогнали назад, а пехота ворвалась в окопы. Испанцы потерпели поражение. Лучшие их вожди были убиты или попали в плен, попался и молодой рыцарь Педро Навара, у которого на щите было написано: «С ним или на нем». Но он забыл эту гордую надпись, отдал свой щит и меч Баярду. Только 2 тысячи испанцев сохранили порядок: тихо и гордо они отступили к Равенне. На них налетел упоенный победой молодой вождь французской армии, не заметив, что с ним было всего 13 всадников. Получив 14 ран, Гастон, надежда Франции, пал мертвым. Раненный и больной Баярд был глубоко опечален этой потерей, вернувшись во Францию, он слег в постель и уже сожалел о том, что Бог не повелел ему лечь на полях Равенны рядом с его любимым вождем. Народ толпился около дома Баярда с утра до ночи; в церквах молились о его выздоровлении, и он поднялся еще раз, чтобы совершить новые подвиги.

Английский король, в союзе с испанцами и немецким императором, взял в осаду город Теруан, и король послал Баярда на выручку. Однако французская конница без всякой причины ускакала с поля боя; остался Баярд и еще несколько рыцарей. Они бились пока могли, но видя, что плен неизбежен, Баярд бросился к одному английскому офицеру, стоявшему в отдалении, и, приставив меч к его горлу, закричал: «Сдавайся или ты погиб!». Англичанин тотчас отдал свою шпагу, но был очень удивлен, когда и Баярд подал ему свой меч со словами:

«Я – рыцарь Баярд, пленник моего пленника. Ведите меня к императору!». Император принял Баярда с уважением и объявил ему, что он освобождает его от выкупа; английский король приглашал Баярда к себе на службу. Баярд ответил, «что у него один Бог на небе и одно Отечество на земле: он не может изменить ни тому, ни другому». Тогда были в обычае такие переходы. Молодой и славолюбивый французский король, Франциск I, задумал отнять Ломбардию, утраченную его предшественниками. Под Миланом Франциск узнал, что город занимают 30 тысяч швейцарцев и 400 папских всадников. Он расположил свою армию к битве при Мариньяно в весьма крепкой позиции: позади глубокого рва встала густыми рядами наемная немецкая пехота, по флангам – 60 орудий и 5 тысяч стрелков, а сзади – жандармы. 13 сентября, в полдень, швейцарцы, под начальством ситенского епископа, сомкнутым строем двинулись против центра. В них в упор стреляла артиллерия, били сбоку стрелки, но швейцарцы, выставив свои трехсаженные копья, продвигались с поразительным упорством. Они выбили немцев из окопов и захватили 10 орудий. Атака жандармов на время как будто задержала этот несокрушимый строй; немцы привели в порядок свои расстроенные ряды и бой на валах окопов закипел с новым ожесточением. В полночь померк свет Луны; сеча прекратилась, каждый остался на своем месте, где его застала тьма. Неприятели перемещались, многие считали себя среди товарищей, заводили разговоры и в ответ получали удары меча.

Так провели противники тяжелую ночь. Французский король честно исполнил обязанности полководца и рыцаря. На его шлеме и латах видны были тяжелые удары врагов. Король сомкнул свою пехоту, установил орудия и заснул на лафете, в 300 шагах от неприятеля. 14 сентября, на рассвете, зазвучали рога и швейцарцы опять двинулись в атаку. Она наступали тремя отрядами, из которых главный сбил центр французов, а оба другие расстроили фланги и грозили арьергарду. Король, возлагая последнюю надежду на жандармов, послал их спасать центр, но в это время сзади неприятеля, в облаках пыли, показался отряд союзных венецианцев. Их появление решило битву. Утомленные двухдневным боем швейцарцы, забрав в середину своих раненных, отбитые орудия, перешли в отступление, не менее грозное, чем атака. По временам они останавливались, отражали конницу и снова двигались: медленно, гордо, с сознанием своей силы. С особым мужеством сражались их знаменосцы. Покрытые ранами, утомленные и голодные с разорванными, окровавленными знаменами скрылись они в Милане, оставив французам один из рогов и несколько раненных. Один французский маршал, поседевший в боях, говорил, что он считает 18 битв, в которых до сих пор участвовал, детской забавой – в сравнении с этим боем мужей, или лучше сказать исполинов.

Баярд исполняет рыцарский обряд над королем Франциском

Король поблагодарил окружавших его офицеров и тут же изъявил желание быть посвященным по древнему обычаю в рыцари. Он обратился к раненному Баярду и сказал: «Любезный друг и товарищ! От вашей руки я хочу принять сегодня посвящение в рыцари». Баярд из скромности отказывался. «Я требую», – сказал король. Баярд повиновался. Тогда Франциск встал на колени, а Баярд вынул меч и плашмя ударил им три раза: «Дай Бог, – сказал он королю, – чтобы вы не знали бегства, – в эту минуту его глаза наполнились слезами – Добрый меч! Ты поставил рыцарем могущественного государя. Отныне я буду беречь тебя, как святыню!»

Баярд окончил свою безупречную жизнь на знакомых ему полях Италии. В новой войне король задумал отнять Милан, но неспособный Главнокомандующий адмирал Бонивет не имел успеха. Французы отступили к Альпийским горам через реку Сезию; Баярд начальствовал арьергардом и преследуемый испанцами сражался с обычным мужеством. В это время Бонивет был ранен и передал ему командование над армией. «Теперь поздно ее спасти, – сказал Баярд, – но я вам даю слово, что пока я жив, мы не сдадимся!».

Только он бросился на испанцев, желающих захватить мост через Сезию, как мушкетный выстрел раздробил ему поясницу. «Боже, Боже…», – тихо сказал Баярд и упал с коня. Его положили под деревом, лицом к испанцам: «Я всегда смотрел им в лицо, и, умирая, не хочу поворачивать спину», – он отдал несколько приказаний, исповедовался и приложил к губам крест, который у него был на рукоятке меча. В таком положении и нашли его испанцы. При виде знаменитого рыцаря в предсмертных страданиях, враги почтительно отступили. Менее чем через год французская армия была совершенно разбита, ее король попал в плен. Тогда он вспомнил своего рыцаря: «О, Баярд! Баярд! Если бы ты был жив, я не был бы в плену!».

Осада и взятие Византии турками

За три года до осады Византии, или Цареграда, Греческая империя занимала три небольших клочка земли: один назывался Византийским господарством, а два других – Пелопонесскими господарствами. Византийским госпадарем был Константин, из рода Палеологов. Первое время своего царствования он не назывался даже императором, кроме города Византии, у него не было других владений. В пелопонесских господарствах – это в нынешней Греции – правили его братья: Дмитрий и Фома. Вот все, что оставалось тогда от великой Греческой империи. Все азиатские владения и европейские страны, известные теперь под именем Сербии, Болгарии, Румелии и Македонии завоевали турки. Их столица была в Адрианополе, в 200 верстах от Цареграда. Нынешняя Греция была поделена между латинскими баронами, предки которых еще во времена крестовых походов захватили Цареград; им же принадлежали многие крепости по берегам морей и целый новый квартал в столице, где они жили.

Народы, единоверные грекам, были отрезаны; они не могли подать им помощи в последней борьбе с турками. Наша Русь еще не посчиталась с монголами и сама находилась в рабстве. Западные христиане так часто обманывали греков, что они перестали им верить и больше доверяли туркам, чем латинцам. Жадные и властолюбивые латинцы не хотели иначе помогать, как только в том случае, если греки признают Римского Папу главой церкви. Старший брат Константина, который царствовал раньше его, поступился православной верой. Он ездил в Рим и заставил там своих архиереев подписать унию, или соединение церквей. Однако греки не захотели подчиниться Папе. Когда в Цареград приехал римский кардинал и начал служить в Софийском соборе обедню, то народ, услышав имя Папы, разбежался по городу с криком, что Св. София поругана. «Лучше достаться туркам, чем латинцам!» – кричали на улицах, другие говорили: «Лучше видеть посреди города турецкую чалму, чем папскую корону!». Греки уже привыкли обращаться за помощью к туркам. Хотя это был суровый враг, делавший быстро завоевания, но, по крайней мере, оставалась надежда сохранить под ним свою веру, а господство латинцев грозило истреблением веры, языка, обычаев – всего самого дорого человеку. Между турецкими султанами встречались справедливые правители и благосклонные к христианам. Так, бабка Константина была замужем за каким-то турецким князем; султан Мурат II был женат на сербской принцессе. Когда умер брат Константина, то знатные греки отправились к этому султану в Адрианополь и отдали ему на выбор: кого он хочет царем – Константина или его младшего брата Дмитрия!? Мурат щедро одарил послов и выбрал Константина, несмотря на то, что был с ним во вражде. Грекам же хотелось Дмитрия, потому что он тянул руку латинцев, так была велика вражда латинцев и греков, и эта вражда погубила столицу.

В феврале 1450 года умер Мурат II и султаном стал его сын Магомет II; он был рожден от христианской рабыни, а сербская принцесса, ревностная христианка, приходилась ему мачехой. Магомет имел хорошие знания в науках, особенно в астрономии. Любил читать жизнеописание греческих и римских полководцев, превосходно говорил на пяти иностранных языках: греческом, латинском, арабском, персидском и еврейском. Приняв казну своего отца, полную золота, серебра и разных драгоценностей, новый султан приказал убить младшего брата, а потом занялся янычарами. Об учреждении этого войска рассказывают следующее: лет сто тому назад султан Орхан привел к мусульманскому «святому» мальчика и попросил его благословить новое войско. Хаджи возложил на него руки и сказал: «Да называются эти новые воины “иеничеры”, новыми молодцами. Да будут всегда их лица белы, руки мощны, сабли остры, стрелы смертельны, а сами победоносны». Янычары набирались из христианских мальчиков с 7-летного возраста и отдавались в обучение турецкому языку, Корану, затем приучались на корабельных верфях к тяжелым работам. Только после этого они получали звание янычар, поступая в ряды войска, и то сначала в услужение к старым опытным воинам. Молчаливое безусловное повиновение считалось выше всего; за ослушание или отлучку из казарм наказывали палками, а за более важные проступки – казнили. Янычары называли себя братьями: кто обидел янычара, тот обидел весь корпус янычар. Они гордились тем, что называли султана отцом, а он называл их детьми. Вооружение янычар состояло из лука и сабли, некоторые за поясом носили ятаганы и топоры для рубки дров. Завидная служба, ласки и милости султанов скоро избаловали янычар и поселили в них своевольство, особенно с тех пор, как природные турки стали записывать в ряды этого войска своих избалованных детей. Ни одна перемена султана не обходилась без бунта янычар. Так же было и при вступлении Магомета: он сменил их начальника, приказал наказать виновных палками, а прочим раздать щедрые подарки. Покончив с этим делом, Магомет принял послов от сербов, венгров и греков, приехавших поздравить нового султана. Особенно ласково он принял греков, поклялся соблюдать вечную дружбу и платить ежегодно по 13 тысяч рублей на наши деньги. Затем Магомет отправился в Азию воевать с Караманом, предводителем сильной татарской орды.

Во время отсутствия Магомета, Константин подружился с латинцами, они то и присоветовали ему подняться на турок, пока они воюют с Караманом. Сам император был человек прекрасной души, но только не знал, как спасти свою бедную родину. К несчастью, возле него в это время не было людей, с которыми он мог бы посоветоваться о государственных делах, а латинцы думали только о себе, о своих выгодах. Если бы не турки, они захватили бы Цареград в свои руки. Император отправил к султану послов объявить о своем венчании и требовать дань. Султан в это время гнал орду Карамана и совсем бы ее уничтожил, если бы не помешали греки. Он увидел, что в Цареграде хотят войны и, понимая, кто там заправляет. «Коли, – говорит – не грекам владеть городом, так лучше я возьму его сам». И так была решена война. Греческим послам Магомет не сказал ничего обидного и отпустил их домой со словами: «Я скоро буду в Адрианополе, там мы столкуемся». Он дал Караману мир и, вернувшись в Адрианополь, приказал собрать со всего государства плотников, кузнецов и землекопов, а также заготовить строительный материал: лес, камень, железо и т. п. Все это назначалось для постройки крепости недалеко от столицы, чтобы не пропустить латинских кораблей. На азиатском берегу такую крепость построил дед султана Магомет I. От императора прибыло посольство с предложением дани, лишь оставить это дело. Магомет отказал: «Прикажу снять кожу с того, кто явится еще раз с такой просьбой». Когда послы принесли этот ответ, граждане завопили: «О, горе нам! Вот кому суждено опустошить наш город! Он поработит нас, потопчет ногами святыню, разрушит наши храмы!». Но не все так думали в Цареграде: единодушия не было, многие охотнее пошли в неволю к туркам, чем к папистам.

Через четыре месяца построили крепость: по углам башни, а в башнях – пушки. Магомет сам наблюдал за работами, и как только втащили пушки на главную башню, что к морю, он велел брать дань со всех проходящих кораблей, как христианских, так и мусульманских. Один венецианский корабль не захотел платить: в него выстрелили и потопили. Греки ходили несколько раз в столицу на вылазку, но их прогоняли. Тогда император еще раз отправил послов. Он написал с ним: «Так как ты желаешь более войны, чем мира, и я не могу тебя успокоить ни клятвами, ни повиновением, то пусть будет по-твоему. Теперь я прибегаю к Богу. Если Он определил нашу гибель, то пусть будет так, но я буду защищать своих подданных до последней капли крови. Царствуй счастливо, пока праведный Судья не призовет нас обоих на суд!». Магомет отвечал на это письмо объявлением войны.

Вся зима прошла в приготовлениях. Султан призывал к себе сведущих людей, чертил с ними карты, расспрашивал каковы укрепления Цареграда, как лучше вести осаду, сколько нужно взять с собой орудий, по ночам султан переодевался простым солдатом и крадучись по улицам прислушивался, что говорят турки про войну с греками. В феврале была отправлена под Цареград турецкая артиллерия. Под осадные орудия впрягли по 40 и 50 пар волов; особенно велика была одна пушка, отлитая иноземцем Урбаном. Длиной в 4 сажени, она весила 1900 пудов; каменные снаряды к ней весили по 30–35 пудов. Но от стрельбы она так разогревалась, что в сутки делали не более семи выстрелов. Султан надеялся, что против этой пушки не устоят никакие укрепления. Кроме артиллерийских орудий, были изготовлены и другие осадные орудия, какие употреблялись еще у римлян. Одни из них назначались для пробивания стен, другие – для метания камней или действия зажигательным составом. В половине марта собрались ополчения из всех подвластных земель и составили силу в 170 тысяч человек, а вместе с собственными войсками султана набралось 258 тысяч, 2 апреля 1453 года, в понедельник, на Святой неделе, Магомет распустил свое знамя перед воротами Цареграда. С этого началась осада царственной Византии, заправлявшей когда-то полмиром.

Столица, как тогда, так и теперь, располагалась между Мраморным морем и Босфорским проливом (см. План Византии). В середину города врезается проток, под названием Золотого Рога. Если въезжать этим протоком, то налево, к стороне моря, будет старый город, а направо – предместье Галата, населенное в ту пору латинцами. Старый город был окружен стеной, толщиной в 3 сажени и башнями числом до 500, но, кроме того, по углам города стояли отдельные укрепления, или цитадели: Акрополь – к стороне моря, Влахерна – где был дворец императора, между стеной и Золотым Рогом, и замок «Семи башен» – на другом конце стены, также к морю. Между этими двумя цитаделями вдоль стены находились семь ворот; почти посередине – Романовские ворота, против которых возвышалась ставка падишаха, окруженная янычарами. Здесь был центр турецкой армии, здесь стояла бóльшая часть артиллерии, в том числе пушка Урбана. Остальные орудия были расставлены вправо до Мраморного моря и влево до Золотого Рога по батареям, числом 14. Таким же порядком расположились и войска, огибая эту стену. Император имел под ружьем всего 5000 защитников; надежды на помощь – никакой. Жители Галаты объявили, что они не будут норовить ни в ту сторону, ни в другую, однако после оказалось, что они помогли туркам. Надо прибавить, что, кроме сухопутных сил, у турок стояло напротив Цареграда до 400 судов, хотя собственно военных галер было только 18.

Когда император увидел свое беспомощное положение, он приказал задержать торговые корабли, которые тогда находились в столице, всех мастеров зачислили на службу. В то же время из Генуи приплыл на двух кораблях храбрый рыцарь Иоанн Джустиниани. Он привез с собой множество машин и других военных снарядов. Император так ему обрадовался, что поручил начальство над особым отрядом, с титулом губернатора и, кроме того, обещал подарить ему остров, если удастся отстоять столицу. Всего наемников набралось 2 тысячи. Как Магомету было трудно разместить свою многочисленную армию на маленьком пространстве между Золотым Рогом и морем, так же трудно было императору растянуть свои малые силы по городским стенам, до 60 верст кругом, с 28 воротами. Вся эта длинная линия была разделена на части, от одних ворот до других и начальство над частями вверили самым опытным вождям. Так, против Романовских ворот встал Джустиниани с тремя сотнями итальянских стрелков; на правой руке у него защищали стену храбрые братья Троили, Павел и Антон, а на левой – до замка «Семи башен» – генуэзец Мануэль с 200 лучниками; адмирал Лука Нотарес начальствовал по стене против Золотого Рога, где плавали 15 греческих кораблей, защищенных перекинутой с одного берега на другой железной цепью. Внутри города, у церкви Св. Апостолов, поставили резерв из 700 человек, который мог поспеть всюду, где потребуется помощь. В самом начале осады на военном совете решили, чтобы сберечь малые силы, как можно дольше, вылазок не делать, а стараться вредить неприятелю из-за стен. В ту пору и придумали картечь; клали в коробку по 5 и по 10 пуль, величиной с волошский орех, чем, разумеется, причиняли больше вреда.

Первые две недели осады шла безостановочная стрельба по городским стенам; она не прекращалась ни днем, ни ночью. Магомет рассчитывал, что противники скоро устанут и сдадут город, что дело не дойдет до приступа. Однако городские стены не поддавались, было лишь выжжено несколько загородных дворцов и домов, пушку Урбана, на которую так надеялся султан, разорвало на куски, причем убило самого мастера и много народа, султан приказал отлить другую. Пальба продолжалась и вторую половину апреля, пока туркам не удалось сделать несколько проломов. Только тут они были не причем: им помогал венгерский посланник, хотя греки и венгры находились в мире. Но совету венгра, турки перестали беспорядочно стрелять, а били постоянно по трем точкам, образующих треугольник, и одна от другой на расстоянии сажени. Башня у Романовских ворот обвалилась, образовался пролом, противники стояли теперь лицом друг к другу. Константин уже думал, что все кончено, и отправил к султану послов просить мир. На это он получил такой ответ: «Мне нельзя отступить: я овладею городом или вы меня возьмете живого или мертвого. Уступи мне столицу, а я дам тебе особое владение в Пелопонезе, твоим братьям назначу другие области и будем мы друзьями. Если же меня не впустите добровольно, я войду силой; предам смерти тебя и твоих вельмож, а все прочее отдам на разграбление».

План Византии, или Цареграда

Император не согласился мириться на таких условиях, и турки ринулись к пролому. Однако здесь их задержал глубокий ров, наполненный водой. Султан приказал засыпать его в разных местах. Солдаты тащили в ров землю, камни, деревья, кидали свои палатки, домашний скарб, а некоторые, в слепой ревности задыхались под грудами земли и мусора. Целый день прошел в этой работе, к вечеру все было готово. Утром турки, готовясь на приступ, увидели, что рвы опять очищены: работа пропала даром. Пристыженный султан приказал тогда делать подкоп, но и тут потерпел неудачу; подкоп вели на глаз, и славный защитник Харейских ворот, Иоанн немецкий, сам подкопавшись под их мину, подорвал ее греческим огнем. Много неверных погибло при этом взрыве. Когда старожилы сказали султану, что цареградские стены сложены на гранитном грунте, он приказал бросить подкопы. К Романовским воротам подвезли высокую деревянную башню высотой в 30 сажень, обитую с трех сторон железом. Ров засыпали вторично, и с башни открылся убийственный огонь. С наступлением ночи, турки, по своему обычаю, ушли в лагерь. В самую полночь Джустиниани вместе с императором совершили вылазку, опять очистили ров, а башню подожгли. С третьими петухами турки бросились на приступ – опять неудача. Султан пришел в неописуемый гнев: «Если бы 30 тысяч пророков предсказали мне, что неверные успеют сделать это в одну ночь, я и тогда не поверил бы», – воскликнул Магомет.

На море также туркам не везло. Еще при начале осады подошли четыре христианских корабля с хлебом с острова Сицилия. Перед входом в Золотой Рог их встретили 150 турецких судов. Христиане думали пройти на всех парусах, но, к несчастью, ветер вдруг стих. Сначала турки дали залп из всех орудий, потом пустили такую тучу стрел, что не видали своих весел. Ни залпы, ни стрелы не причинили вреда. Тогда турки кинулись на абордаж. Первый встретился им греческий корабль. Храбрый капитан этого корабля не только заставил турок отступить, но еще сам овладел двумя галерами. Султан смотрел на битву с высокого берега. Видя неудачи, он пришпорил коня и кинулся в море. Турки поняли, что это значит: они двинули суда вперед, но потерпели еще большой урон. Они потеряли в этой битве около 12 тысяч человек. Наступила ночь, сражение прекратилось само собой. Греки подали знак, чтобы подняли цепи и вошли в Золотой Рог, не потеряв ни одного человека. Султан приказал позвать к себе начальника эскадры. Это был болгарин, по имени Пáлда. Четыре султанских стражника сорвали с него одежду и султан собственноручно отсыпал ему сто ударов своим золотым жезлом.

В начале мая султан уже видел, что взять столицу не так легко, как он думал. Его изобретательный ум долго работал и остановился вот на чем: перетащить турецкий флот в середину столицы, в Золотой Рог, и таким образом вести осаду с двух сторон. До сих пор осада велась только с поля, отчего греки со своими малыми силами могли защищаться так упорно. Так как Золотой Рог был загражден цепями и с этой стороны корабли не могли войти, то Магомет задумал спустить их с другого конца; от того места, где стояла эскадра и до ближайшего пункта было 8 верст, мимо городских предместий. Магомет приказал на этом пути выровнять дорогу, сделать деревянный настил, а сверху положить рельсы и смазать их жиром. Все это было сделано ночью, в несколько часов. На рельсы поставили суда, и целый флот потянулся с опущенными парусами с музыкой и песнями. Рано утром в городской черте плавало 80 неприятельских судов. По причине мелководья, султан велел устроить плавучую батарею, которая могла подходить к самой стене. С этого времени положение столицы стало безнадежным. Еще более ухудшало защиту то, что в казне не было денег, а между защитниками не было единодушия. Чтобы достать денег, император приказал забрать церковную утварь и все драгоценности, все это пошло на монеты. Он дал обещание, что если Господь поможет сохранить город, то все взятое будет возвращено сполна. Гораздо труднее было мирить греков и латинцев; они друг другу завидовали, часто ссорились. Император умолял их забыть свои обиды ради самого Бога и ради своей бедной родины. Но его просьбы не всегда помогали, и часто доходило до измены. Однажды на военном совете приняли решение уничтожить турецкий флот и поручили это дело венецианцу Якову Коку. Греки приготовили 3 баркаса и посадили 40 воинов, ночью они потихоньку отчалили от берега. Турки встретили их жестоким огнем: один баркас потонул, два других попали в плен. Греки же сожгли только один корабль – явно, что турки заранее знали о нападении. Другая попытка также не удалась. Джустиниани отправил ночью корабль, наполненный разными машинами и зажигательным составом. Турки его потопили, 150 лучших моряков погибло. На этот раз предупредили султана из Галаты.

Бомбардирование столицы шло своим чередом. Но грекам уже наскучило вечно стоять на стенах и чинить проломы. Они стали жаловаться, что им нечего есть, самовольно бросали свои места, даже многие расходились по домам. Как только турки заметили, что стены опустели, сейчас же пошли на приступ. Император призвал всех на место, обещал раздать припасы, и приступ был отбит. Султан пришел в отчаяние, перестал уже надеяться, что возьмет город и предложил императору, чтобы он сдал столицу добровольно, а сам забрал бы все свои богатства и поселился, где ему угодно. Надо сказать правду, что такое предложение было выгодно для императора: стоит вспомнить, какими силами располагал султан и какими император. Константин послал ответ, достойный царей: «Сдать тебе город и не в моей власти, и не во власти моих подданных. Нам дозволено только одно: умереть по-прежнему, не щадя жизни!».

Долго недоумевал Магомет, что ему делать, подумывал даже уйти, наконец, вечером 24 мая, отдал приказ приготовиться к последнему нападению в ночь с 28 на 29 мая. После этого он собрал диван, то есть военный совет. Гамиль-паша, главный советник султана, говорил на совете, что не сегодня-завтра подойдут с Запада латинцы, а потому лучше заблаговременно убраться, чтобы не нажить себе беды. Султан хотя и знал, что этот самый Гамиль-паша – первый друг и приятель грекам, однако слушал его речь охотно. Тогда стал говорить другой визирь – Соган-паша, злейший враг Галиля. «Разве ты не видишь, – сказал он султану, – как велико твое войско и как обильны военные снаряды? В древности Александр Македонский не имел и половины того, а покорил весь мир. Враги твои слабы, ничтожны; никогда они между собой не договорятся. Не теряй, государь, надежды. Будь мужествен и храбр!». Эта речь пришлась султану еще более по вкусу. Он воодушевился и повторил свой приказ. В ту же ночь Галиль-паша дал знать императору, чтобы он был настороже.

И греки, и турки готовились к смертельному бою. В ночь на 27-е число зажглись огни на всем протяжении турецкого лагеря; море горело огнями от Галаты до Скутари – везде, где стоял турецкий флот. Христиане думали сначала, что у турок пожар, с радостью взбегали на стены, но, увидев пляски, услышав песни, поняли, чему радуются неверные. На другой день турки держали пост, потом собрались на общую молитву. К вечеру армия султана заняла свои места. В правой колонне было 100 тысяч, в левой – 50 тысяч, в центре, против Романовских ворот, – 10 тысяч янычар, под личным начальством Магомета, 100 тысяч конницы стояло в резерве, а флот расположился двумя эскадрами: одна – в Золотом Роге, другая – в проливе. После ужина султан объезжал все войско: «Конечно, – говорил он, – многие из вас падут в битве, но помните слова Пророка: кто умрет на войне, тот будет вместе с ним принимать яства и питье. Тем же, которые останутся живыми, я обещаю двойное жалованье до конца жизни и на три дня отдаю в их власть столицу: пусть берут золото, серебро, одежды и женщин – все это ваше!». Солдаты восторженно кричали:

«Аллах! Аллах! Мехмет рессул Аллах!» В Цареграде епископы, монахи и священники ходили вокруг стен с крестным ходом, с дарами и со слезами пели: «Господи, помилуй!» При встречах все целовались, просили друг друга храбро сражаться за веру и Отечество. Император расставлял войска: 3 тысячи поставил у Романовских ворот, где начальствовал Джустиниани, 500 воинов – между стеной и Золотым Рогом, во Влахерне, 500 стрелков рассыпал по береговой линии, поместил небольшие караулы в башнях. Затем у него не оставалось ничего: на одного христианина приходилось 500 турок. Но и в этой малой горсти защитников не было согласия; особенно ненавидели друг друга два главных вождя: Джустиниани и адмирал Лука Нотара. Они поссорились даже перед приступом. Когда все было готово, Константин собрал защитников и сказал:

«Военачальники, правители, товарищи и вы, верные сограждане! Четыре священные имени да будут нам дороже всего, дороже самой жизни, а главное: вера, Отечество, император – помазанник Божий и, наконец, ваши дома, наши друзья и родные. Во время битвы закрывайте голову щитом; в правой руке держите всегда меч наготове. Шишаки, латы и железные рубашки дают нам надежную защиту. У неприятеля их нет; он к ним непривычен. Еще не забывайте, что вы будете стоять за стеной, а она открыта. Потому, друзья, не отчаивайтесь и помните, что не всегда побеждает тот, у кого больше силы». Обращаясь к венецианцам, император сказал: «Этот город был и вашим городом. Оставайтесь же и в это трудное время верными союзниками и братьями». То же сказал Константин и генуэзцам. Потом он обратился ко всем вместе с такими словами:

«В ваши руки передаю мой скипетр – вот он! Сохраняйте его!

На небе вас ждет лучезарная корона, а здесь, на земле, останется о вас славная и вечная память!» Когда император сказал это, раздался единодушный крик: «Умрем за веру и отчизну!»

Греки почувствовали силу, они думали теперь уже не о детях, женах или имуществе, а о той славной смерти, которую готовились принять. Император отправился в храм Св. Софии и после усердной молитвы приобщился к Св. Тайне. За ним пошли многие другие, так продолжалось всю ночь. Из церкви император поехал во дворец, где собрались самые близкие ему люди. Когда он попросил у них прощения, послышался тихий плач, раздались громкие рыдания. Отсюда император поехал верхом вдоль городских стен осматривать стражу. Все ворота были закрыты. Когда он подъехал к Харсийским воротам, пропели первые петухи. Император взошел на башню и услышал под ней шум, голоса – это были турки. Они готовились на приступ. Пропел второй петух, турки без всякого сигнала бросились в ров, потом полезли на стены. Для Цареграда, вековой столицы восточных христиан, настала последняя минута.

Магомет послал вперед новобранцев с тем, чтобы они утомили осажденных. Но греки их отбили и даже захватили несколько осадных машин. С рассветом двинулись все силы. Заиграли трубы и рожки, огласили воздух тимпаны; со всех батарей и судов открылась пальба. Приступ продолжался два часа, христиане, видимо, одерживали верх: уже корабли отодвинулись от берега, уже пехота стала отступать для отдыха. Но сзади стояли янычары. Своими длинными ятаганами они рубили беглецов и гнали их снова на приступ. Турки злобно полезли на стены, становились друг другу на плечи, цеплялись за камни – греки не только их отбили, но сделали еще вылазку. Император громко объявил победу. Между тем одна из стрел, пущенных на удачу, ранила Джустиниани в ногу. Он ничего не сказал, никому не поручил свой пост и ушел на перевязку. Удаление начальника в такую важную минуту смутило подчиненных. К нему бросился сам император: Джустиниани, ничего не слушая, сел в лодку и переехал в Галату. Янычары тотчас заметили, что на стене сумятица. Один рослый янычар, по имени Гассан, поднял над головой щит и, размахивая ятаганом, с 30 товарищами бросился к стене. Греки встретили их камнями и стрелами: половину храбрецов истребили, но Гассан все-таки взошел на стену. Новые толпы янычар удержали это место за собой и успели выкинуть на башнях свое знамя. Император с Феофилом Палеологом и Францем Толедой бросился к Романовским воротам, чтобы удерживать здесь турок, но прочие вожди побросали свои места, спасаясь кто куда мог; критские стрелки сели на корабль и отплыли от берега. Многие ворота остались совсем без защиты; турки свободно врывались толпами. Узнав об этом, император увидел, что все потеряно. С отчаянием в душе он искал лишь смерти. «Неужели не осталось ни одного христианина, который бы отрубил мне голову?» – спрашивал он, кидаясь во все стороны. Это были его последние слова. В ту же минуту ему нанесли два смертельных удара, и он упал на кучу трупов, неузнанный врагами. Это было около 6 часов утра. Штурм закончился, началось кровопролитие на улицах, грабеж имущества, убийства женщин и детей.

Все, кто только мог, бросились в храм Св. Софии. У христиан сохранилось предание, что в случае, если турки возьмут Цареград, то с неба сойдет Ангел Божий, подаст меч одному хилому и бедному человеку и скажет: «Возьми этот меч и защити Божий народ!». Но турки, ворвавшись в храм, беспрепятственно перевязали всех до единого: госпожу вязали со служанкой, раба – с его господином, архимандрита приковали к служке. Кто сопротивлялся, того били без всякой пощады. Связав пленников, турок отводил их в скрытое место, возвращался и снова принимался за ту же работу. На берегу Золотого Рога было то же самое: турки крутили назад руки и тащили христиан, старцев убивали на месте, младенцев кидали в воду. Напрасно женщины протягивали с воплем руки, умоляя моряков взять их на суда, моряки старались скрыться в поспешном бегстве. Спасения не было; никто не мог уйти от ярости солдат. К полудню весь Цареград был в руках турок. Жителей вывели за городские стены и как стадо баранов загнали между рогаток. Царственный город был страшен; во многих местах не видно было земли под множеством трупов; раздавались крики матерей и девиц. Турки все еще таскали их за косы из церквей. У церковных дверей они топтали ногами священные дары, сосуды, образа; в других местах образа служили вместо столов. Лошади стояли, прикрытые священными одеждами, а всадники бражничали в алтарях, сидя на поруганных престолах. Не было ни одного места, которое оставалось не разграбленным, не было ни одной святыни, не поруганной этими злейшими врагами христианства.

В полдень убийства прекратились. Султан, окруженный вельможами, телохранителями, торжественно въехал в город. У врат Св. Софии он сошел с коня и вступил в храм, остановился в изумлении, очарованный этим чудом христианского мира. В это самое время грабитель-турок ломал мраморный пол. «Зачем ты это делаешь? – спросил султан. – Из ревности к вере, – отвечал солдат». Магомет свалил его на землю ударом меча: «Негодяй! Я позволил вам брать пленных и сокровища, а здания мои!». Султан подозвал старшего муллу и приказал ему прочесть на амвоне обычную молитву: с этой минуты христианский храм превратился в мусульманскую мечеть.

Въезд Магомета в столицу

Когда к султану привели адмирала Луку Нотара, он первым делом спросил у него: «Где император?». Никто не знал, что сталось с последним государем Греческой империи. Одни говорили, что он убежал, другие уверяли, что они сами его убили; последние надеялись получить награду. Однако султан никому не поверил и приказал разыскать труп императора. Долго искали, отмывая головы, чтобы узнать по лицу, но нашли только туловище, которое узнали по императорским поножьям с золотыми орлами. Магомет очень обрадовался и приказал отдать его христианам для подобающего императорскому сану погребения.

На третий день султан праздновал победу. Был издан указ, чтобы все знатные и бедные, которые до сих пор укрывались в потаенных местах, вышли на свободу и были покойны, что их никто не тронет; чтобы все те, которые оставили город во время осады возвратились в свои дома, в надежде сохранить свою веру, свое имущество. Потом султан приказал избрать патриарха по старинным церковным постановлениям. Первым патриархом под турецким игом был избран Геннадий, защитник православных, отъявленный враг латинцев. Магомет хотел во всем подражать христианским императорам. Он пригласил патриарха к своему столу и много рассуждал с ним о делах церкви. Когда пришло время удалиться патриарху, султан поднес ему драгоценный подарок. У дворца была приготовлена лошадь, в полном уборе, как бывало прежде, и султан, посадивши при себе патриарха, приказал его провожать своим главным сановникам. Они шли впереди его, по бокам и сзади до храма Апостолов. Этот храм оставлен навсегда за цареградскими патриархами. А вскоре после этого был обнародован султанский фирман, в котором повелевалось не притеснять, не оскорблять патриарха; ему и всем христианским епископам жить без всякой опаски, не платить в казну никаких налогов и податей. – Так поступали турки в начале своего владычества; после, когда заручились дружбой латинцев, они стали поступать иначе.

Христофор Колумб

Христофор Колумб, уроженец Генуи, которая принадлежит теперь Италии, был сыном шерстобита. Тогда это ремесло считалось благородным, и ремесленники гордо носили свое звание, точно герцоги или князья. С малолетства Колумб полюбил синее море, на берегах которого он родился и рос. Отец отправил его учиться. В 14 лет молодой Колумб уже прошел всю науку: он узнал геометрию, мореходство, учение о звездах и звездочетство, больше ничего не учили. К отцовскому ремеслу у него не было охоты, и он пустился в море. Несколько лет Колумб служил матросом то на военных, то на купеческих кораблях, которые высылала его родина, как для торговли, так и на борьбу с испанцами и маврами. Матрос и купец того времени всегда были готовы к битве с неверными, опустошавшими берега Средиземного моря. В досужее время Колумб продолжал учиться своим любимым наукам – мореходству и географии, а чтобы добыть себе кусок хлеба – чертил морские карты, которые продавал мореходам.

Однажды у берегов Португалии генуэзцы напали на четыре венецианских галеры с богатым грузом. Началось сражение, и судно, где служил Колумб, сцепившись с одной галерой, загорелось, весь экипаж бросился в море искать спасения. Колумб ухватился за весло и благополучно добрался до берега. Португалия была для Колумба заветной страной и давно желанной. Отсюда уже ходили корабли в далекие страны, открывали новые пути, неведомые земли. Незадолго до этого один смелый мореход, Диаз, обогнул Африку, чем показал дорогу и другим. У молодого генуэзца бродили те же мысли; он также мечтал об открытии новых земель, но только не в той стороне, куда ездили португальцы, а более прямой дорогой, на запад.

Там, по его расчетам, была та самая Индия, страна золота и драгоценностей, куда тянуло и морехода, и купца. Об этой чудной стране по Европе давно ходили сказания. Лет за 200 до Колумба один венецианец по имени Марко Поло ездил в Татарию и прожил там 24 года и, по поручению татарского хана, объехал Японию, Китай, Индию, Персию и другие страны Востока. Возвратившись на родину, Марко Поло описал все эти страны и, так как в то время печатать книг не умели, то его путешествие ходило по рукам в рукописных списках. Колумб, конечно, его читал, но думал так: если Марко Поло ехал все на восток и ехал ужасно долго, то можно туда же попасть скорее, отправляясь на запад. Таким образом, Колумб искал старую Азиатскую Индию, где воевал Александр Македонский. Он вовсе не думал попасть в Новый Свет.

В одной из лиссабонских церквей смелый моряк часто встречал молодую затворницу, красивую собой, но бедную и бездомную. Он в нее влюбился, и скоро они обвенчались. Теперь надо было содержать жену и тещу. Колумб стал опять работать, чертил карты, делал глобусы. У него часто собирались моряки, возвратившиеся из дальнего плавания, и здесь, в присутствии жены, шла оживленная беседа о заморских странах. Моряки говорили Колумбу, что за Азорскими островами в океане они видели обрубки дерева с какой-то чудной резьбой, встречали громадные сосны, выдолбленные челноком, а иногда попадался огромный тростник и даже трупы людей бронзового цвета, каких на нашем Материке не встречается. Колумб, наслушавшись таких рассказов, еще более уверовал в свои догадки. Он брал глобус, показывал на океан и говорил, что там, на западе, непременно должен быть материк; Китай, Индия, все это так близко, если ехать прямо на запад. Не может быть, чтоб не было противовеса нашей Земле: она не могла бы держаться! – Люди того времени полагали, что воды океана, омывавшего берега Англии, Франции и Португалии, за чертой некоторых известных им островов совпадало с небом. Там бьют неизмеримые водопады, волны катятся в глубокие пропасти: все корабли, попавшие туда, должны неминуемо погибнуть. Так думали современники Колумба; более же сведущие полагали, что океан идет покато вниз, и что корабль, который осмелится идти, должен как бы скатиться в бездну. Никто не мог представить себе, чтобы люди на той стороне Земли могли так же ходить, как ходят здесь; корабли – так же плавать, как плавают тут. В Португалии царствовал тогда король Иоанн, государь умный и с большими знаниями. Колумб через друзей добился чести видеть короля. Иоанн выслушал чужеземца, говорившего красиво, с жаром, после назначил совет, чтобы предложение Колумба обсудить основательно. Совет из ученых географов объявил, что это дело неинтересное, не стоит о нем и говорить; а, между прочим, Колумб, без ведома короля, тайно снарядил корабль и поручил искусному кормчему изведать новый путь. Действительно, корабль скоро ушел, но также скоро и вернулся, потому что матросы, выйдя за черту обычного плавания, испугались и повернули назад. Тогда совет уже наотрез отказал Колумбу.

Потеряв напрасно столько времени, Колумб покинул Португалию с тем, чтобы поискать счастья в Испании, где царствовали Фердинанд и его супруга Изабелла. Пешком, без копейки в кармане, ведя сына за руку, Колумб забрел в один монастырь, недалеко от приморского города Палоса. Настоятель монастыря Иоанн Перéс сразу полюбил Колумба, уверовал в истину его слов, увидел в нем посланника Божия, готового подарить Испании великие сокровища. Ученому монаху полюбился этот скромный, но благородный чужеземец, важный в своих поступках; особенно тронули старика его терпение в несчастиях, красноречие и мужество, а также кротость и христианское благочестие. Колумб поселился на время в келье монастыря; здесь он отдохнул, окреп телом, возрос духом. Сюда, по приглашению настоятеля, явилось несколько его друзей из Палоса, которым он доверял. Они с удивлением выслушали Колумба, рассматривали карты, допытывались и после долгих бесед сказали настоятелю, что итальянец говорит правду, что ему можно довериться. Тогда настоятель собрал своего друга в дорогу и дал ему письма к духовнику королевы, которого просил, как доброго приятеля помочь Колумбу в его деле. Однако время для открытия новых земель было выбрано неподходящее: и король, и королева были заняты войной с маврами, потомками тех самых арабов, которые некогда захватили Испанию. Этот мирный, честный и трудолюбивый народ, не терпимый христианами, только ради его веры, теперь упорно бился, желая сохранить землю и веру отцов. Духовник королевы, прочитав письмо, скоро о нем забыл; тогда Колумб начал искать других друзей, и хотя не скоро, но все-таки ему удалось заручиться дружбой очень сильного человека, а именно папского посланника архиепископа Мендозы. Сначала архиепископ испугался того, что говорил Колумб; ему показалось это богопротивным, но после долгих бесед, когда он увидел, что Колумб сам истинно верующий в Священное писание, то убедился, что его открытия еще более возвеличат славу Божию. Без большого труда Мендозе удалось представить Колумба государям. Фердинанд выслушал его с важностью, Изабелла – с восторгом. Молодую и прекрасную королеву пленил Колумб своим умом, приятной речью и важностью обхождения. С этой минуты он имел в ней самого верного союзника своим смелым планам.

Между прочим, по приказанию Фердинанда, также был собран совет из ученых людей государства. В него вошли профессора астрономии, географии, математики, богословия – больше лица духовные, чем светские, потому что в то время занимались наукой лишь одни монахи. На первых порах Колумбу пришлось испытать горькое чувство и разувериться в своих надеждах. Ученые монахи никак не хотели верить, чтобы на той стороне Земли могли жить люди, стоять дома, произрастать деревья. Они приводили Колумбу те самые места из Библии, где, по их мнению, говорилось противное новому учению, но Колумб сам отлично знал Священное писание и с жаром доказывал, по пунктам, что в нем нет ничего противного его мыслям. Однако его плохо слушали, просто не верили и, в конце концов, признали обманщиком, который хочет обогатиться на счет своих выдумок. Началась война с маврами и заседания совета прекратились сами собой; теперь было не до Колумба.

Крепкий духом генуэзец и после таких неудач не терял надежды в свое правое дело. Он следует за королевским двором, переходя из одного города в другой, кочуя по бивакам, проживая в палатках. Так прошло много лет, пока мавры отдали свое последнее убежище, славную Гренаду. Сколько раз Колумб был свидетелем громких побед, торжественных въездов государей. Но сердце и мысли его были далеко от этих зрелищ. После долгих, бесконечных скитаний, Колумб решился отправиться во Францию, куда его несколько раз приглашал король. А так как, прежде всего, надо было устроить сына, то Колумб вернулся на время в монастырь. Из глаз почтенного настоятеля полились слезы, когда он увидел своего гостя, бедно одетого, печального, состарившегося от душевных огорчений. Он горячо обнял Колумба и по-прежнему собрал своих друзей из Палоса. Они общими силами уговорили Колумба остаться в Испании, а богатый морской торговец Алонзо Пинцоне предложил свои корабли и деньги, если только король согласится на эту экспедицию. Колумб воскрес к новой жизни, в нему опять вернулась его крепкая душевная сила. Он снова стал верить в свое счастье, в свою славу.

Иоанн Перéс теперь написал прямо королеве, он убеждал ее именем Бога и любви к Испании помочь Колумбу, потому что открытые им земли увеличат богатство страны, а дикие народы, населяющие эти земли, присоединятся к христианской католической церкви. Королева, прочитав это письмо, вызвала сначала настоятеля, а потом и Колумба. Вторично, через 16 лет, Колумбу пришлось оставить монастырские стены, но теперь он ехал по приказанию самой королевы, прилично одетый и в сопровождении слуги. Когда в королевском совете зашла речь о том, как его называть и чем наградить, Колумб, это проситель, получивший столько отказов, потребовал для себя таких больших почестей, что все удивились, даже возмутились. Он хотел, чтобы его сделали адмиралом на море, вице-королем всех открытых земель и, кроме того, выдавали десятую часть получаемых доходов. «Этот нищий, – говорили советники, – предлагает королю такие условия, как будто он сам король!» Колумбу отказали. Он сел на своего мула и поехал обратно в монастырь. Однако королева, узнав про это, приказала его вернуть. «Я принимаю все издержки на себя. Я заложу мои бриллианты и драгоценности для этой экспедиции!» – сказала он советникам Фердинанда. 17 апреля 1492 года был подписан договор между Фердинандом, Изабеллой и бедным генуэзцем, не имевшим пристанища на Земле, кроме монастырской кельи своего друга настоятеля. Король Фердинанд подписал, потому что надеялся увеличить свои владения, королева рассчитывала угодить самому Богу обращением будущих подданных к истинной вере Христовой. Тотчас последовало королевское распоряжение снарядить экспедицию и собраться в городе Палосе под начальством адмирала Христофора Колумба, вице-короля открытых им земель. Но так как денег в казне не было, а завербованные матросы разбежались, то настоятель монастыря упросил братьев Пинцоне пожертвовать три корабля с полной оснасткой и вооружением. Без участия настоятеля это дело никогда бы ни сладилось.

По виду флотилия нового адмирала ничем не отличалась от рыболовной, из трех судов только одно имело палубу, но и это был ветхий купеческий корабль, совсем негодный для дальнего плавания. На каждом судне торчало по две мачты: одна посередине, другая сзади, передняя – с парусом, по бокам лежали длинные неуклюжие весла. Такие суда называли каравеллами. Из всего экипажа только один адмирал вошел на корабль с уверенностью и спокойствием; все же остальные 120 человек пугались своего будущего. Прощаясь со Старым Светом, Колумб сказал: «До тех пор не сомкнуться мои глаза, пока эти корабли не пристанут к желанному берегу». Настоятель дал последнее напутствие, народ толпился у гавани, и проводы вышли, как похороны. Матери и жены матросов плакали навзрыд, проклиная чужеземца, который льстивыми словами, речами сумел обмануть королеву. Это было на рассвете 3 августа. Легкий попутный ветер понес суда на запад, но Колумбу хотелось, чтобы их гнал сильный ветер, чтобы поскорее скрылись знакомые берега и его матросы не имели времени одуматься. Однако на первых порах случилась задержка: на одном из судов, именно на «Пинте», сломался руль, пришлось остановиться на Канарских островах. Три недели простояли, отыскивая другое более годное судно, но так как его не нашлось, то починили старое, набрали воды, пополнили съестные припасы и пошли дальше. Их путь освещался кровавым пламенем тенерифского вулкана, названного по имени одного из островов, Тенерифа. Именно в это время он всегда извергает клубы дыма и потоки огня. Матросы страшно испугались, им почудился меч Ангела, изгнавшего из рая Адама и Еву, а теперь преграждающего им вход в моря и в запрещенные земли. Адмирал переходил с корабля на корабль, по нескольку раз толковал, что ежегодно гора выбрасывает пламя и дым и что это всем известно. Когда же гора скрылась, матросы пришли в уныние, упали духом и бродили, как тени. Они теперь думали, что навсегда покинули землю и должно вечно скитаться в море. На этот раз Колумб собрал к себе всю команду и так чудно описал им те страны, куда они плывут, так сильно прельщал их богатствами, что они повеселели и обрадовались. Попутный ветер еще больше подкреплял их надежды. Колумб ежедневно записывал в ходовом журнале, сколько пройдено пути, но при этом часть пути утаивал, так что кормчие всегда думали, что они ближе к своей земле, чем были на самом деле. Секретно, собственно для себя, Колумб делал настоящие вычисления. Тысячи за полторы верст от тенерифского вулкана показались цапли и некоторые птицы жарких стран, они стали кружиться около мачт и матросы увидели в них предвестников близкой земли. Суда поплыли за птицами.

Погода стояла чудесная, теплая и тихая, небо лазурное, волны прозрачные, вокруг судов играли дельфины. По ночам горели яркие звезды, в воздухе слышался аромат цветов, недоставало лишь соловья. И на море показались признаки близости берегов: по волнам носились какие-то неизвестные растения, некоторые из них были только недавно оторваны от корней и казались совсем свежими. На одном стебле сидел паук. Откуда он плыл и куда – Бог его знает. Местами море походило на луг, морские заросли оплетали корму, задерживали ход судна. По утрам и по вечерам на горизонте видели туман и в этом тумане чудились матросам желанные берега, с горами и домами. Колумб не хотел разуверять, но и не очень обнадеживал близостью земли. По его расчетам, которых он никому не поверял, земля была еще далеко, более чем за половину пройденного пути. Почти без сна, адмирал сидел целые дни в каюте и подробно записывал путь своих кораблей, а по ночам стоял на палубе, изучал положение звезд, наблюдал за морем.

Всегда одинокий, важный, задумчивый, он внушал к себе почтение и даже страх.

Хотя туманы появлялись по-прежнему, но с восходом солнца они пропадали, исчезали и берега с горами и долинами. Это был обман глаз. Мореходы, не видя конца океана, по которому они неслись благодаря попутному ветру, все дальше и дальше продвигались на запад. Этот благодатный ветер стал теперь пугать: матросы думали, что он всегда так дует. Как же они возвратятся домой? Ведь нельзя же идти против ветра, да и где они наберут припасов на такой долгий обратный путь? Вот что стало теперь всех занимать и мучить. Но случалось так, что только дело принимало дурной оборот, как появлялось доброе предзнаменование и страсти утихали. На 48-й день плавания ветер вдруг переменился и подул с юго-востока. Матросы с радостью заметили эту перемену, а к вечеру показались маленькие птички из той породы, которые вьют себе гнезда в кустарниках, около жилья. Их резвый полет и веселое щебетанье доказывали, что они откуда-то поблизости. Водоросли становились все гуще и гуще, так что корабли с трудом продвигались. Скоро они вступили в полосу безветрия, паруса упали, как плети, не было заметно ни малейшего дуновения ветра. Но вдруг море поднялось без ветра и выкинуло морское чудовище, кита, в 20 сажень. Корабли всколыхнуло и отнесло морским потоком. Спутники Колумба подумали, что их тянет в бездну. В ужасе и злобе они столпились вокруг мачт и начали кричать кормчим, что те поворачивали назад. Один адмирал остался спокоен и смутил всех своим строгим взглядом, своей верой в себя. Мало-помалу ропот утих, особенно когда подул с запада ветерок и сравняло волны.

Перед закатом дня Алоиза Пинцоно, начальник «Пинты», первый, стоя на корме своей каравелы закричал: «Земля!» Весь экипаж повторил этот радостный крик, все бросились на колени и запели молитву. Это была первая христианская молитва на безбрежных водах океана! После этого матросы влезли на мачты, откуда жадно глядели по тому направлению, которое указывал Пинцоне. Только Колумб сомневался, хотя и позволил повернуть своей флотилии в ту же сторону. Прошла ночь, наступило утро – та же небесная лазурь, то же палящее солнце и бесконечное море. Кругом кишели дельфины, летучие рыбы шлепались на палубу. Адмирал опять повернул на восток. Земли не было. Наступил 57-й день плавания. Сам Колумб начинал волноваться, хотя этого никто не заметил, но что же должны были чувствовать матросы? Трудно передать: больше чем страх – ужас, когда человек забывает все на свете, когда он цепенеет или же становится диким зверем. На 63-й день плавания каравелла «Нина», шедшая впереди, выкинула условный флаг и сделала выстрел: сигнал, что видна земля. Подошли обе другие каравеллы и узнали, что это ошибка: приняли облако за землю. Матросы громко закричали, что погибнут в этом проклятом океане, что у них нет воды, нет припасов! Как будто сам Господь сжалился над несчастными и послал навстречу птиц, которые длинной полосой потянулись вдаль. Адмирал велел повернуть за ними, но матросы не верили уже и птицам. Когда, на третий день после этого, они увидели, что солнце скрылось в тех же ненавистных им волнах, то заговорили между собой, что надо убить адмирала или приковать его к мачте, а потом повернуть домой. Восстание было опасно для власти адмирала, он тотчас явился и стал им говорить, что они повинуются не ему, а своим государям, он призывал в судьи Самого Бога и дал клятву, что через три дня они увидят землю, если же и на третий день не покажется земля, то пусть будет по их: он повернет назад, в Испанию. Уверенность и твердость адмирала спасли то дело, для которого он до сих пор жил и столько страдал.

На рассвете второго дня около судна показались стебли свежего тростника, дальше они увидели ветку боярышника в полном цвету и, наконец, птичье гнездо на сучке, отломанном ветром. Матросы все это вытащили на палубу и рассматривали с детской радостью и удивлением. Еще земля не показалась, но уже все говорили, что она близка. Вчерашние бунтовщики стали совсем, как дети, они упали на колени перед своим адмиралом, просили у него прощения, а потом вместе с ними воздали хвалу Богу.

Настала ночь. Адмирал приказал идти осторожнее, делать промеры. Никто не сомкнул глаз, матросы висели на мачтах, на канатах, где можно было уцепиться. Каждому хотелось увидеть землю первому и поделиться этой радостью с товарищами. Но это счастье досталось тому человеку, который больше всех это заслужил, а именно самому адмиралу. Он ходил по юту своего корабля, и первый заметил вдали огонек, этот огонек то исчезал, то показывался снова, точно он светился в рыбачьей хижине. Это было в ночь с 19-го на 20-е сентября, на 79-й день плавания. Скоро огонек совсем исчез и адмирал приказал никому не говорить, продолжал ходить, как вдруг раздался выстрел, а за ним со всех снастей общий крик: «Земля!». Сигнал был подан с «Пинты», шедшей впереди. Адмирал упал на колени, паруса быстро опустили, стали ждать утро. Никогда эта ночь не казалась такой длинной, как в этот раз. Все ждали утра, как дня мироздания. Пахло травами и цветами, воздух был тихий, волны мирно плескались о борта каравелл, занесенных за 5 тысяч верст.

С рассветом открылись берега неведомого острова, они поднимались красивыми уступами все выше и выше, а по скалам росли чудесные рощи. Через прибрежные перелески виднелось множество мелких бухт, поросших зеленью и в разных местах торчали хижины, круглые, похожие на улья, прикрытые сверху широкими сухими листьями. Толпа полунагих мужчин и женщин, то подходила к берегу, с удивлением глядя на морские чудовища, то со страхом убегала прочь.

Матросы рвались на берег, но Колумб удерживал их. Он возложил на себя все почетные знаки, как адмирал и вице-король, накинул пурпурную мантию и взяв в правую руку знамя с вышитыми именами испанских государей, сел в шлюпку и вместе с лейтенантами пустился к берегу. Ступив на землю, он опустился на колени и долго целовал ее в избытке счастья. Свою молитву Колумб заключил такими словами: «Боже праведный, сподобивый последнего раба твоего возвестить славу Твою в это безызвестной части Твоего царства!» Офицеры, штурманы, матросы, окружив своего адмирала, целовали ему руки, одежду, обнимали его ноги. Этот остров получил название Христа Спасителя, по-испански Сан-Сальвадор. Жители, во время этой церемонии с удивлением и страхом смотрели на пришельцев в блестящих одеяниях и вооружении. Им казалось, что эти огромные крылатые корабли – не простые деревянные сооружения, а живые существа, спустившиеся на крыльях с неба, чтобы посетить землю и ее обитателей. И на испанцев они смотрели как на высшие существа, которых они должны боготворить. В свою очередь, испанцы также с удивлением рассматривали островитян. Никому из бывалых моряков не случалось встречать такой породы людей: цвет тела у них – медно-красный; большие мягкие волосы падали на плечи, глаза темные, лица открытые, доверчивые, их голое тело расписано цветными узорами. Колумб, все еще уверенный, что он у берегов Индии, назвал их индейцами, так они назывались и после, пока не были истреблены.

Жители скоро привыкли к своим гостям, показывали им хижины, селения, челноки, приносили свежие плоды, свой хлеб и дарили кусочки золота, которое они носили на руках и на ногах, как браслеты, или на шее, как ожерелье, или же, наконец, продевали в уши и через ноздри. Испанцы с восторгом хватали кусочки золота, но им это было мало, они спрашивали, конечно, при помощи знаков, где его можно достать? Туземцы показывали на юг. Колумб и его спутники поняли, что именно в ту сторону и должна быть Индия. Они запаслись водой, овощами, плодами и, взяв с собой одного индейца, поплыли дальше. По пути испанцы встретили и другие такие же острова, числом до сотни. Все они теперь называются Багамскими. Всюду у берегов наших мореплавателей окружали дикари в своих выдолбленных челноках и везде им подносили плоды, золото и жемчуг, в обмен на пуговицы и разные безделушки. Повсюду дикари были кротки и приветливы. Их земля плодовита, климат теплый и приятный. В темных рощах пели невиданные птицы, цвели роскошные цветы. Колумб направился к большому острову, известному теперь под именем Куба. Его берега возвышались уступами и примыкали к высоким горам, уходившим в облака. Колумб думал, что это не остров, а материк. Он высадился, обошел прибрежную полосу, покрытую померанцевыми рощами, видел поля, селения, но жителей нигде не встретил: они разбежались. Колумб сел на суда и поднялся вверх по реке. Берега этой реки были покрыты широкими пальмами и громадными деревьями с фруктами и цветами. Страна, по которой они проезжали, казалась им раем. Хищных животных не видно, птицы – с лазурными и алыми перьями, цветной дятел, попугаи, колибри – пели и кричали на все лады, порхая пестрыми стаями с дерева на дерево. Хотя солнце припекало как всегда, но не было того палящего зноя, от которого вянет растительность, изнемогает человек. По ночам Луна испускала короткий свет и мириады звезд, как искры, светились в темном небе. Адмирал послал двух матросов отыскать жителей и узнать, где столица этого государства. Они скоро вернулись и сказали, что ничего не видели, кроме бедных хижин и богатой земли. Вместе с ними пришло к адмиралу и несколько дикарей, нагруженных табаком, рисом, апельсинами, картофелем, лимонами и разными неизвестными плодами, еще дикари принесли хлопчатой бумаги, из которой пряли себе нитки. Табачные листы они сворачивали в трубку и курили, а картофель перетирали в руках, потом пекли из него в золе лепешки. Ничего этого в Европе не знали, но адмирал и его спутники искали вовсе не это. Взяв на судно несколько дикарей, чтобы приготовить из них переводчиков, Колумб приказал плыть дальше. Путаясь между островами, он не знал, что находится вблизи Материка, хотя это была вовсе не Индия, а материк Нового Света, названный после Америкой. У острова Испаньолы одну из каравелл, севшую на мель, разнесло волнами. Добрый старшина, или кацик, этого острова радушно пригласил гостей в свою хижину, берег их пожитки и провизию, как священные предметы, к которым он не позволял никому прикасаться. Здешние дикари были рослые и красивые. Жили в простоте и довольствии, доверились испанцам, как дети. Их поля были отлично обработаны, по берегам речек стояли хижины, окруженные фруктовыми деревьями: везде видно изобилие и богатство страны.

Однажды кацик подарил адмиралу несколько кусочков золота. Испанцы с такой жадностью смотрели на золото, что кацик удивился, и когда узнал, как оно им дорого, то показал знаками, что дальше за горами золота много-много. Услыхав это, Колумб больше не сомневался, что он попал в Индию и решил вернуться с этим радостным известием в Европу. Он приказал построить укрепление, отобрал самых надежных офицеров и 40 солдат и строго приказал им дожидаться своего возвращения, а пока – жить в мире с дикарями, и узнавать, где можно отыскать золото.

Набрав на суда все, что только можно было взять на показ Европе, Колумб, провожаемый добрыми дикарями, отплыл в обратный путь. На этот раз плавание было не таким удачным. Их задержали противные ветры, а недалеко от Материка пришлось вынести такую жестокую бурю, что несчастные суда носились 6 суток по волнам океана. Матросы думали, что настал их последний день, адмирал пришел в отчаяние: ему не так была дорога жизнь, как то великое открытие, которое он с собой вез. «Неужели, – думал он, – этот новый мир опять на несколько веков останется в неизвестности?» Буря сменяла буря, в каравелле образовалась течь. Матросы злобно смотрели на адмирала и готовы были выкинуть его за борт, лишь бы успокоить ревущий океан. Но Колумба ничуть это не тревожило: его занимала другая мысль, он написал около десятка записок о своем открытии. Несколько таких записок он закатал в воск, другие поместил в деревянные ящики и бросил в океан, в надежде, что когда-нибудь они доплывут до берега. Говорят, что не так давно один матрос поймал у берегов Африки кокосовый орех и отдал его своему капитану. Тот, разбивши скорлупу, в середине нашел свиток пергамента, исписанный рукой Колумба.

Бедные испанцы еще после бури несколько дней скитались по океану, пока привели в порядок снасти, и, наконец, 15 марта, на рассвете вошли в гавань Палоса. Жители встретили их с неописуемым восторгом, многие бежали в воду, чтобы пронести адмирала на руках, гордость и славу Испании. Тут же на берегу стоял настоятель монастыря, и первый горячо обнял своего друга. Босой, с обнаженной головой, Колумб отправился в монастырь благодарить Всевышнего за свое спасение, за славу, за приобретения для Испании. Толпа народа провожала его до самых дверей монастыря, где он когда-то просил убежища и пропитания как нищий.

С сотворения мира ни один человек не принес своему Отечеству такой богатый дар, какой сделал Колумб, и это завоевание не стоило ни одной жизни, ни одной капли крови, ни одной людской слезы.

Покорение Мексики

О новой стране, открытой Колумбом, стали рассказывать в Европе, и особенно в Испании, неслыханные чудеса. Там, говорили, воюют женские эскадроны, там живут великаны непомерной силы; в рыбачьи сети попадают самородки золота с куриное яйцо, а песок на берегу блестит драгоценными камнями. Эти рассказы отуманивали головы; испанцы покидали свою родину и тысячами переселялись в Америку; многие города совсем обезлюдили.

Бедные и невежественные дикари не могли сопротивляться европейским воинам, покрытым кольчугой, хорошо вооруженным. Менее чем через 30 лет после первого плавания Колумба, весь большой Материк был осмотрен с одного конца до другого. Между испанцами много было таких охотников, которые не слушали начальства, шли на удачу, открывали новые земли, становились правителями и больше обогащали себя, чем государственную казну. Этих искателей не пугали никакие трудности: ни голод, ни жажда, ни беспутица, ни знойный и вредный климат, ни сильный неприятель – они шли вперед и открывали новые земли. Их толкала жадность к наживе и ревность к водружению креста Господня на месте поверженных идолов. Из-за этого испанцы становились не только храбрыми, но даже жестокими: в случае сопротивления они не щадили ни живых, ни мертвых. Особенно сильное сопротивление испанцы встретили почти в самой середине Америки. Здесь, между горами, лежит прекрасная долина, верст 300 в окружности, и в этой долине – 4 больших озера, которые оделяются одно от другого узкими полосами земли. Среднее и самое большое озеро, под названием Тескуко, соединяется проливом с другим озером, южнее. Близ западного озера Тескуко есть островок, на котором стоял в то время город Мексика, столица народа ацтеков. Островок соединялся четырьмя плотинами с берегом (см. Карту окрестностей Мексики).

Карта окрестностей Мексики

Ацтеки были жестоки и кровожадны, своих пленников они пытали и казнили, на пирах ели человеческое мясо. Этого требовала их вера: они должны были приносить в жертву своим богам людей. За двести лет до появления испанцев, ацтеки владели только городом Мексикой; в продолжении этого времени они не только покорили все соседние народы, но перешли горы и утвердились на берегах Атлантического океана. По части одежды и вооружения, по устройству жилищ и приготовлению пищи ацтеки дошли до большого искусства. Их жилища и одежда были пышно разукрашены; они ели самые вкусные кушанья, их копья с медными наконечниками были так хороши, что вскоре испанцы обзавелись такими же. Вместо кольчуги ацтеки носили стеганую и набитую шерстью одежду, которую также стали надевать испанские солдаты вместо своих кожаных колетов. Богатые языческие храмы ацтеков были наполнены идолами, безобразными по виду, точно чудовища. Особые жрецы исполняли в храмах все языческие обряды. Письменности этот народ не знал, точно также не имел понятия о военном искусстве и сражался, как все дикари. Царь ацтеков, по имени Монтесума, был грозным владыкой для всех подвластных ему народов. Его боялись, но вместе с тем и уважали за его царственные достоинства, за успехи на войне, за строгое исполнение языческих обрядов.

Среди ацтеков давно стали ходить слухи о появлении сильных завоевателей, которым нельзя противиться, сам царь трепетал при этом слухе и с беспокойством ожидал неведомых пришельцев. Наконец, весной 1519 года явился к нему гонец и доставил сверток с донесением. На этом свертке были нарисованы во множестве большие суда с парусами, изображены чужеземцы, числом до 600 и рядом с ними страшные орудия, изрыгавшие, как говорили, пламя и гром. Кроме того, гонец передал на словах, что у чужеземцев совсем особые животные, на которых сидят воины. Это был отряд испанцев, стоящий из 16 всадников, 617 пеших воинов, в том числе 13 человек, вооруженных аркебузами, т. е. длинными тяжелыми оружиями, и, наконец, 14 небольших орудий. Ими командовал Фердинанд Кортес. С такими силами явился этот человек для завоевания страны, которая превосходила величиной все владения испанского короля.

Фердинанд Кортес, потомок древней дворянской фамилии, сам пробивал себе дорогу и, отплыв в Америку, участвовал в завоевании острова Куба. Почти в ежедневных схватках с туземцами он успел показать храбрость солдата и распорядительность офицера. К тому же, Кортес был красавцем, силен и что особенно редко – не жаден и великодушен, как рыцарь. На него обратили внимание, и когда первая экспедиция на Материк не удалась, наместник поручил Кортесу снарядить другую, враги и завистники Кортеса успели его оклеветать перед наместником, так что он отменил свой приказ и хотел назначить другого, но Кортес, узнав происки врагов, поспешно снялся с якоря и отплыл на запад.

В марте месяце испанцы высадились силой в устье реки Табаско и водрузили крест. Толпы табасканцев были разбиты, после присяги на верность испанскому королю поднесли подарки, в том числе 30 невольниц. Одна из них, по имени Марина, была девушкой редкой красоты: приняв христианство, она служила как переводчица и оказывала важные услуги Кортесу. Первый подвиг испанских солдат под начальством Кортеса показал ему, что с такими людьми, закаленными в битвах, привыкшим к дисциплине, можно отважиться на любое смелое дело. Кортес поплыл дальше и высадился там, где теперь город Вера-Круц. Между тем царь Монтесума, получив донесение, не знал, что ему делать: принять ли испанцев как друзей или биться с ними как с врагами? В царском совете решили отправить послов с богатыми подарками и просить Кортеса не приближаться к столице. Когда явились послы и заговорили о несметных богатствах своего царя, то Кортес сказал солдатам: «Тем лучше; нам этого и нужно: добыча и слава! Что же больше?» Чтобы напугать ацтеков, Кортес построил свое войско и приказал произвести маневры, как будто перед ним находится неприятель. Гром испанской артиллерии, пламя и дым пушек, а также вид конницы страшно испугали послов, а все, что они видели, передали царю.

Вскоре после этого случилось событие, которое помогло Кортесу. В испанский лагерь пришли послы от соседнего народа тотоканов и, горько жалуясь на притеснения Монтесумы, просили Кортеса, чтобы он избавил их от него. Кортес выслушал жалобы послов и сразу сообразил, какая ему будет выгода иметь этот народ на своей стороне в борьбе с Монтесумой. Немедленно он двинулся к их главному городу, где был принят с восторгом и удивлением. Жители были объявлены во власти Испании, идолы в храмах уничтожены, а вместо них поставлен крест и недалеко от столицы заложена первая испанская колония и маленькая крепость. Так началось владычество в Средней Америке.

Теперь Кортесу надо было уговорить своих солдат идти за ним и отважиться на борьбу с целым народом. Он для начала сделал то же самое, что делали многие предводители в более древние времена. Кортес приказал объявить, что суда, на которых прибыл отряд, к дальнейшему плаванию негодны, и затем велел их потопить. Все это было сделано преданными ему людьми и так скоро, что отряду ничего не оставалось делать, как безропотно следовать за смелым вождем; солдаты сами просили, чтобы он вел их прямо на столицу. 16-го августа испанцы оставили в крепости маленький гарнизон и двинулись к столице ацтеков. В отряде находилось 1300 тотоканов, новых друзей Кортеса.

На половине пути обитало другое племя, подвластное Монтесуме, под названием тласкалов, которое жило в горах. Оно было гораздо беднее ацтеков, но честнее и добродушнее, хотя на войне также – жестокое и беспощадное. Кортес отправил к ним послов с предложением союза и помощи против Монтесумы. Тласкалы поступили на этот раз хитро: притворились, что будто согласны, а сами приготовились к обороне. Под предводительством своего вождя они, украшенные перьями, дорогими камнями и золотом, двумя большими толпами напали на отряд Кортеса. Их встретили залпами и дружным натиском копий, в то время когда 15 всадников обошли толпу справа и слева. Тласкалы были разбиты. Они еще раз напали на лагерь Кортеса ночью, но также потерпели поражение. Тогда тласкалы запросили мира, и с того времени стали усердными союзниками испанцев. Кортес пробыл у них три недели, набрал в свой отряд 6 тысяч самых лучших воинов и пошел дальше. Жители богатого и древнего города Чолуллы приняли испанцев очень радушно и поместили их в одном из своих больших храмов. Этот город считался в тамошней стране, как Мекка у мусульман, святым городом. Тласкалы еще раньше говорили Кортесу, чтобы он не очень полагался на чолулланцев, что характер у них предательский, и, действительно, жена одного кацика донесла, что испанцам готовится засада: на них нападут в то время, когда они будут уходить из города и в таком месте, где нельзя действовать ни коннице, ни артиллерии. Две тысячи прибывших ацтеков должны были подкрепить эту засаду. Такое известие сильно встревожило Кортеса, он распорядился, чтобы укрепить языческий храм, в котором помещались испанцы. Потом потребовалось 2 тысячи носильщиков для переноски багажа. Когда они собрались во дворе, то Кортес обратился к стоявшим здесь кацикам и с гневом упрекал их в измене. Не успели кацики придти в себя, как испанцы по знаку своего предводителя открыли огонь и сделали вылазку. Все кацики были убиты, тогда чолулланцы, седевшие в засаде, бросились в город на выручку; их без труда отбили, а тласкалы, стоящие до того времени за городом, набросились на изменников сзади, и весь отряд был истреблен. Чолуллу также разграбили.

Через несколько дней Кортес выступил из Чолуллы и вошел в землю ацтеков. На самой границе его оставили тотоканы, верные союзники. Они ни за что не хотели сражаться с ацтеками. Кортес отпустил их с честью; теперь у него осталось только 6 тысяч тласкалов. Он поднялся с ними на лесистый горный кряж и через три для трудного пути союзники увидели у своих ног обетованную землю. Богатые, тучные нивы, светлые озера, обильные реки, величественные кедровые и дубовые леса, а между ними мелькали селения, города – вот что открылось удивленным испанцам. В наше время эта страна нисколько не похожа на то, чем она была: леса вырублены, вода наполовину иссякла, солнце жжет немилосердно. Довольно сказать, что многие испанцы, глядя на долину, готовы были вернуться назад, не желая разрушать работу многих веков и многих миллионов людей; но Кортес был железный человек, он их удержал. Спустившись с гор, испанцы благополучно дошли до первого озера и заняли бывший здесь город. Обогнув это озеро и пройдя с десяток верст, они вступили на плотину, которая вела прямо к столице. По обоим берегам озер, по обе стороны плотины стояли любопытные ацтеки и с удивлением рассматривали дерзких пришельцев. Трудно сказать, что чувствовал этот надменный народ, привыкший сам повелевать. Особенно им было обидно, что их рабы, тласкалы шли гордо с испанцами, точно победители. Перед столицей встретил испанцев царь. Это был видный, красивый мужчина, лет 35 или 40; он держал себя с подобающим достоинством, но кротко и приветливо. Испанцы удивлялись его благородному виду. Монтесума принял гостей и поместил их в отцовском дворце, ежедневно навещал, заботился о их нуждах. Но Кортес хорошо понимал, что надо быть на стороже, и если царь как будто не прочь покориться испанцам, то что еще скажет народ? Кортесу хотелось на случай возмущения заполучить какой-нибудь надежный залог. Это произошло быстрее, чем он ожидал. Кортесу донесли, что на его крепость напали ацтеки и хотя их отбили, но комендант и несколько солдат были убиты. Кортес пожаловался царю, а потом потребовал, чтобы он сам отдался им в залог. Как ни было обидно такое требование, однако Монтесума согласился, потому что от природы был боязлив. Со всей царской пышностью он прошел во дворец отца, где был почтительно встречен Кортесом и его офицерами. Это случилось через неделю после водворения испанцев. Оказалось, что Монтесума был тайным врагом испанцев и как человек малодушный не отважился на явную защиту, а вредил тайными средствами. Когда повели на казнь виновного кацика, то этот кацик громко объявил, что был подучен царем. Кортес так рассердился, что велел заковать Монтесуму, хотя это ни к чему не привело, так как народ по-прежнему ему повиновался и все требования испанцев исполнялись беспрекословно. Когда испанцы пожелали иметь храм для богослужений, то царь тотчас приказал очистить один из самых главных храмов, но жрецы воспротивились и стали возмущать народ. Сам царь начал уже предостерегать Кортеса, говоря ему, что разгневанные боги, которые до сих пор молчали, могут заговорить в свою защиту, и тогда он, царь, ничем не сможет помочь; что испанцам лучше всего уйти, пока еще над ними не стряслась беда, так советовал Монтесума. А тут случилось другое событие, которое испортило дело в конец. Кортес узнал, что наместник выслал против него флот из 18 кораблей под начальством Нарваэса, со строгим приказом арестовать его и доставить на остров Кубу, а покоренные им земли освободить. Кортес был не такой человек, чтобы отказаться от своего дела. Он взял с собой 70 копейщиков и с ними выступил из Мексики; по дороге присоединил к себе несколько небольших отрядов и с такими ничтожными силами двинулся к столице тотоканов, где стоял высланный против него отряд. Он был довольно значительный и состоял из 80 кавалеристов, 200 стрелков, до тысячи матросов и 12 пушек. В темную бурную ночь Кортес ворвался в город и захватил Нарваэса в плен, к утру весь его отряд перешел к Кортесу. Только что это случилось, как явился посланник из Мексики и известил, что в столице возмущение. Кортес немедленно выступил обратно и хотя дошел благополучно, но нельзя уже было сомневаться, что ацтеки стали явными врагами. Главной причиной, как узнал Кортес, стала горячность Петра Альвареда, оставленного за коменданта. Он был хороший вояка, но плохой правитель. Ему показалось, что ацтеки замышляют измену, и он задумал повторить то же самое, что сделал Кортес в Чолуллу. По его приказу, 600 человек, в том числе и самые знатные ацтеки были убиты в большом храме во время языческого богослужения. Озлобленный народ ждал только возвращения Кортеса, чтобы разом покончить со всеми испанцами. Как только он вернулся, все улицы, доселе пустые, наполнились вооруженными жителями, дворец окружили, и началась осада. Ежедневно, с восходом и закатом солнца, миллионы стрел и камней летели в осажденных; дворец еле держался, и только стойкость и мужество испанцев помогли выдержать такую осаду. 13 орудий безостановочно били в толпу и поражали множество народа; испанцы делали частые вылазки и каждый раз довольно далеко отгоняли толпу осаждавших. Кортес скакал всегда впереди; его хладнокровие и храбрость приводили в изумление даже испанцев. Не раз он выручал захваченных солдат, многие стали обязаны ему жизнью. На третий день осады испанцы, под личным предводительством Кортеса, взяли приступом тот самый храм, в котором была резня. Отсюда, благодаря более высокому положению, легче было защищать дворец, хотя его осада продолжалась с прежним остервенением.

Кортес несколько раз пытался вступить в переговоры, но всегда получал один ответ, что осада кончится тогда, когда все испанцы будут забраны и перерезаны перед алтарями богов. Больше всего смущало предводителя то, что ацтеки не горячились, и сами говорили, что будут погибать тысячами, а испанцев все-таки переведут. Тогда пришло Кортесу на ум заставлять царя их уговорить. Монтесума охотно согласился; он облачился в царские одежды, вышел со всей свитой и обратился к народу. Сначала его слушали с почтением, но когда он заговорил о том, что выпустить испанцев, послышались со всех сторон угрозы, ругательства и проклятия. В него были пущены стрелы, полетели камни, причем он получил тяжелую рану. Злополучный царь, униженный и оскорбленный, удалился во дворец, а вскоре после этого умер, больше от стыда и печали, чем он полученной раны.

Кортес понимал, что долго держаться против целого народа нельзя, у него недоставало съестных припасов, около 300 испанцев было убито, союзников – и того больше, новые солдаты Нарваэса плохо его слушались. Оставалось одно средство: уйти, пробиваясь силой. На пятый день осады были сделаны все распоряжения: отряд разделили на три части, и начальство арьергарда поручили Альвареду. В ночь на 1-е июля 1520 года отряд, прослушав напутственную службу, в глубокой тишине выступил из дворца. Через город испанцы прошли беспрепятственно и вступили на плотину. Эта плотина тянулась на пять верст и в трех местах была перекопана широкими рвами. Испанцы захватили с собой переносной мост. Только они перебрались через первый ров, как с вершины мексиканского храма раздался призывной бой в барабан, и посреди глубокой тишины послышалось плесканье волн. Ацтеки на своих лодках покрыли озеро и с обычной стремительностью бросились на плотину. Испанцы, отбиваясь во все стороны, продолжали движение, но перед вторым рвом пришлось остановиться, переносной мост оставался сзади; под тяжестью колес он вдавился в землю и его никак не могли вытащить. Легко понять, что тут происходило: сзади напирали свои, с боков лезли и давили ацтеки, а впереди – ров. Многие бросались вплавь и тут же погибали. Наконец, завалили мост повозками, убитыми лошадьми и людьми и кое-как перебрались. Кортес с отборными людьми шел впереди главных сил и каждый шаг доставался ему ценой крови. Добравшись до третьего рва, он обернулся и увидел, что арьергард не может двигаться. Ацтеки узнали ненавистного им Альвареда и готовились отплатить ему за жестокое побоище в храме. Раненый, без коня этот храбрый офицер надрывался из сил, чтобы сохранить порядок в своем отряде и готовился дорого продать свою жизнь. Помощи он никак не мог ожидать, но Кортес думал иначе. Вместе с начальником авангарда Сандовалем и бывшими при нем конными людьми он бросился в озеро и вплавь добрался до арьергарда. Напав с боку на ацтеков, Кортес заставил их очистить путь, причем испанцы, бывшие сзади Альвареда, погибли все до последнего. Когда подошли к третьему рву, Альваред сделал скачок и перепрыгнул через ров. Эта необычайная смелость изумила ацтеков: они долго называли этот ров «Скачок Альвареда». Наконец, трудный путь был окончен, ацтеки сами потеряли многих и перестали преследовать. Испанцы оставили 4 тысячи союзников, до 500 своих, всю артиллерию и тяжести; уцелело 20 лошадей. Но самое худшее было то, что ацтеки разуверились теперь в непобедимости испанцев; узнали, что они – такие же смертные, как и все, и для того, чтобы их победить, нужно только собрать побольше войска, что они и сделали.

Семь дней прошли испанцы без особых препятствий. Они, то поднимались в горы, то спускались в долины, причем много терпели от голода и усталости. На 8-й день, поднявшись на одну из высот, они неожиданно увидели перед собой такое количество неприятеля, что вся долина, верст на 10, казалась сплошь покрытой ими. «Теперь пришел наш последний час!» – подумал Кортес. Изнуренные телом и духом, без артиллерии, испанцы не могли сражаться, но Кортес только напомнил им, что делают ацтеки со своими изменниками? И одно напоминание придало им нечеловеческую силу и смелость. Они бросились вперед и в кровавой сече были скоро окружены кольцом: готовилось страшное истребление. Пехота выбилась из сил, конница была без ног. И на этот раз спасло испанцев хладнокровие и беззаветная храбрость их предводителя. В беспрестанных схватках Кортес очутился перед вождем ацтеков и нанес ему смертельную рану. В минуту победы ацтеки сразу остановились, ими овладел страх, и они пустились в бегство. Такой нежданный поворот придал новые силы испанцам. Они бросились с ожесточением преследовать неприятеля, который бежал и бежал, устилая трупами свой кровавый путь. На другой день испанцы вступили в землю своих союзников, тласкалов. Этот простой, но честный народ остался верен Кортесу. Испанские солдаты нашли здесь отдых и подкрепили свои силы.

Кортес не оставил своего намерения покорить мексиканцев, но для этого он составил совсем другой план, а именно: объединить мелкие народы, подвластные ацтекам, а потом вместе с ними двинуться на столицу. В начале осени неутомимый предводитель выступил снова в поход; скоро все страны, прилежащие к царству ацтеков, признали власть испанского короля, где оружием, где уговором. Кроме того, войска Кортеса получили значительное подкрепление со стороны Кубы. Прибыло оружие, боевые припасы артиллерии, даже люди. Теперь у них была грозная армия; она состояла из 900 пеших и 100 конных испанцев, кроме ста вооруженных ружьями, да 18 орудий, а силы его союзников простирались до 200 тысяч.

Кортес начал дело с переговоров, но пылкий царь ацтеков Гуатемосин оказался несговорчив. Он был молод и храбр. 10-го мая 1521 года армия Кортеса выступила в поход отдельными частями, овладела прибрежными пунктами и таким образом заняла все подступы к столице. Отряд Алвареда стал у западной плотины; два другие, под начальством Сандоваля, захватили оба разветвления южной плотины, а четвертая плотина была занята впоследствии. Сам Кортес принял начальство над флотилией. Еще в Тласкале было приготовлено 12 небольших судов, так называемые бригантины, человек на 10 или 12 каждая; их по частям перенесли через горы и спустили в большое озеро. Несколько сотен неприятельских лодок были без труда рассеяны, Кортес с торжеством приблизился к столице. Дав войскам несколько дней отдыха, он повел осаду. Войска, разрушая неприятельские работы, продвигались по плотинам и как только достигли того пункта, где на соединении двух плотин стояла маленькая крепость Холок, то взяли ее штурмом, причем бóльшую помощь оказали бригантины под начальством Кортеса. Теперь два разъединенные отряда могли действовать сообща. Ацтеки защищали, как свои плотины, так и форт Холок с отчаянным упорством; они, видимо, решили умереть или отстоять; на предложения о сдаче отвечали смелыми и стремительными вылазками. Между тем храбрый Альваред успел занять и северную плотину, так что ацтеки остались теперь совершенно отрезанными на своем островке. Когда работы приблизились к самому городу, испанцы начали делать вторжения в беззащитную столицу и однажды, проникнув до рынка, успели поджечь два дворца и потом вернулись в Холок. Такие нападения стали повторяться все чаще и чаще, но на 20-й день войска начали роптать на тяжесть осады. Кортес решился на общий штурм: главные войска он направил по плотинам с тем, что поддержать их с озера. На этот раз испанцы встретили очень слабое сопротивление, так что Кортес заподозрил засаду. Особенно его тревожило то, что начальник авангарда забыл в торопях засыпать за собой широкий ров. В случае отступления этот ров мог погубить испанцев. Кортес вернулся назад, чтобы исправить ошибку, но в это самое время с вершины башни заиграл призывный рог царя Гуатемосина. Сердца храбрейших испанцев невольно содрогнулись. На них нахлынули ацтеки, как морские волны; испанцы быстро попятились, причем ров был завален их же трупами. Тогда Кортес бросился вперед прикрыть отступление. Его ранили, его уже схватили и, без сомнения, зарезали бы перед алтарем, как драгоценную жертву богам, если бы не бросился на выручку храбрый телохранитель Кристоваль де-Олеа, с двумя тласкалами. Около тысячи союзников и 60 испанских солдат осталось на улицах столицы.

Ацтеки пришли от этого успеха в большой восторг. Жрецы объявили волю богам, что на 8-й день чужеземцы уйдут прочь. Многие из союзников оставили испанцев и разошлись по домам или же просто отошли, наблюдая издали, чем закончится осада. Сами испанские солдаты упали духом, видя как их товарищей убивают на вершинах храмов. Лишь один Кортес не унывал, он предвидел, что раньше или позже, а Мексика не уйдет из его рук. Земляные работы возобновились; взятые рвы засыпали теперь землей, насыпи срывали прочь или приспособляли к собственной защите – и так, подвигаясь прочно шаг за шагом, подошли к городу. Тут работа пошла иная.

Так как в узких и кривых улицах ацтеки всегда могли брать верх, то Кортес распорядился, чтобы союзники – они все скоро возвратились, – разрушали занятые здания, расчищали улицы, а обломками и щебнем засыпали городские канавы. Кортес, для примера сам работал с лопатой в руках. В это же время испанские солдаты, заняв выгодные позиции, защищали рабочих от нападения ацтеков. Ненавидя своих прежних угнетателей, союзники упорно и безжалостно разрушали дворцы, храмы, памятники, рынки, дома, все, что находилось впереди. И день за днем, неделя за неделей продолжалось разрушение столицы. Настал август; отряд Альвареда и отряд Кортеса, наступавший со стороны Холока, соединились на развалинах бывшего города; в это время семь восьмых его уже сравнялось с землей. Осажденные теряли много народа при защите дворцов и храмов, еще больше теряли от голода и моровой язвы. Испанцы почувствовали к ним жалость и несколько раз предлагали царю мир, но молодой Гуатамосин не хотел принимать никаких условий. Он выслал из города 15 тысяч старцев, женщин и детей, а с остальными делал ежедневные вылазки. Изнуренные ацтеки сражались с прежним мужеством и презрением к смерти. Они были уверены, что рано или поздно боги накажут дерзких пришельцев, осквернивших их храмы. Эта единственная надежда не покидала их до последних дней осады. На 14-е августа назначили штурм последнего убежища ацтеков. Пресыщенные кровью испанцы неохотно били врагов, но мстительные союзники оставались безжалостны, они упивались кровью ацтеков. Два дня продолжалось побоище и, наверное, закончилось бы полным истреблением города, если бы испанцам не удалось пленить самого царя: они догнали на озере лодку, в которой между другими воинами находился молодой и статный ацтек: это и был последний царь – Гуатамосин.

Утром 16-го августа, на 84-й день осады, ацтеки объявили, что готовы сдаться. Кортес немедленно вывел свои войска и позволил жителям удалиться, кто куда хочет. Они разошлись по ближайшим городам. Из 200 тысяч осталось только 40 тысяч; все остальные легли, защищая родной город с упорством, мужеством и храбростью. Доказательством тому служил голый и пустынный остров, покрытый почерневшими развалинами да разбросанными трупами.

Походы Густава-Адольфа

Прошло сто лет после смерти Лютера, и Германия разделилась на две половины: одна полвина признала учение Лютера, или его последователей, – это протестантская Германия, другая половина оставалась верной Папе, – и называлась католической Германией. Протестантство утвердилось больше в северных владениях, например: в Бранденбурге, Мекленбурге, в Померании, в Саксонии и других более мелких. Католическое исповедание уцелело более в южных государствах, например: в Баварии, в Австрии. Та страна, в которой владетель оставался католиком, считалось католической. Владетельные государи вольны были выбирать себе веру, но их поданные не могли этого делать. Они обязаны были исповедовать ту же веру, что и государь. Такое правило повело к тому, что князья-католики гнали из своих владений протестантов, а протестантские князья гнали католиков. Люди одной и той же христианской веры не могли ужиться, вместо любви они питали ненависть, насильничали, опечатывали церкви, нападали на крестные ходы и ругались над святыней. Гонимым оставалось бежать, искать приюта у соседей; многие обращались в бездомных скитальцев, готовых на все, лишь бы не умереть с голода. Иногда поданные поднимались на защиту своей веры всем народом. Так было в Чехии и Моравии, где владетельным князем считался австрийский герцог, по вере католик. В Чехии дело закончилось печально: защитники нового учения попали в тюрьмы или пошли на плаху, а католики ликовали, празднуя победу. Кроме людской нетерпимости, в те времена распаляла вражду жажда корысти; победители пользовались имуществом побежденных: их домами, землей и всем, что было нажито при отцах и дедах. И корыстовались не только простые люди, а князья, герцоги и графы. Многие из них принимали протестантство собственно для того, чтобы захватить свою казну, богатое имущество монастырей. Сам император, т. е. верховный повелитель всех германских владений, отнимал у враждебного ему князя родовое владение и передавал его своему приятелю или родичу. Кто был силен, тот был и прав. Папа и Иезуиты не могли забыть своей прежней власти; добрую половину утеряв стада, они хотели, по крайней мере, вернуть богатые церковные имущества, захваченные протестантами.

И вот они старались поднять католиков на протестантов; одну половину Германии ополчали против другой. Владетельные князья Австрии считались самыми верными католиками; они же были самыми сильными по количеству родовых земель, и вошло в обычай из князей этого дома набирать императоров.

Так, в 1619 году был избран императором австрийский герцог Фердинанд, человек твердого характера, способный довести святое дело защиты католичества до конца – и правдой, и неправдой. По старинным обычаям, император не мог ничего предпринять в Германии без согласия прочих князей, но Фердинанд не признавал этих обычаев и поступал также самовластно, как в своих наследственных землях; кого хотел – награждал, а недругов, т. е. протестантских князей, лишал не только престола, но и выгонял из Отечества. Особенно силен и страшен стал император с тех пор, как поступил к нему на службу полководец Валленштейн. Этот богатый чех собрал на свой счет стотысячную армию, которая несла в протестантские земли неслыханный грабеж и разорение. Протестантские князья составили союз, чтобы действовать против имперской армии сообща, но не сумели соединить своих сил, терпели в одиночку поражения, за которые следовало полное разорение народа. Тогда на защиту протестантов поднялись Дания и Швеция. Оба эти государства не принадлежали к Германии, но имели в ней свои владения, следовательно, честь и достоинство требовали того, чтобы они вступились за общее дело.

Сначала выступила Дания и, потерпев неудачу, заключила мир. Все надежды протестантов обратились теперь на Швецию, где царствовал тогда «Золотой король»: так называли Густава-Адольфа.

Статный, высокого роста, с кроткими голубыми глазами, король имел осанку и величие истинно царские. Его природные дарования были так велики, что он будучи юношей поражал опытных старцев зрелостью своих суждений. Память у него была такова, что он помнил не только государственные законы, но знал всех своих офицеров и многих солдат, говорил так хорошо, что «побеждал своей речью так же, как и мечом».

Король подавал пример трудолюбия, умеренности в пище, в простоте жизни, а по своему благородству и высокой честности был выше всех людей того времени. «Я могу спать, – говорил он, – на коленях каждого из своих подданных». И, действительно, Густав-Адольф был истинным отцом Отечества, поучая правде не только своими законами, но и собственным примером. Кроткий и ласковый со всеми, король был особенно ласков со старыми заслуженными солдатами. Многие из них служили во дворце драбантами или телохранителями, и редко случалось, чтобы король, проходя мимо, не сказал им доброго слова. Там был один старик, который участвовал в войнах с Россией; король его особенно жаловал, часто садился с ним рядом и расспрашивал про своего деда.

Густав-Адольф сам был храбрейший из шведов и много раз подвергался большой опасности, он носил на теле девять сабельных рубцов, три раза тонул и, наконец, пал на поле битвы, как простой солдат. Он часто говорил, что «самая лучшая смерть для короля – если он падет за свой народ и за правое дело». Кроме того, Густав-Адольф считается в числе первых полководцев. Он сделал много нововведений, которые подняли военное искусство. До него пехота состояла наполовину из мушкетеров и наполовину из пикинеров. Мушкетеры имели «мушкеты до 15 ф. весом – такие тяжелые, что на плечо пришивалась особая подушечка, а для стрельбы имелась особая подставка. Густав-Адольф уменьшил вес мушкета до 10 ф. и число мушкетеров увеличил до двух третей в каждой роте. Пикинерам, вместо их длинных, в 3 сажени пик, дал алебарды». Благодаря введению бумажного патрона, пехота стала стрелять залпами. Король облегчил и конницу. Кирасирам, вместо тяжелых пик, он дал короткие карабины, а драгунам – мушкеты. Для артиллерии, по приказанию короля, были отлиты новые оружия, гораздо легче и короче прежних. Шведская артиллерия стала так легка и подвижна, что приводила в изумление немцев. Она стреляла ядрами и картечью. Пехота, вместо прежнего глубокого строя, становилась только в 6 шеренг, а для стрельбы – даже в три шеренги: посередине пикинеры, по флангам – мушкетеры, либо вперемежку отделениями. В коннице король вовсе отменил пальбу перед атакой: она с места поднималась в карьер с обнаженным палашом. Армия короля отличалась таким порядком, какого нигде не было; король и здесь подавал пример строгого соблюдения закона. Он награждал только по заслугам и строго наказывал за такие преступления, как насилие, грабеж, распутство, трусость, виновным секли головы или расстреливали. Но зато король заботился, чтобы солдат был накормлен, одет и обут; он также заботился о его детях, для которых устроил особые школы. Дети во время войны следовали, по тогдашнему обычаю, за своими отцами. Вся Германия удивлялась порядку в шведском войске; ничего подобного там не видали. Немецкие войска скорее походили на разбойничьи шайки, жившие грабежами, 20-го мая 1639 года король, окончивший все приготовления, приехал в столицу попрощаться со шведами.

Взявши на руки свою 4-летнюю дочь, Христину, король заставил выборных чинов государства присягнуть ей на верность, если он не вернется. После присяги начали читать постановление об управлении Швецией в его отсутствие. Все собрание плакало навзрыд, и растроганный король не скоро пришел в себя. Он сказал: «Бог свидетель, что я начинаю войну не ради тщеславия. Император жестоко оскорбил моих послов; он преследует моих друзей и братьев, попирает нашу веру. Угнетенные народы Германии взывают к нашей помощи и, если Богу угодно, мы им поможем. Я знаю, что моя жизнь в опасности, но до сих пор Господь чудесно хранил меня. Поручаю вас Вседержителю. Прощаюсь нежно со всеми вами, прощаюсь, может быть навсегда!» На другой день началась посадка войска в одном из приморских городов. Маленькая и бедная Швеция подымалась на спасение единоверцев, и каждый швед это чувствовал; если он не посылал своего сына или брата, то, все равно, уделял из своего скудного достатка. С любовью и гордостью смотрели шведы на своего короля, на его славных сподвижников. Тут был его канцлер Оксенштирна, его боевые сподвижники: Густав Горн, Матвей Турн, Фалькенберг и много других. Всех их уносили корабли в далекую Германию, а кто знает, вернутся ли они?.. На пятый день флот достиг острова Рюгена, у берегов Германии. Он принадлежит нынче Пруссии. Король первый вышел на берег и в присутствии свиты стал на колени благодарить Господа за сохранение своей армии и флота. Так начались военные действия Густава-Адольфа. В его армии было пока 12 тысяч пехоты, или 92 роты, и 3 тысячи конницы, или 116 рот; но это была отборная армия по дисциплине, храбрости и опытности. Большинство ее солдат провели многие годы в войне с польским королем.

Более года прошло, пока Густав-Адольф прочно утвердился в приморских странах Германии, Мекленбурге и Бранденбурге. Медленно, шаг за шагом, он забирал крепости, укрепленные города, ставил в них свои гарнизоны и снабжал их продовольствием. Свою маленькую армию король, мало-помалу, увеличивал то наемниками, то союзниками. Тут сошлись англичане, шотландцы, датчане, голландцы и немцы. Все они смотрели на короля, как некогда евреи смотрели ни Иуду Маккавея, освобождавшего народ Божий от тяжкого ига римлян. Густав-Адольф искусно уклонялся от боя с противником сильнейшим, но кидался, как молния, на противника слабейшего, наносил ему жестокое поражение и преследовал неусыпно до полного уничтожения. В то же время не было и мысли о грабежах и насилиях.

Между тем на спасение Империи спешил фельдмаршал Тилли Валленштейн, в то время он был уже уволен, а его армия распущена. Этот умный полководец, родом баварец, один понимал силу Густава-Адольфа; император и прочие владетельные князья южной Германии смотрели на него с пренебрежением, даже в насмешку называли шведского короля «снежным величеством», полагая, что он может драться только на севере, в холоде, а если спустится на юг, то растает, как снег. Тилли хотел было ворваться в Померанию, но проходы туда были заняты, лагерь короля неприступен, а потому фельдмаршал повернул на Эльбу, к городу Магдебургу. Тогда король оставил свой лагерь, поднялся вверх по Одеру и явился перед Франкфуртом. На третий день этот большой город был взят штурмом; вся артиллерия досталась в руки шведам. В то время, когда маленькая армия короля подвигалась успешно вперед, ему удалось заключить союз с такой большой державой, как Франция. Она обязалась помогать всеми средствами, что изгнанные протестантские князья получили обратно свои владения.

Карта Германии

Теперь, в союзе с Францией, Густав-Адольф становился уже страшен и императору. Король открыто приглашает князей на свою сторону, и многие откликнулись; другие выжидали, чем кончится первая битва. Так, саксонский курфюрст не хотел пропустить шведскую армию через свои владения, и пока тянулись об этом переговоры, пришло к королю горестное известие о разрушении Магдебурга. Судьба Магдебурга, вконец разрушенного, устрашила протестантских князей; все пришли в негодование, когда узнали, как поступил с несчастным городом Тилли, но дальше было еще хуже. Фельдмаршал начал опустошение земель, князья которых считались главными врагами императора. Бедные поселяне платили за все: их дома сжигали, скот и вся живность шли на нужды солдат. Настали времена Аттилы. Однако между князьями нашлись такие, которые умели мужественно встретить баварского генерала. Он послал к ландграфу Гессен-Кассельскому такое требование: распустить войска, принять в свои города и крепости имперские отряды и заплатить контрибуцию. Князь отвечал: «Принимать чужих солдат в свои крепости и в столицу я не намерен; войско мне нужно самому. Если же генералу Тилли нужны деньги и продовольствие, то пусть отправляется в Баварию: там он найдет и то и другое». Этот князь стал одним из вернейших и надежных союзников Густава-Адольфа, тогда как курфюрста Бранденбургского пришлось почти силой заставить приступить к союзу: дело решилось под самым Берлином.

Почти то же самое случилось и с владетелем Саксонии, Иоанном-Георгом, одним из сильнейших владетельных государей Средней Германии. Его обширные и богатые земли по Эльбе лежали между Бранденбургией, с одной стороны, Чехией и Баварией, с другой стороны. Когда фельдмаршал Тилли вступил в Саксонию и оскорбил курфюрста своими надменными требованиями, тогда он сам прислал к Густаву-Адольфу своих послов. Король, будучи недоволен его поступками, потребовал теперь, чтобы он уступил одну из своих крепостей, дал в залог старшего сына, заплатил войскам за три месяца жалованье и выдал своих министров, которые были подкуплены императором. Условия тяжелые, но Иоанн-Георг отвечал с радостью: «Не только крепость, но открываю королю всю Саксонию, отдаю ему в залог все мое семейство, а если этого мало, то отдаю и самого себя». Шведский король сейчас же уменьшил свои требования и пошел навстречу саксонским войскам.

На общем совете решили дать битву и, чтобы упредить прибытие подкреплений к Тилли, союзная армия пошла к Лейпцигу, здесь решалась судьба Северной Германии.

Под знаменами Тилли находилось не более 32 тысячи, фельдмаршал расположился позади Лейпцига, намереваясь дождаться здесь подкреплений, но потом решился дать битву, послушавшись одного из своих генералов, храброго и пылкого Паппенгейма. Войска стали перед Лейпцигом, на склоне небольших высот: пехота в центре, кавалерия по флангам;

28 тяжелых, неповоротливых орудий могли обстреливать всю долину. Версты за 3–4 перед фронтом позиции протекала небольшая речка. Паппенгейм взял 2 тысячи кирасир, чтобы помешать переправе, но после горячей схватки должен был отступить. Союзники беспрепятственно построили свой боевой порядок, 16 тысяч саксонцев стали на левом фланге отдельно; 24 тысячи шведов расположились в две линии, имея сзади пехотные и кавалерийские резервы, вся артиллерия была поставлена в центре 1-й линии. Особенностью в расположении шведских войск была подвижность малых пехотных частей, соединенных в бригады, а между ними – небольшие части конницы. Обе армии стояли параллельно друг другу; правым крылом шведов командовал сам король, имея против себя Паппенгейма. Битва началась канонадой. Ветер гнал облака пыли и дыма в лицо шведам. После двухчасовой пальбы Тилли спустился с высот и атаковал шведов, но отраженный огнем их артиллерии он повернул вправо и обрушился на саксонцев, которые не выдержали и побежали. Сам курфюрст бежал без памяти. Тилли послал уже гонцов в Вену с донесением о победе и стал теперь теснить левое крыло шведов. В это время Паппенгейм повел всю свою конницу на правый фланг. Его встретил король и отбил одну за другой семь стремительных атак; отбитый в последний раз, Паппенгейм обратился в бегство. Тогда Густав-Адольф, не имея впереди неприятеля, завел свое правое крыло и перешел в наступление. Скоро вся тяжелая артиллерия имперцев была в его руках. Шведы стали теперь громить во фланг неприятеля, которому оставалось одно – спасаться, пробиваясь сквозь левый фланг устоявшего противника. Только 4 полка старых солдат могли пробиться в порядке к ближайшему лесу; все прочее бежало врассыпную. Непобедимый до сих пор фельдмаршал едва спас свою жизнь, уже шведский ротмистр занес над его головой палаш, как в эту самую минуту сам упал с лошади. Какой-то солдат выстрелил в него из пистолета. Армия Тилли потеряла под Лейпцигом убитыми и пленными ровно половину.

Теперь все пути были открыты в сердце Германии, в ее внутренние области. До сих пор сюда еще не проникал враг немецкого народа; его защищали не только множество князей со своими войсками, но и многочисленные замки, укрепленные города, большие реки и каналы. В то время, когда князья мало думали об общей пользе, большие немецкие города: Нюрнберг, Франкфурт-на-Майне, Эрфрут и много других, чисто протестантских городов, явно тянули сторону короля; с радостью, со слезами они принимали его войска и снабжали всеми запасами. Он являлся к ним желанным освободителем. С мечом в руке король проходит Германию из края в край, не преграждают ему путь многоводные реки, большие леса, сильные укрепления. Ему, как законному государю, выносят ключи от городов и крепостей, шведские знамена развиваются по течениям Майна и Рейна. Отсюда спасаются бегством три владетельных епископа, уходят восвояси испанцы, защищавшие крепкий Майнц. Король, проведя несколько месяцев в этой пышной столице католического епископа, готовился к походу против главного врага протестантской веры Максимилиана, герцога Баварского.

Фельдмаршал Тилли, получив приказание защищать границы Баварии, расположился на берегу реки Леха, за Дунаем, в сильно укрепленном лагере. Мосты были сломаны, сильные конные разъезды берегли течение реки. В середине марта 1632 года Густав-Адольф с 45-тысячной армией перешел Дунай и показался на берегу Леха, против баварских укреплений. Мутные воды реки вздымались от частых проливных дождей и от тающих снегов в Тирольских горах. Со стороны шведов берег обрывался вниз, точно крутая стена, а с того берега глядели жерла больших немецких пушек. Верная смерть ожидала храбреца, который бросился бы в пучину реки, в шведском войске храбрейшие робели, почтенные седые воины удерживали короля. «Как? – сказал он Горну: мы переплыли Балтийское море и теперь остановимся перед этим ручьем, Лехом?» – и, выбрав место, приказал заложить три батареи на 72 орудия. Началась канонада. Густой дым заволакивал реку, кроме того, на берегу постоянно жгли костры хвороста и сырой соломы. Под гул выстрелов и под покровом дыма застучали топоры, завизжали пилы: шведы готовили для наводки мосты. Сам король работал, поощряя усердие солдат, сам наводил и метко палил из пушек. Напрасно баварцы пытались разрушить работы: мост был наведен на их глазах. Фельдмаршал Тилли не покидал берега, он не щадил себя, находясь в самых опасных местах и воодушевляя войска надеждой победы, но вместо победы нашел смерть. Ядро раздробило ему ногу. Умирающий фельдмаршал дал совет своему государю, который также находился в лагере, увести войско и запереться с ним в крепости. Густав-Адольф переправился на другой день и узнал, что лагерь пуст – баварцев нет. «Будь я на месте баварца, – воскликнул он, – никогда бы не оставил этого места, хотя бы мне оторвало ядром бороду с подбородком!» Теперь Бавария была открыта победителю. Ее плодоносные равнины обещали изобильное продовольствие, ее богатые города могли заплатить большие деньги на потребности войны. Но горе было шведскому солдату, если он попадал в руки баварцев. Солдаты, которые не веруют в Папу, считались в этой чисто католической стране дьяволами, а их король – антихристом! Густав-Адольф сохранял свою обычную терпимость и никогда не мстил баварскому поселянину, которого науськивали монахи. Вступив в беззащитную столицу, он посетил великолепный дворец курфюрста. Тут все было пусто, его сокровища вывезли раньше. При обыске арсенала оказались одни лафеты, без пушек. Один из работников выдал тайну, сказав, что пушки сокрыты под полом. «Восстаньте из мертвых и предстаньте на суд!» – сказал король. Взломали пол и вытащили 140 огромных орудий, в одной пушке нашли 30 тысяч червонцев, что еще больше обрадовало короля.

В то время, когда шведы окончательно овладели Баварией, их союзники – саксонцы, вступили в Чехию. Готовилось соединение обеих армий, чтобы вести войну в наследственные земли императора. Он оставался теперь без войска, с подданными, которые разорились от непомерных и частых налогов. Уже нельзя было вести войну за чужой счет и дошло до того, что надменная Австрия ожидала врагов в своей столице. В отчаянии Фердинанд решился сам принять начальство над армией, потом хотел назначить сына, но недоставало самого главного – армии, ее надо создать! А создать ее мог только один человек, живший теперь в глуши, уволенный за ненадобностью в отставку. Это был Валленштейн, герцог Фридландский, бывший владетель Мекленбурга, человек высокомерный и не прощавший обид. До взятия саксонцами Праги он проживал в столице Чехии с царской пышностью. Знатные дворяне считали за честь служить при его дворе. И двор этот был также велик, как двор любого государя. У него воспитывалось 60 пажей, его переднюю охраняли 50 драбантов, за столом подавали не менее 100 блюд. Большого роста, худощавый, с короткими рыжими волосами и маленькими блестящими глазками Валленштейн всегда был мрачен, скрытен, молчалив. Его голова была занята одним: как бы отомстить императору за свое оскорбление? Эта мысль мучила его и днем, и ночью, она лишала его сна и покоя. Какова же была душевная радость этого мстительного и честолюбивого полководца, когда к нему явились от императора послы с просьбой собрать армию и принять над ней начальство! Валленштейн не сразу согласился, он заставил себя просить, умолять и, наконец, взялся собрать и вооружить армию, но начальствовать над ней только 3 месяца. Он знал, что его опять будут просить! Вся Германия смеялась над этими обещаниями. Однако не прошло и трех месяцев, как армия в 40 тысяч, набранная в Чехии, Моравии и немецких областях императора, готова была выступить в поход. Она была снабжена всем необходимым, имела опытных офицеров, старых солдат, уже испытавших счастье Валленштейна, знавших его царскую щедрость, его заботу и храбрость. Герцог пожаловал 200 тысяч талеров собственных денег, давал помощь бедным офицерам, обещал чины, награды, а главное – объявить, что в его армии могут служить и протестанты, и католики, что тем и другим будет одинаково хорошо. Через 3 месяца Валленштейн предложил свои условия. Он требовал, чтобы в его распоряжения никто не вмешивался, ни даже сам император или его наследник. Все занятые земли он отдает кому захочет, а после войны оставляет себе герцогство Мекленбургское и одну из собственных областей императора. Эти тяжелые и оскорбительные условия для императора надо было принять: иначе эта армия могла также скоро растаять, как скоро собралась. Тот, кто ее собрал, тот только и мог вести ее к победам.

Быстрым движением в Чехию Валленштейн успел овладеть Прагой и всеми укрепленными местами, занятыми саксонцами. Их армия удалилась в свою страну, Чехия снова покорилась законному государю. Максимилиан, курфюрст Баварский, запертый в крепости, стал просить Валленштейна помочь ему. Это был самый заклятый его враг, именно он упросил императора уволить его в отставку. Мстительный герцог не забыл этого и заставил Максимилиана явиться к себе, как бедного просителя. Баварцы соединились с имперцами, собралась армия в 60 тысяч человек, с которой уже трудно было тягаться шведам. Король отошел на север, к Нюрнбергу. Две недели работали здесь войска, горожане и крестьяне, пока успели укрепить город; на валах поставили 300 пушек. Король разослал своим генералам и союзникам приказания спешить на выручку. У него под ружьем находилось не более 16 тысяч, а между тем приближался Валленштейн. Против своего обыкновения, герцог действовал на этот раз очень медленно: он надеялся извести шведов продолжительной осадой, но не рассчитал того, что весь окрестный край был лишен запасов: их заранее свезли в город; войскам Валленштейна приходилось подвозить продовольствие издалека, а шведы этим пользовались. Однажды двигался из Баварии огромный транспорт под сильным прикрытием. Король это узнал и выслал драгунский полк: прикрытие было уничтожено, 1200 человек угнали в лагерь, а тысячу повозок сожгли на месте. Герцог выслал из лагеря семь полков; тогда выступил сам король и разбил этот отряд. Герцог стал жалеть, что упустил много времени, а теперь уже поздно, и без того сильные укрепления Нюрнберга так выросли, что делали всякое нападение невозможным. Когда канцлеру Оксеншерну удалось провести в город 40-тысячную армию с 60-ю орудиями, Густав-Адольф сделал попытку вызвать имперцев на открытый бой, но Валленштейн не тронулся с места. Тогда король решился его атаковать. Войска герцога были расположены на высотах между двух речек – Рединцем и Бобером; глубокие рвы, частые засеки и острые палисады защищали доступы к горе. Шведы переправились в полном порядке через Рединец и стали подыматься, мгновенно высокая гора затуманилась клубами дыма, железный град осыпал кучку бойцов. В то же время тяжелая конница разорвала их ряды и погнала обратно. Сто человек осталось на месте. Король послал своих финнов, но и те отступили. Он послал другой, третий, четвертый полк – и так до семи раз, посылая прямо на убой. Наступившая ночь прекратила кровавую бойню; 2 тысячи трупов лежали точно завалы. В первый раз король не одержал победы. Через две недели Густав-Адольф вывел свою армию из Нюрнберга; Валленштейн его тревожил. Обе стороны потеряли за время стоянки по 20 тысяч, они потеряли бы гораздо меньше в самой кровопролитной битве. Вся окрестная страна обратилась в пустыню; деревни были выжжены; ограбленные поселяне умирали на дорогах, опустошительная зараза еще долго свирепствовала между людьми и животными. Горе тяготило землю.

Из-под Нюрнберга герцог Валленштейн направил свои войска в Саксонию; ему хотелось отделить от короля этого важного союзника и заключить с ним отдельный мир. Обычными средствами Валленштейна были: разрушение церквей, сожжение деревень, истребление жатв, грабеж, убийства – вот что обозначало путь этих варварских полчищ.

Город Лейпциг сдался; то же самое угрожало столице Саксонии – Дрездену. Шведский король был в это время в Баварии; он собирался покончить с баварской армией, а потом идти на Вену. Известия из Саксонии заставили его бросить все надежды и спешить на выручку союзника. В конце октября шведы перешли границу Саксонии. Народ сбегался толпами, чтобы взглянуть на героя, великого короля, который являлся им защитником веры, имущества и законной власти. Перед ним падали с молитвой на колени, спорили о счастье коснуться его одежды. «Я боюсь, – сказал король своим друзьям, – чтобы Господь не покарал меня за эту суету!»

Шведская армия окапалась под городом Наумбургом на реке Заале; Валленштейн подумал, что она здесь будет зимовать. Тогда он расположил свои войска неподалеку на зимние квартиры, а графа Паппенгейма с сильным отрядом услал на помощь к городу Кёльну. Как только шведский король узнал о разделении неприятельских сил, то быстро двинулся навстречу противнику. Валленштейн не мог выставить более 12 тысяч, тогда как у короля было до 37 тысяч. Валленштейн послал гонцов вернуть Паппенгейма, а сам, поднявшись долиной Заалы, окопался между этой рекой и каналом Флосграбен, как раз на перекресте пути в Лейпциг. Король прошел через город Люцен и выстроил свою боевую линию против имперцев.

План Люценского сражения

Фронт обеих армий был обращен к большой дороге, которая вела из Люцена в Лейпциг. Впереди и позади дороги Валленштейн посадил в окопах мушкетеров; за ними, посредине боевой линии, поставил батарею в 7 больших орудий, другую батарею из 14 полевых орудий поставил на правом фланге, у Люцена, на небольших высотах; пехота имперцев расположилась за дорогой в пяти больших неповоротливых бригадах, кавалерия – на флангах. Все погонщики и денщики получили приказание сесть верхом и пристроиться к левому крылу, чтобы растянуть фронт. Герцог надеялся удержаться в этой позиции до возвращения генерала Паппенгейма.

Накануне боя Густав-Адольф расположил свою армию по другую сторону дороги, ее боевой порядок был почти тот же самый, что и под Лейпцигом, только на левом крыле командовал теперь немецкой конницей герцог Веймарский, Бернгард.

Наступила ночь с 5-го на 6-е ноября 1632 года. Воины обеих сторон ждали зари. Завтрашний день должен был окончательно решить: кто первый полководец в Европе? Каждый солдат ревниво оберегал честь и славу своего вождя; каждый солдат горел желанием доказать, что он служит под знаменами славнейшего из полководцев. Жестокая кровавая битва ждала, как праздник героя, как торжество победителя. Обе армии были невелики, но их составляли отборные войска; здесь были лучшие бойцы Германии, Швеции, почти половина Европы.

Густой туман скрывал восходящее солнце, только в полдень он стал подниматься и на равнине засверкали копья, палаши, латы, заколыхались перья. Шведский король встал на колени, вся армия склонилась к земле и запела молитву; музыка тихо заиграла гимн. Затем король сел на лошадь. Полки провожали его радостным криком: «С нами Бог!», – а в это время раздавалось в рядах имперцев: «Иисус, Мария!» – то был их боевой клич. По данному сигналу, шведы тронулись вперед. Мужественно они выдержали страшный огонь, заняли батарею и повернули 7 орудий назад, одна за другой три неприятельских бригады опрокинуты. Но герцог вовремя останавливает свои полки, устраивает их и смело врывается в ряды шведов. В тесноте и давке дерутся один на один, врукопашную. Подавленные шведы отступили; батарея брошена; тысячи трупов устлали равнину. Зато на правом крыле король имел полный успех, его тяжелые финские кирасиры рассеяли легкую польскую конницу и кроатов[9], прочие скрылись. В эту минуту королю донесли, что пехота центра отступила, а левое крыло сильно терпит от огня дальней батареи. Король во главе конного полка спешит восстановить здесь бой. Его благородный конь несется стрелой, скачет через рвы и ямы, но следовавшие за ним эскадроны понемногу отстают. Чтобы высмотреть слабое место противника, король подъезжает так близко, что его замечают, к несчастью, он был очень близорук. «Стреляй в него! – говорит ефрейтор своему мушкетеру, – это должен быть знатный господин!» Мушкетер сделал выстрел, которым раздробил королю левую руку. В это мгновенье подлетели эскадроны; по фронту разнесся отчаянный крик: «Король в крови! Король убит!» – «Пустяки, за мной!» – воскликнул король, но почувствовал, что не удержится в седле и попросил вывести его за фронт. Герцог Лауэнбургский делает с королем далекий объезд и в то время, когда они поворачивают к своему правому крылу, новый выстрел поражает короля в спину. «Будет с меня, брат, спасайся сам!» – сказал умирающий король, свалился с лошади и испустил дух под разбойничьими руками кроатов. Бегущий окровавленный конь разносил всюду тревожную весть…

«Теперь не стоит жить!» – подумали шведы; как разъяренные львы, кинулись вперед упландские, смаландские, финские и готские полки. Над осиротевшим войском принял начальство отважный герцог Веймарский, любимец покойного короля. Казалось, что дух Густава-Адольфа невидимо носился и водил полки в битву. Левое крыло неприятеля совершенно разбито, а левое крыло шведов устроилось, отняло страшную для него батарею и стало палить из нее же в имперцев. Центр тоже перешел в наступление, завладел вторично 7-пушечной батареей, а потом напал на пехоту. Она сопротивлялась, но гораздо слабее, потому что сзади у нее на воздух взлетали бомбы из зажженных ящиков. И спереди, и сзади – ад. Еще минута – и все рассыплется, битва клонится к концу. Но все сразу изменяется, когда имперцы увидели, что к ним скачет на помощь Паппенгейм с 8-ю конными полками. Он собирает беглецов, приводит их в порядок и со страшной силой вторгается в истомленные полки шведов. Они не могут сопротивляться пылкой отваге храброго кавалерийского генерала; тихо отходят назад и вторично покидают батарею. Левое же крыло шведской армии удержалось на месте. Паппенгейм летал по полю битвы; он искал глазами короля, как некогда рыцарь искал своего врага. Густаву-Адольфу тоже хотелось при жизни видеть своего противника, но их соединила смерть: две ружейные пули свалили Паппенгейма с коня. Когда его несли за фронт, он услышал о смерти короля. Огонь блеснул в его глазах: «Передайте герцогу, – сказал он, – что умираю с радостью, зная, что непримиримейший враг моей веры пал в один день со мной!»

Смерть Густава-Адольфа

Известие о смерти Паппенгейма, наступающая ночь – все вместе произвело новое смятение в разрозненных полках Валленштейна. Что он не делал – победа, видимо, уходила из его рук. Обе линии шведской пехоты соединились в одну, перешли третий раз рвы и в третий раз взяли смертоносную батарею. Непроглядный туман и ночная тьма прекратили битву против воли людей; обе армии разошлись в свои стороны, покинутая артиллерия простояла всю ночь. Наутро герцог Валленштейн отступил без пушек, без знамен и почти без оружия. Вся равнина от Люцена до канала была покрыта раненными, умирающими и убитыми; много знатнейших дворян пало с обеих сторон. Обе армии потеряли почти поровну, более чем по 10 тысяч, но шведская армия потеряла своего короля и эта потеря стоила двух армий. Печально видеть, как торжествует враг, но еще печальнее торжествовать свою победу, когда сражен ее главный виновник. Когда остыл первый пыл победы, шведы почувствовали, что они осиротели на чуждых им полях Германии. Больно стало сердцу, когда они увидели обнаженный, обезображенный труп обожаемого монарха. Его вытащили из-под груды тел и лошадей.

Прекрасный чугунный памятник на поле Люцена и теперь напоминает немцам о великой жертве, принесенной шведским народом во имя веры и освобождения их от ига австрийцев.

Ян Собеский и спасение Вены

Польский король Ян Собеский считается одним из славнейших защитников христианства против мусульман. Турки, а вместе с ними и татары, подымались в то время большими силами, тысяч по сто, по двести и более того. Эти страшные полчища, чуть ли не ежегодно переходили границу и наводили страх на соседние народы. На Польшу падали первые удары янычарских сабель; куда бы ни шли неверные, прежде всего, они топтали Украину или же Польшу. Одно время христианские государи объединялись между собой, чтобы ополчиться общими силами и водворить мир в христианской земле. Московские послы приезжали в Польшу; из Польши гонцы скакали в Вену, в Париж, в Венецию. Римский папа надеялся воздвигнуть новый крестовый поход. Но времена были другие: Папы не имели уже той власти, как в былое время, а государи оберегали больше свои интересы, не заботясь о чужих, не было и прежней ревности к вере. Польша и Украина продолжали платить за весь христианский мир.

Ян Собеский родился в 1629 году в Львовской земле, в родовом замке отца. Отец и дед будущего короля служили Польше мечом и советом. С детства Ян наслушался рассказов о войнах с неверными, об их ненависти к христианам и зверствах над ними, о гибели многих своих родичей. Эти частые рассказы заронили в детской душе жалость к христианам и жажду мести к туркам. Окончив свое учение в польской школе, молодой Ян, по обычаю того времени, вместе со своим братом отправился за границу. Братья изъездили почти всю Европу, служили некоторое время во французском войске, а по возвращении домой поступили на службу польского короля Яна, Казимира. Польша изнемогала тогда в борьбе с украинскими казаками. Об этой борьбе рассказано в другой книге. За ратные услуги Ян Собеский был щедро награжден своим королем и на 38-м году жизни получил звание великого польского гетмана, или наш фельдмаршальский чин, знаком которого считалась большая «коронная булава».

Ратные силы Польши того времени были невелики, но нельзя сказать, чтобы они были плохи. Пехота имела форменную одежду, была вооружена мушкетами и бердышами, обучена немецкому строю и делилась на компании, по 200 человек в каждой компании, под начальством капитана из природных шляхтичей. Но отборным и главным войском считались гусары – гордость и краса польской армии. В гусарах служили только богатые, их одежда и вооружение стоили очень дорого. Гусары ездили на превосходных турецких или анатолийских конях, одетые в тяжелые латы, со стальным шлемом на голове, на плечи накидывали две тигровых или барсовых шкуры, а за спиной укрепляли орлиные крылья в серебряной оправе. Кроме кривой сабли, висевшей у пояса, и длинного палаша, привязанного к седлу, гусары имели пики более 7 аршин длиной. Это было их главное и самое страшное оружие. В каждой 100-конной хоругви считалось только 20 гусар. Они назывались «товарищами» и строились в первой шеренге, а за ними в 4 шеренги стояли их слуги, без лат, в касках, вооруженные пиками, плечи прикрыты медвежьими шкурами, а за спиной торчали журавлиные крылья. Во время боя гусары бросались и на пехоту, и на конницу, они старались только прорвать фронт. За ними шли в рубку кирасиры, или панцирники, в своих длинных кафтанах, перетянутых поясом и широких польских штанах, засунутых в голенища. Они также носили латы, но вместо пик имели ружья и пистолеты, а из холодного оружия – палаши на перевязи. За поясом у латника помещалось целое хозяйство: огниво, нож, ковшик для воды, суконный мешочек для денег, плетка, рожок с лекарством для коня и моток шелковой бечевки вязать пленников. Как гусары, так и кирасиры, накидывали поверх кольчуги цветные плащи, вышитые золотом, иногда жемчугом и драгоценными камнями. Литва выставляла свое отдельное войско, под начальством особого гетмана. Ее конники прикрывались бурками, под которыми скрывался длинный меч и большой молоток для разбивания лат; вместо ружей, «товарищи» литовской конницы выезжали с луком и саблей. В бою литовцы часто вытягивались в одну шеренгу, что называлась биться «лавой». Кроме польской конницы, короли держали наемные хоругви из немцев, они назывались рейтарскими и драгунскими. Рейтары охраняли обозы, ходили в разъезды, а драгуны кидались выбивать неприятеля из лесов и деревень – в таких местах, где неудобно действовать коннице. Таковы были ратные силы Польского государства.

После смерти малороссийского гетмана Богдана Хмельницкого, о котором есть особый рассказ, Украина была разделена на две части: одна половина, именно левобережная Украина, оставалась за Московским государством, а другая, или правобережная, кроме города Киева, отошла к полякам. Король Ян-Казимир назначил здесь гетманом Дорошенку, но он скоро предался Турции. В октябре 1672 года турецкая армия, под предводительством самого султана, явилась на берега Днестра с тем, чтобы принудить поляков отдать Украину. Турки взяли крепкий Каменец и осадили Львов. Так как ратных сил под рукой не было, то королевские послы поспешно заключили мир. Они не только поступились Украиной, но отдали Подолию и обещали платить туркам ежегодную дань по 22 тысяч червонцев. Такой постыдный мир многие поляки приняли, как позор Отечеству. Собеский сказал им: «Знаю, паны, хорошо знаю, как слабы наши силы и как невелика наша казна; но можно все исправить. Каждый помещик может оставить свои нивы, взяться за оружие, сделаться добрым воином. Мне нужно только 60 тысяч, – и я вас освобожу от рабства. Не спрашивайте, откуда взять денег на содержание такого войска. Если я вам посоветую перелить церковную утварь на деньги, то вы должны и на это согласиться, потому что мы защищаем веру. Не ждать же нам, чтобы Магомет разграбил Божьи храмы! Наши предки скорее соглашались на смерть, чем идти в рабство».

Когда эти угрозы дошли до султана, он тотчас двинул к Днестру передовые силы. В конце октября Собеский перешел реку и направился прямо к Хотину, где засел в укрепленном лагере сераскир Гуссейн, с 20 тысячами турок и 10 тысячами молдаван да казаков. Гетман подробно осмотрел местоположение и решил сейчас же ударить на лагерь, пока не подошли янычары. Гуссейн занимал крепкую позицию впереди города; оба его фланга примыкали к извилинам реки; пехота засела в окопах, конница стояла в резерве. Гетман занял дорогу в Яссы; на правом фланге он поставил молдаван с казаками, которые ночью передались из турецкого лагеря; немного левее заняла позицию артиллерия и за ней стала конница, под начальством Яблоновского; в центре были три пехотных бригады, за которыми поместились отборные хоругви конницы, а на левом фланге, против самого Хотина, стали литовцы, под начальством Паца и Радзивилла. На рассвете 11-го ноября генерал Концкий, начальник артиллерии, открыл пальбу по окопам, после чего Собеский сам двинул пехоту: «Вперед, за окопы!

Задушим волка в яме!» – кричал он полякам. «Верьте мне, весь лагерь будет наш. Вперед товарищи!» Турки защищались отчаянно. Турецкая конница кидалась в атаку, как бешенная.

Окопы переходили от турок к полякам, от поляков к туркам.

К ночи поляки успели удержать за собой часть окопов. Резкий, холодный ветер пробирал насквозь; дождь вперемежку со снегом хлестал в лицо, руки, ноги коченели от холода и сырости. И все-таки поляки всю ночь простояли под ружьем.

На рассвете пехота разровняла окопы и 15 хоругвей, под начальством храбрейшего из польских вождей Яблоновского ворвались в самую гущу неприятеля. Началась страшная резня – в плен не брали, а только рубили направо и налево. В это же время со стороны Хотина появились литовцы. Окруженные и сбитые турки, как стадо баранов, бросились частью на мост, а частью на крепость. Мост рухнул и их много погибло в Днестре. Несчастный сераскир бежал из первых. Коронный гетман в шатре Гуссейна, на его бумаге и его пером написал первое донесение в Варшаву о победе. Весь лагерь, 100 орудий, множество военных припасов и богатая добыча остались в руках поляков. Хотинская победа освободила Польшу от постыдной дани, прославила гетмана на всю Европу и доставила ему польскую корону. Собеский сделал уже распоряжение о движении к Дунаю, как получил известие о смерти короля. Он немедленно уехал в Варшаву, чтобы присутствовать при избрании ему преемника. Поляки каждый раз по смерти короля собирались в Варшаву и здесь, на избирательном поле, выкликали того, кто им был больше люб. Чаще всего случалось, что в короли попадали не те, которые были более достойны, а за которых больше сыпали денег. На этот раз был избран любимец шляхты и войска, коронный гетман Ян Собеский, победитель под Хотином. Прежде чем принять корону, новый король считал необходимым окончить войну с турками. На это дело он посвятил все свои силы – свой ум, красноречие и настойчивость.

В августе следующего года татарские и турецкие полчища наводнили Украину. Король не мог их встретить в поле, по ничтожности своих сил, но не упускал случая бить неверных по частям, освобождая край от грабительских орд, выручая из осады польские города. Так, недалеко от Львова, ему удалось разбить 20 тысяч турок и татар, которым хотелось непременно взять этот богатый город. Отсюда он двинулся на выручку Подчаеца, верст полтораста от Львова. Дорогой король узнал, что Подчаец уже взят, а беда грозит Теребовлю. Он повернул туда.

Теребовль – один из древнейших городов Червонной Руси, лежит в красивой местности, среди гор; на одной из окрестных высот стоял почти неприступный замок. Его держал в осаде Ибрагим-паша. Комендантом крепости был тогда майор Хржановский, хотя и не шляхтич, но известный своей храбростью. Ибрагим прислал с каким-то пленником письмо и потребовал сдачи; Хржановский не отвечал. Последовало несколько страшных штурмов один за другим: все они были отбиты. Но между защитниками нашлось человек 30 изменников, которые вступили в тайную пересылку с неприятелем. Хржановский узнал об этом от своей жены и немедленно их арестовал. Еще несколько дней пальбы – и стены стали рушиться, валы обвалились; теперь ничто не могло сдержать штурмующих колонн. Храбрый майор пришел в отчаяние, он сам начал помышлять о сдаче. В такую минуту явилась к нему жена с двумя ножами. «Этим ножом, – сказал она, – убью тебя, а этим зарежу себя, если ты сдашь замок. Поклянись, что умрешь на стене. Именем Бога, именем Отечества, именем моей любви, заклинаю тебя не позорить себя и наших детей!» Пораженный твердостью красавицы-жены, Хржановский бросился на стены и еще отбил один штурм. Это был последний: на утро показались хоругви короля. Ибрагим тотчас отступил. Польша наградила храброго защитника шляхетством и большим денежным пособием. В конце января 1675 года Собеский торжественно въехал в Краков, а 2-го февраля возложил на себя и на свою супругу Марию-Казимиру корону Польши. В то время, о котором идет речь, венгры восстали против австрийского императора за нарушение своих старинных привилегий и за гонения не католиков. Их предводитель, граф Текели, поднял почти всю Венгрию и, кроме того, призвал на помощь турок. Французский король Людовик XIV подстрекал и венгров, и турок к уничтожению своего злейшего врага – императора австрийского. Оба государя, император Леопольд и Людовик XIV, искали помощи у Собеского. Хотя польский король был в это время в мире с турками, но, прослышав о их грозных приготовлениях, принял приглашение австрийского императора и обещал выставить 40 тысяч войска. Ему давно была по душе мысль крестового похода против неверных, и теперь эта мысль как будто приводилась в исполнение. Папа прислал благословение; саксонцы и баварцы обещали свою помощь Австрии.

Со времени завоевания Константинополя турки не подымали еще такой силы. С берегов Евфрата, Нила и с островов Архипелага разные народы собирались к Адрианополю, а отсюда направлялись к Будину. Султан поручил начальство над этой армией великому визирю Кара-Мустафе, известному своей храбростью и непомерным честолюбием. Когда султан узнал, что и польский король против него, то вручил Кара-Мустафе зеленое знамя Пророка, что означало священную войну: всякий правоверный должен был по закону спешить под это знамя, чтобы принять участие в борьбе с гяурами, так звали турки христиан. Силы турок и без того большие, стали еще больше, когда к ним присоединились волохи и венгры. 14-го июля 200 тысяч магометан обложили Вену, столицу Австрии, и на следующую ночь отрыли траншеи за 200 шагов от контр-эскарпа, т. е. наружной стенки рва. Лагерь визиря растянулся полукружием от берега Дуная на 14 верст влево, жители города пришли в ужас. Император оставил столицу; за ним уезжала вся знать, все, кто только мог или успел. Однако многие из граждан, не испугавшись турок, встали на защиту родного города. Вместе с ними сила гарнизона не превышала 20 тысяч защитников, но зато комендантом Вены был храбрый и распорядительный граф Штаремберг. Остальные войска Австрии и ее союзников заранее перешли на другую сторону Дуная, чтобы беречь дорогу польскому королю. На третий день осады турки, заняв предместья, окружили город со всех сторон. Главную атаку они вели против двух бастионов – Львиного и Замкового, сверху они вели траншеи, а под землей приближались подкопами. Так как никто в столице Австрии не помышлял о близкой осаде, то все ее бастионы находились в самом жалком положении: валы стояли осыпавшись, рвы не вычищены. И если бы турки вели дело удачно, то Вена не могла бы долго продержаться. Видимо, Кара-Мустафа берег город, как свое будущее местопребывание. Почти целый месяц ушел на осаду одного равелина, прикрывавшего спереди те два бастиона, о которых упомянуто. Между тем защитники не дремали: делали частые вылазки, разрушали траншеи, подкапывались под мины, а свои повреждения исправлял быстро, почти на глазах у турок. Что сегодня успеют турки сделать, завтра уже подсыпано, прилажено, как будто ничего и не было. Между прочим, турки располагали большой осадной артиллерией; говорят, у них было до тысячи орудий, 25 августа был отбит первый приступ, но турки все теснее и теснее окружали столицу. В конце августа они утвердились на городском кладбище, а в начале сентября взорвали Замковый бастион. Половина города затряслась от взрыва и обвал был так велик, что штурмовые колонны могли теперь пройти свободно. Однако их отбили. На следующий день турки повторили приступ, также без успеха. Новый взрыв расширил обвал до десяти сажень, защищать такой проход трудно, и немцы пали духом. Граф Штаремберг посылал одного гонца за другим на ту сторону Дуная просить выручки. От тяжелых трудов, особенно от болезней, гарнизон уменьшался с каждым днем. В то самое время, когда столица с содроганием ждала последнего штурма, в турецком лагере произошло смятение, а перед вечером с горы Каленберг раздались первые пушечные выстрелы. То было христианское войско под начальством польского короля.

Император Леопольд, как только узнал о движении турок, прислал в Польшу одного из генералов с просьбой, чтобы король приехал как можно быстрее, даже без войска, потому что одно его имя наведет страх на турок. Польша не могла тогда выставить более 18 или 20 тысяч, да и то не сейчас; надо было ожидать из Литвы, по меньшей мере, месяц. Король же считал неприличным для своего сана явиться совсем без войска; он взял 4 тысяч отборной конницы и поспешно выступил в поход. В 10 дней была пройдена вся Силезия и Моравия, до города Голлабрунна, что составляет 350 верст. На всем пути были приготовлены запасы овса, печеного хлеба, скота, баранов и пива. Но чем ближе подходили поляки к Дунаю, тем труднее и труднее становилось добывать продовольствие: верст на сто кругом Вены татары безжалостно истребили все до стебелька. В Голлабрунне король свиделся с Карлом Лотарингским, Главнокомандующим австрийских войск. Его имя также было грозно для турок, но баварцы и саксонцы не хотели ему подчиняться. С прибытием же короля все вожди единогласно ему подчинились. Щедрый король сейчас же одарил каждого из них отличным конем с богатым убором, потом задал им пир, после которого войска двинулись к столице. За 35 верст выше города христиане переправились через Дунай, после чего король тотчас распорядился добыть языка. Через сутки вернулись паны-ротмистры и доставили 13 татар, перевязанных как бараны. Немцы удивлялись такой удали поляков; они ходили вокруг пленников, глядя на них точно на диковинку.

На другой день в королевском шатре, во время обеда, схватили турецкого шпиона, родом волоха. Король сам его допрашивал и узнал, что его подослал великий визирь с тем, чтобы высмотреть, действительно ли король находится при войске или это пустой слух. За это ему дали 50 дукатов, да еще обещали столько же. «Тот ли я самый, которого ты видел в Польше?» – спросил король у волоха. – Тот самый, государь. – Так иди же с Богом и скажи визирю, что ты меня видел, и что в воскресенье я к нему буду на закуску». Когда подошли остальные польские войска, то союзники имели теперь в строю до 70 тысяч, наполовину пехоты, наполовину конницы. По расчетам Карла Лотарингского, у турок могло быть разве немного больше; он знал через лазутчиков, что половина их армии перемерла под стенами Вены от голода и болезней. Общим советом вождей решено двинуться к столице. Шли по пресеченной местности, гористой и покрытой густым лесом. На последнем переходе, ночью, польское войско слушало в лесу обедню, причем вместо алтаря служили барабаны; король и гетманы приобщились Св. Тайне; с бодрым духом войско двинулось дальше. К полудню все христианские отряды расположились на горе Каленберг, в 7 верстах от Вены. Несколько орудийных залпов дали весть осажденным о близком спасении.

В турецком стане произошла тревога. Крымский хан отдал приказ своим татарам отправлять пленников и награбленное добро, а турецкие паши велели снаряжать обоз, вьючить верблюдов. И те, и другие больше всего боялись растерять добычу и многих христианских пленников. Визирь собрал совет. Многие из пашей прямо стали требовать отступления, говоря, что им не одолеть поляков: войско у них храброе и свежее, а свое изнурено осадой, ненастьем, болезнями. И это была правда. Турки не могли выставить более 700 тысяч; надо же было оставить и в траншеях. Кара-Мустафа стоял на своем и говорил, что поляки хоть и храбры, но не стойки, что осада подходит к концу, и что ему самому лучше сложить свою голову здесь, чем получить от султана петлю. Между тем христианское войско приготовилось к бою. Поляки, под начальством Яблоновского, встали вправо от Каленберга, в лощинах и перелесках; баварцы, саксонцы и австрийцы, под общим начальством герцога Карла, расположились влево от горы, упираясь крылом в берег Дуная, а на самой горе – остальные немцы. Тут же находился и польский король, на своем буланом коне, одетый в черный шелковый контуш и опоясанный золотой цепью. Все поляки получили приказание обвязаться соломенными веревками, чтобы немцы не приняли их в суматохе за татар, так как те и другие сражались одинаковым обычаем. На рассвете 12 сентября 1683 года, в воскресенье, войска двинулись вперед. Левое крыло скоро сбило турок с передней высоты и тотчас же ее заняло, поджидая, пока вытянутся из гор центр и правое крыло, тогда только выступил из лагеря великий визирь, он выслал 10 тысяч конницы встретить поляков, а сам остановился недалеко от ставки. В 2 часа пополудни линия христианского войска сомкнулась в виде полумесяца. Турецкая конница стремительно ударила на гусар, опрокинула их, причем сам король едва не попал в плен. Четыре немецких батальона, выдвинутые из резерва, дали несколько залпов и удержали турок. Король взял два батальона с двумя оружиями и смело двинулся вперед; на правом крыле завязался упорный бой. В то же время герцог Карл успешно подвигался на левом крыле, выбивая турок и гоня их перед собой из одних окопов в другие. Он уже начал обходить правое турецкое крыло, и его авангард, готовый открыть сообщение с несчастным гарнизоном, приближался к Вене. Каждая минута была дорога; янычары лезли в открытый город и защитники могли их удержать только своей грудью. С трудом подвигался король и, наконец, заняв небольшую высоту, думал здесь остановиться и на сегодня закончить бой. Но тут, с высоты, ему представилось неожиданное зрелище: всеобщее и полное отступление турок.

Он сейчас же потребовал две гусарских хоругви и пустил их вперед под начальством своего брата. Лихо понеслись гусары, опустив копья и только мелькали их звериные шкуры да белый ореол хоругви, наполовину черный, наполовину желтый.

Сняв с себя крест древа животворящего, король благословил их и торжественно произнес «Бог Авраама, Бог Исаака, Бог Иакова! Смилуйся над твоим народом!» Турецкие всадники спасались бегством; вслед за гусарами двигался победоносно король, и некому было остановить его движение. Напрасно Кара-Мустафа пытался задержать толпы бегущих: его никто не слушал – ни крымский хан, ни подначальные паши. На турок напал такой страх, что всякий старался только удрать, а хан бежал раньше других. В 6 часов вечера король подошел к ставке визиря; герцог занял турецкий лагерь от Дуная. Такое поспешное бегство турок навело на мысль, что они устроили где-нибудь засаду, почему он и не позволил преследовать.

Иначе разгром был бы полный и союзники могли бы отнять награбленную добычу и, что еще важнее, – отбить десятки тысяч пленных христиан.

В лагере дымились котелки с пилавом, валялись вертела с бараньей ногой, стояли горшочки с рисом – все, как было, так и осталось. В ставке визиря король нашел на 2 миллиона разных драгоценностей, но денег не было. Велика была военная добыча христиан: им досталось 15 тысяч ставок, 160 пушек, огромные запасы снарядов и продовольствия, но дороже всего было – зеленое знамя Пророка, турки его развернули в конце боя, когда уже началось общее бегство, и эта святыня осталась без должной защиты. Панцирники зарубили знаменосца и подхватили знамя налету. Король послал его, как драгоценный подарок Святому отцу в Рим.

На другой день, утром, король и гетманы поехали в столицу слушать благодарственное молебствие Господу Богу. Главных ворот не успели отбить, а потому поляки проехали через калитку и потом пробирались по темным и узким проулкам при свете факелов. По пути раздавались радостные крики на немецком и латинском языках: «Да здравствует наш избавитель!» Вернувшись в лагерь, король отдал приказ передвинуться своему войску в другое место, верст за 10, в равнину Эберсдорфа. Здесь поляки ожидали приезда императора. Прежде чем ехать к Собескому, император Леопольд долго советовался с придворными, как ему встретить короля и как оказать ему почести. Император, как человек надменный, боялся чем-нибудь унизить свой высокий сан. На 4-й день после победы поляки выстроились длинным фронтом для встречи императора.

Как только он показался, Собеский выехал вперед. Уже их лошади сблизились на несколько шагов, уже король поднял свою руку, и только тогда император снял шляпу. Оба сошли с лошадей. Леопольд что-то сказал, но очень тихо, а король громко ответил: «Брат мой! Я рад, что мог оказать вам эту маленькую услугу». Затем подвел сына и прибавил: «Это – сын мой. Я воспитываю в нем защитника христианства». Император на это ничего не отвечал; чем очень оскорбил короля. Задетый за живое, Собеский сел на лошадь и сказал: «Я еду к войску. Гетманы покажут вам мои полки, если хотите их видеть». Только тогда Леопольд заметил, как сильно оскорбил своего избавителя. Все поляки, бывшие здесь, приняли близко к сердцу обиду, нанесенную их королю; они даже ему советовали уехать. Затем начался объезд. Хоругви всех полков низко склонялись перед императором, как того требовал обычай.

Торжественный въезд Яна Собеского в спасенную им Вену

Потом он пожелал видеть бой на пиках. Гетманы отобрали 24 лучших бойцов и, разделив их на две шеренги, поставили одну против другой, и подали сигнал: склонив пики к ушам лошадей, гусары взяли с места в карьер и полетели навстречу друг другу. В ту минуту, когда надо было вонзить пики, они ловко вскинули их наверх и остановили лошадей. Примерный бой вполне удался; император остался доволен, щедро наградив бойцов. Все сподвижники короля просили его, чтобы он вел войско домой; о том же писала и королева. Но король не считал войну оконченной. Он помышлял об окончательном истреблении турецкой армии, надежде, что император в награду за такую услугу выдаст свою дочь за королевича Якова.

17 сентября польское войско пошло вниз по Дунаю, переправилось у Коморна на левый берег и продолжило движение дальше к Парканам, где турки заняли предместное укрепление. По пути к полякам присоединились казаки, опоздавшие под Вену. Конный разъезд привел из-под Паркан 11 турок, которые показали в один голос, что в Парканах не более 3 тысяч и то без орудий. У короля под рукой было только 4 тысячи конницы; польская пехота и артиллерия тянулись позади; еще дальше двигались немцы. Совершенно неожиданно из Паркан выскочила турецкая конница и сбила передовую стражу. Король бросился на выручку. Поляки отбросили турок, но появились новые силы и такие грозные, каких не ожидал встретить король. После оказалось, что в Парканах было не 3 тысячи, а без малого 10 тысяч под начальством храброго паши Кара-Мухамеда. Король осадил драгун и приказал стрелять. Оказалось, что фитили не зажжены. Турки смяли драгун и начали заскакивать в тыл. Гусары бросились врассыпную; ноги лошадей расползались на вспаханных и оттаявших после мороза полях; летели копья, штандарты, литавры; кони топтали своих всадников; переполох был страшный. Погибло много поляков, сам король едва избежал смерти. Он также несся сломя голов, а рядом с ним – коронный хорунжий, кричавший все время: «Спасайте короля! Спасайте короля!» – один рейтар из королевского полка, опередивший короля, сошел с лошади повернул назад и дал в толпу турок несколько выстрелов. Этот рейтар и спас короля, а сам, наверно, погиб. Наконец, показалась голова польской пехоты, за ней артиллерия. Турки прекратили погоню, которая продолжалась верст десять. Король был так огорчен этой неудачей, что два дня не выходил из шатра и не принимал пищи. На третий день он собрал военный совет из польских вождей, немцев не было. Полякам не хотелось воевать: их тянуло в Польшу. «Там, – говорили они, остались лишь бабы да малые дети. Польша осиротела. Кто будет защищать Польшу, если ворвутся турки?», – так говорили паны. Король застучал по столу руками и с гневом спросил: «Где у вас, паны, старая польская отвага? Где защита отчизны, которую нам оставили наши предки? О, стыдно, поляки! Чуяло мое сердце, что вы будете говорить такие речи, оттого-то я и не позвал сюда чужеземца. Так знайте же: завтра утром будет бой!» И король вышел, захлопнув дверь. Герцог Карл охотно согласился принять участие в предстоящей битве. Союзники имели теперь более 40 тысяч, но силы турок оставались в неизвестности, потому что из-за Дуная к ним прибывали подкрепления и днем, и ночью.

Король построил войско в три линии; своих расставил между немцами. С дикой отвагой кинулись турки в атаку. Впереди на белом арабском коне скакал Кара-Мухамед и вел их прямо на гусарскую хоругвь великого гетмана. Соседние батальоны немцев выждали время, дали по ним дружный залп, а гусары бросились вперед, и вся линия, точно по команде, перешла в наступление. Турки повалили назад. Укрепление тотчас было взято, защитники изрублены, а все остальные турки бросились на мост. По приказанию короля, подъехало к берегу несколько орудий и началось страшное истребление. В довершение беды и мост не выдержал: обрушился в Дунай. Мутные, желтые воды быстрой реки запестрели фесками и чалмами. Раненный Кара-Мухамед спасся только с двумя тысячами, прочие погибли. После Парканской победы немцы перешли Дунай и осадили крепость Гран. Поляки оставались в Парканах. Через 4 дня сдали и крепкий Гран, но только не немцам, а королю, иначе не хотели сдаваться. Обезоружив гарнизон, король отпустил его домой, а ключи передал герцогу Карлу. Затем оба вождя дружески расстались: герцог понес войну дальше, а король с поляками направился через Венгрию к своей границе. Королева, Сенат и вся Польша требовали, чтобы он возвращался домой. С трудом поляки пробились через враждебную им Венгрию, в этом обратном походе их погибло больше, чем под Веной и Парканами вместе.

Оба народа – поляки и немцы – оспаривали друг у друга славу избавления христианских земель от ига неверных. Спор дошел до Папы, и он решил его в пользу немцев, обидев поляков. По его приказанию, ежегодно на стенах столицы совершают Крестный ход, причем несут две хоругви: одну с изображением Папы, а другую – императора Леопольда. О доблестном Собеском забыли. Но не забыла его Польша, поставив ему памятник, который и доныне украшает Варшаву.

Шведский король Карл XII

Карл XII родился двести лет тому назад, немного позже царя Петра. Когда ему исполнилось 7 лет, он уже стрелял из ружья, ловко ездил верхом, его стали учить. Как-то учитель спросил у него, что он думает про Александра Македонского? «Я желал бы на него походить, – сказал Карл. – Но ведь Александр Македонский жил только 32 года! – Так что ж? Разве этого мало? Он завоевал несколько государств!». Случилось так, что король умер в возрасте 36 лет, но только не завоевал ни одного государства.

В 16 лет Карл короновался и въехал в столицу на рыжем коне, подкованным серебряными подковами, со скипетром в руке и короной на голове. Когда архиепископ помазал его на царство и взял в руку корону, то Карл вырвал ее и сам надел себе на голову. Впоследствии он никогда не обдумывал своих поступков: все решал с пылу, и не любил, чтобы ему давали советы. Чем больше ему говорили, тем он упорнее стоял на своем. Для него все было возможно. Раз, в совете министров, он вскочил и сказал, что готов вести войну с кем бы то ни было: «Что у меня есть, того никакой черт, от меня не отнимет!». Таков он был в делах, таков был и в забавах. Охоту любил с детства: семи лет убил первую лисицу, а одиннадцати лет – медведя. В охоте за этим зверем Карл хотел походить на древних витязей, о которых он начитался в старых книгах. Вышел королевский указ, чтобы шведы ходили на медведя только с копьем и ножом; сам же король ходил с вилами или дубиной. Однажды он так сильно оглушил медведя дубиной, что его связали и живьем доставили на место. С виду худой и небольшого роста, Карл был силен и крепок. Жизнь стал вести простую, солдатскую; вина в рот не брал, спал где попало. Часто встанет ночью с постели и ляжет на полу, или того лучше – спал зимой в сараях. Пуще всего он пристрастился к воинским забавам. Любил скакать верхом во всякую погоду и куда бы ему ни вздумалось. То он носился с конем по тонкому льду, то скакал через овраги или взлетал на такую кручу, что падал вместе с конем. Таков был юный король Швеции, а между тем времена наступали трудные. Наш царь Петр Великий заключил тайный союз против Швеции с королями датским и польским. Они надеялись на молодость короля, но Карл XII только это и ждал: он сам начал войну.

Шведские корабли подошли к столице Дании, Копенгагену, но так как датчане избегали с ним встречи в море, то король отважился на высадку и первый спустился в шлюпку. С трудом пробираясь между камнями и отмелями, Карл в нетерпении со шпагой в руке спрыгнул в море и по пояс в воде побрел к берегу. Генералы и офицеры шли за ним. С берега их осыпали свинцовым дождем. «Что это жужжит? – спросил Карл, никогда не бывавший в деле, у одного майора. – Это пули: в вас, государь, стреляют. – А, так это ж будет моя всегдашняя музыка», – сказал весело король. Копенгаген был осажден и взят, в 6 недель Карл закончил войну. Только что он вернулся в столицу, как ему дали знать, что русские перешли границу. Король тотчас отплыл с флотом, высадился у Пернова и 19 ноября 1700 года нанес русским жестокое поражение под городом Нарва. Об этом сражении рассказано в другой книге. Из-под Нарвы король ушел в Польшу и начал здесь долгую войну, которая пользы ему не принесла, а русским дала время усилиться. Война эта не была похожа на все другие войны. И сам король, и его ратные сподвижники скорее походили на своих далеких предков, викингов, чем на военачальников. Так, у короля, кроме гвардии, находилась отборная дружина из самых храбрых офицеров, которая всегда за ним следовала и которой он вполне доверялся. «Если со мной 9 человек дружины, то никакая сила не удержит меня идти туда, куда мне вздумается», – говорил Карл. Дружинники не смели сражаться иным оружием, кроме палашей, и при всем том, как увидим ниже, благодаря отчаянной храбрости им удавалось решать исход битвы в пользу шведов. Кроме дружины, у короля был еще неизменный его спутник – принц Вюртембергский, известный в армии под именем «маленького принца». Он явился к нему в лагерь в 14 лет и упросил короля взять его в военную науку. «Хорошо я вас стану учить на свой лад», – сказал король и приказал ему садиться на коня. Долго они скакали вместе по аванпостам, и когда принц выдержал эту первую попытку, король остался им доволен, и не разлучался с принцем до самой Полтавской битвы. Такие же сподвижники бывали у всех знаменитых предводителей викингов, которых рассказано раньше. Пятилетняя война в Польше также была скорее похожа на набеги викингов, чем на походы прославленных полководцев. Король часто даже забывал о своей армии и, подобно древним витязям, показывал свою удаль, отвагу. Еще на зимних квартирах в Курляндии Карл взял с собой отряд в 2 тысячи человек, с которым вторгнулся в Литву. Он прошел с ним до Ковно, верст за 200 или 300, в неведомой стране, окруженный легкими отрядами литовцев. В Ковно король оставил свой отряд гарнизоном, а сам с 50-ю всадниками вернулся к войску. Целый месяц армия оставалась без вождя.

В начале мая 1702 года, Карл с 16 тысячами вступил в Варшаву. В это время польскому королю Августу удалось собрать значительную армию, и Карл отправился ей навстречу. Она стояла на пути на Краков, у Клиссова. Несмотря на присутствие храброго короля и весьма искусных вождей, шведы одержали победу. В этой-то битве отличились дружинники Карла XII. Когда правое крыло шведской армии было окружено саксонской пехотой, дружинники с рыцарской отвагой первые вынесли из рядов и произвели стремительную атаку; за ними пошли бить один за другим шведские эскадроны; пехота сначала отступила, а потом рассыпалась. Одержавши победу, Карл пошел на Краков. Передовой отряд Стенбока, где находился сам король, подскакал к воротам древней столицы Польши. Стенбок потребовал, чтобы их отворили. Пока комендант с ним объяснялся, подъехал король и грозно закричал: «Откройте ворота!». Из любопытства комендант приоткрыл калитку с тем, чтобы поглядеть, кто там кричит. Но в эту минуту он получил удар плетью, отскочил назад, а шведы ворвались через калитку, изрубили караул и открыли ворота. Сам король выхватил у артиллериста, который хотел сделать выстрел, фитиль и поскакал за комендантом в замок. Краков был взят. Так же точно он взял в следующем году и Пултуск. Узнавши, что Август собирает здесь войска, Карл вышел из Варшавы, бросил на дороге свою пехоту, быстро пронесся с отрядом конницы по лесам и топям к Пултуску, где на заре влетел в город. Несколько офицеров спаслись на мельнице, откуда хотели перебраться на другой берег Нарева. Король этого не допустил: он арестовал саксонского генерала и всю его свиту. Остатки саксонской армии заперлись в Торне, что на Висле, пониже Варшавы. Через месяц Каруж уже был под стенами этой крепости. Осада затянулась почти на полгода, потому что король вел ее по-своему. Так, он запретил ограждать шведский лагерь какими бы то ни было окопами. Свою же палатку и шатры дружины поставил так близко от крепости, что неприятельские ядра пронизывали их насквозь. Конечно, много шведов было убито, переранено. Во время отсутствия короля, граф Пипер, его любимец, приказал поставить перед шатрами стога сена. Карл, вернувшись, тотчас велел их убрать перед своей палаткой; прочие оставил. Ежедневно он скакал по нескольку часов вокруг крепости на расстоянии оружейного выстрела, стоял в траншеях, сам палил из пушек. Однажды у него из рук вышибло ядром фашину, в другой раз засыпало с ног до головы землей. Как-то вздумалось королю навестить шведский отряд, стоявший в Великой Польше. Он скакал безостановочно двое суток, как только его лошадь начала уставать, он в первой деревне покупал другую и скакал дальше. Все дружинники отстали; с ним остался один «маленький принц». Враги устроили засаду и король едва избежал плена. «Я надеюсь, – сказал он тогда, – что Господь меня охранит. Впрочем, что бы ни случилось, живой не дамся никому».

Так как поляки избрали другого короля, более угодного Карлу, то Польша одно время имела двух королей; прежний, Август, держал сторону царя Петра, а новый – сторону Карла. Августу посчастливилось собрать новую армию, шведский король погнался за ней и по пути заслал парламентера в богатый польский город Львов, с требованием уплатить контрибуцию. Львовский комендант, понадеявшись на помощь своего короля, отказал. Тогда разгневанный Карл забыл о польском короле, забыл о его армии и, взяв отряд конницы, поскакал с ней на Львов. Недалеко от города шведы сбились с дороги, рассыпались по лесу, и Карл, чтобы их собрать, сначала зажег костер, а потом стал трубить. Шел проливной дождь, ветер шумел и ломал деревья. Король, завернувшись в плащ, заснул на несколько часов с «маленьким принцем». Утром собрался весь отряд, но так как в нем было много рекрутов, то король целый день и всю следующую ночь учил их идти на штурм, залезать на стены, кидать ручные гранаты и т. п. На рассвете три спешенных полка пошли на приступ. Несмотря на огонь, шведы смело спустились в ров, поднялись наверх и ворвались в город. Король с принцем вошли первыми. Шведские генералы упрекали его после в запальчивости. «Я должен находиться при моих ребятах, – отвечал на это король: – я иначе не могу». Взяв Львов, Карл узнает, что его враг, Август, обошел своим войском шведскую армию и занял Варшаву, почему другой король должен был ее покинуть. После небольшого отдыха Карл устремился к Варшаве и при одном этом известии польский король бросил свою столицу. Генерал Шуленберг, начальник саксонских войск, тоже побоялся ждать Карла и начал отступление к границам Силезии. Карл подлетел к Варшаве, отсюда пустился в погоню за саксонцами. Никогда ни одна погоня не происходила так быстро. Конница шла впереди, пехота спешила за ней. Несколько дней солдаты не снимали седел, спали где попало, у бивачных костров; не было времени сварить похлебку, и король ел то, что находил в сумке ближайшего к нему солдата. Уже у самой границы шведы нагнали 5 тысяч саксонцев. Король, как только их увидел, сейчас же бросился с драгунами в атаку, конница была сбита, но пехота защищалась очень упорно. Сам Шуленберг получил тяжелую рану, потерял всех своих адъютантов, и только наступившая ночь прекратила битву. Саксонцы ушли через границу.

Шведский король имел обыкновение вести войну зимой, а летом стоять на квартирах. Такую войну могли выносить только его привычные солдаты. С началом зимы 1705 года король по обычаю выступил в поход, но куда именно – никто из шведов не знал. Им хотелось в Лифляндию, поближе к родине, но король повел их на Гродно. Тут стояло до 40 тысяч русских и саксонских войск, под начальством Августа. Тяжел был этот дальний путь по диким, безлюдным пущам, где обитали зубры да лоси или по рекам и озерам, едва прикрытым тонким льдом.

В середине января король подошел к Неману, на другом берегу стояли неприятельские форпосты. Он построил свою гвардию и повел ее через реку, но неприятель укрылся в городе. Король задумался, перед ним стояли обледенелые валы, взбираться на которые не было никакой возможности. Он решился ждать. Край между Вильно и Гродно, где расположились шведы, был страшно разорен; запасы добывались с трудом. Надо было их разыскивать, выкапывать из-под снега, и шведская армия стала с каждым днем таять; но и союзникам было не лучше: запертые в городе, они также нуждались в продовольствии, болели от голода, от тесноты, умирали сотнями. Король Август сдал начальство фельдмаршалу Огильви, а сам уехал в Варшаву. Как только вскрылся Неман, русская армия тихонько выступила на Брест; шведы же могли выступить только на 5-й день, потому что их мост на Немане снесло ледоходом.

Король бросился на Пинск, чтобы перехватить дороги. Он углубился в страну, называемую Полесьем. Леса шли вперемежку с болотами, дороги там узкие, на каждом шагу преграды: то ров, то редут, в котором сотня солдат могла задержать целый отряд. Каждый такой редут приходилось штурмовать, причем теряли много людей. Кроме того, надо было добывать запасы, а жители Полесья, разбежавшись по лесам, берегли свое скудное добро и истребляли шведов, бродивших в одиночку. Добравшись, наконец, до Пинска, король сказал:

«Ну, теперь я вижу, что дальше нельзя идти». Пока его изнуренная армия отдыхала, Карл от нечего делать вздумал навестить отряд генерала Крейца, который стоял в городе Слуцке, Минской губернии. «Хотите завтра отправиться со мной к Крейцу?» – спросил он у принца. Тот с радостью согласился. Не говоря никому ни слова, они выехали в 2 часа ночи и на другой день к обеду были в Слуцке. Это более ста верст по прямому пути. Назад король взял с собой большую свиту, но скакал так быстро, что за ним поспевало только трое, кроме принца. Попалось им озеро, которых в той стороне очень много. Добыв с трудом лодку, король встал у руля, принц держал в поводу лошадей, а прочие стали грести. На середине озера лошади чего-то испугались и чуть-чуть не опрокинули лодку.

Под Пинском никто не знал, куда девался король, как вдруг он явился цел и невредим, точно с неба свалился. В конце мая Карл вывел свое войско на Волынь. Богатая и не разоренная Волынь показалась бедным шведам земным раем. Скоро был заключен с саксонцами мир, по которому Август отказался от Польши в пользу своего соперника. Между тем, как «швед увяз в Польше», русский царь сделал большие завоевания на севере и закрепил их за собой навеки. В истоках Невы он заложил крепость, которую назвал в честь апостола Петра Санкт-Петербургом. Отнять завоеванные места было уже теперь трудно, но шведский король думал иначе. «Я заключу мир с царем по-саксонски», – сказал он однажды. Это значит, что он рассчитывал закончить войну разом в один набег. Тут он сильно ошибался, потому что не знал – с кем имеет дело. В то время, когда русский царь рассчитывал каждый шаг, берег Россию, берег свое войско и бил лишь наверняка, его противник знал лишь одно: «Вперед, ребята! С Божьей помощью, вперед!».

Он искал битвы, он ее любил, но не как полководец, наметивший удар, а как рядовой воин, готовый сам кинуться в кровавую сечу. Уже накануне битвы король томился в нетерпении и никак не мог уснуть. Зачастую, не выждав подкрепления, он бросался с безумной отвагой, причем без всякой пользы подвергал свою жизнь величайшей опасности. В несчастном походе на Россию с ним был такой случай. Во главе кавалерийского отряда ехал он, фельдмаршал Реншильд и «маленький принц». Вдали показалась наша конница. Король думал, что это калмыки, и выслал патруль. Патруль вернулся с известием, что это драгуны. «Не повозиться ли нам с ними?» – спросил король, и сейчас же повел один полк драгун в атаку. Шведы оказались слабее в силах: русский генерал Баур устроил засаду из 12 драгунских полков. Драгуны окружили шведов, изрубили, и король спасся только потому, что был в простой одежде.

Говорят, что он пристал к русским, пока не наткнулся на свой уцелевший взвод. Карл тотчас его схватил и бросился в атаку. И эта горсть была изрублена. Король остался без лошади, но когда рядом с ним упал адъютант, он вскочил на его лошадь и продолжал рубиться. Если бы не подскочил майор Линд, его, наверное, убили. Фельдмаршал подвел сильное подкрепление, наши стали отступать, шведы тоже осадили лошадей. Насчитали, что король собственноручно свалил 12 драгун.

При переходе через Днепр перед королем лежали три дороги: одна вела на Петербург, другая – на Москву, третья – на Украину. Карл повернул на Украину, но не потому, что так именно следовало, а чтобы не подумали, что он отступает к своим границам. Этот поход его и погубил. Карл вел свое войско через нынешнюю Черниговскую губернию. Только одни шведы в целой Европе могли вынести трудности такого пути. Они шли через непроходимые леса, болота, часто по пояс в воде, без хлеба, без соли. Солдаты раздавливали между камнями зерна ржи, которую находили на полях; вместо соли сыпали селитру, умирающим не давали причастия, за неимением вина. Шведы столько натерпелись, что говорили между собой, что у них только три лекарства: водка, чеснок и смерть. Армию спасли от голода несколько гуртов исхудалого скота, который гнали сзади. Во время этого похода в тылу у короля был разбит вспомогательный корпус генерала Левенгаупта. Он вез большой транспорт боевых припасов, провизии, амуниции, артиллерию и все это потерял под Лесным, недалеко от Пропойска, а Карл не хотел его подождать каких-нибудь 5 дней.

Маленькое шведское войско, отрезанное от родины, окружено сильным неприятелем, погибало в Украине от голода и холода. Зима в том году была лютая: птицы замерзали на лету. Когда король переводил главную квартиру из Гадяча в Ромны, эти города в нынешней Полтавской губернии, то всадники замерзали на лошадях, пехотинцы примерзали к деревьям или к телегам, кто где останавливался. Все городские дома наполнились больными и замерзшими; для здоровых не осталось места, и они отогревались на улицах, пока не замерзали сами. К весне 1709 года осталось немного больше половины того, что выступило против русского царя. Солдаты голодали, они требовали хлеба или смерти. За кружку водки платили до 10 талеров, пороха оставалось мало, да и тот подмок; его сушили и все-таки пули не летели далее 30 шагов. Старые и привычные генералы понурили головы, войско роптало. Король рассчитывал, что к нему придут на помощь поляки и турки, но турецкий султан прислал сказать, что он не хочет нарушать мира, польский король еще меньше думал о шведах. Король осадил Полтаву. Во время этой осады он подъехал как-то ночью осмотреть русский лагерь и наткнулся на казачий пикет, сидевший у огня. Карл не вытерпел, слез с лошади и выстрелил; один казак был убит, другие схватили ружья и сделали вдогонку залп. Пуля засела королю в ногу, но он не показал даже виду, что ранен. Однако, когда началось воспаление, пришлось разрезать сапог, вынимать осколки костей и делать глубокие надрезы. «Режьте, режьте! – говорил король хирургу: – живее режьте, ничего!», и все время не спускал глаз с ножа, сам и ногу подставлял. Несколько дней король пролежал в постели, а тут наступал день Полтавской битвы. Войско русского царя уже было на правом берегу Ворсклы, оно готовилось принять бой, которого до сих пор избегало. Шведские солдаты тоже жаждали сражения: они так настрадались, что смерть в бою была для них лучшим, желанным концом. Как и в былые годы, они бросились в атаку на русские редуты, но встретили уже не тех защитников, какие были 9 лет назад, под Нарвой. Это было грозное войско, привыкшее к бою, предводимое искусной рукой державного вождя… Король сдал начальству фельдмаршалу Реншильду, хотя сам вмешивался и отменял приказания своих же генералов. Шведская армия была лишена души. Она привыкла видеть своего короля впереди, а его носили на качалке. Пушечное ядро разбило в дребезги качалку, носильщики были убиты, короля посадили на лошадь и поспешно увезли в лагерь. Открылось кровотечение, пока перевязывали рану, пришло известие, что сражение кончено и что его старые соратники в плену. «В плену, в плену между русскими? О, тогда лучше умереть между турками!

Вперед!» Вечером того же дня остатки войска двинулись к Днепру; короля везли в коляске. Едва шведы успели достигнуть Днепра, как тут их настиг Меншиков с драгунами. Шведские генералы сдали все, что уцелело от полтавского погрома, и королю пришлось бежать дальше. Запорожцы поставили его коляску на две связанные вместе лодки, переправили на правый берег и повезли его через свои зимовники по палящей, безводной степи. И теперь еще сохранились названия урочищ «Шведская Балка», «Шведская Могила», где шведы останавливались для отдыха. Много их осталось тогда умирать в степи голодной смертью. Наконец, шведы увидели реку Буг. Пока добыли от очаковского паши разрешение перейти турецкую границу, пока собирали на берегу лодки, опять явились русские драгуны: 900 шведов остались в плену, остальные 500, со своим королем, успели отплыть. Вот все, что уцелело от превосходной боевой армии, лучшей во всей Европе.

С почетом встретили турки дорогого гостя и проводили его до Бендер, где отвели помещение и, по приказанию султана, стали отпускать шведам полное содержание. Со всех сторон собирались к Карлу его солдаты, разбежавшиеся после Полтавского боя, приходили поляки, казаки – всех набралось тысяч до двух. Надоело королю жить в крепости, он приказал разбить на берегу Днестра лагерь; солдаты выкопали себе землянки, для короля построили домик и все место обнесли валом, так что из лагеря вышел целый городок, укрепленный по всем правилам боевого искусства. Король зажил здесь привольно, как бы в своем государстве: скакал верхом, учил солдат, играл в шахматы. А деньги, которые получал от султана, сыпал направо и налево, главным же образом старался подкупить турецких министров, натравить их против русских Теперь у короля была одна мысль: как бы отомстить Петру за Полтавское поражение? Больше он не думал ни о чем. При нем находился знатный поляк Понятовский, который взялся за это дело. Он уехал в Цареград, оделся по-турецки, выучился говорить на турецком языке и вошел в дружбу с пашами. Султан подарил ему тысячу червонцев, а великий визирь как-то ему сказал: «Одну руку дам я вашему королю, в другую возьму меч, и пойдем мы с войском на Москву». Однако из этой похвальбы ничего пока не вышло: турки боялись затевать войну. Султан прислал королю в подарок 25 чистокровных арабских лошадей, на одной из которых ездил он сам, на лошади была дорогая сбруя: седло и чепрак осыпана камнями, а стремена золотые. Но Карлу не того хотелось, ему хотелось войны, видеть русских побитыми. Так прошло почти два года, пока ему удалось дождаться этой счастливой поры; визирь был сменен, война объявлена, крымский хан и новый визирь по имени Балтаджи двинулись в поход.

В начале июля 1711 года русский царь, понадеевшись на одноверных нам князей Молдавии и Валахии, перешел с малыми силами турецкую границу, но на реке Прут был окружен вчетверо сильнейшей турецкой армией. Он очутился почти в таком же положении, в каком два года назад находился Карл XII в Украине. Однако турки побоялись доводить дело до конца и заключили мир. Шведский король узнал об этом, когда уже было поздно. Он сел на коня и прискакал в Яссы. Еще с другого берега он видел, как наши шли с музыкой, с распущенными знаменами и барабанным боем. Не понимая в чем дело, Карл переплыл через реку, проскакал через бывший наш лагерь и прямо вошел в шатер Балтаджи. В сильном гневе король стал его упрекать, что он выпустил русскую армию. «По нашей вере, – сказал Балтаджи, – нужно мириться, если враг просит мира». – «А разве наша вера позволяет заключать невыгодный мир? Ты мог пленить самого государя!» – На это Балтаджи ответил: «А кто же без него стал бы править русским царством? Не всем же государствам жить по чужим землям!» Карл еще больше рассердился, грозно посмотрел на турка и так круто повернулся, что порвал ему своей огромной шпорой платье. Не сказав никому ни слова, король сел на коня и уехал в Бендеры. Это верст 50, вернувшись к себе, она нашел, что шведский лагерь залило водой. Король приказал перебираться на другое место, выстроил для себя и для своих генералов каменные дома, и можно было подумать, что он хочет навсегда остаться в Турции. Однако великий визирь, боясь гнева, стал хлопотать, чтобы выпроводить короля поскорее домой. Бендерский губернатор Измаил-паша получил приказание уговорить короля уехать в Швецию, причем обещал соблюсти все почести, приличные его сану. Этот паша был незлобный человек, его любили все шведы, любил и король. Карл, вместо ответа, потребовал, чтобы ему дали 100 тысяч войска и сменили великого визиря. Тогда из столицы пришел приказ: не выдавать шведам ни денег, ни припасов. И это не помогло: король велел вывести за лагерь 20 арабских лошадей, подарок султана, и без всякой жалости их перестрелять:

«Если у меня отняли сено, так мне не нужно их лошадей». Денег достали тайно в Константинополе через друзей, и казначей получил приказание выдавать шведам четвертное содержание против того, что выдавали турки. Тогда паша сам пошел к королю и спросил у него, хочет ли он уехать, как друг? «Пошел вон! – закричал на него король. – Коли посмеешь, делай, что тебе приказано!». Оставалось только одно – употребить сил; 20 тысяч татар и 6 тысяч турок окружили шведский лагерь.

В лагере закипела работа: копали рвы, делали насыпи, забивали окна в домах, работали солдаты, чиновники, офицеры, работал сам король. Бендерский паша прислал сказать, что он получил повеление от султана не щадить никого, и лучше бы им, шведам, уйти по доброй воле. Близкие к королю стали его просить бросить это дело; многие стояли на коленях, плакали, просили ради Отечества не губить себя. Король не сдался на их просьбы. «Прежде вы сражались как храбрые воины, теперь же говорите как трусы. Исполняйте свои обязанности!» – сказал король и поскакал расставлять стражу. Он обещал солдатам деньги, награды и чины и воодушевил их на беспримерную в истории битву. Турки и татары с 12 орудиями пошли на приступ; впереди шли янычары. Навстречу туркам выехал из лагеря шведский генерал Готгоузен, ближайший друг короля, и стал уговаривать янычар, чтобы они повременили три дня. Он напомнил им старую дружбу с королем, припомнил его ласки, щедрые подарки. Янычары выслушали все и поклялись своими бородами, что они на приступ не пойдут. Напрасно паша подавал сигналы начать битву, никто его не слушал. Янычары вернулись домой. Тогда паша призвал к себе в палатку янычарских начальников, вызвал самых старых солдат и показал им подлинный приказ султана. Увидев султанский фирман, янычары вырядили королю 60 человек, самых почтенных стариков, которых он знал и больше других любил. Без всякого оружия, с палками в руках, 60 стариков, с длинными белыми бородами, отправились в лагерь короля. Здесь они объявили генералам, что готовы на свой страх проводить короля в Андрианополь, где он может сам переговорить с султаном. Карл, считая постыдным сдаться без боя, не принял даже янычар и велел им передать, чтобы они поскорее убирались, откуда пришли, не то им остригут их бороды. Янычары оскорбились: «А, железная голова! Сама хочет своей погибели, так пусть же погибает!» И, вернувшись в лагерь, рассказали об обиде всем товарищам. Турки поклялись теперь слушать пашу, который тотчас подал сигнал к наступлению.

Турки, с одной стороны, татары, с другой, быстро придвинулись к лагерю, выстрелили из пушек и бросились на окопы. 300 шведов сдались без боя, турки так их сдавили, что им нельзя было и сражаться. Король стоял на коне между своим домом и окопами: «Ну, теперь будем защищать свои очаги!» – сказал он и поскакал во всю прыть, за ним генералы и вся свита, человек 20. Дом короля был хорошо укреплен, в нем находилось до 40 человек прислуги. Когда король подъехал к воротам, то увидел, что там уже хозяйничают турки и татары. Он спрыгнул с коня и со шпагой в одной руке, и с пистолетом с другой бросился прочищать себе дорогу. На него со всех сторон набросились: один янычар приставил к его голове пистолет и уже начал спускать курок, как товарищи в суматохе толкнули его в локоть и пуля попала в руку шведскому генералу Горну, а королю оторвало только кусок уха. Карл всадил в турка свою шпагу. В эту минуту прислуга открыла дверь в зал, король успел вскочить в дом, за ним – свита, и дверь захлопнулась. «Выгоним отсюда этих дикарей!» – закричал король, открыл двери и бросился по комнатам, побивая турок своей шпагой. Шведы гонялись за ними и выгнали всех до единого, а двое янычар спрятались под постель короля. Одного из них король заколол собственноручно, а другой стал просить пощады. «Хорошо, я дарю жизнь, – сказал король, – но чтобы ты рассказал своему паше все, что здесь видел». Янычар пообещал, и ему позволили выпрыгнуть в окно. Когда дом был очищен, король приказал опять забить двери, закрыть окна и бить турок залпами. Паша придвинул пушки; стали палить по стенам, но мягкий камень плохо подавался. Тогда паше стало стыдно, что он теряет даром сотни людей, и так как ему хотелось взять короля живым, то он приказал поджечь дом. Стрелы с зажженным трутом посыпались на крышу, и дом загорелся. Король ничуть не испугался и велел потушить пожар и сам, схватив первый бочонок, стал заливать, где горело больше всего, но бочонок оказался с водкой;

пожар усилился. Все комнаты наполнились дымом, все было в огне, рухнула крыша, грозил обрушиться потолок. «Надо сдаваться!» – закричал один швед. – Вот чудак! – сказал король: – Он думает, что в плену лучше, чем умереть». Другой швед вспомнил, что можно пробраться в канцелярию, которая стояла рядом с домом. «Вот настоящий швед!» – сказал король, поцеловал его и произвел в полковники. «Ну, друзья! Берите побольше пороху и пуль; пробьемся в канцелярию!». Турки думали, что шведы погорели, как вдруг отворились двери и они, дав по два выстрела, пошли напролом, работая шпагами. Ближайшая толпа турок обратилась в бегство, но другие разом окружили шведов, король, зацепившись шпорой, упал на землю. Человек 20 янычар бережно подняли его на плечи и понесли к паше. Король затих, глядя ласково на турок, он улыбался, а они в азарте кричали и толпились, ничего не видя. Паша принял короля, подобно его сану. Он сказал, что сожалеет, что ему пришлось принять против него строгие меры. «О, – отвечал король, – если бы мои солдаты защищались, как следует, мы еще дней десять бились бы с вами!». Королю подвели богато украшенного коня и под конвоем повезли в Бендеры; пленных шведов, связанных попарно, измученных, израненных, турки гнали у своих стремян. Богатые французы и особенно англичане, из любви к королю, выкупали их после у турок; сам паша выкупил любимца Карла – генерала, который просил янычар отложить приступ.

Король-пленник скучал без дела, почти полгода он пролежал в постели, не желая ничего делать и знать. Наконец, он получил письмо от своей сестры, Христины, которая звала его на родину и писала, что государство сиротеет, что нужно закончить войны, а без короля ни она, ни Сенат такого большого дела на себя не берут. Прочитав письмо, Карл стал проситься домой. Турки очень этому обрадовались. В начале октября 1714 года за королем приехал паша с конвоем и с богатыми подарками от султана. Он привез большую красную палатку, шитую золотом, саблю, осыпанную бриллиантами, и 8 кровных арабских коней с богатейшими седлами, с серебряными стременами. Погрузив добро в 60 экипажей, большой караван, в котором находилось 300 лошадей, выступил из города Демотики, окруженный почетным конвоем, под начальством паши. Король ехал верхом.

По всей Европе разошлась молва о его чудесных подвигах, всем хотелось его видеть, ему готовили встречи. Узнав про это, король, недалеко от австрийской границы, распрощался с турками, собрал всех своих шведов и объявил им, что дальше поедет один, а они сами, как знают, пробираются в Померанию. Все изумились и опечалились: путь дальний, более 2 тысяч верст, каждый боялся и за себя, и за короля. Однако надо было повиноваться. Король брал с собой только одного шведа, Дюринга, вещей – никаких. В сером мундире, в ботфортах и синем плаще, он сел на почтовую лошадь и поскакал со своим товарищем, от станции до станции, сменяя лошадей, как нынче возят у нас эстафеты. Король хотел двигаться и по ночам, но Дюринг в первую же ночь подкупил смотрителя, чтобы он дал его брату, так он называл короля, саму дрянную лошаденку, а сам, отдохнув на станции, поехал в телеге и на рассвете догнал короля, который брел пешком. С тех пор они уже не разлучались: днем ехали верхом, ночью в телеге.

Через 16 суток безостановочной езды, в самую полночь, два всадника подъехали к воротам крепости Штральзунд. Король назвал себя курьером. После долгих часов ожидания его допустили к коменданту. Старый комендант думал, что в самом деле перед ним курьер. Карл взял его за плечо и спросил: «Неужели самые верные мои подданные меня узнают?». Старик, услышав знакомый голос, упал к ногам короля и заплакал от радости. Весь город узнал чудную весть: народ высыпал на улицы, стали поздравлять друг друга, зажгли плошки; на улицах пили за здоровье короля.

Крепость Штральзунд находилась в осаде: ее окружили 36 тысяч датчан и пруссаков. Это последняя крепость, уцелевшая от шведской Померании, и все ждали ее скорый конец, но король защищал ее с обычным мужеством и храбростью. Почти два месяца он не сходил с валов и бился как простой солдат, даже в солдатской куртке, а ночи проводил на голой земле, перед городскими воротами. Однажды он диктовал своему секретарю письмо, и как раз в это время треснула крыша от упавшей бомбы. Секретарь выронил перо. «Что случилось? – спросил король. – Ах, государь, бомба! – Ну, так что же? Какое вам дело до бомбы, пишите дальше!»

Когда неприятель совсем завладел крепостью, короля почти силой усадили ночью в шлюпку, и так как в это время гавань была уже покрыта льдом, то приходилось работать баграми. Утром стали в них стрелять; несколько человек ранили, одного убили, но король уцелел. С трудом выбрались пловцы в море, где пересели на старый, негодный корабль. В бурную дождливую ночь этот ветхий корабль пристал у берегов Швеции, и король, как бедный викинг, должен был укрыться под скалой в ожидании рассвета. Тут только он узнал тот берег, с которого отплыл 15 лет назад бить русских!..

Как и во времена счастливой молодости, король скакал по крутым скалам или летал орлом от одного отряда к другому. Все полагали, что король займется защитой своих владений, а он в мае следующего года с 20 тысячами войсками вступил в соседнюю Норвегию. Поздней осенью шведы приступили к осаде Фредериксгалла. Король, по обыкновению, проводил время в траншеях. Как-то ночью, в последних числах ноября, он взобрался на бруствер и, подперев левой рукой голову, смотрел на крепость. Луна освещала местность, обнаженная голова короля светилась среди черной земли. Внизу находился французский инженер и несколько шведских офицеров. Они умоляли короля спуститься вниз. Вдруг раздался странный звук, точно «камень упал в болото». Голова короля поникла, левая рука опустилась на рукоятку меча – и ни слова, и ни звука: его сняли мертвым. Большая картечная пуля попала в левый глаз и прошла навылет. Так король жил и умер подобно викингу.

«Викингу срам на одре угасать», – поется в старинной скандинавской песне. Среди старых шведских солдат и офицеров сохранилось обожание к памяти покойного короля: их называли «карлистами». Друг друга они называли «братьями». Седые генералы сажали за свою трапезу простых солдат и вместе вспоминали дальние походы, грозные битвы и тяжкий плен, вспоминали каждый шаг, каждое слово обожаемого короля. И долго среди шведов жила память о нем, переходя из уст в уста, от поколения к поколению.

Фридрих Великий и Семилетняя война

Немцы звали Фридриха просто Фрицом, или «старым» Фрицом; в истории он носит имя Великого. Нынешняя Пруссия – довольно сильное и большое государство, а было время и не так еще давно, когда Пруссия считалась в числе маленьких и бедных государств Германии, под именем Бранденбургии. О ней упоминается в походах шведского короля Густава-Адольфа. Фридрих Великий не только расширил свое государство, он заставил его уважать, бояться. Фридрих родился в январе 1712 года. Мальчику, способному от природы, с характером твердым, настойчивым, пришлось расти под сильным угнетением: отец его был человек суровый, даже жестокий, под старость страшно скупой. Он не жалел денег лишь на вербовку солдат, во всех соседних странах подыскивали молодцов саженного роста и ничем нельзя было так угодить королю, как подарить ему рослого рекрута. Войны он не любил, никогда ее не вел и берег своих солдат для парадов и смотров. Десятилетний Фриц, наравне с солдатами, несмотря ни на какую погоду, ходил с ружьем и с ранцем, стоял на часах, нес караульную службу.

Суровая военная служба не нравилась Фрицу. Он возненавидел парады и разводы; его тянуло больше к чтению, к музыке. Бывало придет с развода, снимет с себя мундир, наденет шитый золотом халат, прикажет завить себе модные букли и примется за флейту. Добрая мать все это знала, но скрывала от отца. Однажды у Фрица сидел учитель музыки, они вдвоем занимались своим любимым делом, как вдруг сказали, что идет король. Оба сильно испугались. Учитель спрятался в камин, а принц живо скинул халат и надел мундир; флейту забросил. Зорким взглядом король окинул комнату и сразу все заметил; книги приказал отправить в лавку, халат – забросить в печку; кудри слетели под ножницами. Стало Фридриху в доме отца жутко: довольно было ему показаться на глаза, как старик приходил в ярость. За обедом летели в него тарелки, ножи, вилки; его сажали в карцер, на хлеб и воду, или давали ему такую скверную пищу, что он от нее отворачивался. Долго терпел молодой Фридрих, все выносил, но когда отец задумал его женить, он решился бежать в Англию. При помощи друзей все уже было готово, но в самую минуту отъезда его арестовали. Старый король пришел в бешенство, бросился на сына со шпагой с тем, чтобы его заколоть. Генерал Мозель, который здесь оказался, отвел руку короля и сказал: «Государь, заколите меня, но пощадите вашего сына!».

«Беглого» Фрица, как теперь называл его король, посадили в крепость, на самое скудное содержание. Он спал на голом полу, ему не давали свечи. Военный суд приговорил его за побег со службы к смертной казни. Таков был закон. Другу Фридриха и пособнику в его бегстве отрубили голову, то же самое ожидало и принца. За него вступилась не только вся родня, но даже и соседние государи. Германский император прислал сказать, что принц может быть судим только на собрании королей; упрямый отец отвечал, что будет судить его в крепости, где над королем прусским никто не властен. «А власть Божия? – заметил на это духовник короля, ваше величество дадите Богу ответ в пролитой крови». Король замолчал и больше о казни не говорил.

Когда Фридрих отсидел в тюрьме свой срок, ему исполнился 21 год, он стал совершеннолетний. Долгие страдания и одиночество испортили его характер, он научился скрытности, притворству, его любящее сердце очерствело. К отцу он стал почтителен, безропотно исполнял его приказания и даже по его воле женился. Старый король помирился с сыном, дал ему гвардейский полк, даже подарил на берегу озера прекрасный замок, вокруг которого росли кленовые и дубовые леса. Проживая здесь, в свободное от службы время, Фридрих веселился в кругу своих друзей, больше французов. Свой гвардейский полк он держал в отличном виде, так что старый король не мог им нарадоваться. «Боже, – говорил он, – теперь я могу умереть спокойно, имея такого достойного сына!» В начале 1740 года он сошел в могилу и на престол вступил Фридрих Великий. Ему было тогда 28 лет от роду.

Никто не думал, что молодой король, который до сих пор любил повеселиться с друзьями, вдруг скажет: «Довольно! Пора бросить эти глупости!» Приятели и собеседники надеялись получить хорошие места, привольно зажить, но сильно ошиблись. На престол вступил король, который благо своего государства ставил выше всего; для пользы и славы Отечества он не щадил себя, не щадил других. Страха он не знал, преград не боялся и шел всегда на пролом. Из расточительного стал бережливым хозяином; полюбил военное искусство. Он любил солдат не для того, чтобы ими тешиться, как тешился отец, а готовил их к войне, и война не заставила себя долго ждать.

В то время произошли события, которые дали случай молодому королю показать свои дарования. Умер германский император Карл VI, и с его смертью прекратилось мужское колено австрийского дома. Еще при жизни он озаботился, чтобы его наследственные земли перешли к его дочери, Марии-Терезии. Все государи Европы подписали договор, что Мария-Терезия может царствовать спокойно. Подписался и Фридрих. Молодая королева была в большом горе после смерти отца. Ее величественная фигура сгорбилась под тяжестью забот; ее прекрасное лицо осунулось, побледнело. Прусский король как будто принял ее горе близко к сердцу, обещал помогать ей словом и делом, но в то же время готовился оторвать одну из лучших ее областей, Силезию. Быстро двинул он войска и занял эту страну – богатую, плодородную, населенную трудолюбивым и добрым народом. Король не встретил в поле ни одного солдата, но на следующую весну подошли австрийцы. Их армия была гораздо хуже прусской, хорошо обученной, привыкшей к дисциплине и к порядку. Правда, король был неопытен, но с самого начала имел таких отличных генералов, как, например, старик Шверин, который служил еще Карлу XII. Первая встреча произошла у деревни Мольвиц, и пруссаки победили. Король на первый раз не только не отличился, но еще побежал с поля битвы. Непривычный к сумятице и шуму, он поддался страху и дал шпоры своему английскому скакуну, который вынес его невредимым из толпы. Король спрятался на мельнице и только поздно вечером узнал о победе. Это известие острым ножом резало его душу: «Я бежал, когда войско сражалось и победило! Какой срам, какой позор!», – так мучился король. Пример Фридриха, нарушившего договор, подействовал на других. Австрию рвали на куски, ее наследственные земли заняли баварцы, французы, пруссаки. Положение Марии-Терезии стало опасным, и она решилась искать помощи у венгров. С шестинедельным младенцем, своим сыном Иосифом, королева поехала к ним короноваться. При собрании всего народа она надела королевский венец, набросила на себя плащ Св. Стефана, первого короля Венгрии, и несмотря на свою слабость села на лошадь и поднялась на высокий холм. Здесь, по обычаю царственных предков, королева взмахнула на все четыре стороны большим государственным мечом, это означало, что королева обязуется защищать свой народ от всех врагов, откуда бы они ни пришли. Все присутствующие были тронуты ее молодостью, красотой и несчастиями. Когда же она явилась с ребенком на руках в собрание магнатов и рассказала о своем горьком положении, то венгры повскакали с мест, вынули кривые сабли и громко поклялись умереть за королеву. За две недели они собрали 15 тысяч превосходной конницы, которая немедля выступила в поход. Фридрих, получив то, что желал, теперь стал добиваться мира. Мария-Терезия, имея столько врагов, должна была согласиться на уступку Силезии, тогда прусский король оставил своих союзников продолжать войну, как знают.

В годы мира король занялся делами страны. В этих делах он никому не доверял и делал все сам, что только мог; ни у кого не спрашивал совета, никому не говорил о своих намерениях. Все служащие только исполняли его приказания и сами, без воли короля, не смели ничем распорядиться. Король вставал в три часа утра летом и в четыре – зимой. Сейчас же к нему являлся паж с корзинкой, в которой лежали бумаги, доставленные накануне. Тут были донесения посланников, жалобы на суд, хозяйственные отчеты, просьбы – одним словом целый ворох. Король все это прочитывал и делал пометки, по которым его секретари писали ответы. В 12 часов Фридрих выходил из дворца и проводил ежедневный смотр своим войскам – смотрел внимательно и строго, не пропуская ни одной ошибки. После смотра подписывал бумаги, подготовленные секретарями, и садился за обед, позже шел осматривать хозяйство или просто на прогулку. От 6 до 7 часов вечера Фридрих слушал музыку; веселая беседа с друзьями и гостями продолжалась до полуночи. Король любил, чтобы каждый немец занимался своим делом – добросовестно и аккуратно. В его Пруссии был удивительный порядок, которому завидовали все государи. Король часто посещал суды и требовал, чтобы все судьи решали дела скоро, сразу. И теперь еще в Германии рассказывают, как король поспорил с мельником, у которого он хотел купить мельницу. Старик напрямик отказался продать: «Мой дед построил эту мельницу, я получил ее по наследству и хочу оставить детям». Король рассердился: эта мельница мешала ему разбить сад возле дворца. «А знаешь ли, – спросил он, – что, если я захочу, то возьму твою мельницу даром? – Да, – ответил мельник, – если бы у нас не было суда в Берлине! – Вот какие у меня суды!», – подумал король и отпустил мельника.

Но особое внимание король обращал на войско. Тут он забывал свою обычную бережливость и не жалел для войска ничего; в деле обучения солдат он являлся великим мастером, равного которому не было тогда в Европе. Вся Пруссия обратилась в лагерь; обучение шло по новому уставу. Король разделил армию на большие и малые части и подчинил их постоянным начальникам, каждый из них стал отвечать за обучение той роты, батальона или полка, которым командовал. Фридрих ввел сомкнутые дивизионные колонны. Эти колонны делали неслыханные до того времени построения, перемену фронта, построение эшелонами, прохождение через линии и т. п. За тысячу шагов вперед неприятелем колонны учились делать захождения и выстраивать длинные боевые линии, глубиной в 3 шеренги. Сначала они подвигались к неприятелю без выстрела, уступами по батальонам, потом давали 5–6 залпов и шагов за 50 бросались в штыки. Дисциплина в войсках была суровая, железная, за малейшую ошибку солдат били шомполами, прикладами, палками; унтер-офицеров били шпагами. Король говорил: «Солдат в мирное время должен бояться палки капрала больше, чем неприятеля в военное время».

Прусская армия стала гораздо подвижнее всех прочих; она могла сосредоточиться в виду неприятеля, могла делать боковые движения на расстоянии пушечного выстрела и, наконец, она была лучше вооружена, лучше стреляла. Но наилучшим и надежным войском Фридриха считалась не пехота, а конница: кирасиры, гусары, драгуны. Подвижная, поворотливая, не знающая преград, прусская конница налетала быстро с фронта, охватывала фланги, заскакивала в тыл, уничтожая противника в один час, в один миг. Офицерам было приказано, чтобы они всегда атаковали первые и никогда не допускали атаковать себя. Стрелять перед атакой строго запрещалось. Это была лучшая конница в Европе, особенно в руках таких генералов, как Зейдлиц или Цитен. Между тем Мария-Терезия не могла забыть своей прекрасной Селезии. Она задумала ее отнять во что бы то ни стало и начала переговоры со всеми государствами, чтобы поднять их на прусского короля. Даже старый, закоренелый враг Австрии – французский король и тот вошел в союз. Но Фридриха не так легко было провести, он зорко следил, что вокруг его творилось. Его друзья извещали, что прусские владения уже поделены между союзниками и что на долю короля оставлен только Берлин. Никому и в голову не приходило, чтобы Пруссия могла уцелеть: по пространству и по числу жителей она равнялась двум нашим средней величины губерниям, войска могла выставить 150 тысяч и то с трудом, тогда как союзники – Франция, Австрия, Россия, Саксония и Швеция – могли выдвинуть полмиллиона. Бывали примеры, что маленькие государства отбивались от сильных, но только в странах гористых, когда можно было бить врагов по частям, малыми отрядами; Пруссия же не имела никакой защиты от природы – страна плоская, как стол. Умный король так рассуждал: «У моих врагов много войска, но они будут действовать врознь, у меня войска мало, но я поведу его куда захочу и разобью их поодиночке. Им надо между собой договориться, я же сам себе хозяин». В августе 1756 года Фридрих ввел в Саксонию 60 тысяч войска и занял Дрезден.

Королю хотелось иметь в руках улику против своих врагов, и он, вступив в столицу, послал в королевский дворец офицера захватить государственные бумаги. Королева была на выезде, все бумаги уложены в шкатулку. Офицер потребовал именем своего государя секретные бумаги. Королева села на шкатулку и думала, что прусский офицер не посмеет их тронуть; но тот исполнил буквально приказ короля: взял шкатулку и доставил ее Фридриху. Весь замысел врагов был теперь, как на ладони, все увидели, что не король зачинщик, а его враги. Так началась война, известная в истории под именем «Семилетней войны».

Не трогая саксонских войск, король бросился на своего главного врага, австрийцев, и встретил их в Богемии, под Прагой. Здесь, под начальством генерала Брауна, они занимали весьма выгодную позицию – на круговом возвышении, обставленном пушками. Офицеры не советовали королю начинать дело, потому что войска были изнурены дальним походом. Но король их не послушал, он послал генерала Шверина в обход правого фланга. 10 батальонов пехоты двинулись в атаку. Страшный картечный огонь заставил их отступить. Тогда старый генерал схватил в руки знамя и, потрясая им в воздухе, так воодушевил солдат, что они бросились за ним вторично. Тут старик был сражен четырьмя картечными пулями. Атака пехоты не удалась. Зато 40 эскадронов прусской конницы, направленной искусной рукой павшего вождя, сбили и погнали австрийскую конницу, а Цитен с 45-ю эскадронами забрал еще левее в обхват и стал угрожать тылу. Все это было на левом фланге. Но вот двинул король пехоту центра; она взяла с бою передние окопы, заняла их артиллерией и стала бить продольно – вправо и влево. Австрийцы частью скрылись в Прагу, частью ушли дальше, оставив 13 1/2 тысяч человек и 60 орудий, но и пруссакам эта победа обошлась не дешево: они потеряли столько же убитыми, раненными и пленными.

На выручку австрийцев, запертых в Праге, приближался маршал Даун. Фридрих оставил Прагу и бросился к нему навстречу. Даун, как человек осторожный, не решился напасть первым на пруссаков, а занял почти неприступную позицию при Коллине. У него было здесь 54 тысячи человека, тогда как Фридрих имел только 34 тысячи. С этими силами он бросился на австрийцев, но все его атаки были неудачны. Пехота до того ослабела, что не могла идти в бой. Король ни за что не хотел отступать. Тогда один офицер сказал ему напрямик: «Разве, ваше величество, вы один пойдете на приступ?» Пруссаки потеряли 13 тысяч лучшего войска, потеряли бы и еще больше, если бы собственная кавалерия не прикрыла бегство пехоты. Богемия была оставлена.

В это же время русские войска перешли границу и разбили прусского фельдмаршала Левальда, шведы заняли Померанию, французы наступали с запада, австрийцы вошли в Силезию. Положение Фридриха стало отчаянным. Солдаты перестали верить в его непобедимость. Те, над которыми король прежде подтрунивал, теперь поднимали на смех его. В его собственном семействе начался разлад, умерла нежно им любимая мать. Король потерял сон, перестал есть и похудел, как мертвец, и все думал о смерти. Но сдаваться врагам, признать себя побежденным – не хотел; отдать, что приобрел кровью – еще меньше думал. Разделив свои войска по частям, он сам обратился против французов. Эта армия не знала никакой дисциплины, отличалась буйством, грабежами и всякими бесчинствами. Высшие места в армии давались не по заслугам, а по ходатайствам родных и друзей, встречались генералы 20 лет от роду, офицеры службой не занимались вовсе, если некоторые и знали ее, то скрывали это от товарищей.

Фридрих получил секретное известие, что французы в Готе, генерал Зейдлиц, имея 20 эскадронов конницы, атаковал город. Спешенные прусские гусары шли в интервалах между эскадронами. В городе находилось до 10 тысяч французов. Генералы пировали за обедом, как вдруг узнали, что пруссаки у ворот. На них напал такой страх, что они обратились в самое постыдное бегство. Пруссаки ворвались в Готу и не встретили ни одного солдата, зато им попалось в плен множество поваров, парикмахеров, комедиантов и лакеев, кроме того, они захватили большие ящики с помадой, духами, париками и прочим добром. При деревне Росбах обе армии сошлись. Король занял позицию на холме, вправо у него, под углом, стояли французы. Неприятели подсмеивались над «вахтпарадным» войском, как они его называли. С трубным звуком и с распущенными знаменами двинулись французы в надежде обойти пруссаков и отрезать им обратный путь. Король спокойно смотрел на их торжественный марш. Пушки были закрыты, палатки расставлены, солдаты обедали, сам король отобедал с генералами, а французы все идут вперед по холмам. Вдруг в 2 часа дня, палатки приказано убрать, полкам строиться и двигаться походным порядком. Скрытно, по другую сторону длинных холмов, пошли пруссаки навстречу неприятелю, имея впереди 32 эскадрона конницы под начальством Зейдлица. Тот думал, что сам обходит, а между прочим Фридрих его обходил. Выйдя из-за холмов, Зейдлиц сделал заезд и понесся на голову неприятельских колонн, 53 французских эскадрона повернули вспять, и их больше не видели. В полном беспорядке французы хотели было взять холмы, но там уже стояла артиллерия, стояла стройными рядами пехота. Спереди противника встречает меткий огонь из ружейных залпов, сзади его бьет Зейдлиц. Полное расстройство заставляет французов бежать, причем они бросили 67 орудий, весь обоз и потеряли до 8 тысяч людей. В полчаса все было кончено. Праздновать победу было некогда. Фридрих пошел назад, в Силезию, где уже хозяйничали австрийцы. Дорогой король услышал еще более печальную весть: его армия, оставленная там, разбита, Главнокомандующий взят в плен. Король спешит, он проходит 300 верст в 16 дней и недалеко от Бреславля, под Лейтеном, встречает австрийцев. Надо их разбить, но ведь у него только 32 тысячи человек, в том числе остатки разбитых войск, тогда как у неприятеля, по меньшей мере, 80 тысяч и 300 орудий! Фридрих, собрав перед битвой своих генералов и штаб-офицеров, сказал им следующее: «Мы должны или разбить неприятеля, или быть погребенными перед его батареями. Так я думаю, так и буду действовать. Кто из вас думает иначе, кто боится разделить со мной опасность, пусть подает в отставку… Я был уверен, – продолжал король, немного помолчав, – что никто из вас меня не покинет. Если я сложу свою голову, то все равно вас наградит Отечество. Идите в лагерь и скажите вашим полкам, что вы от меня слышали».

Пруссаки все были готовы умереть. Старые солдаты клялись не выдавать друг друга, они заклинали молодежь не бояться множества врагов. И, действительно, они никогда еще не сражались с таким мужеством, двигаясь в атаку, пели старинные военные песни, но и король распоряжался искусно. Подойдя к неприятелю на пушечный выстрел, он оставил против него свой авангард, а остальное войско повел вправо, перед фронтом позиции. Так смело он двигался верст 6 или 7, потом построил боевой порядок и лучшими войсками ударил на левый фланг, откуда неприятель меньше всего ждал нападения, и где стояли его худшие войска. Когда левый фланг подался, австрийцы сделали захождение правым флангом, но было уже поздно. Этот правый фланг стал теперь похож на праздно-стоящую толпу, чуть ли не в полтораста шеренг. Ее била прусская артиллерия, потом гнала конница. Пруссаки забрали одними пленными 20 тысяч человек, кроме того, 100 пушек и 4 тысячи повозок. Бреславль перешел в их руки, Силезия – очищена. Этим окончился 2-й год войны.

Все заговорили о прусском короле. На Фридриха стали смотреть как на немецкого героя. Все немцы, к какому бы государству они ни принадлежали, почуяли после росбахской победы свою силу: немец разбил французов, этих дерзких пришельцев! Радовались победам короля и англичане. В Лондоне праздновали его день рождения: зажгли иллюминацию, в каждом доме стоял на окне портрет Фридриха. Король был изображен в треугольной шляпе и с косой, как тогда носили. Несколько знатных англичан просили короля принять их к себе на службу. Фридрих поблагодарил их, но отказал: «У меня, – писал он, – дисциплина суровая. Вам ее не вынести. Во время похода мои офицеры, кроме воды, ничего не пьют, посуда и ложки у них оловянные, а если найду в чемодане серебряную, то строго покараю». Король боялся, что его заморские друзья навезут с собой поваров, лакеев, станут кутить, а это будет дурным примером для пруссаков, и он отказал.

Еще задолго до наступления весны медленно и грузно продвигалась от Вислы русская армия, под начальством генерала Фермора. Длинный ее путь сопровождался грабежом и разорением страны. Русские осадили крепость Кюстрин. Фридрих поспешил на выручку крепости, открывавшей путь к его столице. Появление Фридриха заставило русского генерала снять осаду и принять бой, но это был не бой, а настоящая бойня.

«Пруссаки не дают пощады!» – кричали перед битвой немцы. «И мы тоже!» – отвечали русские. Наша армия заняла, по обычаю того времени, крепкую неприступную с фронта позицию, но пересеченную поперек оврагами и очень тесную для размещения 50-тысячного войска. Аванград Фридриха должен был атаковать наше правое крыло. Когда его 60 орудий открыли огонь и пехота вступила в дело, русские заметили, что пруссаки разорвались. Пехота двинулась в атаку, за ней конница и 15 батальонов были смяты, 26 орудий взято.

Зейдлиц со своей конницей стоял за оврагом и зорко следил за ходом битвы. Фридрих послал к нему приказание спешить; послал другой раз – Зейдлиц ни с места, взбешенный король послал третьего ординарца, которому велел передать, что генерал отвечает ему головой за неповиновение. «Доложите королю, – передал Зейдлиц, – что после сражения моя голова принадлежит ему, а пока она радеет о его же, короля, пользе».

Наши, зарывшись далеко, рассыпались по полю, скачут, рубят, а в это время 36 прусских эскадронов тихо спустились в овраг, поднялись наверх и с места взяли в карьер. Русская конница опрокинута, обращена в бегство. После страшной сечи наше правое крыло разбито. Был час дня. Фридрих дал войскам отдых и повел атаку на левое крыло. Только что выехала прусская батарея под прикрытием пехоты, как на нее опять напали наши. Когда их отогнали, весь правый фланг пруссаков перешел в наступление, он уже открыл оружейный огонь, но еще раз русская конница вылетела из рядов и погнала 13 прусских батальонов, как стадо баранов. Видимо, победа оставалась за нами. Однако Зейдлиц успел, что называется, ее вырвать, ему удалось собрать на этот раз до 60 эскадронов. Он не только спас свою пехоту, но на хвосте нашей конницы врубился в русский боевой порядок. Его не могли остановить ни картечь, ни замечательная стойкость наших каре. Русская армия стала отступать и укрылась за болотистым ручьем. «Вот еще победа, которой я вам обязан», – сказал король Зейдлицу. – Не мне, государь, а тем храбрецам, которыми я командую». В битве под Цорндорформ король встретил в первый раз войска, способные к решительному наступлению: это были русские.

В том же году король потерпел большую неудачу в Саксонии. Австрийские генералы Даун и Лаудон заранее между собой согласились и ночью с 13-го на 14-е сентября окружили прусский лагерь. У них был вдвое больше войска, чем у Фридриха. Передовые посты пруссаков были изрублены, батареи взяты и повернуты против них же. В 6 часов утра свое же ядро разбудило войско Фридриха. Словно из-под земли вырос неприятель и появился среди лагеря. Если бы не распорядительность короля, вся его армия в 30 тысяч человек, осталась бы на месте, но и без того он много потерял – почти всю артиллерию, обоз, 59 тысяч солдат. Пришлось отступать. Король, пропуская мимо себя артиллеристов, шутил с ними: «Куда вы девали свои пушки? – Черт взял ночью, – отвечали солдаты. – Так мы возьмем их днем, неправда ли гренадеры? – Конечно, возьмем, ваше величество, еще с процентом!» Искусными маршами король прошел в Силезию. Наступил 4-й год войны, самый тяжелый для короля. К прежним врагам Фридриха присоединился новый: это был Папа Климент. На защиту Марии-Терезии, католической королевы, он хотел поднять крестовый поход.

В первый день Рождества Христова Папа освятил с большой церемонией шпагу с драгоценной рукоятью, красную бархатную шапку, опушенную горностаем и белого голубя. Все это он послал австрийскому Главнокомандующему Дауну. Полководцы получали подобные подарки в очень редких случаях, особенно голубя, служившего изображением Св. Духа. С началом весны армия австрийцев продвигалась через Саксонию к Берлину, русский Главнокомандующий Салтыков шел на соединение с другой австрийской армией под начальством Лаудона. Против трех армий союзников, король имел только 50 тысяч. Он решился броситься против неприятеля, который до сих пор не уклонился от боя. Недалеко от Франкфурта, возле деревни Куннерсдорфа, русские и австрийцы заняли сильную позицию, прикрытую рекой Одером, болотом и лесами. Фридрих и здесь напал первый: он переправился через реку, верст в 15 от Куннерсдорфа и бросился на союзников с тыла. Пруссаки шли стремительно, левое крыло русских было опрокинуто, артиллерия перешла в их руки. Король хотел уже отправить гонца в Берлин с известием о победе, но русские отступили и заняли на еврейском кладбище другую позицию. Пруссаки дрались уже 6 часов, были изнурены до крайности; жара стояла невыносимая. Генералы советовали прекратить сражение, но король их не послушал, он сам несколько раз водил пехоту и не смог сломить русских. Целые полки гибли от картечного огня. Под королем пало две лошади, пуля ударила ему в бок и засела в его золотой табакерке, но он рвался вперед. По его приказу, Зейдлиц кинулся на правый фланг – и тут неудача: осыпанный картечью, он, несмотря на отвагу своих всадников, бросился к озеру. Пруссаки сбились в кучу, оробели. В эту минуту вынесся австрийский генерал Лаудо с тремя полками. Напрасно король увещевал, напрасно кидался вперед, солдаты его не слушали и бежали врассыпную. Пруссаки, близкие к победе, потерпели самое жестокое поражение, у них убыло до 20 тысяч, в том числе 13 генералов и 500 офицеров. Сам король едва избежал плена, за ним гнались казаки, пригнув свои страшные пики, но адъютант Фридриха, при помощи гусар, успел вовремя их задержать. Союзники купили победу дорогой ценой. «Еще такая победа, – сказал Салтыков, и я верно, сам повезу донесения в Петербург». Императрица наградила его чином фельдмаршала, а каждый русский солдат получил медаль и шестимесячное жалование.

Ночью Фридрих прискакал в деревню, выжженную казаками, заперся в разграбленной ферме и бросился в отчаянии на солому. В Берлин он послал такую депешу: «Пусть королевский двор оставит столицу. Отправьте архивы в Потсдам. Город может сдаться». На следующее утро под знамена короля собралось только 5 тысяч, а вчера их было 50! К счастью, для короля, его противники действовали крайне медленно и несогласно, а несколько дней для такого человека, как Фридрих, стоили годов. Скоро он собрал 18 тысяч, в арсеналах нашел пушки и стал опять грозен для своих врагов. «Буду воевать до тех пор, – сказал он, – пока не потеряю последнего рекрута, пока не здохнет последняя лошадь, которая может волочить пушку!» В следующем году Фридрих очистил Берлин от русских, а потом пошел в Саксонию, где укрепился Даун, тот самый, которому Папа прислал подарки. Фридрих отважился на битву. В победе заключалось его спасение: он мог тогда броситься на русских, угрожавших Берлину. Одну часть своего войска Фридрих решился вести сам на высоты, покрытые густым виноградником, а другую часть поручил Цитену, чтобы он сделал обход и напал с тыла. Это было недалеко от саксонской крепости Торгау, в начале октября 1760 года. В 2 часа дня король вывел своих гренадер из лесу и стал против окопов, артиллерия и конница остались позади. Фридриху послышалась пальба. Он подумал, что Цитен начал дело и повел гренадеров в атаку. После оказалось, что это была ошибка. Загремели 4000 орудий – такого страшного огня еще не слышали пруссаки. Солдаты падают шеренгами, лошади без седоков скачут между рядов; пальба орудий, крики, стоны… Король остановился, у него сжалось сердце. Он не знает, что ему делать. Ядро пробило возле него барабан, лошадь, испугавшись помчала седока вперед. «Передай австрийцам, – сказал, задыхаясь король, – что если они не перестанут палить, я отниму у них пушки!» Подъехала прусская артиллерия, но в миг половина лошадей перебита, колеса разлетелись в щепы. Она осталась без дела. Ноябрьские дни коротки. Наступила ночь, темная, холодная. Раненные оставались на поле битвы, издавая жалобные стоны, здоровые спешили погреться у костров. Король сел на ступеньки деревенской церкви и опустил голову. Лучшие его солдаты лежат перед батареями, храбрые офицеры перебиты, сам он ранен, а об Цитене ни слуху, ни духу! Король желал в эту минуту умереть, но что станется с его армией? При свете лампады Фридрих, написал приказ: «Наутро начинать бой».

Король не прилег. Он всю ночь томился, ждал утра, прислушивался к каждому шороху – нет ли от Цитена известий? А Цитен в точности исполнил приказ короля: без отдыха, в темноте, добрел до высот, взял их приступом и прорвал боевой порядок австрийцев. Они стали тихо отступать. Король ничего этого не знал. Занялась заря. Фридрих садится на лошадь и выезжает из деревни. Тут только он заметил в тумане белые плащи, двигающиеся ему навстречу. Это был Цитен с гусарами. Он подскочил к королю: «Ваше величество, неприятель разбит и отступает!» В ту же минуту оба сошли с лошадей, и король упал на грудь своего лучшего друга. Седой полководец заплакал как ребенок, и долго не мог сказать ни слова. Потом он сел на лошадь: «Солдаты! Наш король одержал победу, неприятель разбит! Да здравствует наш великий король!» Вся маленькая армия покрыла его голос радостным криком: «Да здравствует наш великий король! Да здравствует отец наш Цитен, король гусаров!».

Фридрих Великий делает войскам парад

В следующем году от Фридриха отступили его единственные друзья – англичане, помогавшие ему и войском, и деньгами. Но в то же время на русский престол вступил император Петр Федорович, который обожал Фридриха Великого, ставил его себе в пример, старался подражать ему не только в делах, но и в забавах. Новый государь приказал одеть за свой счет пленных пруссаков и отправить их на родину. Нашим войскам велено очистить занятые страны, а жителей этих стран – освободить от присяги на верность покойной императрице. Русский государь не только заключил с Фридрихом мир, но еще послал ему в помощь 15 тысяч отличного войска. С этими войсками король скоро возвратил свои потери:

он отнял Силезию, разбил еще раз Дауна и к концу года располагал такими же силами, как и вначале Семилетней войны. Союзники мало-помалу отстали, осталась одна Австрия. Но что она могла сделать одна, если не успела осилить Пруссию раньше, имея таких союзников, как Россия, Франция и Швеция? Гордый и властолюбивый дух Марии-Терезии смирился, в феврале 1763 года она подписала мир, окончивший разорительную войну. Фридрих остался при своей Силезии.

Это война прославила короля, как полководца. Его пример показал, что может сделать великий ум, твердый характер, уповающий в несчастии и незаносчивый в счастье. Через 6 лет отсутствия король торжественно въезжал в свою столицу. Улицы были ярко освещены, народ толпился, теснился к коляскам, восторженно кричал, кидая вверх шляпы и платки. Глубоко тронутый такой встречей, король несколько раз приподнимался и кричал: «Да здравствует мой любезный народ! Да здравствуют мои дети!». Но кругом была нищета и разорение. Неприятель везде побывал, везде оставил страшные следы. За 7 лет войны население уменьшилось на десятую часть, в некоторых областях работали на полях женщины и дети – все убыли. И армия была расстроена: ее старые солдаты погибли в боях, прежних храбрых генералов и офицеров некем заменить. Потребовалось 30 лет мира, чтобы поправить зло, причиненное войной. Этому святому делу король отдался всеми силами души. До самой смерти он, что называется не покладая рук, управлял государством один, как управлял и раньше, делал армии смотры и парады, стоял под сильным дождем, несмотря на свои старые годы. Когда пришла смерть, Фридрих встретил ее спокойно, как старую знакомую: сколько он глядел ей в лицо под Прагой, Коллином, Лейтеном, Цорндорфом, Кунерсдорфом и Торгау! Она не казалась ему страшной.

Защита Генуи и поход генерала Бонапарта в Италию в 1800 году[10]

Как только Суворов ушел из Италии, о чем рассказано подробно в другой книге, австрийцы остались в ней полными господами. Они владели ею на правах победителей и нисколько не заботились о водворении законных государей. По весне следующего года, барон Мелас, бывший сподвижник Суворова, а теперь австрийский Главнокомандующий, победоносно наступал на Апеннинские горы. Ему хотелось уничтожить остатки французов, припертых к морю, а потом вторгнуться во Францию. Французские солдаты защищались упорно, но они были подавлены силой. Мелас имел 120 тысяч, тогда как Массена, французский Главнокомандующий, считал не более 36 тысяч, и то разбросанных от Ниццы до Генуи. Кроме того, австрийцы были сыты, одеты и обуты, французы, занимая горные страны, терпели во всем нужду, голодали, зябли. В начале апреля 1800 года Мелас, наступая в горы, разрезал французскую армию на две части: одна была отброшена к Ницце, а другая заперлась в Генуе (см. Карту). Английский флот окружил Геную с моря, с 5-го апреля началась известная осада этого города.

Генуя расположена на берегу Средиземного моря, на откосе Апеннинских гор. Со стороны неприятельского флота ее защищали две плотины, между которыми находится прекрасная гавань. Со стороны суши город был огражден каменной стеной с бастионами, а по высотам тянулась другая, более обширная стена; еще выше находились два форта под названиями «Шпора» и «Алмаз». Массена мог собрать в Генуе только 18 тысяч, но если бы он не нуждался в продовольствии, то был непобедим. Генуя питалась подвозами с моря; а так как англичане заперли гавань, то оставалась одна надежда, что прогонит ветер. Массена приказал собрать за деньги весь хлеб, находившийся в городе; кто не хотел отдавать по доброй воле, у того забрали силой. После этого он назначил каждому солдату и обывателю порцию. Надеялись продержаться недели три, даже четыре, но никак не больше.

Карта похода генерала Бонапарта

Однако прошло две недели в постоянных стычках с австрийцами, в тяжелой караульной службе на городской стене и на форпостах, а помощи не было; англичане зорко сторожили гавань. Зато и Массена оставался также тверд и стоек, как в первые дни осады. Его бодрость поддерживала надежду на скорое избавление; его мужество и храбрость держали неприятеля вдали от города. 30 апреля австрийцы успели овладеть маленьким фортом, Куэцци, откуда могли отлично обстреливать город. Массена сам повел батальон солдат на штурм; пока он спустился к реке, пока поднялся вверх, у него осталось полбатальона, и с этой горстью Массена выбил австрийцев и тотчас приказал Ланну атаковать площадку перед фортом «Алмаз». К вечеру все важные позиции вокруг города перешли опять к французам. В одну из темных южных ночей адъютанту Массены, по имени Франческо, удалось на челноке выйти из гавани и пробраться в Ниццу, отсюда он поскакал в Париж и дал знать о страданиях лигурийской армии. Городу необходима была скорая помощь – иначе ему угрожал голод.

Австрийцы, видя неудачу, стали пускаться на выдумки. Так, 10 мая австрийский генерал Отт приказал палить из пушек и дал знать Массене, будто он одержал победу на Сюше. Этот французский генерал командовал другой половиной лигурийской армии, отрезанной, как сказано, к Ницце. Защищали вторжение во Францию, он сильно укрепился на берегу Вара, оставаясь неподвижен. Известие о победе было не больше, как хвастливой выдумкой. Массена дал громовой ответ, он выступал двумя колоннами из Генуи и атаковал австрийцев на одной из крепких позиций. После неистовой атаки позиция была взята: множество имперцев сброшено в ущелья, а полторы тысячи приведены в Геную.

На другой день Массена послал сказать Отту, что он стреляет из пушек в честь победы. Но этот подвиг был последним. Истощенные солдаты едва могли держать оружие, госпитали и лазареты переполнились умирающими; генерал Сульт, правая рука Массены, остался в плену у австрийцев. Городские жители, которые до сих пор терпеливо сносили страдания, начали волноваться: голодные женщины забегали по улицам с раздирающими криками: «Хлеба, хлеба! Дайте же хлеб!» Хотя этот бунт был скоро прекращен, но надо же было подумать о голодных. До сих пор хлеб пекли из овса, бобов и разных примесей; на 35-й день осады и хлеб был на исходе. Начали отпускать травяной суп с небольшим кусочком говядины. Богачи еще могли добывать себе пищу, покупая ее на вес золота, но беднякам со дня на день становилось труднее и труднее. Когда Массена велел обложить богачей сбором в пользу бедных, богачи озлобились и стали бунтовать народ; но народ покорно сносил все страдания, лишь бы не попасть в лапы австрийцев. Однако, из предосторожности, ежедневно выставляли на площадях дежурную часть с зажженными фитилями у орудий. Таковы были дела в Генуе во второй половине мая.

Между тем Бонапарт подготовил поход в Италию, на выручку Массены. Об этом походе не только не знали австрийцы, не знали даже французы: все делалось тихо и тайно. В начале мая Бонапарт выехал из Парижа, и тотчас началось скрытое передвижение войск, которого никто почти не замечал, кроме того, кто направлял их своей рукой к границам Швейцарии. Приехав сюда, Бонапарт, встретился с генералом Мореско, успевшим осмотреть все альпийские проходы. По его мнению, лучше всего бы идти на Сен-Бернар, хотя этот путь самый трудный.

– Трудный!? Пусть так, однако же возможный? – спросил Бонапарт.

– Полагаю, что возможный.

– Так идем!

Хотя путь через гору Сен-Бернар, действительно, был труднее и опаснее других, но он находился ближе к границам Франции и в то же время открывал путь и на Турин, и на Милан, путь – удобный для обхода армии Меласса. Дальше увидим, что генерал Мореско проглядел одно препятствие, которое чуть не испортило весь задуманный поход. Наполеон взял с собой 35 тысяч пехоты и 5 тысяч конницы; это были лучшие войска, кроме того, 15 тысяч должны были перевалить через Сен-Готард, знакомый нам по движению Суворова; 6 тысяч под начальством Шабрана, подняться на Малый Сен-Бернар, правее большого, и еще правее, через гору Сенис, маленький отряд в 2 тысячи. Бонапарт, идя посередине этого полукружия, надеялся собрать на той стороне Альп 60 тысяч. Такое движение через горы могло сбить с толку австрийцев, поставить их в недоумение: где же главные силы французов? Но, чтобы переправить через Альпы 60 тысяч солдат, надо было обо всем позаботиться, заранее приготовить все необходимое, и вот тут-то в этих распоряжениях Бонапарт показал себя великим полководцем.

От швейцарского города Женевы дорога идет берегом озера до маленькой деревни Вильнев, откуда начинается перевал, длиной в 45 верст, до города Иври, в Италии. Из них 10 верст – по скалам и ледникам. В этих местах горные тропинки, шириной не более двух шагов, были покрыты глубоким снегом, с крутыми пропастями вправо и влево. В знойные дни зачастую срывались сверху глыбы снега и заваливали окончательно этот трудный путь. По приказанию Главнокомандующего, в горах платили золотом, и многие горцы явились в Вильнев со своими мулами. На них вьючили хлеб, сухари, вино, водку, боевые запасы и артиллерийские принадлежности. Особый отряд рабочих снимал с лафетов орудия, нумеровал и, что можно было, складывал на вьюки, а пушки клал на катки, другой такой же отряд рабочих отправлен вперед с тем, чтобы у спуска дождаться артиллерию, разобрать по номерам, и собрать все, как было. Бонапарт не забыл и об отшельниках горы Бернар. С давних времен они там устроили обитель и жили, помогая бедным путникам, застигнутым в горах грозой или снежной вьюгой, такая же обитель, как и на Сен-Готарде, где отдыхал Суворов. Бонапарт послал монахам деньги с просьбой приготовить побольше вина, сыра, хлеба.

Стали подходить войска. Каждого солдата осматривали с ног до головы и снабжали из особых магазинов всем, в чем он нуждался: башмаками ли, одеждой, сухарями или патронами. В особой шорной чинили артиллерийскую упряжь, в другой мастерской – точили штыки, ничего не упуская из виду. «В походе нет безделицы, – думал Бонапарт, – все важно, обо всем надо подумать».

Ночью с 14 на 15 мая началось движение войска. Они шли отрядами, эшелонами. Бонапарт их провожал, а его начальник штаба, Бертье, должен был по ту сторону гор встречать. Впереди двигались отборные войска, под начальством Ланна, этого кипучего, не всегда покорного, но смелого и умелого вождя. Солдаты с мужеством взбирались по крутым горным тропинкам. Среди пропастей они распевали веселые песни и мечтали о скором завоевании Италии. Многие из них бывали уже там, другие знали понаслышке эту благословенную страну. Кавалеристам было куда труднее, чем пехоте: они шли пешком, ведя лошадей в поводу, лошади спотыкались, падали в пропасти и часто сбивали людей. К утру пришли в монастырь. Здесь ожидало солдат угощенье: на расставленных столах было приготовлено вино, нарезан ломтями хлеб и сыр; после отдыха 1-й эшелон спустился в Сен-Реми. Каждый день передвигался один эшелон и один транспорт с боевыми запасами. Этих запасов оказалось так много, что недоставало мулов, погонщики выбились из сил и не хотели подниматься другой раз, несмотря на щедрую плату. Особенно трудно поднималась артиллерия (12 пушек и тяжелые гаубицы). Приготовленные заранее катки оказались никуда негодны, тогда придумали вот что: распиливали пополам пихту, выдалбливали обе половины и обкладывали ими каждую пушку; такую колоду тащили канатом. Когда мулов не хватило, разослали по деревням вызвать охотников из крестьян, обещая по тысяче франков за каждую пушку; это на наши деньги 400 рублей. На первых порах нашлось несколько сот охотников, день тащили наверх, день спускали вниз, позже никто не соглашался на эту работу ни за какие деньги. Тогда предложили ту же плату солдатам, они отказались от платы, говоря, что долг чести требует от них спасти свои пушки. По 100 человек добровольно выходили из рядов и попеременно тащили вверх, с тяжкими трудами и под опасением ежеминутно сорваться в пропасть. Когда приходилось туго, музыка играла веселые песни, солдаты подпевали хором, и пушка двигалась вперед. Две дивизии не успели спуститься в тот же день; они разбили биваки на горе, проведя таким образом зимнюю альпийскую ночь, в то время, когда внизу цвели розы и ландыши.

Ланн получил приказание, как только соберется его отряд, – идти к выходу и занять город Ивре. Она так и сделал. Узкая долина расширялась все более и более, стали попадаться деревья, жилища, поля – все радовало и веселило глаз. Пройдя замок Шатильон, солдаты заметили, что долина опять суживается, потом становится тесным ущельем, и поперек на скале стоит крепость с рядом грозных пушек, которая носила название Бард. Ее то и проглядел французский инженер Мореско. Пушки были так направлены, что обстреливали дорогу и единственную улицу маленького городка, тоже по имени Бард. Ланн не любил останавливаться: его гренадеры сорвали подъемные мосты, ворвались на улицу, но комендант в ту же минуту осыпал несчастный городок ядрами и маленькими бомбами. Было ясно, что дальше идти нельзя. Приехал Бертье, Мореско и другие, осмотрев крепость, они сказали, что взять ее в лоб нельзя, бомбардировать снизу вверх не стоит, а разве попытаться втащить на соседние высоты маленькие пушки. Солдаты втащили на соседнюю гору две 4-фунтовки и две 8-фунтовки. Огонь этих орудий озадачил коменданта, но потом он стал отвечать и даже подбил одну из пушек. Не зная, что дальше делать, послали сказать Бонапарту, который все еще пропускал на своих глазах артиллерию, снаряды и прочие тяжести. Перед отъездом генерал получил другое важное известие, что Меласс по-прежнему стоит перед Генуей. Ранее шести дней он, следовательно, не успеет занять город Ивре, на выходе из Альп. Успокоенный на этот счет, Бонапарт, в своем обычном сером сюртуке, сел на мула и отправился в путь. Проводник-швейцарец, во время долгого перехода, рассказывал генералу свое житье-бытье и горько жаловался, что богатый пастух их деревеньки не хочет отдать за него свою дочь, в которую он давно влюблен. Поднявшись в обитель, где его ждали монахи, Бонапарт дал проводнику записку с приказанием передать ее начальнику. Простодушный горец не знал, что в этой записке заключается все его счастье: он узнал, об этом только вечером, когда возвратился в свою деревушку. В записке был приказ купить ему хижину, поле и дать золота на первое обзаведение.

Бонапарт пробыл у монахов несколько минут, поблагодарил их за попечение об армии, сделал большой вклад в обитель и, распрощавшись с ней, по обычаю горцев, спустился вниз прямо по снегу. Сейчас же войска были направлены в обход по горной тропинке. Впереди шли рабочие, где нужно присыпали на скорую руку землю, вырубали ступеньки, накидывали мостики, а за ними двигались гуськом пехота и тянулись всадники, держа в поводу лошадей. Австрийский комендант с отчаянием смотрел, как мимо него проходили французские колонны. Он немедленно послал к Мелассу адъютанта известить его о наступлении целой армии, при этом поклялся, что не пропустит ни одной пушки. Однако французские артиллеристы перехитрили коменданта. Ночью они покрыли всю улицу соломой, натащили навоза, мусора; колеса обмотали паклей, и в тишине перетащили на себе все пушки. Из крепости по времена палили, но больше для острастки; там нисколько не подозревали, что вся тяжелая артиллерия уже миновала опасное ущелье. Так было побеждено препятствие, которое больше озаботило Бонапарта, чем сам перевал через Бернар. В это время Ланн уже занял Ивре, до 6 тысяч австрийцев поспешно удалились. Остальные части французской армии благополучно спускались с гор, направляя свой путь на соединение с главными силами. В конце мая, когда Ланн был уже на берегах реки По, Бонапарт перестал скрываться: он открыто ездил, говорил с войсками, с пленными, показывался итальянцам. Он хотел, чтобы его все видели и чтобы австрийцы знали, что он здесь, в Италии, прославленной его победами раньше.

Страшная весть о прибытии Бонапарта дошла и до Меласса. Испуганный старик сначала не поверил и послал своего офицера точно разведать. Офицер скоро вернулся и донес, что сам видел Бонапарта. «Но он без артиллерии? Пушки остались, конечно, перед Бардом? – Нет, артиллерия с ним». Офицер сам слышал пушечную пальбу. Это известие поразило Меласса, как громом. В тылу у него находилась французская армия – настоящая, боевая армия, не из рекрут, как врали газеты. Бонапарт не поведет рекрут. Что ему теперь делать? Из 120 тысяч, бывших у него перед началом кампании, он уже потерял 20 тысяч под Генуей, а остальные силы были разбросаны по всей Италии: генерал Отт с 30-ю тысячами осаждал Геную; 25 тысяч стояли перед Ниццой, прочие стерегли горные проходы в Альпах. Теперь они отступили, или все равно отступать после. Пока старик раздумывал, как быть, Бонапарт двинулся к Милану. Он имел намерение занять среднее течение реки По и отрезать все обратные пути австрийцам. Правда, что таким движением влево отдалялось освобождение Массены, но Бонапарт был уверен, что Меласс сейчас же снимет блокаду Генуи для того, чтобы спасти свою армию. 2-го июня весь Милан ринулся навстречу французов. Он принял с восторгом знаменитого полководца, которого часто видел в своих стенах. Бедные итальянцы все искали лучшего: в прошлом году они с восторгом встречали Суворова, теперь ликовали, видя в авангарде Бонапарта, окруженного пышной свитой. Иго французов было тяжело, но иго австрийцев еще тяжелее. Множество узников, запертых в темницах, получили свободу, и радость миланцев удвоилась. Накануне этого дня Ланн овладел Павией. Он нашел там большие запасы хлеба, фуража, снарядов, оружия, 300 пушек, а главное – множество понтонов, которые можно было с пользой употребить для переправы через реку По. Барон Мелас, узнав о занятии Милана, наконец, понял, что ему грозит и немедленно отдал приказание своим генералам оставить Геную, Ниццу и собираться у Александрии. Надо было торопиться всеми силами, чтобы успеть перехватить обратный путь. Этого-то и ожидал Бонапарт для спасения лигурийской армии, но ей суждено было до конца испить горькую чашу страданий.

Говядину в Генуе уже съели, конину истребили, стали есть кошек, собак, крыс и всякую гадость. Жалкого хлеба из овса и бобов давно не было. Солдаты говорили про Массену: «Прежде чем сдаться, он даст нам съесть свои сапоги!» Этот твердый человек терпел одинаково со всеми. Он приказал собрать в городе крахмал, льняное семя и какао. Из этой смеси пекли хлеб, но даже солдатские желудки не могли переварить черное, вязкое и невкусное тесто. Народ, питавшийся травяным супом, испытывал все муки голода, матери валялись по улицам, бросая своих детей на общее призрение. Еще хуже было положение несчастных пленников. Массена отпускал их прежде на честное слово, но скоро заметил, что они опять появляются в рядах неприятеля. Тогда он, конечно, перестал их отпускать и предложил австрийским генералам, чтобы они поставляли пищу собственно для пленных, давал честное слово, что кроме пленных, никто до нее не дотронется. Эти жестокие люди не согласились. Сильные и здоровые пленные солдаты, получая ту же похлебку из травы, стали бунтоваться. Массена приказал заключить их среди порта в старые корабли, на которые навели с берега жерла сильной батареи. Оттуда днем и ночью раздавались щемящие душу крики и жалобные стоны заключенных страдальцев. Уже французские солдаты несли караульную службу, сидя у своих постов, обессиленные голодом, они не могли стоять, как требует устав. Городские жители волновались, со страхом ожидая последней минуты, когда вступят австрийцы и начнут мстить за верность французам, все это видел Массена, но оставался тверд, как железо. Он один удерживал в повиновении солдат и граждан, лишь один вид этого человека – худого, высокого, с суровым выражением лица – внушал уважение, заставлял забывать страдания. Его адъютант Франческо дал знать, что Бонапарт спускается с Альп. Прошло 10 дней без известий. «Возможно ли, – говорили итальянцы, – чтобы генерал Бонапарт не прошел в 10 дней от Альп до Апеннин? Если он не является, значит, он разбит!» Другие говорили, что Бонапарт вовсе не думает о спасении лигурийской армии, об освобождении Генуи, ему мол выгодно, чтобы австрийцы здесь застряли. «Так что же, – отвечали на это солдаты, – пусть так! Но мы не хотим умирать от голода и болезней. Пора сдаваться!» Многие солдаты сломали свое оружие, между ними началось явное брожение. Тогда Массена отдал по войскам приказ, в котором перечислил все обязанности воина, воин, – говорилось в приказе, – должен уметь страдать, перенося самые тяжкие лишения так же легко, как и радости. «Посмотрите на наших офицеров, они едят то же самое, что и вы; на ваших же глазах они падают и умирают с голоду. Еще несколько дней, – может быть несколько часов, и вы будете освобождены, оказав Отечеству великую услугу!»

Каждый шум, каждый отдаленный гул приводил в трепет всех защитников: они сбегались на валы и с жадностью смотрели в горы. Однажды выскочил даже сам Массена, так явно слышалась пушечная пальба. Нет! То была гроза в ущельях Апеннинских гор.

4-го июня оставалось 2 унции хлеба. Надо было сдавать город; нельзя же допустить, чтобы люди ели друг друга. С горестью в сердце Массена решился. В то же самое время генерал Отт прислал парламентера; он уже получил приказание от Менаса и сам торопился, Массена хорошо это знал. «Дайте мне, – говорил генуэзцам, – продовольствия на два дня, даже на один день, и я спасу вас от австрийского ига, спасу свою армию от сдачи». Начались переговоры. Массена требовал, чтобы его выпустили с оружием, с обозами, с распущенными знаменами, даже с правом сражаться, перейдя назначенную линию. «А если не так, то я буду биться до тех пор, пока проложу себе дорогу». Австрийцы согласились на все, еще согласились не теснить генуэзцев и управлять ими кротко. «Делайте, что хотите, – сказал под конец переговоров Массена, – но только я вам объявляю, что через две недели я опять возвращусь в Геную». На это один австрийский офицер ответил: «Генерал! Вы найдете здесь людей, которые выучились у вас ее защищать!» Действительно, Массена не только сумел защищать голодный город, но убавил австрийскую армию на 18 тысяч, имея сам только 15 тысяч. На следующее утро 8 тысяч истощенных до крайности солдат вышли из Генуи и на аванпостах получили рацион. Их вел генерал Газан, раненный Массена отплыл морем к генералу Сюше, который также геройски держал свои позиции за рекой Варом, недалеко от Ниццы.

Между прочим французы переправлялись через реку По и захватили все среднее течение этой реки. Отступавшие порознь австрийские корпуса были отброшены назад, прямой путь на родину отрезан. Как паук опутывает несчастную муху своими невидимыми нитями, так и Бонапарт расположил свои силы для встречи австрийцев: куда бы ни повел Меласс свою армию, всюду он должен был встретить сопротивление. Главные силы, цвет армии, расположились у подножия Апеннин, на главной дороге из Александрии в Пиаченцу, где откосы гор подходят почти к самой реке, образуя род теснины. От 9 до 10 тысяч были растянуты по течению реки По, на тот случай, если бы Меласс вздумал идти на Милан; почти столько же занимало низовья реки По и Адды, чтобы встретить Меласса, если он захочет обойти французов через Апеннинские горы. Бонапарт из своего гнезда мог всюду явиться на помощь в самое короткое время. Напрасно прождав австрийцев в своей позиции, он двинулся к Александрии, им навстречу. Французы прошли через Вогеру и Тортону – путь, по которому двигался в прошлом году Суворов навстречу Макдональду – переправились через реку Скривио и 13-го июня вступили в равнину, простиравшуюся до самой Александрии. Эта местность была самая подходящая для австрийцев: здесь они могли развернуть все свои силы, могли употребить в дело свою многочисленную конницу и артиллерию, однако их не было.

К вечеру французы заняли без сопротивления деревню Маренго. Бонапарт начинал уже тревожиться, не ушел ли Меласс через Геную? Тогда он отряжает генерала Дезе с одной дивизией к Нови, а сам уезжает в Тортону, чтобы получить сведения из прочих отрядов. На счастье французов, река Скривио вышла из берегов и Бонапарт заночевал в деревушке недалеко от своей армии. На другой день утром ему дали знать, что вся австрийская армия наступает на Маренго.

Еще накануне битвы в главной квартире Меласса, в Александрии, не знали, что делать. Все находились в смятении, старик совсем потерял голову. На военном совете австрийские генералы сказали ему: «Мы дрались 18 месяцев, как добрые солдаты! Мы снова завоевали Италию; мы шли к границам Франции. Это не наша вина, что у нас в тылу неприятельская армия, нас об этом не предупредили. Теперь самое лучшее пробиться с оружием в руках. Завтра мы откроем себе путь ценой крови. Если не удастся, по крайней мере, мы исполним свой долг». Австрийцы не могли двинуть более 40 тысяч; прочие занимали позицию в тылу города или же были раньше французов отрезаны. Зато они имели превосходную кавалерию и 200 оружий. Едва начало светать, австрийская армия перешла по двум местам реку Бормиду. Французы были захвачены врасплох; их главный вождь отсутствовал, на лицо находилось более 15 тысяч солдат.

Австрийские ветераны, сподвижники великого Суворова, и их престарелый вождь пытались спасти честь армии, открыть путь на родину. Между деревней Маренго и рекой Бормидой поперек пути австрийцам протекал глубокий ручей Фонтаноне. Он сильно затруднял движение их войск. Жестокий бой завязался на всем протяжении Фонтаноне, генерал Галлик отважно кинулся в воду, но был смертельно ранен, его солдаты отступили. 25 орудий громили корпус Виктóра почти что в упор, но так как французы стояли полукружием, то они могли направлять залпы в любую точку атаки. Смерть уносила целые ряды и все-таки они не уступали. Австрийскому генералу Пилати удалось перебраться через ручей с 2 тысячами всадников, но за ним давно следил Келлерман, стоявший с 3 полками на левом фланге полукружия. Он врубился в эскадроны Пилати и затоптал их в Фонтаноне. Тогда Меласс делает последнее усилие. Он посылает в обход налево генерала Отта, бывшего под Генуей, а гренадер в третий раз двигает вперед. Под картечным огнем австрийцы ставят мосты и переходят ручей. Навстречу им из деревни бросается храбрый Риво. Он ранен, гренадеры ворвались в Маренго, раненый Риво опять ведет свою 44-ю полубригаду, выбивает гренадер, теснит их к ручью, но в эту минуту вторично падает без чувств. Не было, что называется, живого места; от страшной канонады австрийцев, дивизия французов, стоявшая в центре полукружия, вся легла на месте. Правый фланг был обойден, Маренго занято, позиция потеряна, французы стали отступать. Весь путь, версты на три, покрылся ранеными. Солдаты Виктóра оставляя поле битвы, кричали: «Мы разбиты, все пропало!» В это время прискакал Бонапарт, за ним следовали резервы, в том числе гвардия. Своим привычным взглядом он окинул местность и сразу решил, что делать. Его левое крыло уже разбито, но правое пока держится, надо ему помочь. Пусть австрийцы идут на Тортону; они должны идти мимо, их можно взять во фланг, лишь бы поскорее явился Дезе. Так соображал Бонапарт. По его приказанию 800 гренадер двинулись вправо, прошли сквозь отступающие ряды Ланна, построили каре и задержали Отта. Их не могли сдвинуть ни на шаг самые горячие атаки австрийских драгун. Сам Бонапарт, схвативший полубригаду, спешит с ней вперед. Присутствие вождя, вид меховых шапок его конной гвардии ободряет солдат, распаляет битву. Храбрые генералы Ланн и Гардан бросаются вперед с надеждой овладеть деревней и ручьем, но и Меласс не уступает. Артиллерийские залпы рвут французские колонны на куски, из Маренго их просто выдавливают свежие полки пехоты и гренадер. Держаться больше нельзя, надо отступать.

Но как отступает Ланн? В два часа он проходит три версты. 24 орудия изрыгают в него смерть, а он останавливается и бросается в штыки. У него уцелело несколько легких орудий.

В виду неприятеля, они останавливаются и палят – точно в беглецов. Там, еще правее, палят в гренадеров, в их каре – точно в стене – пробивают ядрами брешь и пускают один за другим эскадроны, гренадеры тихо отходят. Был 3-й час дня, победа австрийцев несомненна. Они могли бы разнести в конец французов, но не имели под рукой всей конницы, услав ее накануне беречь свой тыл. Все равно, путь теперь проложен.

Меласс едет в Александрию отдохнуть и послал императору курьера. Его начальник штаба, генерал Цах, построив войска в колонны, двинул их на Пичанцу. На встречу отступающим французам, а следовательно, и наступавшим австрийцам. В 3 часа пополудни показалась колонна Дезе, которого с самого утра ждали и теперь перестали ждать. Кругом него сошлись французские генералы, каждый торопился рассказать события дня, все вместе, кроме Бонапарта, считали дело проигранным, советовали отступить. Дезе, оглядев вокруг и прислушавшись к словам, вынул часы, посмотрел на них и сказал: «Да, сражение проиграно, но теперь только 3 часа, есть еще время выиграть новое!» Восхищенный Бонапарт отдает новое приказание: вновь прибывшая дивизия, скрытая на аллеях и виноградинках должна задержать австрийцев перед деревней Сен-Джуляно, все остальные уцелевшие войска станут правее на равнине и ударят австрийцам во фланг, 12 орудий – все, что осталось у французов, – прикроют Дезе справа, а конница Келлермана – слева. Перестроения французских войск не были замечены австрийцами. Бонапарт объезжал ряды солдат: «Друзья! Довольно отступать.

Вы знаете, что я привык ночевать на поле битвы!» Забили барабаны, 12 орудий брызнули картечью в австрийскую колонну, как только она показалась перед виноградниками.

В тот же миг Дезе повел одну полубригаду. «Передайте генералу, – сказал Дезе, – что я иду в атаку и что мне нужна поддержка кавалерии». Дезе поднялся на пригорок, дал по неприятелю залп, снова тронулся вперед, готовый броситься в штыки, как тут же упал с коня. «Скройте мою смерть, – сказал он умирая, – а не то войска могут поколебаться», но все видели, как его сразило ядро. Солдаты, воодушевленные мщением за смерть любимого вождя, кинулись с азартом в сечу и разогнали передних два полка. Удар приняли гренадеры, они шли сзади. Тут завязался упорный бой, а в это время явились, по требованию Дезе, эскадроны Келлермана. Они сбили австрийских драгун, прикрывавших движение сбоку, и налетели на пехоту. Передняя австрийская колонна разбилась на две части: 2 тысячи гренадер положили оружия и сам генерал Цах отдал свою шпагу. Келлерман, получив в подкрепление полк конных гренадер, налетел на дальние эскадроны. Они разбежались и смяли свой же центр. Тогда двинулся Ланн, атаковал расстроенный центр, а гвардия пошла вправо, туда же, где раньше была. В рядах австрийской конницы раздался крик: «К мостам! К мостам!» Все спешат к Бормиде, а пехота прокладывает себе обратный путь уже с оружием в руках. Ее гонят через Маренго, гонят через Фонтаноне, припирают к Бормиде.

Пехота, всадники, орудия – все туда спешит, теснится в страшной давке. Несчастный Меласс прискакал на эту сумятицу и не верит своим глазам, еще два часа назад он был победителем. Если бы кроаты не удержали мостов, французы в тот же день перешли бы Бормиду. Но и без того австрийцы потеряли более 12 тысяч и 30 пушек, французы – 7 тысяч. С обеих сторон было ранено множество генералов, офицеров, но особенно тяжкую потерю понесли французы, лишившись Дезе. Этот храбрый генерал лишь накануне битвы вернулся из Египта, и только затем, чтобы безвременно погибнуть. Когда Бонапарта поздравляли с победой, он сказал: «Да, этот день был бы истинно прекрасным, если бы я мог сегодня вечером обнять генерала Дезе. Я хотел сделать его военным министром, я сделал бы его монархом, если б мог!».

Французы ликовали на поле битвы: никогда победа не стоила им так дорого! Австрийцы же совсем упали духом. Их старый вождь не знал, где искать спасения: армия наполовину уничтожена, артиллерия потоплена в Бормиде, спереди – Бонапарт, – сзади генерал Сюше, тот самый, который защищал Ниццу. Начались переговоры.

Тяжкие были условия Бонапарта, особенно постыдным казалось отдать Геную, за которую пролили столько крови. Меласс торговался, Бонапарт не уступал. «Я не первый раз веду войну, – сказал он уполномоченным, – и знаю ваше положение. Вы сидите в Александрии среди раненых, больных и мертвых, сидите без продовольствия и окружены моими войсками. Я мог бы потребовать всего, чего захочу, но щажу седины вашего генерала и храбрость ваших солдат. Ступайте обратно, – других условий не будет».

15-го июня заключена конвенция, по которой австрийцы должны очистить Италию до реки Минчио и сами удалиться с военными почестями за пограничную реку. В два часа они потеряли все, что добыли за два года с помощью русских. На десятый день французы вступили в Геную, и таким образом сбылись слова Массены: «Клянусь, что через две недели я опять буду в Генуе».

Победа при Маренго доставил вскоре титул императора ее виновнику. Бонапарт всю жизнь хранил синий плащ, в котором он находился в день битвы, и его любимая белая лошадь носила кличку «Маренго».

Сражение «трех императоров»

Через четыре года после битвы при Маренго французы, очарованные славой побед, признали их виновника – Наполеона Бонапарта – своим императором. Но англичане не могли сносить военного могущества этого человека, который располагал теперь силой целого народа, воинственного и славолюбивого. Они одни вели с ним войну, долгую, упорную, стараясь в то же время подыскать союзников в Европе. Русский император считал Наполеона похитителем короны, принадлежавшей законным наследникам прежней династии; австрийский император не мог забыть своих потерь в Италии. Он надеялся возвратить их при помощи русских войск и золота англичан. Так состоялся союз, к которому примкнули Швеция и Турция. Хотя союзники держали свое дело в тайне, но Наполеон был начеку, и прежде чем они могли соединить свои войска, он двинул к Рейну 8 корпусов силой до 20 тысяч человек. Во второй половине сентября 1805 года французы перешли в разных местах Рейн и затем левым плечом наступали к верхнему Дунаю. Их движение совершалось с такой правильностью, с такой быстротой, что выдвинутая в Баварию армия австрийцев оказалась отрезанной от сердца государства, от столицы. Наполеон окружил ее своими корпусами, точно шашками, и заставил сложить оружие. Это было под крепостью Ульмом, 8-го октября. Русская армия, спешившая под начальством Кутузова на помощь, очутилась теперь в трудном положении. Наполеон предпринял смелое движение вглубь неприятельской страны, имея 30 тысяч австрийцев позади, в Тироле, и 60 тысяч русских – впереди, по пути на Вену. Дунай покрылся судами; по обоим берегам наступали французские колонны. Быстрота маршей, проливные дожди и невылазная грязь задержали французские обозы, солдаты стали грабить, дисциплина в войсках упала. Наполеон сначала смотрел на это сквозь пальцы, но однажды на походе наткнулся на следующий случай: артиллерист что-то очень дерзко угрожал своему капитану. Капитан выхватил саблю и снес ему голову. «Что вы сделали? – воскликнул император, соскочив с лошади. – Я исполнил свой долг, государь! – сурово ответил капитан. – И пока я жив, – прибавил он, глядя на своих солдат, – убью всякого, кто осмелится забыться перед начальником!» Император несколько минут стоял безмолвно и, когда пришел в себя, сказал, отъезжая, капитану: «Вы хорошо поступили! Вы храбрый офицер и понимаете свой долг. Я желаю, чтобы все так мне служили!» После этого случая он отдал строгий приказ. Мародеров тысячами возвращали в полки и после обыска отдавали на жестокую расправу товарищей-солдат.

По приказанию своего государя, Кутузов отступал, но несколько стычек с арьергардом, где шел Багратион, показали французам, что имеют дело с иными людьми. Русские не сдавались: раненные, обезоруженные они стойко оборонялись, кидались храбро. Пленных уводили штыками и прикладами. Наполеон торопился покончить с русской армией, но Кутузов был очень осторожен; не доходя до Вены, он перешел Дунай. Австрийцы, как и всегда, оставались плохими союзниками: их армия в Тироле была задержана французами, свою столицу они отдали без выстрела, а мост через Дунай просто прозевали. 1-го ноября Мюрат и Ланн вступили в Вену. Они прошли ее, не останавливаясь, и – прямо к мосту. На другом берегу стоял с войском комендант; мост, покрытый соломой и уставленный бочонками со смолой, охранялся на том конце пушкой, у которой находился офицер с зажженным фитилем. Приказание было такое: как только появятся французы, выстрелить из пушки и поджечь мост. Вдруг комендант видит, что по мосту скачут маршалы и машут белыми платками. Подскакав к генералу, они заговорили в один голос о перемирии, а в это время на мост взбежали французские колонны. Комендант поверил перемирию и отступил. Между тем это была хитрая уловка. Узнав о ней, Наполеон послал обоим маршалам благодарность вместе с приказанием спешить к городу Цнайму. В ту же ночь выступил туда и Кутузов. Обе армии спешили теперь к одной точке – кто раньше придет. Если французы – война окончена, потому что Кутузов отрезан от России, откуда к нему идет помощь; если Кутузов придет раньше – война только начнется. Каждый это понимал и каждый спешил: становился дорог каждый час, каждая минута. Отойдя верст 20 от Дуная, Кутузов выслал вправо князя Багратиона с тем, чтобы он перехватил цнаймскую дорогу и задержал на ней французов. После трудного ночного перехода Багратион занял на этой дороге позицию при деревне Шенграбен и только успел расположиться, как перед ним очутился лихой маршал Мюрат.

Не имея пехоты, Мюрат не решился начинать атаку, но в то же время ему не хотелось упустить и Кутузова; он видел, как его обозы тянулись влево, поспешая к Цнайму. Как тут быть?

Мюрат задумал повторить ту же хитрость: он послал сказать Багратиону, что воевать теперь не станет: остановит войска, где они стоят и подпишет перемирие. Дали знать Кутузову, он тотчас выслал генералов, заключили перемирие и послали его для подписи в Вену. Велик был гнев императора! Он велел передать маршалу строгий выговор и приказал немедленно напасть на русских. Не очень доверяя своим маршалам, император тотчас выступил с гвардией в поход, дорогой пересел в карету и помчался к Шенграбену, где давно уже кипел бой, как только был получен выговор. Маршалы поняли свою ошибку и дружно ударили на русских; все войска пришли в движение. Гренадеры и резервная конница Мюрата пошли на центр, Сульт стал обходить правое крыло, Ланн охватил левое. Отряду Багратиона угрожала гибель, но наши артиллеристы отвечали неприятелю, зажгли Шенграбен. Пламя и дым понеслись в лицо французам, бывшим в центре, летавшие головешки стали падать на их зарядные ящики. Французы принялись тушить, что их, хотя ненадолго, но все-таки задержало. Наше правое крыло отбило две атаки конных гренадеров, зато на левом Павлоградский полк был совсем отрезан, Подольский и Азовский полки два раза пробивались на штыках. Когда Мюрат и Удино, задержанные пожаром, перешли в наступление, маленький отряд стал тихо отступать. Молча объезжал Багратион ряды солдат, он никого не ободрял, и без того каждый дрался за троих, но один спокойный вид этого суворовского богатыря «князя Петра» внушал такое доверие, что будь французов вдесятеро больше, солдаты бились бы точно так же, как и сейчас. Однако наступила темная ноябрьская ночь. Части войск перепутались, каждый батальон и эскадрон отбивались порознь. Многие части спаслись хитростью. Русские офицеры кричали по-французски: «Что вы нас задерживаете? Не мешайте отступать!» В полночь приехал Наполеон и приказал остановить преследование. Багратион с остатками отряда ушел к Кутузову. Говорят, фельдмаршал, обняв его, сказал: «О потере не спрашиваю, ты жив, для меня довольно!» Император Франц наградил его крестом Марии-Терезии, имя Багратиона стало известно всей Германии. Между тем, пока шли разговоры о перемирии, пока бился Багратион, наш фельдмаршал выиграл 20 часов и за это время сделал за спиной у Багратиона два перехода; русская армия спаслась. Через городок Вишау она прошла на Ольмюц и здесь присоединился к ней Буксгевден, который привел из России еще 40 тысяч; пришла наша гвардия, всего собралось русских 70 тысяч, да австрийцев 18 тысяч. В это же время и Наполеон вступил в Моравию, он отвел свое войско немного влево, к городу Брюну, верст 70 от Ольмюца (см. Карту).

Преследование прекратилось, наступал перелом войны, которая закончилась для нас плохо. Русские горели нетерпением встретиться с французами, австрийцам выгодно было дать сражение, потому что они теряли мало, а выиграть могли. И сам император, и его приближенные склонялись больше к миру, но их удерживало присутствие русского государя, его войск, пришедших издалека подать братскую помощь. Одна только битва могла ускорить заключение желанного мира. На военном совете, при участии обоих императоров, решили оставить Ольмюц и перейти в наступление. 16 ноября Багратион, идя в авангарде, захватил Вишау; французы отступили. Это маленькое дело памятно тем, что в нем первый раз встретились в огне император Александр и Наполеон. Ликования войск заглушали пушечную пальбу. В веселом расположении духа император следовал за наступавшими колоннами, но когда пальба смолкла, он шагом и безмолвно объезжал поле сражения, покрытое раненными и убитыми. Это печальное зрелище лишило Государя пищи и сна. Он тогда не подозревал, что это только начало длинных войн, середина им будет Москва, а конец – Париж, что потребуется 14 лет, чтобы сломить силу этого маленького человека, который теперь как будто боится первой встречи и отходит назад. Союзники могли идти прямо на Брюн, так советовали русские генералы, но австрийский генерал Вейротер придумал обойти французов спереди и отрезать их от Вены. Его послушали и сошли с большой дороги. Возвращаясь с поля битвы под Вишау, французский император несколько раз останавливался, осматривая местность между Аустерлицем и Брюном, которая была покрыта небольшими высотами, из которых выше других – Праценские высоты, названные так от селения Працен. К востоку эти высоты обрываются к реке Литаве, а к западу сходят отлого к ручью Гольдбах, к югу же они заканчиваются клином, где обе реки сливаются, впадая в озеро. Недалеко от селения Аустерлиц в Литаву впадает другой ручей, Раузницкий. Переезжая с места на место, Наполеон обращался к своим офицерам и говорил: «Господа, осмотрите внимательно эту местность! Здесь будем сражаться!» Никогда еще ни одно поле сражения не изучалось так подробно. Высоты были очищены, и вся армия расположилась за ручьем Гольдбах, как бы для обороны; правый ее фланг прикрывался озерами, а левый фланг немного впереди, на большой дороге в Брюн, упирался в гору Сантон. Генералу Клапереду с его 17-м легким полком приказано защищать это важное место до последнего человека. Оставляя Праценскую возвышенность, Наполеон сказал: «Я мог бы остановить здесь русских, но я отдам эту превосходную позицию, зато и разобью их». Его центр был особенно силен: здесь стояли 38 батальонов: корпуса Бернадота и Сульта. Сзади в резерве 10 батальонов гренадер и столько же гвардии. С час на час ожидал Наполеон из Вены корпус Даву, с его прибытием император имел под ружьем более 60 тысяч солдат. Одна только победа могла его выручить. Он зашел слишком далеко: спереди наступали на него русские, из Италии и Венгрии подходили австрийцы, на севере готовились к войне пруссаки. Все свое упование Наполеон вложил на предстоящий бой.

Карта передвижения русских войск к Аустерлицу

19-го числа, после полудня, колонны союзников стали расходиться от селения Аустерлица в разные стороны, куда какой колонне назначено. 1-я, 2-я и 3-я колонны получили приказание атаковать левый фланг французов, выбить их из деревушек Тельница и Сокольница; 4-я колонна – взять правее и выгнать французов из селения Кобельница. Потом всем четырем колоннам зайти левым плечом и сбивать неприятеля к его левому флангу. Багратион должен был пока удерживать этот фланг на месте: гвардию под начальством цесаревича поставили в резерв. Как увидим дальше, союзники не знали ни сил Наполеона, ни расположения его войск, ни местности; отступление французов приняли за бегство, полагая, что Наполеон не хочет принять бой и каждую минуту готов улизнуть. Кроме того, они потеряли трое суток на кружное движение по проселкам, вместо того, чтобы идти, как советовал Багратион прямо на Брюн. Они дали время Наполеону усилиться войсками и укрепить свою позицию. Как и в прежних войнах, например, в Швейцарии, русские полагались на опытность австрийских генералов, и там, и здесь были обмануты. Австрийцы плохо знали свою местность, еще меньше понимали, в чем сила французов, как велико искусство их императора.

Наполеон с небольшой свитой и двумя десятками гвардейских егерей медленно проехал по всему фронту своей армии. Это было так близко от Працена, что началась перестрелка и несколько пуль пролетели мимо императора. В 3 часа пополудни он вернулся на свой бивак. Гренадеры уже построили ему большой круглый барак, с отверстием наверху и в середине развели огонь. Недалеко стояла карета, в которой император провел несколько ночей, немного дальше, близ большой дороги, убогая хижина, где помещалось хозяйство. Гренадеры Удино стояли биваками спереди ставки, а гвардия – кругом и позади. Скоро из авангарда дали знать, что впереди началось движение. Император сейчас же вышел и стал смотреть в подзорную трубу. Он сразу угадал, что союзники хотят его обойти справа и понял их ошибку. Наполеон затрепетал от радости, захлопал руками: «Они сдаются! Завтра эта армия будет в моих руках!» Он приказал Мюрату выехать с конницей погарцевать, а потом, как будто в страхе вернуться назад. Как только началось смеркаться, император передвинул через ручей 38 батальонов Сульта и Бернадота и подвинул вперед резерв, назначая все эти войска для удара на наш центр. Из оборонительного порядка армия французов перешла в наступательный, и это передвижение сделано было так тихо, в таком порядке, что союзники его не заметили. Затем, сидя в карете, Наполеон продиктовал приказ: «Солдаты! Русская армия выходит против нас, чтобы отомстить за австрийскую, ульмскую армии. Это те же батальоны, которые вы преследовали до этого места. Позиции, которые мы занимаем, неодолимы, и пока они будут идти, чтобы обойти меня справа, они выставят мне фланг. Солдаты! Я сам буду руководить вашими батальонами. Я буду держаться далеко от огня, если вы с обычной храбростью расстроите и сметете ряды неприятеля, но если победа будет хотя бы на одну минуту сомнительна, вы увидите вашего императора впереди своих полков. Победа над неприятелем окончит наш поход и мы сможем повернуть на зимние квартиры». Окончив приказ, император отправился в моравскую избушку, где его ожидали маршалы и свита. Все уселись за круглым столом, на деревянных скамейках и стали обедать.

Ночью прискакал адъютант, разбудил императора и доложил ему, что неприятельская колонна остановилась недалеко от правого фланга. Наполеон еще раз убедился, откуда ему угрожают. Он сел верхом и поехал осмотреть позицию по огням русских биваков. Сначала он держался вдали, но потом как-то неосторожно наехал в темноте на казачий пикет. Мигом схватились казаки и, наверное, поймали его, если бы не выскочил конвой из конных егерей. Наполеон поскакал во всю прыть назад, попал в болото и должен был брести пешком вдоль своих огней. Его свита увязла в болоте. Недалеко от ставки, император наткнулся на пень. Это заметил один гренадер: зажег пучок соломы и поднял его наверх, всполошились все солдаты, хватали жерди, шесты, навязывали солому, освещая его путь, при этом раздались крики: «Нынче годовщина коронации! Да здравствует император! Да здравствует император!» Так шел Наполеон несколько верст: «Тише, гренадеры! – говорил он, – тише, лучше отдохните, заострите свои штыки! Не время!», – но войска не унимались: иллюминация горела по всему фронту и радостные восклицания оглашали воздух. Сначала недовольный император был очень тронут и назвал этот вечер лучшим в своей жизни. Остальную часть ночи он уже не спал.

Утром 20-го ноября, когда еще висел густой туман, собрались к ставке императора все корпусные командиры. Тут были маршалы Мюрат, Ланн, Бернадот, Сульт и Даву. Покрытые боевой славой генералы молча выслушали приказания и разнеслись к своим войскам. Сражение началось в восьмом часу, хотя туман скрывал пока все движения союзников. 1-я колонна уже вступила в бой, атаковав Тельниц. Взошло солнце и французы увидели, что Праценские высоты постепенно очищаются от войск, которые двигаются вправо. Центр французов, построенный в колоннах, впереди Гольдаха, все еще был скрыт от русских. Маршал Сульт рвется вперед. «Сколько вам нужно времени для занятия этой высоты? – спросил у него Наполеон, указывая на Працен. – Десять минут. – Так через четверть часа начинайте!» В 8 часов утра две французские дивизии вышли внезапно из тумана и атаковали впереди лежавшие высоты. В эту минуту сражение уже было выиграно, хотя об этом знал пока один Наполеон.

В девятом часу на поле сражения приехали императоры Александр и Франц. Первые три колонны уже вступили в бой; они выбивали французов из деревень на правом их фланге; 4-я колонна, где находился сам Кутузов, еще стояла на месте. «Михайло Илларионович! Почему вы не идете вперед? – спросил государь. – Я поджидаю, ваше величество, чтобы подтянуть задние войска». Император отдал приказание двинуть 4-ю колонну. В авангарде пошли апшеронцы и два батальона новгородцев, с ними Милорадович. Пропуская мимо государя апшеронцев, сподвижник Суворова припомнил им Италию: «Вам, молодцы, не первую деревню брать! – Рады стараться, ваше превосходительство!» – весело гаркнули старые солдаты любимому генералу. Едва лишь голова авангарда достигла Працена, как была неожиданно атакована французами и обращена в бегство. Никому и на ум не приходило, что они могли стоять так близко от наших биваков, они подымались большими силами на Праценские высоты и некому их удержать, некому было даже распорядиться, потому что Кутузов в самом начале боя получил ранение в щеку. А между тем, именно здесь, решался исход боя, наступлением французов наша армия была разрезана надвое.

Милорадович держался, пока мог, но его смяли австрийцы, не выдержавшие убийственного огня французов. Австрийская батарея, бывшая на правом фланге 4-й колонны, взята целиком, русская батарейная рота, которая находилась на левом фланге, осталась без прикрытия, но артиллеристы не покинули ее, к ним подъехал Милорадович, и горсть храбрецов палила французам в упор. Смятение в 4-й колонне было так велико, что свита государя растерялась, при нем оставались только два казака, берейтор да доктор. Идя в хвосте 2-й колонны, граф Каменский увидел вправо от себя французов, подымавшихся на высоты. Он сейчас же остановил два своих полка, Фанагорийский и Ряжский, и повел их на неприятельский фланг. Атака была отбита. Подъехал князь Волконский, схватил знамя Фанагорийского полка, велел бить сбор и, построив бригаду, повел ее вторично. Сначала французы отступили перед грозными штыками суворовских любимцев, отдали два орудия, но, собравшись силами, отбили атаку. Третий раз пошел Волконский – та же неудача, и он вынужден был отойти к Литаве.

Наполеон, следя за ходом битвы, заметил одинокое положение князя Багратиона и двинул две дивизии пехоты и конницу Мюрата, чтобы занятием пустого промежутка отрезать наш правый фланг, но здесь, в этом промежутке, французы встретили мужественную гвардию. Она ночевала впереди Аустерлица и в назначенный час переправилась через ручей Раузниц, поднялась на высоту левее Багратиона. Ее вел сам цесаревич, в белом конногвардейском колете и каске, сидя верхом. Не доходя селения Блазовица, где виднелись какие-то войска, цесаревич построил боевой порядок: впереди стали полки Преображенский и Семеновский, имея посредине артиллерийскую роту Михаила Павловича, во второй линии – Измайловский полк и Гвардейский егерский батальон, сзади лейб-гусары и конная гвардия. Арьергард подошел после, там были лейб-гренадеры, лейб-казаки и кавалергарды. Первый же пушечный выстрел с французской батареи привел цесаревича в изумление. Он полагал, что перед ним находятся австрийцы, как было назначено по расписанию, а выходит, что перед ним неприятель. После оказалось, что австрийцы опоздали занять этот промежуток, чем вовремя сумел воспользоваться Наполеон, послав свои войска. По приказанию цесаревича, егеря двинулись вперед и заняли Блазовиц, но не надолго, потому что французы скоро их вытеснили, а затем открыли по нашей гвардии огонь и перешли в наступление.

Их густые колонны наступали справа и слева. Только теперь подошли австрийцы под начальством князя Лихтенштейна и пристроились на левом фланге. Уланский полк цесаревича, бывший в голове их колонны, понесся в атаку. Он опрокинул французскую конницу, проскакал пехотные колонны и, встреченный картечью спереди, ружейными залпами с боков, не попал на прежнее место, а пронесся к войскам Багратиона. В этой лихой атаке полк потерял 400 солдат, 16 офицеров и своего шефа, Миллера-Закомельского. Тогда Лихтенштейн пустил австрийскую конницу, она кидалась вправо и влево, пока французы с Працена не стали бить ее во фланг. После этой неудачи Лихтенштейн отвел свою колонну к Аустерлицу, покинув русскую гвардию. Присутствие духа не оставило царственного питомца Суворова, он не хотел без приказания отступать и, желая спасти прорванный центр русской армии, повернул гвардию налево. Но это движение в виду сильного неприятеля было слишком смело. Французская конница врубилась в ряды семеновцев, а мамелюки императора – в батальоны преображенцев. Великаны, разбросанные в виноградинках, перекидывали на штыках мамелюков, которые рубили их и крошили своими страшными саблями. В эту опасную минуту вынеслись два эскадрона конной гвардии, имея впереди полковника Оленина. Отчаянно врезались они во фланг французской конницы, наскачили на батальон 4-го линейного полка и отняли его орла – единственный трофей в Аустерлицкой битве. Солдаты бежали врассыпную мимо Наполеона, крича: «Да здравствует император!» Ни он сам, ни его свита не могли остановить этих беглецов, потерявших голову. «Оставьте их бежать», – сказал император, и послал Рапа с гвардейской конницей. Спустя некоторое время Рап вернулся с окровавленным лицом: «Государь! Мы опрокинули и уничтожили русскую гвардию, артиллерия взята! – Хорошо, я это видел, но ты ранен? – Пустяки, государь, это царапина!» В это время к императору подвели молодого русского офицера, взятого егерями. Он сопротивлялся, ломал себе руки и говорил, что он опозорен, потеряв свои пушки и готов умереть. Наполеон его утешил: «Успокойтесь, молодой человек, и знайте, что нет срама быть побежденным французами».

Русская гвардия потихоньку отступала. Беспрестанные атаки французов расстроили ее ряды; к Раузницкому ручью она спустилась в беспорядке, еще два-три удара и ее не будет. Но вот из арьергарда выезжают стройные, красивые и тяжелые кавалергарды, наша последняя надежда. Первые два эскадрона забирают вправо, 3-й идет прямо, 4-й и 5-й объезжают слева. Наконец они пошли галопом, подняли в карьер и спасли пехоту. Однако конные гренадеры и егеря императорской гвардии, отхватив два последних эскадрона, почти их истребили. Князь Репнин и несколько офицеров, все раненные, остались в плену. Когда Наполеон увидел, что перед Аустерлицем стоит в боевой линии лейб-гренадерский полк, он приказал прекратить наступление и обратил все свое внимание на оторванные фланги. Был уже час дня. Маршалы Ланн и Мюрат получили приказ атаковать Багратиона, а маршал Даву – первые три колонны. С Праценских высот были направлены туда же в тыл колоннам корпус Сульта, гвардия, гренадеры и даже императорский конвой. После упорного боя Багратион отошел к селению Раузницу, хотя отходил по-суворовски, с трех позиций кидаясь в атаку, пока Ланн не оставил его в покое.

В это же время забытое левое крыло союзников погибало под двойными ударами спереди и сзади. Особенно тяжко пришлось 3-й колонне, отрезанная от прочих, она бросилась вправо, рассчитывая там найти своих, но пушечный и ружейный огонь пронизывал насквозь ее ряды. Возле селения Кобельниц в них врубилась конница. Потеряв всех генералов, солдаты не сдавались: они шли дальше, завидев войска, которые приняли за австрийцев. Наконец они бросаются вперед, в надежде спастись, и натыкаются на пехоту Сульта. Из 7 1/2 тысяч в этой несчастной колонне осталось 2 тысячи. Раненный унтер-офицер Азовского полка Старичков успел сорвать с древка знамя и спрятал его под мундир. Умирая в плену, в брюнском госпитале, Старичков передал это знамя одному из своих товарищей, которой принес его в Россию. Нарвского полка гренадер Нестеров также успел спрятать свое знамя, бежал из плена и представил его Кутузову. Кроме Нарвского и Азовского полков, в этом побоище участвовали из нынешних полков: Галицкий, Бутырский и Подольский. Пока войска Сульта истребляли 3-ю колонну, остатки 1-й и 2-й стали отходить к Литаве, но на пересечении им спешила французская гвардия и гренадеры. Сам император поставил под Литавой батарею. Два русских батальона успели проскочить, остальных Дохтуров повернул назад, часть отправил через мост на озере Сачан, два батальона оставил в Тельнице, защищать свой тыл, а третью часть повел через плотину, между двух озер. Как только войска вступили на мост, он обрушился. Солдаты бросились на лед – тонкий лед не выдержал. То же было и на плотине, ее быстро завалило трупами людей и лошадей. Войска спускались на озеро и также гибли. Их гонят, топчут, палят из пушек и ружей, и все-таки солдаты по временам останавливаются, стреляют в упор, кидаются в штыки, пускают в ход приклады, а зачем? Чтоб только не сдаваться, прочистить себе один шаг пути, так был тяжек этот путь. Но вот уже недалеко: Дохтуров поднял вверх пожалованную ему шпагу и воскликнул: «Ребята! Вот шпага нашей матушки Екатерины! Умрем же за отца государя! Ура! С нами Бог и Александр!» Солдаты ринулись за ним и все, что уцелело на плотине, мигом очутилось на той стороне. Наполеон был поражен, глядя сверху на эту ретираду, он не видел ничего подобного. Конные французы по его приказанию спустились к озеру не для того, чтобы истребить остальных, а чтобы их выручить, подать им помощь. И спасать-то не давались эти смелые люди: они кидались на всадников, точно стояли в каре, а не по пояс в воде.

Начинало смеркаться. Пальба стихла, лишь слышались одиночные выстрелы, то там где-то у Багратиона, то здесь за озерами, где Дохтуров собирал остатки русских колонн. Французы разошлись по своим бивакам, запылали огни. Наступила ночь, темная, холодная. Шумно и весело встречали солдаты императора, он проезжал вдоль биваков, возвращаясь от озер. Довольный, он останавливался и поздравлял с победой, расспрашивал раненных, а в это время его доктор и мамелюк поили их ромов из походного погребца. Император наехал на группу наших пленных: «Кто здесь старший? – позвали князя Репнина. – Вы командир кавалергардского полка? – Я командовал эскадроном. – Ваш полк честно исполнил свой долг! – Похвала великого полководца есть лучшая награда солдату, – ответил Репнин. – С удовольствием отдаю ее вам. А кто этот молодой человек подле вас? – Поручик Сухтелен. – Но он слишком молод, – заметил император, – и рано вздумал драться с нами! – Молодость не мешает быть храбрым, – смело ответил Сухтелен. – Прекрасный ответ! Молодой человек, вы пойдете далеко! Прощайте господа, о вас позаботятся». Действительно, нашим раненным и пленным был оказан в главной квартире братский радушный прием. Часов в 10 вечера император добрался до большой дороги, солдаты соседних биваков принесли ему на ужин свои рационы. Этот счастливый для них день они назвали сражением «трех императоров». На другой день началось преследование разбитой армии. Австрийский император стал просить мира, и Наполеон пожелал с ним встретиться. На большой дороге, в лощине, егеря зажгли костер, постелили вместо ковров соломы и приспособили на двух обрубках доску, чтобы можно было сесть. К костру подъехала коляска. К ней подошел Наполеон и подал руку Францу. Его лицо было холодно, неприветливо. Оба императора проговорили около часа, стоя на ногах. Свите не удалось ничего услышать, кроме последних слов: «И так, ваше величество, обещайте мне не начинать новой войны? – Клянусь в этом! – ответил Франц. – И сдержу слово». Затем оба государя поцеловались, садясь на лошадь, Наполеон сказал: «Мы возвращаемся в Париж, мир заключен».

В три месяца Наполеон окончил две кампании: Ульмскую и Аустерлицкую. Австрия поплатилась своими владениями и, кроме того, заплатила 40 миллионов военных издержек. Русская армия, потеряв на полях Аустерлица 20 тысяч человек и 133 орудия по приказу своего государя, огорченного этой неудачей, вернулась в Россию.

Война за освобождение Германии и «битва народов»[11]

Изгнание Наполеона из России спасло наше Отечество от порабощения, но остальная Европа, от берегов Вислы до Атлантического океана и Средиземного моря, еще оставалась под тяжелой властью завоевателя. Он предписывал ей законы как Верховный повелитель, он собирал с нею войска, держал по крепостям свои гарнизоны, налагал по своему усмотрению контрибуции и назначал государей, таких, которые не смели противиться его воле. Истинные, природные государи Австрии, Пруссии, других немецких земель были связаны по рукам и по ногам договорами, заключенными с Наполеоном. Он имел ненасытное честолюбие: он хотел создать Всемирную монархию и распоряжаться ее судьбами, как некогда мечтал о том же Александр Великий. Но этот государь приносил народам счастье, тогда как немцы, итальянцы, испанцы, голландцы и швейцарцы стонали под властью императора и его маршалов, они мечтали о своем освобождении, подобно народам, порабощенным своекорыстным Римом. Их спасителем явился император Александр. Наш государь считал продолжение войны делом святым и предпринятым не для своих выгод, а для освобождения народов, для того, чтобы сломить в конец могущество Наполеона. В то время еще никто не мог об этом и помыслить. Наполеон еще верил в свое счастье. Он уехал в Париж поднять новые силы, двинуть их против Александра и занять прежнее грозное положение. И все верили в его успех, все его боялись.

Накануне Нового года, ночью наши партизаны подступили к прусскому городу Мариенвердеру, где находились в то время итальянский вице-король, маршал Виктóр и несколько генералов. Казаки ворвались в город, пробрались во двор вице-короля и чуть было не захватили его в плен. Французы бросили 15 орудий и успели спастись через Вислу по льду. В этот день весь правый берег нижней Вислы, кроме двух крепостей, Данцига и Торна, был в наших руках. В день Нового года русская гвардия, под начальством цесаревича Константина Павловича, в присутствии императора, после молебна перешла реку Неман. Оба берега реки огласились победоносным криком русских войск. Тут же было объявлено воззвание к народам. В этом воззвании император Александр объявлял свои истинные намерения, которые заставили его перейти границу. Особенно дружелюбно обращался наш монарх к Пруссии, к ее королю, которому он обещал в память старой дружбы восстановить монархию Фридриха Великого в ее прежнем блеске. В доказательство этого император повелевает своим войскам самое дружеское обхождение с прусским народом. Главная армия пошла на Полоцк. Торжественно было ее шествие. Народ всех городов и деревень встречали императора с глубоким чувством благодарности, а русских солдат, как братьев и освободителей. В это же время наше левое крыло подвигалось на Варшаву. В конце января Милорадович занял Варшаву. Дворянство, купечество, духовенство, имея во главе городские власти, поднесли ему в селении Вилланов хлеб-соль и ключи города. Через несколько дней Милорадович имел торжественный въезд в польскую столицу. Кроткое обхождение русских убедили поляков, где их друзья и где враги. Тогда они напечатали воззвание к своим братьям, которые еще сражались за Наполеона, призывая их на родину. В этом воззвании говорилось: «Наполеон нимало не помышлял сделать нас счастливыми, он только хотел нашей кровью, нашими силами и храбростью наших войск поработить народы и сделаться единовластителем. Храбрые воины, сражающиеся под знаменами Наполеона! Оставьте эти знамена, возвратитесь к своим сподвижникам и ожидайте блага от великодушия Императора Александра. Заклинаем вас священной верой – возвратитесь!» Император Александр получил в Полоцке донесение о взятии Варшавы. Со слезами радости с криком «ура» бросился он в объятия фельдмаршала. Этот задушевный крик подхватили присутствующие тут генералы, повторили все войска. Старый фельдмаршал был глубоко взволнован такой высокой признательностью своего монарха.

В конце января все герцогство Варшавское и вся Пруссия до реки Одера были очищены от неприятеля. Остатки великой армии, частью собранные во Франкфурте-на-Одере, а частью разбросанные по землям Пруссии да по крепостям, простирались до 120 тысяч; вот все, что могло удержать наступление русской армии на Эльбу. Но Наполеон поднял все силы французского народа на грозную борьбу; он не жалел никаких денег, чтобы сформировать новую кавалерию; набирал в пехоту матросов, вызвал старые полки из Испании, забрал всю молодежь, готовил армию в 400 тысяч. Русские силы на театре войны не превышали 140 тысяч, но на границах оставалась еще резервная армия, силой до 180 тысяч. Ослабленный раньше, прусский король не сразу мог поднять оружие. Однако, в половине февраля он уже заключил с императором договор. Этот первый союзник был самым дорогим союзником, потому что за ним могли последовать другие. Император Александр мог надеяться поднять всю Европу против общего врага. По прежним договорам, Пруссия не могла содержать более 40 тысяч войск, но она 6 лет назад приняла такое правило: больше призывать ежегодно под знамена и, обучив в короткое время, распускать их по домам. Благодаря такому правилу она теперь, в 3 недели, могла собрать до 150 тысяч войска, половина которого была уже совершенно готова и поступала под начальство Кутузова; остальные войска предназначались для осады крепостей и для резерва. В первых числах марта император Александр выехал из Калиша в Бреславль. Фридирх-Вильгельм III встретил его в селении Спаслис. Государь вышел из коляски и оба монарха сжали друг друга в объятиях. Множество собравшегося народа хранило глубокое молчание, но потом раздался оглушительный крик радостного чувства. Каждый пруссак сознавал, что в этой трогательной дружбе заключается счастье его Отечества. Их величества поехали в одной коляске, а под Бреславлем сели верхом и рядом въехали в древнюю столицу Силезии. Войска и народ приветствовали их по пути и теснились на улицах, площадях, на крышах домов и даже церквей.

Давно уже не ликовал так прусский народ, как в этот счастливый день. Через две недели король поехал в Калиш, где за одну станцию встретил его наш государь. Войска, под начальством Кутузова, ожидали строем, в парадной форме. Король поблагодарил фельдмаршала за его подвиги и тут же пожаловал ему орден Черного Орла. Потом войска проходили мимо монархов церемониальным маршем. В Бреславле прусскому народу объявили такой манифест: «Мой верный народ хорошо знает, почему я должен был объявить войну. Мы изнемогали под игом Франции. Мир, которым она нас подарила, был хуже войны. Вы сами знаете, что вытерпели за 7 лет; сами знаете свой жребий, если мы не кончим эту войну со славой. Вспомните прежние времена, вспомните Фридриха. Не забывайте, что наши предки добыли кровью свободу веры, честь и независимость, возложите упование на Бога, запаситесь терпением, мужеством, положитесь на помощь нашего союзника и победа увенчает наши благородные помыслы. Велики будут наши жертвы, но поверьте, они стоят того великого дела, которое мы начинаем. Это последний бой, решительный, – иного нам ничего не остается: или почетный мир, или славная смерть.

И смело идите ей навстречу, ибо немец, пруссак – не должен пережить бесчестья!» Вся Силезия пришла в движение. Наши видели, как отозвался в сердцах пруссаков призыв с трона. Все жители этой страны, от 17 до 40 лет спешили стать в ряды, с тем, чтобы тотчас идти против неприятеля. Это войско называется у них: «ландвер», остальное население призывалось в ряды ополчения, известного под именем «ландштурм». Пока главная армия находилась в Калише, граф Витгенштейн проникал все дальше и дальше в Северную Германию. Его передовые отряды еще в начале февраля перешли Одер и на 3-й день неожиданно появились перед Берлином, занятым французами. Генерал Ожерб даже не помышлял о возможности такого быстрого наступления, у него не было авангарда, не было принято никаких мер охранения. Донцы вскочили в город, рассыпались по улицам, ободряемые приветственными криками берлинцев. Но так как одной конницей нельзя было удержаться, то казаки скоро отошли на пушечный выстрел, и французы через два дня очистили город. Наши партизаны неутомимо рвались вперед и через месяц вступили в город Гамбург, на устье Эльбы. Отсюда одного нашего казака повезли на корабль в Англию. В Лондоне его приняли с восторгом, возили к министрам, к знатным лордам, во всех случаях его провожали толпы народа.

Между тем, в половине февраля, союзники заняли Дрезден, Лейпциг, а через два месяца вступили в столицу Саксонии, и государь император во главе своей гвардии. Звон колоколов, радостные восклицания народа приветствовали появление нашего государя на берегах Эльбы. Король саксонский еще не приступил явно к союзу. Он побаивался Наполеона, но в то же время не хотел отстать от общего движения своего народа. Точно также поступала Австрия, она выжидала начала битв, рассчитывая без войны вернуть прежние земли и свое значение в Германии. И час битвы уже наступал. В Дрездене узнали о приближении неприятеля. Действительно, 13-го апреля Наполеон приехал в Эрфурт, соборное место французских войск. Пехота и артиллерия этой собранной с чудесной быстротой армии была обучена и вооружена, можно сказать, на марше: зато конницы было мало и та ненадежна. Гвардию в четыре пехотных корпуса взял под свое начальство сам император, и кавалерия и три корпуса пехоты поступили под начальство вице-короля. В один и тот же день авангарды обеих армий двинулись к Эльбе. Нападение союзников, которые рассчитывали разрезать обе армии, не удалось. Юные войска Франции защищали свои позиции так стойко, что их не могло сломить самое пламенное мужество союзников. Наполеон приказал обходить их правый фланг и союзная армия, потеряв более 10 тысяч, перешла в отступление. Она отошла за Эльбу. Вновь берега этой реки огласились победными криками французов, имя великого полководца славили, как и прежде, опять уверовали в его счастливую звезду. Столица Саксонии встретила его колокольным звоном. Император послал саксонскому королю грозное приглашение немедленно вернуться в свою столицу, что тот поспешно исполнил. В начале мая Наполеон поспешил к армии, которая стояла перед Бауценом, недалеко от Дрездена, где расположились союзники, готовые принять бой. Имея перевес в силах тысяч на 30, Наполеон горячо набросился в надежде сразу покончить войну. Но союзники выдержали стойко первые удары и отошли дальше, в Силезию, в те же места, откуда начали свое наступление. Ермолов и Милорадович вынесли на своих плечах спокойное отступление своей армии, защищая каждую пядь земли. Несмотря на отступление союзников в глубину Силезии, партизаны продолжали действовать на севере и западе, охватив неприятельскую армию сетью летучих отрядов. Особенно смелы и блестящи были налеты Чернышева, действовавшего на Эльбе, а значит, в тылу французской армии.

Наполеон на берегах Эльбы

В конце мая он сделал нападение на транспорт между Ганновером и Магдебургом, отбил 14 пушек, 80 зарядных ящиков, 800 лошадей и обоз с оружием, с амуницией. Все это он увез с собой. Потом вместе с Воронцовым пошли на Лейпциг, где оставался французский генерал с конницей и где находились большие склады. Партизаны скрытно перешли Эльбу, напали врасплох на кавалерийскую бригаду и, захватив пленных, гнали остальных до Лейпцига. Здесь наши готовились штурмовать город, как французские генералы вынесли бумагу и показали, что заключено на 6 недель перемирие. Прусский ротмистр Коломб действовал на пути сообщений Наполеона. А у него было всего 10 гусар да сотня охотников. Он перехватывал курьеров, нападал на отдельные команды, а однажды истребил французский парк в 24 орудия и 30 зарядных ящиков. Другой отряд, под начальством Люцова, – по приказанию Наполеона, страшно ненавидевшего партизан, – был истреблен французами уже после заключения перемирия, хотя сам Люцов с 120 казаками и уланами успел прорубиться.

В половине мая союзные монархи заключили на 6 недель перемирие. Они рассчитывали втянуть за это время Австрию в общее дело. Кроме того, нужно было пополнить армию резервами и удержать Наполеона подальше от Польши. И действительно, к концу перемирия Австрия поставила на военную ногу более 200 тысяч; кроме того, на севере Германии высадились шведы, под начальством наследного принца, так что после перемирия союзники имели под ружьем более чем полмиллиона, но и Наполеон напряг последние силы. Он собрал до 350 тысяч, не считая того, что находилось в крепостях, да в Баварии и Италии. При личном свидании всех трех императоров решено действовать наступательно; главной армии, или богемской, под начальством австрийского фельдмаршала Шварценберга – с юга; силезской армии под начальством прусского генерала Блюхера – с востока. В обеих этих армиях русские были в половинном числе. Северную армию, под начальством шведского наследника, кроме шведов, составляли остальные союзники: немцы, англичане, русские. Многие из сподвижников императора Александра упрашивали его принять верховное начальство над союзными силами, но он не только отклонил это предложение, но даже вверил свои собственные войска, свою гвардию чужеземным генералам, чтобы никто не мог подумать, что у него есть какие-нибудь свои расчеты. Даже родной брат государя поступил под начальство князя Шварценберга.

В первых числах августа Блюхер повел силезскую армию через Бреславль и далее на Дрезден. Наполеон бросился вперед, но при первой же встрече на реке Кацбах Блюхер отошел назад, уклонившись от боя. Во время неотступного преследования дали знать Наполеону, что главная армия наступает в Саксонию с юга. Наполеон усиленными маршами вернулся назад и на глазах союзников, стоявших вокруг Дрездена, ввел в город два корпуса и гвардию. Государь император советовал атаковать город еще накануне, а австрийский Главнокомандующий желал выждать, пока подойдут его войска. Союзники опоздали, теперь нельзя было решиться на атаку города, который защищала стотысячная армия. На другой день, это было Успение Богородицы, Наполеон вывел свои войска из Дрездена. Ливень, вихрь и глубокая грязь затрудняли движение и управление войсками. Удары были направлены на фланги союзников, в то время, когда Мортье оттеснил правый фланг союзников, Мюрат разбил австрийцев на левом крыле, причем захватил в плен целую дивизию. В ту же ночь началось отступление в Богемию. Австрийцы отступали в страшном беспорядке: они бросали орудия, покидали тысячами своих изнуренных солдат. Союзники отступали в Богемию двумя путями, и на одном из них, который находился ближе к Эльбе, уже стоял французский корпус Вандама. Во время Дрезденской битвы его удерживал небольшой русский отряд графа Остермана-Толстого. Он получил приказ присоединиться к прочим войскам, но Толстой этого не сделал, потому что иначе открыл бы большую дорогу в Богемию и французы, заняв раньше Теплиц, могли разнести по частям союзные колонны при выходе их из горных теснин Богемии. Толстой, пробившись в горы, готовился защищать этот важный путь до последней капли крови; под его начальством находились: 1-я Гвардейская дивизия, морской экипаж, лейб-гусары и кирасиры Ее Величества. Вандам, узнав от пленных о малочисленности отряда, решился во чтобы то ни стало пробиться на Теплиц. Он имел до 35 тысяч, а у Толстого оставалось только 14 тысяч. 17-го августа Государь император, следуя с союзными войсками другим путем, увидел с высоты гор клубы дыма и услышал пушечную пальбу. Он тотчас поскакал влево и, обозревая долину Теплица, узнал, что тут происходит битва: это Толстой защищал дорогу. Государь сразу понял, как велика опасность, и немедленно же распорядился отправить подкрепления. Прусский генерал Клейст получил приказ повернуть влево и зайти Вандаму в тыл. Прусский король прислал сначала адъютанта сказать Остерману: «Держитесь, как можно долее; от вашей твердости зависит участь армии», а вслед за ним приехал и сам. Граф Остерман-Толстой объехал ряды: «Больше не будем отступать, – говорил он, – ни шагу назад.

Или умереть, или устоять!» Солдаты отвечали победным криком, а трубачи, барабанщики и писари требовали, чтобы им выдали патроны. В 10 часов французы начали наступление, в селениях, садах и кустарниках завязался жаркий бой, на открытых местах дрались штыками, сходились врукопашную.

Впереди лежащие деревни переходили из рук в руки, пока не остались у французов. Некоторые полки, расстрелявшие все патроны, отступили, но гвардия стояла еще твердо, несмотря на то, что ее громили 80 орудий и залпы пехоты. К счастью, волнистая и пересеченная местность не позволяли французам развернуть всех сил, – иначе они могли бы задавить нас в этот день. Когда приехал прусский король, в резерве осталась лишь рота Его Величества Преображенского полка; все прочее было в огне. В 2 часа пополудни две густые французские колонны двинулись в разрез, и наши бы погибли, если бы в это время не спустились с гор драгуны, уланы, кирасиры.

Под начальством Дибича, драгуны и уланы бросились в атаку; полки гвардейские ринулись с фронта и фланга, одна колонна французов скрылась в лесу, а другая осталась на месте. И генералы, и солдаты – все были в жестоком огне. У графа Остермана оторвало ядром руку. Когда преображенцы сняли его с коня и положили на землю, он сказал: «Вот как я заплатил за честь командовать гвардией: я доволен!» К нему подъехал прусский король. «Это вы, государь? – спросил Остерман. – А Император, мой Государь в безопасности?» Вандам, увидев, что прибывают подкрепления, остановил атаки. Он сам рассчитывал на подкрепления и не знал, что у него в тылу расположился целый корпус генерала Клейста. На другой день, 18-го августа, союзники перешли в наступление: Вандам оборонялся упорно, но часов в 11 услышал сзади выстрелы: это пруссаки спускались с высот. Император Александр, заметив выстрелы, приказал двинуть вперед, на селение Кульм, все наличные войска. Тогда Вандам выделил 4 пехотных бригады, конницу и, послав их назад очистить себе путь, собрал остальные войска сзади Кульма. Жесток был удар конницы при встрече с Клейстом, который шел в походных колоннах: каждая сторона ринулась напролом. Пруссаки стремились вниз, под гору; французы неслись в гору с храбростью. Прусские генералы и офицеры очутились среди французов – среди пруссаков. Обе стороны боролись не за победу, а старались только пробить путь. Наконец, конница, овладев прусскими орудиями, переколовши лошадей, пронеслась дальше и успела спастись. Но пруссаки снова сомкнулись и окончательно преградили дорогу пехоте. Со стороны Кульма русская пехота шла в штыки, конница опережала пехоту, забирала пленных, орудия, обозы, один Кавалергардский полк отбил 16 орудий.

Скоро весь корпус Вандама смешался в кучу, всякий порядок исчез. Отдельные толпы бросались в стороны, искали спасения в лесу, на горах, в ущельях. В 1 час пополудни сражение окончилось полным поражением: 12 тысяч пленных, 2 генерала и сам Вандам, 84 орудия, 100 зарядных ящиков и весь обоз да около 10 тысяч убитых и раненных – вот как дорого поплатились французы за свое смелое движение. Удивительно, что Наполеон и прочие генералы не помогли Вандаму, или же не отозвали его вовремя. Еще на поле битвы император Александр получил донесение о победе Блюхера на реке Кацбахе, где французская армия под начальством Макдональда потеряла 100 орудий и до 20 тысяч солдат. Новая радость озарила лицо монарха, праздновавшего свою собственную победу. Государь сердечно благодарил своих начальников, свою гвардию и все полки, участвовавшие в деле. Солдаты получили по два рубля; Преображенскому и Семеновскому полкам, морскому экипажу – пожалованы Георгиевские знамена, а Измайловскому и Егерскому – серебряные трубы. Толстой получил Георгия 2 класса и Командорский крест Марии-Терезии, а богемские дамы поднесли ему кубок, украшенный камнями. Король прусский награждал офицеров и солдат орденом Железного Креста; австрийский император определил воздвигнуть памятник на месте сражения.

Кульмским сражением и победой Блюхера начинаются удачи союзников. Наследный принц шведский разбил маршала Нея, наступавшего на Берлин и заставил его спасаться на Эльбу. В тылу у Наполеона, за Эльбой, партизаны хозяйничали по-прежнему. Чернышев отпросился у наследного принца на поиски, взял 5 казачьих полков и устремился с ними на Кассель, столицу Вестфальского королевства, верст 300 за Дрезденом. Брат Наполеона, бывший вестфальский король, поспешно бежал. Наши казаки торжественно вступили в город, учредили новое правительство, снарядили батальоны пехоты и ушли обратно. Но самые смелые подвиги наших партизан, оцепивших армию Наполеона, еще не решали дела. Армия французов занимала грозное положение, она могла во всякое время действовать то на севере, то на востоке, то на юге; могла наносить отдельные поражения, а в случае опасности – отойти назад и собраться в одном месте. Чтобы сломить ее силу, нужны были действия совокупные: общее наступление всех трех армий. Особенно желали битвы Блюхер и ближайшие сподвижники прусского короля. Условились, что главная армия опять будет наступать с юга, а Силезская, переправившись через Эльбу пониже Дрездена, притянет на себя армию наследного принца, и обе вместе запрут пути отступления Наполеону. В конце августа Блюхер потянулся по Эльбе. Верст за 100 вниз от Дрездена, у Вартенбурга, стояли в крепкой позиции 20 тысяч французов, защищая переправу. Они приготовили пруссакам такую же встречу, какую те сделали им на реке Кацбах. Генерал Йорк бросился на неприятеля и в продолжение пяти часов выдержал жестокий бой. Здесь отличился Горн, уже старик, но полный воинского огня, он в самую опасную минуту закричал солдатам: «Да будет негодяем тот, кто сделает хоть один выстрел! Ружье к атаке, шагом марш!» Под гром барабанов и с криком «ура» двинулись солдаты прусского ландвера. Под Горном упала лошадь, тогда он выхватил у пленника ружье и, как простой солдат с ружьем наперевес, пошел в атаку. Картечь сметала целые ряды, но ничего не могло остановить этих бойцов, воодушевленных высоким примером командира. Они переходят болото, взбираются на плотину и отнимают 13 орудий. Скупой на похвалы, Йорк сказал после битвы: «Славный рыцарь Баярд – мальчишка в сравнении с Горном!», а когда проходил мимо него храбрый батальон, старик снял перед солдатами свою шляпу. После Блюхера переправил свою армию и Бернадот, наследный шведский принц. Обе армии соединились недалеко от Лейпцига. Почти в этих же числах главная армия опять перешла через горы и спустилась в Саксонию. Наполеон угадал намерение союзников и стянул свои войска под Лейпцигом. Мрачен стал император французов, его маршалы, старые подвижники и верные помощники, уже не думали о победе: лишь бы честь спасти да удержать границы Рейна. 3-го октября, вечером, в главной квартире князя Шварценберга взлетели три ракеты, освещая темное небо; скоро поднялись три ракеты со стороны Блюхера, это был сигнал, что на утро следующего дня готовится общее нападение. Ночью поднялась буря с дождем. Старые деревья трещали, крыши домов срывались, бивачные огни гасли. В это время войсками читали приказ князя Шварценберга: «Настало важнейшее время священной войны. Бьет решительный час. Готовьтесь к бою, русские, пруссаки, австрийцы! Вы сражаетесь за одно дело, за свободу Европы, за свободу ваших сынов, бессмертие вашего имени! Все за одного, каждый за всех! С этим кликом начинайте бой, будьте верны ему – и победа останется за вами!».

За исключением турок, все народы Европы выслали детей своих на Лейпцигское поле, и сама битва получила название «битвы народов» (см. Карту Германии).

Войска были руководимы лучшими вождями того времени. Как участники, или свидетели, боя были три императора: Александр, Франц, король Неаполитанский, и Фридрих-Август, король Саксонский; два наследных принца: шведский – Бернадот, и прусский – Фридрих-Вильгельм. Ни одна битва не представляла ничего подобного – одна половина Европы стояла против другой, но из-за чего? Из-за ненасытного честолюбия, безмерной жажды власти одного человека. В первый день боя силы противников были почти равны – до 200 тысяч у каждого, но союзники с часу на час ожидали сильных подкреплений; еще не подошла северная армия. Ждали армию из Польши. Зато французы имели перевес в другом: они подчинялись единой власти самого талантливого – со времен Анибала – военачальника, тогда как союзники, раскинутые кругом Лейпцига на десятки верст, подчинялись отдельным начальникам. Наступило утро 4-го октября, холодное, мрачное, дождливое. Около 10 часов утра сражение началось канонадой со стороны союзников, наступавших с юга на селение

Карта Германии

Вахау. На высотах позади этого селения Наполеон поставил 100 орудий, за ними двинулись колонны. В одно мгновенье 19 наших орудий были подкошены, осталось три; войска Клейста и принца Евгения Виртембергского – выброшены из занятых селений. В это время центр богемской армии, где были австрийцы, тщетно пытался перейти через реку Плейсу, чтобы ударить французам в их левый фланг. Никакие усилия не могли сломить их мужество и стойкость; к тому же вода поднялась от дождей, мост был сломан, а противоположный берег унизан орудиями и стрелками. Уже три часа кипел бой, на всех пунктах союзники встретили сильное сопротивление, нигде не выиграли ни шагу. Наполеон наметил своим верным взглядом направление удара. И в прежних боях он имел обыкновение собрать и двинуть в решительную минуту большие массы пехоты для прорыва неприятельской линии, что он сделал и здесь. Недалеко от Вахау скрытно стали 160 орудий, вдруг они выдвинулись на высоту и разом открыли канонаду, какой уже давно не оглашались поля битв. Земля дрожала от нестерпимого оглушительного рева. Отдельные дома снесло, как ураганом; в Лейпциге, за 8 верст, звенели окна в рамах. Ужасно было действие этого огня. В корпусе принца Евгения 23 орудия превратились в щепки, возле них лежали груды тел.

Он выдвинул новые орудия – и те погибли: это был целый ад несокрушимого огня. Под его прикрытием двинулись в густых колоннах пехота и кавалерия Латур-Мобура; 80 новых орудий выехали на замену подбитых. Наполеон был уверен в успехах и сказал одному из приближенных: «Мир поворачивается кругом нас». Латур-Мобур спустился прямо на принца Евгения; в его ослабленных батальонах оставалось не более, как по сто человек. Они мгновенно построили каре и открыли картечный огонь. Но кирасиры и драгуны, имея в поддержке пехоту, залили широкой волной нашу пехоту, схватили 2 батареи и смяли на ходу легкую гвардейскую кавалерийскую дивизию. Отсюда французы повернули влево и устремились прямо к плотине у селения Госсе, где стояла бригада русской пехоты и где находились император Александр и прусский король. Опасность была близко и очевидна, но император нисколько не смутился. Он находился за прудом на половине пушечного выстрела. Среди губительной сечи он послал за тяжелой конницей и резервной артиллерией. Стоявшая вблизи рота артиллерии должна была удержать неприятеля до прибытия конницы, а лейб-казаки из конвоя государя прикрыли орудия. Когда, наконец, показались конные роты, скакавшие в карьер, в голове резервной артиллерии, государь задумчиво улыбнулся, сказав: «Хорошо!», – и отъехал с королем прусским немного назад.

Когда граф Орлов-Денисов, исполнив приказ государя, возвращался назад, то встретил отступавшую пехоту и скакавших всадников. Он хватает лейб-казаков, переводит их через гать, строит лавой и кидается на тучу французов. Эта блестящая атака спасла гвардейскую конницу от истребления, и в это же время ядро оторвало ногу Латур-Мобуру, французская конница лишилась искусного военачальника. Полки стали колебаться, в них врезались наша легкая гвардейская кавалерия и два прусских полка, французы отступили. Кавалерийский бой окончился, но пехотный продолжался еще два часа. С прибытием резервов наши слабые линии получили подкрепление и удержали свои позиции. Прорыв не удался, а Наполеон уже послал поздравить саксонского короля с победой и приказал звонить в Лейпциге во все колокола. Спасение армии принадлежит всецело нашему монарху, еще заранее усмотревшему скопление французов и пославшему за подкреплениями.

В этот день Блюхер был счастлив. Против него стоял Мармон, защищая тыл французской армии; левое крыло его упиралось в деревню Мекерн, а правое – в Видерич, занимая, таким образом, угол между двумя речками. Блюхер сказал своим солдатам короткую речь: «Кто из вас уцелеет до вечера и не будет праздновать победу, тот дрался, как мерзавец!» В час пополудни Йорк повел атаку на селение Мекерн; 80 орудий производили сильное опустошение в рядах неприятеля. Смерть вырывала свои жертвы десятками, сотнями. Мекерн был взят и снова отобран; дома пылали в огне пожара. Йорк послал за подкреплениями к Блюхеру, дали знать Сакену, который стоял в резерве. Пока подошли русские, генерал Горн повел свою бригаду: «Дети! Глядите: там стоят французы, которые причинил вашим отцам столько горя. Сегодня мы им отомстим. Мы пойдем на батарею и возьмем ее. Не стреляйте, идите со штыком. Бригада, шагом, марш!» Сам старик Йорк, с бранденбургскими гусарами, врубился во французские колонны с криком: «Да здравствует король!». Мекерен был окончательно очищен, левое крыло французов обратилось в бегство, потеряв 53 орудия и 2 тысячи пленных. Старые наполеоновские генералы говорили после, что редко встречали такую неудержимую отвагу, какую показали пруссаки. Чтобы не отдать занятых позиций врагу, пруссаки не разводили огней, они поделили себе заслоны из трупов убитых и провели за ними холодную и дождливую октябрьскую ночь.

Наполеон еще не знал об успехах Блюхера, но уже решился вступить в переговоры с союзниками. Он теперь хорошо видел, что не может иметь успеха. Сила союзников должна увеличиться, и не дальше как завтра, по крайней мере, тысяч на сто. Пленный австрийский генерал получил от императора приказ ехать в главную квартиру, и сказал, что он, Наполеон, готов мириться, если позволят его армии отойти спокойно за Рейн. Только что Наполеон отослал генерала, как узнал о поражении Мармона. Дурно ему спалось в эту ночь. Следующий день было воскресенье. Дождь лил, как из ведра. Так же мрачен, как свинцовое небо, был император французов, и его солдаты угрюмо сидели у своих костров. С часу на час ожидал Наполеон ответа, но прошел полдень, наступил вечер – ответа не было. Союзные монархи решили не вступать в мирные переговоры. Итак, император французов, который полгода назад собирался покончить с Европой, не был удостоен даже ответом. Какой урок гордости и честолюбию! Но его лицо оставалось спокойно, хотя было холодно, как мрамор; при свете бивачного огня оно казалось даже маской. Только судорожные движения выдавали, как велик был гнев оскорбленной души. К ночи он отдал приказ всем своим войскам стянутся ближе к Лейпцигу, полукружием, между рекой Мартой и Плейсой. В этот же день к союзникам подошли сильные подкрепления: корпус австрийцев и русская армия из Польши; пока недоставало только Бернадота. Рано утром император Александр и прусский король выехали на холм, названный после «холм Монархов». В 8 часов началось наступление. Французы защищали занятые им позиции не только мужественно, но и героически: деревни переходили из рук в руки по два, даже по три раза. Особенно тяжкий бой пришлось выдержать у селения Пробстгейде, версты в 3–4 от Лейпцига, в центре французской позиции. Корпус Клейста пошел в атаку, его отбили – он опять пошел другой раз с корпусом князя Горчакова. Союзники ворвались в селение и уже штурмовали дома. Наполеон послал сюда Старую гвардию, сам прискакал, вдохнул мужество в защитников и они вытеснили наших. Двинулся корпус принца Евгения Виртембергского. Начальник 3-й пехотной линии, князь Шаховской, перелез через каменную стену, войска следом за ним ворвались в селение. Тогда двинулись оба первых корпуса – и всех их выбили французы, осыпая жестоким оружейным огнем. Император Александр приказал им отойти, ожидая успеха в других местах. Но везде, на всем полукружии, французы бились так же, как и здесь. Часов около трех подошла армия Бернадота и с этого времени замкнулась дуга расположения союзников. Французам оставался один выход – это на запад от Лейпцига, по дороге к Мерзебургу, куда уже направился их груз. Левое крыло французской армии упиралось в Шенфельд. Селение и кладбище были обнесены стеной; двухэтажные дома приспособлены к обороне. Отбитый два раза, граф Ланжерон взял, наконец, приступом кладбище и ворвался на штыках в селение. Мармон направил подкрепления и выбил русских. Левее Ланжерона наступал наш Беннигсен. Против него стоял корпус Ренье. Этот генерал приказал саксонской бригаде идти в атаку.

Негодуя, выступили 9 батальонов при 30 орудиях; но офицеры, ехавшие впереди, замахали белыми платками и, подъехав ближе, объявили, что оставляют ненавистные им знамена и хотят сражаться против общего врага. Их отвели в резерв.

Между тем граф Ланжерон в третий раз атаковал Шенфельд и после двухчасового боя сломил левое крыло французов. Это было в 6 часов вечера, когда другой русский корпус, Сакена, 3-й раз врывался без успеха в предместье самого Лейпцига…

Наступал вечер, бой утихал, – лишь длинные цепи батарей гремели еще, но в полночь стихли и они. Селения догорали; на небе светилось зарево пожара. Монархи договорились между собой продолжить бой и на следующий день, наступая к Лейпцигу. Генералы, выслушав на холме этот приказ, разъехались к войскам, а император Александр обнял прусского короля и поздравил его с победой.

Наполеон провел целый день возле мельницы, известной под названием Табачной, она стояла на возвышении, и с нее удобно следить за ходом битвы. Отсюда он ездил то в тот, то в другой пункт своих позиций – восстановить защиту – и возвращался опять на мельницу. Когда ему дали знать о появлении армии Бернадота, он увидел необходимость отступления. Армия была крайне изнурена, потери велики, а союзники сильнее. Оставался еще в Дрездене корпус Сен-Сира, но ждать его было нельзя: он ничего не знал. Наполеон передал у бивачного огня приказ своему начальнику штаба – Бертье, а этот продиктовал приказ окружавшим его адъютантам. Кругом царствовала тишина. Наполеону подали скамеечку, и он, изнуренный тревогами прошлых ночей, присел и тотчас задремал. Возле него стояли безмолвно генералы; слышен был шум отступающих войск. Через четверть часа император проснулся и тревожным взглядом оглядел всех присутствующих. Но обычное спокойствие сейчас же возвратилось к нему; послышались его резкие, короткие приказы. Судьба не давала ему покоя и здесь, у бивачного огня. Граната попала в костер, разметала его и зарылась недалеко в земле. Только что подкинули дров, как новое ядро окончательно затушило костер. Император спокойно следил за движением снаряда; ни один мускул не дрогнул на его лице. «Не кладите больше дров», – сказал он спокойно. В 8 часов он сел на коня и поехал в Лейпциг, здесь, несмотря на крайнюю усталость, работал до глубокой ночи со своими генералами. У крыльца на всякий случай стояли оседланные лошади.

На рассвете аванпосты союзников дали знать, что французы очистили поле битвы, оставались лишь небольшие отряды, чтобы задерживать наступление. Император Александр в 7 часов утра начал объезжать войска, расставленные в густых колоннах, и благодарил их за мужество, оказанное в трехдневном упорном бою. Полки встречали и провожали императора радостными криками. Затем, как только рассеялся туман, со всех сторон двинули к Лейпцигу союзники. Ни одно поле битвы не имело такого печального вида, как это. Деревни и фермы лежали в развалинах, среди груды камней и на отлогостях валялись тысячи раненых и убитых; торчали зарядные ящики, артиллерийские фуры – следы губительной сечи. Понятовский и Макдональд защищали Лейпциг, в стенах города были проделаны бойницы, в садах, кустарниках рассыпаны стрелки. Войска пошли на приступ. Каждый шаг земли добывался кровью. Только в полдень все заставы и предместья перешли в руки союзников. Французы пытались было защищать аллеи и городские ворота, но их выбили штыками. Тогда началась невообразимая сумятица: все устремились на мост, единственный мост через Эльстер, потому что другой обрушился раньше. По неизвестной причине, этот единственный мост взлетел на воздух. Между солдатами арьергарда быстро разнеслась роковая весть; они смешались в нестройные толпы и, не слушая своих командиров, в отчаянии кидали оружие, бросались вплавь через реку и тонули. Маршал Понятовский, раненный двумя пулями, утонул рядом с другими. Много потеряли французы: до 20 тысяч убитыми, до 40 тысяч пленными; более 300 орудий, 130 тысяч ружей – это за все три дня боя. В полдень, следом за войсками, въехали в Лейпциг прусский король и император Александр. Они с трудом двигались по улицам, заваленными трупами, пушками, переполненными своими и чужими солдатами. Барабанный бой, сигнальные рожки, стоны раненных, ликование победителей и треск ружейных выстрелов – не позволили ничего слышать, сразу оглушали. Кроткий, как всегда, и великодушный император пощадил город, давший убежище войскам противника, саксонский король также получил прощение. Как ни высоко стоял теперь наш Государь, но он оставался таким же, как был и умел понимать несчастье других.

Поражение Наполеона под Лейпцигом стало началом полного освобождения Германии от французов, и освободителем ее явился наш Государь.

Вступление в Париж

Хотя поражение под Лейпцигом и последовавшее за ним несчастное отступление французской армии за Рейн могло научить Наполеона, что его время миновало, однако этот надменный и честолюбивый человек так же трактовал, как в былые годы его славы и величия. Ему предлагали мир и довольно выгодный, по которому оставляли за ним всю Францию в ее старых границах, и он не согласился. Тогда союзные монархи решили продолжать войну. В начале января 1814 года войска перешли в разных местах границу. Наполеон боролся и, можно сказать, боролся со славой, но силы союзников были так грозны, что их могла остановить разве только всеобщая народная война, в которой принял бы участие каждый француз. Наполеон привык надеяться на штык, он боялся народной войны – и проиграл.

С трудом, с опаской, не без потерь, но армии союзников все шли и шли вперед и через 2 1/2 месяца приближались к столице. В половине марта 1814 года войска переправлялись уже через Марну, за 40 верст от Парижа. От места переправы Блюхер пошел вправо, чтобы атаковать город с северной стороны, а главная армия должна была идти прямо через селения Кале и Бонди (см. План).

В этот день, рано утром, наш Государь, прусский король и князь Шварценберг выехали втроем на большую дорогу. По обе стороны стоял прусский авангард, приветствовавший монархов радостными восклицаниями. Этот край уцелел от разорения войны: повсюду были видны селения, во дворах скирды хлеба, прекрасные сады, загородные дома и замки, но хозяев не было. Кое-где небольшими кучками стояли французские крестьяне и с удивлением смотрели на союзные войска. Они никак не могли понять, каким образом чужеземные солдаты оказались здесь, под Парижем, когда их еще недавно уверяли, что этого никогда не будет. У селения Мо император Александр осмотрел корпус Сакена, поблагодарил его самого и войска за долгую службу, за труды. В строю осталось 6 тысяч, меньше третьей части того, что было после перехода через Рейн. Солдаты и офицеры обносились, орудия везли на колесах от крестьянских телег, но все это были пустяки перед боевой славой корпуса Сакена, известного всей армии. Монархи проследовали за авангардом до селения Ливри, а отсюда повернули влево, на гору, по тропинке через густой кустарник. Неприятельские цепи стрелков отступали дальше и дальше, солнце начинало скрываться, подул прохладный ветерок, на небе не было ни одного облачка. Вдруг, с правой стороны, сквозь дым пальбы, мелькнули высоты Монмартра и городские башни. «Париж! Париж!» – вырвалось у всех, все бывшие в свите монархов смотрели вдаль и замерли. Забыты труды, раны, забыты павшие товарищи, – все забыто на этой горке! Если офицеры были отуманены радостью, то что же должны были чувствовать два монарха, из которых один целых шесть лет испытывал на себе тяжелый гнет кичливого завоевателя, а другой еще так недавно болел душой за дорогую ему Москву.

План сражения под Парижем

К вечеру защита стала более упорной, но наши шли вперед без остановки, а генералу Раевскому удалось занять два важных пункта, почти под самым Парижем, на склоне высот – селения Пантен и Роменвиль. Французский арьергард составляли поляки, старые французские солдаты давно полегли костями в разных концах Европы, куда их водил «маленький капрал». Поляки считались теперь лучшим войском. Союзные армии остановились на ночлег: главные силы – верст за 20, а обходные войска Блюхера – немного ближе. С балкона замка Бонди, где остановился наш Государь, видны были многочисленные огни биваков, как своих, так и неприятельских. Кругом все небо рдело, точно от пожаров. На общем совете было решено атаковать с рассветом, утвердиться на высотах и потом уже вступить в переговоры.

Медлить было нельзя, потому что к столице могли подойти подкрепления, мог явиться сам Наполеон. Так как о его местопребывании ничего не знали, то, на всякий случай, сильные партизанские отряды сновали по всем дорогам, ведущим к Парижу.

С восточной стороны Парижа, откуда подошли союзные войска, местоположение очень выгодное для защиты. Каменные постройки со стенами, сады, овраги и каналы могли задержать неприятеля на каждом шагу. Кроме того, вся эта местность довольно возвышенная, особенно при селениях Роменвиль и Бельвиль, а высоты Монмартра – на север от Парижа – считались даже неприступными. Однако, ни сами высоты, ни деревни не были укреплены, накидали на скорую руку несколько брустверов да батарей – тем дело и кончилось, и хотя маршалы Мармон и Мортье вывели все войска на защиту позиций, но это были не боевые войска, а резервы, в числе 45 тысяч, при 150 орудиях.

В 5 часов утра 18-го марта союзники должны были начать атаку; корпусу Раевского приказано идти с восточной стороны, Блюхеру – атаковать Монмартр, австрийцам – с левой стороны, через Венсенский лес. Но тронулись вовремя только Раевский и Барклай-де-Толли; австрийцы были еще далеко; Блюхер совсем не выступал, потому что офицер, которого к нему послали с приказом, сбился с дороги. На рассвете, когда Государь был еще в замке Бонди, привели туда с аванпостов одного французского офицера. Он рассказал, что в Париже распущен такой слух, что скоро явится Наполеон и спасет столицу, что там думают будто главные силы союзников еще далеко, а здесь только небольшой отряд, отрезанный Наполеоном. Офицер этот очень удивился, когда ему сказали, что под Парижем находится 100 тысяч и еще более удивился, когда ему показали квартиру Государя, охраняемую преображенцами. Государь сам пожелал видеть пленного офицера и, поговорив с ним, приказал передать маршалам, что он требует сдачи столицы, так как ведет войну не с Францией, а с Наполеоном. Вместе с офицером Государь приказал ехать своему флигель-адъютанту Орлову, которому сказал: «Поезжай. Прекрати везде кровопролитие. Париж не может устоять. Богу угодно, чтобы я, дарованной мне силой, восстановил мир и спокойствие. Если можно достигнуть этого без войны, тем лучше; если же нет – будем сражаться. Доброй ли волей или силой, на штыках или церемониальным маршем, на развалинах или в чертогах, но сегодня же мы должны ночевать в Париже». Орлов поехал с французским капитаном и приказал по дороге прекратить пальбу. Трубач подал сигнал, неприятельская цепь также перестала стрелять, пока не проехал их офицер, когда же Орлов с адъютантом подъехали шагов на 30, французы дали по ним залп, после чего бросились конные егеря. Наши офицеры повернули лошадей и еле-еле ускакали. Орлов и после того пытался в разных местах подъехать к неприятелю, но везде его встречали залпами. Сражение разгоралось. Французы скоро смекнули, что совершили большую ошибку, позволив занять такие важные позиции, как селения Пантен и Роменвиль. Теперь они сделали попытку отнять их обратно, но были встречены Раевским; наши выдержали сильный огонь, а потом, когда подошли резервы, сами двинулись наверх. Чугуевский уланский полк даже спустился вниз и подъехал в Тронной заставе; в эту минуту из нее выехали 20 орудий и открыли пальбу вдоль дороги. Майор Изюмов бросился на батареи, он налетел с фланга и позабирал все пушки, одну за другой. Жандармское прикрытие ускакало в город, а артиллеристы были так ошеломлены атакой, что не успели спастись; их забрали в плен. Это была вся молодежь – воспитанники военной школы.

В восьмом часу прибыл Государь. Он уже знал, что Блюхера нет на месте и что его армия еще далеко от Парижа. Можно было опасаться, что русские, по малочисленности сил, не удержат занятых позиций, а потому Государь приказал двинуть все резервы. Гренадеры уже раньше подали помощь, вслед за ними двинулась прусская и баденская гвардия. Когда центр был обеспечен, Государь послал приказ графу Ланжерону идти на Монмартр. Русский корпус Ланжерона входил в состав Силезской армии, бывшей под начальством Блюхера. Посланный адъютант встретил Ланжерона в пути к Парижу, заслышав с утра пальбу, он двинулся вперед, хотя не получал от фельдмаршала никаких приказаний. Вот каким образом русским войскам пришлось брать Париж и с другой стороны. Часам к 11-и, наконец, подошли пруссаки и атаковали селение Лавалет, расположенное внизу у подножия Монмартра. Более четырех часов французы отбивали все нападения, тогда граф Воронцов (он находился в армии Блюхера) послал на помощь четыре полка своей пехоты и Бугский казачий полк с артиллерией. Генерал Красовский сначала открыл пальбу картечью, потом егеря и спешенные охотники Бугского полка ударили в штыки и без выстрела взяли французскую батарею. Мало того, они гнали французов до Парижских ворот, где их с трудом удержали. 13-й и 14-й егерские полки дрались в парадной форме, потому что с утра им был назначен смотр Блюхера, а вместо смотра пришлось идти в огонь, и они пошли в бой с музыкой, песнями, с барабанным боем. Государь любовался с горы этими славными полками. Он послал узнать, почему они в парадной форме, и приказал выдать по 50 крестов на полк.

В час пополудни показались войска наследника Виртембергского. Теперь все силы были налицо. Наступила пора решительной атаки в неприятельский центр. Пробил час для нанесения последнего удара, который должен был покончить 9-летнюю войну. Эта часть выпала на долю русских генералов: графа Милорадовича, командовавшего резервами, и Раевского, командовавшего двумя корпусами, – под общим начальством военного министра графа Барклая. Этими войсками оставалось взять Бельвиль, последнюю оборону Парижа с восточной стороны. Милорадович повел гренадер, а Ермолов – 2-ю гвардейскую дивизию и бригаду немецкой гвардии. Селение Бельвиль французы успели хорошо укрепить. Несмотря на жаркий огонь стрелков и пальбу с верхних батарей и, наконец, несмотря на то, что французские генералы становились впереди своих солдат, русские знамена переходили с одной высоты на другую и через час почти все колонны вступали с разных сторон в Бельвиль. Вдруг получен приказ остановиться почти под самым Парижем. Случилось это так. Маршал Мармон заметил, что бельвильскую позицию нельзя удержать; спуски с этой горы были так круты, что, отступая в беспорядке, французы могли бы сразу запрудить городские ворота. Кроме того, в город начинали уже падать ядра с русских батарей. Чтобы спасти столицу, Мармону ничего не оставалось, как просить помощи и потому, как только русские показались на улицах Бельвиля, он послал к императору офицера с просьбой о перемирии.

Государь только что хотел отдать приказ гвардии двигаться вперед и довершить победу, как перед ним явился французский офицер. Без шляпы, он робко поднимался в гору, приблизившись, низко поклонился и передал поручение маршала. Посреди многочисленной свиты императора воцарилось молчание, все с любопытством ожидали ответа. Император сказал офицеру, что он соглашается на просьбу маршала, но с условием, чтобы Париж был сдан: «Иначе, – прибавил он, – к вечеру не узнают того места, где стояла ваша столица!» Флигель-адъютант Орлов получил приказ ехать с этим офицером к Мармону и заключить предварительные условия. В передовой цепи они встретили маршала, ободрявшего примером свои войска. Орлов передал условия Государя: французам войти в свои заставы, назначить уполномоченных для переговоров о сдаче Парижа и прекратить кровопролитие. Маршал сейчас же согласился. Во все стороны были разосланы флигель-адъютанты с приказанием прекратить пальбу и стоять там, где остановились. Ожесточенные солдаты неохотно исполняли это приказание. Один гренадер прицелился во француза, но офицер запретил ему спускать курок. «Ваше благородие, позвольте хоть этого подстрелить!» – упрашивал гренадер, однако ему не позволили. В неприятельской цепи еще долго кричали хриплые голоса: «Да здравствует император!», но мало-помалу все утихло. Государь проехал за Бельвиль и здесь обозревал, лежавший у его ног прекрасный и людный, Париж. Армия стояла полукругом от Сены до Марны; все возвышения были унизаны орудиями, готовые на приступ, густые колонны, опершись на ружья, еще не остывшие от жаркой пальбы, молча ожидали приказа: или истребить Париж, или вступить в него, как подобает торжественно, победоносно. Во время этой тишины там, далеко вправо, высоты Монмартра покрылись дымом, послышалась пальба, а через полчаса оттуда пришло донесение о покорении этой твердыни.

Корпусу графа Ланжерона пришлось сделать дальний и кружной обход (верст 10), чтобы подойти к Монмартру с его доступной стороны. С прочих сторон он крут, окружен садами, виноградниками и каменоломнями. Но и эта сторона была вооружена 30-ю орудиями, которые стояли в два яруса, один выше другого. Подвиг Ланжерона был тем труднее, что за ним следом потянулись неприятельские колонны из селения Лавалет, того самого, которое потом брали пруссаки. Однако Ланжерон приказал перестроиться в колонны к атаке. В 4-м часу генерал Рудзевич двинул 10 полков на приступ. Забили барабаны, заиграли рожки, раскатилось грозное, ревущее «ура». Небольшой французский отряд, стоявший внизу, быстро поднялся на гору. Порядок, в котором русские поднимались на Монмартр, был выше всяких похвал. Граф Ланжерон говорил, что он за свою долгую службу и 19 совершенных им походов ничего подобного не видел, за исключением Измаильского штурма. Солдаты так и рвались на высоты. Рудзевич был известен своим бесстрашием, но и тот считал атаку Монмартра таким трудным делом, что, идя на приступ, распрощался со своими товарищами.

Французы успели выстрелить только два раза. Нижнюю батарею живо захватили. Тогда неприятель дал последний залп из верхней батареи и побросал свои орудия. Ровно в 10 минут все батареи и укрепления взяты штыками, отбито 29 пушек, удержано 150 пленных. Все прочие французы, не дождавшись штыка, спасались бегством к Парижу. Наши охотники бросились за ними, но их остановили, потому что еще с утра был отдан приказ не допускать солдат в парижские заставы. Только после всего, что случилось, получил граф Ланжерон известие о мирных переговорах. «Французы просят пощады! Париж покоряется!» – заговорили наши солдаты на высотах Монмартра. – «Пришлось батюшке Парижу поплатиться за матушку Москву!» – сказал один седой унтер. Граф Ланжерон поставил на выездах Парижа караулы, около городских предместий рассыпал стрелков, остальное войско поставил по уступам, а на самой высоте выстроил 84 орудия, обращенных жерлами к столице. Командир Рязанского полка привел сюда своих музыкантов. В одно мгновение картина переменилась. На высотах заиграла музыка; у застав показались белые скатерти, платки, салфетки, навязанные на колья; народ тысячами повалил на русские позиции, но пропускали только женщин.

Между тем в Париже происходило вот что: наш уполномоченный требовал, чтобы сдана была столица и сдались войска. На последнее условие маршалы не соглашались. Они говорили, что им сдаваться стыдно; они приводили на память свою долголетнюю службу, множество походов, еще больше того – битв, и сказали, что лучше погибнуть, чем сложить оружие. Донесли Государю, он согласился выпустить французские войска с условием не начинать сейчас никаких военных действий. На этом и покончили. На другой день, рано утром, из столицы выехали в парадных каретах городские власти. С ними ехал и Орлов. Когда он явился, Государь спросил: «Какие вести ты привез? – Капитуляцию Парижа». Государь прочел бумагу, подробно расспросил и потом, обняв своего адъютанта, поздравил его с подписанием столь важного договора. Вслед за этим были допущены городские власти. Государь принял их очень ласково и сказал, что войска будут обходиться с парижанами наилучшим образом, и даже обещал освободить город от военного постоя. Едва лишь вышли восхищенные таким приемом депутаты, как к главной квартире подскакал министр Наполеона Колэнкур. Преображенский солдат приказал ему сойти с лошади, что тот немедленно исполнил. Некогда надменный, этот человек снял шляпу перед офицером и скромно прошел в покои Государя. Колэнкур получил приказание от своего государя постараться затянуть переговоры, пока соберется вся французская армия. Однако наш Государь не дал себя обмануть, он прямо объявил Колэнкуру, что делает для Франции более спокойного правителя, а что, если Наполеон грозит новой войной, то она устрашит союзников, и они будут ее вести до конца. Такой ответ повез Колэнкур в Фонтенбло, верст за 50 от столицы, где теперь находился Наполеон.

Ровно в 8 часов подвели Государю серую лошадь под кличкой «Марс». Пропустив прусскую гвардию и нашу гвардейскую кавалерию, Государь последовал за ней рядом с прусским королем и князем Шварценбергом; сзади ехала свита более чем из тысячи генералов и офицеров разных наций. Свиту монархов замыкала русская гвардия, во главе которой ехали великий князь Константин Павлович, генералы Милорадович, Голицын и Ермолов. Дальше шли отборные войска в назначенном порядке. По пути к Парижу Государь часто обращался к своим сподвижникам, говорил с ними о минувших несчастиях, передавал им свои воспоминания. Его светлое лицо сияло тихой радостью. За три версты от города начали показываться парижане. Толпа густела все больше и больше. Все спрашивали: где император? Орлов-Денисов, ехавший с лейб-казаками впереди Государя, беспрестанно повторял одно и то же: «Бела лошадь, белый султан! Белая лошадь, белый султан!» Многочисленные здания Парижа становились все ближе и ближе. Всем хотелось поскорее войти в город, который считался столицей мира, где еще недавно писали людям законы – не только как следует кланяться, или одеваться, но как жить, кому царствовать, кому скитаться. Для русских людей наступал час высшего торжества и мщения за обиды и поругания, нанесенные им два года назад. Еще минута – и сокрушится могущественная власть, простиравшая свои руки от берегов Балтийского моря и Вислы до берегов реки Таго в Испании.

В 9 часов утра войска подошли к предместьям Парижа. У заставы ожидал императора принц Евгений Виртембергский, командир 2-го корпуса; тут же стоял караул от 20-го Егерского полка, того самого, который участвовал в 157 сражениях. Из 7 тысяч человек, перебывавших в строю, осталось только 400, а из 560 офицеров – уцелело 7. Вступивши в заставу, увидели, что необозримые толпы народа заполнили улицы, крыши и окна домов. Сначала показалось, что парижане как будто опасаются, но это молчание продолжалось недолго, лишь несколько минут. Начались расспросы: «Где Государь? Где Александр?» – «Вот он: белая лошадь, белый султан! Как он милостиво кланяется! Как он ласков! Да здравствует Александр!» – «Да здравствует мир!» – громко ответил Государь: «Я вступаю не врагом, а возвращаю вам мир и торговлю». «Мы уже давно ожидали вас, Государь!» – сказал один француз. На это Александр ответил: «Я был бы раньше, но меня задержала храбрость ваших войск».

Французы думали, что к ним войдут полудикие люди, вроде татар, которые едят сырое мясо; люди, изнуренные походами, с непонятным языком в звериных шкурах. Теперь они едва верили глазам: красота русских мундиров, блеск оружия, веселый вид войска, здоровые лица и ласковое обращение, особенно офицеров, знавших французский язык, приводили парижан в изумление. Весть об этом переходила из уст в уста; повсюду слышалась похвала, женщины из окон и с балконов махали белыми платками, делали приветствия руками, и мгновенно весь Париж покрылся радостным приветствием русским войскам и русскому монарху. Крики: «Да здравствует Александр! Да здравствуют русские!», – не умолкали теперь на всем пути. Войска прошли Монмартрское предместье и повернули направо, по бульварам. С трудом можно было ехать, жители на каждом шагу останавливали лошадей и превозносили императора Александра. Многие, ободренные его ласковым приветливым видом, стали кричать: «Долой Наполеона! Не хотим Наполеона!» Другие, более смелые, теснились возле Государя и просили его, чтобы он царствовал над ними: «Царствуйте над нами или дайте нам монарха, который был бы на вас похож!». Удивительно, как уцелел красный кавалергардский мундир императора Александра. Он ехал среди страшной давки. Парижане старались прикоснуться губами или хотя бы руками к победителю Наполеона, подносили к нему младенцев, цеплялись за мундир, за шпоры, хватались за хвост его лошади.

Вступление союзных монархов в Париж

На Елисейских полях Государь остановился: начался церемониальный марш. Сюда устремились со всего города парижане, такой сумятицы еще никогда не было ни на одном параде. Француженки садились на офицерских лошадей, чтобы лучше увидеть Государя.

Конные жандармы не могли удержать народ, который сновал между рядами, теснил и отрывал фланги. Но вот показались русские гренадеры, потом наша гвардия. Французы, пораженные их воинственной осанкой и крепким строем, сразу посторонились и очистили им путь. Они с удивлением смотрели на наши лучшие войска, сделавшие три знаменитых похода – к границам России, через Германию и от берегов Рейна, более трех тысяч верст. Смотр закончился в пятом часу, и Государь отправился в дом французского министра, где первое время имел свое пребывание. Через несколько часов после занятия Парижа было объявлено французскому народу, что император Александр не желает вступать в переговоры ни с Наполеоном, ни с его семейством, а потому пусть французы выберут себе в правителя, кого хотят. Это была давняя мысль Государя, не теперь задуманная, в день торжества и славы, а в тяжкое время, когда Наполеон, не объявив войны, вступил в пределы России. Еще тогда Александр сказал: «Я – или Наполеон, он или я, но вместе мы царствовать не можем».

Наступила ночь. Около дома, где остановился Государь, расположился 1-й батальон Преображенского полка. В шумной столице наступила тишина. Никто не мог поверить, что в ней находится 50 тысяч солдат иностранных войск, если бы по безлюдным улицам не раздавался русский окрик часовых: «Кто идет?».

Со второго дня занятия Парижа в театрах начались представления, стала ходить почта, отворились городские ворота – всем позволили выезд, кто куда пожелает. Словом сказать, жизнь пошла обычным чередом, каждый мог мирно заниматься своим делом. Все удивлялись, что Париж так дешево отделался; все знали, как французы вели себя в завоеванных столицах. Еще живы были в памяти их обиды, оскорбления, грабеж домов, церквей и государственных сокровищ. Такое милосердие имело главной причиной высокий образ мыслей Государя. Ему одному французы были обязаны спасением своей столицы. Французский сенат, то есть высшие сановники государства, объявили Наполеона лишенным престола. Когда эти сенаторы явились к Государю, он им сказал: «Человек, который называл меня союзником, напал на мое государство несправедливым образом, а потому я веду войну не с Францией, а с ним. Я – друг французов. Чтобы доказать вам мою дружбу, я возвращаю вам всех пленных, находящихся в России. Я уступаю их Сенату в уважение сделанного им постановления». Сенат, выслушав эти слова, положил их записать в журнал и обнародовать во всеобщее сведение. Кроме того, он прибавил от себя: «Император Всероссийский утешает 200 тыс. семейств, дарует свободу несчастным французам, которых жребий отдал в его власть. Воздадим же вечную благодарность за великодушный поступок, о котором летописи мира еще нигде не упоминали».

Что же в это время делал главный виновник войны, тот, от которого отказывалась теперь сама Франция? Наполеон долго не знал, что союзники пошли на Париж. Его окружали партизаны, а он думал, что против него главные силы. Когда дело объяснилось, вся армия единодушно требовала вести ее на спасение столицы. На дороге император бросил ее и поскакал на почтовых. Он явился поздно: маршалы уже подписывали перемирие, на завтра назначено вступление в Париж. Тогда Наполеон послал, как было сказано, министра Колэнкура, который, встретившись с нашим Государем, привез ему такой ответ: отказаться от престола. Наполеон был вне себя от гнева. Он страшно ругал австрийцев, пруссаков и отзывался хорошо только о нашем Государе: «Еще не все погибло! – сказал он и приказал назначить смотр. Объехав войска, Наполеон сошел с лошади и вошел в ряды солдат. Лицо его горело, голос дрожал: «Солдаты! Неприятель укрыл от нас три перехода и овладел Парижем! Нужно его выгнать оттуда. Нашлись недостойные французы, которые протянули руки чужеземцам. Поклянемся победить или умереть, но отомстить за оскорбление, нанесенное нашему Отечеству и нашему оружию!» – «Клянемся!» – отвечали старые солдаты. И вся армия была готова умереть за человека, который умел приковать к себе сердца солдат точно волшебной силой. Не так думали маршалы, офицеры: им надоело вечно воевать, хотелось и покоя: другие не любили императора за его грубое обхождение; иным, привыкшим к щедрым наградам, не нравилось его теперешняя скупость. Как бы там ни было, Наполеон, увидев собравшихся маршалов, догадался в чем дело, он понял, что его хотят покинуть и добровольно отрекся от престола в пользу сына.

Маршалы, получив письменное отречение, повезли его в Париж к императору Александру. Может быть, дело Наполеона и выгорело, если бы в то самое время, пока маршалы разъезжали между Парижем и Фонтенбло, не изменил маршал Мармон, тот самый, который защищал Париж. Он увел свои войска с важной позиции, которую занимал по приказанию Наполеона, а его войска составляли почти треть всей армии. Узнав об этом, Наполеон упал духом, горько жаловался на измену и потом приказал позвать всех маршалов, бывших в Фонтенбло. «Успокойтесь, господа, – сказал он им, – не будет больше проливаться кровь! Живите мирно. Вы желали иметь отдых – и отдыхайте. Только пуховики скорее вас погубят, чем биваки», – с этими словами Наполеон отдал им другую бумагу, в которой отрекался от престола Франции не только за себя, но и за своих наследников.

Бывшему императору назначили в пожизненное владение островом Эльбу и пенсию в 500 тысяч рублей; позволили взять с собой на остров 700 или 800 старых гвардейцев. Императрице и ее сыну назначили владение в Италии. Все это выхлопотал император Александр, австрийцы ничего не хотели давать. Маршал Макдональд и Колэнкур повезли к Наполеону окончательный договор, скрепленный подписями и печатями. Верность этих двух генералов очень тронула Наполеона: «О, если бы у меня не было жены, сына, братьев, сестер, я разорвал бы этот договор на тысячу кусочков». После этого он еще долго и много с ними говорил. Он никогда еще не говорил так много, так задушевно. Когда Колэнкур ушел, Наполеон задумал покончить с собой. Этот железный человек не выдержал гнетущей тоски и принял яд, который держал при себе со времени похода в Россию. В 3 часа ночи он опять велел позвать Колэнкура, отдал ему портфель и письма для передачи жене и просил не оставлять его семейства. Тогда Колэнкур догадался в чем дело: у него потекли слезы. Он хотел броситься за доктором, но Наполеон остановил его. Однако яд не подействовал: случилась рвота, а потом упадок сил. «Судьба решила, что нужно жить, – сказал он, – и ожидать, что она пошлет».

Пришел Макдональд, от которого этот случай скрыли. «Вы благородный человек, – сказал ему бывший император, – и я хотел бы вас наградить не одними словами. Почестями я не распоряжаюсь больше, денег у меня нет, да вы и не захотите их. Вот сабля, которую часто я носил. Сохраните ее в память обо мне и передайте вашим детям», – Макдональд обнял Наполеона, и они расстались.

Фонтенбло совсем опустел, почти все сподвижники бывшего императора уехали в Париж. Остались возле него лишь немногие преданные ему люди, и он не находил уже слов, чтобы их благодарить, а только пожимал им руки. Накануне отъезда из Парижа приехали комиссары, назначенные от великих держав, проводить Наполеона. От России был назначен граф Шувалов, которому Государь сказал: «Вы отвечаете мне головой за жизнь Наполеона. Наш долг уберечь его от оскорбления и невредимо доставить на остров Эльбу».

В день отъезда Наполеон пожелал проститься с гвардией. Она была собрана тут же, на дворе, возле дворца. Наполеон прошел между рядами, остановился среди солдат и сказал им: «Солдаты, старые мои товарищи, которых я встречал на пути к чести! Нам нужно расстаться! Я мог бы остаться еще среди вас, но для этого необходимо продолжать борьбу жестокую: биться и с чужеземцами, и поднимать усобицу, а я не хочу больше терзать Францию. Отдыхайте – вы заслужили отдых и – будьте счастливы! Не жалейте меня. Я буду жить для того, чтобы описать потомству ваши великие дела. Желая обнять каждого из вас, я обнимаю это знамя, которое представляет вас». Наполеон обнял знамя вместе с генералом, который держал его в руках, среди восклицаний и слез.

Путешествие Наполеона становилось все опаснее и опаснее, по мере того, как он с комиссарами двигался на юг. Через Лион, где было много рабочих, приверженцев Наполеона, проехали ночью. Но дальше прямо кричали: «Долой тирана! Смерть тирану!» В Авиньоне толпа требовала выдачи корсиканца, хотела утопить его в реке. Комиссаров же встречали везде дружелюбно, кричали им: «Да здравствуют союзники!»

В одном месте народ остановил карету, в которой сидел генерал и требовал выдачи Наполеона. Графу Шувалову стоило больших трудов спасти его от явной смерти. Он переодел Наполеона в русский мундир. Вот эти-то оскорбления и приходили на ум бывшему императору, когда он решился отправиться к Фонтенбло. В русском мундире он молча сидел, не шевелясь, и только по временам презрительная улыбка искажала его холодное лицо. Наконец, он не выдержал и заплакал. Сознавал ли он в эти тяжкие минуты свои ошибки, свои заблуждения, осталось неизвестным.

15-го апреля Наполеон сел на английский фрегат и на 6-й день плавания высадился на остров Эльбу. Жители острова, готовые принять своим государем такого знаменитого гостя, встретили его с восторгом.

Книга вторая

◆ СВЯТОСЛАВ КНЯЗЬ КИЕВСКИЙ ◆

◆ ЗАВОЕВАНИЯ МОНГОЛОВ И БИТВА НА КАЛКЕ ◆

◆ АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ ◆ КУЛИКОВО ПОЛЕ ◆ ПОХОДЫ ТАМЕРЛАНА ◆

◆ ОСАДА И ВЗЯТИЕ КАЗАНИ ◆ УКРАИНСКИЕ КАЗАКИ ◆

◆ ЗАЩИТА ТРОИЦКО-СЕРГИЕВА МОНАСТЫРЯ ◆

◆ ГЕТМАН БОГДАН ХМЕЛЬНИЦКИЙ ◆

◆ ВОИНСКИЕ ЗАБАВЫ И ПЕРВЫЕ МОРСКИЕ ПОХОДЫ ПЕТРА ВЕЛИКОГО ◆

◆ НАРВА И ПОЛТАВА ◆ ПОБЕДЫ РУМЯНЦЕВА НАД ТУРКАМИ ◆

◆ ЗАПОРОЖСКОЕ БРАТСТВО ◆ ШТУРМ ИЗМАИЛА ◆

◆ ПОХОДЫ СУВОРОВА В ИТАЛИИ ◆ ШВЕЙЦАРСКИЙ ПОХОД ◆

◆ БОРОДИНСКАЯ БИТВА ◆ НАШИ ПАРТИЗАНЫ ◆

◆ АСЛАНДУЗСКАЯ ПОБЕДА И ВЗЯТИЕ ЛЕНКОРАНИ ◆

◆ ВЫСТУПЛЕНИЕ НАПОЛЕОНА ИЗ МОСКВЫ ◆

◆ НАСТУПЛЕНИЕ В ЧЕЧНЮ И ДАГЕСТАН ◆ ЗАЩИТА ГЕРГЕБИЛЯ ◆

◆ КЮРЮК-ДАРА ◆ ЧЕРНОМОРСКИЕ ПЛАСТУНЫ ПОД СЕВАСТОПОЛЕМ ◆

◆ БЛОКАДА КАРСА В 1856 году ◆

◆ ЭКСПЕДИЦИЯ ГЕНЕРАЛА ЕВДОКИМОВА В АРГУНСКОЕ УЩЕЛЬЕ ◆

◆ ГУНИБ ◆ ДЕЛО ДВАДЦАТИ КАЗАКОВ ПРИ ЧАГРАЕ ◆

◆ ПОХОД В ХИВУ ◆

Святослав князь Киевский

Святослав был среднего роста, но вид имел богатырский: шея крепкая, плечи широкие, усы и брови густые, голова бритая, сбоку длинный чуб. Поэтому чубу узнавали людей знатного рода. В одном ухе он носил золотую серьгу с двумя жемчужинами, между которыми был вставлен красный камень, рубин. Святослав, по обычаю того времени, одевался просто: полотняная рубаха без ворота, такое же исподнее и длинные простые сапоги; жизнь вел суровую, не боялся холода и жары; во время походов спал на войлоке, с седлом под головами. Никогда не возил с собой запасов, а питался тем, что попадалось на охоте, и сам жарил на углях конину или дичь. Всю свою жизнь Святослав провел в походах и битвах. Он всегда был готов принять бой. Подобно барсу, он перескакивал с одного конца русских земель на другой, побивая врагов, но прежде, чем на них накинуться, посылал сказать: «Иду на вас». Такая же, как и князь, была дружина Святослава. С ней он делил и радости, и горе: это была его семья, его лучшие друзья, товарищи. Только добрый воин мог служить в дружине Святослава.

В царствование греческого императора Никифора Фоки, в 967 году явился из Цареграда в Киев посол и просил от имени своего государя идти войной на болгар. Греки никак не могли осилить болгар и, главным образом, потому, что они жили в местах гористых, покрытых лесами, изрытых оврагами – ни пройти, ни выйти. Один греческий царь, тоже Никифор, как-то пропал там со всем своим войском. Хитрый посол привез с собой для раздачи дружине 27 пудов золота, а посулил еще больше; он подал князю совет удержать Болгарию, как свою землю, лишь бы только он успел ее занять. Заманчивы были эти советы, заманчивой казалась богатая добыча, и князь согласился. Он велел созывать охотников, собралось 10 тысяч руссов, готовых на все под начальством таких славных воевод, как старый Свенельд, богатыри – Сфенкель, Икмор и много других. В августе того же года Днепр покрылся ладьями: это были руссы. Днепром они вышли в море, держась берега, повернули в Дунай. Болгары, почуяв беду, спешили к Дунаю, чтобы задержать на высадке страшных врагов. Их собралось до 30 тысяч, но руссы быстро сошли с ладей, прикрылись щитами и, обнажив мечи, сразу очистили себе путь. Болгарская рать бежала в крепость Дористол, нынешнюю Силистрию, а царь Болгарии, узнав об этом постыдном бегстве, умер от горя. В два года князь Святослав овладел всеми городами по Дунаю и сел княжить в Переяславце, в самом устье реки. Тогда только греческий царь увидел, что призвал Русь на свою же голову; он оставил прежнюю гордость и приглашал болгар мириться. Те с радостью согласились, и новые друзья, чтобы скорее выжить Святослава, подкупили печенегов напасть на Киев. Так и случилось. Оттуда явились послы и сказали князю: «Ты, княже, чужой земли ищешь и чужую землю соблюдаешь, а свою совсем бросил. Чуть было не взяли нас печенеги, и матерь твою, и детей твоих!». Святослав покинул Болгарию и понесся в Киев. Поневоле или по своей охоте, но печенеги отошли, Киев был спасен. Не долго Святослав оставался в родном городе; его тянуло туда, в новый край: там ждала его слава, великие дела. «Не любо мне в Киеве, – сказал князь матери и боярам, – хочу жить на Дунае, в Переяславце. Тот городок – середина моей земли. Туда сходится все добро: от греков – золото, паволоки, вина, овощи; от чехов и венгров – серебро и кони; из Руси – меха, воск, мед, челядь». Так говорил Святослав и, похоронив свою престарелую мать, великую княгиню Ольгу, поспешил опять к заветным берегам. Но тут, в Болгарии, подул уже другой ветер. Болгары расхрабрились, вышли из города и чуть было не побили руссов. Святослав воскликнул: «Здесь нам погибнуть! Потягнем же мужски, братья и дружина!». Болгары бежали, город был взят с копья, т. е. приступом. Быстрым походом внутрь страны Святослав забрал все города между Дунаем и Балканскими горами, взял и саму столицу, Великую Преславу, а в ней пленил царя Бориса со всей его семьей. Отсюда Святослав послал сказать грекам:

«Хочу на вас идти, взять ваш город!» В это время на царский престол вступил Цимисхий, искусный военачальник, отважный воин. Он владел силой непомерной: один кидался на толпу врагов, побивая многих: никто из греков не кидал копья, как он; никто не стрелял так метко из лука, он прыгал, как тигр: поставит рядом 4 коней и сядет на последнего. К людям же был ласков и щедр; ходил сам по больницам, лечил больных. Таков был новый император, с которым пришлось иметь дело Святославу. Верный своему слову, наш князь перешел Балканы и взял Филипполь. Это было весной 970 года. С ним шли болгары, венгры, печенеги – все ждали добычи, зная богатство грека. Греки, устрашенные близостью врагов, выслали послов с приказанием задержать Святослава, если не силой, то хитростью. Князь отвечал, что не выйдет из Болгарии, пока греки не выкупят всех городов и всех пленных и пока не дадут ему великой суммы денег. Цимисхий, получив такой ответ, пригрозил войной. «Пусть не трудится напрасно, – ответил Святослав. – Мы скоро сами поставим свои шатры перед воротами Цареграда. Русь – храбрая дружина: бьет врагов оружием. Ваш царь считает нас бабами и пугает, как пугают малых ребят!» Пока шли переговоры, царь укрепил столицу, вызвал из Азии 10 тысяч войска, а для себя обрядил особую дружину под названием «бессмертных», из храбрейших греков. Недалеко от Адрианополя полководец императора, по имени Варда Жестокий, ждал с войсками руссов. Две части отряда он оставил в засаде, третью выслал вперед. Болгары, печенеги и часть руссов, под предводительством княжих воевод, вступили в битву. Один русский богатырь напал на самого Варду и ударил его мечом по шлему, но Цареградский шлем был крепок:

Варда уцелел. Брат Варды, Константин, подскочил на помощь, замахнулся мечом, а русс в это время пригнулся: тяжелый меч срубил лошади голову. Битва кипела; руссы стали одолевать, как вдруг Варда приказал играть в трубы и бить в бубны. Это был сигнал, по которому должна явиться подмога. По малом времени засада показалась с тыла; болгары, печенеги бросились бежать, а русской дружине пришлось пробиваться. Тем, пока, война и кончилась.

Греки поднесли богатые дары, пообещали скорый мир, и Святослав, обнадеженный, что войны больше не будет, ушел к болгарам. Между тем, ранней весной, Цимисхий изготовился к походу. С высокого балкона своего Цареградского дворца он смотрел, как 300 судов, собранных в заливе, стройно плавали, вели примерный бой и кидали из особых труб, укрепленных на носу, текучий огонь. Наградив щедро гребцов, царь велел двинуть флот в устье Дуная, чтобы запереть руссам обратный путь на родину. Затем, помолившись в храме Софии и в храме Богоматери Влахернской, избавительницы от нашествия тех же руссов, император выступил в поход. Он ехал впереди войска на статном коне, покрытый блестящей броней со шлемом на голове. За ним двигался отряд «бессмертных»: дальше шла пехота, тысяч на 15, и за ней конница, почти столько же. Сзади войска двигались большие обозы с запасным оружием, съестными припасами, осадными машинами и разным инструментом для копания земли. Прежде чем углубиться в Балканские горы, царь разослал во все стороны лазутчиков – узнать, нет ли засады? Оказалось, что проходы свободны. Русский князь, незнакомый с обычаями греков, понадеялся на мирный договор. Его войска были разбросаны по всей Болгарии, сам он находился в Доростоле; отряд Сфенкела в Преславе.

Совсем неожиданно для руссов явился Цимисхий перед болгарской столицей. Он подходил с великим торжеством: гремели бубны, стучали кимвалы или тарелки, трубили трубы, доспехи бряцали, а ратные крики возвещали победу. Руссы схватили свои длинные щиты, подняли их на плечи и стали перед городом в ряды. Битва с обеих сторон была «ровная», пока царь не пустил своих «бессмертных», они смяли левое крыло пешей рати, и она отступила в город, где сейчас же рассыпалась по стенам. Полетели стрелы, камни, но скоро стемнело и битва прекратилась. На другой день – это было в Великую Пятницу – Цимисхий пошел на приступ. Греки кидали в город из особых камнеметных машин тяжелые камни, пускали копья и стрелы, наконец, приставили лестницы и полезли наверх. Сфенкел снял руссов со стен и отвел их в царский дворец. Тогда греки, при помощи болгар, отбили ворота. Тут их встретили болгары, встретил сам болгарский царь, бывший в плену, и Цимисхий, обласкав их, приглашал стать на брань против общих врагов. Греки, рассыпавшись по улицам, убивали встречных, бросались грабить и, наконец, добрались к царскому дворцу. Из многих ворот одни стояли не заперты, собственно, для приманки. Руссы поджидали скрытно под стеной и секли головы всем, кто в них вбегал: медные и золоченые шишаки раскатывались по двору, как горох. Когда подъехал Цимисхий, то послал пехоту в приступ, но руссы отбили этот приступ; тогда он отвел свое войско и велел перебросить огонь. Дворец запылал, руссы, в числе 7 тысяч, сомкнув ряды, оставили двор. Полки Варды, а также болгары, которые сражались теперь за греков, окружили руссов. В жестокой сечи много их пало, и лишь малая часть храбрецов пробилась с воеводой во главе. Он отвел их к Дористолу, где находился князь Святослав, застигнутый врасплох, оставался в чужой стороне без союзников, без конницы. До сих пор он нападал первый; теперь должен был ждать, пока на него нападут, искать спасения в обороне. Такой способ войны был не по нему.

Медленно приближался Цимисхий к Дористолу. Передовой отряд пехоты осматривал окрестные леса, овраги – нет ли где засады. Несколько русских молодцов, подстерегавших греков, были захвачены и перебиты. Когда Цимисхий подошел к городу, русские дружины их ожидали, совсем готовые к бою. Они плотно сомкнули свои щиты, выставили вперед копья и стояли грозной стеной. Греки перестроились в боевой порядок: посередине встала пехота, на флангах – конница, в железных латах; спереди, прикрывая фронт, – легкая пехота, стрелки из лука и пращники. Еще на ходу они пускали стрелы, метали камни. Русские дружины продвинулись чуточку вперед и дали отпор; 12 раз они отбивали нападение греков. Победа колебалась: ни та, ни другая сторона не брала вверх. Под вечер, на закате солнца, Цимисхий собрал всю конницу и сам повел ее на руссов; он первый бросил царское копье. С трубным звуком и бранным кликом ударили всадники на утомленных руссов, и те должны были укрыться в город. Греки запели победные песни в честь императора, он щедрой рукой раздавал им чины, награды, угощал обильными пирами. На другой же день греки стали окапывать свой лагерь высокими валами, сверху, на насыпи, они водружали копья и вешали на них щиты. К довершению беды, показались на Дунае суда, странные для руссов. Они поспешно убрали свои ладьи на берег и в тот же день, в своих кольчужных бронях, с длинными до самых ног щитами, вышли в поле еще раз переведаться с врагом. Опять завязалась битва и долго шла без перевеса, пока один из греков не поразил копьем храброго великана Сфенкела. Потеряв воеводу, руссы отступили. Тут греческий богатырь Федор Лалакон побил их множество своей железной булавой; он размахивал ею как пером, дробя руссам головы и шлемы.

С той поры, как прибыли суда и заградили руссам выход в море, Святослав увидел, что надо сесть в крепкую осаду, а потому велел обрыть глубоким рвом весь город. Но у него не было съестных припасов, и вот, в самую темную ночь, когда лил пресильный дождь, 2 тысячи руссов тихо сели в свои утлые ладьи и пошли на поиски. Они успели обшарить все окрестные места и, нагрузившись вдоволь, возвращались домой, как заметили на берегу греческий обозный стан: люди поили лошадей, собирали сено, рубили дрова. В одну минуту руссы причалили, обошли их лесом, разгромили и с богатой добычей вернулись в город. Дерзость руссов, сидевших в осаде, поразила царя; он собрал корабельных воевод и объявил смертную казнь тому, кто их пропустит на реку. С тех пор греки стали зорко стеречь; накопали кругом рвы, поставили стражу и держали ее днем и ночью. Русь не унималась; ежедневно выходила в поле, ежедневно побивала, множество врагов. В том и другом лагере были удальцы, готовые на все, лишь бы показать свою отвагу и богатырскую силу.

На одной вылазке руссы наступали на окопы с тем, чтобы добраться до машин, кидавших в город камни. На них пустился с небольшим отрядом всадник в дорогих латах, блестящем шлеме и на прекрасном коне; сбруя была украшена золотыми бляхами и расцвечена камнями. Или всадник был во хмелю, или лошадь его попала в яму, только он свалился наземь. Руссы подумали, что это сам император, кинулись к нему, изрубили на мелкие кусочки и, взяв голову с собой, воткнули на копье и поставили ее на башне. Однако это был не император, а царский родич Куркуй. У руссов были свои богатыри;

особенно прославился Икмор, первый муж в рати Святослава. Под его начальством руссы вышли на другой же день опять на вылазку. Греки наступали своим обычным строем, который назывался у них «фалангой». Икмор врезался в эту фалангу и косил своим мечом, точно косой. Тогда на него наскочил грек Анема и нанес ему такой удар, что правая рука и голова Икмора отлетели сразу прочь. Руссы подняли крики и вопли; тем смелее напирали греки, издавая крик победы. Руссы, закинув щиты, опять отступили в город; много храбрых бойцов покинули они в поле. Наступила ночь. При ярком свете Луны они снова вышли, разошлись везде по полю и собрали трупы; другие в это время готовили под стенами костер. Стащивши все трупы, закололи над ними несколько пленных и подожгли костер. Так они погребали своих братьев, по обрядам языческой веры. На другой день Святослав стал думать с дружиной: как им быть и что дальше делать? Одни давали совет уйти в темную, глухую ночь, другие говорили, что лучше взять мир. Все были согласны, что греческие суда со своим текучим огнем страшнее всего. «Пожгут они наши досчатыя ладьи!», – тяжко вздохнул Святослав и также отвечал тем и другим: «Деды и отцы завещали нам храбрые дела! Станем крепко. Нет у нас обычаев спасать себя постыдным бегством. Или останемся живы и победим, или умрем со славой! Мертвые срама не знают, а убежавшие от битвы, как покажемся людям на глаза?!» Дружина отвечала единодушно, что рада умереть за князя, за старую дедовскую славу.

22 июля Святослав вывел свое войско и запер ворота, чтобы никто не вздумал спасться за стены. В тесном строе, выставив копья, руссы двинулись на греков, князь шел впереди. Богатырь Анема, тот самый, который убил Икмора, скакал теперь на князя, поразил его в плечо и свалил на землю. Кольчужная броня и щит спасли Святослава от смерти. За то богатырь тут же погиб от рук верной дружины. Дружно и сразу ударили руссы, так что греки побежали врассыпную. Тогда выехал сам император с отрядом «бессмертных». Загремели бубны, зазвучали трубы; бежавшие всадники повернули коней и вслед за «бессмертными» поскакали на руссов. Грозен был их железный несокрушимый строй, и не сдобровать бы грекам, если бы на их счастье не случилась такая беда. Воздух был душен, люди задыхались от жажды, во рту пересохло, нечем дышать.

Вдруг разразилась гроза, закрутил вихрь и засыпал руссам глаза. Сразу набежали тучи, полил, как из ведра, дождь, и в то же время напал сзади Варда с сильным отрядом: он держал дозор и вовремя явился, чтобы вырвать победу, венчавшую руссов.

Расстроенные натиском спереди, теснимые сзади, среди вихря и ливня, они с трудом пробились к стенам и тут, с наступлением ночи, битва затихла сама собой. Тяжкую ночь провел великий князь Святослав! Сам он ранен, истекает кровью; его лучшие вожди-сподвижники: Сфенкел, Икмор и много других сложили свои богатырские головы в частых боях, а сколько простых воинов разбросали свои кости в этой предательской земле – и не перечесть. Одна сегодняшняя битва стоила, по меньшей мере, 15 тысяч, а что же будет дальше? Греки сильны, путь к Дунаю заперт – ни пробиться, ни уйти. Долго думал князь, думал, страдая душой, и решился. На другой день он послал к Цимисхию просить мира. Греческий император даже обрадовался: он не знал, как ему быть с русскими, а теперь они сами просятся уйти! Царь на радостях послал подарки. «Возьмем их, – сказал Святослав, – а когда будем недовольны греками, возьмем побольше». Затем начались переговоры. Святослав обязался выйти из Болгарии, Цимисхий обещался дать свободный выход и снабдить на дорогу хлебом. Каждый воин получил тогда по 2 меры хлеба, а всех воинов по этому расчету оказалось 22 тысячи, прочие 38 тысяч погибли в боях. По заключению мира обе стороны клялись соблюдать его вечно.

Руссы клали к подножьям идолов золото и говорили: «Пусть мы пожелтеем, как это золото, пусть будем изрублены своими же мечами, если нарушим нашу клятву». Греки, как христиане, давали присягу перед крестом и Евангелием. Когда все было кончено, Святослав просил царя повидаться; ему хотелось видеть богатыря, который мог его осилить. Царь и сам был не прочь повидать Святослава, почему охотно согласился. Он приехал на берег Дуная в золоченом вооружении, с большой конной свитой. От другого берега тем временем отчалила ладья, в которой сидел могучий Святослав, узнаваемый лишь по своей жемчужной серьге; он греб веслом вместе с другими.

Свидание Святослава с Цимисхием

Подъехав к тому месту, где стоял император, Святослав поговорил немного, сидя на ладье, и отплыл обратно. Лицо у него все время было мрачное, густые брови сдвинуты.

Торжественно въезжал в свою столицу победитель руссов, Иоанн Цимисхий. Еще далеко за городской стеной встретили его патриарх со всем духовенством, встретили вельможи, горожане и при пении хвалебных гимнов поднесли ему драгоценные подарки: скипетры и златые венцы, как знаки великой победы. Тут же стояла колесница, обитая золотом, запряженная четверкой белых коней. Венцы и скипетры Цимисхий взял, но сесть в колесницу отказался. Он поставил на нее икону Богоматери, взятую в Болгарии, а на золотой беседке разложил багряное одеяние и венцы пленного царя Бориса. Сам же, на чудном коне, увенчанный диадемой, следовал сзади, держа в руках венцы и скипетры. Весь город был убран, как богатый терем. Повсюду были развешены багряные одежды, золотые паволоки, лавровые венки. Окончив шествие, царь вступил в храм Св. Софии и после благодарственной молитвы посвятил Богу великолепный царский венец Болгарии, как первую и главную корысть победы. После этого он торжественно шествовал во дворец, в сопровождении пленного царя Бориса, всех вельмож и всего синклита. Тут, во дворце, было приказано Борису сложить с себя знаки царского достоинства: шапку, обложенную пурпуром, вышитую золотом и осыпанную жемчугом, багряную одежду и красные сандалии. Взамен того, Бориса стали величать «первостепенным боярином».

В то самое время, когда ликовал Цареград, дощатые ладьи руссов пересекали море, направляясь в родную землю. Но на пути их ждали печенеги, народ-кочевник, совсем дикий, живший грабежом. Болгары заранее переслали им весть, что Святослав идет с малой дружиной, а добычу везет большую, – так они бы не зевали. Печенеги ждали руссов у порогов, это самое опасное место на всем длинном пути. «Не ходи, князь, – говорил старый муж Свенельд, – не ходи к порогам, там стоят печенеги…». Князь не послушался: он не привык бросать свою дружину. Поднявшись к порогам, Святослав увидел, что пройти нельзя, и опять спустился назад. Он стал на зимовку по Белобережью, между нынешним Херсоном и Николаевом. Его воины терпели здесь большую скудость, страдали от стужи, болели и мерли от голода. Хлеб скоро вышел; они ели конину, да и той под конец не хватало; ели больше рыбу, – без хлеба, без соли. Как только прошел лед, руссы стали подыматься и шли теперь на пролом. В камышах, в засаде, сидели печенеги и разом окружили заморенных руссов. В жестокой сече погибла дружина, пал Святослав и спасся лишь один Свенельд. Все прочие погибли. Печенежский князь Куря сделал из черепа Святослава чашу-братину и пил из нее в память победы над русским князем.

Завоевания монголов и битва на Калке

На севере от Китая, в обширной монгольской степи, издревле кочевали племена монголов. Здесь они пасли стада быков, овец, табуны лошадей, и как только съедался подножный корм, складывали свое имущество в кибитки и переходили на другое место. В то время, когда пастухи стерегли стада, прочие кочевники или занимались охотой, или воинскими упражнениями: стреляли из лука, скакали верхом, арканили диких лошадей, что было их любимым развлечением. У них даже женщины отлично стреляли. Если на одном и том же пастбище встречались два племени, то между ними начиналась война; то племя, которое оставалось победителем, удерживало пастбище за собой, а побежденное уходило искать себе другое. Частые бескормицы в степи заставляли монголов переходить китайскую границу. Тогда китайцы, чтобы защитить свои владения от этих незваных гостей, сложили вдоль границы высокую стену, которая тянулась на тысячи верст. Между ханами монгольских орд появлялись иногда воинственные предводители; они успевали подчинить себе не только соседние племена монголов, но устрашали китайцев и другие народы. Большей же частью монгольские племена жили розно, часто ссорились, истребляли друг друга в междоусобных войнах. Так жили они до XIII века. В это время в одном из улусов, кочевавших в дальней Манжурии, у хана Исугея родился сын, названный Темудзином. У монголов сохранилось сказание, что ребенок держал, зажавши в кулак, запекшуюся кровь. Никто не мог понять, что это значит, пока один старик не объяснил следующим образом: «Этот ребенок, – сказал он, – сделается могущественным монархом. Он покорит все земные царства, разорит многие страны и повергнет в бедствие многие народы. Вот что означает эта кровь». Оставшись на 13-м году после смерти отца, Темудзин рос среди постоянных опасностей и тревог войны; в свободное время он занимался охотой или же присматривался к тому, что делалось у ближайших его соседей, китайцев: изучал их нравы, обычаи, законы. Темудзин с молодости приучил себя переносить муки голода и жажды, полюбил военное дело, научился распознавать людей и постигать трудную науку управлять народом. Его родовой улус был невелик – тысяч 5 или 6 кибиток, но как только Темудзину исполнилось 20 лет и как только старшины провозгласили его ханом, он сейчас же начал завоевания. Суровый и неумолимый, когда ему сопротивлялись, Темудзин был щедр, справедлив, ласков с теми, которые признавали его власть. И благодаря этому в 20 лет он сделался повелителем многочисленных и воинственных племен от Манчжурии до Иртыша, от Байкала до Тангута, что на западе нынешнего Китая. Разрозненные и доселе враждебные племена монголов он сплотил в одну силу – страшную, непобедимую. В некоторых наиболее важных случаях Темудзин собирал всех подвластных ему ханов, чтобы посоветоваться с ними о самых важных делах. На одном из таких собраний ханы дали Темудзину титул «Чингис-хана», «владыки сильных», под этим именем он известен в истории.

Чтобы водворить порядок между подчиненными ему народами, Чингис-хан назначил каждому племени участок земли, на котором оно могло пасти свои стада. Для потребностей военного времени каждое семейство, или кибитка, делилось на десятки, из десятков составлялись сотни, из сотен – тысячи, со своими начальниками: десятником, сотником и тысячником. Как только была объявлена война, каждый десяток выставлял 2 или 3 воина. В войсках Темудзина сохранялось точно такое же деление на части: десяток, сотня, тысяча, десять тысяч; начальники десяти тысяч назывались по-русски «темниками». Ни в одном войске не было такой строгой дисциплины, как у монголов: ослушника наказывали смертью. Начальник сотни или какого бы то ни было отряда не смел без приказания подать и не смел принять помощь от другого.

За нарушение этого правила также казнили, как и за бегство с поля битвы. Перед походом или перед битвой начальники делали самый строгий и подробный осмотр – оружия, лошадей и положенных вещей. Жалованья войска не получали, довольствовались добычей, которую делили на равные части особые чиновники. Выступая в дальние и степные походы, монголы запасались сушенным, или же вяленным, мясом и высушенным сыром; в крайности – ели верблюдов, заводных лошадей, не брезгуя дохлятиной. Вообще, они ели без разбора все, что попадалось. Чингис-хан запретил считать что-либо нечистым. Монголы имели довольно хорошее вооружение: лук с колчаном для стрел, секиры, кривые сабли, копья с крючьями, чтобы стаскивать неприятельских всадников: некоторые надевали шишаки – железные или кожаные; имели, сверх того, щиты. Более легкая конница назначалась в охрану, на разведки, а тяжелая – для последнего удара.

Каждый монгол имел одну, две, даже более заводных лошадей. Они отлично стреляли из лука и кидали налету копье, иногда спешивались, не уступая в этом случае пехоте. Для боя монголы строили войско в несколько линий с резервом; впереди у них обыкновенно сражались союзники или побежденные народы. В случае сильного отпора монголы притворно отступали, наводя противника на свои резервы, а в это время обскакивали его с флангов, пускали тучи стрел и потом уже кидались врукопашную. Иногда они обращались даже в бегство и, утомив своего врага, пересаживались на заводных лошадей, поворачивали к нему фронт и стремительно кидались в атаку. Разбитого неприятеля гнали без устали, истребляли до последнего человека. Во время боя начальник части, стоя сзади, следил за ходом дела и подавал сигналы то трубой, то знаменем; все боевые движения монголов совершались быстро, с замечательной точностью и порядком. Если по пути им встречался сильно укрепленный город, то они, прежде всего, разоряли окрестности, чтобы лишить жителей всякой надежды на продовольствие, потом старались выманить гарнизон из города и разбить в открытом поле. Если это средство не удавалось, тогда монголы окружали город палисадом или же валами, а затем приступали к осаде, хотя все осадные работы вели не сами, а при помощи окрестных жителей или пленников. Вот отчего их войско не только никогда не уменьшалось, но даже увеличивалось; монголы умели делать осадные машины, знали употребление греческого огня, вели подкопы, спускали воду – все то же, что знали древние греки и римляне. Но чаще всего брали города хитростью: пообещают жителям пощаду или же притворно уйдут прочь, а потом набросятся и перережут всех до единого; город разрушат. Чингис-хан обыкновенно заранее собирал известия о стране, которую намеревался покорить. Для этого он посылал лазутчиков, большей частью под видом купцов, которые разузнавали на месте, подговаривали жителей и, возвратившись домой, доносили об успехе дела. Тогда на общем собрании всех ханов решался поход.

Владетелю страны, обреченной на завоевание. Чингис-хан предлагал на выбор: или покориться, или потерять все, что имеет. Покориться монголам – значило: дать заложников, принять монгольских правителей, допустить исчисление народа, платить десятину, отдать десятого человека в их войско и со ста штук скота – одну. Ответ требовался короткий – согласны или не согласны. В последнем случае монголы вступали в неприятельскую страну: впереди и по бокам главной армии двигались сильные охранные отряды; сзади гнали скот и заводных лошадей. Как только встречалась неприятельская армия, все эти отдельные отряды быстро сходились в назначенном месте. Такие движения обыкновенно приводили в недоумение неприятеля, не знавшего, где главные силы. Самые широкие реки, например, Аму-Дарья, Днепр, не могли остановить монголов. Обвязанные турсуками[12], с оружием, с запасами, они переплывали эти реки, ухватившись за лошадиные хвосты; иногда тащили свою кладь сзади, на камышовых плотах. Таковы были монголы, бедные кочевники, выступавшие на степных конях с намерением завоевать весь мир. И это был первый пример, чтоб конница могла пуститься на такое больше дело.

Став повелителем Монголии, Чингис-хан обратил, прежде всего, свои силы против Китая. Это было одно из самых древних государств мира, с многочисленным народонаселением, людными и богатыми городами, с прекрасными почтовыми дорогами и каналами. Но китайцы никогда не отличались воинственностью, духом; при защите Отечества они полагались больше на свои стены, чем на самих себя. Чингис-хан завоевал обширную Китайскую империю по частям, начиная с западных границ, именно с Тангута. В 1211 году могущественный вождь монголов двинулся от берегов Керулани на северный Китай. В 40 дней монголы прошли 750 верст, или расстояние до Великой китайской стены. Лето простояли на отдыхе – монголы имели обыкновение откармливать летом лошадей, – осенью начались военные действия и продолжались три года. Пекин, столица Китая, был взят и разграблен; войска разбиты, богатая, людная страна пришла в трепет. Монголы достали здесь богатейшую добычу, и Чингис-хан получил новые средства для продолжения своих опустошительных завоеваний. Для его властолюбия казалось еще недостаточным иметь более двухсот миллионов подданных. Его тянуло на Запад, в цветущие мусульманские страны Средней Азии, где протекает Сырь-Дарья, где область Ферганская, Бухара, Хива, Балх, Персия – все это были владения сильного Харезмийского султана Магомеда; ему принадлежала даже часть Индии. Подосланный купцом шпион Чингис-хана где-то был убит, и этот простой случай решил судьбу обширного государства. Монголы откормили лошадей на берегах Иртыша и осенью 1219 года двинулись на юг. Их было 600 тысяч. По пути к ним приставали союзники, так что силы монголов возросли до миллиона.

Города: Бухара, Отрар, Джейт, Ходжент, Самарканд, Хива и столица Харезмийского царства Ургенч были покорены сыновьями Чингис-хана, или его полководцами. Две султанские армии под стенами Самарканда и Ургенча потерпели поражение; сам султан, перейдя Аму-Дарью, бежал в Персию и в погоню за ним Чингис-хан направил 30 тысяч конницы под начальством своих полководцев: Чепе, Сутубая и Тугачара. Он дал им приказ: идти до тех пор, пока не схватят султана; щадить тех, кто будет просить пощады и истреблять тех, которые сопротивляются; города их предавать огню, детей обращать в рабство. «Вы должны окончить ваш поход в три года», – сказал им на прощание Чингис. – «Я не останусь в этой стране, я возвращусь в Монголию и там вы присоединитесь ко мне, пройдя через пустыни». По следам несчастного султана полководцы прошли с огнем и мечом Хоросан – через Балх, Герат, Нишабург и приблизились к Каспийскому морю. Крепость Рей, на южной стороне этого моря, была срыта, жители умерщвлены. Страх и ужас напал на Персию. Харезмийский султан ускакал в крепость Карандар; его уже видели монголы, даже ранили его лошадь стрелой, но он скрылся на пустынном островке и здесь получил страшное известие, что его жены, дети и все его богатства попали в руки монголов. Султан не пережил этого несчастия: потерял сознание и вскоре умер. Не нашлось савана, чтобы одеть труп бывшего повелителя Средней Азии: его закутали в кожух и предали земле. Это было в феврале 1221 года. С небольшим в два года сильное царство было разрушено и бóльшая его половина принадлежала Чингис-хану. Его не могли задержать ни многоводные реки, ни бесплодные солончаковые или песчаные пустыни. Еще менее могли остановить завоевателя укрепленные города. Вот, например, как монголы взяли город Мерв. В продолжение трех недель туркмены делали ежедневные вылазки и немало истребили своих врагов. Такое упорство вывело из терпения Тули, младшего сына Чингиса. Он сошел с коня, покрыл голову щитом и бросился к городским воротам; монголы устремились за ним. Тогда туркмены скрылись в город и началась осада. Эмир увидел, что дальнейшее сопротивление ни к чему не приведет, и вышел из города с богатыми подарками. Тули принял эти подарки, потом отдал приказ снести в одно место все богатства. Двести комиссаров должны были принять и поделить их на равные части. Когда это приказание было исполнено, жителям объявили, чтобы они все до одного вышли из города. Когда они исполнили и это, то их развели по войскам и истребили; город сравняли с землей. Бамиана была взята штурмом. Чингис-хан, в отмщение за смерть своего любимого внука, убитого стрелой, приказал умертвить всех защитников, не различая ни пола, ни возраста. Наконец, конные полчища монголов остановились у подножия Гинду-Куша, за которым начиналась Индия. Этот высокий горный хребет до сих пор удерживал многих завоевателей: попрек пути торчали высокие горы, с крутыми подъемами, покрытыми обледенелым снегом, с перевалами до 4 верст высотой. Как только Чингис-хан получил известие, что Джеладин, сын и преемник Магомеда, собрал близ города Газни армию в 70 тысяч, он приказал монголам подыматься в горы. На первый раз он выдвинул только 30 тысяч в виде авангарда, но отважный Джеладин разбил этот авангард, и лишь жалкие его остатки присоединились к главным силам. Суровый монгол пришел в ярость. Он перешел Гинду-Куш и двинулся усиленными переходами к Газни. Но Джеладина уже здесь не было, он отступил к берегам Инда. Тогда Чингис-хан пошел дальше, не останавливаясь ни днем, ни ночью, и 9 декабря окружил султана, не успевшего переправиться на ту сторону реки, хотя суда были уже готовы. С раннего утра начались атаки монголов; авангард получил приказание взять султана живьем, почему монголы не смели в него стрелять. Мужественный Джеладин, как вихрь, носился по полю битвы со своей отборной дружиной и успешно отбивал, то там, то здесь бурные атаки кочевников. Наконец, монголы обрушились всеми своими силами; оба фланга мусульман были разбиты, оставался только центр; победа становилась очевидной. Тогда Джеладин берет из центра конницу, сам кидается в атаку и, отогнавши монголов, бросается вплавь через реку. В одной руке он держит щит, прикрывая себя от стрел, а в другой – знамя. Чингис-хан видел сверху этот подвиг. Он отдал еще раз приказание не стрелять в султана и, обратившись к своим сыновьям, сказал: «Если отец дает жизнь сыну, тот вот на кого должен походить этот сын!» – Дети и все богатства султана достались победителям.

Видя грозную силу, затрепетала Индия, Средняя Азия, обагренная кровью от бесчеловечной расправы, смирилась перед жестоким победителем. Он был теперь на недосягаемой вершине своего могущества; его войска сделали поход от берегов Иртыша по малой мере 5 тысяч верст, а отдельные отряды, которые он рассылал в разные концы Харезмийского царства, прошли по 7–8 тысяч верст. Старший сын Чингиса, Джюджи, получил приказание пройти к низовьям Сыр-Дарьи и Аму-Дарьи, а потом завоевать побережья Каспийского и Черного морей. Однако Джюджи, недовольный своим отцом, не исполнил этого приказания; разорив киргизские улусы, он остановился, вскоре заболел и умер. Таким образом, нашему Отечеству грозила опасность от берегов Волги, но нагрянула она с Кавказа, откуда ее меньше всего было ожидать. Отсюда явились летучие отряды Чепе и Субутая, направленные, как уже было сказано, в погоню за покойным султаном. Они обошли Каспийское море, перевалили через Кавказские горы и тут, на северном их склоне, столкнулись с народами, преградившими им дальнейший путь. Между этими народами были половцы, наши южные соседи, кочевавшие между реками Волгой и Бугом. Чепе и Субутай через своих послов уверили половецких князей в дружбе и велели сказать, что они их не тронут, как народ себе единоплеменный. Все это было сделано только для того, чтобы отвлечь половцев от союза с горцами. Они поверили и отстали. Тогда монголы без труда расправились с остальными, а потом разбили по частям и половцев, которые беспечно расходились по своим кочевьям.

Многие уже крещеные князья были убиты; другие спаслись бегством в русскую землю. Половецкий хан Котян прибежал в Галич к своему зятю, Мстиславу Удалому, и принес ему страшную весть, что с востока идет несметная сила неведомых людей. «Сегодня, – говорил он, – отняли нашу землю, завтра возьмут вашу». Мстислав Удалой объявил всем русским князьям съезжаться в Киев. Все почти съехались, кроме суздальского князя Юрия, тут был великий князь киевский Мстислав, другой Мстислав, черниговский; здесь был еще юный, но храбрый Данило Романович, князь волынский, и много других. Хан Котян щедро одарил русских князей конями, верблюдами, буйволами, невольницами – лишь был сговорить их воевать против монголов; а другой хан половецкий, Бастый, принял тогда святое крещение. Мстислав Удалой умолял князей спешить на помощь половцам. Он говорил: «Если мы им не поможем, то они пристанут к врагам поневоле, чем умножат и без того грозную силу». Увещания Мстислава, отвага молодых князей, еще не видавших боя, согласили всех русских князей принять участие в походе. «Лучше встретить врага в чужой земле, чем в своей», – говорили русские. Сборное место было назначено пониже нынешнего Екатеринослава, на острове Хортица. Туда двинулись со своими князьями киевляне, черниговцы, смоляне, галичане, волынцы; весь Днепр покрылся их ладьями. Из Курска, Трубчевска, Путивля шли князья прямо через степи, а тысяча галичан, со своими воеводами, прошли Днестром в море и отсюда поднялись вверх по Днепру до сборного места. У Заруба, между Каневом и Киевом, явились к князьям послы от татар. Русские люди называли монголов «татарами».

«Слыхали мы, – сказали послы, – что вы идете против нас, а мы вашей земли не трогали – ни городов, ни сел. Мы пришли, по воле Божией, на своих холопов и конюхов-половцев. Они и вам много сделали зла, зато мы их и бьем. Возьмите лучше с нами мир, а их гоните прочь». Русские князья перебили послов, верно по совету половецких ханов, раз уже обманутых коварной дружбой монголов.

Когда сошлись все дружины, князья спустились вниз по Днепру до Олешья, в нынешней Таврической губернии, против Херсона. Здесь их встретили другие послы. «Вы послушали половцев, – сказали они, – и перебили наших послов, теперь идете на нас. Пусть будет так: нас рассудит Бог», – этих послов не тронули. Уже татарские разъезды показались у Днепра. По своему обычаю, они завлекали русских в степь. Мстислав Удалой не вытерпел: взял свою дружину, пригласил Данило Романовича и вместе пошли в степь. Первая встреча была в пользу русских. Татары побежали, хотя, должно быть, притворно. Галичане погнались за ними, отбили множество скота, а половцы вытащили из ямы татарского воеводу Гемебега и убили его. В русском стане под Олешьем эта первая схватка с монголами наделала споров. Князья никак не могли между собой согласиться: одни, более опытные, говорили про монголов, что это отличные воины; другие же, которые помоложе, позадорнее, уверяли, что монголы хуже половцев, совсем простой народ. Молодые князья торопили старых. Им, как не бывавшим в боях, хотелось показать свою удаль, похвастать дружиной. Общего вождя у них не было, каждый князь считал себя хозяином своей дружины. Во вторник 21 мая 1224 года русские снялись со стана и пошли в степь. По пути им встретился боковой отряд монголов. Русские стрелки без труда его рассеяли. Бодро шли наши дружины и на 8-й день похода были уже на берегу Калки, степной речонки, впадающей в Азовское море, у нынешнего города Мариуполя. Тут опять появились татары, но, завязав бой, скоро скрылись. Все обещало победу; молодые князья рвались встретить врага лицом к лицу. Мстислав Удалой горячился больше всех, его-то горячность и сгубила других. Мстислав Киевский, старший между князьями, думал не так. Он не хотел переправляться через Калку, говорил, что лучше укрепиться здесь и ждать, пока объявятся силы монголов. Его не послушали: переправились на другой берег и раскинули стан, а киевский князь, выбрав высокое, каменистое место, укрепил его палисадом и остался с киевлянами на этом берегу. После вышло, что он сделал лучше. В тот же день Мстислав Удалой послал Данило Романовича с половцами в степь, а сам с дружиной пошел сзади. Вдруг, совершенно неожиданно, перед галичанами и половцами выросли, точно из-под земли татарские полчища. Данило Романович кинулся вперед и сейчас же был ранен стрелой в грудь, но, не замечая раны, храбро бился впереди дружины; за ним дрались с не меньшей отвагой Мстислав Немой и Олег Курский. Как ни жутко пришлось нашим, русские князья успели бы задержать монголов до прибытия Мстислава Удалого, но половцы – плохие союзники: они без оглядки бросились бежать, смяли дружину Мстислава и, прискакав в русский стан, стали кричать: «Наших бьют!» – Данило повернул коня, побежали другие, бежал первый раз в жизни и Мстислав Удалой, храбрейший из русских князей. Между тем в русском стане все пришло в смятение, еще раздавались крики: «Вооружайтесь, мужья!» – как уже насели монголы. Почти никто не успел надеть доспехи. Началась резня, страшная, кровавая, русские люди дорого платили за свою беспечность!

Немногие могли уйти от насевшей орды: кто бросался в реку, того догоняла стрела; кто пускался в степь, того крошили саблей, топтали конем. Это была не битва, а избиение. Спокойно смотрел с другого берега князь киевский Мстислав и не давал помощи погибающим князьям. На высоком, каменистом берегу, укрепленном частоколом, кроме Мстислава, сидели в стане его зять и дубровицкий князь Александр. Пришел черед и им умирать. Часть орды погналась в степь, другая перешла Калку и обступила стан Мстислава.

Монголы пируют над трупами русских князей

Три дня и три ночи добивали монголы храбрых князей, и трое суток князья успешно отбивались. Наконец монголы убедились, что им не одолеть силой, и пошли на хитрость. Они подослали какого-то Плоскыню, человека знакомого князьям. Этот Плоскыня уверил князей, что монголы их не тронут и даже целовал в том крест, но как только князья вышли из стана, сам же Плоскыня перевязал их и отдал монголам. Монголы перебили в стане всех русских, а связанных князей прикрыли досками и уселись праздновать победу. Так кончили жизнь несчастные князья.

Татарские орды гнались за русскими до самого Днепра, шестерых князей убили, в том числе Мстислава Черниговского, Мстислав Удалой избежал погони, он даже успел истребить все русские ладьи, чтобы не пустить татар на тот берег, Данило Романович также ушел.

Встрепенулась Русь, узнав о битве на Калке, о гибели своих князей. «Кого Бог во гневе посылает на русскую землю?» – вопрошали русские люди: «Откуда пришли сие ужасные иноплеменники? Куда они ушли?» – и никто не мог дать на это ответа.

Отпраздновав кровавую победу, Чепе и Субутай повели монголов в Крым. Из Крыма орда пошла на Волгу и нижнюю Каму, разорила здесь цветущее и сильное царство Болгарское, а потом скрылась в Азию. Полководцы Чингиса присоединились к его армии в то самое время, когда она возвращалась в Монголию. При разделе наследства великого монгола, восточные земли достались в удел его племяннику, Батыю, и ровно через 13 лет после битвы на Калке, Батый явился получить свою часть. Тогда-то, собственно, и началось тяжкое владычество монголов.

Александр Невский

Великий князь Александр Ярославович жил в самое тяжкое время для русской земли. Лихие татары прошли ее вдоль и поперек, пожгли города, села, потоптали нивы; самые людные края запустели: кто попал в неволю, кто полег головой на своем пепелище, а кто бежал в непроглядные леса, спасаясь в одиночку. Там, где было прежде людно, теперь рыскали волки, а где бродили прежде волки, спасались люди. Замолкла песня пахаря, перестали звонить колокола, призывая православных в церкви Божие; соха так и осталась торчать на подкопченной полосе. Обгорелые церкви сиротливо стояли между грудами развалин, а священные ризы пошли на попоны и халаты для неверных. Много нужно было приложить труда, чтобы устроить землю, умиротворить людей. Русские люди того времени, еще не испытавшие ярма чужеземцев, не умели переносить его терпеливо, как следует рабам. При всяком удобном случае они пытались скинуть это ярмо, не рассуждая, что выйдет из того – лучше или хуже. Нужно было приучить русских людей ждать терпеливо лучших времен, а пока не наступят, – безропотно повиноваться. В такое-то время жил князь Александр; он сумел сохранить доблести прежних русских князей и в то же время умел ладить с татарами. Грозный победитель Литвы, немцев, шведов – низко кланялся хану и, поднося ему подарки, смиренно умолял пощадить виновную Русь, так было нужно тогда поступать.

Еще за год до появления в русской земле Батыя, Александр был посажен княжить в Великом Новгороде. Здесь сидел князем его отец Ярослав; здесь провел он свои молодые годы и прошел трудную науку управляться с новгородской вольницей. Молодой князь был высок ростом, красив собой, речист и голосист; его голос гремел перед народом или войском, как труба. Гроза татарского нашествия счастливо миновала Новгород. Батый опустошил земли Рязанскую, Суздальскую и Тверскую; он подошел уже к Торжку. Жители этого города две недели отбивались и, наконец, обессилели; перепуганные новгородцы не двинулись на помощь. Татары сожгли Торжок, жителей перерезали всех без остатка и тронулись дальше. Они шли на озеро Селигер; пожары обозначили их путь, люди лежали, как поленья дров. Передовые отряды монголов появились верст за сто от Новгорода, как вдруг Батый повернул назад и через нынешнюю Калужскую губернию увел свою рать на отдых в половецкие степи. Он верно испугался большой воды, потому что дело было ранней весной, или, может быть, святые угодники отмолили близкую беду. Так, по крайней мере, думали новгородцы, гордые заступничеством Св. Софии.

Зато на них нагрянула гроза с другой стороны. Шведский король выпросил и у Папы позволение огласить крестовый поход на богоотступников и язычников финнов. Всем, кто примет участие в походе, было обещано прощение грехов. Охотников на эту приманку нашлось много; два года продолжались сборы, и весть о них дошла до новгородцев. Узнали они и про то, что шведы похвалялись перекрестить их из язычников в латинство. Новгородцы проведали это и стали готовиться к войне; срубили по реке Шелони несколько городов. По морскому побережью поставили надежную стражу. В 1240 году шведы с норвежцами и финнами появились в Неве, близ устья Ижоры; они шли прямо к Ладоге, чтобы оттуда спуститься к Новгороду. В сбродном войске головорезов находились и латинские епископы; они шли с крестом в одной руке, с мечом – в другой. Эти люди казались страшнее монголов, потому что они шли насиловать веру. Как только морская стража дала знать в Новгород, Александр живо обрядил свою дружину; он не стал дожидаться, пока придут отцовские дружины или пока соберутся ратные люди с новгородских волостей. Время было дорого. Впрочем, многие из новгородских граждан успели снарядиться и пристать к дружине. По старинному обычаю, собрались у Св. Софии, помолились, приняли благословение от своего владыки Спиридона и пошли в поход. По пути пристали к Александру ладожане, подручники Великого Новгорода. Спешно шли новгородцы, князь Александр был обнадежен победой. Новгородский стражник, по имени Пельгусий, а в святом крещении Филипп, рассказал князю бывшее ему видение. «Когда, – говорит, – я стоял на краю моря, то на самом восходе солнца услышал страшный шум и увидел один насад; посреди насада стояли святые братья Борис и Глеб, в красной одежде; руки подняли на плечи. Не видел я их лика, но слышал голос: “Брате Глебе, вели грести, да поможем мы сроднику своему князю Александру”. И стало мне страшно, затрепетал я, а насад скоро скрылся из моих глаз», – так рассказывал Пельгусий. Князь Александр приказал ему до времени никому не сказывать. Из Ладоги Александр повернул влево. Шведы разбили стан в устье Ижоры и стояли беспечно, не подозревая близости русских. Их шнеки качались, привязанные к берегу; по всему побережью белели шатры, и между ними – златоверхий шатер Биргера, предводителя шведско-финской рати.

В день Св. Владимира, часов в 11 утра, новгородцы внезапно появились перед станом и обнажили мечи, прежде чем враги успели опомниться. Смелым натиском прошла русская дружина через неприятельский стан и погнала шведов к берегу; князь Александр был впереди: он нагнал Биргера и хватил его острым копьем по лицу, «возложил ему печать на лицо». В дружине Александра немало нашлось удальцов, которые в этот день покрыли себя славой. Княжий подручник Гаврило Олексич погнался за Биргером до самого корабля, соскочил в воду и благополучно вернулся; после того уложил на месте епископа и другого знатного шведа по имени Спиридон. Другой новгородец, Сбыслав Якубович, с одним лишь топором в руке, смело врезался в самую гущу врагов, косил направо, косил налево, очищая путь, точно в лесной чаще; за ним размахивал еще шире своим длинным мечом княжий ловчий Яков Полочанин. Как по широкой улице, наступали за этими молодцами прочие дружинники. А там, на берегу, новгородец Миша бросился на сходни и успел потопить три судна.

Княжий отрок Савва несся прямо на златоверхий шатер Биргера; он подсек высокий столб: шатер свалился, и возликовали новгородцы, празднуя победу. Они потеряли только 20 человек убитых, тогда как шведы нагрузили три судна телами лишь начальных людей, а прочих покинули на берегу. Живо снялись шведы с якоря и поплыли домой. Эта победа мужественных новгородцев показала всем русским людям, что они еще не утратили прежней доблести, что они еще могут постоять и за себя, и за Св. Софию. Эта же победа доставила князю Александру славное прозвание «Невского».

Новгородцы любили видеть князя Александра на челе своих дружин, но он-то не любил их своевольства и в самую годовщину Невской победы просил Новгород и уехал к отцу. Между тем на русские земли наступал с другой стороны их старый и еще более грозный враг – немцы. Лет за 50 до этой поры осели на Двине немцы под названием ливонских рыцарей, или «братьев меча», меченосцев. Подобно многим другим орденам, меченосцы были наполовину монахи, наполовину воины. Они носили на белом плаще красный крест, давали клятву повиноваться Папе и выборным начальникам оставаться в безбрачии, держать общую казну, воевать с неверными, помогать страждущим и больным. Таковы были обеты и прочих рыцарских орденов, о которых подробно рассказано в 1-й книге.

Страну, известную теперь под именем Прибалтийского края, или губернии: Лифляндскую, Эстляндскую и Курляндскую населяли издавна финны, отчасти латыши. Русские люди того времени свободно проникали в эту страну, торговали, селились, рубили города и обращали язычников в христианство. Вот в этот непочатой край как-то явились латинские монахи, стали крестить в свою веру, а когда туземцы воспротивились и даже убили епископа, то монахи обратились к Папе с просьбой поселить здесь рыцарей. Папа послал «братьев меча», велел им занять край и крестить людей силой. Рыцари водворились и для большей безопасности построили в устьях Двины крепость – нынешнюю Ригу. Как только это случилось, начались частые столкновения между немцами, с одной стороны, псковичами и новгородцами, с другой. Русские люди подавали помощь язычникам, не хотевшими креститься от немцев; наконец, они защищали свои угодья, занятые гораздо раньше, чем пришли немцы. После ряда мелких стычек дело дошло до войны. Русские люди и здесь стали считаться врагами не только Святейшего отца, но врагами христианства. Папа благословил рыцарей завоевать коренные русские земли. По призыву епископа Германа, рыцари, а с ними толпа немецких охотников, бросились на Псков. Один из русских князей, потерявших правду в частых усобицах, а именно Ярослав Владимирович, вел врагов на своих же братьев. В годовщину Невской победы псковичи вышли к ним навстречу, но были разбиты, причем потеряли своего воеводу Гаврилу Гориславича. Немцы по следам беглецов подошли к Пскову, сожгли посады, окрестные села и целую неделю держали город в осаде. Припертые, что называется к стене, псковичи согласились на все: дали в заложники своих детей и приняли немецких воевод. Утвердившись во Пскове, немцы вместе с чудью напали на владения Великого Новгорода, жителей обложили данью, построили крепость, а по берегам Луги забрали у сельчан скот и лошадей, так что им нечем было пахать. По дорогам в 30 верстах от города немцы били купцов.

Вспомнили тогда новгородцы про князя Александра. Он один мог отвести беду. Поехал к Ярославу сам владыка новгородский просить отца, чтоб отпустил сына. И Ярослав отпустил: дело касалось не одного Новгорода, а всей Руси. Немцы заранее уже считали своим достоянием пограничные русские земли; Папа присудил их Эзельскому епископу, а этот сделал с рыцарями договор: себе выговорил десятую часть всего, что дает земля, а все прочее – рыбная ловля, покосы, пашни предоставил рыцарям. Приехавши в Новгород, Александр немедленно пошел к Копорью; взял крепость, гарнизон немецкий привел в Новгород, а всех бунтовщиков из Чуди, бывших заодно с немцами, перевешал. В следующем году Александр выступил к Пскову, освободил его от неволи, побил множество немцев, причем погибло более 70 рыцарей; после этого князь перешел реку Великую и проник во владения меченосцев. Его небольшой сторожевой отряд, наткнувшись как-то на немцев, был разбит ими наголову; тогда князь Александр отступил к псковскому озеру, на льду которого остановился. Это было в первых числах апреля; лед еще хорошо держал. Увидев при солнечном восходе приближение врагов, Александр поднял вверх руки и громко произнес: «Рассуди, Боже, спор мой с этим высокомерным народом!». Немцы, выставив длинные копья, подвигались вперед острым клином, или «свиньей», как говорили наши. На кольчугах и шлемах с длинными мечами они казались неуязвимы. Ратники Пскова и Новгорода, посыпав неприятеля тучей стрел, разбились перед ним на кучки, а князь Александр, прикрывшись ими, провел свою дружину боком и ударил немцев сзади. И была тут сеча великая; льда на озере не видно, все покрылось кровью. Русские гнали немцев вплоть до берега, 7 верст, убили у них 500 человек, а чуди искрошили бесчисленное множество. С торжеством возвращался во Псков Александр; весь город вышел ему навстречу; игумены и священники несли хоругви, иконы, кресты; близ княжеского коня вели 50 знатных рыцарей, а сзади гнали толпой простых пленников. «Ледовое побоище» и «Невская победа» надолго осадили немцев, они перестали даже думать о покорении русских земель. Вскоре после того приехали от них послы и сказали псковичам: «Что заняли мы мечом – Водь, Лугу, Псков – от всего этого мы отступаемся; сколько взяли ваших людей в плен, теми разменяемся: мы ваших пустим, а вы наших отпустите», – на этом обе стороны и померились.

Был у Руси, кроме шведов и немцев, третий враг – Литва. По обоим берегам Немана и Вили, в дремучих лесах среди болот, жили литовцы, жили бедно, врозь, под управлением своих князьков или жрецов; они поклонялись идолам. Бедность этого народа была так велика, что он уплачивал дань, налагаемую русскими князьями, лыком и вениками. За Неманом, там, где обитало литовское племя пруссы, также утвердились немцы под именем «немецкого ордена». Подобно своим братьям ливонцам, немецкие крестоносцы сурово принялись за обращение язычников в латинство. С другой стороны, наступали на литовцев князья русские, они облагали Литву данью, уводили толпы пленных в Полоцк или в Галич. Эти наступательные движения оживили в литовцах воинственный дух. Они сами полюбили военное дело и взялись за оружие, сначала только для того, чтобы защищаться, а потом и для набегов. Из мирного земледельческого народа литовцы мало-помалу сделались народом завоевательным. У них сложились свои особые обычаи. Так, в случае войны, князья сзывали народ колокольным звоном и звуком труб на «четыре ветра»; после того держали совет и через жрецов испрашивали волю богов. Если боги давали хорошие предзнаменования, то войска разделялись по хоругвям – на пешее и конное. Пешего у них всегда было больше, чем конного. В бою литовцы действовали малыми отрядами; открытого боя избегали, а нападали скрытно, внезапно, стараясь завлечь неприятеля в засаду. На случай вторжения в свою страну литовцы держали на возвышенных местах готовые костры: зажженные костры служили сигналом, что неприятель перешел границу. Кроме того, на более высоких местах стояли рубленные городки, путь к которым прикрывал дремучий лес, озеро или же болото. Сюда, в случае опасности, спасалось население и в крайнем случае могло уйти подземными тайниками. Оружие литовцев было вначале так же бедно, как бедна их природа. Они брали на войну дубины или палицы с насаженным на них каменными остриями; таскали с собой грубые каменные топоры, лук и намазанные ядом стрелы с каменными наконечниками. Для защиты от стрел и копий литовцы надевали шишаки из сыромятной шкуры, шерстью вверх, чешуйчатые латы из конских копыт, кроме того, употребляли щиты, кожаные или берестовые.

Впрочем, во время Александра, многие литовцы носили уже металлическое вооружение, которое переняли от немцев и русских. Через три года после Ледового побоища, грабительские шайки литовцев забрались под самый Торжок; сидевший здесь князем Ярослав Владимирович вышел было им навстречу, но потерпел поражение. С большой добычей и русскими пленниками возвращались литовцы в свою землю, как Ярослав с тверичанами и дмитровцами нагнал их под Торопцом. Литовцы на этот раз потерпели поражение и засели в городе. Они отбивались с успехом, пока не подошел Александр со своей дружиной и новгородскими полками. Александр, немедля, взял приступом Торопец и всех засевших тут литовцев, в том числе 8 князьков, приказал посечь мечами. Новгородцы, довольные победой, вернулись восвояси, а князь Александр прошел с дружиной вниз по Двине; одну толпу литовцев он нагнал по дороге к Витебску, а другую рать истребил на обратном пути под Усвятом. Так неустанно подвизался доблестный князь, оберегая русскую землю, охраняя православную веру.

Наступило время, когда и князь Александр должен был явиться на поклонение к хану Золотой орды, повелителю русских земель. Батый прислал ему сказать: «Бог покорил мне многие народы: ты ли один не хочешь покориться моей державе? Но если хочешь сохранить за собой землю свою, приди ко мне: увидишь честь и славу царства моего». Александр поехал в орду вместе со своим братом Андреем. Их отец недавно умер и один из этих князей должен был получить из рук хана старейшинство над всеми прочими князьями. Монголы и в приволжских степях сохранили привычки своих дедов-кочевников. По воле хана разбивались кибитки, украшались коврами, оружием, сосудами и всем прочим награбленным добром; лучше и богаче всех была ханская ставка. Вот весь их город, ханская столица. Вокруг такого города, на необозримое пространство паслись стада верблюдов и баранов, табуны коней. Прискучит хану это место – он отдаст только приказ, – и весь город укладывается в телеги, а через неделю разбивается где-нибудь за сотню верст новый, точно такой. Прежде чем явиться к хану, наши князья выдержали очищение от зловредных чар: они должны были пройти между двумя огнями. Хан сидел на вызолоченном высоком сиденье, вроде нашей постели, рядом с ним сидела одна из его жен. По правую руку от него сидели ближние и дальние родичи, ханские чиновники, военачальники, а по левую – знатные татарки. Батый принял русских князей лаской и сразу отличил Александра от его брата Андрея. Оба Ярославича получили приказание ехать в Монголию, поклониться великому хану. Далек и труден был путь наших князей. Они ехали через страны, еще недавно разоренные, видели развалины цветущих городов, встречали везде бедность, людское горе. Лишь один Ташкент нашли они уцелевшим от общего погрома. Особенно несносны показались им безводные пустыни, где их мучила нестерпимая жажда, так как нельзя было достать ни капли воды. На всем пути до ханской столицы везли князей на почтовых, без задержек. Столица наследников Чингис-хана называлась Кара-Корум. Она тоже не имела постоянного места и по воле владыки переносилась с одной реки на другую, кочуя вдоль и поперек Северной Монголии. Многолюдный город, в котором толпились не только все народы Азии, но даже пришельцы из Европы – французы, итальянцы, немцы, был окружен глиняной стеной с четырьмя воротами. За городом помещался обширный ханский дворец. В торжественные дни являлся наследник Чингиса и принимал побежденных, сидя на золотом троне. Его пестрый шатер был обит изнутри листовым золотом. Богатства повелителя Азии были несметны; в его распоряжении находились тысячи ремесленников, готовых немедленно исполнить всякую затею. Но тяжелы и унизительным показались русским людям обычаи монгольских ханов; лишь одна рабская покорность могла смягчить сердце сурового и надменного повелителя половины мира. Князь Александр, ознакомившись с обычаями монголов, увидел, что настали для Руси иные времена: не доблесть, не отвага, не красота и сила получили теперь цену, а смирение, покорность, полная угодливость ханской воле. Тому, кто привык себя считать господином, горько было стать рабом. А все-таки поневоле надо было научиться иначе жить, иначе думать, потому что за вину князя отвечал не он один, а расплачивалась вся его земля. Так было с Андреем Ярославичем, который не захотел «служить хану» и сбежал с женой в Швецию. Батый послал своего темника Неврюя разорить вторично всю русскую землю.

Получив старейшинство, великий князь Александр принял на свое попечение не только свою вотчину, княжество Владимирское, но и все прочие русские земли. Вскоре прошла по Руси весь, что хан Берке приказал сделать перепись и посылает для этого особых чиновников. Действительно, в земли Рязанскую, Муромскую и Суздальскую явились татарские численники, ставили везде свои власти и переписывали жителей, чтобы обложить их поголовной данью. Народу было очень тяжело сносить татарские наезды. Дошла весь и до Новгорода, что туда придут татары. Те, которые были побогаче, соглашались платить десятину, лишь бы сберечь остальное; бедняки и слышать не хотели о татарах. Новгородцы не считали себя даже поданными хана, потому что их город не был завоеван, как все прочие русские города. Новгородский князь Василий, сын Александра, тоже стоял за народ. Пришли татары и потребовали десятину. Новгородцы наотрез отказались платить дань, хотя приняли ханских послов с честью, одарили их подарками и выпроводили вон. Тогда великий князь Александр, чтобы не накликать бóльшей беды, наказал главных зачинщиков: одних выселить в другие места, других – казнить, а сына своего Василия отправил в Суздальскую землю.

На следующую зиму опять явились ханские численники, но с более сильным отрядом конных татар. Разъезжая по волости, они собирали дань, причем не обходилось без драк и даже убийств. Не привыкшие к такому насилию, новгородцы снова возмутились: «Умрем честно за Св. Софию и дома ангельские!» – кричал народ на сходке. Татары испугались, заперлись на городище и прислали сказать новгородцам: «Давайте нам число, или мы побежим». Так прошло несколько дней, пока богачи уговорили бедняков согласиться на перепись. Великий князь прибыл в город с татарами. Они ездили по улицам, переписывали дворы и, покончив свое дело, удалились. Прочие русские города также нелегко сносили власть монголов. Особенно стали ненавистны ханские откупщики, которые взяли на откуп дани; это были хивинские купцы, люди магометанской веры, носившие название «бесерменов». Они были безжалостны к народу: вымогали десятину, а в случае неустойки насчитывали большие проценты и даже забирали в неволю людей. Народ ожесточился. Во Владимире, Суздале, Ростове, Переяславле, Ярославле и других великорусских городах люди собирались на Вече и присудили перебить этих бесерменов. Хан Батый пришел в ярость; он уже отдал приказ собирать орду в поход, но Александр поспешил в его столицу и прожил там без малого год, пока не успел замолить вину русского народа. Это была его последняя услуга. На возвратном пути он крепко заболел, полуживого его привезли в Городец и здесь, 14 ноября 1263 года, скончался заступник русской земли, принявши перед кончиной чин монашеский. Таков был обычай у князей.

Близ села Боголюбова встретили владимирцы своего князя и провожали его тело до города. В стольном городе, в церкви Рождества Пресвятой Богородицы, пролежали нетленные мощи «благоверного» князя, пока не перевез их царь Петр Великий на берега Невы, в Александро-Невскую лавру, где они покоятся и поныне. Так венценосный победитель шведов воздал должное доблестному князю, защищавшему эти же самые берега от тех же самых врагов.

Куликово поле

Прошло без малого полтораста лет, как татары осилили Русь. В ханской столице началась усобица: сегодня один хан, завтра другой; сильные темники или ханские полководцы, через убийства и отравления доходили до престола. Уже не было той железной руки, которая держала бы в повиновении татарскую орду. Русские люди хорошо это понимали. Находились удальцы, которые плавали по Волге и били татар в одиночку; хотя наши князья по-прежнему ездили на поклон, возили ханам подарки. Повезли и московского царевича Дмитрия. Ему было всего 11 лет, но с ним ехали умные бояре, заправлявшие всеми делами.

Митрополит Алексий провожал их до Оки; народ прощался с ними, точно перед смертью. Летописцы рассказывают, что в ту пору на солнце были видны черные пятна на подобие гвоздей; в воздухе стояла такая густая мгла, что птицы не могли летать, падали на землю и ходили «пешком»; все хлеба повысохли, леса, боры и дубравы погорели, а в некоторых местах земля горела. Все люди московские пришли в уныние и чаяли большой беды. Однако все сошло благополучно. Дмитрий Иванович видел ханскую милость и получил ярлык, или грамоту, по которой все должны были признавать его за старейшего между князьями. Эта грамота давала московским князьям власть над князьями других земель, но зато всякое лихо, где бы ни случилось, отзывалось на Москве. Хан татарский послал своих людей в Нижний, а они натворили там бесчинства, за что нижегородцы, самосудом, всех их перебили. Когда дали знать в Москву, что за Волгой, в странах по Суре явились татарские отряды, Дмитрий Иванович выступил в поход и, мало походя, оставил войско на попечение воевод, а сам уехал в Москву. Ратники рассыпались по деревням, воеводы веселились, пили крепкий мед; о татарах никто и не думал. Скрытыми путями они нагрянули на русских: многих убили, многих потопили в речке Пьянь, остальные разбежались. Разграбив Нижний, татары с богатой добычей скрылись в свои степи. В этом походе им помогали мордовцы. Чтобы наказать наемников, русские пошли в их землю и «сотворили ее пусту», это было в 1378 году.

За Мордву вступился Мамай, ханский темник, но правивший ордой, как самовластный хан. Он послал мурзу Бегича наказать Москву. Русские и монголы сошлись в рязанской земле, на берегу реки Вожжи. Дмитрий Иванович сам расположил свои войска для битвы. Монголы имели обычай нападать быстро и сразу всеми силами; в случае удачи гнали шибко и били враздробь. Так же думали они сделать и теперь: переправившись через реку, гикнули и пустили коней. Русские стояли неподвижно. Тогда татары, придержав коней, стали кидать стрелы. По данному знаку заиграли трубы и русские полки пошли вперед своим обычным строем: по середине главная рать, или Большой полк, а по бокам – полк Правой руки и полк Левой руки. Они охватили татар с трех сторон, притиснули к реке, так что им оставалось одно – бросаться в воду. Наши били их на суше, топили в воде, истребляли без малейшей жалости, без всякой пощады. Весь лагерь татар – шатры, кибитки, телеги с припасами, товарами и ценными вещами – все попало к русским. Остатки орды бежали без оглядки. Мамай пришел в ярость. Это была первая победа русских людей: полтораста лет татары считали их своими холопами, и русская земля считалась ханской землей; кому хотел, тому ее и дарил. Как же велика была радость русских людей, когда они прослышали о первой победе, когда они увидели, что «время отступило от татар»! Теперь всякому казалось делом ясным, что с ними можно меряться, можно надеяться на счастье. Забитая Русь встрепенулась, ожила, точно воспрянула от сна и стала подыматься на новую брань…

Как раз в это время Мамай провозгласил себя ханом. Он и его мурзы хорошо понимали, что силу Московского княжества надо сломить, нанести ему смертельный удар, а для этого готовиться исподволь, не торопясь. «Своего войска у нас мало, говорили мурзы, но у тебя денег много, пошли нанять чужих». Мамай послушался, он призвал все соседние степные и горские народы: половчан, хазар, черкесов, кавказских евреев, армян, из Крыма – генуэзцев. Были у татар друзья и кроме этих, а именно: рязанский князь Олег и Ягайло, князь литовский. Олег пристал к татарам потому, что рязанская земля лежала им по пути, и чем бы там дело не кончилось, он платился одинаково; Литва же была старинным заклятым врагом Москвы. И Ягайло, и Олег ни мало не сомневались, что Москве несдобровать, что на этот раз она пропала, что им обоим было выгодно.

Между тем московский князь готовился. Из Москвы разъехались гонцы созывать подручных князей. Князья, в свою очередь, посылали бирючей по волостям. Такой клич пришелся русским людям по душе: все радостно откликнулись, бросали дела, вооружались и спешили на сборные места; откуда, разными путями, направлялись в Москву. Около Успеньева дня все пути к Москве были запружены. Дружины шли конные и пешие, конных больше, чем пеших. Одежда и вооружение ратных людей были разные, смотря по достаткам. Более богатые и знатные ехали на добрых конях, были обряжены в кольчуги до колен, с нагрудником и наручниками, имели шишаки с острым концом и кольчужной сеткой, спадавшей на лицо; имели, кроме того, круглые щиты. За поясом, как водится, висел меч, за спиной торчал колчан со стрелами и лук. Бедные ратники шли кто с чем – топором, копьем, кистенем или с палицей. Всякий что-нибудь да нес. Москва вдруг закипела ратным людом; шум, бряцание оружия, конский топот – не умолкали ни днем, ни ночью. Собирали деньги, запасы, посуду, и всякий давал, что мог. Всякий чувствовал, что настало дело общее, всей земле близкое – и можайцам, и костромичам, и владимирцам, и ярославцам – людям одной крови, одной веры, детям той же матери-земли. Вместе с ратными людьми прибыли в Москву послы Мамая требовать обычной дани и покорности. Великий князь, по совету бояр и духовных, одарил послов и от себя послал в орду гонца Захария Тютчева, перетолковав о мире. Но от этого дело вооружения не остановилось; оно шло своим чередом. Дмитрий Иванович оповестил всех князей и воевод, не поспевших в Москву, чтобы шли прямо к Коломне. Для разведок о неприятельской силе выслал в придонскую степь «крепкую сторожу» и дал ей наказ добыть языка. Прошло немало времени, пока вернулся гонец и дал знать, что татары наступают на Русь со всей ордой, что Ягайло и Олег с ними в союзе. Прошел по земле слух, что Мамай на этот раз хочет истребить князей, а вместо них посадить своих татар; всех же православных обратить в магометанство. Этот слух еще больше распалил ненависть к татарам. Прежде чем тронуться в путь, великий князь вместе со своим двоюродным братом Владимиром Андреевичем поехали в Сергиевский монастырь взять благословение игумена Сергия. Старец любовно принял князей, ободрил их на ратный подвиг и сказал, что будет битва великая, что многие падут, но великий князь останется жить и одержит победу. После трапезы преподобный Сергий взял в руки крест и благословил великого князя. Тут же стояли два инока, по имени Ослябя и Пересвет, с нашитыми крестами на схимах. Отпуская их к воинству, преподобный Сергий сказал: «Вы носите нетленное оружие, пусть крест служит вам вместо шлемов».

Настал день похода. Утро было тихое, чудесное. Рати тронулись из Кремля через Фроловские, Никольские и Константино-Еленинские ворота. Духовенство провожало их с крестами, чудотворными иконами и святой водой. Рядом с войсками валил густой толпой народ: матери крестили сыновей, жены протягивали младенцев за родительским благословением. Великий князь заехал в церковь Архангела Михаила, положил земные поклоны перед гробами своих прародителей, попрощался со своей супругой и сказал ей, горько плачущей: «Бог – наш заступник». Потом он сел на коня и повел войско в Коломну.

По пути к этому городу присоединились дружины литовских князей Андрея и Дмитрия; с ними было 40 тысяч воинов, привычных к бою, с добрым вооружением. Сами литовские князья были воины отважные, в ратном деле сведущие; на крепость их руки и меча можно было смело положиться. Под Коломной, за широким Девичьем поле, великий князь сделал смотр; войска стояли ратным строем, и было их к тому времени сила большая – тысяч на полтораста. Такой силы еще никогда не подымала русская земля!

20 августа 1380 года войско выступило из Коломны. Оно шло левым берегом Оки – путь немного кружный, но выгодный потому, что не заходил в Рязанскую землю. Не доходя до Серпухова, у устья реки Лопасни, стали переплавляться за Оку. Тут уж начиналась Рязанская земля, Олег думал, что татары раньше вступят, и теперь не знал, как быть: разослал гонцов к Мамаю, к Ягайлу, сам кидался на все стороны, как бы не попасть в плен. Дмитрий Иванович прошел через его землю мирно и запретил разорять ни в чем неповинных сельчан. На пути его догнал гонец из монастыря; вместе с просфорой он привез грамотку от Сергия. «Чтобы еси, господине, пошел, – писал преподобный, – а поможет ти Бог и святая Богородица, и Св. Сергий».

6 сентября рати приблизились к Дону. Здесь был доставлен пленный татарин, бывший в свите самого Мамая. Сначала он молчал, когда же пригрозили ему пыткой, татарин показал, что Мамай в больших силах находится за Доном, но подходит медленно, потому что поджидает Ягайла и Олега. О близости же русских войск он, Мамай, ничего не знает и полагает, что Дмитрий не отважится выйти ему навстречу. Дня через три Мамаю надо быть у Дона; тут должны сойтись к нему литовцы и рязанцы. Разузнав это, русским надо было теперь думать, как им поступить: переходить ли Дон или броситься на татар, или же остаться тут и ждать, пока татары сами нападут? Русские князья держали совет. Ольгердовичи и несколько других говорили, что лучше идти за Дон, по многим причинам: первая – та, что поддержит «крепость духа»; вторая, что ратники будут охотнее биться, зная, что сзади река и некуда бежать, третья выгода – мы не допустим к татарам литовского князя. Другие же князья опасались переходить Дон, боясь оставить за спиной рязанского князя и Литву. На это великий князь сказал: «Любезные друзья и братья! Ведайте, что я пришел сюда не затем, чтобы на Олега смотреть или стеречь реку Дон, но с тем, дабы русскую землю от разорения и пленения избавить или голову свою сложить. Честная смерть лучше плохого живота.

Преподобный Сергий благословляет великого князя Дмитрия Ивановича

Лучше бы мне найти против безбожных татар, нежели пришед и ничто же сотворив, воротиться вспять. Ныне же пойдем за Дон и там или победим, или поляжем за святые церкви, за православную веру и за братью нашу Христову». В ночь под Рождество Богородицы войско стало переправляться через Дон.

Берега этой реки, а также островки был тогда покрыты дубовым и кленовым лесом; вперемежку с лесом залегал глухой, частый кустарник. Повсюду струились ручейки, местность была болотистая, неудобная. Для пехоты навели мосты, а конные дружины переправились вброд. В эту ночь прискакал из сторожи новый гонец и дал знать, что татары встрепенулись. Видимо, Мамай спешил задержать на переправе: его орда стояла не дальше, как верст за 10. в то же время дали знать, что от Одоева идут литовцы. Все эти вести заставляли спешить с переправой. Сохранилось сказание, что в эту памятную ночь великий князь, взявши с собой брата Владимира Андреевича, князей литовских и Дмитрия Волынского, выехал с ними на чистое поле, промежду своих и татар. Близился рассвет, в воздухе стоял густой туман – темно, ничего не видно. Князья насторожили слух: с татарской стороны слыхали они крик, шум, говор – точно с большого торга, еще дальше слышен вой волков, карканье ворон; вороны летают над рекой, плещут гуси на воде. Повернули князья в русскую сторону – все тихо, только кое-где мерцают огни. Слез волынский князь с коня и припал правым ухом к земле. Долго он лежал, поднялся и опять припал. Тогда спросил его князь Дмитрий: «Ну что брат?» – Волынский князь не хотел сначала говорить, а потом сказал: «Я слышал, как земля плакала двойным плачем: один плач был – как плачет вода, другой – как плачет девица… Я думаю, мы победим, но наших ляжет много… Не надобно никому об этом сказывать в войске».

Утром 8-го числа, под прикрытием густого тумана, русские двинулись вперед и заняли места в углу между реками Доном и Непрядвой. Полк Правой руки, под начальством Андрея Ольгердовича примкнул, как показано на плане, к оврагам и перелескам у речки Дубика; полк Левой руки, под начальством князей Белозерских, уперся левым флангом в крутогорья речки Смолки; Большой полк, под начальством московского боярина Вельяминова, стал между ними. Впереди боевой линии, занимавшей 5 верст в длину, расположился Передовой полк, с братьями Всеволодовичами во главе; это были почти все пешие дружины, но с ними стал сторожевой конный отряд Мелика. Полками в то время называли не то, что называют ныне: полки составляли из дружин – больше или меньше, смотря по важности места.

Гаданье перед битвой

Так, в Большом полку ставили всегда отборные дружины, в том числе великокняжескую; в Засадный полк назначали отборную конницу. На этот раз ее поставили за густой дубравой и отдали под начальство Владимиру Андреевичу и Дмитрию Боброку, тому самому, который гадал перед битвой. Еще небольшой отряд под начальством Дмитрия Ольгердовича стал позади Большого полка. Так расположилась русская рать, готовая принять бой. Впереди ее позиции расстилалась верст на 8 или на 10 холмистая местность, известная под именем Куликово поле; удобная для конного боя, она как будто давала выгоды татарам, но русские войска хорошо прикрыли свои фланги и могли быть спокойны насчет обхвата. Зато в случае неудачи, русским угрожала гибель, потому что сзади не было путей. В оврагах, кущах и лесах – перед Доном и Непрядвой – татары могли порубить все войско, однажды сбитое с места. Такие позиции, как Куликово поле, называются «мешком».

План Куликовской битвы

В 9 часов утра туман стал расходиться. Великий князь объезжал дружины и говорил: «Возлюбленные отцы и братья! Господа ради и Пречистые Богородицы и своего ради спасения подвизайтесь за православную веру и братию нашу!». Бодрые, воинственные клики были ответом на эти слова, все обещали положить свои животы за веру Христову. Затем Дмитрий Иванович снял верхнюю одежду, накинул поверх брони простой плащ и сам, как простой ратник, отъехал в Передовой полк; на свое же место, под большим великокняжеским стягом, он поставил Михаила Бренка, своего любимца. Князья и бояре не одобряли этого дела, говоря: «Тебе подобает стоять особо от битвы и смотреть на нее, а потом честить и жаловать оставшихся в живых, творить память по убиенным. Если же тебя, Государя, лишимся, то уподобимся стаду овец без пастыря: придут волки и распугают нас». Однако великий князь их не послушал.

Часов в 11 утра обе рати начали одновременно находить друг против друга; сошлись совсем близко и встали. У татар посередине находилась пехота, по флангам – конница и в гораздо большем числе. Ставка Мамая возвышалась на Красном холме, откуда он смотрел на битву. По обыкновению, битва началась одиночным боем, или «герцами». С нашей стороны выехал инок Пересвет, а со стороны неприятеля – рослый татарин. Ударили бойцы один другого мечами и, мало побившись, оба упали мертвыми. Русские, увидев это, призвали в заступничество Богородицу, татары прокричали «Алла, Алла!», и обе рати сошлись в рукопашной. Татары сбили передовой отряд, причем пешая рать вся полегла костьми. Великий князь отъехал к Большому полку. Сюда теперь кинулись татары, чтоб разрезать русский фронт, но в великой тесноте им негде было развернуться. Кони не могли двигаться, люди задыхались, умирали, раздавленные копытами татарских лошадей; пешие, вцепившись друг в друга, топтались на месте, но кровь лилась повсюду, как вода. Татары ломили на Большой полк всеми силами, вот-вот казалось он подастся. Уже московская дружина раздавлена, великокняжеское знамя подрублено и Михаил Бренк свалился, но храбрые мужья Глеб Брянский и воевода Вельяминов, с владимирскими и суздальскими дружинами, сомкнули линию Большого полка и успели удержаться. В то же время татары били в полк Левой руки: когда белозерские князья были убиты, полк стал быстро поддаваться. Как только заметил это Дмитрий Ольгердович, стоявший сзади, он тронулся вперед и прикрыл Большой полк от удара слева. Все-таки русской рати грозила беда: татары, развернув свои силы сзади боевой линии, могли отбросить наше войско к реке Непрядве, загнать и затоптать его в оврагах. Они наступали теперь шибко, гнали полк Левой руки, раздаваясь сами все шире и шире, но в то же время они подставляли свой правый фланг Засадному полку. В дуброве, на высоких деревьях сидели воины и смотрели на битву. Все, что они могли заметить, передавали вождям. Как только нашим приходилось где плохо, князь Владимир Андреевич порывался вперед, но мудрый Боброк удерживал его словами: «Повремените, други: будет еще с кем вам тешиться, пить и веселиться!» Когда же татары сбили полк Левой руки и почти поравнялись с дубровой, тогда Боброк сам воскликнул: «Теперь и наш час приспел!

Дерзайте, братия и други! Во имя Отца и Сына и Святого Духа!» Отборные конные дружины ударили татарам вбок и сзади. Татары сразу оторопели, пришли в расстройство и отступили к Красному холму. Они старались задержаться тут, но в это время пошли вперед свежие дружины полка Правой руки; не отдыхая ни минуты, погнали их конные дружины Засадного полка, и татары не смогли устоять: повернулись, побежали врассыпную, кто куда глядел. Сам Мамай, увидев поражение орды, воскликнул: «Велик Бог христианской земли!» – и поскакал шибче других. Русские гнали их верст 50, до реки Красной Мечи. Спаслись только те, которые имели заводных коней, как, например, сам Мамай. Победа была полная, поражение татар – небывалое. «Став на костях», под большим черным знаменем, князь Владимир Андреевич велел трубить победу. Великого князя не было. Стали его искать и после долгих поисков нашли без чувств, под деревом, в избитых доспехах. При радостных криках ратных людей он скоро очнулся и, услышав слово: «Победа! – возблагодарил Господа Бога и пресвятую Богородицу, заступницу русских людей. Стали собирать мертвых, считать живых и оказалось, что было наполовину тех и других. Зато весь татарский лагерь попал в их руки. Там оказалось множество шатров, телег, лошадей и верблюдов, навьюченных товарами, оружием, коврами, утварью, деньгами. Такой добычи давно не видали наши князья.

Ягайло, узнав о русской победе, так быстро отступил в Литву, как будто за ним гнались по пятам. Он винил Олега Рязанского: «Никогда Литва не была учима от Рязани! Зачем же ныне впал я в такое безумие?» – горько сетовал надменный литвин, а Олег Рязанский так и не показывался.

Походы Тамерлана

В настоящее время имя этого человека, бесчеловечно истреблявшего и людей, и то, что было создано людьми долгим, тысячелетним трудом – «Тимур-Ленг», что значит «Тимур Хромой». Небольшого роста, невзрачный и к тому же хромой, Тамерлан с детства отличался умом, воинской отвагой и 12 лет от роду участвовал в битвах. Как добрый мусульманин, Тамерлан изучил отлично Коран, но этого мало: он знал наизусть законы Чингис-хана, любил слушать рассказы о его походах, битвах, в досужее время играл в шахматы, наездничал или предавался охоте. Родился Тамерлан недалеко от Самарканда, в степях Средней Азии, известных тогда под именем Джагатая. Как здесь, так и в других частях бывших владений Чингиса, шла распря между множеством князьков или ханов, в числе которых был отец Тимура. Отец и сын, природные турки, одинаково ненавидели монголов, но Тамерлан до поры до времени скрывал эту ненависть. Когда же она вышла наружу, ему пришлось бежать в туркменские степи. Подобрав себе шайку друзей, Тамерлан пустился на разбой: берега Аму-Дарьи огласились победными криками удалой дружины. Имя Тимура стало известным. Он прослыл богатырем, «батырем». Число его сподвижников росло все больше и больше, так что скоро набралось за полторы тысячи лихих наездников, готовых на все. Тогда Тимур дерзнул на битву, он напал и разбил 7 тысяч монголов. Эта первая победа показала в нем таланты полководца.

С пылким воображением азиата Тамерлан соединял рассудительность мудреца, коварство монгола. Он рано задумал добиться того, чем был Чингис-хан, его великий учитель, и часто говаривал своим друзьям: «Если на небе один Бог, то на земле должен быть один властитель». Отвага юного вождя творила чудеса: заслышав его крик, увидев взмах кривой сабли, воины Тамерлана кидались как тигры, почуявши кровь. Они били врагов, гнали их стремительно, уничтожали окончательно. Военные доблести Тамерлана, его умение обходиться с людьми, наконец, его необычайная щедрость привлекали к нему сердца правоверных, поселяли в них обожание к своему кумиру. Тамерлан сумел это сохранить до самой смерти. В числе первых его сподвижников и ближайших друзей был брат его жены, по имени Гуссейн, владетель Балка. Сам Тамерлан был в ту пору владельцем Самарканда. Из зависти, Гуссейн начал ему вредить, при встрече с монголами он с умыслом опоздал на поле битвы, отчего Тамерлан потерпел поражение и должен был спасаться бегством. Но он не пропал, как пропал бы всякий другой на его месте. С небольшим отрядом Тамерлан проскользнул в Ташкент, заручился здесь помощью и объявил Гуссейну войну. Тот заперся в Балке. По пути в Балк явился среди войска мусульманский отшельник, древний старик, известный всему Востоку своей мудростью. Он поднес Тамерлану барабан и знамя, причем пропел воинственную песню, в которой предсказывал ему великие дела. Молодой вождь с жадным восторгом выслушал старца, принял с благоговением дары и с тех пор уверовал в свое призвание – подчинить себе весь мир. На первой же вылазке из Балка войска Гуссейна передались, несчастный хан в испуге забежал на минарет. Монголы его разыскали и привели к Тимуру: «Оставьте его, – сказал Тамерлан, – пусть идет, куда хочет. Я обещал отпустить!».

При этих словах какой-то старик из Балка стал упрекать Гуссейна, что он безвинно убил его брата. Тамерлан ответил старику словами одного старца: «Того, кто тебя оскорбил, отдай во власть времени и судьбы, они отомстят ему гораздо больше, чем ты». Хотя нашелся услужливый монгол, который убил хана и все его сокровища достались Тамерлану, но слава о его мудрости и великодушии разошлась на весь Джагатай; почти все мелкие владетели Средней Азии единодушно провозгласили его своим ханом. На широком поле, под открытым небом, поставили золотой трон. Среди многочисленной орды пеших и конных Тамерлан взошел на трон, надел корону и опоясался дорогим поясом. Все родственники и друзья нового хана пали пред ним на колени, величая его «владетелем рогóв», т. е. Востока и Запада, а потом, осыпав его с головы до ног золотом и драгоценными камнями, поклялись ему на верность. В свою очередь, и Тамерлан отдарил их щедро, по-царски, угостил роскошно и, отпуская по домам, наказывал, чтобы они управляли народом кротко, справедливо. Так происходило коронование Тимура, по обычаям монголов. Это было в 1369 году.

Новый хан водворил в стране порядок, прекратил разбои, грабежи, насилия; край оживился, точно воскрес для новой жизни: земледелец стал пахать, купец торговать, мирный путник смело проходил страну вдоль и поперек. Тамерлан сделал своей столицей Самарканд. Он приказал исправить его стены, надстроил много зданий, в том числе прекрасный дворец и мечеть. Эта мечеть с гробницей Тамерлана уцелела до сих пор. Но главное внимание Тамерлан обратил на войско: он дал ему новое устройство, вдохнул в него преданность к себе и жажду завоеваний во имя Пророка. Кроме конницы – обычное войско монголов – Тамерлан учредил пехоту, вооружив ее секирами, топорами и луком. Как пехота, так и конница разделялись у него на простую и отборную. Эта последняя была лучше одета, имела лучшее оружие, так, например, часть тяжелой конницы имела латы, кольчуги, покрывала своих лошадей тигровыми шкурами. Войска Тамерлана получали жалованье, которое выдавалось по цене лошади: 4 цены, 10 цен и т. д. Темники, или эмиры, получали до 10 тысяч лошадиных цен; кроме того, отличных воинов награждали прибавкой, чином или почетным прозвищем «батырь». В бою и на походе войска Тамерлана были бдительны, храбры, выносливы; как все азиаты, его воины отличались зоркостью глаза, чуткостью уха, меткой стрельбой на всем скаку – и вперед, и назад. Будучи разбиты, они исчезали в степях, но так же быстро собирались, и горе тогда беспечному противнику! С такими войсками Тамерлан в продолжение 13 лет покорил все страны от Инда до гор Кавказа, Аравии и Персидского залива. Подобно Чингису, он привел в трепет Азию и Европу, залил их потоками крови, испепелил города, истребил миллионы людей. Его, как и Аттилу, прозвали «бичом Божиим».

Чтобы испытать силу власти, Тамерлан отдал однажды приказ явиться в Самарканд всем побежденным ханам. И все явились, кроме Пир-Али, хана Хоросанского. Тамерлан немедленно выступил против него и осадил Герат. Жители ужаснулись; войска упали духом. Пир-Али выслал свою престарелую мать и старшего сына просить пощады. Тамерлан принял их очень ласково, одарил подарками, но потребовал, чтобы хан явился к нему лично. На другой день Пир-Али прибыл в лагерь, стал на колени и прикоснулся губами к ковру, на котором сидел победитель. Осыпанный щедро подарками, бедный хан вернулся в столицу, но ее стены были срыты, рвы засыпаны землей, а все драгоценности, золотые сосуды, украшения отправлены в Самарканд. Таков был Тамерлан, когда хотел оказать милость. Но когда он мстил, то был не в меру жесток, беспощаден, причем действовал решительно и быстро: враг не успевал осознать свою вину, как уже над ним висела гроза. Во время войны с Персией город Испаган отворил свои ворота и впустил монголов. Сам Тамерлан, въехав победителем, скоро вернулся в свою ставку и отдал приказ отобрать у жителей оружие и лошадей. В Испагани остался небольшой отряд, который расположился, как в мирной стране. Но вот однажды ночью загремели на улицах барабаны, заиграли трубы. Монголы повыскакивали из домов и тотчас были истреблены: городская стража у ворот также изрублена. Небольшая толпа испаганцев под начальством кузнеца подняла восстание, взбудоражила весь город и навлекла на него жестокую кару. Несколько монголов успели впотьмах соскочить со стены и пробраться в свой лагерь. Однако никто не решался принести страшную весть Тамерлану: так все боялись его гнева. Тогда один из самых смелых, взяв в одну руку саблю, а в другую саван, предстал перед ним и передал подробно все, как было. Спокойно выслушал вестника Тамерлан, не нахмурились его брови, не изменилось лицо и не повысился голос, когда он спокойно повернулся к стене и сказал: «Взять!» Это страшное спокойствие ужаснуло приближенных: они поняли, что городу грозит казнь. Среди роскошных полей, покрытых рисом, виноградников и фруктовых деревьев, на которых висели сочные персики, тихо, без шума, обступали монголы замерший город. Слышались только командные слова да ржанье коней. Алчные монголы ждали добычи, как волки, почуяв жилье. Тамерлан подал знак, и в один миг все ринулись на приступ. Через два часа ворота были разломаны; на улицах метался народ, кидаясь то в подвалы, то бросаясь со стен, – напрасны были их попытки. Монголы не искали того кузнеца, который поднял восстание, не желали знать, кто прав, кто виноват. Воины Тамерлана получили приказание доставить по десятку голов, но не трогать тех домов, где монголы нашли убежище во время ночной расправы. Их заранее должны были отметить особые чиновники. По меньшей мере, 70 тысяч жителей ответили за эту смелую попытку своими головами. В назидание потомству, Тамерлан приказал из людских черепов сложить на цементе прочные пирамиды, и долго стояли в знойной степи ужасные башни этой чисто монгольской архитектуры.

Во время войны с Персией Тамерлан узнал, что хан Кипчакской орды, по имени Тохта, его ставленник, вторгнулся в Бухарию и разорил Самарканд. Раньше было рассказано, как Мамай после поражения на Куликовом поле бежал в степи; близ Мариуполя он был встречен этим самым Тохтой, который окончательно разбил его и провозгласил себя ханом Золотой Орды. Некогда он был сподвижником Тамерлана и для борьбы с Мамаем получил от него значительную помощь и войсками, и деньгами. Пока на него нагрянул Тамерлан, Тохта успел отомстить Москве за поражение на Калке. Он быстро двинул орду на русские земли, ее вел рязанский князь Олег – и прямо на Москву. Здесь едва успели запереть ворота; великого князя не было, защитником столицы остался князь Остей, внук литовского князя Ольгерда.

23 августа 1382 года подъехали передовые татарские всадники. Москвичи смотрели на них со стен. «Здесь ли великий князь Дмитрий?» – спрашивали татары. Им отвечали: «Нет!». Татары объехали кругом стен, осматривали рвы, стены бойницы, ворота. К вечеру явилась вся татарская орда. Началась осада. Татарские наездники скакали взад и вперед, на всем скаку пускали стрелы, а другие в это время тащили лестницы, веревки и лезли на стены. Москвичи храбро отбивались; они обливали врагов кипятком, кидали в них камни, бревна, палили из самострелов. Три дня приступали татары, пока не убедились, что тратят время даром. Тогда они пустились на хитрость. Татарские мурзы подъехали к стене и запросили слова; с ними были двое суздальских князей. «Наш царь, – сказали мурзы, – хотел наказать своего холопа Дмитрия, а его нет. Отворите ворота и царь вас пожалует». Суздальские князья поклялись, что это правда. Москвичи поверили, отворили ворота и вышли мерным ходом навстречу Тохте: впереди шел князь Остей; за ним несли святые иконы, дальше шло рядами духовенство, в полном облачении, с иконами, крестами и хоругвями, а позади – бояре и народ. Татары выждали, пока все вышли и потом набросились, как ястребы: первым пал князь Остей; свалился Крестный ход, подкошенный саблями; иконы и кресты повыпадали из рук. Татары, затоптав ногами святыню, врубились в ворота. Как овцы, кинулись москвичи обратно в город, спасаясь в Кремле, в церквах, по лавкам, погребам. Татарам не было нигде отпору: они ломали двери, врывались в храмы Божии, истребляли малых и больших; проникли в Кремль, рыскали по лавкам, погребам и только тогда перестали рубить, когда иступились их сабли, истомились у них плечи. После этого начался грабеж, какого не испытала Москва ни до того, ни после. Все церковные сокровища, великокняжеская казна, боярское имущество, купеческие товары – все было ограблено; остальное погибло в пожаре. Разграбивши Москву, татары рассыпались по другим городам и бесчинствовали до тех пор, пока князь Владимир Андреевич, выехавши из Волока, не разбил на голову один из татарских загонов, причем выручил множество пленных христиан. Этот смелый подвиг русского князя заставил Тохту стянуть свою орду и удалиться в степь: он боялся, что поднимется вся Русь, как было во время Мамая. Вот этот самый Тохта и ополчился против своего благодетеля.

Велик был гнев Тамерлана, когда он узнал, что его ставленник, презренный хан Кипчакской орды, явился в Самарканд. Быстрыми переходами он вернулся в столицу, усилил свое войско и сделал ему смотр. Трое суток продолжался этот смотр. На чудном арабском коне, в золотой короне, с такой же булавой в руках, медленно проезжал азиатский монарх по рядам своей армии и осматривал каждого воина. Одних хвалил, других бранил. Военачальники, по мере его приближения, соскакивали с лошадей и, падая на землю, подобострастно говорили: «Да покорится целый свет Тамерлану, а мы всегда готовы сложить свои головы у ног его лошади!». По окончании смотра войско выступило через Киргизскую степь к Уралу. Тохта отступал все дальше и дальше, завлекая противника в глубину степей. На 3-й месяц похода, возле Самарской Луки, Тамерлан получил донесение, что Тохта хочет дать битву. Тогда он расположил свои войска в таком порядке: часть легкой конницы, вооруженной луком и дротиками, поставил впереди, в авангарде, а остальную – сзади, на двух крыльях, – каждое крыло в 4 линии уступом; тяжелую конницу расположил в резерве в 3 линии. Перед битвой Тамерлан сошел с коня, сделал два земных поклона и прочел молитву; потом взял горсть земли и бросил ее к неприятелю, произнеся заклятье: «Пусть так почернеют от стыда ваши лица, как черна эта земля!» Армия Тохты была сильно растянута, отчего казалась очень велика. Авангард Тамерлана двинулся вперед и тотчас был охвачен длинными крыльями противника. Только что началось избиение монгольских полчищ, как Тамерлан двинул справа и слева свои крылья, а спереди ударил сам тяжелой конницей. Теперь, в свою очередь, армия Тохты попала между двух огней – ее рубили спереди, сзади, с боков. Он сам едва успел вырваться из этих страшных клещей и ускакать; его полчища рассыпались, самарская степь на десятки верст покрылась трупами людей и лошадей. Весь огромный лагерь Тохты попал в руки Тамерлану; добыча была так велика, что самому последнему конюху достались сотни баранов, лошадей: их бросали по дороге. Говорят, более сотни тысяч пленных, считая в том числе женщин и детей, погнали монголы в неволю, на рынки Средней Азии.

Как ни страшна была месть Тамерлана, но персидский шах Мансур горел нетерпением помериться с ним силой. «Что мне смерть? – говорил он. – Мне бы вонзить меч в грудь врага, когда он будет торжествовать!» – На другой год Тамерлан ввел в Персию 300 тысяч воинов. Враги встретились у персидского города Шираз. Мансур подал знак к битве и сам первый выскочил с 4000 лихих наездников. Его всадники были одеты в железные латы, железные шлемы и даже их лошади были покрыты чешуйчатым железом. Это железное ополчение врезалось в ряды монголов, посекая всех встречных мечами, и пронеслось, как ураган, сквозь всю их армию. Дерзкие всадники остановились на холме, огляделись, устроились и снова ринулись – теперь уже назад, к своим. Однако монголы успели повернуться: в бешеной свалке смешались те и другие.

Мансур, сверкая саблей, как молнией, заметил издали Тамерлана, бросился прямо на него и полоснул его два раза по золоченому шлему. Ошеломленный полководец не успел даже обнажить оружие, еще удар и голова его отлетела бы прочь, но тут бросились к нему на помощь князья и мурзы; они облепили шаха, но тот разметал их, как щепу, и поскакал назад.

Битву он проиграл – персы, уступая силе, отступали. Тогда Мансур поскакал, как иступленный, на левое крыло монголов, которым командовал сын Тамерлана, Шарок. Глаза шаха пылали яростью; его лицо было в крови, доспехи изрублены, каска измята ударами булавы. Он чертил саблей круги и держал прямо на Шарока. Этот стоял неподвижно и ждал. За 20 шагов он ловко метнул копье – Мансур зашатался; тогда молодой Шарок кинулся вперед, одним взмахом снес голову шаха и, схватив ее, поскакал к отцу: «Попирай ногами головы всех твоих врагов, как попираешь теперь голову гордого Мансура!»

Отец в восторге обнял сына, потом перецеловал всех князей. Они поздравили его с победой и поднесли золотую чашу, наполненную вином. Все по очереди испили из этой чаши, пока не осталось в ней ни капли – таков был обычай праздновать большую победу. Почти вся древняя Персидская монархия признала власть Тамерлана. В городе Багдаде он узнал, что хан Тохта снова собирает войско. Через Армению, Грузию и горы Кавказа Тамерлан нагрянул на него вторично, чтобы на этот раз предать державу Батыя «губительному ветру истребления». На берегах реки Кубани, в нынешней Черномории, произошла вторая битва между врагами русской земли.

Тохта дрался искусно; он успел уже разбить правое крыло и центр Тимура, но полководец сам бросился в сечу и своим мужеством вырвал победу. Отыскивая следы беглеца, Тамерлан проник к верховьям Дона и остановился у нынешнего Ельца. Бедность края не привлекали завоевателя, у него были другие мысли: ему мерещились богатая Индия, Китай, а что могли дать алчности завоевателя эти рубленные городки или плетеные мазанки, в которых жил русский крестьянин? Дав отдых лошадям, Тамерлан повернул назад, спустился к зимним кочевьям татарской орды, истребил все встречные улусы, а города Азов и Астрахань испепелил. И вышло так, что этот страшный враг христианства помог русской христианской державе больше, чем помогли ей вековые усилия, освободиться от тяжелого рабства. Кипчакская орда навсегда потеряла свою силу. Между тем из столицы Персидского царства прибыли в Самарканд архитекторы, составили планы дворцов и поднесли на выбор Тамерлану. Он взял самый затейливый и приказал приступать к работе. Золото, серебро, мрамор, слоновая кость, драгоценные камни, причудливая резьба на дереве – все было пущено в ход, чтобы сделать дворец чудом Востока. Здесь работали лучшие мастера, которых монголы имели обыкновение щадить при взятии городов. И вышел дворец действительно затейливым; он стал еще красивее, когда вокруг его был разбит сад, с беседками, с павильонами из мраморных, покрытых золотом, колонн. В роскошных палатах дворца толпились стихотворцы, славившие подвиги «владыки мира»; расхаживали задумчивые мудрецы, с которыми любил беседовать в часы досуга Тамерлан; глядели исподлобья звездочеты, которые умели сказывать по звездам судьбу человека.

Все они друг перед другом расточали похвалы и лесть тому, кто кидал им горстями золото, швырял кусками шелк и бархат. Но суровые сподвижники Тамерлана скучали в этом дворце; скучал и он сам в царских чертогах: призывный звук трубы и ржание коней ласкали больше его слух, чем длинные докучные стихи. Однажды, когда все были в сборе, Тамерлан сказал:

«Мое имя устрашает всю Вселенную. Настало время напасть на Индию. Обратим в прах все, что будет нам противиться, и пусть Индия признает меня своим государем». – Никакой поход не был так заманчив азиату, как поход на Индию: бедняк рассчитывал обогатиться; богатый надеялся умножить свои богатства. Под знамена Тамерлана стали все народы Средней Азии, но предводители были только из татар; из них же составлялись более важные отряды; остальным Тамерлан не доверял. В 1398 году двинулось разными путями на Индию 200 тысяч конницы и 100 тысяч пехоты. По мере приближения к границам, сила армии постепенно возрастала. В верховьях Инда и Аму-Дарьи, в горной стране, жил воинственный народ, который мусульмане называли: «кяфиры», что значит «неверные». Тамерлан, который вел войну именем Пророка, не мог оставить их в покое. Для набега в горы был составлен особый отборный отряд, в который вошло по 3 человека от каждого десятка; сам Тамерлан принял участие в этом набеге. Вместе с солдатами он поднялся на снежные высоты Гиндукуша. Был июнь месяц; глубокий снег покрывал окрестные горы. На одном из трудных подъемов татары могли втащить только двух лошадей, собственно для полководца. Начали спускаться, везде в ущельях и по откосам сидели храбрые кяфиры. Начальники и солдаты спускались прямо по снегу, а для Тамерлана сделали плот на четырех веревках. Особые рабочие разгребали внизу площадку, а потом спускали сверху плот; таким маневром спускали его пять раз, пока Тамерлан взял палку и пошел сам. В это время ему было под 60 лет. Три ночных атаки на горцев принудили их просить мира; они обещали даже принять мусульманскую веру, но на следующий же день напали на один монгольский отряд и почти весь уничтожили. Тогда Тамерлан приказал истребить всех воинов без разбора, а женщин и детей обратить в рабов. Монголы атаковали смежную высоту, на которой засели горцы и в точности исполнили приказание монарха. Из черепов кяфиров сложили высокую башню.

Между тем, с разных концов, три армии монголов проникли в заветную страну. Тамерлан соблюдал здесь те же правила, что и везде; если город не сопротивлялся, то брали с него деньги и подарки для раздачи войску; ученые, художники, искусные ремесленники и другие полезные люди, после ласкового приема, отправлялись в Самарканд; правитель города давал клятву, что он будет служить монголам верой и правдой. Если жители не сдавались, татары брали город силой, грабили добро, а жителей тащили в неволю; но самая страшная расправа была тому, кто сдался и потом восстал. Эта расправа кончалась пирамидами из черепов, с надписью на мраморной доске – за что именно и сколько побито. В середине декабря все три армии, направляемые искусной рукой, сошлись недалеко от Дели, столицы Индии. Сам Тимур с небольшим отрядом латников перешел речку Джумну и с высоты императорского дворца обозревал будущее поле битвы, на котором должен быть окончиться его поход. Затем он собрал всех высших военачальников и, по примеру древних императоров, преподавал им главные правила победы. С глубоким вниманием слушали полководцы мудрые поучения и поклялись положить свои головы, если это потребуется для славы монарха. В тот же день доложили Тамерлану, что за войском находится 100 тысяч пленных индийцев и что в случае малейшей неудачи под стенами столицы эти пленники, оставаясь в тылу, могут сильно повредить. Некоторые генералы уже замечали на их лицах радостную улыбку, когда осажденные вышли на вылазку. Тамерлан долго думал; наконец, отдал приказ, чтобы каждый воин, у кого есть пленные, умертвил их собственноручно, а если он не сделает этого, то будет умерщвлен сам. В течение часа приказание было исполнено беспрекословно; доктор Тамерлана, который в своей жизни не зарезал ни одного барана, должен был убить 15 рабов.

Первого января вся армия перешла через Джумну и расположилась на западной стороне города. На заре третьего дня войска построились к бою. Правым флангом командовал внук Тамерлана, Пир-Магомед, левым – султан Гуссейн, а арьергардом – Мирза-Рустем. Сам Тамерлан стал на своем обычном месте, в центре главных сил. Индийская армия также выступила из города и расположилась для боя под начальством своего императора, султана Махмуда, она состояла из 10 тысяч конницы, 40 тысяч пехоты и множества слонов. На спинах этих животных были навьючены высокие башни, в которых сидели стрелки, а в хоботах торчали кинжалы, смазанные смертельным ядом. По бокам слонов шли люди с горшками, наполненными горючим веществом, они же кидали железные трубки, в роде ракет. Появление такого войска смутило татар; но Тамерлан еще заранее принял свои меры. Впереди фронта была сделана ограда из щитов, окопанная спереди рвом;

за щитами поставлены буйволы с навязанной на рогах колючкой. Бывшим тут монголам приказано, как только приблизятся слоны, закидывать им под ноги особые железные крючья, а потом зажечь на буйволах сухую колючку. Началось сражение. Слоны двинулись подобно живым холмам, они страшно ревели и, подняв хоботы, сверкавшие кинжалами, взмахивали направо и налево своими огромными клыками. Живая изгородь из буйволов отхлынула назад – войско пришло в смятение. Тамерлан приказал атаковать индийскую пехоту. Она была тотчас разбита, но к страшным слонам никто не знал как подступиться: храбрейшие взлетали на воздух и попадали под их могучие ступни. Один из татарских вождей ловким взмахом сабли отрубил слону хобот, несчастное животное заревело от боли, сбило башню и попятилось назад. Татары сомкнулись кучами возле слонов и, прикрыв себя щитами, начали их истреблять тем же способом. Слоны давили всадников, рвали кинжалами, душили хоботами, но кучки удальцов росли все больше и больше – каждому хотелось сразить хоть одно чудовище. Почти все слоны были перебиты; остатки армии спаслись в столице. Султан Махмуд в ту же ночь покинул город, а на другой день над главными воротами уже развевался бунчук Тамерлана. Победитель с торжеством въехал в древнюю столицу, украшенную богатыми и причудливыми зданиями. На площади стоял великолепный трон, блиставший золотом, осыпанный драгоценными каменьями. Сидя на этом троне, Тамерлан принимал знатнейших граждан, после которых явилось больше сотни слонов, прирученных нарочно к таким торжествам. Покрытые узорчатыми попонами, с золотыми кистями, они также проходили мимо и, поравнявшись с троном, падали на землю, издавая жалобные стоны. Так как богатства города могли легко возбудить алчность татар, то Тамерлан вывел все войска и поставил стражу у ворот. Несколько дней прошло спокойно, но, на беду, жена Тамерлана выпросила позволение осмотреть султанский дворец. С ней был отправлен конвой в тысячу человек. Как только отворили ворота, солдаты ворвались в город и начали грабеж. Индийцы стали защищаться, появились раненные, убитые. Тамерлан послал другой отряд прекратить бесчинство, но и этот отряд присоединился к грабителям. Послали третий – то же самое.

Мало-помалу грабеж принял страшные размеры и продолжался трое суток, никто не мог его унять, потому что все грабили, все были виновны. Солдаты не знали, куда девать награбленное добро; они навешивали на себя и на лошадей рубины, смарагды, жемчуг, алмазы; кидали в мешки горстями золото и серебро. Говорят, будто Тамерлан велел нарочно затеять драку, чтобы только был предлог разрушить большой город, который он боялся оставить в тылу. Слоны, нагруженные добычей, поволокли ее в Самарканд; войска двинулись дальше, к берегам священного Ганга. Здесь оказали сопротивление только гебры, древнейшие обитатели Индии. С особенной ненавистью преследовали их татары как язычников. Однажды дали знать Тимуру, что 48 плоскодонных судов с беглецами плывут вниз по Гангу. Тамерлан сам поскакал вверх по реке и как только заметил суда, пустил свой конный отряд вплавь. Татары бросились в воду, причем обнажили сабли. Несчастные гебры пытались было защищаться, но татары овладели суднами, потопили всех мужчин, а женщин и детей забрали в неволю. Исходив берега Ганга и Джелаба, водворив мечом среди язычников религию Пророка, Тамерлан вышел в степь и объявил, что поход окончен. Все участники похода, все индийские раджи и чиновники, помогавшие монголам, получили щедрые награды из рук самого монарха. Многие из них в награду за верность получили в управление города или же области. После великолепной охоты, в которой загонщиками служили несколько тысяч солдат и в которой били носорогов, как свиней, саблями, Тамерлан уехал в Самарканд, а войска пошли южными отрогами Гималайских гор, влача за собой несметную добычу. На длинном обратном пути Тамерлан обдумывал средства для борьбы с турецким султаном Баязетом, славным и опасным соперником по разделу Азии. Их владения разделяла лишь река Евфрат; оба воинственные и властолюбивые, оба жестокие – они не могли ужиться в мире. К тому же Баязет был надменный мусульманин; однажды он грозил христианам, что скоро будет кормить своего коня на престоле Св. Петра в Риме. Вражда этих двух грозных владык шла на пользу христианам, благодаря этой вражде. Цареград оставался во власти христиан еще на 50 лет. В 1402 году Тамерлан перешел границу и осадил Ангору, довольно большой город в Малой Азии. Приближение турок заставило снять осаду и расположиться в укрепленном стане на берегу речки Чибук-Абады. Надменный султан, желая показать явное презрение к Тимуру, устроил в горах звериную охоту, почти на виду татар. Впрочем, эта охота стоила ему 500 воинов, погибших от зноя и жажды. Наконец, 28 июля обе армии сошлись на равнине у подножия горы Стелы. Армия Тимура, как всегда отличалась стройностью, порядком и многочисленностью. Воины обожали своего предводителя и с нетерпением ждали сигнала к битве. Сам Тамерлан с 40 конными полками стоял в резерве; его любимый внук, Пир-Магомед, командовал на этот раз центром; здесь находились отборные дружины и главное знамя, охраняемое двумя тысячами латников. Турецкие воины смотрели угрюмо на врагов, заслонивших собой, точно черные тучи, весь видимый горизонт. Главная их опора, янычары, стояли в центре под начальством самого султана; фронт прикрывали три десятка индийских слонов; сын султана, Сулейман, командовал правым крылом, левое же крыло составляли сербские дружины под начальством храброго князя Лазаря.

В 6 часов утра в рядах монголов раздались звуки труб; тотчас забили турецкие барабаны. Татары закричали: «Сюрюн!», а воины Баязета: «Аллах!». Обойденный левый фланг армии Баязета дал сильный отпор татарам; сербы дрались с величайшей неустрашимостью. Но зато часть правого крыла без боя перешла на сторону Тамерлана и даже помогла ему окружить янычар. Лазарь сомкнул своих латников, пробился к султану и советовал ему отступить. Гордый Баязет с гневом отверг это предложение и остался среди янычар; его сына, Сулеймана, увезли силой в город Бруссу; отступление правого крыла прикрыл тот же Лазарь, а резерв бежал в горы. Янычары дрались с остервенением: ни сила татар, ни знойное солнце и жестокая жажда не могли сломить их упорства – они дрались до вечера и почти все погибли. Ночью Баязет бежал, но татары его догнали и взяли в плен, с сыном Музою и знатными пашами. Тимур оказал великодушие, достойное государя. Он принял ласково Баязета, хотя при виде его засмеялся и сказал: «Тебе, кривому уроду и мне, хромому бедняку, тесно стало жить на земле!» Султан задумал было убежать; после этого его стали заковывать по ночам в цепи.

Возвратившись в Самарканд, Тамерлан задумал покорить Китай, где господствовали потомки Чингис-хана, но тяжкая болезнь и смерть «владыки мира» избавили народы от новых испытаний. Умирая, он сказал, окружавшим его ложе, детям и ближайшим друзьям: «Не кричите, не стоните, не бегайте, как сумасшедшие, не рвите своих одежд, а лучше молитесь Богу, чтобы дал радость душе моей. Умираю с отрадой, что я никогда не позволял сильному утеснять слабого. Служите моему наследнику верно, живите между собой согласно, чтобы в мире не было беспорядка и не пропали бы мои многолетние труды». Это случилось 18 февраля 1404 года, а 2 мая 1868 года, значит, через 464 года русские солдаты без выстрела заняли Самарканд, бывшую столицу Тамерлана.

Осада и взятие Казани

Вскоре после разгрома Золотой Орды великим Тамерланом часть ее засела в Казани, а другая овладела Крымом. Обе орды – Казанская и Крымская – стояли друг за друга; одна помогала другой, и почти без малого прошло сто лет в походах под Казань. Этот злой сосед стоял Москве поперек пути; он заграждал ей Волгу, Каму, мешал расселению, торговле, а что еще важнее – раздвоял ее силы в борьбе с Литвой. Однако между казанскими мурзами всегда находились благоприятели Москвы, и если эти мурзы брали верх, то на Казанское царство садился царем ставленник Москвы; если же одолевали друзья Крыма, то ставили себе царем злейшего врага русской земли. Таков был, например, казанский царь Сафа-Гирей. Тогда Казань допекла Русь «хуже Батыева разоренья; Батый только один раз прошел русскую землю, словно горящая головня, а казанцы беспрестанно нападали на русские земли, жгли, убивали и таскали людей в неволю». С пленниками обходились бесчеловечно: выкалывали им глаза, обрезали уши, носы, обрубали руки или ноги, вешали за ребра на железных гвоздях. Толпы русских пленников продавали на базарах, как продают теперь скот; их скупали хивинские купцы. Царь Иван Васильевич Грозный, по примеру своего отца и деда, продолжал добывать Казанское царство. В 1550 году он приказал заложить городок Свияжеск на нагорной стороне Волги, среди чувашей. Близость русского городка смирила казанцев и заставила их принять к себе царем Шиг-Алея, благоприятеля Москве. В ту пору было освобождено из неволи до 60 тысяч русских людей. Казанцы думали, что русский царь велит снести Свияжеск и возвратит им нагорный берег, но в Москве было не в обычае поступаться тем, что раз уже взято. Казанцы остались недовольны, не слушали царя Шиг-Алея, и ему пришлось их покинуть; Шиг-Алей ушел, забравши стрельцов и знатных мурз. Тогда казанцы согласились, чтобы у них сидел царский наместник, русский воевода. Однако, когда Семен Микулинский подъехал к городу, татары заперли ворота и не пустили русских: «Ступайте дураки, – сказали они, – в свою Русь, напрасно не трудитесь; мы вам не сдадимся; мы и Свияжеск отымем. Ступайте, дураки!». Все прежние враги в Казани помирились на том, чтобы воевать, и послали за помощью к ногайцам. Оттуда прибыл царевич Едигер с 10 тысячами ногайцев. Вся Казанская земля стала вооружаться, даже изменили чуваши. Муллы распалили в мусульманах ненависть к христианам, воскресили погасавшие доблести времен Чингиса и Батыя.

По совету думных людей, царь Иван Васильевич решил тогда покончить с мятежной Казанью и пожелал сам принять участие в походе. Ратные люди получили приказание собираться в Коломну, в Каширу, а из дальних мест – под Муром и Рязань.

Ратным силам Московского государства дал устройство дед Ивана Васильевича Грозного, также Иван Васильевич, первый единодержавный государь. Хотя, как мы уже знаем, Дмитрию Ивановичу Донскому удалось собрать большую рать, но главную ее силу составляли дружины князей, которые вышли на войну по своей охоте. Рязанский князь не захотел биться с татарами и не пошел. Иван Васильевич, мудрейший из московских князей, видел, в чем слабость русской земли, и начал ее строение тем, что притянул к Москве ближайшие к ней земли – Тверскую, часть Рязанской и земли Великого Новгорода. Потомки князей, лишенных уделов, бояре и дворяне охотно шли в Москву на службу государю.

Он их принимал охотно, раздавал им поместья, но с условием, что каждый дворянин, получивший поместье, должен выходить на войну не только сам, а с известным числом пеших и конных ратников. Таким образом было положено начало служилого класса, от которого произошло наше дворянство. Раздачу поместий продолжали сын и внук Ивана Васильевича, отчего ратные силы Московского государства постепенно умножались; наконец они дошли до 300 тысяч. Такого войска не могло выставить в то время ни одно из государств Европы. Лучшим и главным войском была конница. Наши ратники выезжали в поле на татарских лошаденках, пегой масти, и таких шустрых, что они могли скакать без остановки по 7 или 8 часов. Сидя на высоких татарских седлах, всадники умели в одно и то же время править конем, управляться луком, саблей, плетью, а иногда и пикой. Дворяне надевали кольчатое или дощатое металлическое вооружение; голову покрывали шлемом или металлической шапкой, себя прикрывали круглым небольшим щитом. Воеводы выезжали в полном доспехе – с бáрмицами[13], прикрывавшими плечи, нáручами[14], рукавицами, наколенниками, поножами – и все это было у них насечено золотом, изукрашено драгоценными камнями.

Ратник и воевода

Царские конные дружины и стрельцы были одеты одинаково, в кафтаны; прочие одевались по своим достаткам. До Ивана

Васильевича Грозного русская пехота мало чем отличалась от пахарей, но этот Государь учредил постоянную пехоту, под названием стрельцов. В мирное время они держали стражу, а во время войны употреблялись при осаде и защите городов.

Стрельцы получили пищали, или самопалы, и, кроме того, сабли и бердыши; спереди, на берендейке, перекинутой через левое плечо, у них висели заряды, рог с порохом, фитиль и всякая хозяйственная мелочь. Кроме конницы и пехоты, в войсках того времени числился «наряд», так называли тогда артиллерию. Ее составляли орудия разной величины: «затинные пищали», самые большие; «гафуницы», поменьше, и «можжиры», в роде теперешних мортир. Прислугу у орудий называли «пушкарями». По числу орудий наш «наряд» был довольно велик. Так, под Казанью находилось полтораста пищалей, кроме малых полковых орудий, стоявших у царских шатров. Расположение войск для боя и сам способ действий напоминал военные обычаи татар. Конница строилась впереди пехоты; она же и начинала бой. Под звуки труб и сурн, на которых играли, не переводя дух, под удары в бубны и набаты, с диким, оглушающим криком русские всадники смело и порывисто кидались на неприятеля. Они метали на всем скаку копья, пускали стрелы, стараясь сломить одним ударом. Но эта запальчивость продолжалась недолго: если неприятель выдерживал натиск, то конница обыкновенно приходила в беспорядок и укрывалась за пехоты, которая принимала тогда бой на себя. Пехота сражалась стойко, храбро, но победа почти всегда зависела от первого удара. Русские воеводы не умели, что называется, восстановить бой, т. е. поправить дело. Вместе с войной войска того времени вносили в страну разорение. Хотя служилые люди и запасались из дому провизией – пшеном, солониной, толокном, но эти запасы истощались скоро; приходилось жить грабежом. Иные бедняки по несколько суток говели, и зачастую воеводы кормили таких Бога ради. Истощение запасов заставляло ратных людей разбегаться по домам прежде, чем кончится война. Если припомнить, как тяжелы были в то дальнее время походы, то нельзя не прибавить, что русские ратники отличались неутомимостью в трудах, мужеством, терпением в нужде; нападали они пылко, храбро, оборонялись стойко и умирали, не прося пощады. При всем том, довольствовались самой скудной пищей, проводили дни и ночи, лето и зиму под открытым небом, без великих шатров или бараков, претерпевали холод, голод и жажду. Как дед Иван Васильевич, так и его внук старались всеми средствами водворить в войсках порядок, дисциплину, что, конечно, было делом трудным среди служилого класса; особенно трудно было ладить с местничеством. Родовитые бояре и князья спорили из-за мест, не желая подчиняться тому, чей род был ниже. Эти споры не прекращались даже в виду неприятеля. За провинность карали лишением боярского сана, поместий, опалой или царской немилостью; простых ратников – торговой или даже смертной казнью. А за ратные заслуги награждали так же щедро, как и теперь: повышением в боярство, золотыми медалями с изображением Георгия Победоносца или же Государева лица, корáбленниками, шубами, кафтанами, доспехами, оружием, серебряной утварью и прибавкой поместий. Таковы были ратные силы юного Московского государства, с которыми оно выступило на завоевание царства.

16 июня 1552 года царь оставил столицу. Войско двинулось под Казань разными путями: сам царь шел на Владимир и Муром; Большой полк и полк Правой руки – на Рязань и Мещеру; Михаилу Глинскому приказано стать на берегах Камы, а боярину Морозову – вести Волгой наряд. Со всех сторон сходились войска; их вели мужи брани и совета; князь Владимир Андреевич, князья Турунтай, Пронский, Хилков, Мстиславский, Воротынский, Щенятев, Курбский, Микулинский, Владимир Воротынский, бояре Плещеев, Серебряный и братья Шереметевы. Их вел сам царь, еще молодой, но осторожный, рассудительный, исполненный ратного духа. Он осматривал по пути ратников, лошадей, оружие, расписывал дворян по сотням и назначал им советников, приказывал наводить мосты, чинить гати. Всякую помеху царь принимал близко к сердцу. Когда новгородцы били челом, что они за долгой службой не могут больше остаться при войске, то Государю была немалая скорбь от этого челобитья. Он приказал переписать служилых людей и оповестить, что кто хочет идти, тех Государь пожалует и будет под Казанью кормить, а кому нельзя идти, тот пусть остается. Услыхав царский ответ, все сказали в один голос: «Готовы идти с Государем. Он наш промышленник – и здесь, и там: промыслить нами, как ему Бог известит». Русские люди, двигаясь к Казани, вступили в новый для них край, полный приволья: в густых и темных лесах водилось множество птицы, зверя и меда; дикий лось сам шел на убой; луга и поля были покрыты сочной травой, в реках – изобилие рыбы. Черемисы и мордва спешили истребить Царя, поднося ему от даров своей богатой земли – хлеб, мясо и мед. После Успения полки начали переправляться на луговую сторону и хотя шли проливные дожди, дороги размыло водой, но войска подвигались бодро, перенося все трудности дальнего похода.

Начальный человек и простой стрелец

19 августа все войско, силой в полтораста тысяч, расположилось в виду Казани, на луговой стороне. На другой, перебежал оттуда мурза Камай и сказал, что казанцы хотят биться насмерть; скорее погибнут, чем покорятся; что в Казани сидит 30 тысяч, готовых к бою, большие запасы съестного и что ногайский князь Япанча послал в Арскую Засеку поднять против русских весь народ. – Таковы были первые сведения, полученные из верных рук. Казань сильна от природы. Верст за 7 от Волги, вверх по речке Казанке, в том месте, где впадает в эту реку тинистый Булак, находится высокая и крутая возвышенность, с полверсты в длину и сажень полтораста в ширину. В этом-то углу и стояла крепость, нынешний Кремль. Она была обнесена деревянными стенами, с деревянными же башнями, окопона рвом и имела 12 ворот; посередине крепости шел овраг, прикрывавший большие каменные здания царева двора и мусульманской мечети. Дальше, к востоку, на плоской возвышенности стоял сам город, также обнесенный деревянными стенами с башнями, а еще дальше – Арское поле, в одну квадратную версту, с обрывами по обе стороны; с третьей стороны примыкал к нему густой лес. Все это видно на плане.

Подступы к Казани были трудны; местность кругом болотистая, покрытая кустарниками, лесом. Переправившись через Казанку, русские расположились вокруг города таким порядком: Большой полк – тылом к Арскому полю и лесу, лицом – к городу; полк Правой руки – правее, за Казанкой, против самой крепости; полк Левой руки – напротив его, за Булаком. Тут же разбили и царскую ставку. Еще не успели войска занять своих мест, как татары сделали вылазку в то самое время, когда Передовой полк подымался на Арское поле.

План осады Казани в 1552 году

Князья Пронский и Львов после жаркого боя прогнали их в город. Как вышел царь на луг против Казани, то велел развернуть свое знамя, на котором был Нерукотворный образ.

После молебна царь позвал князя Владимира Андреевича, бояр, воевод, ратных людей своего полка и говорил им: «Приспело время нашему подвигу. Потщитесь единодушно пострадать за благочестие, за святые церкви, за православную веру христианскую, за единородную нашу братию, православных христиан, переносящих долгий плен, страдающих от этих безбожных казанцев. Я с вами сам пришел. О, лучше мне здесь умереть, нежели жить и видеть за свои грехи Христа хулимого и порученных мне от Бога христиан, претерпевающих муки! Если милосердный Бог подаст нам Свою помощь, то я рад вас жаловать великим жалованьем, а кому случится до смерти пострадать, – рад я жен и детей их вечно жаловать». Князь Владимир Андреевич отвечал от лица прочих: «Видим тебя, Государь, тверда в истинном законе, и потому все мы должны единодушно помереть. Дерзай, Царь, на дела, за которые пришел! Да сбудется на тебе Христово слово: всяк просяй приемлет и толкущему отверзется». Тогда царь, взглянув на образ Иисуса, громко сказал: «Владыко, о Твоем имени движемся!» – после этого приступили к осаде.

На другой же день приключилась беда: страшная буря с дождем и градом сломала все шатры, в том числе и царский; на Волге погибло много судов с запасами. Это несчастие смутило ратных людей, но царь не упал духом; он велел двинуть новые запасы из Свияжска; велел объявить, чтобы каждому было ведомо, что он не отойдет от Казани, хотя бы пришлось под ней зимовать. Днем и ночью неутомимый царь ездил вокруг города, осматривал осадные работы, указывал, как их вести и жаловал ратных людей. Под прикрытием пищальников и казаков были поставлены первые туры, за 50 сажень от городской стены; боярин Морозов прикатил к турам большие пушки и с того времени пальба из пушек не утихала до конца осады. Казанцы делали ежедневные вылазки, запальчивые, отчаянные: они хватались за туры, лезли прямо насмерть, но их всегда почти с успехом отгоняли прочь. На вылазках войска друг другу помогали, причем сохранялся большой порядок; шли только те, кому назначено. В прежних осадах было не так. Между тем князь Япанча ударил на стан Передового полка сзади, из Арского леса. Хотя воеводы успели дружным натиском отбить Япанчу, однако он с этой поры не давал покоя. Как только подымется на высокой городской башне большое татарское знамя, он сейчас кидается из лесу, а казанцы лезут спереди; с обеих сторон нажимают на русских. На праздник Усекновения поставили туры и со стороны Казанки; теперь весь город был окружен: в сухих местах турами[15], в низких и сырых – плетнем. Все-таки осада становилась тягостной; русское войско истомилось от осадных работ, от беспрестанных вылазок и нападений Япанчи. День проходил в трудах, ночь – на стороже; некогда было подкрепиться пищей. Чтобы облегчить осаду, отделили часть войск для действий против ногайцев. На Александра Невского выслан был против них храбрый воевода князь Горбатый-Шуйский и князь Серебряный; им отделили 15 тысяч пехоты да 30 тысяч конницы. Главные силы Шуйский расположил в засаде, а небольшой отряд выслал к лесу – выманить ногайцев. Действительно, Япанча вышел из леса, погнался и попал в засаду. Тут его охватили со всех сторон, порядочно избили и втоптали в лес. По возвращении Шуйского, царь послал в Казань грамоты, приглашая татарам к сдаче; иначе грозился перебить всех пленных. Ответа не было; пленных казнили в виду города. На другой день, Государь призвал размысла – так называли тогда инженеров – и приказал ему сделать два подкопа: один под тайник, у реки Казанки, где был ключ, снабжавший водой, а другой – под Арские ворота. День и ночь работали русские под надзором размысла; вкатили под тайник 11 бочек пороху и 4-го сентября тайник, а вместе с ним и часть стены взлетели на воздух. Много казанцев в этот раз погибло от взорванных бревен и камней. Осажденные упали духом, они должны были теперь пить гнилую воду, отчего между ними пошел мор. Многие мурзы хотели было попросить мира, но другие, более упорные, а также их муллы, ни за что не соглашались. Осада продолжалась.

Между тем князь Горбатый-Шуйский после кровопролитного боя взял в Арском лесу сильно укрепленный острог, который стоял на крутой горе, между болот, и служил складом всякого добра, а также продовольственных и военных запасов. Все это досталось русским. Управившись здесь, Шуйский пошел к Арскому городку, землей, обильно богатыми садами, хлебом, скотом; на каждом шагу попадались летние дома казанских мурз. Жители городка разбежались, и Горбатый повернул назад другой дорогой; он исходил Арскую землю вплоть до самой Камы. Через 10 дней отряд вернулся под Казань с богатой добычей; сюда гнали множество скота, баранов, везли на подводах муку, пшено, овощи. Кроме того, этот распорядительный воевода вернул много русских пленных. Порадовал царя подвиг Горбатого. В то же время дьяк Выродков построил башню в 6 сажень вышиной. Ночью ее подкатили на катках к городской стене, против царских ворот; втащили туда 60 пушек, а с рассветом открыли пальбу в городе, попадая сверху; пушкари громили здания, пищальники били защитников. Казанцы искали спасения в ямах, прятались под тарасами, насыпанными землей, а все-таки не переставали тревожить своими вылазками. Особенно бдительно они берегли свой ров – широкий и глубокий, 7 сажень в глубину. Князь Михаил Воротынский успел придвинуть туры против Арской башни и царевых ворот. Тут казанцы бились отчаянно. Однажды ратники ушли обедать, оставив за турами небольшую стражу; 10 тысяч татар напали на туры, стражу перебили и могли сильно напортить, если бы не явились на выручку с разных сторон воеводы. Дружным ударом, хотя с большой потерей, они вогнали их в город. После этой вылазки много ратных людей осталось на турах; сам Воротынский получил несколько ран и уцелел только потому, что надел крепкие доспехи.

Прошло 5 недель осады, наступала осень и русские люди с нетерпением ждали конца. Несмотря на голод, на жажду, на убыль защитников, казанцы продолжали отбиваться так же храбро, так же неутомимо, как в первые дни осады. Царь, заметив, что они укрываются от огня под тарасами, приказал их взорвать. Накануне Покрова тарасы были взорваны. Казанцы оцепенели и долго оставались в бездействии. Тогда наши воеводы придвинули туры к самым воротам – Арским, Царевым и Аталыковым. Казанцы опомнились, бросились на вылазку и в присутствии царя загорелся бой у самых стен, у ворот. Бились врукопашную, палили из пищалей, рубились, чем попало. Наконец, наши осилили: на плечах татар ворвались в город, в то время как другие вскочили в башню и, засевши в ней, открыли огонь вдоль улиц. Воротынский послал уже просить царя, чтобы двинул все полки, но Иван Васильевич боялся повредить поспехом и отдал приказ отойти. Башня осталась за стрельцами; ворота, мосты и стены воеводы зажгли. Татары всю ночь ставили против этих мест срубы, засыпая их землей. На другой день – это был праздник Покрова – воеводы палили из пушек ядрами и камнями до тех пор, пока сбили городскую стену до основания; в этот же день заполнили рвы бревнами, землей, а где нельзя было это сделать, приготовили мосты. На 2-е октября, в воскресенье, объявили всем ратным людям, чтобы готовились «пить общую чашу крови» и чтобы каждый воин «очистил себе душу», что означало предстоящий приступ.

По этому случаю все пути к Казани были заняты отдельными отрядами, чтобы преградить беглецам дорогу. В первой линии назначено идти казакам с их головами и полкам боярских дворовых людей. В таких полках считалось до 5 тысяч конных людей, да при них по тысяче стрельцов с пищалями и по 800 казаков с луками и рогатинами; пешим катить перед собой щиты на катках или на колесах. Во второй линии идти воеводам с главными силами и наступать каждому против указанных ворот, а в третьей линии идти царской дружине и быть запасным воеводам для поддержки второй линии. Царь Иван Васильевич, прежде чем начать кровопролитие, послал в город мурзу Камая пригласить казанцев бить челом Государю и выдать главных изменников; тогда он, Государь, снимет с них вину. Единогласно отвечали казанцы: «Не бьем челом! На стенах Русь, на башне Русь – ничего! Мы другую стену поставим и все помрем или отсидимся».

Наступила ночь. Царь, побыв в тайной беседе с духовником, начал вооружаться. Когда Воротынский доложил, что порох подложен и мешкать нельзя, царь послал оповестить полки, а сам пошел к заутрене. Отслушав заутреню, Иван Васильевич велел «наволочить» на древко великое царское знамя. Наверху этого знамени был вооружен животворный крест, осенявший русские рати в Куликовской битве. Как только развернулось великое знамя, то во всех полках тотчас были распущены свои знамена; под звуки набатов и сурн войска стали расходиться по своим местам. Царская дружина также ушла, а сам Государь пошел в церковь слушать обедню. Только что дьякон закончил чтение Евангелия словами: «И будет едино стадо и един пастырь!» – как в это мгновение раздался оглушительный взрыв. Царь вышел из церкви и увидел, как взлетели Арские ворота, часть стены, а с ней – бревна, люди… Когда же дьякон молился о царе и произнес слова: «… и покорити под нозе его всякого врага и супостата», – послышался второй взрыв, еще более ужасный. Тогда русские люди, воскликнув: «С нами Бог!» – пошли на приступ. Казанцы встретили их криком:

«Магомет! Все помрем за юрт!». Безтрепетно стояли татары на обломках стены, презирая смерть. Они кидали в русских бревна, стреляли из луков, крошили саблями, обливали кипящим варом. Много наших тут свалилось, но смелые лезли вперед, увлекая робких. Одни кинулись в пролом; другие карабкались на стены по лестницам и бревнам; третьи несли друг друга на плечах, подсаживая вверх. Царь все время молился. Уже два вестника прибежали его звать: «Государь! Надо подкрепить войско!» – Иван Васильевич приложился к образу чудотворца Сергия, выпил святой воды и, съевши кусочек просфоры, попросил благословения: «Простите меня и благословите пострадать за православие. Помогайте нам молитвой!» – Затем он сел на коня и поскакал к своему полку. Когда царь подъехал, на стенах уже развевались русские знамена. Казанцы резались на ножах в тесных и кривых улицах. Наши взобрались на крыши и стали бить их сверху, отчего татары сразу подались, очистивши улицы. Но в эту решительную минуту русские ратники чуть было не погубили дела. Многие «корыстовники» бросились грабить дома: таскали добычу в лагерь, снова возвращались за тем же. Передовые бойцы изнемогали, а помощи не было – сзади сумятица, грабеж. Казанцы, заметив это, перешли в наступление, смяли русских; среди них раздались крики: «Секут! Секут!». Беглецы усеяли дорогу.

Царь, стоявший неподалеку со своей дружиной, был поражен постыдным бегством; одну минуту он подумал, что все кончено. По его приказанию, половина царской дружины сошла с коней; к ней пристали седые, степенные бояре, отроки, окружившие царя, и все вместе двинулись к воротам. В своих блестящих доспехах, в светлых шлемах, царская дружина врубилась в ряды казанцев; царь Едигер быстро отошел к оврагу, потом к ханаскому дворцу. В обширных и каменных палатах дворца татары защищались еще долго, часа полтора; в то же время, в одной из древних мечетей, стоявшей рядом с дворцом, бились насмерть абáзы – знатного рода Магомета – и муллы, под предводительством великого эмира Кулшерифа. В последнем священном бою, с именем Пророка на устах, все они пали до единого.

Между тем выбитые из ханского дворца казанцы бросились в нижний город, к Елбугиным воротам, что выходили на Казанку; но тут их встретили полки Андрея Курбского. По трупам своих, лежавших в уровень со стеной, казанцы взобрались на башню и стали говорить: «Постоял юрт и царский престол, мы бились до смерти за царя и юрт. Теперь отдаем вам царя живого и здорового. А мы выйдем на широкое поле испить с вами последнюю чашу!». Выдав царя, татары бросились прямо со стен на берег Казанки и, сняв доспехи, побрели через реку. Воеводы перехватили им дорогу и почти все они, тысяч до шести, погибли в рукопашной свалке. В городе не оставалось ни одного защитника, – лишь женщины да дети.

Князь Воротынский прислал сказать царю: «Радуйся, благочестивый самодержец! Казань – наша, ее царь в плену; народ истреблен. Что прикажешь делать?» – «Славить Всевышнего!» – ответил царь. Он приказал тут же, под великим знаменем, служить молебен, а потом собственноручно водрузил крест, на месте которого была в этот же день срублена церковь Нерукотворного Спаса. Владимир Андреевич, бояре, воеводы и все ратные чины поздравили Царя с победой. Он им отвечал: «Бог совершил это твоим, князь Владимир Андреевич, попечением, всего нашего воинства трудами и всенародной молитвой; буди воля Господня!» – Когда очистили от мертвых тел одну из улиц, то царь торжественно проехал по ней к ханскому дворцу, впереди его ехали воеводы и дворяне, сзади князь Владимир Андреевич и Шиг-Алей.

Въезд царя Ивана Васильевича в Казань

Толпы русских пленников встречали царя, обливаясь слезами: «Избавитель ты наш! Из ада нас вывел; для нас, своих сирот, головы не пощадил!». Царь приказал отвести их к себе в стан, накормить, а потом разослать по домам. Все сокровища Казани, кроме пленного царя, пушек и царских знамен, Иван Васильевич приказал отдать ратным людям равно пленных жен и детей.

На третий день Государь въезжал в Казань вторично. На этот раз было выбрано среди города приличное место, на котором заложена церковь во имя Благовещения Пресвятой Богородицы; после молебна освятили воду и с песнопением обошли кругом по городской стене. Память об этом событии чтится и поныне в православной Казани. Вообще, ни одно событие в Древней Руси не было так велико, так радостно, как этот подвиг юного царя и его мудрых сподвижников. Под Москвой сотни тысяч человек вышли навстречу царю: «Многие лета Царю благочестивому, победителю нехристей, избавителю христианскому!». У Сретенского монастыря ждал митрополит с крестами. Приняв благословение, царь благодарил его: «А тебе, отцу моему и богомольцу и всему освященному собору, вместе с князем Владимиром Андреевичем, и со всем войском, за ваши труды и молитвы много челом бьем». Тут царь и все, кто с ним был, поклонились в землю и духовенство пало на землю, благодаря царя и все войско. После этого царь снял с себя доспехи и надел обычную одежду: шапку Мономаха, на плечи – бармы, на грудь – крест, и пошел вслед за крестами в Успенский собор.

Начиная с праздника Архангела Михаила, три дня подряд, были столы у царя – для духовенства и для бояр; три дня из царской казны раздавали дары, начиная с митрополита и кончая последним ратником; на 48 тысяч рублей было роздано лишь деньгами, платьем, сосудами, доспехами и конями. И ратные люди были вполне того достойны. Кроме твердости и храбрости, под Казанью было показано искусство, удивительное для того времени, особенно по разумному употреблению артиллерии и подкопов.

Украинские казаки

Через сто лет после завоевания Руси монголами часть земель, а именно – бывшие княжества Киевское, Волынское, Черниговское и Новогород-Сиверское, – отошли под власть литовских государей, первое время сильных и воинственных. Русским людям под властью Литвы жилось хорошо, потому что литовцы, бывшие язычники и дикари, принимали русские обычаи, крестились в православную веру, творили суды и расправу на языке русском, подати брали небольшие, посильные. Под их властью край стал заселяться, возникли опять села, города; начался промысел и торг – все пошло по-старому, как было до татар. Так прошло без малого сто лет, и не надо бы лучше, если бы не случилось вот что: один из литовских князей, по имени Ягайло, тот самый, который держал сторону татар, женился на польской королевне Ядвиге. Этот брак принес несчастье обоим народам. Польша была совершенно шляхетское государство: шляхта, или польское дворянство, издавала законы, имела право строить крепости, лить пушки, владеть холопами, казнить смертью. Шляхтичи не только выбирали королем кого хотели, но и выбранному-то могли сопротивляться и на словах, и на деле, т. е. с оружием в руках. Польские короли стали награждать литовских и русских людей правами шляхетства, особенно тех, которые принимали в угождение нам, или же ксендзам, католическую веру. И стала Литва, а за ней и Русь, понемногу ополячиваться. Потомки русских князей и бояр изменили вере отцов, стали говорить по-польски, приняли обычаи польской шляхты. Но простой народ не поступился ничем, и, живя по-старому, этим самым отшатнулся от своих прежних бояр. Между прочим, защита пограничного края лежала на нем; вольные дружины отбивались от набегов татар, промышляли на берегах Дона, Днепра, заходили на Волгу, пробирались в моря – то ради добычи, то ради славы. Такие дружины получили название казацких, а воины назывались казаками, что значит: «вольный человек, «войска». Такое же название носили лихие наездники у татар. Предводителями казацких дружин были гетманы, которых назначали польские короли: одного – в Литву, а другого – в Украину или Южную Русь.

Подвиги казаков становятся памятниками со времен гетманов Пшеслава Ляндцкоронского и князя Дмитрия Вишневецкого в начале XVI века. К этой же поре нужно отнести и устройство Запорожской Сечи, о которой будет особый рассказ. Здесь скажем пока, что друг и приятель казацкого гетмана Ляндцкоронского, по имени Стефан Дашкевич, прослышав о военном братстве, спустился за пороги и сразу попал к запорожцам в кошевые атаманы. Дашкевич был человек искусный в ратном деле, храбрый, бдительный, умелый. Он ввел между запорожцами строгую дисциплину, снабдил каждого оружием, поделил их на полки и сотни, завел правильный дележ добычи и свободный выбор атаманов, а что главное, вдохнул в них тот рыцарский дух, который они, как увидим дальше, сохранили до конца. Обе казацкие дружины – запорожская и украинская – под начальством доблестных вождей уже в ту раннюю пору прославили казацкое имя. Так, украинский гетман Ляндцкоронский с запорожцами Дашкевича громили татарскую орду по берегам Черного моря, сожгли Очаков, опустошили Крым. Князь Дмитрий Вишневецкий, другой казацкий гетман, славился не только своим мужеством, но и мудрым правлением; он строил города, замки, наблюдал в судах справедливость, заселял опустошенный татарами край, поддерживал торговлю и промысел. Это было время, когда Польша еще уважала русских людей, награждала щедро их заслуги на пользу всего государства. Сдав гетманство князю Евстафию Рожинскому, Вишневецкий подался к запорожцам; устроил на острове Кодак крепость, в которой отсиделся от татар, а потом перешел на службу в Москву, к царю Ивану Васильевичу. Во время крымских походов он попал в плен, и турецкий султан приказал повесить его на крюк. И повис, захваченный за ребро, седой русский богатырь! Несмотря на страшные муки, он славил Христа, проклинал в то же время Магомета. Какой-то турок, проходя мимо, услышал эти проклятия и прикончил страдальца. Рассказывали, что турки вырезали его сердце, поделили и съели в надежде прослыть такими же богатырями, каким был Вишневецкий.

Гетман Рожинский дал казацкому войску новое устройство. Он разделил его на 20 полков, каждый в 2 тысячи человек. Эти полки получили название от городов Украины: Киевский, Каневский, Черкасский, Лубенский и т. д.; полки разделил на сотни, которым дал название местечек. Казаки сами выбирали своих сотников, полковников и всю казацкую старшину, как-то: войскового есаула, судью, писаря, скарбничего или казначея. Записанные в списки, или реестры, казаки стали называться реестровыми, в отличие от прочих. Половина их была конная, половина – пешая; та берегла границы, а эта стояла по городам, вроде гарнизона. Одежду и вооружение каждый казак имел из дому, но во время походов казаки получали жалованье из войсковой скарбницы: простой казак – один дукат в год и на 2 года кожух; сотники – вдвое больше; полковники и вся старшина – вчетверо больше. Строй оставлен прежний, казацкий: в атаку они ходили «лавой», т. е. в одну шеренгу; для встречи – «батовались», строились в три шеренги; вместо каре – становились в треугольник. Во время гетманства Рожинского напал на Польшу крымский хан. Казаки выступили против него и допустили атаковать себя. Крымцы окружили с трех сторон казацкий табор, крепко сбитый из возов, осыпали его стрелами и с гиком понеслись в атаку. Дружным залпом из пищалей встретили казаки дикую атаку крымцев, сидя за возами. Татары отхлынули, подобрали мертвых, вторично устроились и повторили атаку. Меткий огонь еще раз пронизал их ряды – опять татары рассыпались. Гетман дал приказ, чтобы ни один казак, под страхом смерти, не вздумал пускаться в погоню. К ночи татары широко раскинули свой стан, расположившись на ночлеге. Перед самым рассветом гетман тихо двинул свой отряд. Татары спали; возле каждого всадника стоял, привязанный к нему, его степной конь. Десяток спущенных ракет перепугал коней;

они бросились врассыпную, потащили сонных всадников, а тут ударили казаки и разнесли татарскую орду. Весь ее богатый обоз достался им в награду. Это было в 1516 году. Многие поляки, прослышав о казацкой храбрости, о их повседневной готовности воевать с неверными, записывали себя или своих детей на службу в казацкие полки; они считали за честь носить казацкое имя. И в соседних странах прошла о них добрая слава. Молдавский господарь Иван прислал к гетману Свирговскому, преемнику Рожинского, просить помощи против турок. В этом деле отказа не могло быть, и Свирговский выступил в Молдавию с небольшим отрядом, в полторы тысячи казаков. Сам господарь с отборной конницей, с боярами выехал навстречу гетману; в молдавском обозе палили, в знак радости, из пушек. После знатного угощения казацким старшинам поднесли серебряные миски, полные червонцев, причем было сказано: «После дальнего пути вам нужны деньги на баню». На это казаки отвечали: «Мы пришли к вам, волохи, не за деньгами, не для жалованья, а единственно для того, чтобы доказать вам нашу доблесть и сразиться с неверными, когда к тому будет случай». С трудом молдаване уговорили их взять деньги. На другой день, в шатре господаря, был совет. Со слезами на глазах Иван благодарил казаков за их помощь: «Хотя вас, други мои, и немного, – говорил он, – но один ваш вид так ободрил меня, как будто вас пришло 20 тысяч! Сами можете уразуметь, как мое сердце лежит к вам; а что нам пошлет Господь Бог, то все разделим с вами пополам». На это гетман отвечал: «Не станем толковать о плате; плату мы считаем последним делом. Желаем сразиться с коварным и свирепым врагом христианства. Нам не страшны силы турок; с Божией помощью мы смело двинемся на них, лишь бы выручить твои владения». Веселым пиром скрепилась эта дружба.

Султан Селим отправил к Бухаресту 32 тысяч турок и, кроме того, дал приказ валахскому господарю присоединить свои войска и вместе с турками идти в Молдавию, господаря Ивана схватить живым и доставить в Стамбул. Но казаки держали по всей стране бдительную стражу: все дороги, переправы охранялись по казацкому обычаю конными пикетами. С 6 тысячами молдаван и 2 сотнями казаков Свирговский захватил передовой турецкий отряд по ту сторону реки Сере-та. Пленные показали, что за ними идет 60 тысяч турок и валахов. Свирговский послал гонца к Ивану, чтобы он вел скорее своих молдаван; в то же время были подосланы пешие казаки, успевшие высмотреть расположение турок. Как только явился Иван, гетман стал готовиться к нападению: «Надо, – сказал он, – думать не только о том, чтобы победить, но чтобы и самим не быть разбитыми. Я со своими хлопцами первый кинусь в битву, а вы, волохи, идите за мной. Счастье всегда верно служит отважным и изменяет трусам».

Наступила ночь. В неприятельском обозе все заснули. Казаки, тихо крадучись, больше ползком, оцепили обоз, по данному свисту вскочили на ноги и, как тигры, бросились на турок. Эти не успели схватить оружие, не успели оседлать коней – казаки всех били наповал. Иван с молдаванами охватил обоз сзади и с боков. Тут началось страшное побоище, земля покрылась грудами тел, зашумели ручьи крови. Однако валахский господарь с братом Петром успели спастись. Это был злейший враг Ивана; он пообещал платить султану двойной харач, если тот отдаст ему Молдавию. Союзники подошли к Браилову. Посреди города, на берегу Дуная, стоял сильный замок; его высокие башни казаки завидели издалека; кругом города шла крепкая, каменная стена. Иван послал коменданту письмо с требованием, чтобы он выдал валахского господаря с его братом Петром, которые, как ему ведомо, укрывались в крепости. Комендант выслал четырех турок с десятком ядер, двумя стрелами и велел сказать Ивану: «Приказываю тебе, слуга султана Селима, немедленно отступить, а иначе угощу тебя вот этими лакомствами». Туркам отрезали носы, уши и повесили вниз головами. Вслед затем, пока турки не успели еще принять мер к защите, казаки с молдаванами побежали на приступ; по лестнице взобрались на стены, отбили ворота и рассыпались по улицам. Когда город был взят, приступили к замку. Но в это время дали знать в Браилове, что от нынешнего Акермана идут на выручку татары и турки. Гетман быстро выступил навстречу. Своих казаков он поставил впереди: на правой стороне 400 лучников, по средине – 400 стрелков с круглыми щитами, а на левой – столько же конных казаков, с пиками; 3 тысяч молдаван стали сзади. Турки, увидев малочисленность отряда, смело бросились вперед. Казаки, подпустив их довольно близко, выпалили из пищалей и осыпали стрелами; конные казаки наскакали с боку. Турки стали подаваться; в это время высыпали с криком молдаване и погнали турецкую конницу, которая затоптала свою же пехоту. Победа была полная; казаки захватили в плен самого пашу. Этот паша был очень богат и давал за себя выкуп золотом вдвое больше, чем сам весит, кроме жемчуга. Казаки не согласились. Тогда паша просил, чтобы казаки, по крайней мере, убили его сами, а не отдавали Ивану; казаки и на это не согласились: господарь приказал зарубить богатого пашу. Тайные друзья Ивана дали ему знать, что против него отправилось из Турции большое войско. Надо было преградить ему дорогу, и вот Иван собрал 12 тысяч лучших воинов и поручил их своему старому другу, баркалабу Иеремии Чарнавичу. Баркалаб – значит комендант. Он должен был расставить свой отряд на берегу Дуная, отдать строгий приказ – зорко следить за переправой и как только турки появятся, сейчас же дать знать: днем – пальбой из пушек, ночью – кострами. На прощанье господарь поцеловал баркалаба, а тот стал на колени и поклялся в верности.

Прибыв к Дунаю, Чарнавич увидел на другом берегу огромную армию, без малого 200 тысяч, с множеством пушек. Несколько раз турки пытались начать переправу, но везде встречал их бдительный и храбрый баркалаб. Тогда паши послали Чарнавичу 30 тысяч цехинов и приглашали к себе на тайный разговор. Баркалаб соблазнился на золото и продал присягу. Он снял сторожевые посты, притворно отступил, а когда турки перешли Дунай – отправился к Ивану, чтобы навести его на гибель. Бедный господарь поверил, что турок всего 10 или 15 тысяч, не сообразив того, как этот баркалаб, имея сам 12 тысяч лучших воинов, не уберег переправу? Как бы там ни было, но войско окопалось шанцами. Казаки первые заметили, что здесь что-то неладно. Они говорили: «Волохи часто продают свою землю; они по природе изменчивы, а Иеремия совсем ненадежен. Как он не сдержал турок? Это нам удивительно!». Потолковав между собой, они пошли к госпадарю. «Удивляемся и тебе, Иван, как ты хочешь принять битву, не ведая ни сил, ни намерения турок?

Мы готовы биться за тебя, однако не хотим попасть в засаду, как стадо овец!» Господарь уверял их, что баркалаб Чарнавич – самый преданный ему друг и что теперь, прикрывая табор, он первый изведает силу турок и даст верное известие. Однако казаки сами пожелали идти на разведку. Иван дал гетману 6 тысяч конных молдаван. Этот небольшой отряд наткнулся на турецких спагов – отборную их конницу. После жаркой схватки казакам удалось захватить лишь одного спага, да и то пришибленного. Он успел только сказать:

«Нас немного», – и помер. Казаки догадались, что он соврал, и опять вернулись к господарю. «Нечего бояться, – сказал им Иван, – я знаю, кому верить!». Обоз союзники поставили над озером, недалеко от Дуная. Хотя пехоты считалось у них до 30 тысяч, но это было не войско, а просто поселяне, плохо обученные, плохо вооруженные; 13 тысяч конницы находилось у Чарнавича. Господарь расставил свою пехоту в обозе, фронт ее прикрыл каменными пушками; казаки стали отдельно. Устроив табор, Иван поднялся на одну из ближайших высот и увидал перед собой огромную турецкую армию. У него замер дух: измена баркалаба стала очевидна.

Он крикнул, чтобы к нему позвали Иеремию, но посланные вернулись и передали, что Иеремия не может явиться: он идет в битву за своего господаря. Действительно, на глазах Ивана, его конница двинулась вперед; после первого же удара – знамена опустились, мечи и копья брошены, шлемы сняты, обнаженные головы опущены… Верно, изменник так ловко подвел, что они попали в западню. Между тем в обозе раздались крики, что все пропало, что надо бежать. С трудом унял их храбрый господарь и началась битва: грянули молдавские пушки, но только били не турок, а своих же изменников. Турки, шибко наступая, прикрыли свой длинный фронт бедными волохами. Все они полегли перед своим же обозом. Свирговский с казаками ударил по туркам сбоку – они повернули назад, но сразу очень круто; опытный гетман удержал казаков от преследования. Турки опять перешли в наступление и приблизились к обозу. Пыль и дым закрывали клубами солнце; нельзя было слышать человеческие голоса, пушкари не знали, куда им стрелять. Иван громко подавал команду: его лихой аргамак носился стрелой по всему обозу.

Можно было надеяться, что турки будут отбиты. Как вдруг небо заволокло тучами, загудела буря и вслед за ней прошел сильный ливень. Дело христиан пропало. Дождь подмочил порох: пушки перестали стрелять. Турки густыми толпами врезались в ряды молдаван – молдаване побежали. Казаки храбро погибали в неравной битве: их пало до тысячи; остальные сошли с коней и принялись за пушки; несколько десятков успели стащить, а одну, которую не могли сдвинуть 12 человек, тащил сам господарь. Прочие пушки забили порохом и, смешав с толпой, в страшной давке, стали отступать. К вечеру молдаване заняли пепелище обгорелой деревни; их оставалось еще около 20 тысяч. Господарь приказал окопаться, но упустил из виду то, что здесь не было ни капли воды. На другой день турки заняли окрестные высоты; за ними заливалось, как море, зарево пожаров: это горели соседние села. Прошло три дня нестерпимой муки: воды ни капли, хлеба ни крошки. Турки прислали сказать, что если молдаване сдадутся, то им будет оказана пощада. Господарь сам видел, что гибель отряда неизбежна: немного раньше или немного позже, а конец один. Он потребовал от турок, чтобы казакам дали свободный пропуск на родину, чтобы молдаванам не делали насилий, а его, господаря, отвезли на суд самого султана Селима. «И пусть, – прибавил Иван, – ваши паши семикратно подтвердят присягой мои условия».

Казаки думали иначе: «Смерть для нас не страшна, – говорил Свирговский: мы лучше со славой поляжем, чем будем кончать свою жизнь в неволе, среди мук и поруганий. Все равно, клятвам неверных верить нельзя!». Между тем наши приняли условия и семь раз поклялись в присутствии молдавских послов. Затем они приблизились к обозу и приглашали господаря выйти. Он в это время прощался с казаками, раздавая им золото, свои драгоценности, даже оружие: «Возьмите их, верные товарищи, в награду за вашу любовь.

Вечно сохраню в своем сердце благодарность, в чем клянусь Творцом-Богом, которому вас поручаю». Раздав все, что имел, господарь отправился в турецкий лагерь. Его привели к Капуд-паше. Во время разговора господарь не выдержал и обругал Капуд-пашу. Тот ударил его мечом, а янычары отрубили ему голову. Свирепые турки мочили в крови господаря свои сабли и давали лизать ее лошадям. Они думали, что через это сами получат силу и мужество Ивана, а их лошади – его бодрость и живость; кости пошли на оправу оружия. Покончив с Иваном, турки бросились на беззащитных молдаван и секли их, как капусту. Увидев предательство, казаки хотели укрыться в окопах, но окопы были уже заняты, тогда они стали в тесный треугольник. С удивлением глядели на этих людей турки и, мало помедлив, вытащили ятаганы и сразу нахлынули. Почти все казаки полегли, осталось их только 12, в том числе и гетман. Турки начали ласкать пленных, обещали им почет, большие деньги, если они согласятся надеть турецкую чалму и славить Пророка. «Лучше мы подохнем, как собаки, лучше мы пойдем в цепях в неволю, чем погубим свои души!» – отвечали казаки. «Кажись, в целой Польше нет таких рыцарей, как вы? – спросили турки. «Нет, мы самые последние: между своими нам нет места. Затем мы и пришли сюда – или помереть, или вернуться с богатой добычей». Это было 14 июня 1574 года. Украинские певцы сложили про своего гетмана песню. В этой жалобной песне вся Украина с тоской вопрошает:

«Куда же вы подевали нашего гетмана?» – Ни ветры буйные, ни кречеты-птицы, ни орлы встречные не могли дать на это ответ и только жаворонки, кружась в воздухе, отвечали:

В глубокой могиле,

Близ города Кили,

На турецкой линии…

Свирговского заменил Федор Богдан. Казаки называли его попросту «Богданком». Это был один из доблестных вождей, подвиги которого напоминают подвиги древних богатырей. По приказанию короля Стефана Батория, казаки пустились в Крым. Пять тысяч запоржцев, под начальством есаула Нечая, вышли на чайках в море и, поджидая Богданка, заперли гавани Кафы и Козлова; он шел туда же через степь. Узнав о приближении крымского хана Девлет-Гирея, казаки построились к бою, имея обоз по середине, на флангах – артиллерию. Встреченная меткими залпами орда скрылась. Тогда казаки пошли на Перекоп, взяли его, заняли Кафу и хотели идти на Бахчисарай, как тут явились с богатыми подарками ханские послы и умолили взять мир. Все христианские пленники получили свободу; Богданко с честью и славой вернулся в Украину. Только что окончилась эта война, как началась другая, с турками. Опять 3 тысячи запорожцев вышли в море; Богданко пошел на Дон, где немного отдохнул и двинулся дальше, на Кубань. После небольших стычек с горскими народами, казаки проникли через кавказские горы в Армению и Анатолию, сожгли предместья Трапезонта и, опустошив весь азиатский берег, приблизились к проливу, против Цареграда. Отсюда они переправились в европейскую Турцию, высадились где-то в Болгарии и напали на Килию. Она была взята штурмом; все турки и армяне перебиты, город разрушен до основания – это в отместку за поражение Свирговского. Обогнув Азовское и Черное моря, приведя в трепет окрестные народы, Богданко благополучно вернулся в Украину. Его подвиги и доблести Нечая также были воспеты народными певцами или бандуристами.

Хотя король Стефан Баторий и наградил Богданка знаками гетманского достоинства, прислав ему бунчук, булаву, печать и знамя с изображением белого орла, однако задумал привести казаков в послушание, а число их уменьшить. Вместо прежних 20 полков он оставил только 6; особые чиновники получили наказ бдительно следить, чтобы поселяне не переходили самовольно в казаки. Однако, ни сам Богданко, ни его преемники – гетман Подкова, Шах и другие, – нимало не думали подчиняться новым порядкам: нападали на турок, когда вздумается, принимали в казаки всех охотников. Украинский народ только в казачестве и спасался от тяжелой панщины, от больших поборов. Он привык видеть в казачестве защиту старых вольностей, защиту православной веры; особенно дорого ему стало казачество, когда на польский престол вступил Сигизмунд Третий. В горделивой кичливости этот король считал себя единственным защитником римско-католической церкви; при нем иезуиты вершили все дела и ловко сумели разжечь в нем ненависть к православным, которых называли «схизматиками». Отцы-иезуиты задумали так называемую унию, или соединение церквей – православной с католической. И была она придумана собственно для простого народа; иезуиты надеялись, что русское дворянство прямо перейдет в католичество. Отчасти так и случилось: лет через 30 дворяне уже стыдились считаться православными; но народ, несмотря на принуждения, не хотел подчиняться Папе. Тогда иезуиты воздвигли гонение на православную церковь. В городах запретили выбирать православных людей на разные должности, запретили им торговать, записываться в цехи; священникам не позволяли хоронить с соблюдением всех церковных обрядов и посещать больных со святыми дарами. Буйные толпы католиков, с благословением иезуитов, врывались в церкви, в монастыри, нападали на крестные ходы, причем побивали камнями монахов и священников, разносили церковную утварь, богослужебные книги. В Киеве, искони православном городе, бóльшая часть церквей была обращена в униатские, в том числе Св. София и Выдубицкий монастырь; Михайловский монастырь долго оставался в запустении. Иезуиты подстрекали католиков, чтобы они оговаривали ложно православных, будто те хулили их веру. Таким оговоренных заключали в оковы, кидали в тюрьму, пытали и, придержав несколько лет в заключении, лишали имущества и чести. Церковные богатства были захвачены иезуитами; священники и монахи скитались как бездомники. Скоро жиды смекнули, что тут им будет пожива.

Вместе с панской землей и со всеми угодьями они стали брать на откуп и православные храмы; церковные ключи держали у себя, и за всякую требу, за каждое богослужение брали по таксе. При всяком удобном случае арендатор чванился, насмехался, надругался… Холопы, или крепостные, изнуренные работой, истощенные поборами, часто не могли пропитать своего священника: он уходил, и тогда приход приписывали к униатской церкви, а священная утварь, одежды переходили к жиду. Иезуиты подстрекали всякое бесчинство, всякое поругание, они думали, что этим, скорее всего, заставят православных перейти в унию. Может быть, так бы и случилось, если бы не было казаков. По временам, когда появлялся бестрепетный вождь, казаки подымались, как один человек. Эти восстания не всегда бывали удачны, часто они заканчивались печально:

гетман нес голову на плаху, старшину четвертовали; простых казаков и холопов, которые им помогали, забивали палками или же вешали на перекрестках, а не то резали носы, уши. Но эти казни ожесточили православных еще больше; они приучили себя страдать молча, затаив ненависть, – и копилась эта ненависть не годы, а десятки, сотни лет. Во время восстания Богдана Хмельницкого она сразу вылилась бурным потоком, поглотив правых и виновных.

Защита Троицко-Сергиева монастыря

На Руси была пора, которую называют «смутным» временем. И называется она так потому, что это была пора безначалия: истинными хозяевами земли явились бродячие шайки ляхов, казаков и своих изменников, приставших к ним ради наживы и своеволия. Со смертью царя Ивана Васильевича Грозного и его сына Федора Ивановича древний царский род пресекся; после них на престоле сидели то русские бояре, то самозванцы, которые величали себя именем покойного царевича Дмитрия, скончавшегося в детстве. Одно время случилось так, что в Москве сидел один царь, по имени Василий Иванович, под Москвой жил в стане другой, под именем Дмитрия; и русские люди не знали, кто из них настоящий царь и которого следует слушать. Бояре, которые сами поставили царем Василия Ивановича Шуйского, служили тому, кто больше награждал: поживут в Москве, перейдут к самозванцу, опять вернутся в Москву, и под конец смуты так измалодушествовались, что от них нельзя было ждать спасения русской земле. На этот раз оно пришло из городов, поднявшихся на защиту православной веры, за водворение порядка, за восстановление царской власти в ее прежней силе и славе. Первые подали голос духовные пастыри русской земли, из которых один, а именно патриарх Гермоген, отдал за это дело свою жизнь: его уморили голодом, другой, по имени Авраамий Палицын, был келарем Троицкой Лавры. Вот его-то обитель подала пример доблестной защиты и сумела отстоять свои сокровища от варварского расхищения. Это было в 1608 году.

Троицкий монастырь стоит посреди гор, оврагов и окружен каменной стеной, в три сажени толщины и в четыре вышины; в этой стене поделаны двухъярусные камеры со сводами и бойницами для того, чтобы можно было обстреливать подошву рва, по углам и посередине ограды стояло 8 башен с бойницами, кругом всей стены – глубокий ров, и с двух сторон протекала речка Кончура с тремя прудами. Все это видно на приложенном плане. Кроме главного монастыря, на юго-восточной стороне отдельно стоит малый монастырь, или «Подольный».

План осады Троицко-Сергиевского монастыря

В царствование Василия Ивановича Шуйского, в самый разгар смуты, иноки и небольшое войско, засев в этих стенах, зорко берегли свою обитель; далеко во все стороны вокруг монастыря не было от них ни прохода, ни проезда воровским шайкам. Гонца ли пошлют ляхи – монастырские слуги поймают и грамоту отнимут; шайка ли бредет беспечно на промысел – ратные люди накроют ее в темном лесу, разобьют, а пленных приведут в обитель и поставят на работу; хлеба ли мало в Москве, денег ли просят – из обители везут туда и хлеба, и деньги. «Доколе мы будем терпеть это воронье гнездо?» – спросили ляхи у тушинского царька. – «Пусть повелит твое благородие смирить их, а если добром не покорятся, так мы их разнесем!» – царек согласился и 23 сентября подошла к монастырю по Московской дороге ватага в 30 тысяч разного сброда, под начальством гетмана Сапеги и лихого польского наездника пана Лисовского. Монастырь издавна славился своим богатством: было в нем много серебра, золота, драгоценностей, большие запасы хлеба и овса. Военной силой правили воевода князь Григорий Долгорукий и Алексей Голохвастый: оба знали свое дело хорошо. Как только воеводы увидели приближение врагов, вышли им навстречу и выдержали бой; им надо было выгадать время, пока жители монастырских слобод переберутся в обитель и сожгут свои дома. Когда это было исполнено, воеводы отступили. Народу накопилось в обители больше, чем она могла вместить. Еще при первой вести о намерении ляхов, жители окрестных селений искали надежного убежища в крепких монастырских стенах; добрый архимандрит Иоасаф никому не делал отказа; собственно же ратных людей было немного: кроме нескольких десятков иноков да служилых людей, знавших ратное дело, прочую силу составляли поселяне, вовсе необученные, к бою непривычные. И таких-то защитников набралось не больше 3 тысяч. Их разделили на два разряда: один – для службы внутренней, другой – для вылазок или для помощи в разных местах ограды; первых подчинили особым головам – из иноков, или же дворян, и поставили их к стенам, башням, к воротам и подошвенным бойницам. Каждой сотне указали свое место. Когда все распоряжения были кончены, то воеводы, а равно все чиновные и простые ратники, собравшись к гробу Чудотворца, целовали крест на том, чтобы всем дружно стоять за святыню и до последней капли крови охранять ее от поругания иноверцев.

На другой же день польские ватаги обошли вокруг монастыря и, высмотрев лучшие места, стали таким образом: Сапега – на Дмитровской дороге, Лисовский – за Терентьевской рощей; оба стана прикрыли крепкими окопами, на всех дорогах поставили заставы. Польские и литовские люди, прежде чем начать осаду, сделали попытку взять монастырь обманом. Они прислали в обитель грамоту, в которой прельщали защитников лестью и в то же время грозили карой. «Мы вам добра хотим, – писали, – отдайте лучшие стены; а не отдадите, так знайте, что мы с тем пришли, чтобы не отходить, пока не возьмем монастыря, и не перебьем всех до последнего!» – Осадные воеводы, посоветовавшись с архимандритом, послали такой ответ: «Напрасно вы нас прельщаете! Разве нам можно оставить нашу святую, истинную, православную веру и покориться еретическим законам?

Ни за какие блага во всем мире мы не откажемся от своего крестного целования и останемся верны царю нашему Василию Ивановичу». Сапега, получив ответ, немедленно приступил к осадным работам. В ночь на Покров он велел прикатить туры и ставить батареи, числом девять, у Красной горы; кроме того, выкопать широкую и глубокую траншею, вплоть до Глиняного оврага. Когда батареи были готовы, 63 орудия открыли пальбу в монастырь калеными и обыкновенными ядрами. Однако стреляли целый день по-пустому: если каленые ядра и попадали иногда в кельи, то монахи бережно выносили их вон и кидали в лужи. Лисовскому хотелось, прежде всего, занять мельницу близ Подольного монастыря.

Но, к счастью, ночь случилась лунная: наши заметили его умысел, сделали вылазку и не только отбили мельницу, но еще самого Лисовского ранили в руку. Через несколько дней поляки вывели сзади монастыря подступной ров, из которого повели подкоп под Круглую башню (на плане под № 7). Сапега, в надежде, что дело идет к концу, устроил большой пир на все войско. Целый день у них в стане пели, играли на трубах, пили, скакали на лошадях вокруг монастыря, стреляли ради удальства, а ночью пошли на приступ. Пьяные ратники тащили лестницы, катили перед собой на колесах рубленные тарасы или прикрывались дощатыми щитами; они шли без всякого порядка, с шумом, криком, трубным звуком; многие едва держались на ногах. Со всех сторон грянули монастырские пушки – приступ был отбит; неприятель побросал свои лестницы, тарасы, щиты, а наши утром все это подобрали и пожгли на дрова.

Осада Троицко-Сергиева монастыря

Недалеко от обители был монастырский огород: капуста росла, не успели ее снять. Через неделю после приступа литовские люди забрались в огород за капустой. Как только наши их увидели – спустились на веревках и кинулись в огород: многих побили, переранили, а тут же, кстати, воеводы вышли на вылазку.

Выйдя из Конюшенных ворот (на плане № 2), вылазка разделилась: одна часть пошла через огород к Служней слободе, другая – на Княжее поле, а потом влево, через Глиняный овраг, против батарей, на Красной горе. С обеих сторон бой был большой и многие пили смертную чашу. В конце октября воеводы опять вышли из обители; на этот раз они наметили две дальних заставы – ротмистра Брушевского, у Мишутина оврага, и ротмистра Сумы, на Княжем поле. Рота Брушевского была захвачена врасплох, сам ротмистр попал в плен; рота Сумы опрокинута в овраг и рассеяна. С торжеством воеводы вернулись в обитель. Здесь стали пытать пана Брушевского, с намерением выведать: сколько у неприятеля войска и что он намерен делать. Ротмистр под пыткой показал, что войска у них до 30 тысяч, что они положили не отходить от стен, пока не возьмут монастырь; взять же хотят долгой осадой, частыми приступами и подкопом. И, правда, с каждым днем защитникам становилось все труднее и труднее. Неприятель осел вокруг обители так близко, что монастырским людям нельзя было выйти зачерпнуть воды или напоить скот. В обители настала теснота великая. Народу набралось, как сказано, много, а укрыть его было негде. Время стояло осеннее, дождь, слякоть; народ жался, где попало; больные женщины лежали на ветру, на дожде. Кто успел захватить лесу, сделал себе шалашик, а большей частью оставались без всякого крова. Богатства лежали кучами на монастырских дворах; никто их не трогал. Но пуще всего устрашило показание Брушевского насчет подкопа; никто не знал, откуда и куда он будет направлен. Воеводы, больше по догадкам, приказали Власу Корсакову, искусному в горном деле, устроить под башнями и под нижними камерами слуховые колодцы, а на задней стороне выкопать перед всей оградой большой ров. Поляки хотели было помешать этим работам, но их прогнали. Чтобы рассеять уныние, воеводы сделали несколько вылазок, в одной из таких им посчастливилось захватить какого-то израненного казака. Он перед смертью пожелал очистить душу и сказал, что подкоп ведется под Круглую башню. Тотчас позади этой башни вывели стенку из тарасов, насыпанных землей, прикрыли ее частоколом, а сверху поставили пушки. С общего совета, осажденные назначили вылазку с таким расчетом во времени, когда подкоп будет заряжен, но вход в него еще не заложен.

Наступила 7 неделя осады. Ни разу еще не было такой жестокой пальбы, как накануне праздника Архистратига Михаила. Одно ядро попало в образ Архистратига, другое разбило подсвечник, третье ударилось в образ Николая Чудотворца, выше левого плеча, а четвертое разбило колокол в Троицком соборе. Народ стоял в это время в церкви, обливая помост слезами; отец архимандрит сам служил, и как всегда, торжественно, благоговейно. Между тем на стенах послышались радостные крики: искусным пушкарям удалось в этот день подбить ненавистную им пушку под названием «Трещеры», стоявшую в Терентьевской роще. Она досаждала им более всех. На другой день защитники устремились на вылазку и стали потихоньку выходить часа за три до рассвета. Главный отряд в присутствии воевод тихо выступал возле Сушильной башни (под № 5), через потаенный ход, прикрытый железными воротами; они открывались прямо в ров. Тут во рву и собиралась вылазка под начальством Внукова. В это же время из Конюшенных ворот выступал другой отряд, состоявший из пеших и конных сотен, под общим начальством Ходырева; а из Пивного двора выходили остальные головы со своими поселянами. Во всех трех отрядах находились иноки; «ясырь» или лозунг, был объявлен «Святой Сергий». Темные густые тучи застилали небо. Когда же все было готово, ветер разогнал облака, погода прояснилась. В эту минуту трижды ударили осадные колокола, ратники с криком: «Святой Сергий!» ринулись вперед. Ходырев с товарищами обогнули монастырь и ударили на Литву от Служней слободы; голова Внуков повел свою сотню прямо к Подступному рву, выбил литовцев и погнал их под гору, за мельницу. В погоне за неприятелем наши добрались до того места, где начинался подкоп. Сейчас же два клементьевских крестьянина, Никита Шилов и Слота, спустились в подземелье, зажгли порох, но сами, к несчастью, не успели выскочить, – оба погибли геройской смертью. Подкоп взорвался без вреда для монастырских стен. Царские воеводы, услышав взрыв, хотели было вернуть отряды, но их не послушали. Особенно усердно подвизались иноки. Чашник Нифонт взял 200 воинов, в том числе 30 монахов, вышел из Пивного двора и устремился прямо против батарей на Красную гору. Когда из монастыря увидели этих витязей, конные и пешие сотни, несмотря на запрещение воевод, вышли из ворот, приняли на себя отбитый отряд Нифонта и вместе с ним поднялись опять на Красную гору. Однако тут они попали под сильный перекрест: батареи с Волкушиной горы били им во фланг, из Терентьевской рощи – в тыл. Наши сбились, стали отступать. Тут отличился крестьянин Суета, парень здоровый и сильный. Ухватил он обеими руками свой огромный бердыш и стал им размахивать над головой: «Стой, братцы! Нечего бояться врагов Божиих!» – кричал Суета. Он кидался, как тигр, то направо, то налево, и как ни рвался Лисовский – не мог врубиться в отступавший отряд. Спустились наши вниз и, наученные теперь опытом, что батарей не взять им в лоб, повернули направо и, скрытые горой, пробрались в овраги: Глиняный, Косой и Благовещенский; там и засели. На Красной горе уже праздновали победу: заиграла музыка, послышались песни, как вдруг голова Ходырев с малочисленной конной дружиной выскочил из Косого оврага и прямо через поле помчался в тыл крайней батареи. Она означена под № IX. Вслед за Ходыревым выскочили остальные конные и пешие люди. Неприятель в переполох бросил крайнюю батарею, перебежал в следующую, под № VIII; однако, и тут не удержался, батареи, одна за другой, переходили в руки наших, хотя под конец прибыл с подкреплением Сапега, и пришлось им выдержать жестокий бой. Поляки скрылись в табор. Тогда русские пожгли все батареи на Красной горе, взяли 8 пушек, множество оружия, ядер, бочки с порохом и все это с торжеством ввезли в обитель. Обходя поле, насчитали убитых полторы тысячи, но и своих потеряли 174 человека, в том числе храброго голову Внукова, убитого каким-то изменником.

Наступила зима. Неприятель не возобновлял осадных работ, но первое время поддерживал обложение. Наши ежедневно ходили в Мишутинский овраг за рощу рубить на обитель дрова; конные и пешие стояли в охране. Литовцы, заметив это, сели в засаду. Вот, как-то монастырские пошли за дровами, литовцы на них нагрянули, погибли человек 40, остальных заставили вернуться с пустыми руками. Скоро случилось другая беда: двое боярских детей из Переславля перебежали к Лисовскому и сказали панам, что монастырь взять не трудно, нужно только перехватить трубы с водой. Они же, изменники, указали и место в пруде, где начинались трубы. Паны обрадовались, приказали, прежде всего, окопать это место валом, чтобы укрыть свои работы. Как только перехватили одну трубу, в монастыре сейчас заметили убыль, но нашлись охотники, которые ночью пробрались к рабочим, перебили их и поправили трубу. Вода побежала пуще прежнего, наполнила запасные пруды, да еще побежала через край. Неприятель бросил эти работы. С наступлением холодов, польские и литовские люди разбрелись по деревням; лишь на проезжих путях оставались заставы. Наши выходили теперь без опаски, могли рубить дрова, полоскать на прудах белье или просто отдохнуть от великой тесноты. Между тем наступала страшная великая беда. Еще в конце ноября стала обозначаться цинга, как всегда она бывает от недостатка свежей пищи, кислой капусты. Сначала умирало в день по 20–30 человек, потом стало умирать по 50 или 100 в день. С утра до вечера отпевали покойников, и не было покоя ни днем, ни ночью, ни больным, ни здоровым. Служащие иноки совсем истомились; их держали под руки, пока они отчитывали мертвых или приобщали больных.

И был смрад великий не только в кельях, но и по всему монастырю, в службах, в святых церквах, от мертвых, от больных, от палого скота. Здоровые не знали, что им делать – оберегать ли стены монастырские, ходить ли за больными, которые валялись в подвалах, по сараям, землянкам или же погребать покойников? Неприятель все это знал от наших перебежчиков; шайки литовских людей подъезжали к стенам и задирали защитников бранью, насмешниками, угрозой, но если из ворот выезжал на возу безоружный инок, они спешно уходили прочь. Это вывозилась смрадная и зараженная одежда от покойников; ее зарывали в ямы. Чтобы спасти от заразы остальных. Да и здоровых оставалось в обители немного, если не считать женщин и детей, а от них помощь небольшая, особенно на стенах. Посоветовались воеводы с архимандритом Иоасафом и отписали в Москву к Авраамию Палицыну. Келарь ужаснулся, когда узнал, что делается в обители Св. Сергия. Он упросил царя Василия Ивановича послать хоть малую подмогу; вырядили 60 казаков под начальством атамана Останкова, дали 20 пудов пороху, да келарь от себя прибавил 12 монастырских слуг. Вот все, что могла дать Москва: она сама была в великой беде. Люди эти благополучно прошли в обитель; Лисовскому удалось отхватить только четырех казаков. Ни за что, ни про что, он велел их казнить у монастырских стен; тогда воеводы вывели на гору 40 человек литовцев и поляков и казнили их смертью, да еще вывели 19 человек казаков Лисовского и тоже казнили у верхнего пруда. Поляки взбунтовались, хотели было убить Лисовского: едва он спасся благодаря Сапеге.

Часто бродячие шайки ратных людей подходили к монастырским стенам для торга: приносили вино, овощи, а взамен получали крепкий монастырский мед. При этой торговле затевались ссоры, случались драки и даже убийства. Вот, раз, пришел трубач Сапеги, по имени Мартьян, попросил дать ему самого крепкого меду. Его напоили и захватили в плен. Этот Мартьян полюбился воеводам, потому что бранил свою веру, ругал поляков и заранее предсказывал, что они будут делать сегодня или завтра, причем все, как он говорил, так и сбывалось. Стали брать его на вылазки, и тот показал себя добрым рубакой; в монастыре ходил по стенам, указывал пушкарям, куда лучше брать цель, – одним словом, считался самым верным и полезным человеком. Воевода Григорий души в нем не чаял, спал с ним в одной комнате, одевал в богатую одежду и посылал по ночам в дозор. Пришел как-то в обитель и другой пан, глухонемой от рождения. Неизвестно, отчего он предался, но только послужил обители верой и правдой. Где показывался глухой, там все бежали. Он не боялся ни пеших, ни конных врагов; пальбы не слышал, крика тем более – и рубил, как машина, пока не вывалится меч. Больше всего он принес пользы тем, что выдал Мартьяна. Долго не верил извету воевода, наконец, приказал его пытать. И показал Мартьян под пыткой, что действительно хотел попортить пушки, поджечь, что он пересылался со своими и на днях готовился впустить их в обитель; повинился во всем и умер под пыткой. Еще славился между защитниками Ананий Селевин, монастырский слуга, и никто из смелых поляков не смел нападать на него прямо, а старались убить его из ружья. Анания все знали, и конь был у него приметный: такой быстрый, что выносил его из самой середины литовских полков. Если из монастыря шли за дровами или косить траву, или полоскать белье, то всегда уже с ними – глухой пан пешком и Ананий на коне. Вдвоем они останавливали целую роту польских копейщиков. Однажды налетел на Ананию сам Лисовский, но тот не подпустил его даже близко: спустил стрелу, которая оторвала ему кусок уха и сам ускакал. Сначала поляки убили у него лошадь, а когда он стал выезжать на другой, ранили его самого в ногу, один раз, потом другой, и смелый боец, как слег в постель, так больше и не встал. В начале мая пришло в обитель двое служек и принесли от старца Авраамия грамоты к архимандриту, братии, воеводам и всем людям. Келарь писал: «Помните крестное целование; стоять против неверных крепко и непоколебимо, жить неоплошно и накрепко беречься литовских людей».

С праздника Св. Николая Чудотворца, когда расцвела весна, цинга стала уменьшаться и мало-помалу прекратилась вовсе. Зато и неприятель собрался к концу этого месяца; набралось его столько же, сколько было осенью. Явились Сапега с Лисовским. 27 мая они объехали со всех сторон обитель, осмотрели, а вечером литовские и польские люди скрытно подползли к стенам: лезли по канавам, оврагам, прятались по ямам, таща с собой принадлежности для приступа. Защитники не дремали. Как только на Красной горе грянули пушки, в тот же миг вскочил неприятель на ноги, стал приставлять лестницы и подниматься наверх. Поляки рассчитывали взять обитель сразу: они знали, что число ее защитников не превышало одной тысячи. Однако они ошиблись. Отбивались не только ратные люди, но даже женщины, подростки. Так же, как и в первый раз, защитники пуще всего не допускали ставить лестницы, палили из пушек, громили из пищалей, кололи через окна, метали камни, лили кипящую смолу, бросали горящую серку и засыпали глаза известью. Бились всю ночь. Утром неприятель отступил; защитники отворили ворота и кинулись в ров, где поймали до 30 человек живыми, да подобрали раненых и мертвых. Пленников сейчас же засадили за ручные жернова, чтобы мололи на братию зерно: эта работа продолжалась до конца осады. Незадолго до Спаса Преображения подошли к неприятельским ватагам пан Зборовский со своими полками да русские изменники Лев Плещеев и Федор Хрипунов. Сейчас же явились от них посланные и объявили воеводам, что Москва уже сдалась и что царь Василий Иванович в плену, так они бы, воеводы, не мешкая сдавали обитель; иначе к ней подойдут все польские и литовские люди, сколько их есть: тогда уж челобитья не примут, возьмут обитель силой и не оставят камня на камне. Наши отвечали, что скорее перебьют друг друга, чем сдадутся, на том переговоры и закончились. Между тем пан Зборовский, за кружкой меда, подсмеивался над Сапегой и Лисовским: «Что вы, – говорил он, – тут без дела стоите над этим лукошком? Взять бы его, опрокинуть, да всех ворон передавить». Подстрекнул он панов, и пошли они на приступ в ночь на 1 августа. Хотя в монастыре оставалось не более двухсот защитников, однако и эта горсть умела отбиться почти без всякого урона; убита на стенах лишь одна женщина; неприятель же, напротив, потерпел большой урон, особенно в полках Зборовского, который сам теперь стал посмешищем у польских панов. Это был последний приступ. Неприятель прослышал, что царский племянник Михаил Скопин-Шуйский со шведской подмогой идет на выручку Москвы. Польские воеводы сняли осаду и пошли по Переяславской дороге; но у Калязина монастыря попались навстречу Скопину и потерпели поражение, после которого рассыпались. В это же время на помощь обители явился царский воевода Давид Жеребцов, а с ним 900 отборных стрельцов; после Нового года подошел еще воевода Валуев с пятью сотнями стрельцов. Оба воеводы вышли на Клементьевское поле и напали на польские шайки, вернувшейся из-под Калязина; разом смяли их, вогнали в табор Сапеги и подожгли все неприятельские постройки. Бились на прудах, и на Валкуше, и на Красной горе – бились целый день; много наших побито, зато неприятельские ватаги разбежались до последнего пáхолка, или слуги. Это было уже в 1610 году, через неделю после Крещения, или на 16-м месяце осады. Бедствия Троицко-Сергиевской лавры закончились, хотя русская земля еще три года терпела смуту, пока справилась с поляками и пока выбрала себе царем боярина Михаила Федоровича Романова.

Гетман Богдан Хмельницкий

После Сигизмунда на польский престол вступил его сын, Владислав, тот самый, который чуть было не сделался московским царем. Он до страсти любил войну, томился без нее, скучал, но польским панам это было не по вкусу; еще больше им не нравилось, что король стоял за качество, за всех православных людей, не похваляя против них насилий. Недовольные паны стали противиться королю, не давали ему воли, а главное, не давали денег для войны. Тогда король тайно послал казакам милостивую грамоту и приглашал их выйти в море против турок. Старшины казаков утаили эту грамоту, потому что боялись панов, и, может быть, на этот раз тем дело и кончилось, если бы не произошел такой случай. Один задорный шляхтич сделал наезд на родовой хутор Богдана Хмельницкого, войскового писаря казацкого войска. Подобные наезды были тогда обычным делом. Шляхтич разорил на хуторе пасеку, сжег мельницу, избил до смерти сына Хмельницкого. Войсковой писарь вступился за свою обиду. Он был тогда уже человек известный; его ласкали поляки, уважали казаки.

Зиновий Богдан Хмельницкий приходился по матери внуком славного казацкого гетмана Богдана, о котором рассказано раньше. По своему времени, он был человек ученый, говорил по-латыни, по-польски, но характер имел скрытный и часто говорил одно, а делал другое, уверял недруга в дружбе и готовил ему зло. Хитрость в то время уважалась, особенно, если она соединялась с природным умом. А Богдан Хмельницкий был умен; к тому же, как истинный казак, он был необычайно храбр. Однажды в битве с турками Хмельницкий увидел, что его отец, сотник Черкасского полка, упал под ятаганами. Он врезался в ряды врагов и много их скосил, пока его окружили, скрутили руки и взяли в плен. Таков был человек, с которым пришлось Польше посчитаться за старые грехи. Обиженный неправдой, поруганный и посрамленный Хмельницкий воскликнул: «Еще жива казацкая мать! Не все отнял Чаплинский – сабля осталась!» – и поехал в Варшаву. Однако польские сенаторы не только не взяли его сторону, но даже смеялись над ним; зато король принял Хмельницкого ласково и сказал ему: «Знаю об утеснениях казаков, хотя помочь вам не в силах. У вас есть сабли; кто вам запрещает постоять за себя? А я всегда буду вашим благодетелем». Сам король научил Хмельницкого, что делать. По возвращении на родину, он в ночное время собрал знатнейших казаков в лесу и, держа в руках грамоту короля, подробно рассказал, что видел в Варшаве и что слышал по пути, описал бедствия русского народа, угнетение казачества и в таких словах призывал казаков на борьбу: «Соединимся братья! Восстанем за церковь и веру православную, истребим ересь и напасти и будем единодушны. Призывайте казаков и всех ваших земляков; я вас поведу. Возложим упование на Всевышнего: Он нам поможет». – «Умрем друг за друга! – крикнули казаки. – Отомстим за обиды наши, освободим от ярма братий наших! Соберемся, начнем! Да поможет нам Всевышний!» – Так началось восстание казаков, погубившее Польшу.

В декабре 1647 года Хмельницкий бежал в Запорожье, откуда пробрался в Крым. Татарским ханом был тогда воинственный Ислам-Гирей. Сначала он не доверял казакам, но когда Хмельницкий присягнул на ханской сабле, в присутствии всех мурз, хан подал ему руку и сказал: «Мы теперь верим тебе». Хмельницкий получил богатые подарки: черкесский панцирь, колчан, лук со стрелами, розовый кафтан из златоглава, суконный кунтуш и позолоченную саблю. Хотя сам хан отказался воевать с поляками, но позволил пригласить перекопского мурзу Тугай-Бея. Тот год случилась в Крыму засуха, падеж скота, и Тугай-Бей охотно согласился. Это был наездник дикий, свирепый, любивший войну, а пуще того – грабеж. В половине апреля его орда стояла уже на речке Бузулук, в нынешней Екатеринославской губернии; Хмельницкий опять заехал к запорожцам. Они тотчас собрались на раду. Вышел в середину круга кошевой атаман и подробно рассказал, что терпит Украина, какие обиды претерпел Хмельницкий – как его, войскового писаря, лишили достояния, засекли сына, отняли жену, лишили даже походного коня и напоследок присудили к смерти; как он теперь ездил в Крым и привел оттуда помощь. «Слова и честь Хмельницкому! Пусть он будет нашей головой, а мы до последнего издыхания будем ему помогать!» – отвечали запорожцы кошевому. Тогда принесли из войсковой скарбницы королевскую хоругвь, бунчук с позолоченным шаром, булаву с каменьями, печать и старшины, в виду всего войска, вручили эти клейноды Хмельницкому; но он отказался их принять, пока не будет выбран, по старым обычаям, своими казаками. На совещании со старшиной положили двинуть только 8 тысяч запорожцев; прочим оставаться наготове.

Между тем вся Украина заволновалась в ожидании Хмельницкого; по селам забродили нищие и странники, между городами засновали гонцы с возмутительными листами. Начались тайные сходбища, подсылки, уговоры, угрозы – и все это тихо, без шума. Однако паны заметили, что творится что-то недоброе, и со страхом ждали беды; лишь одни польские гетманы не верили в силы Хмельницкого; они полагали, что войсковой писарь явится с разным сбродом степных бродяг, с которыми им не трудно будет справиться. На всякий случай, они двинули 6 тысяч казаков вниз по Днепру; сколько же желнёров и драгун направили степью, под начальством молодого Потоцкого, сына коронного гетмана. В этом отряде было много знатных поляков, желавших отличиться. 22 апреля Хмельницкий выступил из Запорожья, обошел крепость Кодак, где сидел польский гарнизон и стал против поляков табором у потока Желтых Вод, названных от глинистых берегов; татары стояли в отдалении, как будто не желая вступать в бой. По берегу Днепра была расставлена стража, которой приказано переманить на сторону гетмана казаков, плывших в байдаках. Действительно, казаки перебили свою старшину и на глазах поляков проехали в табор Хмельницкого. Паны увидели, что дело плохо: отряд их невелик, драгуны, которых они набирали из тех же казаков, ненадежны; силы Хмельницкого, сверх всякого чаяния не малы. Они послали к гетманам гонца и в ожидании подмоги перешли обратно за Желтую, сбили в четырехугольник возы, вывели кругом вал и поставили на нем пушки. Хмельницкий тоже подвинул свой табор к речке; началась перестрелка, а тем временем небольшой татарский отряд, не замеченный поляками, зашел им в тыл.

Накануне Николина дня, рано утром, в казацком лагере заиграли в трубы, ударили в котлы: это казаки строились к бою. Выехал гетман на белом коне и, объезжая ряды, говорил: «Рыцари-молодцы, славные казаки-запорожцы! Пришел час постоять грудью за веру христианскую. Сам Господь вам поможет. Не устрашат вас перья на шапках, не убоитесь кож леопардовых. Разве отцы наши не били их? Вспомните славу дедов, что разнеслась по всему свету. И вы одного с ними дерева ветки! Кто за Бога, за того Бог». Казаки стремительно вырвались из лагеря, перешли воду и бросились с оглушительным криком на польский обоз. Потоцкий двинул конные хоругви, велел палить из пушек, как вдруг, сзади у него, раздался крик: «Алла! Алла!», то были татары. Тут только поляки узнали, что они в союзе с Хмельницким. Дружным натиском казаки вогнали поляков в их четырехугольник, причем драгуны перешли к своим без боя. Теперь паны были окружены втрое сильнейшим неприятелем, без воды, без продовольствия и без всякой надежды на помощь, потому что их гонец попал в руки татарам. Так прошло двое суток. Потоцкий вступил в переговоры и согласился выдать пушки, но с тем, чтобы остальное войско могло без всякой помехи отступить на Корсун. Полякам дали пройти не более 20 верст: у Княжих байраков нагнал их Тугай-Бей с татарами. Он не признавал никаких договоров. Молодой Потоцкий, изрубленный саблями, умер в степи; остальные попали в неволю или остались на месте.

Ужаснулся старый Потоцкий; все войско «побледнело, как трава, прибитая морозом», – когда дошла в Корсун весть о гибели отряда. «О, сын мой! На то ли я дал тебе начальство, чтоб ты выменял булаву на заступ!» – так горевал отец о потере сына. Польское войско, числом от 8 до 10 тысяч, расположилось в старых окопах на берегу Росси, между Корсунем и Стебловым, в нынешней Киевской губернии. 15-го мая показались татары: пыль подымалась густыми клубами, закрывала солнце, и можно было думать, что тут вся Крымская орда. Они сейчас же бросились в битву; в полдень сам Тугай-Бей, известный своим богатырством, медленно проехал мимо польского обоза. На другой день Хмельницкий расположился на ближних высотах, в виде полумесяца, а Кривоноса с отрядом отправил за Корсун, в Крутую балку, верст за 7, и велел ему, перекопав дорогу, завалить ее деревьями, а самому с пушками стать сбоку; другой казак, по имени Галаган, был подослан в польский обоз. На пытке он показал перед панами, что силы Хмельницкого несметны, и что с часу на час ожидают в таборе крымского хана. У панов и руки опустились. После жарких споров между обоими гетманами Потоцкий, как старший, приказал начать наступление. Поляки поставили по середине, в 8 рядов, возы с запасами, панские рыдваны, между ними пушки с лошадьми, а по бокам пехоту. В таком порядке табор двинулся перед рассветом к Богуславу; удивительнее всего, что Галаган показывал дорогу. Следом за табором шли казаки и татары. Они-то бросались вперед, то тихо отходили назад. За деревней Гроховцы начиналась роща. Галаган завел поляков в такую трущобу, что казаки без труда отбили часть обоза; войско сбилось, пришло в беспорядок, но горе было еще впереди. На самом выходе из леса польские повозки попадали на самый крутой спуск: внизу дорога перекопана; вправо на бугре стоят пушки Кривоноса; сзади напирают казаки. Когда повозки покатились вниз кубарем, когда люди, лошади и пушки смешались в толчею, полковник Корецкий вывел из табора свой Полесский полк и скомандовал: «Гей, кто за мной? Теперь я буду вашим гетманом!» – Лихо вынесли поляки: половина их погибла, но другая успела спастись. Вот все, что уцелело от Корсунского погрома. Гетман Калиновский попался израненный, а Потоцкий захвачен, как сидел, в своей карете. Хмельницкий, по приговору Рады, отдал их Тугай-Бею. Оба предводителя въехали торжественно в Корсун: больше в Украине не было польских войск.

Небольшие вооруженные шайки, под названием «загонов», разошлись по Волыни, Подолии и по всей Украине. Под начальством казачьих вождей они разоряли помещичьи усадьбы, нападали на укрепленные замки, города, причем не щадили ни старых, ни малых, и особенно жестоко мстили жидам. Их вешали, топили, рубили, кидали с кручи и лишь немногие счастливцы успели бежать с «одними душами». Все живое спасалось за Вислу. Хмельницкий не рассчитывал на такой конец. Поднимая войну, он хотел только попугать поляков, дать им почувствовать казацкую силу, а потом жить с панами в мире.

Богдан Хмельницкий и Тугай-Бей после Корсунской битвы

А вышло не то: вместо казацкой войны наступила народная война, истребление шляхетства и всего того, что оно успело насадить. На защиту шляхетства, на защиту католической веры поднялся богатый польский магнат Иеремия Вишневецкий, проживавший в Лубнах. Потомок православных русских князей, он перешел в католичество; все свои несметные богатства употреблял на постройку костелов, монастырей, часовен; православные терпели от него так много, что имя его стало ненавистно русскому народу. Это был гордый человек, надменный, особенно с высшими равными себе, но щедр по-царски и ласков с низшими. На войне он отличался рыцарской храбростью, неутомимостью, хотя был безжалостен к врагам, изобретал самые мучительные казни: «Мучьте их так, – кричал он своим палачам, – чтобы они чувствовали, что умирают!». Узнав, что многие паны хотят мириться с казаками, Иеремия, побрякивая саблей, сказал гневно: «Вот чем следует мириться!» и, имея собственные хоругви, бросался с ними, как барс, с одного конца Украины на другой. Приближение «Яремы», как называл его народ, наводило страх на казацкие загоны, и лишь один смелый Кривонос искал его отряд, даже пытаясь его разбить. Однако, несмотря на свои подвиги, Иеремия не получил булавы; начальство над войском, собранным против казаков, вручили трем предводителям: Доминику Заславскому, Конецпольскому и Острогу. Хмельницкий называл их в насмешку: «периной», «детиною» и «латиною» – одно за изнеженность, другого – по молодости, последнего – за ученость. Разгневанный Иеремия хотел было сражаться отдельно, но потом, усмирив свою гордость, присоединился к коронным войскам. Их собралось до 48 тысяч, не считая слуг, которых было втрое больше. Это войско отличалось большим щегольством. Гусары щеголяли своими бархатными кунтушами, конскими уборами, золочеными доспехами, дорогим оружием. В богатых шелковых шатрах стояли столы, нагруженные дорогим фарфором, обильные вкусные блины с наедками и сладкими напитками. Можно было подумать, что паны съехались праздновать свадьбу, потому что серебра было больше, чем свинца. По обычаю, один прием сменялся другим, причем паны хвастали: «Против такой сволочи, – говорили они, – не стоит тратить пуль: мы их плетьми разгоним»; другие, в горделивой заносчивости, читали такую молитву: «Боже, не помогай ни нам, ни казакам, а только смотри, как мы с ними разделаемся».

Небольшая речка Пилява отделяла оба табора – польский и казацкий; по обе стороны реки тянулись болота; поперек ее была настлана плотина. Казаки успели эту плотину занять, укрепили ее шанцами, а болото разгрузили лошадьми и скотом. В понедельник, 20 сентября, поляки перешли в разных местах Пиляву и овладели плотиной; на другой день казаки снова ее отняли. Вечером в казацком таборе поднялся необычайный шум: тысячи голосов кричали на разные лады: «Алла!» – Так казаки встречали небольшой татарский отряд Карабчи-мурзы; тотчас же был подослан к полякам лазутчик, который передал пацанам, что явилась татарская орда в 40 тысяч. Предводители только теперь сознались, что выбрали для лагеря самое неудобное место – яры, болото, а в тылу у них оставалась равнина, которую успел уже занять Кривонос. Сдав начальство Иеремии, три предводителя бросили лагерь. Вслед за ними бежало в Константинов и остальное войско. Утром выехали казаки погарцевать, а гарцевать-то некому: лагерь был пуст, только лаяли собаки. Гетман двинул все свои силы в погоню, и велика была казацкая добыча: им досталось 120 тысяч возов с лошадьми, 80 пушек, да на 10 миллионов всяких драгоценностей, оружия, доспехов, собольих шуб, персидских шалей, сукон, материй, закусок, вин. В 4 дня казаки выпили столько меду, что его могло бы хватить на месяц.

Победа под Пилявой открывала путь в беззащитную Польшу, и Хмельницкий не знал, что ему теперь делать – идти ли туда, или вернуться в Украину. Он собрал Раду: «Веди на ляхив, кончай ляхив!» – кричали простые казаки, особенно те, которые привыкли к грабежу. Гетман распустил их загонами, а сам занялся осадой городов, выжидая, чем кончится варшавский съезд панов; они съехались на выборы короля. Казацкие послы также явились в Варшаву, и паны, желая сделать угодное гетману, выбрали королем Яна Казимира, брата покойного Владислава. Казаки, получив от него милостивое послание, как послушные дети, тотчас оставили польские границы.

В январе 1649 года Хмельницкий въехал в Киев. Звон колоколов, пальба из пушек, восклицания народа приветствовали гетмана и его сподвижников. Этот день был торжеством не только Хмельницкого, но и торжеством всего народа, православной веры. У стен Св. Софии встретил гетмана митрополит со всем духовенством; бурсаки пропели ему на латинском языке хвалебные песни. Бывший в то время в Киеве, иерусалимский патриарх Паисий принес гетману поздравления от себя и от всей греко-российской церкви; кроме того, он благословил его на новую борьбу. В Киеве съехались послы Крыма, Турции, Молдавии; приехал московский посол Унковский с ласковым словом его царского величества Государя Алексея Михайловича и с богатыми от него подарками. Хмельницкий, окруженный послами держав, понимал, что он обязан своим величием русскому народу, нисколько не гордился и держал себя по-простому, по-казацки. Он потчевал гостей из золотых кубков, наполняя их горилкой или же домашней наливкой, а гетманша, разодетая в шелка и бархат, растирала в черепке табак для своего мужа. Приехали и королевские послы. Торжественно, на площади, при многочисленном стечении народа, они поднесли гетману королевскую грамоту, булаву, осыпанную сапфирами, и красное знамя с изображением белого орла. Гетман, одетый в богатый соболий кобеняк, прикрытый бунчуками, стоял среди половников и войсковой старшины. Однако послы не принесли мира. Гетман требовал, чтобы казаки, помимо панов, подчинялись прямо королю, чтобы унии, костелам и жидам – не быть, Вишневецкому не давать начальства над войском. Полякам, привыкшим смотреть на Украину, как на свое добро, такие условия показались дерзкими. Украинский народ, по их понятиям, был создан для того, чтобы служить им в холопстве, а казаки, если что имели, то не сами добыли, а получили с панской ласки. Польша пришла в движение – готовилась война на жизнь и смерть. Начальство над войском принял сам король; около 50 конных хоругвей и немецкая наемная пехота – всего от 10 до 12 тысяч, выступили к границам Волыни под начальством трех почтенных вождей: Фирлея, Ляндскоронского и ученого Остророга; к ним присоединил свои хоругви Вишневецкий. Разорив, как водится, окрестный край, паны стали под Збаражем, в нынешней Галиции. На горе стоял збаражский замок, внизу – город, возле которого расположилось войско. Поляки сразу же сделали большую ошибку: начали окапываться очень широко. Еще вал не был готов, как в день апостолов Петра и Павла появились татары. В Украине весь народ поднялся на войну. Поселянин забросил свой плуг; орáла, серпы и косы были перекованы в оружие; заброшены нивы, запустели хутора, села; дома остались лишь калеки, старики да бабы – все ушло в Чигирин, столицу Богдана. Гетман расписал их по полкам, по сотням; в иных сотнях набралось по тысяче, а всех полков было 30. В конце мая Хмельницкий выступил в поход; на Черном шляху, за Животовым, к нему присоединился крымский хан Ислам-Гирей. В его огромной орде, кроме своих татар, находились крымские горцы, отличные стрелки из лука, степные ногаи, евшие сырую конину, буджакские татары – лихие наездники степей, пятигорские черкесы с выпученными глазами и закрученными за ухо длинными чубами; были здесь и донские казаки. Говорили, что такого войска не видела Европа со временем Тамерлана.

Паны, захваченные врасплох, принялись кончать свои окопы. Засучив бархатные рукава кунтушей, рядом с жолнерами и челядью, они копали всю ночь; наступило утро, а окопы не готовы. В этих случаях они обыкновенно убегали, потому что не умели выдерживать долгую осаду, но все пути были заняты и, кроме того, с ними находился Иеремия, умевший сдержать самых трусливых. Вечером ксёндзы обошли со святыми дарами, и всю ночь польские жолнеры провели в молитве.

Наутро выступил казацкий полковник Бурлей, который воевал за Синоп и задал страху Цареграду; теперь он вел свой полк на венгерскую пехоту. Она не выдержала, бросилась назад; татары по ее следам ворвались в обоз. Казалось, все погибло, но отважный Иеремия повернул венгерцев, бросился с гусарской хоругвью и припер казаков к пруду. Много славных рубак Бурлеева полка тут погибло; пал и сам Бурлей. На выручку бросился Морозенко, которого поляки боялись «пуще мороза», – и его отбили, едва сам ушел. Жестоко напирали казаки; упорно стояли ляхи, ободряемые Вишневецким.

А гетман пообещал хану, что заночует в обозе! Тогда казаки насыпали за ночь вокруг польского обоза высокий вал, втащили на него пушки и стали палить. Поляки выкопали себе другой, потеснее, и только успели перейти, казаки – за ними, насыпали себе еще выше. Поляки не знали теперь, куда им укрыться от стрел и пули; каждый пан стал окапывать себя и лошадь. Они засели в норы, как кроты. Гетман велел вести подкопы, но польские инженеры скоро это проведали. Они ставили на землю миски с водой, а сверху накрывали их бубном. Как только вода всколыхнется, бубны издавали звуки и по этой примете сейчас же узнавали, куда идут подкопы, поляки рыли тут же колодец и начинали копать встречную мину. Несмотря на это, к концу июля у поляков вышел весь порох, свинец, вышли запасы, и они, поев конину, стали ловить в домах кошек, мышей, грызли кожу, жевали «спеклую» землю. И паны, и простые воины терпели одинаково. От смрада гниющих трупов воздух породил заразу. Тем не менее крымскому хану Ислам-Гирею надоело ждать, и он, признав гетмана, сказал ему сурово: «Если ты мне в три дня не расправишься с поляками, – отвечаешь своей головой!». После этого русские пошли на штурм. Впереди гнали пленников, связанных шестами; на груди у них висели мешки с землей; вслед за ними катили гуляй-городыни изумительной величины. Пальба из орудий, крики, грохот городынь устрашили поляков, спертых в темноте и тесноте. Князь Иеремия заступил дорогу беглецам: «Кто двинется назад, тот сам погибнет, или меня положит на месте! Вперед». Он сам выскочил из окопов, врезался в ряды казаков и, положив многих на месте, поджог городыни. Приступ не удался. Гетман изобрел другую выдумку. В одно утро поляки увидели, что казацкие валы сразу повысились от набросанного хвороста; сверху торчали лестницы, и сидевшие на них казаки закидывали в их норы железные крюки, вытаскивали людей, точно рыбу из воды.

До сих пор король не особенно спешил подать помощь войску. Он сам имел не более 20 тысяч, ополчения прибывали к нему очень медленно и то из местностей, занятых казаками. Когда их набралось около 13 тысяч, король занялся обучением: учил стрельбе, маршировке, учил стоять в карауле, сам по ночам проверял посты, прислушиваясь, не затевается ли где-либо измена. Движение войска замедлялось проливными дождями и большим обозом. По обычаю того времени, у каждого шляхтича была в обозе своя пароконная буда, в которой хранились ветчина, сухари, горох, овес, водка, запасное оружие, котелок для варки пищи, лопата, топор, заступ и лукошко – необходимые при земляных работах. Несмотря на то, что король находился уже недалеко от Зборова, он не знал, где неприятель, его подъезды пропадали бесследно, жители молчали, а Хмельницкий все знал до малейших подробностей.

Оставив в окопах пеших казаков, он ночью выступил с татарами навстречу королю; не доходя Зборова, они взяли вправо и скрыто расположились за лесом. Когда войско стало в полной готовности, гетман, собрав к себе полковников, сказал:

«Наши отцы, братья, дети простирают руки и просят освободить от фараонского ига. Души замученных молят о мщении; церковь поруганная взывает к вам, сынам своим, постоять за нее. Но не дерзайте поднять убийственной руки на короля, помазанника Божия! Мы воюем против панов, против мучителей, которые подвигли его на нас». На другой день – это был праздник Успения – поляки начали переправляться по двум мостам через речку Стрипу. Гетман это видел, он сидел на дереве и ждал удобного часа. В полдень он выслал казаков к ближайшему мосту; задняя стража была сбита, казаки бросились на мост и начали рубить поселян, обедавших у своих повозок.

Нестройные, непривычные к бою, они валились, как снопы, и им некуда было спасаться: сзади – казаки, спереди – татары, мост загроможден будами. В Зборове зазвонили в колокола; король выслал оттуда несколько хоругвей, но их смели до последнего человека. Более 20 знатных панов погибли в кровавой сече; до 5 тысяч шляхтичей лежали в разбросе и много тогда замков и палацов осиротели в Польше, тут погибал цвет польского рыцарства. Управившись у ближайшего моста, казаки понеслись к другому, но король успел уже переправиться, мост был сломан, и казаки попали под перекрестный огонь; в них палили из Зборова и с того берега. Тогда гетман повернул, поспешая на ту сторону. Между тем король устроил свое войско к битве. На левом фланге он поставил ополчение под начальством Любомирского; в центре стала немецкая пехота и сам король с пятью хоругвями гусар; на правом фланге – остальные конные хоругви и несколько полков пехоты под начальством канцлера. На горизонте показалась черная лента, потом она вдруг свернулась в клубок: это были татары; они остановились перед правым флангом и стали вызывать на герцы. Поляки стояли неподвижно. Татары повернули направо, вихрем пронеслись перед фронтом поляков и врубились в левый их фланг. Крики «Алла! Алла!» перемешались с призывом поляков: «Иисус! Мария!», с гиканьем казаков. Темнота от стрел была такая, что поляки не различали своих от чужих. Полковник Пузовский, у которого стрела пронизала обе щеки, прискакал к королю. Ян Казимир с обнаженной саблей поспешил на левый фланг. Он хватал за узды лошадей, поднимал знамена, грозил саблей, громким голосом призывал на битву. Воины устыдились своего малодушия, на миг остановились, но новая татарская волна поглотила их бесследно. Тогда король двинул из центра немецкую пехоту; канцлер повел правое крыло. Ян Казимир, в самом пылу битвы, велел двинуть три хоругви: «У нас нет ротмистров!» – отвечали ему. – «Я ваш ротмистр!» – крикнул король и хотел уже броситься вперед, но его удержали паны силой. Сумерки прекратили битву. Поляки сошлись к обозу, их окружали татары и гетман.

Темна и ужасна была эта ночь. Предводители съехались верхами на совет. Они были в отчаянии: «Мы погибли! Спасения нет!» – кто-то предложил вывести короля тайно из обоза. «Никогда я не покажу пример гнусной низости! – сказал король: – Я готов жить с вами и умереть». Канцлер Осолинский предложил написать хану примирительное письмо. Пока писалось это письмо, в лагере разнесся слух, что король убежал. Жолнеры бросили лопаты; слуги стали запрягать повозки; все готовились бежать. Утомленный долгой молитвой, король только что прилег, как прибежали его звать. «Коня!» – крикнул он, сел верхом и поехал по лагерю с открытой головой, чтобы все его видели. «Не бросайте меня, дети! Я не отстану от вас, и, если угодно Богу, положу здесь свою голову». Слезы текли по щекам короля; все его видели, были расстроены и поклялись остаться. Утром татары бросились в тыл полякам. Их окопы не были готовы, открытые места замыкали телеги. С фронта вел атаку гетман. Часть казаков он послал взять Зборов. Несколько сотен ворвались в город, втащили на колокольню две пушки и стали нагревать поляков сверху. Остальные, очертя голову, рвались в окопы. Их не могли удержать ни длинные пики гусар, ни пальба немецкой пехоты. Уже казаки водрузили свою хоругвь на польском валу. Вокруг короля столпились хоругви. Дружно ворвались казаки, рассеяли стражу и приблизились к Яну Казимиру. Вдруг раздалась команда: «Згода!», – гетман остановил битву. Он не хотел, чтобы христианский монарх попал в неволю к басурманам. Казаки отошли, сеча стала утихать и только в дальних местах резались до вечера.

На другой день начались переговоры. Ханский визирь объявил: «Мир на таком условии, если заплатят нам деньги, а казакам простят их вину». И заплатили поляки в ту пору 200 тысяч золотых, да обещали платить ежегодно по 90 тысяч. Гетман приказал положить к ногам короля свои условия, чтобы Киевский митрополит заседал в Польском сенате, наравне с другими сенаторами; чтобы церковь греческая пользовалась теми же правами, что и церковь римско-католическая; чтобы, наконец, число казаков было умножено до 40 тысяч. Долго паны спорили, пока согласились принять условия гетмана, и тогда написали договор, известный под именем Зборовского трактата. Гетман, сопровождаемый сотней знатнейших казаков, прибыл в польский лагерь. Когда его ввели в шатер, он почтительно подошел к королю и, встав на одно колено, произнес речь, в которой старался оправдать себя и казаков, поднявших оружие. «И скот бодается, если его мучат», – пояснил гетман. Король, сохраняя важность своей особы, молчал, – только ласково протянул руку, которую Хмельницкий поцеловал. Вместо короля отвечал Сапега, объявляя его именем, забвение всего прошлого и прощение казацкому войску. На этом свидание кончилось, и гетман вернулся под Збараж, где польские жолнеры все еще сидели в своих окопах. Наконец, их открыли и оттуда вылезли чахлые и бледные защитники, просидевшие 9 недель в норах. Они были так слабы, что не могли держаться на ногах. Так закончилось Збаражское сиденье.

Когда Киевский митрополит приехал в Варшаву, чтобы заседать между сенаторами, то эти последние сказали: «Никогда схизматик не дождется, чтобы ему сидеть с нами. Иначе мы оставим сенат!» Смиренный старец покинул Варшаву. Так же было и с другими статьями договора: их не хотели исполнять ни казаки, ни поляки. Крестьяне наотрез отказались служить панам, которые вернулись в свои поместья; они говорили: «Разве мы не были казаками? Где же обещания гетмана?». Паны бежали обратно в Польшу, а многие и вовсе не нашли своих поместий, потому что они были отписаны на реестровых казаков. Там же, где паны пришли с командами и рассчитывали водвориться силой, крестьяне разбегались; они уходили за Днепр, на новые поселения, в нынешние Харьковскую и Полтавскую губернии; другие бежали в леса, третьи шли к гетману, чтобы он их записал в казаки. Но гетман и без этого уже вписал вдвое больше, чем следовало. Во всей Украине поднялся ропот, появились шайки мятежных крестьян, начались насилия, своеволия. Одно время гетман думал, что можно смирить силой, но вышло еще хуже, и народ перестал его любить. Он отправил в Варшаву послов с требованием, чтобы уния была уничтожена и чтобы имущества бывших униатских монастырей были переданы православным; паны приняли это требование за оскорбление католической веры и единогласно объявили войну. Все население Польши призывалось к оружию. В Люблин приехал папский посол и привез отпущение грехов всем призванным в поход, а королю привез в подарок мантию и освященный меч, украшенный жемчугом и драгоценными камнями. И все поляки одушевились, точно они готовились в крестовый поход против неверных; Польша встала на ноги, как один человек. И гетман готовился к войне. Митрополит Коринфский перепоясал гетмана мечом, освященным на Гробе Господнем, вручил ему святые мощи и, благословив войска, сам обещал идти на брань. Но казацкая старшина, получив все, чего добивалась, подымалась как-то неохотно, и народ не имел прежнего доверия к вождю. С самого начала Хмельницкий вел эту войну как-то вяло: он допустил соединение польских гетманов, ушедших из-под Каменца в лагерь короля; потом, остановившись под Збаражем, упустил случай разбить поляков, когда они проходили узкими прогалинами между болот, направляя свой путь к реке Стыри. На переправе через Стырь поляки перессорились с немцами, многие хотели бросить войско, и вся эта неурядица сошла им благополучно, потому что гетман в это время чествовал Ислам-Гирея. Хан тоже явился неохотно, только по приказу падишаха, и прежде, чем свидеться с Хмельницким, подсылал тайно в польский лагерь своих людей – неизвестно зачем. Все это не предвещало добра.

Польское войско, под личным начальством короля и силой до 300 тысяч, расположилось на равнине перед селением Берестечко, в нынешней Волынской губернии. Позиция эта была очень неудобная, тесная; сзади нее протекала река Стырь, справа – лес, а слева – болотистая Пляшва. Фронт позиции поляки прикрыли валами и редутами, которые уцелели до сих пор. Правым крылом командовал коронный гетман Потоцкий, левым – Калиновский, под его начальством находился Иеремия. В обоих крыльях ополченцы стояли вперемежку с войсками. Начальство над центром принял сам король. Впереди поставили артиллерию, за ней – немецкую пехоту, прикрытую по флангам конницей. Далее вглубь встали гусары и, наконец, король, окруженный конной дружиной из 500 отборнейших дворян. За королем выстроилась гвардия и несколько конных полков. За их спиной находился лагерь, окруженный возами, скованными цепями. Число поляков простиралось до 300 тысяч; все взрослые пошли на войну: дома остались ксёндзы, старики и дети. Против левого польского крыла устроились казаки, а левее их, по отлогостям равнины, – татарская орда, силой до 120 тысяч. Казацкая пехота расположилась в четырехугольник, сбитом из тройного ряда возов, скованных цепями; по бокам этой подвижной крепости встала конница. У Хмельницкого было не более 80 тысяч казаков.

30 июня 1651 года разыгралась битва, несчастная для казаков. Густой туман скрывал до полудня оба враждебные народа. В польском лагере носили чудотворную икону Богоматери, написанную евангелистом Лукой. Король с блестящей свитой объезжал войска: «Я с вами неразлучен, – говорил он, – или уничтожим холопа, или все поляжем. Лучше смерть, чем быть в неволе у холопов и в посмеянии у всех народов». В казацком войске митрополит Иоасаф, в полном облачении, ехал тихо на коне; впереди несли церковные хоругви и образа; дым кадил и возносился к небу. «Братия и воины! – говорил пастырь, – Стойте за церковь вашу, отродившую вас духовно!» Гетман, в горностаевой мантии, опоясанный освященным мечом, с булавой, осыпанной драгоценными камнями носился на дорогом аргамаке и зычный его голос, призывавший на брань, приводил в трепет казацкие сердца. Поднялся туман, и солнце осветило равнину; на одной стороне пестрели цветные флюгера, блестели панцири, колыхались перья; на другой – чернели казацкие свитки, а там вдали возвышалось белое знамя повелителя крымских орд. Враги безмолвствовали: ни гетман, ни король не начинали битву. После двухчасовой пальбы поляки собрались на совет и уже порешили отложить битву до другого дня, но Иеремия прислал сказать от всего левого крыла, что оно рвется вперед. Король принял это заявление, как добрый знак и благословил начинать. Тотчас забили барабаны, заиграли трубы: Иеремия двинул 18 хоругвей. Ударили казаки, и оба крыла как бы поглотили друг друга. Бесстрашный Иеремия с обнаженным мечом указывал дорогу. Крепкий, скованный цепями, казачий табор вдруг рассыпался. Поляки проскочили сквозь табор и далеко за ним красовалось знамя герба Вишневецких. Когда явились на помощь татары, табор успели кое-как сковать, казаки с гиком бросились за Вишневецким; его разорванные хоругви стали пробиваться к редутам, но на помощь Иеремии спешил с правого фланга Конец-польский, а нападение татар на центре польской армии было отбито. Меткие выстрелы искусного артиллериста Пржыемского, стойкость немецкой пехоты и, наконец, поддержка гвардии заставили татар отхлынуть. Быстро двинул король артиллерию и немецкую пехоту. Разом грянули 40 орудий, поднялась черная туча, среди которой рассыпались фонтаны огня; раздался страшный крик – татары побежали в непонятном страхе. Они кидали седла, бурки, казаны, торбы – лишь бы облегчить своих коней. Орда скакала без оглядки, покинув в беспамятстве арбы с женами и детьми, свои сокровища, больных и даже мертвых, в противность Корану. Коронный хорунжий захватил ханский шатер, экипажи и серебряный барабан, которым скликали на битву. Наступал вечер. Король, из опасения засады, приказал вернуться всем в лагерь.

Скоро разнеслась по полю битвы победная песнь: «Тебе, Бога хвалим!». А в это время в казацком таборе, притиснутом к Пляшве, царило страшное смятение; дошло до того, что казаки палили друг в друга. Гетман поскакал вдогонку за ханом и оставил вместо себя полковника Джеджалыка, отважного воина, который успевал в одно время отбиваться и водворять порядок. С наступлением ночи подул резкий ветер; густые облака спустились к земле, полил дождь, как из ведра, а казаки должны были рыть окопы… Через 10 дней осады они покинули табор, 28 пушек, множество оружия, жалованные знамена, порох, денежную кассу и, пробившись через болотистую Пляшву, уходили небольшими отрядами навстречу Хмельницкому. Но не все успели уйти из табора. Когда ворвались в него поляки, многие кидались в воду, а 3 тысячи самых храбрых, заняв бугорок, держались до тех пор, пока их окружили, тогда они бросились напролом, причем большинство погибло, уцелело несколько сотен, занявших островки. Поляки ничего не могли с ними поделать, так что Потоцкий, видя напрасную трату людей, послал сказать, что если казаки сдадутся, то останутся живы. В ответ на это казаки побросали в воду золото и серебро, захваченное в таборе, и сказали: «Знайте, ляхи, что казаку дороже всего свобода!». Тогда гетман выслал против них две хоругви. Казаки прочли молитву, обняли друг друга и бросились в сечу. Целая сотня Радзивилова полка погибла прежде, чем перебили русских; остался один из этой горсти храбрых. Он спрыгнул в лодку и отмахивался косой; 14 пуль запустили в него – оставался жив, продолжая держаться на ногах. Один жолнер кинулся было, чтобы опрокинуть лодку и отскочил. Король, бывший свидетелем этой отваги, приказал сказать казаку, что удивляется его храбрости и дарует ему жизнь. «Я гнушаюсь жизнию, хочу умереть как казак!» – ответил последний боец под Берестечком. Немцы вошли в воду и закололи его копьями.

Прошло еще 3 года тяжелой войны. Украина обеднела, обезлюдела. Ее лучшие силы погибли в битвах или попали на кол; половина земледельцев ушла за Днепр на новые поселения, и тогда гетман ясно увидел, что хотя Польша и бессильна для того, чтобы смирить восставший народ, но и казаки слишком слабы, чтобы самим устоять. После долгой тревожной думы за судьбу своего народа, он обратился к единоверной Москве, где царствовал православный благочестивый царь Алексей Михайлович. За украинский народ вступился патриарх Никон, ревнитель православной церкви, и все русские люди, собравшись в Москве, просили царя принять в подданство казаков, причем дали обещание идти биться против польского короля, не щадя своих голов. Тогда царь отправил в Украину двух именитых бояр.

На третий день Крещенья, в 1654 году, была назначена большая Рада в Переяславе. На рассвете этого дня довбиши ударили в котлы и площадь стала наполняться народом. В 11 часов вышел гетман, прикрытый бунчуком, за ним вышел старшина. Генеральный есаул подал знак: все стихло. Гетман предложил народу выбрать себе государем из четырех, которого он хочет: турецкого султана, крымского хана, короля польского или же царя восточного, царя православного. Затем, сказав о каждом, что было нужно. Хмельницкий прибавил про царя восточного: «Этот великий Царь склонил к нам свое милостивое сердце и прислал бояр с милостью. Возлюбим его с усердием. Кроме его царской руки, мы не найдем благотишнейшего пристанища!» Тысячи голосов отвечали: «Вóлим под Царя восточного!». Полковник Тетеря обходил площадь и спрашивал: «Чи все так соизволяете?» – «Вси!» – кричал единогласно народ. Тогда гетман возгласил: «Буди так! Да укрепить Господь крепкой рукой!». Народ отвечал: «Боже, утверди! Боже, укрепи, щоб ми на зика вси були едини!» После этого начался священный обряд присяги.

Еще три года прослужил гетман своему народу и православному царю; прослужил бы, может быть, и больше, если бы заезжий шляхтич не опоил его отравленной водкой. Он стал сохнуть, хиреть и в Успеньев день, в Чигирине, скончался, сказав перед смертью: «Похороните меня в Субботу, которое я приобрел кровавыми трудами, из-за которого загорелась война, освободившая Украину». Через неделю его отпевали.

Рыдания народа заглушали церковное пение: «То не ветры осенние бушевали в дубраве, то плакали и вопили казаки, погребая батька своего, старого Хмельницкого». Гроб поставили в каменной церкви, построенной самим гетманом, но простоял он здесь недолго; польский наездник Чарнецкий приказал выбросить на поругание кости гетмана, который освободил Украину, жил для нее и вместе с ней страдал.

Воинские забавы и первые морские походы Петра Великого

В день преподобного Исаакия Далматского, 30 мая 1672 года, молодая царица Наталья Кирилловна обрадовала Алексея Михайловича рождением сына. Его нарекли Петром, дали имя, доселе небывалое в царской семье. Раздался в Москве колокольный звон, и в 5 часов утра радостный родитель уже слушал молебен в Успенском соборе, а потом принимал поздравления от бояр, духовенства и ближних людей. В тот же день, в Столовой палате, царь жаловал бояр, думных людей, полковников и стрелецких голов водкой, фряжскими винами, яблоками, дулями и другими плодами. На третий день был стол в царицыной Золотой палате; спальники подносили боярам закуску, коврижки, яблоки, имбирь. Святое крещение новорожденный принял на празднике Св. апостолов Петра и Павла в Чудовом монастыре. По этому случаю были особые столы – родильные и крестильные. В оба раза царь угощал до 400 человек, как именитых людей, так и равно, и выборных людей из черных сотен и слобод дворцовых. Знатно отпраздновал добрый царь рождение своего младшего сына.

Младенческие годы царь провел с матерью в селе Преображенском, в трех верстах от Москвы, за рекой Яузой. Сюда каждую осень переселялся его отец, здесь было его любимое хозяйство: скотный двор, пасека, фруктовый сад, огород, водяные мельницы и, наконец, соколиный двор. Царь любил потешить себя соколиной охотой; по вечерам слушал актеров и музыку, что было тогда в большую диковинку. Через 4 года Алексей Михайлович скончался, благословив на царство своего старшего сына, Федора. Царица Наталья, оставшись вдовой, не покидала Преображенского и здесь маленький царевич рос на воле, укрепляясь телом и духом. В десять лет он выглядел отроком: на щеках у него играл румянец, большие черные глаза сверкали огнем; темно-русые кудри закрывали лоб. Во всех его движениях замечалась особенная ловкость, смелость, говорил скоро, отрывисто, ум имел острый, пытливый. Когда умер его старший брат – царь Федор Алексеевич, то на царство венчали двух младших братьев: Иоанна и Петра, хотя ни тот, ни другой не могли править делами – Иоанн, по немощи, а Петр, по малолетству. Вместо них взялась управлять государством их старшая сестра, царевна Софья Алексеевна, а юный венценосец оставался с матерью в селе Преображенском, где в тенистых рощах проводил целые дни с малыми ребятами, учился с ними солдатскому строю, сооружал земляные крепости, брал их штурмом или учился защищать. Эти потехи стали его любимым занятием, и для них собрали ему однолеток, под названием «потешных»; дворцовые мастера готовили ребятам разное орудие: пистолеты, карабины, ружья, сабли, палаши, топорки, а больше всего – баранцев. Дальше потребовались и пушки. Когда царю исполнилось 11 лет, он отпраздновал день своего рождения на Воробьевых горах, где были произведены «многие огнестрельные потешные стрельбы». Огненная гранатная стрельба производились из деревянных, отчасти медных или железных пушек. Так как их нужно было заблаговременно перевозить, устанавливать, то для этого отделили особую команду, которую назвали «потешными пушкарями», или бомбардирами. Ровесники царя, князь Федор Троекуров и иноземец Гумарт, вместе с Петром считались бомбардирами первой статьи, или «начальными» людьми, офицерами. В бомбардирах второй статьи – дети именитых князей, бояр, дьяков, стольников; в этой же статье значились бомбардирами имеретинский царевич Александр и Яков Брюс – оба будущие наши генерал-фельдцехмейстеры, а также Меншиков, со временем светлейший князь и фельдмаршал. Учреждением бомбардиров Петр положил начало нашей гвардейской артиллерии и Преображенскому полку. Впоследствии все старшие по службе преображенцы были из числа бомбардиров. Однажды явился к молодому царю 25-летний конюх, по имени Сергей Бухвостов, парень рослый, здоровый и просил записать его в потешные. Петр с радостью принял этого первого охотника на царскую службу, и Бухвостов получил звание первого русского солдата. Его портрет и теперь хранится в Преображенском полку. После Бухвостова явились и другие охотники. Петр стал набирать пехоту из детей бояр, из конюхов, стрельцов и солдат Бутырского полка. Число таких потешных с каждый годом становилось больше, так что их пришлось разделить на две части – Преображенских и Семеновских, по названиям подмосковных сел. Половина бомбардиров отошла к Преображенскому полку, а половина – к Семеновскому, и первым бомбардиром Преображенского полка считался сам царь. Потехи продолжались своим чередом. Так, когда Петру было не более 12 лет, чужеземец Зомер построил на берегу Яузы «потешный» городок, или крепость, по всем правилам военной науки – с башнями, бойницами, глубоким рвом и подъемным мостом. Государь сам работал наравне со всеми, сам возил на тележке землю, уставлял пушки и назвал эту крепость «Презбургом». Началась осада; за осадой последовал штурм. При громе пушек, кидавших бумажные снаряды, дети шли на приступ так храбро и утвердились в крепости с таким азартом, точно заправские солдаты. Первым учителем военного дела был голландец Франц Тиммерман. Он учил Петра математике и артиллерии, рассказывал, как умел, устройство пушек, лафетов, стрельбу из орудий. Юный Петр до многого доходил и сам. Так, он сам смекнул, в чем суть навесной стрельбы и составил правила, которые сохранились доныне.

Эти потехи пришлись не по вкусу правительнице Софье Алексеевне и многим боярам, которые держали ее сторону. Она распускала повсюду слухи, что Петр предался заморскому ученью и готов отступиться от праотеческой веры; потешных она называла «озорниками». Однако, это озорство сослужило государству большую службу. Шакловитый, начальник стрелецкого приказа, набирал тайно единомышленных стрельцов и в ночь на 8-е августа собирался идти на Преображенское, поджечь село и во время пожара убить Петра, царицу Наталью Кирилловну и близких им бояр. Уже злодеи собирались в Кремль, но Бог спас своего помазанника. Между стрельцами нашлись верные царские слуги, которые, прослышав о грозящей беде, упредили своих товарищей и дали знать в Преображенское. Петр в ту же ночь уехал в Лавру, а на другой день собрались к нему все потешные. Петр готовился с ними к обороне обители. Тут-то началась их первая служба. Бомбардиры с капралом Хабаровым были тайно посланы за орудиями и снарядами; мастера Пушкарского приказа снабдили их порохом, и бомбардиры, пробираясь лесами и пустошами, провезли благополучно в обитель пушки, мортиры, снаряды, порох. По царскому указу, к Петру явились из Москвы не только иноземцы с солдатскими полками, пушкари, мастера и их ученики, но даже мятежные стрельцы. Власть правительницы перешла в руки молодого царя, и ей было указано перейти на житье в монастырь. Приняв на себя бремя царской власти, Петр не оставлял и прежних занятий. В сентябре того же 1689 года он ходил из Троицкого монастыря до Лукьяновской пýстыни, обучая потешных и прочие войска примерными боями. С этого времени ему много помогали в ратном деле иноземцы Лефорт и Гордон. Сначала они становятся деятельными помощниками молодого царя, а потом – разумными исполнителями его воли и благих предначертаний. В селе Преображенском беспрестанно производились потешные учения в пешем и в конном строю; сюда приводили часто стрельцов и полки солдат. Кроме обыкновенных учений, ходили маневрами, одна сторона против другой, как это бывает на войне. Одну сторону составляли обыкновенно потешные и солдатские полки, обученные по-новому уставу, а другую – стрельцы, с их прежним обычаем; бомбардиры действовали против пушкарей Пушкарского приказа. Цельная стрельба из пушек и мортир деревянными снарядами шла в Преображенском беспрерывно. На Каланчевском поле были построены для этой стрельбы батареи и каланчи: одни из них вооружались орудиями, а в другие палили. Иногда стреляло до 50 орудий, и все это при участии самого царя или под надзором бомбардиров. В праздничные, особенно торжественные дни, стреляли холостыми зарядами и жгли увеселительные огни. Во время маневров бывали и несчастные случаи, потому что молодые полки действовали запальчиво, без меры рвались; деревянные штыки причиняли сильные удары, картонные бомбы при разрыве обжигали лица. На примерном приступе Семеновского двора разорвало огненное ядро возле самого государя, обожгло ему лицо и ранило Гордона.

Преображенское село стало колыбелью Преображенского полка и гвардейской артиллерии. С увеличением потешных увеличивалось и само село. Улицы назывались по имени поселенных в них рот: 1-я рота, 2-я рота и т. д. Государь жил в своем маленьком дворце, «капитанском» доме. Здесь же помещались и бомбардиры; так как они, находясь в придворном штате, несли всю дворцовую службу. Улица, где жил государь, Ромадановский, Стрешнев и другие чиновные люди, назывались «Генеральской». На площади, возле церкви, находился полковой двор, посреди которого стояла съезжая изба, с башней наверху; на высоком шпиле этой башни красовалось знамя с царской короной. Внутренность избы была обита алым сукном; по середине стоял большой стол, покрытый таким же сукном. Здесь заседал ближний царский стольник князь-кесарь Федор Юрьевич Ромадановский, который ведал Преображенский полк. Вскоре началось солдатское заселение Семеновской слободы; она отделялась от Преображенского маленькой речкой Сосенкой; съезжая изба Семеновского полка во всем была схожа с Преображенской. На берегу Яузы стояла бомбардирская лаборатория – любимое местопребывание юных царских птенцов.

Кроме артиллерийской службы, бомбардиры трудились по воле царя и над сооружением русского флота. Однажды молодой царь был в селе Измайлове и, гуляя по амбарам своего деда, случайно наткнулся на английский ботик. «Что это за судно?» – спросил царь у самого учителя Франца Тиммермана. Когда ему сказали, что этот ботик ходит на парусах не только по ветру, но и против ветра, то Царь был непомерно удивлен и спросил: «Если такой человек, который бы сумел его починить и показать ход?». На это Тиммерман ответил, что есть, и отыскал голландского плотника Бранта, который работал еще при Алексее Михайловиче. Брант починил этот ботик и, спустив его на Яузу, плавал на нем в присутствии Петра. Юный царь пришел в неописанный восторг и сам сейчас же уселся в ботик. «Отчего он упирается все в берег?» – спросил Петр. – «Вода очень узка», – ответил мастер. Однако они катались недели две или три в грязной речонке и по тенистым измайловским прудам. После Петрова дня царь отпросился у матери к Троице, откуда приехал к Переяславлю-Залесскому, где, как ему сказали, есть большое озеро. Дорога шла между зеленых рощ и роскошных пажитей. Верст за 5, с высокой горы, открылся красивый городок, стоявший у озера; влево от города – другое озеро, Плещеево, верст 30 в окружности; на высоком каменном мысу красовался Горецкий монастырь.

Петр на этот раз только полюбовался и вернулся к матери.

Нежная родительница испугалась новой затеи больше, чем огненных потех. Чтобы вернее удержать сына, она задумала его женить, и 27 января 1689 года отпраздновали его свадьбу.

Однако, это средство не помогло. Как только вскрылись реки, Петр оставил жену и поскакал в Переяславль. Там уже шла работа под надзором Бранта; два судна находились в отделке. Царь в нетерпении схватил топор и застучал, как самый усердный работник; рядом с ним рубил бомбардир Воронин и много других, которых он привез с собой. Целые дни они проводили в работе. И теперь еще показывают места, где жили немцы-корабельщики, на горе, которая так и зовется «Немецкой». На берегу озера был выстроен для царя домик о пяти горенках, против него разбит сад, а в самом озере еще недавно торчали сваи: эта была пристань; уцелел колодец, вырытый самим царем. В ту пору, как кончали суда, царь не мог отлучиться из Москвы: он решал свое спорное дело с царевной Софьей Алексеевной. В следующем году Петр приехал на торжество спуска кораблей; с ним явились, как водится, бомбардиры, прибыло много иноземцев, новых его друзей.

Ежегодно 1 мая в Переяславле совершался Крестный ход на озеро. Только в этом году он происходил особенно торжественно. Духовенство всех церквей вышло из собора и потом шло обоими берегами Трубежа, до самого озера, где стояла на одной стороне церковь Введения, а на другой – Сорока Мучеников. В обеих церквах одновременно началась обедня, по окончании которой духовенство вышло на озеро; здесь стояли совсем готовые к спуску два фрегата и три яхты. На возвышении, называемом «Гремяч», ждали потешные. Как только духовенство приблизилось, раздалась пальба из пушек, из ружей, послышались радостные крики народа, покрывавшего густыми толпами оба берега; потом началось молебствие и окропление святой водой. Опять залпы и мелкая пальба, а суда предводимым царем выплыли на середину озера и началась новая потеха. Царь любил соблюдать во всем порядок.

Так было и тут. Он назначил Франца Лефорта генерал-адмиралом, которому все морские чины должны были повиноваться. Под руководством такого наставника Петр изучал на деле морскую науку и жители Переяславля часто слышали с озера жестокую пальбу. Года три кипела тут работа; переяславская флотилия становилась все больше и больше; но скоро великому человеку показалось Переяславское озеро тесным: сначала он перенес свои потехи на Кубенское озеро, а отсюда на Белое море. Долго упрашивал Петр царицу Наталью Кирилловну, пока она согласилась его отпустить, причем, однако, взяла с него обещание в море не ходить, а посмотреть лишь с берега. В это время Петру было уже 22 года. Переяславскую флотилию перевели большей частью на Дон; многое погибло от времени, но ботик, этот дедушка русского флота, уцелел до сих пор и хранится, как святыня, в Московской Оружейной палате. Свою первую поездку в Архангельск царь совершил до Вологды сухопутьем, где пересел в карбас, на котором доплыл до Устюга и потом Двиной дальше. В другом карбасе ехала его свита: бояре, стольники, священник с певчими, доктор, генерал Лефорт, 40 стрельцов и 10 бомбардиров. Царь имел знание сержанта Преображенского полка. В Холмогорах на пристани стояли стрельцы, а на обрубе было поставлено 13 пушек. Как только показался царский карбас, зазвонили в колокола, выпалили из пушек, стрельцы дали залп; Государь отвечал несколькими выстрелами. Высадив на берег, он тотчас поехал в собор, где его ожидал архиепископ Афанасий с духовенством. После молебна царь со всей свитой отправился в Крестовую палату отведать хлеба-соли, причем долго беседовал с преосвященным. На другой день поплыли к Архангельску; проехав мимо города, остановились в том месте, где были нарочно приготовлены для царского приезда «государевы светлицы».

У пристани стояло 12 пушек и яхта «Св. Петр». В это самое время несколько иностранных судов, нагрузившись товарами, собирались уходить домой и Петр вызвался их проводить, 4 августа корабли снялись с якоря, дотянулись до устья Двины, и на Преображение с пушечной пальбой вступили в открытое море. Царь смотрел во все глаза, как голландские матросы ловко управлялись своим делом; он любовался легкостью хода и красивой отделкой кораблей. У «Трех островов» Петр распрощался с голландцами и вернулся в Архангельск. Царица-мать, узнав про эту поездку, загоревала пуще прежнего; она слала письмо за письмом, чтобы ее «свет-радость» Петруша скорее ехал в Москву; царь отписывался, а все-таки остался в Архангельске и прожил тут шесть недель. Он поджидал из Гамбурга кораблей, да и, кроме того, Архангельск, как единственный наш морской порт, пленил царя-морехода.

К Успенской ярмарке сюда приходило до ста кораблей, из Голландии, Англии и Германии; на них привозили сукно, полотно, шелковые ткани, вина, аптекарский товар, галантерейные вещи, и в то же время, с другой стороны, приплывали Двиной наши барки, нагруженные пенькой, хлебом, поташем, смолой, салом, кожами, рыбным товаром. В Архангельске проживали постоянно приказчики заграничных контор; для склада товаров было выстроено огромное каменное здание, с башнями и бойницами, даже обнесенное валом с палисадом. Вечный шум, толкотня торгового люда, чужеземные корабли и заманчивый товар – все это было в новинку молодому царю, любознательному, кипучему, искавшему моря. – «Почему вы сами не возите за границу своих товаров?» – спросил царь у русских купцов. Они рассказывали ему, что один русский человек, Лаптев, нагрузил свой корабль, дорогими мехами и повез их в Амстердам, да с тем и вернулся: голландские купцы сговорились между собой отвадить русских и никто не взял ни на полтину; с той поры наши купцы больше не ездили. Царь сейчас же приказал архангельскому воеводе построить два купеческих корабля к отпуску за море; один из них снарядил в путь при себе, а другой велел послать на будущее лето. Их нагрузили смолой, поташем, рыбным клеем, икрой. Чтобы приучить своих матросов к дальнему плаванию. Царь заложил на архангельской верфи один корабль, а другой, 44-пушечный фрегат, поручил купить в Голландии. Работая без устали по будням, государь в праздничные дни слушал обедню, причем зачастую сам читал Апостола и пел басом на клиросе. После службы заходил на перепутье к «батюшке» или посещал архиерея, с которым, сидя за трапезой, «многоразумно» беседовал, как о делах мирских, так и духовных. В знак особой милости к этому пастырю, царь подарил ему карету и струг, на котором приплыл из Вологды. В архиерейской церкви и теперь хранится штандарт с государственным гербом.

18 сентября был объявлен обратный поход в Москву. Народ толпился на берегу, с крепости палили из пушек, в городе звонили в колокола. Царь, стоя на доске, ласкового прощался с народом; за царем плыла свита на трех карбасах. Против архиерейского дома певчие запели многолетие, а преосвященный выехал с рыбой и хлебом. Так провожал город первого русского царя, который посетил далекий Архангельск. Всю зиму Петр трудился, приготовляясь к морскому походу. В своей токарне, в Преображенском, он наточил для кораблей блоки, приказал отлить пушки, выбрал из Преображенского и Семеновского полков самых лучших солдат для морского экипажа, наконец, придумывал морские сигналы и назначил адмиралов; себя велел вписать шкипером. Царь хотел выехать в Архангельск зимой, тотчас после смерти матери-царицы, так как эта потеря сильно его огорчила и только в кипучей работе он мог немного позабыться. В конце апреля начались сборы в дорогу. До Вологды приказано выставить подводы, а в этом городе заготовить 90 стругов. Царь приехал сюда раньше всех, осмотрел суда, поправил снасти и, когда подъехала свита, снялся с якоря с пушечной пальбой. Суда плыли тем же путем, что и прошлое лето, но в указанном порядке: «господин-шкипер» шел на 11-м струге, а за ним адмирал; на последнем струге – контр-адмирал Гордон. Один пушечный выстрел с адмиральского корабля служил сигналом к обеду, если это было днем или к ужину, если это было вечером; два выстрела – призывали всех офицеров на адмиральский корабль для совета; три выстрела означали, что следует остановиться, а частная пальба – сниматься с якоря. В случае несчастия на судне, оно должно было поднять красный фонарь и дать выстрел – это были морские сигналы. Погода стояла все время чудесная; то на веслах, то на парусах флотилия шла благополучно, принимая от попутных городов должную встречу.

18 мая на всех парусах и с громкой пушечной пальбой, украшенный флагами, флот прошел мимо Архангельска и в полдень бросил у города якорь. После благодарственного молебствия царь сейчас же поехал на верфь смотреть новый корабль. К его великой радости корабль был готов; на третий же день его спускали в Двину. Петр собственноручно подрубил подпоры и корабль плавно сошел по помосту. Затем державный мастер угостил голландцев роскошным обедом и вся компания веселилась без малого целую ночь. В ожидании корабля, который был заказан в Голландии, царь задумал съездить в Соловки поклониться мощам святых угодников. Снарядили яхту «Св. Петр»; преосвященный Афанасий, ближние бояре, царский духовник и несколько солдат сопровождали государя. Вышли из Архангельска при слабом попутном ветре, а потом ветер упал, и яхта простояла целые сутки в устье Двины. 1-го июня подул крепкий восточный ветер, поставили все паруса и вышли в море. Оно грозно шумело, предвещая бурю. Только что прошли Унскую губу, верст 120 от Архангельска, как поднялась страшная буря. Паруса убрали, но яхта, сокрушаемая ветром, застонала всем своим составом. Она погружалась в морскую пучину, поднималась грузно вверх, вздымая громадные волны. Опытные мореходы говорили, что приходит конец. Бояре, офицеры, солдаты стояли в оцепенении, призывая в тихой молитве Господа и Его святых угодников; преосвященный Афанасий, окруженный певчими, громко молился о спасении погибавших; посвященное песнопение прерывалось раздирающими криками о помощи. Царь приобщился Св. Тайн и стал к рулю. В это время подошел к нему стрелец Соловецкого монастыря, ладенный кормщик. Антип Тимофеев, бывший здесь за лоцмана, сказал, что единственное спасение – войти в Унскую губу. «Только, – говорит, – нужно улучить в Унские рога; иначе суетно будет наше спасение: там разбиваются суда о подводные камни и не в такую бурю». Государь отдал ему руль. Царская яхта прошла благополучно между двумя рядами подводных камней и на другой день, около полудня, стала на якорь близ монастыря Пертоминского. Когда вышли на берег, Петр со всеми спутниками отправился в храм Преображения, где принес благодарение Всевышнему и объявил монашествующей братии разные милости; лоцман Антип получил от него большие деньги. Государь сделал собственными руками крест в сажень вышиной и на своих же могучих плечах снес его на то место, где высадился; этот крест стоит тут и поныне, на память потомству. На четвертые сутки, когда утихла буря, царь вышел в море, побывал у соловецких чудотворцев и благополучно вернулся в Архангельск. Здесь же возвращение праздновали несколько дней: не щадили ни вина, ни пороха.

Прошло около месяца; царь истомился в ожидании своего корабля, как вдруг ему дали знать, что в Двинском заливе появилась флотилия. Петр немедленно выехал навстречу дорогим гостям и сам ввел корабли в Двину. Это были два английских корабля, а один свой, заказанный в Голландии, – 44-пушечный фрегат «Св. Пророчество». Он находился в пути 6 недель. В конце июля стали грузить провиант; 3-го августа все русские корабли вышли на рейд и салютовали адмиралу, который отвечал по обычаю. По выходе в море был дан такой порядок: впереди идти вице-адмиралу Бутурлину на корабле «Св. Апостол»; за ним – четырем немецким кораблям, возвращавшимся на родину; в центре – адмиралу Ромадановскому на фрегате «Св. Пророчество». Тут же находился и «господин-шкипер» со своими ближайшими друзьями; сзади – четыре английских суда с грузом, и в арьергарде – контр-адмирал Гордон на яхте «Св. Петр». Адмирал управлял флотом при помощи сигналов. Однако, за безветрием, флот простоял целых 6 суток; от нечего делать, мореходы бродили по островам или убивали время в дружеской попойке. Более всех тосковал царь, хотя ни минуты не оставался без дела. При помощи Гордона он готовил чертежи бастионов, назначал места редутов, траншей и подкопов; Гордон записывал, какой нужно заготовить материал, сколько припасти инструмента; наконец, придумывал новые построения войскам и пытался изобрести такую машину, чтобы она могла разрывать ряды неприятеля. Это они готовились к осеннему походу под Москвой.

Накануне праздника Успения Богородицы подул свежий попутный ветер, суда снялись с якоря, заняли свои места и по сигналу пошли в «добром» порядке. На следующий день поднялся густой туман. С адмиральского корабля дали сигнал держаться вместе, для чего стрелять из пушек, бить в барабаны, трубить в трубы. Однако, яхта «Св. Петр» отстала от флота и чуть было не наткнулась на каменистый остров Сосновец, близ Терского берега. Там стояли кресты, должно быть над погибшими мореходами, а штурман принял их за вымпелы, т. е. маленькие флаги на фок-мачте. К счастью, яхту вовремя остановили, не более сажени от скалы, о которую она разбилась бы в дребезги. Ночью флот обошел «Три острова», до которых доходили в прошлом году, а на рассвете 17-го августа он достиг Св. Носа. Это был крайний пункт Белого моря; за ним грозно шумел Ледовитый океан, и наши мореплаватели с замиранием сердца смотрели на сердитые белые волны, вздымавшиеся подобно горам. Нелюдимо это море, и только опытный мореплаватель смело режет путь через его пучины. К общей радости раздались с адмиральского корабля 5 сигнальных выстрелов и на бизан-мачте взвился флаг. Царские суда разом открыли пальбу в знак прощания с купцами, которые отвечали многократными выстрелами, желая тем счастливого пути великому шкиперу и его юным мореходам. Это второе путешествие в Архангельск незабвенно для гвардейской артиллерии тем, что во время плавания государь пожаловал бомбардирам образ Св. Николая Чудотворца, покровителя мореходов.

К осеннему походу этого же 1694 года уже было обучено на иноземный лад 4 полка: Преображенский, Семеновский, полк Гордона, полк Лефорта. В трех верстах от Москвы, возле деревни Кожухова, они построили земляную крепость по плану царя, а для защиты ее собрали особые полки, наскоро обученные, из людей разного звания, равно и стрельцов. Собралась рать числом до 40 тысяч. Одна половина, под начальством Бутурлина, должна была защищать крепость, а другая, под начальством генералиссимуса Федора Юрьевича Ромадановского, – атаковать крепость. В этом, известном под именем Кожуховского похода, сражались не две равносильные стороны, а приверженцы старого русского строя и нового, иноземного, отчего маневры велись запальчиво, с ожесточением. Молодые солдаты и офицеры желали отличиться на глазах царя и, не разбирая средств, старались побольше навредить противной стороне. Они кидали бомбы, ручные гранаты, кувшины с «зельем», а в рукопашном бою употребляли палки с привязанными пучком соломы, пропитанной селитрой с серой; осажденные защищались, выпуская воду из труб. Собственно осада началась после праздника Покрова. Батареи и укрепления устраивались по всем правилам фортификации, и, когда были готовы, бомбардиры открыли пальбу картонными бомбами, что привело осажденных в большой страх. Кроме того, они повели тайно подкопы, так что через 5 недель осады крепость сдалась. Все действия осады в течение зимы были старательно записаны в особый журнал и пояснены чертежами. – Кожуховским походом кончаются «потехи» юного Петра; в следующем году уже проходили известные азовские походы. «Шутили под Кожуховым, а теперь под Азов идет играть!» – говорил не без радости Петр Алексеевич, начиная войну с турками.

Нарва и Полтава

Полюбив море, царь Петр Алексеевич положил им овладеть и не потехи ради, а по необходимости, потому что без доступа к морю русское царство навсегда бы оставалось отрезанным от прочей Европы. Единственный порт в Архангельске был далек, на нелюдимом море; Азовское море – еще дальше, мелководно, да и входы в него – в руках турок. Лишь одно море, а именно Балтийское, врезаясь длинным, широким заливом в русские земли, открывало прямой и ближний путь в Германию, Голландию, Англию и дальше на Запад. Царь сам был за границей, сам видел их великие богатства, добытые морской торговлей. Сближение с берегами Балтийского моря было как бы завещано ему великими державцами русской земли: там воевал с ливонцами царь Иван Васильевич Грозный, там на берегах Невы князь Александр защищал честь и достояние Великого Новгорода.

Эти берега принадлежали шведам, а в Швеции царствовал Карл XII, о котором рассказано подробно в другой книжке. Петр, бывший за границей, уговорился с королями датским и польским начать общую войну, в той надежде, что шведский король молод, неопытен, против них один не устоит. Вышло не совсем так. В сентябре 1700 года русское войско двинулось к Нарве. В прибрежной полосе, известной под именем Ингрии, или Ингерманландии, этот город считался тогда самым важным. Овладев Нарвой, царь приобретал отличную опору для дальнейших действий, потому что Нарва стоит на перепутье между Финляндией, с одной стороны, и Эстляндией – с другой. На левом берегу реки Наровы расположен собственно город, окруженный в ту пору бастионами, а на правом – предмостное укрепление, или замок Иван-город. Гарнизон крепости был невелик, не более двух тысяч, но под начальством одного их храбрейших шведских офицеров, полковника Горна. В половине октября 40 тысяч русских войск обложили город, раскинув свой лагерь полукружием и примкнувши оба фланга к реке, по обычаю того времени, лагерь окружили валами со стороны поля и крепости. Из всех войск, расположенных под Нарвой, только три полка, а именно: два гвардейских и полк Лефорта, бывали в огне, участвуя при взятии Азова; прочие полки состояли из необученных рекрут или же стрельцов: было еще несколько ратных ополчений служилого класса. Осадные работы сразу пошли ходко, так как их торопил сам государь, и 20-го октбря, в 2 часа дня, все батареи открыли огонь. В продолжение 15 дней 90 орудий палили с таким усердием, что снаряды оказались на исходе, а город стоял как ни в чем не бывало. Еще более обеспокоило государя, что истощилось продовольствие, армии угрожал голод. От распутицы дороги до того испортились, что подвозы прекратились; вблизи не могли ничего достать, а тут еще прошел слух, что на выручку Нарвы идет шведский король.

Государю как-то не верилось, чтобы Карл мог так скоро обернуться из Дании, куда, как было ему известно, он направил первый удар. На всякий случай царь выслал Шереметева с конницей удостовериться, правда ли это, – и, не дождавшись от него вестей, сам уехал в Новгород поторопить доставку снарядов и продовольствия; уезжая, он поручил начальство над войском немецкому генералу де Кроа, человеку новому, которого солдаты вовсе не знали. Между прочим, Шереметев проведал, что короля ожидают с часу на час. Он стал у тесного прохода, верстах в 40 от Нарвы, где сходятся дороги из Ревеля и Дерпта, рассчитывая задержать тут шведов. Царь уехал 18-го ноября; в тот же день, вечером явился Шереметев с казаками, а на другой день шведы стояли перед русскими окопами. Король шел так спешно, что привел с собой всего 8 тысяч пехоты и конницы; прочие войска оставались сзади. Шведская армия считалась в то время лучшей в Европе: обученная, отлично вооруженная, послушная, она не знала, что такое опасность, особенно под начальством полководца – короля. Русские вожди были захвачены врасплох и не знали, что им делать. Шереметев советовал вывести войско из окопов, вступив в открытую битву, но его не послушали, а порешили защищаться между окопами. Карл, видя, что русские не трогаются, приказал своим солдатам связать каждому по одной фашине, а сам поехал посмотреть окопы. Они были растянуты от одного конца до другого верст на семь; по середине окопов возвышалась небольшая рубленная крепость. Не ожидая встретить дружного отпора, король отдал приказ открыть огонь и готовиться к атаке. Свой маленький отряд он разделил на две колонны: одну велел двинуть правее крепости, другую, под начальством Рееншильда, – левее, сам с драбантами и двумя батальонами пехоты стал на крайнем левом фланге; 12 эскадронов конницы были поставлены в резерв. После двухчасовой пальбы солдаты с криком: «С нами Бог!» двинулись на штурм. До сих пор ясное небо вдруг покрылось тучами, задул ветер; снежные хлопья слепили русским глаза; они с трудом могли различать на 20 шагов впереди. Пользуясь этим, шведы живо закидали ров фашинами и очутились на валу. Русские солдаты, стоявшие тонкой шеренгой, не оказали почти никакого сопротивления; они бросились к резервам, которые также оставались на месте. В каких-нибудь четверть часа шведы овладели всеми укреплениями; правая шведские колонна врезалась в середину наших войск и приперла левый фланг к реке.

Конница Шереметева бросилась в Нарову, причем более тысячи всадников погибло. Полки пехоты перемещались, всякий порядок исчез; солдаты бросали оружие, спасались бегством.

Среди нестройной обезумевшей толпы послышались крики:

«Это немцы виноваты! Немцы – изменники!». На немецких офицеров посыпались удары: многих умертвили; другие, чтобы спасти свою жизнь, сами отдавались шведам. Кое-как генерал Вейде устроил остатки левого фланга, припертые к реке, и приготовил их к защите; увидя это, шведы здесь остановились. В это время на другом конце окопов послышались залпы: туда послали шведы подмогу, туда поскакал сам король. Левая колонна, под начальством Рееншильда, и здесь имела вначале такой же успех. Солдаты трех новых полков бросились частью в поле, частью на плавучий мост, перекинутый через Нарову. От наплыва беглецов мост обрушился; бежавших в поле шведы погнали обратно в окопы. Но солдаты старых полков, стоявшие на крайнем фланге, встретили шведов дружным залпом. Ни смелые атаки Рееншильда, ни прибытие самого короля не могли сломить мужество первых питомцев Петра: укрывшись за повозками артиллерийского парка, они отбивали все атаки шведов. Эта маленькая горсть храбрых защитников спасла честь русского оружия. Наступила ночь. Каждая из оторванных частей русской армии была сама по себе сильнее шведов, но начальники лишены были возможности друг с другом сговориться; они не подозревали, насколько изнурены сами шведы; их солдаты, бродившие в окопах, находили водку и упивались до бесчувствия. Однако никто этого не знал. Ночью русские генералы порознь заключили с королем условие, по которому они должны были оставить шведам пушки, а самим отступить через Нарову, с оружием и знаменами. Мост починили, и на другой день корпус Бутурлина, в котором находились гвардейские полки, прошел, как было выговорено; но войскам Вейде уже было приказано сложить знамена, оружие и, проходя мимо короля, снимать ему шляпы. Разбитые шведами полки потянулись в беспорядке на Новгород, без теплой одежды, без продовольствия; много солдат погибло в этом несчастном походе. Шведы удержали 145 орудий, артиллерийский парк; кроме того, задержали в плену почти всех наших генералов.

Роковая весь о поражении под Нарвой поселила уныние в сердцах русского народа; он обвинял шведов в чародействе, а царя – в «новшествах», т. е. в нововведениях. Сам царь твердо снес это несчастье: он принял его как хороший урок: «Я знаю, шведы могут еще раз-другой нас побить, но, наконец, и мы научимся их побеждать». И эти слова великого полководца оправдались на деле. Еще перед войной царь поднял страшную работу: он задумал создать в короткое время армию, сильную числом, обучить ее и оставить на службе государству, пополняя убыль из охочих людей и рекрут. Учреждение двух гвардейских полков можно принять за начало переустройства русской армии; после того, царь отдал указ о сборе даточных людей с помещиков и монастырей; новобранцев разделили на 27 пехотных и два драгунских полка, одели в немецкие мундиры, отдали под начальство иноземных офицеров. Эти-то войска и сражались под Нарвой. Теперь, чтобы пополнить в них убыль и усилить свою армию вообще, царь приказал, кроме сбора охочих людей, набрать рекрутов, с 20 дворов по одному человеку. Такими ежегодными наборами сила постоянного войска возросла почти до 200 тысяч, первое время, по необходимости, приглашали на службу иноземных офицеров, но потом государь велел забирать дворян силой, чем мало-помалу приучил их к военной службе. Пехоту вооружили мушкетами и шпагами, драгун – палашами, ружьями, топорами и пистолетами. Оружие пришлось выписывать из-за границы, точно так же, как выписывали разноцветное сукно. Обмундирование того времени состояло из длинного, до колен, камзола, сверх которого надевался такой же кафтан; шляпа и башмаки, в пехоте, сапоги – в коннице; по цвету кафтана отличали один полк от другого. Так как русские лишились под Нарвой всей артиллерии, полевой и осадной, то первой заботой государя была отливка новых орудий. По недостатку красной меди, переливали колокола, и через год старик Винус успел изготовить до 300 орудий.

В короткое время была создана новая артиллерия, гораздо лучше старой; вместо множества названий ввели только три: пушки, гаубицы, мортиры, причем их разделили по калибру на полевые и осадные. В старой артиллерии почти каждое орудие требовало для себя особых снарядов. Для того, чтобы с успехом исполнить самое трудное дело, а именно обучение войск, царь принял особый способ войны: «Чинить промысел над противником, не вступая с ним в генеральную битву, а действуя против него партиями, когда к тому представится удобный случай». В небольших стычках русские солдаты и офицеры на деле проходили боевую школу, мелкие победы подымали ратный дух молодого войска, внушая доверие к себе, к своим вождям. Успеху такой войны много помогло и то, что шведский король, после победы под Нарвой, скрылся на несколько лет в Польшу. Видимо, он не давал большой цены нашим войскам: он их презирал и за это жестоко поплатился.

Итак, великий царь, неусыпный работник, в короткое время создал регулярную армию, непохожую на ратные ополчения прежних времен. Когда приходилось ратным людям встречаться с татарами, они, конечно, могли брать вверх, потому что обе стороны одинаково дрались казацким боем; но при встрече с войсками иноземного строя нашим приходилось всегда уступать. Уже царь Василий Иванович, как мы видели, во время смуты нанимал на службу тех же шведов, чтобы очистить ими русскую землю от бродячих шаек; отец и дед Петра Великого держали на службе ратных людей иноземного строя, более 60 полков, но большинство ратников также кормились поместьями, следовательно, проживали в них бóльшую часть службы и выходили на войну лишь по царскому указу. Их никак нельзя было считать постоянным войском, всегда готовым идти куда нужно.

«Малая война», или набеги русских войск, началась в ту же зиму. Шведы, под начальством Шлиппенбаха, стояли на зимних квартирах в Лифляндии. На них нагрянул Шереметев с 8-ю тысячами пехоты и драгун, с 15-ю пушками, отрядом казаков и калмыков. Шведы потерпели большой урон; они потеряли до 30 тысяч людей и 5 орудий. «Слава Богу, – сказал царь узнав о победе, – мы можем, наконец, бить шведов!» – и роздал щедрые награды: офицерам – золотые медали, солдатам – по серебряному рублю, а Шереметева сделал фельдмаршалом. В следующем году Шереметев вторично разбил того же Шлиппенбаха, так что последний едва ускакал с конницей в Пернов; русским досталась вся артиллерия и много знамен. Эти успехи заставили государя подумать о прочном завоевании Балтийского побережья. Он начал с берегов Невы, а именно с небольшой крепости «Нотенбурга», прежнего русского «Орешка». Крепость стояла на островке, в истоке Невы, и заключала в себе 450 защитников да 140 орудий. В конце сентября приступили к осаде. Чтобы пресечь шведам сообщение вниз по Неве, царь приказал перетащить из Ладожского озера, через лесные просеки; 50 больших лодок, их спустили в Неву, пониже крепости. С праздника Покрова начали бомбардировку, которая продолжалась 11 дней; от частой стрельбы бóльшая часть орудий пришла в негодность, а, между прочим, обвал не был готов. Тогда, чтобы ускорить дело, вызвали охотников, посадили их на лодки и послали на штурм. Несмотря на слабость гарнизона и на пожар в крепости, этот приступ не удался.

Шведы дрались, как нельзя лучше: одну их башню защищали 90 человек, другую – 75, тогда как в резерве стояло всего 4 человека. Видя неудачу, русские генералы послали на помощь войска, но штурмовые лестницы оказались короче, – больше, чем на сажень. Мужество и храбрость шведов задержали наших под стенами ничтожной крепости на 13 часов. Они поражали русских картечью, ручными гранатами, кидали сверху камни. Генералы послали приказание отступить. Пока дошло это приказание, храбрый князь Голицын, командир Семеновского полка, велел отпихнуть суда от берега. Не видя спасения, русские солдаты полезли с новым жаром на пролом, и в 5 часов пополудни шведы ударили сдачу. Через три дня гарнизон вышел из крепости с барабанным боем, с распущенным знаменем, имея под ружьем 75 здоровых солдат, царь отписал в Москву: «Правда, что зело жесток сей орех был; однако ж, слава Богу, счастливо разгрызен». Он назвал эту крепость Шлиссельбургом, что значит по-русски: «Ключ-город».

Штаб-офицер, гренадер и фузелер Преображенского полка

Этим ключом Петр Великий открыл себе выход в Балтийское море. На следующий год, ранней весной, русская армия, под начальством Шереметева, продвигалась лесами и болотами вдоль правого берега Невы; при впадении в нее Ижоры наши наткнулись на земляной городок по имени «Ниеншанц», за которым стоял посад в 400 дворов. После непродолжительной бомбардировки, городок сдался на тех же условиях, что и Шлиссельбург. Только что это случилось, со стороны моря подошли два неприятельских корабля и дали два сигнальных выстрела. Шереметев приказал им отвечать. Тотчас снарядили 30 лодок, посадили оба гвардейских полка, и флотилия, под начальством «бомбардирского капитана», т. е. самого царя, вышла в тот же вечер на взморье. Часть лодок пошла навстречу кораблю, а другие стали у них сзади. Шведы, заметив передние лодки, открыли пальбу из пушек. Им ответили ружейным залпом, после чего оба отряда двинулись на абордаж. Корабли достались русским. «Небывалая виктория, – писал царь Апраксину, – два корабля взяли!». За этот подвиг на бомбардирского капитана и на поручика Меншикова были возложены знаки Андрея Первозванного; солдатам выдали особые медали.

Пустынные и неприветливые берега Невы показались Петру краше рая небесного. Долго он разъезжал по реке, пока облюбовал небольшой островок, по имени «Заячий», наиболее возвышенный и удобный. 16-го мая 1703 года, при собрании всего генералитета и войска, царь срубит собственными руками березу, обложит ее дерном и, сделав крест, поставит его на самом берегу, при громе пушек, ружейных залпах и восклицаниях войска. Таково было начало крепости, получившей название Санкт-Петербурга. После веселого пира, которым отпраздновали это торжественное событие, началась работа по возведению верков. В этой спешной работе принимала участие вся русская земля. По царскому указу, сошлись сюда из ближних и дальних концов землекопы, каменщики, плотники, столяры – и закипела работа: крепость возвышалась; рядом с ней и по соседству строились дома, каменные палаты, церкви. На берегу Невы, в полуверсте от крепости, хранится и поныне голландский домик о двух комнатах с кухней – это дворец Петра Великого. Ежедневно он собирает к себе сотни богомольцев, желающих поклониться его главной святыне – образу Спаса Нерукотворного, который сопровождал государя во всех его походах. В том же году, по осени, вошел в Неву первый корабль, прибывший из Голландии; его товары раскуплены без пошлины; шкипер и матросы, после знатного угощения в губернаторском дворце, получили в награду 500 золотых. Так возник Петербург с его торговлей, с его людным населением; через два года в нем уже насчитывалось 40 тысяч жителей.

Покончив с Польшей, шведский король в середине лета 1708 года поднял войска с зимних квартир в Литве и направил их к Минску. Он составил себе такой план; пройти в Украину, войти в союз с гетманом Мазепой, донскими казаками, калмыками и вместе с ними идти на Москву, разрушить наше государство. Под начальством короля шло 35 тысяч шведских солдат, закаленных в битвах, привычных к походам. Русская армия, под начальством Шереметева, заступила шведам дорогу у местечка Головчина, по пути к Днепру. Войска, прикрывшись болотистой речкой Бабичем, укрепили свою длинную позицию окопами; главные части армии отстояли одна от другой довольно далеко и – что того хуже – разделялись болотами. Шведский король подвел скрытно войска, уставил на горке 22 орудия и в 2 часа ночи открыл жестокую пальбу; под прикрытием этого огня он сам повел в атаку 5 полков пехоты. С трудом выбрались шведы из болота, часа три возились и ударили на центр, под начальством Репнина. Русские возлагали всю надежду на окопы и потеряли случай атаковать шведов, когда они вязли в болоте. Теперь, атакованные сами, они отступили к лесу, где защищали его опушку, пока у них не вышли все патроны. Улучив эту минуту, шведы ворвались в лес и обратили их в бегство. В то же время генерал Рееншильд напал на конницу, стоявшую на нашем левом фланге: драгуны, казаки и калмыки отступили к Могилеву. Тогда Шереметев со всеми войсками правого фланга, не принимавшим участия в деле, потянулся на Шклов. Ровно через месяц после этой победы шведский король перешел Днепр и долго был в раздумье: куда ему идти? С одной стороны, из Лифляндии он поджидал Левенгаупта с боевыми запасами и продовольствием; но когда он явится? – Край весь разорен, солдаты голодают, ждать нельзя. Со стороны Смоленска стоял Шереметев: король пытался его разбить – не дается, уходить дальше, разоряя край. В третью сторону зовет Мазепа, обещает отдых войскам, большие запасы, помощь казаков – и Карл, понадеявшись на эти приманки, пошел через дремучие леса и болота северной земли. Бедствия этого похода рассказаны в другой книге.

Одновременно с известием, что король повернул на Украину, русские узнали, что на помощь к нему идет из Риги Левенгаупт. Царь направил Шереметева вслед за Карлом, а сам, отделив 10 драгунских и 3 пехотных полка, пошел навстречу Левенгаупту. Этот генерал вел транспорт в 7 тысяч повозок, с прикрытием около 11 тысяч пехоты и конницы. Он успел благополучно переправиться через Днепр, но на пути к Пропойску, близ деревни Лесной, русские войска нагнали его и принудили к бою. Левенгаупт услал свой обоз дальше, а сам, следуя обычаю короля, первый напал на наши полки – Ингерманландский и Невский драгунский, который дрался в пешем строю. Царь подкрепил их гвардейскими полками, сам перешел в наступление и, после горячего боя, вогнал шведов в их повозки, стоявшие на берегу Лесянки. Ночная темнота и вьюга прекратили сражение. Ночью Левенгаупт развел множество бивачных огней и, покинув орудия с повозками, ушел на Пропойск. Здесь он узнал, что мост уже сломан, следовательно, переправить транспорт нельзя; тогда он приказал его сжечь и посадил свою пехоту на лошадей, двинулся другой дорогой вдогонку за Карлом. В конце октября, близ Новгород-Северска, прибыл в квартиру короля гетман Мазепа с отрядом казаков в 4 или 5 тысяч не больше. Прочие казаки остались верны царю. Эта ничтожная помощь повергла короля в еще большее уныние, чем поражение при Лесной. Спасение армии требовало отдыха, подкреплений, а, между прочим, она очутилась без боевых припасов, без продовольствия и без надежды на помощь. Во второй половине ноября шведы стали на зимние квартиры в нынешней Полтавской губернии – между Ромнами, Прилуками, Гадячем и Лохницей. Русские войска окружили их летучими отрядами, готовыми при всяком удобном случае отрезать небольшой отряд, сжечь магазин, отхватить транспорт, отнять квартиры. И шведы, запертые, как в западне, должны были вырвать силой каждую четверть муки, причем они слабели в силах, погибая в схватках или от лютых морозов. Вместо отдыха Карл нашел в Украине, вдали от родины, окруженный враждебными войсками, свою могилу. Правда, к нему явились запорожцы, прельщенные гетманскими обещаниями, и хотя их было 8 тысяч, но король смотрел на них не как на войско, а как на толпу головорезов, сражавшихся особым ему непонятным обычаем. Одно время король возлагал еще большую надежду, что ему помогут турки; однако, и в этом расчет, он, как увидим дальше, ошибался. В то время, как шведская армия видимо таяла в числе и угасала боевым огнем, русская армия крепла числом и подымалась духом. Небольшие успешные стычки, в которых нападали уже не шведы, а наши, увеличили доверие к своим силам, убедили в слабости некогда грозных врагов. Наступила весна. Король осадил Полтаву, где, по словам предателя-гетмана, хранились большие запасы и лежали казенные деньги; кроме того, король рассчитывал, что русские придут на выручку, а он их разобьет. Полтава стоит на правом, высоком берегу Ворсклы; левый же берег покрыт большими, топкими болотами. Та часть города, которая поближе к реке, называлась крепостью. Она была обнесена земляным валом и деревянным палисадом. В городе сидело нашего войска тысячи четыре; комендантом у них был храбрый полковник Келлин. Казаки советовали Карлу броситься на штурм и сразу взять город; но он их не послушал, а приказал копать траншеи, подвигаться к городу издалека.

Работа у них шла медленно, неудачно: запорожцы к этому делу были непривычны, да и какая может быть осада без осадной артиллерии! Наше войско, под начальством фельдмаршала Шереметева, расположилось на другом берегу реки Ворсклы, как показано на плане цифрами 1–1. Надеялись, что с этого берега можно подать помощь и выручить их из осады; но шведы перекопали свой берег укреплениями и прервали всякое сообщение.

1-го июня шведы стали кидать в Полтаву бомбы, подожгли деревянную башню и пошли на приступ. Уже шведское знамя стояло на валу и солдаты толпами врывались в город, но полтавцы устояли. Старики и бабы бросились тушить пожар, а солдаты и мещане кинулись на неприятеля. Бились два часа и заставили его отступить, с потерей 400 человек. На другой день полтавцы сами сделали вылазку и отбили 4 пушки; на третий день притащили еще 4 пушки.

Буква А обозначает монастырь; Б – сел. Крутой Берег; В – дер. Савки; Г – дер. Яковцы; Д – сел. Будиша; Е – дер. Тахтауловку и Осьмички; Ж – дер. Семеновку; З – руское укрепление, построенное перед переправой; И – дер. Петровку Цифры 1–1 – обозначают положение русской армии на левом берегу Ворсклы: 2–2 – наши передовые укрепления; 3 – шведские окопы; 4 – укрепленный лагерь; 5-5-5 – наши редуты; 6–6 – конница перед битвой; 7–7 – шведская армия накануне битвы; 9–9 – русская армия и 10–10 – шведская армия – одна против другой

4-го июня приехал из Воронежа царь, осмотрел земляные работы и послал в Полтаву весточку. Стреляли в город пустыми бомбами, а в середину клали записочку. Полтавцы этой весточке обрадовались, точно своему освобождению: собрались в церковь, отпели молебен и потом присягнули на крест, чтобы защищаться до последнего, а кто заговорит о сдаче, того человека казнить без пощады. Однако, им все-таки было худо: шведы вкопались под самый палисад и сидели, что называется, на носу. Дали знать царю, что дело плохо, и он собрал военный совет. Одни думали, что лучше оставаться на старых местах и вредить неприятелю издали; другие находили, что настала пора с ними сразиться в генеральной битве, т. е. выступить в открытое поле всеми наличными силами. И царь так думал: ему давно этого хотелось, но он остерегался, берег свою армию, собранную тяжкими трудами. Он хорошо видел, что перед ним уже не те шведы, которые были под Нарвой, девять лет тому назад. Они истомились от беспрестанных походов, упали духом, дисциплина ослабела, солдаты не слушали своих офицеров и даже про своего короля говорили между собой так: «Ишь, лезет под пули: знает свой худой конец!».

19-го июня русское войско оставило свои позиции, которые показаны цифрами 1–1 и потянулось вправо по дороге к деревне Черняхово. Этой деревни на плане не видно. Пройдя 9 верст или 10, оно переправилось по мосту, перешло три брода у деревни Петровки (смотри букву И) и окапалось на правом берегу, в том месте, где стоит на плане цифра 4, верстах в пяти от города. Наши стали спиной к реке, а фронтом к большой равнине, версты на две, покатой к деревне Будищам (на плане – буква Д). Эта равнина была тогда окружена лесом и имела выходы только с двух сторон – вправо и влево. Здесь шла дорога на Полтаву; эту дорогу можно видеть на плане. Такова была позиция русской армии.

Как только наша армия ушла со старых позиций, шведы бросились на Полтаву и два раза ходили на штурм. Чуть было не взяли: уже в крепости кричали шведские солдаты, били неприятельские барабаны; но полтавцы напрягли все силы и опрокинули шведов. Даже женщины. Неприятель отступил поздней ночью, положив до двух тысяч. Это было последнее испытание полтавцев: больше их не трогали. Узнав, что Петр поджидает из астраханских степей 30 тысяч калмыков, король решил атаковать раньше, чем явятся калмыки. 26-го числа он бросил осаду и занял своими войсками позицию, показанную на плане цифрами 7–7. Тем временем наши окопались в лагере и перегородили редутами полтавскую дорогу. Как видно на плане, их было десять (смотри цифры 5-5-5), один от другого на расстоянии ружейного выстрела. Здесь засело 2 батальона пехоты, а 17 кавалерийских полков стали за редутами; они помечены цифрами 6–6. Прочие войска и артиллерия оставались в лагере (цифра 4). Еще далеко было шведская армия, когда наши солдаты стали под ружье и слушали царский приказ: «Воины, пришел час, который решит судьбу Отечества. Вы не должны помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство, Петру врученное, за род свой, за Отечество, за православную нашу веру и церковь. Имейте в сражении перед собой правду и Бога, защитника вашего; а о Петре ведайте, что ему жизнь недорога; жила была только Россия в славе и благоденствии, для благосостояния вашего». Царь сам объезжал полки, собирал генералов и офицеров: «Порадейте, товарищи, – говорил он, – вера, церковь и Отечество того от вас требуют!». Все отвечали, что рады живот положить.

Между рядами шведской армии носили раненного короля, который также ободрял солдат, шутил с офицерами и звал их пировать в царские шатры. Сам он был спокоен и весел. Солдаты тоже повеселели; они любили своего короля, который столько лет делил с ними последний кусок хлеба, все труды походов и опасности битв. В два часа ночи шведы тронулись с места и пошли на редуты. Пехота шла у них посередине, кавалерия – по флангам. Передние два редута скоро были взяты, а в прочих они встретили упорное сопротивление и задержались. Наша кавалерия стала кидаться из-за редутов на шведскую пехоту. Тогда Карл пустил вперед свою конницу, и между редутами завязалось кавалерийское дело. Русские генералы бросались по нескольку раз в атаку, но не могли удержать всю шведскую армию и, по приказанию царя, отвели конницу назад, поставив ее правее лагеря. Карл, чтобы не терять даром времени, приказал своей пехоте бросить редуты и идти за нашей конницей. Так она и сделала, но, бросившись сгоряча вперед, попала под огонь 72 орудий, которые громили ее из лагеря. Шведская пехота расстроилась и отошла влево к Будищенскому лесу, где стала собираться в порядок и строиться к бою. Только не вся пехота последовала приказу короля. Часть ее осталась между редутами и, претерпев урон, отступила в Яковецкий лес, где укрылась между двумя ручейками (на плане – цифра 8). Царь сейчас это заметил и послал на нее князя Меншикова с 5 батальонами и 5 драгунскими полками; они заставили шведов отступить еще дальше, к самой Полтаве, и там забрали их в плен. Теперь у шведов осталось всего 18 батальонов пехоты и 14 полков кавалерии. Они построились в одну линию (смотри 10–10); кавалерия стала по флангам в две линии. Русские войска также вышли из своих окопов и стали перед лагерем в две линии: пехота посередине, конница – по флангам. В 9 часов наша армия двинулась вперед, шведы пошли ей навстречу.

Правый фланг шведской пехоты в присутствии своего короля дружно кинулся на батальоны Новгородского полка и потеснил их назад. Здесь грозила нам опасность. Тогда царь взял из 2-й линии один батальон, сомкнул ряды и сам повел его вперед. На него со всех сторон сыпались пули: одна пуля попала ему в седло, другая прострелила шляпу, а третья повредила крест, висевший у него на груди. Несмотря на это, мужественный царь несся вперед: опасность его не страшила; вид имел грозный, глаза горели огнем отваги и мести. Через полчаса были отбиты. Тогда царь двинул все полки 1-й линии и обхватил шведов справа и слева, точно клещами. Раненный король также не щадил себя. Его возили в качалке между полками, как вдруг ядро разбило качалку в дребезги; король упал на землю. Солдаты думали, что он убит; полками овладел ужас. Но король остался жив. Он приказал поднять себя и посадить на скрещенные пики. Тут-то, сверху, увидев полное расстройство своих полков, он закричал: «Шведы, шведы!», но шведы не слышали своего короля. В это время уже всякий порядок исчез, полки перемешались и бросились толпами в лес. Наши рубили направо и налево, забирали в плен генералов, офицеров и целыми батальонами солдат. Победа была полная. Более 9 тысяч полегло на полях полтавских, да 3 тысячи попались в плен; еще достались 137 знамен, 4 пушки, канцелярия короля и вся его прислуга, королевская казна, артиллерийский парк и множество обозов. Сам король и остатки его армии бежали к Днепру, по дороге в Решетиловку, как показано на плане стрелкой.

Царь приказал трубить сбор своим войскам на месте победы. Радостный объезжал он после молебствия полки и благодарил всех за подвиги, за понесенные труды. Потом приказал собирать убитых и раненных и пригласил к себе на обед пленных шведов. Явился фельдмаршал Рееншильд, министр короля Пипер, явились генералы и старые полковники. За столом царь возвратил им шпаги, выхваляв их храбрость и налив кубок вином поднял его за здоровье гостей. «Пью за здоровье ваше, моих учителей в военном деле!» – «За кого?» – спросили шведы. – «За вас пьет Государь», – отвечали им. – «Хорошо же отблагодарили ученики своих учителей!» – сказал старый фельдмаршал.

На другой день войска выстроились перед высоким курганом; здесь были погребены все павшие в бою, их насчитали больше тысячи. Отслужили панихиду, и царь собственноручно водрузил большой крест с надписью: «Воины благочестивые, за благочестие кровью венчавшиеся. Лета от воплощения Бога Слова 1709, июня 27-го дня». После панихиды царь поспешил в Полтаву: городские жители встретили его со слезами радости. Царь сошел с коня, обнял и расцеловал храброго коменданта, потом все вместе отправились в маленькую деревянную церковь Спаса, где отпели молебен при звоне колоколов и пальбе из пушек. Эта церковь сохраняется и поныне; как чехлом она покрыта каменными стенами и таким же куполом.

На рассвете, в день апостолов Петра и Павла, шведы добрались до Сенжаровки. Раненного короля внесли в казацкую хату и сделали ему перевязку. Только он успел заснуть, как вбежали драбанты, разбудили и говорят ему: «Ваше Величество, русские приближаются! Прикажите дальше идти?». – «Да, да, – отвечал король: делайте что хотите». – Он был совсем без сил и с трудом говорил. Шведы сожгли свои повозки, которые у них были в обозе, лошадей отдали под пехоту и тронулись дальше. На другой день увидели Днепр. Городок Переволочна весь лежал в развалинах, людей – ни души; бросились к реке – лодок нет, а на горах показываются русские. Карл долго не соглашался покинуть свою армию, и только когда пригрозили ему русским пленом, он воскликнул: «В плену у русских! О, лучше бежать к туркам!» – Запорожцы переправили сначала Мазепу, потом королевскую коляску и небольшой отряд драбантов.

Войско, оставленное королем на берегу Днепра, находилось в самом жалком виде. Пытались было генералы собрать его и дать русским отпор; но солдаты не слушали своих генералов: кто лежал ничком на земле, кто стоял и бессмысленно смотрел, все равно, что ему ни говори. Они были изнурены до крайности и, кроме того, хорошо знали, что у них нет ни пороху, ни снарядов. Князь Меншиков все это проведал от пленных и растянул свое войско, точно у него было не девять тысяч, а вдвое больше; затем послал к генералу Левенгаупту парламентера с белым флагом, требуя сдачи. «Если же не сдадутся, – велел он сказать, – то истреблю всех до единого». Шведы подумали, подумали – согласились. Обе стороны заключили капитуляцию, по которой вся шведская армия сдалась на волю победителю: 5 тысяч пехоты и 8 тысяч кавалеристов сложили оружие, выдали 28 пушек, 128 знамен. – «И так, с Божьей помощью, вся неприятельская, столь в свете славная армия Государству Российскому в руки досталась», – так записали в то время это великое событие в русской истории.

Победы Румянцева над турками

До времен императрицы Екатерины Второй турки считались страшными не только для России, но и для всей Европы. Особенно боялись янычар, этой турецкой пехоты, об учреждении которой рассказано в своем месте. Вообще, турецкая пехота того времени не имела правильного строя, но стреляла всегда метко; если ей случалась неудача, она быстро отступала, переходила опять в наступление и таким образом часто брала верх, имея дело с противником не особенно стойким. Собственно янычары ходили в атаку густой толпой, самые отважные впереди, а прочие напирали сзади; стрелять могли лишь только передние. Затем, приблизившись на полусотню шагов, они брали в правую руку ятаганы, в левую – кинжалы, и бешено бросались врукопашную. Если им удавалось где-нибудь, хотя в одном месте, прорваться в каре, то они наносили тогда страшное истребление; спастись от них не было возможности – ни бегством, ни мольбой. Кроме силы натиска, турецкая пехота отлично обороняла окопы; ни в одной армии не умели солдаты так быстро и искусно строить окопы, как турки: они окапывались в одну ночь, в несколько часов. Во время штурма из турецких окопов их конница имела обычай выскакивать, нанося неприятелю боковые удары. У турецких всадников были лучшие лошади в Европе, и в одиночном бою они не знали себе соперников: никто лучше турка не ездил, не правил конем и не стрелял так метко с коня. В атаку они неслись всегда углом, впереди храбрейшие наездники; кидались по несколько раз и с таким азартом, что проскакивали иногда по два раза через пехотное каре. Так как в бою турки старались всегда охватить, неприятеля со всех сторон, то австрийцы, русские и все, кому приходилось с ними встречаться, стали строить свои войска в одно общее каре или длинный четырехугольник. Такое каре, будучи удобно для обороны, с трудом могло двигаться, следовательно, было неудобно для наступательных действий. И, помимо того, каре, прорванное в одном месте, с трудом смыкалось, часто погибло целиком. – Тем не менее турки были страшны до тех пор, пока не побил их русский полководец времен Екатерины, граф Петр Александрович Румянцев. Он первый показал, что еще страшнее хорошо обученные войска и доказал на деле, что сила, хотя бы и грозная, устрашающая, должна уступить искусству. Румянцев указал дорогу другим: Орлов-Чесменский, Потемкин, Суворов – добили турок окончательно: их перестали бояться.

Граф Петр Александрович был человек большого ума; соображал быстро, дело вел спокойно и всегда доводил его до конца. Все свои распоряжения он делал не торопясь, толково, ясно; каждый понимал, что ему надо сделать и не было случая, чтобы Румянцев отменял свое приказание. Кроме того, он, как добрый работник, на других не полагался, сам хотел все видеть и часто появлялся среди солдат, как днем, так и ночью; после трудных переходов, после жаркой битвы он часто просиживал всю ночь за служебными бумагами. Но больше всего заботился Румянцев о благоустройстве войск, их обучении, довольствии, поддержании дисциплины. Он говорил, что потворством можно испортить самую лучшую армию, а потому был строг, когда того требовала дисциплина, хотя всегда справедлив. За это его любили офицеры и солдаты. Последние отзывались о нем так: «Он прямой солдат!» – что было лучшей наградой полководцу.

Русская пехота времен императрицы Екатерины делилась так же, как теперь: на роты, батальоны, полки, бригады, дивизии и корпуса. Но состав их был иной: в полку считалось только два батальона, по 400 или 500 человек в каждом; в батальон так же, как и теперь, – 4 роты, причем или все четыре гренадерские, или одна гренадерская, а три – мушкетерские. Гренадеры носили в сумках по две ручных гранаты; у всех были ружья и шпаги. Пехота строилась в 4 шеренги; при стрельбе 1-я и 2-я шеренги становились на колени. Колонны употребляли только в походе; в бою же строили, как сказано, каре, причем его обносили рогатками из копий. По углам и посередине длинных фасов ставили орудия, даже целые батареи; в середине каре 3 резерва. По образцу прусской пехоты, наши солдаты носили узкие немецкие мундиры, треугольные шляпы, штаны со штиблетами, чулки и башмаки. Кроме драгун, в русской коннице после Петра появились кирасиры, в железных кирасах, вооруженные палашами и парой пистолетов; потом – карабинеры и гусары, вооруженные сверх карабинов, палашами или саблями. Конницу строили тогда не в две, а в три шеренги; атаку она встречала обыкновенно пальбой, а потом уж бралась за палаши и поднималась рысью. Вообще, наша конница, кроме гусар, была тяжела на подъеме, надеялась более на ружье, чем на саблю. В бою ее располагали в интервалах между каре. Полевая артиллерия делилась на роты, по 12 орудий в роте; полковая же артиллерия состояла всегда при полках: на полк полагалось 4 пушки. Кроме пушек, в артиллерии были единороги, гаубицы, мортиры – разных калибров и довольно тяжелые.

В 1768 году запорожцы сожгли турецкий город Балту. Султан Мустафа III за этот случай засадил нашего посланника в тюрьму и объявил русским войну. Замыслы у турок были большие: одну свою армию они хотели двинуть на Варшаву, оттуда вместе с поляками идти на Киев; другую армию послать из Крыма, а третью – на Кавказ и на Волгу. Правда, турки собрали большие силы, но только их нечем было кормить; в первый год войны войска разбежались. На второй год султан велел своему даннику, крымскому хану Каплан-Гирею, собрать всю орду под Кишиневом, перейти через реку Прут и отрезать русских, которые успели занять Молдавию. В мае этого года Румянцев выступил их Хотина и двинулся вниз вдоль левого берега Прута. Поперек пути, за маленькой речкой Ларгой, Каплан-Гирей разбил на высотах свой табор, укрепив его, по татарскому обычаю, окопами: четырьмя окопами спереди и большим ретраншементом сзади; кроме татар, здесь находился турецкий сераскир Абды-паша, так что соединенные их силы простирались до 80 тысяч, тогда как у Румянцева было не более 30 тысяч. 4-го июля он расположил свою армию на высотах, в виду неприятеля: две дивизии, Баура и Репнина, стали впереди, главные силы – сзади. Еще не успели наши занять своих мест, как густая толпа, около 5 тысяч отборной татарской конницы, спустилась с горы, опрокинула передовую цепь казаков и появилась перед русскими. Носясь врассыпную, всадники метко поражали людей первой шеренги; другие подлетали к рогаткам, откуда били их на выбор. Румянцев выслал несколько орудий, которые скоро прогнали этих наездников. На другой день после полудня вывел свою конницу Абды-паша; смелым и дружным натиском на наше правое крыло он сбил его с места. Этому крылу угрожала гибель, потому что за турецкой конницей двигалась с пушками пехота. Тогда храбрый генерал Вейсман, взяв из главного каре 2 батальона гренадер и при помощи 12 эскадронов конницы, ударил туркам во фланг; они кинулись на левое крыло, но и тут Вейсман встретил их картечью. Сераскир спустился в балку и исчез. На следующий день Румянцев сделал распоряжение к приступу. Он торопился, зная, что на нижнем Дунае в сборе большая турецкая армия, которая не сегодня-завтра может явиться. После обеда все повозки были отправлены назад, но палатки оставлены на месте; с наступлением сумерек развели множество костров – с тем, чтобы ввести неприятеля в обман. В величайшей тишине и в порядке войска Баура и Репнина перешли по наведенным мостам Ларгу; за ними, ровно в полночь, последовал с главным каре Румянцев; сзади шел с дивизией Племянников, получивший приказание ударить на левый окоп, в то время, когда Баур и Репнин поведут атаку на правый фланг; арнауты и казаки должны были заскакать в тыл. Все войска выступили из лагеря без рогаток; генералы согласились, что штык – лучшая и надежнейшая защита для солдата. Как только Баур поднялся на высоты, передовая татарская цепь бросилась в табор, там, не исключая часовых, спало все глубоким сном. Послышались крики, вопли; со всех батарей раздались пушечные залпы. Но в это время Баур уже бросился на первый окоп; он живо им овладел и перешел во второй; князь Репнин атаковал третий. Чтобы привлечь на себя наши силы, татарская конница, выйдя из главного ретраншемента, спустилась в лощину и пошла на большое каре, где находился сам Румянцев; генерал Мелиссино сразу осадил ее картечью. В это время Племянников атаковал четвертый окоп. Татары, особенно турки, сражались отчаянно, но видя, что все четыре окопа потеряны, что русские готовятся штурмовать их ретраншемент, последнее убежище, они покинули лагерь и бежали в беспамятстве. В пылу первой погони много их погибло в камышах, но затем наши утомленные войска были не способны к дальнейшему преследованию, а конница не могла угнаться за степными конями. Русские захватили 33 орудия, 8 знамен и несколько тысяч палаток с разным добром, которое солдаты делили между собой до поздней ночи. Верховный визирь Халиль-Бей, узнав о поражении татар на Ларге, перенес это известие с твердостью, достойной военачальника. Он объявил своим войскам, что Аллах лишил победы правоверных за то, что они были беспечны и не хотели подчиняться новым правилам для боя. Каплан-Гирею он написал, что явится сам отомстить неверным. Разбитые татары собирались в это время в бессарабской степи, за рекой Ялпухом, недалеко от нынешнего Болграда.

Действительно, великий визирь переправился на лодках через Дунай и пошел берегом речки Кагула на сближение с татарским ханом. Он вел с собой 150 тысяч, в том числе 50 тысяч пехоты; у татар собралось почти столько же, что было под Ларгой. Наш полководец торопился помешать соединению двух армий, он прошел в неделю почти всю Бессарабию, и 17 июля перешел речку Кагул. Обе армии шли навстречу; в день пророка Илии они находились в 8 верстах одна от другой: наши – к северу, турки – к югу. Вечером этого дня Румянцев заметил, что турки сразу остановились, и сказал своим генералам: «Если турки осмелятся на этом месте разбить хоть одну палатку, то я эту же ночь пойду на них атакой». Оказалось, что Румянцев угадал: турки стали окапываться на трех продольных буграх, разделяемых между собой балками; из них одна довольно глубокая (см. План сражения при Кагуле).

Великий визирь сам располагал напасть на русских, причем Каплан-Гирей, стоявший, как сказано, за рекой Ялпухом, верст за 10 или за 12, получил приказание действовать во фланг и тыл. Но Румянцев предупредил их. От своих ничтожных сил он должен был отделить небольшой отряд для наблюдения за татарами; затем остальное войско, около 17 тысяч, он построил в пять каре: среднее, сильнейшее, под начальством Олица, на правом фланге – два каре: Племянникова и Баура, а на левом – Брюса и Репнина; в интервалах – небольшие отряды конницы. Князь Репнин получил приказание обойти турок слева и взять их в тыл, тогда как остальным идти вдоль бугров, атакуя стоящие против них окопы. На рассвете все пять каре подошли к старинному перекопу, который называется Траяновым валом, по имени римского императора Траяна.

План сражения при Кагуле

Этот вал сохранился до сих пор. Турки, видимо, были озадачены появлением русских каре, но скоро оправились и выслали навстречу конницу. Каре Брюса и Репнина очутились точно острова во время наводнения: на них, как волны, со всех сторон набегали с диким криком нестройные толпы турецких спагов. Меткие залпы пехоты и пушечный огонь заставили спагов бросить пехоту; они повернули против нашей конницы, но она встретила их также огнем, а подбежавшие два батальона гренадер с шестью орудиями и вовсе их прогнали.

Спаги спустились влево, в балку, и окружили каре Олица, где находился сам Румянцев. Главнокомандующий приказал резерву этого каре занять с шестью орудиями Траянов вал. Несколько продольных залпов заставили спагов очистить тыл; каре со всех сторон, откуда бы они не подскакивали, встречало их дружным ружейным огнем. Атака конницы не удалась; все каре двинулись вперед и около 8 часов утра приблизились на пушечный выстрел с окопами. С обеих сторон гремели, не умолкая орудия, но наша артиллерия стреляла лучше: многие турецкие орудия уже были сбиты. Каре Баура, сблизившись на половину ружейного выстрела, бросилось в штыки, и 25-пушечная турецкая батарея перешла в руки солдат; они разбежались вдоль окопов, работая то штыком, то прикладом; подполковник Воронцов первым ворвался в окопы. Каре Племянникова и Олица тоже готовились броситься в окопы, как вдруг около 10 тысяч янычар выскочили из-за бруствера и врезались с ятаганами в каре Племянникова. Атака была так неожиданна и стремительна, что каре было вмиг расстроено и притиснуто к соседнему каре Олица, куда наши полки стали спасаться бегством. Турки отняли два знамени;

в пылу кровавой сечи раздались подобные крики янычар. Румянцев вовремя выскочил навстречу бегущим: «Стойте, ребята!» – раздалась грозная команда. Солдаты остановились, устроились. Присутствие любимого вождя дало делу иной оборот. Каре сомкнуло свои ряды; 1-й гренадерский полк, ныне лейб-гренадерский, под начальством бригадира Озерова, вышел из каре Олица и со штыками на перевес пошел в атаку; конница бросилась на янычар с другой стороны; в обеих каре раздались крики: «Да здравствует Екатерина!», и уже ничто не могло их остановить. Орудия обсыпали картечью, конница врубалась в ряды янычар, пехота очищала путь штыками. Турки скрылись в окопы. Каре Олица и Племянникова заняли их почти без боя; левофланговое каре Репнина обошло неприятельский лагерь и стало громить его своей артиллерией; левый фланг окопов был уже раньше в наших руках. Турки оторопели, бросили лагерь, всю свою артиллерию, запасы и бежали к Дунаю; великий визирь поскакал в Измаил; крымские татары скрылись к Аккерману. Румянцев победоносно прошел через весь лагерь и остановился на той стороне, чтобы дать утомленным войскам отдых; дивизии Ба-ура и Репнина ушли в погоню за турками и гнали их почти до самого Дуная.

Турки потерпели страшное поражение. Они потеряли более 20 тысяч, считая раненных и пленных, но самой чувствительной потерей осталось беспримерное истребление янычар и конных спагов. Их боевая слава пропала; их перестали считать непобедимыми. С тех пор турки предпочитали драться за стенами или укрытые окопами. Победителям досталось 200 пушек, 60 знамен, а прочей добыче, нельзя было сделать и сметы, «многие тысяч набрано». Наш урон был чрезвычайно мал: меньше тысячи убитых и раненных. Кагульская победа прославила русское оружие на всю Европу. Румянцев получил от своей императрицы фельдмаршальский жезл и Георгия I-го класса; король прусский Фридрих Великий встретил Румянцева, когда он явился в Берлин, такими словами: «Приветствую победителя оттоманов!», и приказал устроить маневры, изображавшие Кагульскую битву. Войсками командовал сам король, представляя в своем лице почетного гостя.

Победа при Кагуле открыла дорогу за Дунай, в недра Турции; сдались крепости Измаил, Килия, Аккерман, Браилов. Несколько новых побед заставили турок просить мира, и 10 июля 1774 года в деревне Кучук-Кайнарджи, недалеко от Силистрии, был заключен славный мир, по которому Россия приобрела: Азов, Керчь, Еникале и Кинбург; получила степь между Днестром и Бугом и право держать свой флот на южных морях.

Лет 50 тому назад новороссийскому генерал-губернатору графу Воронцову пришло на мысль построить памятник на месте Кагульской битвы, в которой участвовал его отец. Место для памятника выбрали на том самом бугре, где стоял шатер великого визиря. Если стать на месте памятника лицом к России, спереди виден Траянов вал, откуда наступали наши каре, налево – один из бугров, где отличился подполковник Воронцов; еще левее, в глубокой ложбине, – речонка Кагул, с большим селом Волканешти, населенным болгарами. В 1848 году памятник был готов. Колонна в 12 1/2 саженей увенчана Луной, с попирающим ее чугунным вызолоченным крестом, вышиной в 4 аршина. Внизу памятника, по четырем сторонам его подножия, сделаны надписи. Вот одна из них: «Памятник сей незабвенной битвы, в которой пали навсегда свирепые янычары, несколько столетий страшившие Европу, Азию и Африку, поставлен по велению Императора Николая, Самодержца всея России, при новороссийском и бессарабском генерал-губернаторе графе Воронцове». В Петербурге сохранился другой памятник «Победам Румянцева», поставленный еще в царствование императрицы Екатерины. Он известен под именем «Румянцевского обелиска» и окружен небольшим садом, в котором в летнюю пору с утра и до поздней ночи резвятся дети, тогда как его собрат в бессарабской степи стоит одинок и угрюм.

Запорожское братство

Земли, принадлежавшие запорожским казакам, составляют две нынешние губернии: Екатеринославская и Херсонская, за исключением уездов Тираспольского, Ананьевского и градоначальства Одесского. Поляки называли эти места «Диким полем», а русские – Заднепровской Украиной. Богатый пастбищами степной край издавна занимали кочевники, и следы их кочевья стоят доныне в виде курганов, или «могил», часто окопанных рвом. С высоких курганов далеко видна эта степь, широкая, привольная, выгодная для пастуха-кочевника. С заселением края, с порубкой лесов, прежняя благодать исчезла; только ранней весной степь похожа на цветистый ковер, а дальше к лету, она сначала желтеет, потом чернеет, или, как говорят, «выгорает». Невесело тогда в степи. Вечно зелеными остаются только плавни: это низкие места, по обоим берегам Днепра, покрытые сочной травой, камышом и деревьями: ивой, тополем, шелковицей, иногда дубом. В половодье плавни покрываются водой; летом же вода спадает и начинается покос, два раза до осени. Самая большая из днепровских плавень, верст 40 в длину, называется «Великий луг», между Днепром и Конкой, пониже нынешнего города Александровска. Великий Луг с его густыми зарослями, озерами, лиманами, обросшими камышом или же ситником, был самым привольным и любимым местом запорожских казаков. Тут водились дикие козы, кабаны, волки, лисицы, лоси, дикие кошки, барсуки, буйволы; на озерах плавали дикие утки, гуси, лебеди; в реках ловилась рыба: осетр, сом, севрюга, сазан, линь, стерлядь, щука, тарань, белуга; в дуплах деревьев гнездились дикие пчелы. Недалеко от этой плавни, на острове Хортиц, остались следы первого поселения запорожцев: два кладбища да земляные укрепления. Днепровские плавни, перерезанные множеством протоков, укрытых камышами, с топкими болотами в низовьях Днепра, служили надежной защитой от нападения врагов. Здесь мог проходить лишь опытный пловец; один неверный поворот и – человек погиб. Однажды забрались в плавни турецкие галеры, запутались и не могли найти выхода. Казаки грянули из ружей со своих скрытых челнов, потопили множество галер и так напугали турок, что навсегда отбили у них охоту подыматься в Днепр. С другой стороны Днепра, с северной, еще более надежной защитой служили пороги, отчего и казаки получили название «запорожских». Пороги начинаются ниже города Екатеринослава. Поперек реки тянутся грядки гранита в несколько рядов, или «лав», один ниже другого, уступами; издали они похожи на высокие дома. В весеннее время вода покрывает все пороги, кроме одного, а летом спадает, и тогда они особенно страшны для морехода. Самый большой и самый опасный порог называется «Ненасытецким», или попросту «Дедом». Двенадцать каменных грядок, идущих дугой, преграждают течение Днепра от правого берега до левого. Еще за несколько верст слышен страшный шум; водяная пыль и белая пена расходятся вдаль; вода ищет себе выхода: она рвется волной, бьет в стороны, образует водовороты и пучины. Сила течения здесь так велика, что в полую воду суда пробегают весь порог в полторы минуты, а он тянется на две версты. Вода падает сверху без малого на три сажени.

В открытой, безбрежной, как океан, морской степи старинные курганы служили вышками, с которых запорожцы далеко открывали своим зорким глазом хищного ногайца или крымскую орду. Эти недобрые соседи имели обычай наезжать на запорожские степи скрытно, внезапно, пробираясь вдоль глубоких балок, как степные волки. Если удавалось прокрасться, они отбивали табуны лошадей, стада овец, а не то нападали на рабочих людей, угоняя их в неволю. Но как только с кургана запорожцев подал сигнал об опасности, работники двигали возы, загоняли волов в середину – и табор готов; каждый спешил снять с воза ружье и встретить хищника меткой пулей. Ногайцы трусливы: увидев грозный табор, они никогда не нападут; у них даже нет ружей – стреляют из луков, как некогда стреляли их предки – монголы. По левой стороне Днепра, от речки Орели и до Конских Вод, запорожцы оградили степь особыми постройками, которые у них назывались «редутами». Эти редуты отстояли один от другого верст на 10, на 20 или 30, смотря по местности. Для постройки редута копали кругом ров, ставили посередине, квадратом, деревянное жилье на 50 казаков, и вот эти-то 50 человек, по очереди, несли в степи караульную службу. Сюда высылались самые трезвые, исправные и наилучше вооруженные; у каждого казака был мушкет, сабля, 4 пистолета и пика. За 1/4 или 1/2 версты от редута стояла сложенная из 20 смоляных бочек высокая «фигура»: наверху, на блоке висела пакля, вымоченная в селитре. С появлением орды зажигалась ближайшая «фигура», за ней зажигалась другая, третья – по всей линии редутов распространялась тревога. Скачут по тревоге запорожцы; табуны и отары овец скрываются в глубокие балки, а косари и все рабочие либо делают таборы, либо бегут укрыться в камыши. Ежедневно из каждого редута атаман или есаул, смотря кто за старшего, высылал в степь разъезды, человек по 5–10 в раз. Вот скачет, под вечер, степью запорожский разъезд: пики в руках, глаз и ухо настороже. Вчера дали знать, что ногайцы прокрались через границу: их надо накрыть. Впереди отряда несется хорунжий с красным значком; за ним едет полковник с перначем; сзади бегут крупной рысью уже порядочно притомленные казацкие кони. С утра еще казаки наметили широкий конский след и думают, что ногайцы угнали где-нибудь табун. Вот попадаются на дороге обглоданные кости коня, трава кругом мятая – это ногайцы съели коня, который стал у них отставать; а вот и другой след, в балку. Отряд остановился: слез с коня есаул, пошел сам по притоптанной траве и говорит, что здесь было убийство. Действительно, недалеко в балке нашли двух пастухов с ближнего зимовника: оба зарезаны. Начинаются расспросы: «Кто видел пастухов последний раз?». Один казак отвечает, что видел их всего три дня назад, когда возил камыш на зимовнике. «Ну, братцы-товарищи, – говорит полковник, – хотя кони наши и потомлены, а надо догнать вражью нехристь!». Живо вскочили казаки на коней и прыткой рысью побежали дальше. Вот уж видна река, след все шире и шире – догнать ли? Нет, на этот раз не догнали. Орда – на той стороне; лишь один полуголый ногаец гонит через реку отсталых коней, связанных хвостами. Зоркий глаз узнал издали ногайского мурзу: «От меня ты, Тилибей, ушел, а от Коша не уйдешь!» – говорит с досадой полковник, покручивая свой седой ус. – Что же это за Кош, который может притянуть к ответу даже татарского мурзу? – Кош, собственно, значит «казачий стан, обоз». Запорожским кошем назывался военный стан братьев-запорожцев, державшихся одного места до тех пор, пока нужда не перегоняла их на другое. Мы сказали, что первое сельбище было на острове Хортиц, ниже Александровска: последняя, или «Новая» Сечь, была на речке Подпольной, в нынешней Екатеринославской губернии, в селе Покровском, принадлежавшего великому князю Михаилу Николаевичу. В этом месте река Подпольная делает крутой выгиб и даже образует залив, который называется «Уступом». Тут стояли на якоре запорожские чайки, большие дубы; сюда входили с грузом «тумбасы», т. е. греческие и турецкие суда. Чтобы попасть в Сечь со стороны степи, нужно было проехать «Крамной» базар, где находились лавки, шинки, где помещался приезжий люд и жил базарный атаман. «Крамной» базар кончался у «брамы», или башни, укрепленной пушками, с проездом внутри. Направо и налево от брамы до самой Подпольной открывались валы, обнесенные высоким палисадом и замыкавшие собственно Сечь, казацкое жилье. Кругом площади стояли 40 куреней, или длинных деревянных построек, в роде сараев. В самом углу площади, между заливом и речкой, в наиболее защищенном месте, стояла соборная церковь во имя Покрова Божией Матери; здесь же помещалась войсковая казна, канцелярия и жил кошевой атаман с прочим войсковым начальством. Вся постройка в Сечи была деревянная, даже дом кошевого – простая изба, «без роскоши и излишества». Курени были устроены по одному образцу: большая, длинная постройка из рубленного леса, с изразцовыми печами, без всяких перегородок; под стать кругом столы, а возле них – длинные, узкие лавки, или скамейки.

На почетном месте, под иконами, садился куренной атаман, возле него – старики, а дальше – прочее товарищество. По большим праздникам перед иконами зажигались свечи в паникадилах и лампады. Запорожцы, как увидим дальше, были люди богобоязненные и строго соблюдали все церковные уставы. За столом прислуживали «молодики» – так называли казаков, которые готовились вступить в братство, но еще не были приняты. Куренной кухарь жил особо; он готовил пищу и вместе с тем был казначеем куреня. Число казаков в куренях было неодинаковое: в одном больше – до 500 или 600 человек, в другом меньше – около 200 человек. Всех запорожцев в разные годы тоже бывало разно, но иногда доходило до 12 тысяч, считая конных и пеших.

Запорожское войско управлялось своей собственной выборной властью. Ежегодно, 1-го января, собирались в Сече все запорожцы из дальних и ближних зимовников. Войсковой есаул обходил с перначем курени и звал их на Раду. И вот, перед обедней, сходились запорожцы на главную площадь. По середине площади, на столе, лежали денежные войсковые книги, рядом с ними – куренные реестры. Когда все было готово, выходил в круг кошевой, при распущенном большом знамени и бунчуках; за ним – войсковой судья, войсковой писарь и прочие власти. По старинному обычаю, они складывали на стол знаки своего достоинства, или так называемые клейноды: кошевой – булаву, судья – трость и печать, войсковой писарь – чернильницу, войсковой есаул – саблю, войсковой хорунжий – большую «царскую» хоругвь, бунчужный – бунчук, перначник – пернач и т. д.; затем они кланялись братьям-товарищам, просили их уволить от службы и поставить других. На войсковой Раде избиралось войсковое начальство или войсковая старшина, а на сходках по куреням избиралась куренная старшина. Кошевой атаман был первым избранником и первым лицом в Запорожской сечи; ему принадлежало первое место, первый голос. Памяти добрых атаманов высоко чтилась на Запорожье. Таков, например, был кошевой атаман Серкó, гроза крымцев и ногайцев. Они учредили особые моления на погибель этого славного атамана, а запорожцы перевозили его прах их одной Сечи в другую, веруя, что он принесет им победу, даже мертвый. Как ни велик был почет кошевому и всей прочей старшине, однако ж истинная власть принадлежала всему Войску запорожскому, от имени которого решались все дела, на имя которого писалось и получались бумаги. Это были истинно-вольные люди, не признававшие чужой власти и управлявшиеся по своим обычаям. «Сечь – мати, а Великий Луг – батько», – говорили запорожцы. Семьей запорожца был его курень. Когда он поступал, ему показывали место, длиной в 3 аршина, шириной в два, и говорили: «Вот тебе домовина (гроб), а когда помрешь, то сделаем еще короче». В курене запорожец как бы рождался, крестился и умирал; тут проходила вся его жизнь, полная тревоги, опасностей, разгула и веселья, счастья и горя. Запорожец не мог иметь собственности; он пользовался тем, что имел курень: лавки, шинки, земли, рыбные ловли, табуны коней и стада овец. Куренной атаман считался отцом этой семьи и главным хозяином ее имущества, хранителем ее казны. Это была важная должность. Казак, который не был куренным атаманом, не мог никогда попасть ни в кошевые, ни на какую другую войсковую должность. И наоборот: бывшие куренные атаманы, по увольнении от своей должности, оставались в силе, сохраняли почет до смерти; под именем «стариков» они вершили дела на всех сходках и даже на войсковой Раде.

Кроме Сечи, так сказать, родового гнезда запорожцев, они жили разбросанно по степи, в зимовниках, занимались в свою пользу хозяйством. Земли пахотной и сенокосной было множество; хозяйство велось большое, на широкую руку: табуны считались в 500–600 и более того лошадиных голов. Хозяева зимовников получали из коша особые билеты, по которым проживали и пользовались землей, как бы в награду за долгую и верную службу. По обычаю того времени, и зимовники укреплялись на случай нападения. Посередине зимовника 3 или 4 хаты, амбар, погреб, конюшни, клуня и другие хозяйственные постройки; кругом – «шанцы», или редуты, с очень глубокими рвами и высокими валами. Из зимовников выросли впоследствии села и даже города. Запорожец Ус имел свой зимовник на том самом месте, где теперь город Александрия, Херсонской губернии, а запорожец Пéтрик считается основателем Петриковки, или Новой Праги. Население зимовника простиралось иногда до 30 или 40 казаков; на их обязанности лежала защита границы, так как зимовники служили в то же время пограничными крепостями.

Войско запорожское составляли бессемейные казаки; девки и бабы не могли даже переступить в Сече; но на землях, принадлежавших кошу, жило много людей «посполитых», т. е. поселян, считавшихся в подданстве. Они платили ежегодно небольшую подать, жили семейным обычаем, то по хутором, то целыми большими селениями. Нынешний Екатеринослав назывался селом Половицей; нынешний Никополь – Никитиным перевозом, Ново-Московск – Самарчик, или Новоселица. Для управления посольством, а вместе с тем и защиты края, кош высылал полковника с командой; место пребывания полковника, а также весь подчиненный ему округ назывался «планкой». Таких населенных планок считалось на Запорожье четыре: на правой стороне Днепра – Кодацкая, а на левой – остальные три: Самарская, Орельская и Протовчанская. Из этого видно, что запорожцы, водворившись в Сечи, не только взяли на себя защиту края от мусульманских орд, но сами заселяли некогда пустынный край, возделывали землю и давали место мирному поселянину, пришедшему из Украины искать земли и воли. Избегая польской неволи, молодежь, холостые казаки направлялись в Сечь, а люди семейные искали поселений на широком просторе Запорожских степей.

Запорожское братство по своим уставам было схоже с теми рыцарскими братствами, которые возникли у западных христиан во время крестовых походов. Запорожцы и называли себя «лыцарями». Подобно братьям рыцарских орденов, они строго держались своего православного вероучения, давали обеты безбрачия, строгого послушания начальству и, наконец, все они жили ради войны с неверными. Невольно является вопрос: откуда в глухую Запорожскую степь, в Днепровские плавни зашли обычаи рыцарских братьев с далекого Запада, от народов, чуждых по вере и языку? – Полагают, что из Польши, которая была знакома с этими обычаями и многие поляки, ревнующие защите христианства, не только бывали на Запорожье, но жили в нем, искали военной славы и почетной смерти в борьбе неустанной и кровавой с врагами Христа.

Как на дальнем Западе, так и здесь, враг был общий; не мудрено, что, как там, так и здесь, особые люди выделились в братство и посвятили себя одному и тому же делу. Когда же мир христианский окреп, когда турки перестали быть страшны, то рыцарские ордена, равно как и наше братство, сами собой распались. Их дело было кончено.

От всякого вступавшего в Сечь требовалось доказательство, что он принадлежит к православной греко-российской церкви. Вообще, запорожцы были очень набожны, заботились об украшении своих церквей, любили церковное пение и давали приличное содержание своим пастырям. Несмотря на свои скудные достатки, они содержали в разных местах 14 церквей, в том числе и свой монастырь, на реке Самаре. В церковных делах запорожцы поступали так же, как и во всем остальном. Ежегодно киевский Межигорский монастырь высылал им в Сече монаха, и если этот монах приходился по вкусу, то они оставляли его на другой год, а если нет, то принимали нового. Не только сечевая церковь во имя Покрова Божией Матери, но и другие православные храмы, особенно в Киеве, щедро обогащались доброхотными даяниями запорожских братьев. Они прославились своей щедростью во всех православных странах Востока: Палестине, Греции, земли Волошской, откуда приходили сборщики милостыни и куда они рассылали священные сосуды, кресты, хоругви, дорогие облачения, серебро, золото, паникадила, свешники. Многие еще при жизни строили храмы, а перед смертью каждый запорожец завещал все, что имел лучшего и дорогого, на Божью церковь. Наиболее набожные казаки, на преклоне лет, принимали пострижение – то в своем самарском Пустынно-Николаевском монастыре, то в киевской Межигорской обители. И этот переход не был тяжел суровому казачеству, привыкшему с детства к труду, к воздержанию, к повиновению. Сечевая церковь считалась одной из богатейших церквей в православной земле. Ее высокая колокольня с 4 окнами была вооружена пушками, как на случай защиты, так и для пальбы в торжественные службы: на Пасху, Богоявление, храмовой праздник. Во время Водосвятия все казаки становились конным строем на площади, по куреням, в своем полном наряде, но без шапок. У старых запорожцев свисал и закручивался за ухо длинный чуб, или «оселедец»; у всех головы бритые, усы нафабрены и закручены. Ветер развевает длинные закидные рукава у кунтушей; ярко горят шелковые пояса с золотыми кистями и золотой галун на широких разноцветных шароварах, заправленных в красные «сафьянцы». У каждого казака за поясом торчат два пистолета, за спиной висит «рушница», у пояса – сабля, на стремени – пика. Седло и конская сбруя у богатых запорожцев украшены по-турецки, камнями. Тут же стоят пешие казаки, пришедшие на праздник из далеких зимовников, и вся большая площадь пестрит грозным казацким строем. Служба кончилась. Вынесли из церкви богатые хоругви; показался хор певчих, из школярей и молодиков, человек 50; вышел отец архимандрит с крестом, иереи с иконами и свечами; сзади чинно и с повагой выступают атаманы, впереди всех кошевой.

За ними двинулись заездом запорожцы, и вся процессия приблизилась к Днепру. Как только отец-архимандрит погрузил в Иордан святой крест, все пушки разом дали залп, после которого затрещали самопалы. Таким же порядком процессия вернулась назад. Казаки разошлись по куреням, где вместо обычной пшенной каши, тетери, мамалыги или галушек, на столах дымился борщ горячий с салом, лежала вяленая рыба, поросенки, «пострамá» из бараньих ножек, горы вареников, соленых огурцов и колбасы – самые любимые казацкие наедки. Но без горилки, меду или пива, без венгерских и крымских вин, а главное без варенухи – и праздник был бы не в праздник. Все эти напитки стоят в больших посудинах, поверх которых плавает черпак. Особенно уважали запорожцы варенуху; они варили ее из водки, приправляя медом, сухими фруктами, корицей, гвоздикой и другими пряностями. После того обеда, запорожцы отправлялись обыкновенно целыми толпами в предместье. Всю ночь шел разгул, широкий казацкий разгул. Там, перед шипком, два казака, друг против друга, взявшись в боки, семенят мелкую дробь ногами, подаваясь навстречу то одним плечом, то другим. Не колыхнется казак, не дрогнет его седой ус – так легко, так плавно он подходит – и вдруг казак опустился на землю и пошел работать вприсядку. Свистнув ухарски, казак летит вверх на аршин от земли и опять сидит, опять выколачивает ногами; невесело его лицо, даже сурово: нет против него его милой, и он, точно обманутый в кровавой схватке с ногайцем, вскрикивает: «Гей, гай-гай, гуррага! Секи, коли, режь врага!» – и снова опускается вприсядку. В другом месте толпа запорожцев окружила слепца-кобзаря, усевшегося на земле; у многих капают слезы из старых очей. Кобзарь, перебирая струны, поет «думу» про несчастную судьбу Свирговского:

Как того пана Ивана,

Что Свирговского гетьмáна,

Басурмане ловили

Да голову ему рубили,

Ой, голову сымали

И на бунчук подымали,

И в сурмы игравали,

И плясы затевали…

Тут, в этих «думах», вся прошлая история славного Запорожья; тут его герои, прославленные в битвах, замученные в турецкой неволе. Совсем охмелевший казак, прогулявший все до нитки, идет через площадь и напевает про Сагайдачного, как этот, любимый казаками, гетман променял свою жену на табак, да на трубку. И долго могучий голос гуляки покрывает базарную площадь, переполненную разгульным казачеством. – Любили запорожцы погулять – и в будни, и в праздники. Но во время походов пьянство считалось одним из самых тяжких преступлений. Атаман казнил виновного лишением жизни. Вообще, обычаи суда у запорожцев просты: судил кошевой и на его суд не было управы. Приговоры исполнялись войсковым есаулом быстро, бесповоротно. Наказания у них были строги, а по нынешнему времени даже жестоки. Воровство, грабеж, богохуление; нарушение целомудрия, побег во время войны или неповиновение начальству – наказывались смертной казнью. Преступника сажали в пушкарню, где он сидел, прикованный к пушке и ждал своей горькой участи. Отсюда его водили на допрос, и если не признавался, то понуждали пыткой. Наконец, кошевой ставил приговор; войсковой судья делал надпись, а довбыш[16] вел преступника на казнь. Его подвозили на коне под виселицу и, накинув петлю, уводили коня прочь. Тут он висел, пока не рассыплются его кости. Чаще всего преступника привязывали к позорному столбу на площади. Вокруг столба ставили разные напитки: водку, медь, пиво, брагу; клали калачи и ту же пучки палок, или «кии». Казаки, подходя по очереди, брали в руки кии и, выпив коряк горелки или меду, били преступника, приговаривая: «Вот тебе, вражий сын, чтобы ты не крал и не разбойничал. Мы за тебя целым куренем платили». Часто забивали до смерти. – Но эти же запорожцы, послушные, как дети, своему отцу-атаману, становились во время войны грозные, страшные, и их военная сила гремела далеко по белому свету; они щеголяли ею, как лучшей наградой на земле. С наступлением весны раздавался бранный клич. То гетман из Украины звал запорожцев «погулять», то они сами, не взирая ни на какие договоры, которые заключала Польша или Москва с турками, выбирали себе походного атамана и ладились в поход – «сушить кошулю из огня Стамбулу». Как только Днепр очищался от льда, запорожцы дружной артелью ладят свои чайки, эти суденышки без киля, но с двумя рулями: один – спереди, другой – сзади, и на 10–15 весел каждое; дно выдалбливают из бревна, бока обшивают досками и обвязывают снаружи пучками камыша, обвитого ветками боярышника, точно канатами; на всякий случай ставят и мачту. Казаки охотнее плавали на веслах, чем под парусами. Кроме лодок, запорожцы в это же время готовят и запасы: складывают в бочонки сухари, пекут коржи, набирают в горшки тетерю, или густое квашеное тесто.

Каждый казак снаряжает себя в дальнюю дорогу: насыпает в пороховницу пороху, отбивает пули, точит саблю, готовит две пищали, а из одежды берет самую простую и грубую: две пары шаровар, две полотняных рубахи, куртку да суконный кафтан.

Когда все готово, на чайку ставят квадрант, тащат фальконет, и после напутственного молебствия казаки рассаживаются по местам, на каждой чайке от 40 до 50 человек. Грянул прощальный выстрел; атаманы и все остающееся братство сняли свои шапки, пожелав доброго пути, и флотилия из сотни лодок пошла вниз. Впереди идет атаманская лодка, на ней развевается флаг; прочие идут плотно одна возле другой. Но турки, проведав, что запорожцы двинулись, расставили свои галеры в устьях Днепра. И на это есть сноровка. Казаки выжидают в камышах, где-нибудь верст за 10 или 15, самой темной ночи, сидя тут часто по целым неделям. Выждав такую ночь, они всегда сумеют проскользнуть и через 40 часов – уже на том берегу, в Анатолии. Как только причалят, тотчас делают высадку и уж тут идет кровавая потеха. Города берут приступом, врасплох; грабят, жгут. Окрестная страна приходит в трепет:

«Аллах, Аллах! Казаки вышли в море!» – Скачут гонцы в Цареград; рассылает султан вестников, дабы каждый берег свое добро. Даже такие людные города, как Трапезонт, Синоп, пылают в огне; беда грозит столице султана, ее предместьям. Запорожцы были беспощадны в битве с мусульманами: ничто не могло склонить на милость сурового казака – ни старость, ни юность, ни красота, ни знатности. Если нельзя было убить, они ловили свою жертву на аркан и тащили ее к атаману, будь то сам паша, даже великий визирь. Нагрузив лодки добычей, удальцы быстро исчезали в открытое море. Их отвага была так велика, что они не боялись даже встречи с кораблями турок, хотя эта встреча редко сходила им с рук. Запорожцы зорко глядели в оба, и как только замечали турок – раздавалась команда атамана: «Мачты долой!». Он двигал всю флотилию так, чтобы она до захода солнца повернулась к нему спиной, а к туркам – лицом. В полночь, по крику филина или другому сигналу, вся флотилия неслась к одной точке; мигом поднимались казаки на корабль, отбирали все, что было ценного: деньги, товары, пушки, а корабль с людьми пускали на дно.

Через 2–3 часа все кончено; чайки несутся домой. Но турки еще пуще стерегут устье Днепра. Тогда казаки высаживаются пониже Очакова, перетаскивают на себе все лодки, тяжелую добычу и через 3 дня снова в Днепре, выше турецких галер.

Случалось, что запорожцы натыкались среди бела дня на турецкие суда. Не сами турки были страшны, а вот их пушки: от них челны рассыпались, как стая скворцов, и многие гибли в морской пучине; самые удалые успевали спастись только бегством, покидав в море всю добычу. Если же атаман приказывал начать битву, то запорожцы, прежде всего, привязывали весла: потом одна половина, не трогаясь с лавок, палила неустанно, а другая только заряжала, подавая ружья. Меткие выстрелы казаков держали турок вдали; но все-таки пушки брали свое и слава Богу, если после такой переделки половина челнов возвращалась домой. Возвратившись с добычей, запорожцы делили ее по-братски, между всем товариществом. Все шло в дележку: испанские реалы, арабские цехины, ковры, парча, бумажные и шелковые товары, драгоценные ларцы, посуда, все, что успели нагрузить на чайки. И снова казак гуляет, гуляет до тех пор, пока не спустит свою долю. Будущее его не заботит.

Запорожцы имели свой военный уряд. Войско делилось на тысячи – под начальством полковников, на сотни – под начальством сотников, и десятки – каждый из 9 старых вояк, и около 30 молодиков – под начальством десятников. Часто случалось, что полковник имел под начальством около 4 тысяч казаков. Полковники и вся войсковая старшина в мирное время держали себя по-товарищески, но один шаг из Сечи – и послушание становилось заповедью для каждого запорожца. Он за него платился не только спиной, но и жизнью. В морском походе атаман выкидывал ослушника за борт – и никто не посмел бы его оборонять. В походах степных, при нападениях на врага, соблюдалась строжайшая тишина; даже кони у них не ржали. Казаки редко вступали в битву днем; они любили ночные нападения, особенно в местах хорошо им знакомых. Шли в походе со всеми предосторожностями, окружив себя бекетами[17], имея посреди отряда возы. В случае встречи с врагом, более сильным, они делали из повозок табор. За табором сотня казаков не боялась тысячи ляхов, нескольких тысяч татар: укрывшись возами, казаки посылали пулю за пулей – метко, спокойно, держа противника вдали, пока он не наскучит осадой, которая могла затянуться на неделю, другую и больше того. К большой наступательной войне казаки не имели ни способностей, ни охоты: напасть, зажечь, ограбить – вот их война, и все это в один день, в один час.

До 1645 года запорожцы считались на службе у поляков; в этом году присягнули Белому Царю. Петр Великий за помощь шведскому королю велел разорить Сечи. Тогда запорожцы перешли в Алешки, против нынешнего Херсона и пробыли там, пока не воцарилась императрица Анна Иоанновна. Она разрешила им вернуться на старые места, и вот эта-то «Новая» Сечь простояла до времен императрицы Екатерины, когда турки уже перестали быть страшны, когда край начал заселяться и потребовал мирного обереженья; запорожцы со своими вольностями становились неспокойными и не совсем приятными соседями.

В августе месяце 1775 года императрица разослала манифест, в котором объявляла об уничтожении Запорожской Сечи, но еще раньше, а именно в мае этого года, отряды генерал-поручика Текелия наступали с разных сторон на Запорожье. Его границы были заняты без сопротивления. Сам Текелий, с дивизией пехоты и конницы, в Духов день, расположился в двух верстах от Сечи, выставив против нее всю свою артиллерию. Запорожцы уже знали, что им готовится конец. Прошло два дня; Текелий потребовал к себе казацкого старшину. Кошевой Калныш собрал Раду: «А что, панове-атаманы, будем теперь делать? Русские зовут нас в гости: идти нам к ним или не идти? Отдадим Сечь или не отдадим?». В ответ на эти слова поднялся страшный шум. Одни были не прочь спокойно отдаться, другие громко кричали: «Пускай Текелий приведет еще столько войска, – мы разобьем его в пух: как мух, передавим москалей!» – Так говорили самые буйные головы. Тогда вышел из церкви отец-архимандрит Владимир Сокальский, в полном облачении, с крестом в руках. Он стал увещевать: «Побойтесь Бога, безумные! Вы называете себя христианами и хотите поднять руку на христиан же! Смиритесь: таков наш жребий и примем его как заслуженное наказание Божие. Вот, видите крест и на нем Распятие: кто Его не послушает, да погибнет!» – И замолкли самые буйные, зарыдало товарищество в один голос: «Будет по твоему, отец-архимандрит: знал ты, что сказать. Не только слушаем, а и головы свои положим за тебя». – «Не шутка то, братья, – сказал Кошевой, – все пути нам заняты; против нас наведены пушки. Боже помоги! Пойдем, атаманы. Что будет, то будет, а будет то, что Бог даст!».

Запорожский разъезд

С хлебом-солью вошли казаки в палатку генерала, поклонились и приветствовали его по русскому обычаю. Текелий принял хлеб-соль и спросил, кто у них старший? Калныш назвал себя, потом показал войскового судью Косана, писаря Глобу и куренных атаманов, числом 40. Текелий всех их усадил и, мало говоря, пошел вместе с ними в Сечь. «Где же ты, кошевой, меня приймешь?». Калныш пригласил гостей к себе, посадил на лавки и знатно угостил. Пили коряками, ели из корыт или на деревянных тарелках, без вилок, без ножей. «Кто у вас готовит такие вкусные блюда?» – спросил генерал. «У нас по куреням славные есть повара!» Тогда Текелий попросил, чтобы ему дали одного такого повара; он назначит ему хорошую пенсию, а кошевому и всем атаманам обещал подарить на память каменные миски. На это куренной атаман Сторц сказал: «Э, ваше ясновельможность: хоть с корыта, та досыта, а вы едите с блюды, да худы». Тут был намек на худобу генерала, но он нисколько не рассердился и даже, потрепав атамана, поблагодарил его за присловье. Осмотрев курени, оглядев житье-бытье казацкое, Текелий отблагодарил старшину за угощение и вернулся в свой обоз. Прошла неделя. С обеих сторон приходили гости, знакомились, угощались, все шло мирно. Наконец, Текилий позвал к себе Калныша, писаря Глобу, судью Косана и объявил им царский указ, а потом велел собираться в дорогу, в Питер. Пока шли сборы, судья успел умереть; Глоба и Калныш уехали; остальных запорожцев привели к присяге.

Тогда казаки задумали «москаля убрать у шоры (обмануть), а самим десь дальше мандрувать (убираться)», и вот на первый раз пришло к Текелию человек 50, поклонились хлебом-солью и стали просить, чтобы выдал им билет, на речку Тилигул, ловить рыбу: «Нет, говорят, ни гроша денег, а нужно зароботать, чтобы было чем подать заплатить». Засмеялся генерал и приказал выдать билет. Темной ночью запорожцы, забрав оружие, весь свой скарб уложились в лодки и без шуму ушли вниз; кроме «билетных», ушло до тысячи «безбилетных»; их насажали, сколько можно было втиснуть. И другая партия проделала то же самое, за ними третья, и, наконец, в Сечи остались лишь слепые, хромые и самые старые: все ушли на турецкую границу. Когда офицеры донесли генералу о том, что Сечь пуста, он страшно рассердился и заперся на целый день в свою палатку. Вечером велел привести к себе атаманов; их явилось десять. «Отчего не все пришли?» – спросил он гневно: «Как же всем прийти, – спросили, в свою очередь, атаманы, – когда никого нет?» – «А где они?» – «Атаманы разъехались по зимовникам, а войско разбежалось. И мы думаем себе, чего нам оставаться? Старшину забрали, казаки ушли, некем и командовать!» – «Но куда же ушли наши казаки?» – «Вы же сами, ясновельможный, давали им билеты, отпускали на рыбные ловли, на Тилигул!» – Текелий еще больше рассердился, приказал выгнать атаманов, а через некоторое время и сам уехал в столицу. Русское войско было в границах Запорожья 7 лет, пока новый край не заселился. Бывшие паланки запорожцев вошли в состав двух губерний: на правом берегу Днепра Новороссийской, а на левом – Азовской. В самой Сечи, этом гнезде Запорожья, стоял донской казачий полк Сулимы; курени были разобраны, пороховой погреб засыпан, пушки забраны, а церковь и укрепления оставлены. Через два года лишь остатки валов да уцелевшие могилы могли указать на то место, где жило и умерло славное братство.

Однако дух славного воинства не погас. Он воскрес на берегах Кубани, где проявил себя в полувековой борьбе с горскими народами Кавказа – в сторожевой службе на постах, в залогах или же под Севастополем, в секретах. Это были дети, внуки и правнуки тех же сечевиков, от которых они переняли их отвагу, удаль, даже их хитрости. Вышло это так: князь Потемкин, всегда благоволивший к запорожцам, во время второй войны с турками, собрал их с хуторов, зимовников и снарядил особое войско, частью конное, частью на лодках. По окончании войны, казаки за свою верную службу получили от императрицы жалованную грамоту и землю для поселения на берегах Кубани, где они тогда же водворились под именем «верного черноморского войска»; их потомки живут там и теперь; другая половина, тысяч около пяти, действительно, переселилась в Турцию. Жили они там хорошо, привольно, но тоска по родине часто сжимала казацкое сердце. При первом удобном случае они вырвались оттуда, получили наделы возле берегов Азовского моря и стали известны под именем «азовских казаков». Это было уже в царствование императора Николая Павловича. Писали недавно, что один запорожец, по имени Коломиец, еще доживал свой век в Дунайской Сечи. Ему было тогда 123 года. Может быть, этот дуб уцелел и до сих пор – неизвестно.

Штурм Измаила

На рассвете 2-го декабря 1790 года к нашим аванпостам под крепостью на казацкой лошади подъехал маленький сухопарый старичок, в куртке из толстого солдатского сукна; сзади за ним казак, державший в руках небольшой узелок и длинную офицерскую саблю. Аванпосты пропустили всадников, и в один миг разнеслась по русскому лагерю радостная весть, что приехал Суворов; на батареях раздались приветственные залпы; все засуетилось, забегало, пасмурная лица просияли. Все поздравляли друг друга – точно с победой. «Если приехал отец, – говорили солдаты, – значит, опять будем крепость брать. Это верно». – Так оно было и на самом деле.

Суворов стоял со своим отрядом под Галацом и со дня на день поджидал от Измаила нашу флотилию, чтобы начать военные действия. Но вместо того получил от светлейшего князя Потемкина письмо: «Извольте поспешить под Измаил для принятия всех частей под вашу команду. Моя надежда на Бога и вашу храбрость. Поспешите, мой милостивый друг»… Суворов отвечал, по своему обычаю, коротко: «Получа повеление нашей светлости, отправился я к стороне Измаила. Боже, даруй вам свою помощь!» Отправив донесение, Суворов стал собираться в путь. Его сборы были недолги, распоряжения кратки: «Фанагорийскому полку, двум сотням казаков, тысяче арнаутов и ста-пятидесяти охотникам Апшеронского полка выступить под Измаил; немедля приготовить и отправить туда же 30 лестниц». Вот и все. Через два часа Суворов выехал с конвоем из 40 казаков; дорогой опередил конвой и явился с одним казаком, у которого находился в узелке его мундир и парадные регалии. Он сделал более ста верст и тотчас принялся за дело. А дел было много. Перед ним стояла одна из сильнейших крепостей Турции, «Орду Калеси», что значит «войсковая крепость»; а под стенами этой крепости, с ею отличным гарнизоном – наш осадный корпус, слабый силами, истомленный, упавший духом; часть войска уже ушла на зимние квартиры; остальные тоскливо ждали только своей очереди; осадная артиллерия была отправлена.

Измаильская крепость расположена на левом берегу килийского гирла Дуная, на склоне отлогой высоты, которая обрывается у самого берега крутым уступом. Главный вал, замыкая площадь в 400 десятин земли, состоял в то время, как это видно на приложенном плане, из семи бастионов, но из них только один, а именно левый, примыкавший к реке, был каменный; он имел двойную пушечную оборону: верхний ряд орудий стоял на барбете, а нижний – в казематах. Один из угловых бастионов, самый северный, был только обшит камнем да имел по углам две каменных башни; его защищали 30 орудий; все же остальные верки были земляные. Фронт крепости, обращенный к реке, оставался совсем без защиты; турки успели насыпать здесь несколько батарей уже после того, как подошли наши войска. Высота крепостного вала в разных местах была различна, от 3 до 4 сажень; ширина рва доходила до 6 сажень, а глубина – до 4-х и даже 5-ти, хотя не везде. На валанге сухопутных фронтов стояло более 200 оружий разного калибра.

За турецкими валами засела 40-тысячная армия, в том числе 15 тысяч янычар. В Измаиле скопилось бывшие защитники Хотина, Аккермана, Бендер, Кили; это была целая армия, а не простой гарнизон; в военных запасах – изобилие, продовольствия на полтора месяца, но – что самое главное – комендантом крепости был поседелый в боях Айдос-Мехмет-паша, человек твердый, бесстрашный, знавший свою силу. Два раза предлагал ему султан звание великого визиря, и оба раза он отказывался; теперь же поклялся отстоять последний оплот Турецкой империи. Он объявил своим подчиненным волю падишаха, что кто переживет падение Измаила, тому отрубить голову. И турки знали, что страшное приказание будет исполнено. В числе защитников, кроме многих знатных пашей, мурз и беков, находился Каплан-Гирей с шестью сыновьями. – Еще в конце ноября русские отряды, под начальством генерала Потемкина, брата Главнокомандующего и Гудовича, обложили

План Измаила

Измаил с сухого пути. Имея около 30 тысяч пехоты и казаков при 40 орудий, они расположились длинным полукружием, верстах в четырех от крепости. Несколькими днями раньше подошли две наших гребных флотилии: одна под начальством генерала де-Рибаса, другая – из черноморских казаков, под начальством войскового судьи Головатого. Отряд пехоты и 6 казаков высадились на остров Чатал, как раз против крепости, и в ночь на 19-е ноября заложили батарею на берегу речки Репиды. Тогда обе флотилии вместе с прибрежной батареей открыли по крепости жестокий огонь, под прикрытием которого вырыли на острове траншею и насыпали еще две батареи.

Огнем этих батарей и неустанной пальбой с лодок наши успели истребить около сотни неприятельских лодок, на которых находилось 120 оружий. Однако, как бы ни был искусен и отважен де-Рибас, один он ничего не мог сделать без помощи со стороны осадных войск. А помощи большой не было. Войска терпели недостаток в топливе, оставались без зимней одежды, продовольствия, а, между прочим, подходила зима и, как всегда бывает в том краю, дождливая, неприглядная, с лихорадками. Служба требовалась своим чередом. В ожидании вылазки, войска стояли день и ночь, настороже, не раздеваясь. Солдаты стали хиреть, появились больные и число их с каждым днем все прибывало. Хотя с сухого пути и палили в крепость, но все хорошо видели, что турки не сдадут ее по доброй воле, а принудить их нечем. Генералы, собравшись на совете, порешили отойти на зимние квартиры и, отправив донесение Главнокомандующему, стали потихоньку сниматься. Светлейший не дождался этого донесения, но только по догадкам, что оно должно быть именно такое, выписал, как сказано, из-под Галаца Суворова, предоставив ему главное начальство над всеми войсками.

Первым делом Суворов вернул осадную артиллерию и отряд Потемкина. Работа закипела на суше и воде. Каждый час был на счету. Ежедневно де-Рибас доносил Суворову о постройке новых батарей на острове Чатале, прибавляя в своих донесениях, что делается у турок или что говорят шпионы. Солдаты в это время резали на топливо камыш, заготавливали штурмовые лестницы, вязали фашины; гонцы ежедневно сновали десятками – то в Бендеры, к светлейшему, то в Галац, с приказаниями: выслать провизию, не задерживать штурмовые лестницы и т. п. Скучный и мертвый до сих пор лагерь нельзя было узнать: он оживился, повеселел; больные стали здоровыми, притомленные набрались сил; явилась охота работать и служить; каждому хотелось показать себя великому полководцу, услышать его привет, забавную шутку. Суворов часто объезжал полки и толковал с солдатами. Он не скрывал от них, что затевает дело трудное: «Валы Измаила высоки, рвы глубоки, а все-таки нам надо его взять; такова воля матушки-Государыни!». «С тобой, наш отец, как не взять-то? Возьмем, не устоять турку! Хоть он совсем в землю зароется, вытащим его на свет Божий!» – радостно и уверенно отвечали солдаты, целуя руки «отцу» Александру Васильевичу. По ночам бывали учения. В стороне от лагеря вывели особое укрепление, на валу которого уставили рядами фашины, изображавшие турок. Сюда собирали по ночам от всех полков команды и, по указанию Суворова, учили их переходить ров, взбираться на бруствер, очищать его штыками вправо и влево, – все то, что придется делать при настоящем штурме. Почти ежедневно выезжал Суворов со всеми генералами на осмотр крепости и ближайших к ней путей; каждый начальник штурмовой колонны должен был знать заранее, куда он ее поведет, где спустится в ров, где поднимется на вал. Вначале турки стреляли по свите Суворова, но после, присмотревшись перестали обращать на нее внимание. Когда осмотр местности был окончен, Суворов велел устроить по две батареи, в 10 орудий каждая, на флангах осадного корпуса, показывая вид, будто он хочет приступить к правильной осаде. К этому времени были готовы лестницы, фашины; прибыли войска из-под Галаца, вернулся Потемкин со своим отрядом. Прежде чем сделать окончательные распоряжения, Суворов отправил, после Николина дня, измаильскому коменданту письмо Главнокомандующего, пересланное из Бендер, и приложил свое собственное. Последнее было такого содержания: «Сераскиру, старшинам и всему обществу. Я с войсками сюда прибыл. Двадцать четыре часа на размышление – воля; первый мой выстрел – уже неволя; штурм – смерть, что оставляю вам на рассмотрение». Один из подручных наших, который принимал это письмо, разговорился с нашим офицером и, между прочим, сказал: «Скорее Дунай остановится в течении и скорее небо упадет на землю, чем сдастся Измаил». На другой день, вечером, получен от сераскира ответ, длинный-предлинный. Айдос просил сроку не 24 часа, а 10 дней, чтобы посланный к визирю успел вернуться; кроме того, он требовал, чтобы на этот срок было заключено перемирие. Явное дело, турки хотели протянуть время, и при скудости наших запасов они могли выиграть. Такие приемы им удавались не раз, но теперь они имели дело с Суворовым, который заранее знал, что из этих переговоров никакого толку не будет. Однако сераскир прислал турка и на другой день, как будто за ответом. Суворов приказал передать на словах, что если в тот же день Айдос не прикажет выкинуть белый флаг, то последует штурм и тогда пусть не ждет пощады. День прошел, белое знамя не показывалось: судьба крепости была решена. Вечером собрались к Суворову все начальники; они знали, о чем будет речь, и каждый заранее приготовил свой ответ. Немного говорил Суворов, но говорил горячо, вдохновенно: «Два раза наши подходили к Измаилу, – так начал Александр Васильевич, – два раза отступали. Теперь, в третий раз, нам остается только либо взять город, либо умереть. Правда, крепость сильна, гарнизон – целая армия, но ничто не устоит против русского оружия. Напрасно турки думают, что они безопасны за своими стенами. Мы покажем им, что наши воины и там их найдут. Я решился овладеть этой крепостью или погибнуть под ее стенами». Младший по чину бригадир Платов сказал без запинки: «Штурм!», и все 13 голосов повторили это слово 13 раз. Суворов вскочил с места, перецеловал всех присутствующих и сказал: «Сегодня молиться, завтра – учить войска, послезавтра – победа, либо славная смерть!»… Совет постановил: «Приближаясь к Измаилу, по диспозиции, приступить к штурму, дабы не дать неприятелю время еще более укрепиться. Сераскиру в его требовании – отказать. Отступление предосудительно победоносным Ее Императорского Величества войска, по силе четвертой на десять главы устава».

Днем штурма назначили 11-е число. Но это решение надо было сохранить в тайне, чтобы оно не дошло до турок; они и без того стояли в полной готовности. От перебежчиков было известно, что турки ждут штурма каждую ночь, и что половина солдат сидит в землянках, всегда готовых броситься на валы. Сераскир объезжает крепость по два и по три раза в день, а по ночам объезжают татарские султаны и янычарские агаси, кроме того, что особые дозоры ходят от батальона к батальону. Обыватели, особенно женщины, не хотят обороняться, но начальство и вообще все войско на себя надеется. Таковы были известия из крепости. Суворов приказал объявить их по войскам, чтобы знал каждый солдат. Он всегда так делал. Затем отданы последние распоряжения. Сигнал к штурму – три ракеты; овладевши валом, отнюдь не врываться в город, пока не отворят ворота и не войдут резервы; начальникам сообразоваться в действиях друг с другом, но, начав атаку, не останавливаться; отыскивать под бастионами погреба и ставить при них караулы; при движении внутри города не делать поджогов, безоружных христиан, а также женщин, детей – не трогать. Впереди штурмовых колонн идти стрелкам и рабочим с топорами, кирками, лопатами; сзади колонн находиться резервам. Резервами можно подкреплять не только свои колонны, но и соседние.

Накануне штурма, с солнечным восходом, наши открыли сильнейшую канонаду: 40 орудий с сухого пути, 100 орудий с острова Чатала и 150 с гребной флотилии громили Измаил с раннего утра до позднего вечера. Турки отвечали горячо, но с полудня стали стихать, а к вечеру и совсем замолкли. От рева 600 орудий земля стонала; снаряды бороздили небо по всем направлениям. Один из них попал в нашу бригантину, и судно взлетело на воздух; зато и городу сильно досталось. С наступлением темноты несколько казаков перебежали к туркам, а они в эту ночь собирались сделать три вылазки: две против наших батарей, третью – к ставке Суворова.

Ночь выдалась темная, непроглядная; по временам раздавались одиночные выстрелы, освещая на секунду то тот, то другой угол нашего лагеря. И эти выстрелы смолкли. Среди ночной тишины по временам из крепости доносился какой-то неясный, но зловещий гул. Мало кто спал в эту ночь. Не спал и Суворов; он ходил по бивакам, вступал в беседу с офицерами, шутил с солдатами. Вспоминая былые победы, он обещал успех и сегодня. Вернувшись к себе, Суворов прилег к огню, но не спал: его окружала большая свита адъютантов, ординарцев, гвардейских офицеров, придворных, знатных иностранцев. Многие из последних принесли большую пользу во время штурма, а со временем прославили свое имя на полях Европы громкими победами. Сюда они приехали учиться. В три часа ночи взвилась ракета. Наши войска поднялись с биваков, устроились и выступили к сборным местам. В 5 1/2 часов, при густом тумане, штурмовые колонны пошли на приступ. Три правые колонны находились под общим начальством Потемкина, а три левые – Самойлова; 1-ю колонну вел Львов, 2-ю – Ласси, 3-ю – Мэкноб – генералы испытанной храбрости, бравшие штурмом Очаков. В этих колоннах было 15 батальонов пехоты да в прикрытии 3 полка конницы. Левые колонны вели на штурм по порядку номеров: бригадиры Орлов, Платов и генерал-майор Голенищев-Кутузов – все трое подвизались впоследствии, в эпоху Александра, в тяжелые годы борьбы с Наполеоном. Теперь под их начальством находилось 7 батальонов пехоты, 8 тысяч казаков, тысяча арнаутов, а в резерве – 4 полка казаков, 12 эскадронов карабинеров и гусар. Нужно прибавить, что спешенные казаки 4-й и 5-й колонн, потеряв своих лошадей под Очаковым, были вооружены вместо ружей укороченными пиками. Колонны двигались в порядке, в глубокой тишине. Турки сидели смирно, не выдавая себя ни единым звуком. Раньше других подошла к назначенному ей месту, именно левее Броских ворот, вторая колонна под начальством Ласси. Сажень за 300 или 400 турки встретили ее адским огнем. В одну минуту загорелся весь валганг; загремело 700 орудий, затрещали ружья; крепость стала похожа на грозный вулкан, извергавший пламя и дым; небо и земля были в огне, и в довершение ужаса, по всему валу раздавался протяжный, раздирающий душу крик: «Ал-ла! Алла!», как последнее, похоронное пение. Вторая колонна оробела, солдаты затоптались на месте, но бывший тут Потемкин сумел их увлечь, – они бросились вперед, живо забросали ров фашинами; Измайловского полка прапорщик Гагарин приставил лестницы, по которым стали подниматься: первыми вошли майор Неклюдоз, начальник стрелков, и Ласси.

Турки с яростью набросились на этих храбрецов; они пустили в ход кинжалы, сабли, копья; но на место павших прибежали другие; поднялась голова колонны – успела утвердиться и сейчас же, не спускаясь в город, пошла забирать влево, к Хотинским воротам. Почти в то же время подходила первая колонна; ее вели фанагорийцы, любимые дети Суворова. Перед этой колонной возвышался каменный редут, табия, замыкавший измаильские укрепления у самого берега Дуная. Взять его в лоб не было никакой возможности; колонна повернула вправо, к палисаду, протянутому от редута к реке. Генерал Львов перелез через него первым, за ним фанагорийцы, потом апшеронские егеря. Несмотря на страшный картечный огонь из редута, они быстрым натиском в штыки тотчас овладели с тыла ближайшими турецкими батареями; но не успели солдаты оглядеться, как из табии выскочили янычары, потрясая в воздухе своими грозными ятаганами. Колонна с успехом отбила эту вылазку, после чего обошла редут сзади, под самыми стенами, и, поднявшись на валганг, устремилась влево – туда, где была вторая колонна, откуда раздавались крики: «Ура! С нами Бог!». Солдаты рвались с нечеловеческой силой; бешенной волной они сметали всех встречных. Раненный генерал Львов остался за табией, старший полковник Лобанов-Ростовский тоже; вел колонну Золотухин.

На штыках добрался он до Броских ворот, дошел до Хотинских, выломал их и впустил резервы. Обе колонны, 1-я и 2-я, соединились вместе. На долю третьей колонны выпало еще более трудное дело; она шла с северной стороны, с поля, где крепостная ограда была гораздо выше. Высота вала и глубина рва были здесь так велики, что приходилось пятисаженные лестницы связывать по две; кроме того, эту часть верков защищали янычары под начальством самого сераскира. Войска поднимались с большим трудом, с тяжкими потерями, а поднявшись – встретили такой отпор, что не подоспели резервы, пришлось бы отступить. Начальник колонны, Мэкноб, принц Гессенский, который шел впереди, – оба получили тяжелые раны; все штаб-офицеры убыли из строя, и тогда Суворов прислал сюда гусарского подполковника Фризе.

На другом конце крепости, со стороны Молдаванского предместья, во главе шестой колонны шел неустрашимый Кутузов. Под градом картечи колонна достигла контр-эскарпа. Здесь пал, сраженный пулей, молодой бригадир Рибопьер, на которого возлагали так много надежд. Солдаты приостановились, поколебались, но в эту опасную минуту спустился в ров сам Кутузов; за ним бросились солдаты и скоро очутились на валу. Однако на валу пришлось так жутко, что Кутузов вызвал резерв; херсонские гренадеры дружным ударом в штыки заставили турок очистить им путь. Шестая колонна утвердилась прочно. Колонна Орлова шла на Бендерские ворота, что почти посередине крепости. Когда часть ее успела подняться, растворились ворота, и турки, с ятаганами в руках, бросались вдоль рва, во фланг 4-й колонне. Таким образом она была разрезана надвое; тем, которые находились наверху, грозила явная гибель. Во рву завязалась кровавая схватка: казаки и турки, сбившись в темноте, резались насмерть; точно из адской бездны раздавались поочередно то громкое: «Алла!», то наше русское: «Ура!», смотря по тому, кто брал верх. Бедные казаки; почти безоружные, гибли под турецкими ятаганами сотнями; их маленькие пики дробились в щепы. В это самое время неподалеку спустилась в ров 5-я колонна Платова. Тут казаки очутились по пояс в воде и только начали было взбираться под сильным перекрестным огнем на вал, как услышали вправо от себя победные крики турок, а вслед затем шум жестокой свалки. Они замялись, остановились и тотчас были опрокинуты назад, в ров. К счастью, недалеко от 4-й колонны находился сам Суворов: он послал резервы. Полоцкий полк, под начальством храброго Яцунского, ударил янычарам в тыл. Янычары было попятились, но в эту самую минуту пал Яцунский, убитый наповал. Турки опомнились; опять раздался крик победы: полочане стали отступать. Тогда выскочил из задних рядов священник с крестом; осенивши солдат, он сам бросился вперед, и на этот раз полочане ринулись, как тигры; в миг они пронзили штыками густые ряды турок: многих уложили, остальных заставили бежать. Расстроенные казаки, устрашенные множеством турок, гибелью своих товарищей, топтались на месте, как вдруг среди общего смятения и безурядицы, раздался громовой голос Платова: «С нами Бог и Екатерина!» Он приставил лестницу и полез на вал. Вслед за Платовым обе колонны поднялись наверх – неприятель сброшен, Бендерские ворота заняты; часть казаков успела пробраться оврагом до самого берега, где оказала большую помощь нашему десанту.

В то самое время, когда войска штурмовали с поля, де-Рибас вел с пальбой свою флотилию в две линии: в первой линии плыла на сотне казачьих лодок пехота, и на 45 лодках черноморские казаки; во второй линии шли на веслах большие суда: бригантины, шлюпки, плавучие батареи. Крепостные батареи отвечали им огнем ста орудий; в том числе одна гаубица кидала снаряды в 15 пудов весу. Только темнота ночи спасла нашу флотилию от погрома. Подойдя на ружейный выстрел, вторая линия, разделившись на две половины, примкнула к флангам первой. В таком порядке лодки подошли к берегу. Войска сделали высадку быстро, отчетливо и после кровавого боя овладели всем прибрежьем Дуная. Десять тысяч отборного турецкого войска очистили все батареи, чему немало помогла колонна Львова, захватившая, как сказано, несколько батарей с тыла. Под начальством де-Рибаса также находилось много иностранных офицеров, как, например, граф Дамас, принц де Линь, сын генерала, Эммануэль Рибас и другие; они бросались на турок с рыцарской отвагой, подавая тем высокий пример русским войскам. Эта услуга не обошлась им даром: между ними были убитые и почти все переранены.

В 8 часов утра вся крепостная ограда перешла в наши руки, но зато расстройство войска и потеря в людях были так же велики. Большие скопища турок готовились защищать улицы, дома, тогда как нашим приходилось наступать слабым, сильно растянутым фронтом. Но Суворов не любил медлить. Получено приказание: перевести дух, устроиться и продолжать атаку. С быстротой молнии войска спустились вниз, и началась сеча, какой не бывало давно. Это не то, что сражение, где дело кончается натиском, в один-два удара; это были тысячи драк – на площадях, на улицах, в домах, во дворах, за каждым углом. Ночное побоище казалось теперь шуточным делом, игрушкой. Турки не ступали шагу без борьбы; они стреляли из окон, из дверей, с крыш, из-за высоких заборов; при всяком удобном случае, например, на площадях, они встречали русских тесным фронтом, в ятаганы. Наши отступали перед натиском, перестраивались и шли в атаку за атакой, пока не разогнали скопища. Большие гостиницы, или ханы, надо было штурмовать, как крепости или же разбивать их ядрами. Тем не менее, наши войска шаг за шагом, надвигаясь кольцом, сжимали турок все теснее и теснее. Этот тяжкий победный путь особенно дорого доставался безоружным казакам. Была минута, когда они, окруженные на площади турками, могли погибнуть все до одного, если бы не выручила их вовремя подоспевшая пехота да отважные запорожцы. И в других местах случались опасные минуты. Так, Каплан-Гирей, окруженный татарами и турками, в числе нескольких тысяч, подобно бурному потоку, устремился навстречу нашим войскам: черноморские казаки в один миг были смяты, причем потеряли две пушки. Им также угрожала гибель, как прибежали три батальона егерей и, окружив хана, вступили в свалку. Каплан-Гирей, победитель австрийцев, сдавленный в тисках, кидался, как лев, очищая путь; он, видимо, искал смерти: на приглашение сдаться – отвечал каждый раз широким взмахом своей сабли. Возле него пало пять сыновей, много знатных мурз, и сам он умер на солдатских штыках, прикрыв собой около четырех тысяч турецких и татарских трупов. Генерал Ласси, добравшись до середины города, наткнулся на тысячу татар, вооруженных пиками и засевших за стенами армянского монастыря. С ними находился Максуд-гирей, потомок Чингис-хана. Он защищался во славу своих предков и только тогда сдался, когда солдаты выломали ворота и перебили больше половины его отряда. После Ласси подошли остальные войска. К часу дня город был занят; турки держались лишь в мечети, в двух ханах и редуте; но это были уже остатки, которые не могли долго сопротивляться: их выбили силой или заставили сдаться. Старик Айдос не пережил этого дня. Он засел в каменном хане, близ Хотинских ворот, с двумя тысячами янычар. Полковник Золотухин атаковал гостиницу батальоном фанагорийцев. Штурм продолжался около двух часов, пока выбили ядрами ворота. Гренадеры ворвались внутрь хана, перебили многих турок, а остальные запросили пощады; их вывели на двор и стали отбирать оружие. Между ними находился сам сераскир. Пока отбирали оружие, кому-то из егерей захотелось поживиться богатым кинжалом паши; он протянул руку, чтобы вырвать его из-за пояса, как стоявший сзади янычар выстрелил по нему, да вместо егеря убил офицера, отбиравшего оружие. В суматохе наши приняли этот выстрел за измену; разъяренные солдаты перекололи почти всех турок.

Вслед за пехотой, по улицам крепости проехала конница и окончательно очистила их от турок. В 4 часа дня все было кончено. Измаил имел тогда ужасный вид. На улицах и площадях валялись горы убитых, полураздетых, даже совсем нагих; лавки и богатые дома стояли в полном разрушении; внутри все было растащено или разрушено. Никогда еще русские солдаты так не ожесточались, как во время и после штурма. Кроме того, что они были измучены долгой и тоскливой осадой, никогда победа не доставалась так дорого, как в этот кровавый приступ. Десять часов они были в огне, и третья часть убыла из строя. Но зато нигде беззаветная храбрость русских войск была так очевидна, как при штурме Измаила. Офицеры, главные начальники, всегда были впереди, бились как солдаты, от чего перебиты или переранены в огромном числе: из 600 офицеров уцелело только 200; солдаты рвались за офицерами без всяких понуканий, криков, а тем более угроз. Многие из оставшихся в живых, глядя потом на эти грозные валы, удивлялись, как они могли на них взобраться. Сам Суворов говаривал не раз, что на такое дело, как штурм Измаила, можно рискнуть раз в жизни, – не больше. Среди крови, дыма и огня, он послал два донесения; из них одно – императрице: «Гордый Измаил пал к стопам Вашего Императорского Величества»; другое – Светлейшему: «Российские знамена – на стенах Измаила». – Военные трофеи были велики, лучше сказать, громадны; пленных взято 9 тысяч, пушек – 265, знамен, бунчуков 370, пороху – до 3 тысяч пудов, лошадей – до 10 тысяч. Солдатам досталось такое множество товаров, денег, ценной посуды и оружия, что они не знали, куда с ними деваться. Многие щеголяли в сорванных с древков красивых турецких знаменах; иные запахивались дорогими турецкими шалями или коврами; гуляки, особенно бывшие запорожцы, кидали горстями золото, серебро, топтали ногами драгоценные сосуды. Суворов, по своему обычаю, ни до чего не коснулся. Офицеры привели к нему арабского коня, в полном и богатейшем уборе; они просили принять его на память об этом славном дне. Суворов отказался: «Донской конь привез меня сюда, на нем же отсюда и уеду». Недаром солдаты говорили: «Наш Суворов во всем с нами, только не в добыче».

Штурм Измаила устрашил недругов России, подстрекавших турок к продолжению войны. Они заключили мир, отдав Очаков и земли Кубани. На этот раз грозная твердыня, облитая русской кровью, была возвращена туркам, хотя ненадолго. В то самое время, когда гостил в Москве Наполеон, Измаил был уступлен России с частью Бессарабии. Теперь, на месте бывшей крепости, стоят сиротливо три церкви, из них одна – бывшая мечеть. Некогда высокие валы осыпались, заросли бурьяном и по ним, вместо часовых, бродят овцы, под предводительством осла, нагруженного пожитками где-то уснувшего пастушка. Ни здесь, ни в городе, который раскинулся по ту сторону оврага, за бывшим армянским предместьем, нет ничего, что напоминало бы о величайшем подвиге в русской военной истории.

Походы Суворова в Италии

В начале 1799 года русские войска получили приказание идти на помощь австрийцам против французов. Император Павел давно уже смотрел с негодованием на насилия и захваты, которые позволяли себе французы. Так, во время похода в Египет, они захватили остров Мальту, владения рыцарского ордена, главой которого считался наш государь. Покоренным народам они навязывали такое правление, которого те вовсе не желали, в то время, когда законные государи, лишенные своих наследственных земель, скитались по Европе, как бездомные. Их несчастную судьбу также принял близко к сердцу русский монарх.

По совету англичан, австрийцы обратились к нему с просьбой, чтобы он, вместе с войсками, отпустили и Суворова для назначения его Главнокомандующим. Император согласился и на эту просьбу. Особым рескриптом он вызвал Суворова из деревни, где фельдмаршал жил на покое. Получив высочайший рескрипт, Суворов облобызал его, прижал к старым ранам и, отслужив молебен, быстро, как юноша, полетел на зов монарха. Император милостиво принял престарелого воина, своими руками возложил ему на шею крест Иоанна Иерусалимского, причем фельдмаршал, стоя на коленях, воскликнул: «Боже, спаси царя!» – «Тебе спасать царей», – сказал государь. В распоряжении Суворова было отдано два русских корпуса: один, в 20 тысяч, под начальством Розенберга; другой, в 9 тысяч, под начальством Ребиндера; третий корпус, Римского-Корсакова, предназначался в Швейцарию.

Суворов выехал из Петербурга в ту самую пору, когда начиналась распутица. Проездом через Вильну, где квартировал тогда Фанагорийский полк, карета фельдмаршала остановилась возле гауптвахты. Ее окружили городские власти, толпа народа, офицеры, солдаты. Командир полка подал почетный рапорт. Суворов принял его, сидя в карете, и пожелал видеть старых сподвижников, их подошло человек 50: «Здравствуйте, чудо-богатыри! Здравствуйте, мои милые!».

Многих фельдмаршал узнавал по лицу, подзывал к себе ближе, целовал их и ласкал, как ласкают любимых детей. Солдаты переглянулись; выступил вперед гренадер Кабанов и стал просить, чтобы фельдмаршал взял свой полк в Италию. «Хотим! Желаем, отец!» – подхватили седые усачи, теснясь возле кареты. Суворов обещал просить об этом государя; сам он распорядиться не может. Живо запрягли карету; фельдмаршал отправился дальше, и впоследствии, на полях Италии, часто вспоминал фанагорийцев, а они напрасно ждали, что их не сегодня-завтра пошлют туда же. В половине марта Суворов приехал в Вену, где остановился в доме нашего посланника. В ожидании высокого гостя, зеркала, бронзу и все украшения вынесли прочь; постель приготовили на сене. Приезд Суворова, скорое вступление русских войск в пределы Австрии возбуждали надежды немцев: сам император переменился, он никогда не был так доволен и весел, как теперь, заполучив вождя, доселе побежденного, и 30 тысяч победоносных войск.

Однако, несмотря на боевую славу, нашему полководцу не вполне доверяли и требовали, чтобы он изложил на бумаге, как он намерен действовать против французов. Когда Суворов отвечал, что он будет действовать, как укажут обстоятельства, Верховный военный совет, состоявший из чиновников, потребовал, чтобы он, по крайней мере, рассмотрел их план кампании. Суворов взял карандаш, зачеркнул крестом всю записку и приписал внизу следующее: «Начну войну тем, что перейду реку Адду, а кончу ее, где Богу будет угодно». Так немцы ничего от него и не добились; но зато Суворов сразу нажил себе большого врага: это был барон Тугут, главный заправила придворного Военного совета. Он привык, чтобы его волю исполняли как закон, даже Главнокомандующие, хотя в военном деле ничего не смыслил. В конце марта Суворов выехал из Вены. По дороге в Италию он обгонял русские войска, спешившие туда усиленными переходами. 3-го апреля авангард князя Багратиона вступил уже в Верону (см. Карту походов А.В. Суворова).

Карта походов А.В. Суворова

Народ, узнав, что ждут Суворова, повалил толпами за город. С радостными криками окружили итальянцы экипаж фельдмаршала, водрузили на нем знамя и многотысячная толпа открыла шествие, шумное, торжественное, выражая свой восторг со свойственной итальянцам живостью. С трудом добравшись до своей квартиры, Суворов быстро вбежал на лестницу, переоделся в фельдмаршальский мундир и вышел в приемную, где его ожидали городские и военные власти. На приветствия от граждан Суворов отвечал, что государь прислал его выгнать французов, защитить троны и веру, дать народам мир, тишину. «Прошу, ваше высокопреосвященство, молитесь Господу за царей-государей, за нас и за все христолюбивое воинство. А вы будьте верны Богу и государевым законам», – прибавил фельдмаршал, обращаясь поочереди к епископу и ко всем городским властям. Затем Розенберг стал называть присутствующих генералов, переходя от одного к другому. Суворов стоял навытяжку, зажмурив глаза: «Помилуй Бог! Не слыхал, познакомимся!» – говорил он, делая поклон тому генералу, которого раньше не знал. Розенберг назвал Милорадовича. Суворов встрепенулся: «А! Это ты Миша! Михайло! Знаю вас таким – и Суворов показал на аршин от земли – и едал у вашего батюшки пироги! О, да какие были сладкие! Помню, помню, как вы ездили верхом на палочке. Поцелуемся, Михайло Андреевич! Ты будешь герой! Ура!» – «Генерал-майор князь Багратион!» – продолжал Розенберг. Тут фельдмаршал снова открыл глаза и торопливо спросил: «Князь Петр? Это ты Петр? Помнишь ли… под Очаковым?.. с турками?.. В Польше?..». Тут он расцеловал его в глаза, в лоб, в губы, прибавив: «Господь Бог с тобой, князь Петр!». Багратион был тронут до слез ласками фельдмаршала: «Нельзя не помнить, ваше сиятельство, того счастливого времени, когда служил под вашим начальством!». На другой же день Багратион выступил из Вероны. Войска шли бодро, с песнями; их провожали пешие и конные, повозки и кареты. Многие итальянцы втискивались в ряды солдат, пожимали им руки, угощали хлебом, вином, табаком; отсталых подвозили в экипажах. Таков был первый поход русских в Италии. В городе Валеджио австрийские генералы собрали свои войска на смотр Суворову.

Более часа он внимательно глядел на проходившие мимо него батальоны, и когда смотр кончился, сказал Мелассу: «Шаг хорош – победа!». Действительно, австрийские войска были хороши; их 86-тысячная армия большей частью состояла из старых солдат, хорошо одетых, исправно вооруженных, содержимых в порядке и строгой дисциплине. Австрийская пехота того времени строилась для боя развернутым фронтом, побатальонно; колонны употреблялись только в походе.

Главное действие пехоты заключалось в стрельбе из сомкнутого строя; для рассыпного строя употреблялась легкая пехота, вооруженная винтовками. Конница так же, как и пехота, строилась в три шеренги; в бою стояла на флангах и бросалась в атаку с места, прямо с саблями. Но австрийские генералы не умели приспособляться к местности и, кроме того, слишком растягивали свои войска, в расчете охватить фланги неприятеля. Привыкши ходить на помочах, как прикажут в Вене, они действовали вообще робко, нерешительно, от чего проигрывали битвы, особенно при встрече с таким противником, как французы. В обеих французских армиях, их которых одна находилась против австрийцев, а другая в южной Италии, был большой недостаток в продовольствии, обуви, даже в одежде; солдаты ходили в лохмотьях и зачастую голодали, – о них мало заботились. Но зато их молодые и талантливые генералы привыкли действовать смело, решительно, не придерживаясь правил военного искусства, завещанные Фридрихом Великим. Они ловко передвигали войска, приспосабливались к местности, искусно пускали в дело стрелков, водили в атаку колонны, и все это живо, умело, вовремя. Стрельбу производили не сомкнутым строем, как австрийцы, а больше рассыпным; целые батальоны рассыпались, имея сзади сильные резервы. Особенно это было удобно в местах лесных и гористых: густая цепь стрелков подготовляла успех, после чего колонны бросались в штыки и почти всегда прорывали тонкий строй австрийцев. Еще нужно прибавить, что французы совершали переходы быстро и налегке, без обозов, без палаток, появляясь совершенно неожиданно, то впереди, то на флангах малоподвижного противника. В виде его они переходили реки, наводили мосты, взбирались на кручи, таща на руках орудия, и кидались в битву смело, беззаветно. Одолеть французов могли только русские войска под начальством Суворова. Он обучал своих солдат почти так же, как обучали французы. Суворов приучал солдат ничего не бояться: «Испуган – наполовину побежден; смерть бежит от сабли и штыка храброго; счастье дается смелому и отважному; кто ожидает нападения, тот уже почти побежден. В атаке не задерживать. Неприятеля поражать штыками, саблями, пиками. Когда же неприятель сколот или срублен, тотчас его преследовать, не давая ему времени опомниться, собраться, устроиться. Быстрота и натиск – душа войны». Суворов также часто бросал обозы, сажал свои войска на подводы, или же шел сам впереди, не обращая внимания на отстающих: «Я действую не по часам», – говорил он, а минутами: одна минута решает исход баталии». Таковы были главные правила, которых держался великий полководец. По нему были и войска: они не ходили, а летали, не зная никаких преград – горы ли, реки, болота, сыт ли, голоден солдат – все равно: «Где проходит олень, там пройдет и солдат». В бою войска дрались со смелостью изумительной; они дрались, как отчаянные, а «ничего нет страшнее отчаянных», как сказал однажды сам Суворов. Один иностранец говорил, что русские войска тверды и устойчивы, как бастионы. Однако австрийцы были недовольны, когда Суворов велел русским офицерам преподать им главные правила своей науки. Они смотрели на русских свысока, потому что у них не было офицеров Генерального штаба, не было интендантских чиновников; русская конница была не так легка и подвижна, как австрийская артиллерия – тоже; большие обозы затрудняли движение армии. Это все, что они пока видели.

Страна, где пришлось нашим войскам бороться с французами, называется Ломбардией, страна прославленная множеством походов и битв, начиная со времен Анибала. Хотя она довольно ровная, но большое изобилие речек, а также болот мешало безостановочному движению войск; особенно жаловались австрийцы. Было приказано делать по 30 верст в сутки, отдыхать по 8 часов. Им казались такие переходы не по силам. Когда их жалобы дошли до Суворова, он сделал Меласу нагоняй: «За хорошей погодой гоняются только женщины, франты да ленивцы. Эка важность, что пехота замочила ноги!» – В половине апреля союзники подошли к реке Адде, за которой остановилась французская армия, готовая к защите. Она была растянута верст на сто, и новый Главнокомандующий, генерал Моро, не успел исправить эту ошибку, как нагрянул Суворов. Он не только заставил Моро отступить, но еще отрезал у него половину дивизии, потерявшей 250 офицеров, 5 тысяч солдат, да 20 орудий. Моро отвел свою армию за реку По, а Суворов направился к Милану. Бывшие впереди казаки отбили ворота, ворвались в улицы, нахватали пленников и окружили цитадель, в которой оставался небольшой гарнизон. Рано утром, в Светлое Христово Воскресенье, вышла из города процессия навстречу войскам; впереди архиепископа несли кресты и хоругви, по бокам сплошной лентой двигались миланцы. Александр Васильевич слез с лошади, приложился к распятию и поцеловал руку архипастыря. Дальше продолжали путь вместе. День стоял чудный, теплый. Улицы, балконы и крыши домов сплошь были усеяны народом; в воздухе стоял торжественный и радостный гул. Одни радовались уменьшению налогов, потому что французы порядочно обдирали Италию; другие радовались восстановлению прежних порядков, а иные просто глядели с любопытством и великим удивлением на русских людей, особенно на казаков. В Европе думали, что мы вечно живем в снегу, вид имеем дикий, звероподобный. Между прочим, миланцы видели, как наши солдаты крестились против каждой церкви и добродушно целовались, поздравляя друг друга с праздником. На другой день, по случаю торжественного молебствия в Миланском соборе, Суворов приехал в золотой карете, в мундире, при всех орденах; на всем пути от его квартиры стояли шпалерами войска. По окончании службы, когда он выходил из собора, ему бросали под ноги цветы, зелень, целовали ему руки, хватались за платье.

Фельдмаршал был тронут до слез. «Как бы не затуманил меня этот фимиам: теперь пора рабочая!» – сказал он тихо. За парадным обедом в числе гостей присутствовали три французских генерала. Сначала Суворов со всеми перехристосовался, заставляя по-русски отвечать: «Во истину Воскресе!», а потом уж пригласил гостей садиться за стол. При этом он, как всегда усердно потчевал, шутил, забавляя всех присутствующих остротой ума и живостью беседы.

Узнав, что Моро увел свою армию в Апеннинские горы, а армия Макдональда еще далеко, Суворов пошел на Турин, столицу короля Пьемонтского, где находились огромные склады запасов, парки, большой арсенал. Кроме того, овладев Турином, Суворов рассчитывал отрезать армию Моро от Швейцарии и Савойи, откуда она получала продовольствие. В городе Вогер нагнал русские войска великий князь Константин Павлович. Хотя ему было всего 20 лет, но государь пожелал, чтобы его царственный сын прошел школу Суворова, чем оказал последнему великую честь. Когда великий князь приехал явиться, то Суворов выскочил к нему навстречу в кителе, в каске и с подвязанным глазом. – «Что это сталось с вашим глазом, Александр Васильевич?» – «Ах, ваше высочество, вчера проклятые немогузнайки опрокинули меня в ров и чуть было не разбили всех моих косточек». На другой день великий князь объезжал наши войска, объявил им царский поклон и благодарность. Жара в то время стояла страшная. Суворов всегда находился при войсках, хотя больше ехал в своей карете, или в «ковчеге», как ее называли солдаты. Этот ковчег тащили обывательские лошаденки, а на запятках стоял кривой повар Мишка. Случалось, что Суворов садился верхом, выезжал далеко вперед и ложился где-нибудь под сараем или в тени виноградника, откуда смотрел на проходившие мимо войска. Иногда он вдруг появлялся среди солдат. Начинались разговоры, шутки, смех; солдаты теснились к нему, как пчелы; задние прибавляли шагу: каждый норовил уловить хоть одно словечко. Под Турином фельдмаршал узнал, что французы хотят защищаться, а их там было всего 3 1/2 тысячи. Город окружили войсками; приказано ставить батареи, на другой день штурмовать. Между прочим, среди ночной тишины раздавались из цитадели выстрелы и ядра бороздили землю. Суворов, как ни в чем не бывало, стоял у фонтана, любуясь прекрасной ночью. Атаман Денисов схватил фельдмаршала поперек туловища и, несмотря на его просьбы, угрозы, даже проклятия, несмотря на то, что вцепился ему в волосы, спустил Суворова в ров и заставил его тут переночевать. На другой день жители Турина сами открыли ворота и впустили войска. Комендант начал было палить по городу, но Суворов приказал передать, что выведет на расстреляние всех пленных французов. После такой угрозы комендант унялся. Союзники взяли в Турине до 400 орудий, около 20 тысяч ружей и множество военных запасов; в то же время получено донесение, что сдались Александрия, Миланская цитадель и Ферара, где австрийцы приобрели еще до 200 орудий. Лестно было Суворову, что везде наши войска встречали с радостью и что в два месяца почти вся Северная Италия была очищена от неприятеля. Он оставался только в некоторых крепостях, как, например, в Мантуе; армия Моро, припертая к морю, бездействовала. Но в то же самое время командование союзной армией возлагало на старого фельдмаршала много посторонних забот и причиняло ему не мало душевных огорчений. Австрийцам хотелось удержать за собой все завоевания; они вовсе не думали о возвращении законных государей, для чего собственно и были посланы наши войска. Суворов поступал так, как ему было указано государем императором, мало обращая внимания на распоряжения из Вены; тогда приказания стали приходить помимо него, прямо к подчиненным ему генералам, что было хуже всего, подрывая в войсках дисциплину. Жалобы фельдмаршала доходили в Петербург не скоро, и пока наш государь узнал все извороты австрийцев, они довели Суворова до того, что он хотел отказаться от звания Главнокомандующего и снять фельдмаршальский мундир, пожалованный ему австрийским императором.

Между тем, употребляя наши войска для своей выгоды, австрийцы мало о них заботились. В такой богатой и плодоносной стране, как Италия, русские терпели нужду в продовольствии. На одном переходе Александр Васильевич увидел на берегу кучку солдат. Черпая ложками воду прямо из реки, они чем-то закусывали. «Что, ребята, вы тут делаете?» – спросил фельдмаршал. – «Итальянский суп хлебаем, ваше сиятельство!» – отвечали солдаты. Суворов слез с лошади, взял ложку, сам похлебал и говорит: «Хорошо! Помилуй Бог, хорошо! Сыт теперь, совсем сыт. А вот недалеко французы, только бы нам добраться до них. Найдется, чем приправить суп! Прощайте, богатыри!». Сел на лошадь и уехал.

Во время пребывания в Турине до Суворова дошли слухи, что Моро покинул морской берег и перешел в наступление. Фельдмаршал оживился, забыл все огорчения и, поднимая войска навстречу неприятелю, не упустил ни одной мелочи похода: котлам выступать в 12 часов ночи, за 15 верст останавливаться и варить пищу; войскам трогаться в 3 часа; на 7-й версте отдохнуть часок; после второго перехода – прямо к котлам; соснуть до 4-х; в 9 часов – ночлег: «палатки разбиты, все готово – отдыхай». Русские сделали тогда 50 верст в сутки, за что получили благодарность в приказ по войскам. В Александрии Суворов узнал, что наступление Моро – пустой слух, но что с другой стороны приближается армия Макдональда, и австрийский отряд, стерегущий пути, уже потерпел он них урон. Надо было спешить. Суворов повел свою армию и, дойдя до Страделлы, узнает, что нужна немедленная помощь. Тогда фельдмаршал отделяет несколько казачьих полков, берет с собой князя Багратиона и скачет с ним вперед; прочим войскам дано приказание спешить. Уже французы перешли реку Тидону; правый фланг французов обойден, батарея в 8 орудий захвачена; еще немного – и австрийцы погибли. Сзади показалось облако пыли – явился Суворов с четырьмя казачьими полками. Этого было мало, но тут находился сам Суворов. В один миг он обозрел поле битвы: два казачьих полка полетели во фланг полякам, обходившим австрийцев; два другие, под начальством Горчакова, племянника Суворова, кинулись на правый фланг французов. Поляки смешались, французы остановились. Но в это время уже показалась сзади головная колонна русского авангарда, под начальством великого князя. Солдаты выбивались из сил; многие падали от палящего зноя, от изнурения, но самые закаленные спешили на выстрелы и стали выстраиваться сзади австрийцев. Суворов приказал двинуть все силы разом. Багратион шепнул на ухо фельдмаршалу, что в ротах не насчитается и по 40 человек, – нельзя ли повременить хотя бы немного? Суворов также отвечал ему на ухо: «А у Макдональда нет по 20;

атакуй с Богом!». Вся линия ударила дружно, с музыкой и барабанным боем; русские шли с песнями. Французы встретили метким огнем, особенно губительным потому, что множество канав задерживали движение союзников, на каждом шагу; кроме того, французы беспрепятственно бросались в атаку. Суворов, разъезжая вдоль фронта, повторял: «Вперед! Вперед! Коли!». Багратион врезался в польское каре; казаки кололи и рубили во всю руку. Покончив с поляками, Багратион понесся по фронту и наскочил на фланг отступавших французов. Перед смертоносным натиском казаков их каре разорвалось: французы поспешно отступили за Тидону. На другой день был отдан по войскам пароль «Терезия» и лозунг «Кóлин». Эти два имени напоминали австрийцам их любимую императрицу и победу над Фридрихом Великим. Утром стояло под ружьем 22 тысячи. В 10 часов войска двинулись вперед: на правом фланге князь Багратион, за ним – дивизия Швейковского; сзади – резерв; в центре и на левом фланге – австрийцы; общий резерв под начальством Меласа. Двигаясь чрезвычайно медленно, войска перешли реку Тидону и только к 2 часам увидели польскую дивизию, верстах в 7 от Требии. Суворов дал вздохнуть измученным войскам, после чего сам повел авангард Багратиона. Пехота ударила на поляков с фронта, казаки – с флангов. Поляки дрались отчаянно. Это были изгнанники, покинувшие Отечество и ненавидевшие Суворова, покорителя Праги, Варшавы. Они работали не только штыками, но и прикладами. Наши все-таки одолели: отняв знамя, 2 пушки и 600 пленных, заставили остальных уйти за Требию. На прочих пунктах французы были гораздо слабее. К вечеру оба берега реки Требии осветились заревом костров.

К Макдональду подошли подкрепления, больше 10 тысяч. Имея перевес в силах, он отдал распоряжение охватить союзников с обоих флангов: поляки должны были переправиться через Требию повыше нашего правого фланга, а две французские дивизии – пониже левого фланга; остальным наступать спереди. Но и Суворов отдал приказ к атаке. Когда союзники стали в ружье, французы начали переправу в колоннах; в интервалах шла конница; развернутые батальоны прикрывали движение с того берега. Суворов рано заметил обходное движение поляков и послал Багратиона. Пехота бросилась в штыки; казаки и австрийские драгуны охватили их с боков, так что Домбровский едва успел спастись за Требию, покинув три знамени, пушку и 400 пленных. В это время французы атаковали дивизию Швейковского; наши стали отступать, но отступали по-суворовски: они-то бросались вперед, то встречали атаки французов огнем в упор. Здесь 5 батальонов дрались против 15-ти. Никогда и нигде французы не встречали такого упорного сопротивления. Розенберг поскакал к Суворову; за ним помчался Багратион. Фельдмаршал лежал в изнеможении на земле, прислонив голову к огромному камню. «Попробуйте сдвинуть этот камень! Не можете?.. Ну, так и русские войска не могут отступать!.. Извольте держаться, ни шагу назад!». С тем Розенберг и отъехал. «Ну что, князь Петр?» – спросил фельдмаршал у Багратиона. Последний доложил, что поляки отброшены, но половина людей убыла, ружья стреляют худо, а неприятель силен. «Нехорошо, князь Петр! Коня!» – и фельдмаршал, как был в рубахе, помчался к войскам Багратиона. «Заманивайте, ребята, заманивайте… шибче… бегом!» – кричал Суворов впереди отступавшего батальона. Шагов через 200 он вдруг закричал: «Стой! Налево кру-гом!» Суворов поскакал дальше. Войска Багратиона, увидев любимого вождя, встрепенулись: пропала усталь, огонь участился. С барабанным боем пошли они на помощь Швейковскому и появились в тылу у французов, держа ружья на руке. Положение дел изменилось: французы, приняв их за свежие, отступили за Требию. Мелас, имея сильные резервы, все-таки боялся за свой фланг и не подал помощи, как ему было приказано. Только после вторичного приказания он отделил 10 эскадронов Лихтенштейна. Лихая австрийская конница разогнала французов в центре и успела подать помощь нашему левому флангу. Тогда войска Меласа перешли в наступление, спустились в Требию, но были здесь остановлены сильным огнем с того берега. В 6 часов вечера французы очистили весь левый берег реки. Наши измученные войска не могли сделать ни шагу; Суворов не слезал три дня с лошади, хотя, впрочем, не показывал и вида усталости: он весело встретил генералов и, поздравив их с третьей победой, сделал распоряжения на утро для перехода через Требию. Цепь аванпостов протянулась вдоль берега. Едва забрезжил свет, наши казаки увидели, что неприятеля нет. Оказалось, что Макдональд, убедившись в полном расстройстве своих войск и потеряв надежду на помощь со стороны Моро, решился немедленно отступить. Потери французов, особенно в пехоте, были велики: поляков, например, осталось 300 человек, а было 4 тысячи; во время жаркого преследования французы потеряли еще больше, – почти половину своей армии. Только Суворов мог решиться принять битву на Требии, имея в тылу армию Моро; австрийцы никогда бы на это не осмелились. Поражение на Требии привело в негодование всю Францию; она потребовала к суду своих генералов. Зато наш государь пожаловал Суворову свой портрет, осыпанный бриллиантами, при лестном рескрипте: «Портрет мой на груди вашей да изъявит всем и каждому признательность Государя к великим делам своего подданного. Слава Богу, слава вам!» – Полки корпуса Розенберга получили гренадерский марш; всем солдатам государь пожаловал по рублю и выслал тысячу знаков отличия. Наш Александр Васильевич гордился еще тем, что он разбил французов почти на тех самых местах, где две тысячи лет назад нанес поражение римлянам великий карфагенский полководец Анибал, о чем рассказано в другой книге.

Теперь все свое внимание Суворов обратил на взятие итальянских крепостей, хотя такая медлительная война была ему не по душе; он рвался вперед, мечтал о вторжении во Францию, но этого требовал австрийский император, и ему оставалось повиноваться. По недостатку осадной артиллерии, австрийцы осаждали крепости поочередно: взяв одну, перетаскивали орудия и парки к другой, что, разумеется, отнимало много времени. Раньше других сдалась Туринская цитадель, где союзники взяли 560 орудий, 40 тысяч ружей да столько же пудов пороху; за ней сдалась цитадель Александрии; наконец, на исходе 4-го месяца блокады сдалась Мантуя, самая сильная крепость не только в Италии, но и во всей Европе. Известие о взятии Мантуи, этого последнего оплота французов, поразило их, как громом: коменданта судили во Франции как преступника и сняли с него мундир; в Вене же приняли это известие с бóльшей радостью, чем поражение на Требии. Император Павел возвел Суворова в княжеское достоинство с прибавлением титула: Италийский. «Примите воздаяние за славные подвиги», – писал он ему: «Да пребудет память их на потомках ваших к чести и славе России». Войска австрийского генерала Края с падением Мантуи совершенно освобождались, и вот Суворов, развязанный по рукам и по ногам, мог исполнить давно задуманное, близкое его сердцу движение через Апеннинские горы, в Приморскую область Генуи, где укрывалась армия Моро. Уже был назначен день выступления, но французы опередили и на этот раз: 1-го августа показались французские колонны на склонах Апеннинских гор, перед селением Нóви. Их вел молодой генерал Жубер, только что вступивший в командование; восемь лет тому назад он был еще солдатом в рядах Альпийской армии и на 4-м году службы произведен в генералы. Жубер сумел поднять упавший дух французов, но перешел в наступление только потому, что не знал, как велики силы союзников, предполагая их гораздо меньше; сам же имел только 45 тысяч. Французы расположились на высотах. Как на приложенном плане, их позиция тянулась по гребню горы, верст на 8; в ее центре, у подножия гор, они заняли городок Нóви, обнесенный высокой стеной, окруженный предместьями и садами. Правый фланг французов был отброшен далеко назад, у Серравалле: там стояло 2 тысячи поляков, а левый фланг – перед деревней Пастурано.

Подступы к позиции, покрытые виноградниками, садами, пересеченные заборами и канавами, были трудны сами по себе и, кроме того, хорошо обстреливались сверху. С раннего утра – это было 3-е августа – Суворов разъезжал на коне, зорко высматривая положение французов; с другой стороны, выехал Жубер. Перед ними, как на ладони, стояло 60 тысяч союзников, против левого фланга – Край с 27 тысячами австрийцев; против Нóви – Багратион, за ним Милорадович – с 10 тысячами; сзади, верст на 10, – Дерфельден и Мелас с 15 тысячами; еще дальше – корпус Розенберга. Жубера взяло раздумье. Только тут он догадался, что Мантуя взята. Войска простояли целый день в ожидании боя. Еще не занималась заря другого дня, как правое крыло союзников атаковало левый фланг французов, перед Пастурано. Жубер поскакал на первые выстрелы и, попав в цепь, был убит пулей наповал. Смерть вождя скрыли, его место опять занял Моро. Он послал за подкреплениями, австрийцы были сбиты с высоты на всем протяжении боевой линии. Багратион, не получая приказания, поехал отыскивать Суворова и нашел его лежащим на земле, среди кучки генералов. Фельдмаршал притворился будто спит. Услыхав голос князя Петра, он вскочил и засыпал его вопросами. Край получил приказание повторить атаку, Багратион – взять Нóви. Крепкие стены города, куда укрылись французы, не поддавались ядрам; тогда русские, под страшным артиллерийским и ружейным огнем сверху и сбоку, стали забирать вправо, чтобы подняться на высоты. Солдаты перелезали через заборы, прыгали через канавы и все-таки продвигались тихо, теряя много убитых и раненных. Когда французы вышли из города и ударили нашим во фланг, они, отбив атаку, отступили. Вторая попытка Багратиона и Милорадовича вместе, также не имела успеха: французы отлично отбивались, переходя при случае в наступление. В это время на нашем левом фланге завязался отдельный бой с французской бригадой; он как-то случайно далеко отбился от своих. Суворов вызвал Дерфельдена; с появлением свежих войск вся боевая линия перешла в дружное наступлении; французы бросились на высоты. Не останавливаясь, с барабанным боем, наши двинулись за ними, но скоро отхлынули, устилая путь трупами. Еще два раза подымался Дерфельден, и оба раза возвращался назад. Жаркое, палящее солнце прожигало насквозь: солдаты страдали от жажды, падали без чувств; многие тут же умирали. Суворов не щадил себя. Он появлялся под градом пуль, картечи, напутствуя колонны: «Не задерживайся; иди шибко, бей штыком, колоти прикладом!.. Ух, махни, головой тряхни!». При виде страшных потерь и неудачи, огорченный фельдмаршал слез с коня и катался перед фронтом по земле: «Ройте мне могилу, я не переживу этого дня!» И стыд, и гнев терзали его душу. Однако он послал приказание Меласу прибыть на помощь.

К 3 часам союзники успели отдохнуть, явился Мелас, и теперь французы, громившие с высот, уже не страшны. Две австрийские колонны пошли долиной реки Скриви, сбили поляков и поднялись сзади французов; русские солдаты, под начальством Дерфельдена, ворвались-таки в Нóви, а отсюда проникли дальше в горы, к Пастурано. Здесь, в узких деревенских улицах, загроможденных обозами, еще раньше столпились французы левого фланга, сбитые Краем. При появлении русских им не было другого спасения, как одиночное бегство в горы, потому что путь к Генуе был уже отрезан. Одна бригада целиком положила оружие, причем взято в плен два генерала. Равнина, скаты и гребни, лощины – все было усеяно телами бойцов; вокруг Нóви трупы лежали, как снопы на урожайном поле.

Ночь прекратила жаркое преследование; войска остановились на ночлег, и только дальние выстрелы в горах гулко отдавались среди ночной тишины. Один фельдмаршал не спал и готовил распоряжения для движения в горы, к морскому берегу, куда до сих пор французы скрывались и откуда появлялись, когда им вздумается. На утро все было готово к дальнейшему наступлению: но каково же негодование Суворова, когда интенданты объявили ему, что движение надо остановить, потому что нет мулов и продовольствия! Вскоре затем Мелас получил прямое приказание от своего императора отделить свои войска и заняться устройством завоеванного края. Так рухнули надежды Суворова на окончательное истребление французов и поход во Францию! Австрийцы, видимо, заботились только о своих выгодах; о возвращении законных государей они вовсе не думали, а под устройством Италии разумели ее закрепощение. Только высокие милости императора Павла утешали Суворова в его душевных огорчениях, награждали его заботы о благе итальянского народа. Всем участникам битвы при Нóви пожалованы щедрые царские награды; семействам убитых офицеров приказано выдавать ежегодную пенсию, а Суворову Государь написал, что он поставил себя «выше награждений»; однако, и для него нашел награду, а именно: чтобы все войска, даже в присутствии императора, отдавали фельдмаршалу воинские почести, присвоенные его величеству: «Достойное – достойному. Прощайте, князь, живите, побеждайте французов!» – так заканчивался высочайший рескрипт. Надо сказать, что и народы Италии достойным образом оценили нашего полководца. В конце августа прибыла в город Асти, где войска стояли лагерем, депутация из Турина; она поднесла Суворову золотую шпагу, усыпанную бриллиантами, с благодарственной подписью от имени всего пьемонтского народа. Изгнанные государи Италии от себя награждали Суворова или почтили его письмами; даже лакей Суворова, Прохор Дубасов, попал в милость: он получил две медали за обрежение своего «барина». Немногие полководцы видели при жизни столько почестей, сколько видел их Суворов в последний год своей боевой жизни. Даже надменные англичане приходили в азарт при одном имени Суворова. Его причуды пришлись им по душе; каждый хотел иметь его портрет, покупал книгу, в которой рассказывалось о Суворове, зачитывался газетой, где прославляли его дела. Во время трехнедельной стоянки в городе Асти сюда стекались толпы любопытных со всех концов Европы. Приезжали иностранные министры, генералы, богатые английские лорды, чтобы только видеть знаменитого полководца, взглянуть на победоносные войска и угадать, в чем кроется их победа. Смотры и ученья производились ежедневно; одно торжество сменялось другим. Однажды, после обедни, происходила раздача высочайших наград: Суворов возложил на великого князя бриллиантовый крест Св. Иоанна Иерусалимского; солдаты, подходя по очереди, становились на колени и получали из рук фельдмаршала знаки отличия. То же самое исполняли и австрийские офицеры.

К столу обыкновенно собирались все приезжие гости, причем Суворов бесцеремонно проделывал свои обычные причуды: кто не сказал «аминь» после молитвы «Отче наш», того приказывал обносить водкой; смотрел, чтобы никто не просыпал соли, декламировал финские стихи. Многие из гостей, привыкших к поварскому столу, не могли ничего есть, особенно в постные дни; если же ели в угоду хозяину, то принимали после лекарство. Под конец длинного и веселого обеда хозяин начинал дремать; тогда Прохор толкал его без церемонии под бока, говоря: «Пора, сударь, спать!» – Таков был Суворов за столом, на людях. В кабинете же, занятый докладами и приказаниями, он был обыкновенно строг, сдержан, и тут со стороны подчиненных требовалось большое внимание к делу, чтобы не навлечь его гнева.

Народ итальянский полюбил Суворова: он уже наслаждался миром, добытым русской кровью, и с горечью узнал, что Суворов оставляет Италию, что он получил приказание выступить со всеми русскими войсками в Швейцарию. Да, это была правда.

Швейцарский поход

Пока Суворов воевал в Италии, англичане вошли в новый договор с императором Павлом. По этому договору особый русский корпус должен был высадиться в Голландии, чтобы вместе с англичанами выгнать отсюда французов; Суворову же перейти из Италии в соседнюю Швейцарию, где присоединить к себе русский корпус Римского-Корсакова, а также войска австрийцев, и соединенными силами, наступая на французов, вторгнуться во Францию. Как только австрийские министры узнали о заключении тайного договора, поспешили включить в него и Австрию, таким образом: швейцарскую армию, под начальством эрц-герцога Карла, перевести на Рейн, а вместо нее выставить другие, поменьше. Император Павел, не подозревая их тайных намерений, согласился. Намерения же их были таковы: закрепить за собой окончательно Италию и занять в свою пользу Голландию. В Италии служил им до сих пор помехой Суворов, действовавший бескорыстно, согласно указаниям и рыцарскому образу мыслей своего государя. Его надо было удалить. Англичане тоже думали о себе: им хотелось уничтожить голландский флот, отбивавший у них торговлю, да, кроме того, они боялись, чтобы русские, овладев приморским городом Генуей, не удержали ее в своих руках. Вот каковы были наши союзники. Но этого мало: как только прибыл из России корпус Римского-Корсакова, эрц-герцог Карл, не дождавшись Суворова, покинул Швейцарию и перешел на Рейн, тогда как по условию он должен был ожидать смены в равных силах. Едва его уговорили оставить хоть небольшой отряд, 8 тысяч, под начальством Готце. С удалением австрийцев, положение русского корпуса становилось опасным: 24 тысячи не могли защищать страну против 80 тысяч французов, да еще под начальством такого опытного вождя, каков был Массена. Французы за время своего пребывания в Швейцарии успели изучить страну, отлично приспособиться к горной войне и являлись, таким образом, соперником сильным, опасным. Русские люди того времени на поступок эрц-герцога Карла смотрели, как на измену; почти так же смотрел и наш государь. Он стал опасаться за судьбу заброшенных войск и торопил Суворова спешить из Италии на выручку Корсакова.

Карта военных действий А.В. Суворова в Швейцарии

Суворов мог выбрать для похода в Швейцарию два пути, хотя довольно кружных, но оба они вели на соединение с корпусом Корсакова и небольшими отрядами австрийцев, расположенных по реке Линте, дальше к Цюриху и за Цюрихом (см. Карту военных действий А.В. Суворова в Швейцарии). Здесь же, в этих местах, находился левый фланг Массены. Суворов выбрал третий путь, самый трудный, зато скорее всех сближавший его с французами, а именно – через высокий горный узел Сен-Готард, где находился их правый фланг.

Сбив здесь неприятеля, наш полководец рассчитывал пройти долиной реки Рейсы, обойти Люцернское озеро и выйти главным силам в тыл, в то время, когда австрийцы и войска Корсакова ударят на них спереди. Офицеры австрийского Генерального штаба обнадежили Суворова, что избранный им путь, хотя и труден, однако же возможен. После, как увидим, оказалось, что они говорили о том, чего не знали.

В конце августа Суворов выступил из Александрии, и 4-го сентября был уже за полтораста верст, в Таверно. Колесный путь оканчивался, начинались горы, а, между прочим, обещанных австрийцами полутора тысячи мулов не оказалось. Великий князь присоветовал пустить под вьюки казачьих лошадей. Так и сделали: приспособили кое-как вьючные седла, нашли 3 тысячи мешков и навьючили казачьих лошадей. Работа кипела днем и ночью; кроме продовольствия и боевых запасов, надо было навьючить горную артиллерию, все принадлежности, и на эту трудную работу ушло почти две недели дорогого времени, которого не наверстать. Только в день Рождества Богородицы мог выступить Розенберг, предназначенный в обход; корпус Дерфельдена, при котором находился сам Суворов, выступил двумя днями позже. В авангарде этого корпуса шел Багратион, за ним – дивизии Швейковского и Форстера – всего 22 батальона пехоты, 15 орудий; у Розенберга – только 10 батальонов и столько же орудий. На время похода войска получили особое приказание: каждой дивизии идти отдельной колонной, имея впереди 25 казаков и 25 пионеров; в голове колонны – одно орудие. При виде неприятеля головным частям рассыпаться, взбираться на высоты, а прочим, невзирая на огонь, кидаться в штыки. И французы готовились к встрече. До сих пор они имели дело с австрийцами – противником робким, нерешительным. Узнав о движении Суворова, военный министр советовал Массену быть осмотрительным; в бою сохранять как можно долее резервы, бить большими частями, потому что русские стремительны в натиске и стойки в огне. Но Массена и сам понимал, что перед ним не австрийцы, простоявшие целое лето в бездействии.

Из Беллинцоны Розенберг пошел в обход Сен-Готарда. Погода стояла отвратительная: дождь лил постоянно, ветер прохватывал насквозь; ночи стояли сырые, холодные. Войска дрогли на биваках, на ночлегах, а переходы были назначены большие, суворовские, по 30 верст в сутки. Путь его шел через снежный перевал Лукманьер в долину Верхнего Рейна. Крутые спуски и подъемы, скользкие косогоры, беспрестанные переправы через горные речки, по колено и даже по пояс в воде, а тут еще дождь, пробиравший до нитки. Солдаты, выбиваясь из сил, падали, срывались с крутизны и погибали. Шли с рассвета до ночи, но не всегда находили на ночлег хворост, чтобы обогреться; за два дня до Крестовоздвиженья корпус ночевал на самом перевале, где нельзя было достать ни лучины. Несмотря на это, войска, сделав в три дня 75 верст, вступили в назначенное время в Тавеч. Наутро предстоял им бой.

Войска Дерфельдена шли долиной Рейсы. И там, и здесь солдаты не теряли ни на минуту обычной бодрости. Между ними ехал все тот же Суворов, на казачьей лошаденке, прикрытый легким плащом, известным под именем «родительского»; на голове круглая, широкополая шляпа. Сзади фельдмаршала тащился на казачьей же лошади швейцарец Антоний Гамма, старик 65 лет. В Таверно Суворов стоял у него на квартире и так полюбился старику, что тот бросил семью, свои дела и поклялся ни на шаг не отставать от фельдмаршала. Честный швейцарец сдержал свое слово: он сделал весь Швейцарский поход, служа русским то проводником, то за переводчика.

Угрюмо смотрел Сен-Готард на дальних пришельцев, при тогдашнем ненастье вид его был вдвойне суров и грозен. С нашей стороны поднимались вверх лишь извилистая тропинка, едва доступная для вьюков; местами она спускалась в обрывы, в глубокие и тесные ложбины горных речек и опять взвивалась круто вверх промежду утесов и скал. Горе путнику, которого застигнет в этих местах горная вьюга! Разве с вершины горы спустится вовремя монах с верной собакой и успеют отрыть несчастного из-под снежных сугробов. Гору обороняли три французских батальона; войска-то немного, но французы на каждом шагу находили такие позиции, где горсть стрелков могла остановить целую колонну. Накануне Воздвижения с утра было пасмурно, густые облака лепились по скатам гор, в воздухе стояла мгла. Войска колонны Дерфельдена, покинув Дацио, разошлись в разные стороны. Князь Багратион взял вправо и стал взбираться на кручи; обойденные французы перешли здесь в отступление, но, отступая, пользовались каждым случаем, чтобы задержаться и бить своим губительным огнем. Швейковский и Форстер лезли с фронта; французы подымались, забирая все выше и выше. Их позиция на Сен-Готард казалась неприступной: прямо перед носом торчали отвестные скалы. Русские отважно двинулись вверх; пули низали их на выбор, укладывали десятками: первая атака была отбита, – повели вторую. Несмотря на присутствие Суворова и великого князя, одушевлявших солдат, они не могли сделать того, что было выше сил человеческих; уже 1200 трупов лежали распростертые перед облитыми кровью утесами, а позиция никак не дается. Суворов начинает бояться за войска Багратиона – их не видать! А они тем временем карабкаются с утеса на утес, без всяких тропинок, на глаз; солдаты упираются штыками, тащат друг дружку, становятся на плечи, проливают пота много, а подвигаются на пядь. Суворов ничего этого не знает. В 4 часа он повел третью атаку с фронта. В эту самую минуту, на правой стороне, на снежной вершине, показались богатыри Багратиона. Французы, как только их завидели, поспешно отошли: Сен-Готард остался в наших руках.

На вершине горы Суворова встретил престарелый настоятель монастыря, приютившегося здесь с давних лет для подания помощи погибающим в горах. Фельдмаршал просил, прежде всего, отслужить благодарственный молебен. Стоя на коленях, горячо молился Александр Васильевич о даровании победы заброшенным русским войскам, его любимому детищу. За трапезой, состоявшей из вареного картофеля и гороха, Суворов был очень оживлен, много говорил с монахами, хвалил их христианский подвиг; он очаровал этих смиренных пустынников своим умом, ласковой речью, добротой души. В это время войска собрались, отдохнули и стали спускаться с горы. Между тем к французам подошли подкрепления, прибыл начальник дивизии Лекурб и едва успел приготовить войска к защите деревни Госпиталь, как узнал, что его тылу угрожают русские. Это был корпус Розенберга.

В день атаки Сен-Готарда Розенберг вышел из деревни Тавеча, имея в авангарде Милорадовича. Два французских батальона, занимавшие гору Криспальт, были сбиты дружным натиском наших колонн и спустились в беспорядке к деревне Урзерн, позади деревни Госпиталь. Лекурб, поднимаясь на Сен-Готард, оставил здесь про всякий случай резерв; французы стали готовиться к встрече. Наши войска успели, между тем, до наступления ночи, собраться на вершине горы. Густые облака заволокли всю долину – они сверху не видели ни французов, ни деревни. Тихо стала спускаться вниз цепь егерей; за ней продвигались наугад колонны. По сигналу, боевая линия дала залп и бросилась в штыки на невидимого противника. Французы были озадачены, но не испуганы: они пытались защищаться. Однако их живо смяли спереди, охватили с флангов и заставили разбежаться: часть неприятеля скрылась в долину, а другая поднялась к Лекурбу. От них-то он и узнал о появлении у себя в тылу русских. Этот смелый генерал собрал остатки своего войска и, побросав артиллерию в Рейсу, пошел на скалистые, неприступные горы влево от Рейсы. Как дикие кошки карабкались в непроглядной темноте французские солдаты, они перешли через гребень, высотой в 2 1/2 версты, и опять стали на пути Суворова, у деревни Гёшенен. А войска Суворова и Розенберга ночевали на тех же местах, где их застала ночь, не подозревали, что они так близко одно от другого. Суворов принял бивачные огни корпуса Розенберга за французские, тогда как их давно не было. Только утром оба корпуса сошлись и дальше двинулись вместе долиной Рейсы.

За версту от деревни Урзерн дорога врезается в скалу, в которой пробит ход, шагов 80 длины, 4 ширины; дальше дорога лепится по карнизу скалы и круто поворачивает на мост, известный под названием «Чертова моста». Он висит над пропастью сажень на 10 или на 11; внизу бешено рвется река, клубится пеной, перепадая с утеса на утес. За мостом дорога опять сворачивается вправо, переходит несколько раз с одного берега на другой и только у деревни Гёшенен выходит на свет Божий из этой дикой, мрачной трещины. Впереди шел Милорадович.

Как только голова колонны вступила в подземелье, спереди раздались выстрелы – ружейные и пушечные. Колонна остановилась. Полковник Трубников, с тремя сотнями охотников, стал взбираться вверх, в обход справа, а майор Тревогин, с двумя сотнями егерей, спустился в самое ущелье Рейсы, перебрался через бурный поток по пояс в воде и начал карабкаться на горные выси левого берега. Трубников раньше показался над головами французов. Они испугались, бросили в Рейсу свою пушку, но в это самое время их товарищи, бывшие по ту сторону моста, кинулись разбирать каменную кладку, на самом спуске. Таким образом французы, защищавшие подземелье, были отрезаны. Майор Мансуров ворвался в подземелье: одних сбросил штыками в Рейсу, другие сами туда кидались с утесов; никто не спасся. Однако мост оказался настолько разрушен, что перейти по нему не было возможности; кроме того, французские стрелки, рассыпавшись по берегу, били из-за каждого камня. Наши тоже рассыпались по скалам, на берегу началась живая перестрелка; все ребра гор затянулись дымкой. Но вот с высот того берега начал спускаться с егерями Тревогин. Французы, увидев его, тотчас отступили. Сейчас же наши принялись за мост: натаскали бревен от бывшей по близости постройки; офицеры перевязали их своими длинными шарфами и первые же перешли по зыбкой перекладине, перекинутой через бездну. Майор Мещерский, шедший впереди всех, получил смертельную рану, а казак, который следовал за ним, сорвался вниз головой. Дальше переправа шла уже безостановочно; войска потянулись узкой лентой вправо, встречая по дороге трупы французов, убитых егерями Тревогина. Французы отступили в Альторфу, где, впрочем, не оказали большого сопротивления. На этом пути к русской колонне присоединился австрийский отряд, силой в 2 тысячи человек, под начальством генерала Ауфенберга. К удивлению Суворова и всех русских, у Люцернского озера дорога прекращалась: высокие отвесные горы стояли поперек пути, преграждали прямое сообщение со Швицом; озеро находилось в руках французов. Суворов, что называется, был приперт к стене – ни вперед, ни назад. Хотя Лекурб имел всего около 6 тысяч войска, но он, конечно, не даст спокойно отступить к Сен-Готарду, да и вся эта дорога была теперь занята растянувшимися войсками. Вот в каком положении очутились русские, благодаря тому, что доверились австрийцам: назначая прямое движение к Швицу, они не знали, что берегом озера нет никакой дороги. Оставалось идти без дорог. С правой стороны в долину Рейсы открывается мрачное Шахенское ущелье, с тропинкой к верховьям реки Линты; были, правда, еще из этого же ущелья две тропинки на снеговой Ростокский хребет с перевалом в Мутенскую долину, но по этим тропинкам могли взбираться лишь смелые альпийские охотники, привыкшие с детства карабкаться по ледникам. Суворов выбрал именно этот путь, как более прямой и короткий: он рассчитывал, что раньше прибудет в Швиц, подаст помощь Корсакову и оставленным союзникам. Так мог поступить полководец, не только верный данному слову, но смелый, решительный, уверенный в своих войсках. В 5 часов утра 16 сентября тронулся Багратион, за ним – Дерфельден, потом австрийцы; в арьергарде – Розенберг. С первых же шагов дали себя знать альпийские горы: дикие, сумрачные, скалистые. Солдаты шли больше гуськом, то скользя по голым камням или глине, то погружаясь в рыхлый снег. По временам голые ноги скользили; солдат цеплялся руками, карабкался на четвереньках и хорошо, если подвигался хоть малость вперед; мало-мальски зазевался – летит вниз, сбивая с пути задних товарищей. А дождь льет своим чередом; ветер рвет и мечет, пронизывая до костей продрогших солдат. – Боже сохрани, чего они тут ни натерпелись!

Доберутся до площадки, остановятся отдохнуть, но разве это отдых? – Ни обогреться, ни обсушиться – идти, куда лучше.

Шинелишки поистрепались, сапоги без подошв, ноги почти у всех голые! Французам куда было лучше: каждый солдат имел башмаки с гвоздями, а нашим никто их не припас. И провизия давно была истрачена; у редкого оставался запас муки или картофеля, да и лепешку-то испечь негде. Офицеры терпели больше, чем солдаты, потому что солдат все-таки запасливее.

Милорадович съел на привале у одного солдата пригорелую лепешку, поблагодарил и прислал ему кусок сыру; а сыр наши солдаты не взлюбили, называя его «гнилью». Все капральство сложилось по сухарику, прибавили еще кусочек сухого бульона и отнесли в узелке генералу. Он не побрезговал, взял. Все-таки и на альпийских утесах русский солдат оставался тем же, чем он был на равнинах Польши или в знойной турецкой степи. Как только стихал дождь и становилось полегче, солдаты одобрялись; затягивалась залихватская песня, гудели сопелки, играли рожки. Великий князь сделал с авангардом целый переход пешком; Суворов то шел пешком, то садился на свою лошадку, постоянно оставаясь на виду у солдат. Случилось ему остановиться возле одной кучки, уж больно измученной трудным подъемом, – Суворов сам затянул: «Что с де-е-е-вушкой сталось, что с крас-а-сною случилось?». Раздался дружный хохот, солдаты повеселели и пошли, напирая молодецкой грудью. Через 12 часов такого подъема авангард стал спускаться к деревне Мутен. Короткий путь обошелся дороже длинного: он был весь усеян трупами мулов и казацких лошадей, но солдаты, благодаря Бога, почти все уцелели. Этот беспримерный поход поразил даже смелого Лекурба: он два раза атаковал арьергард Розенберга и потом оставил его в покое; весь вьючный обоз, под прикрытием казаков, успел без помех втянуться в Шахенское ущелье и подняться на хребет. Вскоре по прибытии в Мутенскую долину Суворов получил страшные вести: Римский-Корсаков и австрийцы разбиты на голову под Цюрихом, сильный французский корпус занимает вправо город Гларис, Массена стягивает войска к Швицу. Это значило, что русская армия окружена, надежды на помощь никакой.

А.В. Суворов пропускает мимо себя войска

Действия Массены были искусны и сохранялись в глубокой тайне. Имея под рукой 40 тысяч, он переправил одну дивизию за Лимат, разрезал наши войска и припер их к Цюриху. Страшная резня на улицах Цюриха закончила двухдневное кровавое побоище, солдаты спасались в одиночку, а весь обоз, парки, казна, канцелярия, 9 знамен, 26 орудий с зарядными ящиками достались неприятелю. Остатки корпуса отступили к Рейну. В то же самое время французы разбили возле Глариса австрийский отряд Готце, о котором уже было упомянуто; два прочие в страхе ушли сами. Массена знал цену времени; тотчас после поражения Корсакова спустился Люцернским озером к Альторфу и, узнав, что Суворов уже прошел, вернулся опять назад, чтобы приготовить ему встречу в Швице и, таким образом, уловить всю нашу армию в западню. Массена был уверен, что великий князь и фельдмаршал будут у него в плену. Какое сопротивление могла оказать ему босая, оборванная и изнуренная армия – без полевой артиллерии и без патронов? – Самое ничтожное, по мнению Массены.

Фельдмаршал собрал военный совет. В бедную швейцарскую хижину вошли 10 генералов с великим князем Константином Павловичем. Суворов, бегавший по комнате, остановился, окинул всех быстрым взглядом и начал говорить, торжественно, с одушевлением: «Корсаков разбит и прогнан за Рейн! Готце пропал без вести и корпус его рассеян! Прочие ушли! Весь план наш расстроен. Как некогда армия Петра Великого заведена была изменой к берегам Прута, так и теперь мы, среди гор, окружены сильным неприятелем. Что предпринять нам? Идти назад – постыдно: никогда еще не отступал я. Идти вперед к Швицу – невозможно: у Массены, свыше 60 тысяч, а у нас нет и 20. К тому же мы без провианта, без патронов, без артиллерии… Помощи нам ждать не от кого… Мы на краю гибели!..». Сказав эти тяжкие слова, старый фельдмаршал был убит горем; его душа страдала невыносимо. Он продолжал: «Теперь одна остается надежда на Всемогущего Бога, да на храбрость и самоотвержение моих войск. Мы – русские! С нами Бог!» – Встрепенулись все присутствующие. «Спасите честь России! Спасите сына нашего Императора!» С этими словами 70-летний фельдмаршал бросился к ногам великого князя и залился слезами. Константин Павлович в смущении поднял Суворова, обнимал его, целовал и, сам рыдая, не мог сказать ни слова. И все присутствующие были потрясены до глубины души: испытанной храбрости полководец, с закаленной, как железо, волей, плакал как дитя! – Дерфельден первый пришел в себя и заговорил от имени прочих. Он ручался за неизменную храбрость и безропотную покорность всего войска: оно пойдет, куда бы ни повел его великий полководец. Солдаты и офицеры не посрамят русского оружия; если не одолеют врага силой, то лягут все до единого, со славой. – Раздался общий клик: «Не посрамят! Клянемся: все умрем!». Слова Дерфельдена, горячий дружный отклик генералов были истинным наслаждением для измученной великой души Суворова. Он оживился, глаза его снова заблестели: «Да, мы – русские: с помощью Божьей мы все одолеем!» – После этого начались совещания, на которых принят совет великого князя – пробиваться к Гларису. В тот же день выступили в авангарде австрийцы под начальством Ауфенберга; на другой день – остальные войска; Розенберг получил приказание отбиваться, пока не спустятся с гор все наши вьюки. Австрийы благополучно перевалили через гору Брагель; но когда спустились в долину Кленталь, их так приперли французы, что Ауфенберг хотел уже сдаваться. Его выручил Багратион. Несмотря на усталость, русские войска сейчас же перешли в наступление. Два батальона пошли узенькой дорожкой вдоль озера Кленталь, два – немного левее, а один полк стал карабкаться на утесы еще левее, сам же Багратион взял вправо, чтобы угрожать левому флангу французов. Велико было их изумление, когда они услышали на обоих флангах дружное ура и увидели блеснувшие русские штыки. Генерал Молитор отвел их назад и засел за каменной церковной оградой; справа защищал французов высокий гребень горы, слева – озеро: позиция довольно сильная; и без того узенький путь спереди наполовину преграждался выступом скалы. Как только австрийцы вышли из теснины, их встретили залпом; протискались русские, но также были отбиты. Несколько раз бросался Багратион в атаку – безуспешно. Спускалась ночь; войска были утомлены до крайности, атаку отложили до утра.

В это время подошла дивизия Швейковского. Потихоньку, крадучись, несколько батальонов вскарабкались в темноте наверх и стали на спуске; храбрый полковник Цукато с пехотой и двумя сотнями пеших казаков забрался еще дальше, заняв утесы в головах французов. В таком положении ожидали рассвет. Незавиден был ночлег. Крупные капли холодного дождя падали вперемежку с хлопьями снега; туман, точно пелена, все застилал перед глазами; знобило; нестерпимый голод мучил солдат и офицеров. Костров не разводили; всю ночь никто не спал, а при малейшем шорохе французы осыпали градом пуль. Князь Багратион сидел, прижавшись к скале, его мучила рана, кругом стояли солдаты: «Подождите только, немного подождите! Скажу: вперед! И дружно ударим! Пардона нет!» – «Слушаем, ваше сиятельство! Ох, как бы поскорее!» – В это время раздался чей-то голос: «Где князь Петр? Где князь Петр?» – Это был фельдмаршал в своей шинельке, обмокший, прозябший. – «Ради Бога, тише, наша светлость!» – сказал Багратион и потащил его к скале. – «Князь Петр! Я хочу непременно ночевать в Гларисе! И мне, и им холодно, голодно. Петр, непременно хочу ночевать в Гларисе!» – «Мы скоро будем там, наша светлость», – отвечал Багратион: «Ломоносов с гренадерами обойдет сзади и как только даст залп, Дендригин ударит с гребня, а мы спереди. Головой ручаюсь – будете ночевать в Гларисе!» – Спасибо, князь Петр! Спасибо! Хорошо, помилуй Бог, хорошо!». И пошел тихо отец Александр Васильевич ночевать в овечий хлев, где ждал его великий князь.

Незадолго до рассвета Молитор послал в гору сильный отряд, но гора была уже в наших руках. Тогда французы дали по всей линии залп, и русские, несмотря на темноту, бросились вперед, сбили противника и гнали его верст шесть, не давая опомниться. Французы потеряли 3 пушки, 2 знамени и 400 пленных. Багратион остановился в деревне Несталь, удерживая натиск французов, получив подкрепление; в это время фельдмаршал отвел остальные войска в Гларис, очищенный неприятелем. Пока здесь половина русской армии пробивала себе дорогу, другая ее часть, под начальством Розенберга, защищала тыл перед грозными силами Массены. Розенберг имел всего 4 тысячи, считая пеших казаков, три полка арьергарда еще не успели спуститься с Ростокского хребта, так как наши вьюки продолжали тянуться по горной тропе. 19-го числа, в 2 часа дня, показались французские колонны, имея впереди густые цепи застрельщиков. Наши отбили атаку, прогнав их до самого Швица. Но эта была только рекогносцировка; Массена хотел узнать силы русских. Решительный удар он готовил на завтра. К вечеру подтянулись вьюки, спустился арьергард, так что у Розенберга собралось тысяч до семи; Массена имел в это время уже около 10 тысяч. – Часов в 11 утра три французских колонны двинулись обоими берегами горной речонки; по скатам гор наступали застрельщики. Наш авангард стал отходить; храбрецы кидались из цепи, осаживая французских стрелков. Между тем Розенберг выдвинул свои главные силы, построил поперек долины в две линии и в таком порядке ожидал французов. Когда наш авангард раздался направо и налево, французы очутились перед грозным неподвижным строем.

Их пехота начала развертываться в линии, артиллерия открыла пальбу; забили барабаны, заиграла музыка – французы повели атаку. Наши подпустили на ружейный выстрел, дали залп и разом, с криком «ура!» бросились в штыки. Одно время французы были ошеломлены, местами открыли беглый огонь, но это колебание продолжалось недолго: дрогнул их центр, повернул спину, – и началось бегство, бестолковое, поспешное. Русские батальоны рвались вперед, опережали друг друга, поражая французов в спины. Пять орудий было захвачено по пути, два орудия у выхода из ущелья, и эти орудия били своих же частыми залпами. Французы могли устроиться только позади Швица, за 8 верст. Победа была полная, блестящая. Этой победой Розенберг спас русские войска – и свои, и те, что сражались перед Гларисом. Всю ночь шла уборка раненых, погребение убитых; неприятельские орудия и фуры были зарыты в землю. У убитых французов наши солдаты находили водку, вино, хлеб, сухари, а недалеко от Швица казаки нашарили в лесу несколько мешков с рисом, ящики с сыром, колбасой и вином. Эта счастливая находка позволила нашим разговеться: в авангарде сварили суп и похлебали горяченького. Розенберг послал приказание в Швиц заготовить продовольствие на 12 тысяч войска, а сам с раннего утра начал подыматься на гору Брагель, по следам Суворова. Массена, прождавши целый день, только вечером узнал, что в Мутене остались лишь раненые: Розенберг был уже далеко.

В то время, когда наши генералы обходили фронт без обуви, уже нельзя было думать о новых победах. С тоскою в сердце Суворов решился для спасения армии отступить на Рейн. Только великая нужда могла заставить его позабыть о своих союзниках, хотя они сами позорно бросили русские войска. Ночью с 23 на 24-е сентября русские войска выступили к городу Иланцу. Поперек пути пролегал высокий горный хребет. Еще не успел вьючный обоз втянуться в тесницу, замыкавшую долину реки Линты, как французы начали преследование. Но в арьергарде шел князь Петр. Наш маленький отряд, совсем без артиллерии, сберегая каждый патрон, то кидался в штыки, то стоял неподвижно, выжидая противника на близкий ружейный выстрел. Солдаты дрались отчаянно; они забывали, что отступают, и часто зарывались далеко вперед, больше, чем следовало. За время боя в арьергарде главные силы успели уйти к Эльму, верст за 20, и здесь расположились на ночлег; авангард Милорадовича продолжал идти дальше, открывая путь через снеговой хребет. У Эльма наши всю ночь ждали нападения: французы были на верху, на утесистых горах, а русские стояли поперек долины, занимая оба берега реки. Солдаты отдыхали по очереди, если можно назвать отдыхом такое время, когда ждешь неприятеля каждую минуту – вот-вот насядет сверху. Снег подал густыми хлопьями, ветер резал лицо, рвал лохмотья. После полуночи войска снялись и за 3 версты от Эльма полезли в гору. Одна узенькая дорожка, пролегавшая по косогору, местами приближалась к отвесной круче, местами спускалась в промоины. В начале подъема наши вязли по колено в грязи, но чем выше поднимались, тем больше погружались в снежные сугробы. Вьюга заносила свежий след; каждый человек прокладывал себе свою тропу и чуть отступался – летел в бездну. С высоты гор слышались глухие раскаты грома; сквозь густой туман блистала молния; огромные камни, срываемые бурей, катились с грохотом вниз, грозя встречным смертью. Никакими словами нельзя описать того, что вынесли наши генералы, офицеры и солдаты – босые, изнуренные голодом, тяжкими трудами и душевными муками. Орудия побросали в бездны; более 300 вьюков погибло. В то время, когда Милорадович успел перевалиться через вершину, остальные войска только подбирались к ней. Солдаты выбились из сил: кто падал прямо в снег, кто уселся на камне, иные забились под скалы – так и ночевали, пока не рассвело. К несчастью, захолодало. Мороз крепчал больше и больше: многие отморозили себе ноги, руки; многие уснули вечным сном накануне спасения. На другой день вечером, после тяжелого спуска, на котором покалечились оставшиеся мулы, русские войска достигли Иланца, на берегу Рейна. Тут они обогрелись, отдохнули и перешли в городок Кур, где уже нашли во всем изобилие. Скоро были забыты тягости похода! Мгновенно русский лагерь оживился: пришлось чинить обувь, «справлять» амуницию, чистить заржавевшие ружья; отдохнувшие солдаты шутили над минувшим горем, распевали удалые солдатские песни. – Таков был конец Швейцарского похода. Он прославил русское войско больше, чем самая блестящая победа. Заброшенная вглубь Альп, наша маленькая армия на 16 дней боролась с непогодой, дикими, неприступными горами и дралась везде, где только встречала неприятеля. Смело проходили наши солдаты с артиллерией и вьюками там, где ступала нога только привычного охотника. По нескольку дней они оставались без провианта, и братски делились с офицерами теми крохами, которые находили в ранцах убитых французов. А сколько раз, дрожа от стужи, перебирались вброд через быстрые горные потоки! Промоченные до костей, они были застигаемы снегом или вьюгой; мокрая одежда покрывалась ледяной корой, и при всем том – ни малейшего ропота, ни единой жалобы! Правда, ругали непогоду, ругали французов, а пуще всего – австрийцев, но уныния, безнадежного отчаяния – никто не видал. Доставалось и Суворову. Раз на походе, взбираясь на кручу, солдаты кричали: «Старик наш выжил из ума; Бог весть куда завел нас!». Фельдмаршал, ехавший недалеко, услышал это и, обернувшись к своей свите, громко сказал: «Как они хвалят меня! Помилуй Бог: так точно они хвалили в Туречине и Польше!» – Солдаты рассмеялись, готовые в эту минуту броситься за отца-Суворова хоть в Чертову пропасть.

Спасение русских войск государь император поставил Суворову в величайшую заслугу, почему пожаловал ему звание Генералиссимуса и повелел воздвигнуть в честь его памятник; великий князь Константин Павлович получил титул цесаревича, а все прочие участники – щедрое воздаяние за свои труды и доблести.

Бородинская битва

Император Александр, подобно своему родителю, продолжал войну с французами, которые под знаменами одного из талантливейших генералов, принявшего титул императора, выступили за завоевание всей Европы. Наполеон и Александр первый раз встретились в Моравии, на полях Аустерлица, куда русские войска явились на помощь австрийцам. Об этой встрече и поражении наших войск рассказано в другом месте. В следующем году великодушный государь послал свои войска на помощь Пруссии; но прежде чем они стянулись к границе, пруссаки потерпели в один и тот же день, в разных местах, два поражения. Вся тяжесть войны, как и в былые годы, пришлась на долю русских, и хотя русские вышли с честью из нее, но государь, видя бессилие своего союзника, заключил с французами мир, довольно для него тягостный. Своим недавним врагам он обязался оказывать военную помощь и, кроме того, прервать торговые сношения с англичанами, которые до сих пор считались нашими союзниками. Не прошло и трех лет со времени заключения этого мира, как обе стороны стали готовиться к войне. Наполеон не мог выносить могущества России; по всей Европе лишь один русский император отстаивал достоинство своей власти, оберегал интересы своего народа. Все же прочие монархи должны были думать и поступать так, как требовал Наполеон. Народы Европы жили не для себя, а для того, чтобы исполнять его причудливые затеи. Мечтая о создании Всемирной монархии, Наполеон рассчитывал через покорение России приблизиться к Индии, откуда он мог, всего вернее, угрожать Англии, этой до сих пор неуязвимой его соперницы. Нашлись и другие причины к войне.

В начале 1812 года было собрано против нашей границы 608 тысяч войска, именно: 604 батальона пехоты, 530 эскадронов кавалерии, 1240 полевых и 130 осадных орудий. Для подвоза продовольствия потребовалось около 6 тысяч повозок; для переправ через реки везли готовые мосты, множество канатов, якорей. Никогда еще Европа не видела таких обширных приготовлений, так хорошо обдуманных и искусно исполненных; ни один завоеватель не располагал до сих пор такими обширными средствами, как Наполеон, которому были открыты все арсеналы, порты, казначейства и для которого готовили вспомогательные войска португальцы, итальянцы, немцы, поляки, датчане, швейцарцы – почти все народы Европы. В половине мая Наполеон приехал в Дрезден. Сюда явились по его приглашению император австрийский, король прусский и другие владетельные особы. Среди блестящего двора, окруженный покорными ему монархами, Наполеон чувствовал себя могущественнейшим человеком в мире. Он был уверен, что сокрушит Россию. «Я иду в Москву, – говорил он, – и в одно-два сраженья все кончу. Император Александр на коленях будет просить у меня мира». Почти все окружавшие Наполеона думали так же, как и он. Генералы и офицеры добивались как особой милости, чтобы их назначили в «Великую армию»; солдаты одинаково с ними мечтали о славе, о богатой добыче, которую сулила им предстоящая кампания: короткая, победоносная. По окончании празднеств Наполеон выехал из Дрездена и в половине июня был уже на берегах Немана. Здесь его ожидало 450 тысяч, или 8 корпусов, кроме гвардии и резервной кавалерии, предназначенных действовать по главному направлению, к Москве, в то время, когда особый корпус Макдональда должен был прикрывать левый фланг Великой армии, а австрийский корпус Шварценберга – ее правый фланг. Передовые неприятельские разъезды стояли в разных местах по левому берегу Немана. К одному из этих разъездов подъехала карета, из которой вышел Наполеон. Это был сорока двухлетний человек, довольно полный, широкоплечий; его лицо, со светлыми живыми глазами и с прядью волос, которая спускалась на широкий лоб, легко врезывалось в памяти.

Он носил обыкновенно синий с отворотами мундир, поверх белого жилета, белые лосинные штаны и высокие по колени сапоги; на голове – треугольную шляпу, а сверх мундира – серый сюртук. Переодевшись в платье польского офицера, Наполеон сел верхом и, окруженный большой свитой, проехал вдоль берега, осматривая в подзорную трубу окрестности Ковно. Возвратился он веселый, напевая старинную песенку. Вечером было приказано навести три моста между Ковно и местечком Понемуни; огней не разводить, войскам соблюдать величайшую тишину. После полуночи, на 12-е июня, построенные на лодках мосты заколыхались под тяжестью конницы¸ артиллерии и колонн пехоты. На другом берегу все было тихо, никаких следов присутствия русских. Наполеон проскакал верст шесть по сыпучему песку, среди елового леса, не встретив ни души. Утром французы заняли Ковно. – Так, без объявления войны, император французов вступил в пределы России.

Против громадных сил Наполеона она могла выставить лишь 200 тысяч и то разделенных между собой значительным расстоянием вдоль западной границы. Первая армия, силой в 120 тысяч, под начальством военного министра Барклая, защищала линию реки Немана. Вторая армия, силой в 40 тысяч, под начальством Багратиона, и расположенная между Неманом и Бугом, предназначалась для действия во фланге неприятеля. Третья армия, около 46 тысяч, получила назначение защищать Волынь, на случай появления больших неприятельских сил из Галиции. Общего вождя над русскими войсками не было. Наш военный министр, как человек осторожный, рассудительный, наиболее был способен вести войну с таким решительным противником, как Наполеон: его быстрым действиям Барклай считал необходимым противопоставить действия медленные, т. е. затягивать войну, утомлять противника, изводить его голодом, жаждой битвы, но в то же время нападать и бить его мелкими отрядами, с боков или с тыла, одним словом, действовать так же, как действовал сто лет тому назад Петр Великий, имея дело со шведами. Главнокомандующий Второй армией – князь Багратион, – «генерал по образу и подобию Суворова», как человек пылкий, держался правил своего великого учителя: искать неприятеля, идти ему навстречу, кидаться на него первым. Таким образом, оба Главнокомандующих думали по-разному, выходило часто несогласие в их действиях.

В ту же памятную ночь император Александр находился на балу, устроенном в его честь в городе Вильно, на даче Беннигсена. Все веселились, ничего не подозревая, как вдруг вошел министр полиции и доложил государю, что неприятель переправляется через Неман. Незаметно удалившись с бала, государь всю ночь провел в работе. Он сразу увидел, в каком опасном положении находились наши разъединенные армии, почему, прежде всего, послал повеление Барклаю отступить от берегов Немана и Вили к Двине, а Багратиону спешить на соединение или через Вильно, или, если уже поздно, то на Минск. В ту же ночь государь подписал приказ войскам: «Не нужно мне напоминать вождям, полководцам и воинам нашим о их долге и храбрости. Воины! Вы защищаете веру, Отечество, свободу. Я с вами. На зачинающего Бог». В письме к фельдмаршалу Салтыкову государь писал: «Оборона Отечества, сохранение независимости и чести народной принудили нас препоясаться на брань. Я не положу оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в царстве моем». Через пять дней после этого Наполеон был уже в Вильно и расположился в тех самых комнатах, которые занимал император Александр. Не желая войны, скорбя и грядущих бедствиях, наш государь прислал к нему своего министра с письмом, в котором предлагал начать мирные переговоры, но с тем лишь условием, чтобы французы отошли за Неман. Наполеон сказал на это Балашеву: «Неужели вы думаете, что я пришел к вам за тем, чтобы посмотреть на Неман?». Его первые распоряжения заключались в том, чтобы отрезать наши армии, Первую от Второй, для чего он направил в разрез между ними своего младшего брата, короля Иеронима, дав ему под начальство 80 тысяч. Из Вильно Наполеон выслал к Двине 150 тысяч под начальством Мюрато, а Даву с 40 тысячами послал на Минск, чтобы перехватить дорогу Багратиону. Переправившись через Двину, Барклай отошел к Витебску и, не зная, что сталось с Багратионом, должен был остановиться, а чтобы задержать французов, пока придут вести, он выдвинул верст за 20, к Островне, корпус Остермана. Справа и слева наши войска защищал болотистый лес. Остерман, будущий герой Кульма, мужественно отбивал все атаки французов. В некоторых полках ядра и картечь вырывали целые ряды. «Что делать?» – спрашивали Остермана – «Ничего не делать, – отвечал он, – стоять и умирать». На другой день Остермана сменил Коновницын, на третий день – Пален. Наконец французы, имея большой перевес в силах, приблизились к главной позиции: надо было или уходить, или принять бой. К счастью, пришло из Второй армии известие, что она не могла пройти на Могилев, потому что тут ее предупредил Даву, и теперь идет через Мстиславль на Смоленск. Действительно, 22-го июля обе армии соединились в этом городе. Таким образом, несмотря на быстроту маршей, на таком длинном пути Наполеону не удалось не только разрезать наши армии, но даже отрезать хотя бы малую их часть. Этому помешало, кроме искусных распоряжений императора Александра, ненастье, дожди, вследствие чего повозки с провиантом отстали, и французские солдаты должны были промышлять грабежом. В тылу армии накопились шайки мародеров, что уменьшило боевые войска на полтары тысячи. Разрушение «Великой» армии началось не в Москве, а тотчас со времени ее вступления в границы России. Впереди ожидала Наполеона народная война, самая страшная война, силу которой он испытывал на другом конце Европы, в маленькой Испании.

Когда уже обозначилось, как велики его силы, наш Государь призвал на борьбу с ним весь русский народ, 6-го июля он подписал манифест, который заканчивался следующими словами: «Соединитесь все: с крестом в сердце и с оружием в руках – и никакие силы нас не одолеют». Император приехал в Москву грустный, подавленный тяжестью забот. Но здесь, на другой же день, он увидел, что как ни велика беда, народ вынесет ее на своих плечах. С восходом солнца весь Кремль наполнился народом. В 9 часов утра, при звоне колоколов, император появился на Красном крыльце, чтобы идти в Успенский собор слушать молебен по случаю заключения мира с турками. Тысячи голосов загремели ему навстречу: «Ура! Веди нас, куда хочешь! Веди нас, наш отец!» Идя среди густой толпы народа, царь как бы слился с ней в одну семью. Не то купец, не то мещанин, выкликнул из толпы: «Не унывай! Видишь, сколько нас в одной Москве, а сколько же во всей России! Все за тебя помрем!» – Манифест об ополчении одушевил всю Россию. Везде набирали и снаряжали ратников. Каждый жертвовал, что мог: приносили деньги, золотые и серебряные вещи, ружья, сабли, пистолеты, съестные припасы. Одна Московская губерния пожертвовала до 4-х миллионов и в один месяц поставила 12 полков ратников. Их одевали в серые суконные кафтаны; на шапках нашивали крест, с изображением имени государя и надписью: «За веру и царя». Вся Россия приняла близко к сердцу защиту родной земли: она пожертвовала до 100 миллионов деньгами и поставила 320 тысяч ратников.

Для того, чтобы дать время вооружиться народу, Барклай, по соединении обеих армий, решился перейти в наступление. Этого желал государь, ждал весь русский народ и особенно войска. Постоянное и томительное отступление по пыльной дороге, под жгучими лучами солнца, поселило в рядах армии уныние, даже ропот; молча, угрюмо шагали солдаты по столбовой дороге; не слышно было обычной песни, веселых разговоров. Между тем сзади приходилось отбиваться, и тут больше всего доставалось казакам: «Нет уж мочи больше держаться», – рассказывал один казак: «Так и садится окаянный на шею… Право, уж и Матвей Иванович скоро откажется»… Речь шла о Платове. Итак, 26-го июля, обе армии пошли в трех колоннах по дороге к Витебску; для обеспечения левого фланга выставили к городу Красному дивизию Неверовского. Однако Наполеон успел собрать свои растянутые войска и направил их не против главных сил, а против Неверовского, в надежде занять Смоленск, прежде чем обе армии успеют туда отступить. Этим движением он угрожал отрезать их от Москвы. В авангарде французских войск шел с 15 тысячами начальник всей резервной кавалерии лихой Мюрат, король неаполитанский, за ним двигался пехотный корпус Нея. Взяв без труда Красный, занятый батальоном егерей, Мюрат обошел город с левой стороны и всею своей конницей ударил на Неверовского. Навстречу французам бросились наши драгуны, но были отбиты, потеряв сверх того 5 орудий. В самом начале боя Неверовский остался с одной пехотой. Он объехал свою дивизию, напоминая солдатам, чему их учили: «Никакая кавалерия вас не победит, только стреляйте метко, не торопясь. Никто не смей начинать без моей команды!» – Войска стали отступать к Смоленску, по большой дороге, усаженной деревьями и окопанной канавами. Сначала они шли в трех каре, потом – в одной густой колонне. Французские эскадроны налетали один за другим спереди, заскакивали сзади, но навстречу им раздавалась звучная команда: «То-о-овсь, пли! жжаай!» – И эскадроны разлетались врознь. «Видите, как легко справиться с конницей! – кричал Неверовский: благодарю! Поздравляю вас!» – «Рады стараться! Ура!» – отвечали солдаты и, сплотясь еще более», чутко слушали команду начальника.

На расстоянии 12 верст они отбили до 40 атак. Наступила ночь; французы прекратили преследование. Когда Ней с Мюратом подступили к Смоленску, обе наши армии находились еще по дороге к Витебску, за 30 и за 40 верст. На защиту ветхих стен города явился Раевский, высланный еще накануне Багратионом. В ночь были расставлены пушки, заняты городские предместья. 4-го августа, с утра, французы повели атаку, но в это же время, с другой стороны, из-за Днепра, спешили наши войска. Несмотря на ночной переход, солдаты рвались.

«Друг мой, – писал Багратион Раевскому, – я не иду, а бегу.

Желал бы иметь крылья, чтобы скорее быть с тобой. Держись! Бог тебе помощник». Наполеон, увидя за Днепром походные колонны, воскликнул: «Наконец русские в моих руках!» – Он думал, что Главнокомандующий хочет дать битву, но Барклай не мог отважиться на битву; он был слишком осторожен, имея на руках единственную русскую армию и зная, что резервы не готовы. Он решил защищать Смоленск лишь до тех пор, пока войска успеют отступить дальше, к Москве. Дохтуров получил приказание сменить Раевского; он в это время был нездоров, однако с радостью принял назначение: «Братцы, лучше умереть на поле чести, чем на кровати!» – С 8 часов утра, на другой день, 150 тысяч французов стояли под городом в ожидании боя. Наступил полдень; Наполеону дали знать, что русские отступают. Тогда полтораста орудий открыли огонь, и 11 дивизий, с разных сторон, пошли на приступ. Предместья были взяты, а город благодаря мужественной защите устоял, хотя весь был охвачен огнем. Жители спасались в церкви, где служили всенощную по случаю наступления праздника, но и церковь загорелась. Наши войска, среди пожара, воплей и криков горожан, среди лопавшихся гранат, встречали неприятеля картечью, а он, сменяя колонны, наступал с победным криком: «Да здравствует император!» – Битва продолжалась до 11 часов ночи; французы без пользы потеряли около 9 тысяч, потому что в ту же ночь Дохтуров очистил Смоленск. Весть о гибели Смоленска смутила всех русских людей. «Под Смоленском, толковали в народе, соединилось наше войско. И Смоленск сдали! Отворены ворота к Москве!». Отступавшие войска также роптали; слышалась обычная речь, что Барклай – изменник… Тяжело было Главнокомандующему видеть угрюмые, нахмуренные лица солдат, мрачно шагавших по столбовой дороге, еще тяжелее было слышать такие обидные речи, но он терпеливо страдал, не зная, чем помочь. Он был готов дать битву, если бы встретилась подходящая местность; пока такой не было…

В селе Царево-Займище приехал в армию новый Главнокомандующий, Кутузов, который, 22 года тому назад, в чине генерал-майора, вел одну из штурмовых колонн на валы Измаила и 7 лет назад командовал союзной армией под Аустерлицем. Несмотря на свои годы, старик был еще бодр, а что главное – его знали и любили русские войска. «Приехал Кутузов бить французов», – шутили солдаты. Старики, вспоминая былые походы, говорили, что недаром Наполеон обозвал его «старой лисицей». Одетый в сюртук, без эполет, в белой фуражке с красным околышем и с нагайкой на ремне через плечо, объезжал Кутузов ряды повеселевших солдат. Разосланные офицеры скоро ему донесли, что, не доходя верст 10 до Можайска, за селом Бородино есть позиция, выгодная для оборонительного боя. Главнокомандующий сам поехал вперед и, признав ее подходящей, остановил здесь наши армии. Село Бородино лежит в углу между двух речек – Вóиной и Калочей. Дорога к селу спускается вниз и за Калочей опять поднимается вверх через деревни Горки. Влево от моста – крутые, обрывистые берега Калочи делают часть этой высоты почти неприступной.

Если же подняться к деревне Горки, то на правой руке видна деревня Семеновское, у Семеновского оврага; между этими двумя деревнями, поближе к реке, поднимается высокий курган, на котором наши вырыли укрепление, известное под именем «курганной батареи», или «батареи Раевского». Еще дальше, за Семеновским, поляна, поросшая тогда мелким кустарником, вдоль опушки большого леса; в этом лесу – село Утицы, где проходила «Старая» Смоленская дорога, на Ельню и Можайск. Наш правый фланг, как видно на приложенном плане, примкнул к лесу между реками Москвой и Калочей; левый фланг оканчивался в кустах у деревни Утицы; фронт всей позиции простирался на 7 верст, выступая посередине углом.

Наиболее важные пункты, накануне прибытия французов, были усилены укреплениями, хотя выкопанными на скорую руку и с довольно слабой обороной. Кроме курганной батареи, приспособленной на 10 орудий, немного далее, впереди Семеновского, вырыли еще три укрепления, или флеши, названные по имени Багратиона, а впереди от них, версты за две, у села Шевардино – так называемой шевардинский редут на 12 орудий, предназначенный собственно для обозрения неприятельской армии. Правое крыло и центр позиции заняли войска Первой армии, а левый фланг – войска Багратиона, в самом укреплении и левее его, до деревни Семеновское, стал корпус Раевского; Багратионовы флеши приказано занять сводной дивизии Воронцова, за которой расположиться войскам Неверовского. Пехотные полки каждого корпуса были построены в батальонных колоннах, в две линии; за ними, также в две линии, построилась конница, имея сзади себя главные резервы. Общее число наших войск простиралось до 104 тысяч, не считая ратников и казаков. У Наполеона было больше.

24-го августа французские войска подходили по большой дороге к селу Бородино. Егерские полки, рассыпанные берегом Калочи, встретили наступающие колонны ружейными выстрелами во фланг. Наполеон скоро заметил, что наше правое крыло совершенно недоступно и приказал переправить через Калочу три дивизии корпуса Даву и два кавалерийских корпуса для занятия шевардинского редута, а корпус Понятовского послал вправо, по старой Смоленской дороге. Подготовив атаку метким огнем 8-орудийной батареи, французы в превосходном числе пошли на редут, обходя справа и слева занимавшие его войска: 14 батальонов пехоты и 39 эскадронов кавалерии. В 8 часов вечера храбрый Компан с полками своей дивизии овладел редутом, в то время, когда Моран, другой французский генерал, взял Шевардино. На смену 27-й дивизии явились гренадеры, которых подвел сам Багратион; кирасиры на левом фланге, драгуны на правом – поочередно кидались навстречу наступавшим колоннам французов. Спорный редут переходил из рук в руки, хотя нельзя было утвердительно сказать, кто в настоящую минуту его хозяин: темнота покрывала поле битвы, а противники точно старались наверстать потерянное время, не уступая друг другу ни в храбрости, ни в стремительности. В 11 часов ночи, когда поляки уже серьезно грозили левому флангу, пришло от Кутузова приказание – отойти на главную позицию.

План сражения при Бородино 1812 года

Канун Бородинской битвы прошел без выстрела, как будто обе стороны безмолвно согласились собраться силами. Это была та зловещая тишина, которая обыкновенно предшествует буре. Французский император не сходил с коня, внимательно изучая поле битвы. Он съездил к вице-королю, стоявшему со своим корпусом за Калочей, перед Бородиным, побывал у Шевардино, где должны были собраться главные силы, посетил корпус Понятовского. Солдаты всех наций встречали его обычными криками; ни один из них не сомневался в победе. Взрывы веселого хохота раздавались у огромных костров, ярко пылавших по случаю мелкого дождя, который моросил с утра. Имея в виду атаковать Багратионовы флеши, Наполеон призвал к себе Компана и лично передал ему это лестное для него приказание. Русские воины молча и серьезно готовились к предстоящей битве, священной, по мнению каждого. Русский солдат чувствовал обиду, нанесенную его государю, его Отечеству этим дерзким пришельцем, попиравшим родную землю, оскорблявшим его вековую святыню. Затаив в душе свои чувства, он готовил на завтра кровавую месть за поругание храмов, за разорение Руси, за посягательство на ее древнюю столицу. Вдоль линии войск, по их бивакам, носили икону Смоленской Божией Матери, спасенную от пожара усердием наших солдат. Тысячи голов склонялись до земли, поручая себя Заступнице, и тихое торжественное шествие иконы, сопровождаемое церковным песнопением, направлялось дальше, напоминая воинам близость последнего часа. Наступила ночь: все смолкло – и шумные восторги, и молитвенные звуки. На пространстве квадратной версты было собрано 250 тысяч бойцов, более 60 тысяч лошадей, 1200 орудий. На этом клочке земли готовилась разыграться одна из кровопролитных битв, какую могли запомнить люди, причем одна сторона сражалась из-за пустой амбиции своего кумира, а другая сражалась по необходимости, защищая то, что дорого каждому. В 3 часа утра французы стали разбирать оружие, становясь в ряды; густой туман скрывал передвижение колонн, которые спешили занять свои места: итальянский корпус – против Бородино, Ней и Даву – против флешей; кавалерия – у них в тылу, гвардия – в резерве; поляки – вдали, на правом фланге. – «Что делается у русских?» – спросил первым делом Наполеон, выйдя из палатки. Получив ответ, что русские стоят на месте, он, видимо, остался доволен. «Сегодня немножко холодно, но ясно; это солнце Аустерлица!» – прибавил он, указывая на восток. В 5 часов Наполеон сел верхом и поскакал к Шевардину. Все на местах; ротные и эскадронные командиры читают на сегодня приказ: «Воины! Вот сражение, которого вы так желали. Победа зависит от вас. Она нам нужна. Действуйте так, как вы действовали при Аустерлице, Фридланде, Витебске и Смоленске. Пусть позднейшее потомство с гордостью вспоминает о ваших подвигах в этот день. Да скажут о каждом из вас: «Он был в Великой битве под Москвой!» – В 5 1/2 часов раздался первый пушечный выстрел, нарушивший глубокую тишину; за ним последовал другой, третий… потом они слились в канонаду; французская батарея, придвинувшись на версту, открыла убийственный огонь из 100 орудий, поражая флеши; через некоторое времени из центра начали громить курганную батарею, а на левом фланге – село Бородино. Под прикрытием такого огня две французские дивизии двинулись на флеши. Но только что Компан вышел из леса и, опустив штыки, устремился на крайнюю флешь, как пал, сраженный картечью. Его солдаты пришли в замешательство. Зоркий Даву, заметив колебание, прискакал к дивизии, сам стал во главе 57-го полка и повел его дальше. Однако и маршал, получив сильную контузию, свалился без чувств: его унесли, объявив Наполеону, что он убит. Французы, лишившись всех главных начальников, не могли удержаться в захваченной флеши: их оттуда выбили гренадеры Воронцова, а драгуны и ахтырские гусары отняли у них во время преследования 12 пушек. В то же время войска крайнего левого фланга ворвались с двух сторон в селе Бородино; наши егеря в какие-нибудь четверть часа потеряли 30 офицеров и половину солдат. Оставив одну дивизию для занятия селения, вице-король перевел все остальные войска через Калочу. Канонада на нашем левом фланге не умолкала ни на минуту. В исходе 8-го пошли на флеши и войска Нея, в батальонных колоннах; корпус Жюню расположился левее Шевардино, кавалерия двигалась сзади. Багратион успел усилить свое слабое крыло всеми войсками, бывшими в его распоряжении, даже потребовал помощи от Барклая. Пренебрегая страшным огнем, поражавшим их в упор, французы приближались к флешам. Ней, в голове полка пехоты, овладел крайней левой флешью; почти все гренадеры, защищавшие ее, были истреблены. Багратион двинул полки принца Мекленбургского, их встретил Мюрат с конными егерями; бывшие наготове кирасиры опрокинули конных егерей, ворвались в укрепления, выбивая палашами французскую пехоту. Мюрат спрыгнул с коня и спрятался в левой флеши. В тесных флешах сбились войска обеих сторон, паля друг другу чуть ли не в лицо, бросаясь за 10 шагов в штыки. Багратион, как могучий орел, защищал свое гнездо, и в ту самую минуту, когда от его присутствия зависело спасение левого крыла, он получил смертельную рану. Левое крыло осиротело, и хотя по-прежнему русские колонны шли с величайшей отвагой по трупам своих и чужих, но не слыша привычного оклика, они шли молча, уподобляясь грозным шанцам, сверкавшим пламенем и сталью. Их били картечью, на них бросалась пехота, налетала конница, а они все двигались, исчезали в этом смешении народов, напоминавшего последний день мира. Около 11 1/2 часов французы окончательно завладели флешами; Коновницын отвел остатки русских войск за Семеновский овраг, прикрыв их тремя гвардейскими полками и поставив на краю оврага сильную батарею.

Овладев флешами, Ней послал дивизию Фриана выбить наших гренадер из Семеновского, эта была атака; Фриан, потеряв сначала сына, сам свалился от пронзившей его пули. Тогда Мюрат, по совещании с Неем, решил ввести в дело конницу. Задрожала земля под копытами 50 эскадронов, направленных отважным Мюратом. «Железные люди», как называл Наполеон своих кирасир, перешли овраг выше Семеновского, где наткнулись на шесть наших каре; измайловцы и литовцы встретили их батальным огнем, отбив одну за другой три стремительных атаки. Солдаты Литовского полка кидались в штыки с криком: ура! Латники заносились на батареи, где их били банниками, хлестали пальникáми. Но защита этих развалин обошлась нам дорого: Литовский полк в продолжении часа потерял тысячу человек. Несравненно успешнее была атака Латур-Мобура, в составе 30 эскадронов. Они, перебравшись через овраг, скрытые буграми, подымались поодиночке наверх и неслись уступами, сметая все, что уцелело от 2-й Гренадерской дивизии. Во время кавалерийского боя дивизия Фриана окончательно утвердилась в Семеновском. Сильные батареи, поставленные теперь на высотах, поражали левое крыло фронта русских, а центр – во фланг. К счастью, густая пыль и облака дыма мешали французам видеть сильное расстройство левого крыла.

Войска итальянского корпуса своевременно предприняли наступление на курганную батарею, в центре нашей позиции. Раевский, выслав егерские полки к Калоче, расположил дивизии Паскевича и Васильчикова по обе стороны укрепления. Французы прогнали рассыпавшихся егерей, подготовили атаку артиллерийским огнем и бросились в штыки. В самую решительную минуту у нас не хватило на батарее зарядов; генерал Бонами выбил защитников и отбросил их за Горицкий овраг; смелый Мюрат, увидив издали успех своих солдат, уже спешил к ним на помощь. Положение русской армии стало опасным: неприятель овладел одним из главных пунктов Бородинского поля. Утвердившись, он мог разрезать наши войска и притиснуть правый фланг к реке Москве. Беду отвел Ермолов, случайно проезжавший с поручением Кутузова.

Увидев смятение на курганной батарее, он поскакал туда с двумя конными ротами, схватил по дороге свежий батальон Уфимского полка и, повернув бежавших к нему навстречу егерей, бросился с ними на укрепление. Через четверть часа оно было в наших руках; генерал Бонами попался в плен; три тысячи трупов устилали высоту. Солдаты Васильчикова и Паскевича гнались за французами так далеко, что Ермолов приказал драгунам их обскакать и завернуть. На смену войска Раевского явилась 24-я дивизия Лихачева и 4-я принца Вюртембергского; приехал Барклай, водворивший окончательно порядок. Под страшным перекрестным огнем, какого ветераны не помнили 20 лет, этот мужественный генерал спокойно делал распоряжения, не заботясь, что вокруг него падали раненные, убитые, что из его свиты уцелел лишь один офицер. Он, видимо, искал смерти, точно хотел отомстить за тяжкие и несправедливые упреки. Наступал решительный момент боя; битва, по выражению Наполеона, созрела. Ней и Мюрат вторично послали к императору, настойчиво требуя помощи. На этот раз он уступил, отдав в их распоряжение молодую гвардию и дивизию Клапареда; вице-королю послано приказание атаковать вторично батарею Раевского. Был час пополудни. Грозные колонны пехоты окружили нашу центральную позицию; 400 орудий, пеших и конных, громили ее в перекрест; строилась в ряды конница, готовая поддержать атаку пехоты. Все обещало французам несомненный успех, как в минуту поступления удара произошло у них на крайнем левом фланге за селом Бородино непонятное смятение. Все обратили внимание; туда поскакал вице-король, гневно пришпорил свою лошадь император. Оказалось, что с разрешения Главнокомандующего, несколько казачьих полков, под начальством Платона и 28 эскадронов корпуса Уварова, перешли через Калочу и произвели сумятицу в тылу у французов. За два часа времени, пока все пришло в порядок, мы успели усилить позицию центра; ее занял корпус Остермана; за ним стали преображенцы и семеновцы; и сзади – кавалерия из общего резерва. Опасный промежуток между Семеновским и Курганной батареей был вовремя прикрыт.

К 2 часам французы возобновили атаку. Сближение резервов с боевыми линиями, необходимое для успешного отражения частых атак неприятеля, повело к тому, что наши густые ряды безжалостно разрывали ядра и гранаты с батарей возле Семеновского; смерть уносила свои жертвы десятками и сотнями; генералы, один за другим, выбывали из фронта. В это время из-за Семеновского оврага, слева, пошли кирасиры на Курганную батарею; 5-й полк, во главе которого летел Коленкур, перенесся через ров и бруствер. Огонь пехоты, расположенной сзади укрепления, заставил кирасир его очистить; Коленкур был убит. Теперь пошли полки Латур-Мобура; на правом фланге – легкие польские уланы, в центре – конные батареи, на левом – кирасиры. В то время, когда саксонские кирасиры, имея во главе генерала Тиллемана, направились прямо на укрепление, остальные налетели на три наших полка: Перновский, Кексгольмский и 33-й Егерский. За 60 шагов пехота дала губительный залп, прямо в лицо латникам: те отхлынули. Зато в укреплении шла предсмертная борьба; кирасиры рубили пехоту, артиллеристов, очищая ненавистную им батарею от ее последних защитников. В углу, на походном стуле, сидел больной Лихачев, возвышавший свой слабый голос среди кровавого побоища. Видя, что все потеряно, старик бросился вперед навстречу смерти, но враги, почтив его седины, опустили палаши. Пехота вице-короля была в это время уже на высоте, где утвердилась окончательно; наши расстроенные полки отступили за Горицкий овраг. Еще несколько пылких атак, в которых попеременно принимали участие почти все наши полки, – и битва стала утихать. Лошади павших всадников носились целыми табунами, топча копытами раненых и мертвых; едкий запах дыма стоял в горле; закоптелые лица бойцов, покрытых слоем пыли, голодных, изнуренных долгим напряжением, были страшны; в воздухе висела мгла, в которой сверкали красно-багровым светом залпы 700 орудий. Армия Барклая ушла за овраг, к деревне Горки; левое крыло, отойдя на пушечный выстрел от Семеновского, примкнуло к лесу. Такое положение наших войск, потерявших почти две три, не представляло уже никаких выгод для дальнейшей обороны. Еще солнце стояло высоко, когда маршалы просили Наполеона ввести в дело свою гвардию. «Я не дам гвардию, приказал он передать; за 3 тысяч верст от Франции надо беречь резервы». И вслед затем выехал сам в Семеновские высоты, откуда ему видны были в глубине поля русские, прикрывавшие опушку окрестных лесов. «Они, верно, еще хотят артиллерии?» – спросил Наполеон, пораженный этой неслыханной стойкостью: «Так дайте им!». Выдвинулись все резервы, не бывшие в деле, и адская канонада еще на несколько часов потрясла всю окрестность, пока не наступила ночь. – Так кончился этот ужасный день. Обе стороны считали себя победителем – и были правы, потому что сделали все, что могли.

Наши партизаны

Гусарский полковник Давыдов первый придумал вести партизанскую войну. Это значит: действовать малыми отдельными отрядами, нападать на неприятеля, когда случится больше врасплох и нападать живо, налетом; при ударе – бить, отхватывать отсталых, ловить мародеров, отрезать транспорты, при неудаче – скрываться, но так скрываться, чтобы неприятель не мог найти и следов. Кутузов согласился послать на первый раз только 50 гусар и 150 казаков и то по просьбе Багратиона: он был человек опасливый и на смелые предприятия решался туго. Давыдов же остался очень доволен; после Бородинской битвы свернул с большой дороги и направился в Калужскую губернию. Из Медыня он вышел на Скугарево, и тут у него был первый притон. За Скугаревым вплоть до Медыня тянулся с перемежками лес, удобный для того, чтобы скрываться, а само село располагалось на высоте; кругом видно верст на 8; неприятельская армия тянулась к столице. По обе стороны большой дороги, верст на 30 или на 40, двигалось несчетное число обозов, парков с прикрытием и грабительских шаек, или мародеров. Богатая и хлебородная страна вмиг опустела. Пожары, грабежи и убийства шли по следам французов. Русские люди стали сами оберегать; сделались осторожны, бдительны, хотя в то же время очень подозрительны. Куда ни придет Давыдов – ворота заперты; при них стоят стар и млад с вилами, копьями, топорами, а иные даже с ружьями. Подъедут казаки, начнут говорить, а им в ответ летит топор или картечь из ружья. Давыдов же не хотел обходить ни одного попутного селения: распуская слух, что за ним идет войско, он требовал, чтобы жители защищались пока сами и, кроме того, давали бы вести, что делают французы. Как только крестьяне поймут, что перед воротами стоят свои, сейчас – ворота настежь и уж тут начиналось угощенье: хлеб, пиво, пироги, калачи, – что у кого было в печи. Стал Давыдов спрашивать, отчего их принимают за французов? – Ему везде давали один ответ: «Ваша одежда на ихнюю похожа». – «Но разве я вам не русским языком говорю?» – «Да, ведь, у них всякого сброда людей». Тогда Давыдов надел чекмень и отрастил себе бороду.

Как только французы узнали, что в тылу у них появился наш отряд, стали его искать. Но Давыдов был не промах. Его партизаны проводили целый день на высоте села Скугарево; под вечер раскладывали недалеко от села огни, переходили дальше, опять раскладывали огни, а на ночь – в лес, без огня. Если случалось встретить прохожего, то брали его под арест, пока не выступали в походе; если прохожий сбежит, сейчас же меняли стоянку. Как только получали весточку, что виден неприятельский обоз, отряд поднимался часа за два до рассвета, срывал на транспорте, что было по силе, и окружными путями возвращался в тот же спасительный лес. Так они сражались и кочевали с 29-го августа до Рождества Богородицы.

Второго сентября Давыдов напал на шайку мародеров в селении Токарево и захватил 90 человек в плен. Они прикрывали обоз с награбленным добром. Только что крестьяне и казаки стали делить между собой имущество, как пикеты дали знать, что на Токарево идет другая шайка. Неприятель шел прямо, без малейшей осторожности. Партизаны сели на коней и скрылись за избами, а за несколько сажен от селения кинулись на шайку с гиком и стрельбой. Обоз захвачен; еще сотня французов очутилась в плену. Давыдов созвал токаревских крестьян, раздал им ружья и патроны с таким наставлением: «Если к вам будут находить враги, то примите их дружелюбно», с поклонами, угостите, как следует, и уложите их пьяными спать. Как только они заснут, бросайте, и уж тут не давайте им пощады. Мертвые тела не кидайте зря, а закройте, где место поукромнее – в хлеву, в лесу, чтобы не было приметно свежего следа. А ты, староста, держи всегда наготове 3 или 4 парня, и как только завидят они француза, чтоб сейчас скакали меня искать: я приду к вам на помощь». Такие наставления давал Давыдов всем деревням, только не на бумаге, а на словах, – боялся, чтобы его тактику не проведали французы.

Давыдов пробирался на Смоленскую дорогу и в 6 верстах от Царева-Займища повстречал неприятельский разъезд. Наши шли лощиной, вдоль опушки леса, скрытно; но так как нужно было добыть языка и узнать, что делается в Цареве, то Давыдов отрядил урядника и 10 доброконных казаков на перехват, вдоль по лощине, а других 10 послал прямо на разъезд. Этот сдался без боя. От унтер-офицера узнали, что в селе днюет транспорт со снарядами и конное прикрытие в 250 человек. Давыдов свернул с дороги и пошел на Царево; за 3 версты от села они встретились с фуражирами, человек около 40. Французы, увидев наших, повернули и ускакали назад. Давыдов взял 20 гусар, 70 казаков и полетел в погоню; с французами вместе он въехал и в Царево. У страха глаза велики, а дело было вечером; все рассыпалось перед отрядом: кого захватили в плен, кого пришибли на месте, да вывезли с собой в Скугарево 10 провиантских фур и одну фуру с патронами. Давыдов дал своей партии отдохнуть, так как она была в движении 30 часов, а отдыхали у него таким образом; партия разделена на 2 части, по 49 человек, и в каждой партии только 2 лошади расседланы, остальные же стоят готовые; пройдет час – расседлывают другую пару, так что в сутки очередь доходила один раз до каждой лошади. На пикетах стояли 4 казака, да 20 в резерве – эти всегда наготове. Еще несколько дел – и подвиги Давыдова стали известны.

Главнокомандующий теперь уверился, какой великий вред может нанести неприятелю малая война, особенно после занятия французами Москвы. Им нужно было кормиться, посылает в разные стороны фуражиров, а те, не зная дорог, путались и сами натыкались на казацкую пику. Да и вообще, французские войска были не способны к малой войне: они привыкли к большим битвам, в которых войска действуют правильным строем, где неприятель налицо, тогда как здесь нужна особая сноровка. В это же время от самой границы тянулись вплоть до Москвы их парки, обозы, беспрестанно скакали курьеры – это было богатая добыча партизанам. Главнокомандующий выбрал несколько отважных офицеров, дал им небольшие летучие отряды и поручил действовать на всех путях, ведущих к Москве. В это время, когда Давыдов летал между Можайском и Вязьмой, князь Вадбольский, с мариупольскими гусарами и несколькими казачьими сотнями, основался возле Можайска; поручик Фон-Визин с казаками – на Боровской дороге; капитан Сеславин – поближе к Москве, на той же дороге. Артиллерийский капитан Фигнер, с более значительным отрядом гусар, улан, драгун и казаков, истреблял неприятеля под стенами столицы; князь Кудашев действовал по Серпуховской дороге. Таким образом, наши летучие отряды занимали к югу от Москвы все расстояние между Вязьмой и Бронницами.

Такие же отряды рыскали и с северной стороны – от Клина, Рузы, Дмитрова, Ярославля. Можно сказать, что армия Наполеона была окружена со всех сторон партизанскими отрядами. Они соблюдали особые правила: передвигались больше по ночам, проселками, либо даже тропинками, без всякого шума. Переходы делали быстрые; отдыхали или в лесах, или в оврагах, не выставляя передовых постов. Никто, кроме начальника, не знал, куда идет отряд и зачем. Получив сведение, что неприятель близко, начальник отряда выезжал на рекогносцировку, старался высмотреть окрестную местностью, силу противника, и потом или делал нападение, или давал знать ближайшим отрядам; иногда же посылал донесение в главную квартиру, – все это, смотря по силе противника. Посылки делались через офицеров и крестьян. Крестьяне часто приходили к партизанам, водили их по лесам и трущобам, находились в розысках, водили сдавать пленных, получали ружья, патроны, чтобы вместе бить врагов. Налеты партизаны делали быстро, неожиданно и с разных сторон. Тут уже позади не давали. Особенно страшно было попасться Фигнеру.

Главнокомандующий приказал усилить отряд Давыдова: ему дали еще два казачьих полка – 1-й Бугский и Тептярский. Став теперь смелее, он сделал 12-го числа поиск к Вязьме, и на рассвете, в виду города, атаковал неприятеля, который прикрывал транспорт провианта и артиллерийских снарядов. Случилось то, чего не ожидал и сам Давыдов: 270 солдат и 6 офицеров положили оружие; 100 человек легло на месте; досталось в добычу: 20 подвод с провиантом и 12 артиллерийских повозок со снарядами. Сейчас же две фуры с патронами и 340 ружей пошла на руки калужским ополченцам. Дня через два, утром, казачьи пикеты заметили, что от села Тарбеева двигается множество фур, покрытых белым холстом. Давыдов проскакал вперед, и ему показалось, что целый флот идет на парусах. Гусары и казаки помчались наперерез. Передние ударили на прикрытие; французы, выстрелив из пистолетов, обратились в бегство, но бугцы успели их поймать. Партизаны взяли: 260 конных рядовых, 2 офицеров и 20 фур с овсом и хлебом. Французский губернатор, назначенный Наполеоном, жил тогда в Вязьме, так что все описанные дела происходили у него под носом. Он решился действовать: разослал везде циркуляры с описанием примет Давыдова и строгим приказанием поймать его и расстрелять. Затем, собрав из разных команд сильный отряд, до двух тысяч, поручил одному из своих старших офицеров непременно разбить партию Давыдова и его самого доставить живым или мертвым. Давыдов обо всех этих распоряжениях отлично знал, и вовремя получил сведения о движении неприятеля. Первым его делом было, что называется, запутать свой след, и он сделал это так ловко, что его не сыскали бы гончие. Давыдов рассчитывал свои движения таким образом, что французы непременно должны были разбиты. Так и случилось: в начале октября, в два раза, он разбил их под Вязьмой. Тут много помог Давыдову высланный в его распоряжение еще один Донской полк, Попова 13-го, состоявший из пяти сотен доброконных казаков. Прежде чем пустить его в дело, Давыдов обучал казаков по-своему, а именно: по первому сигналу вся партия должна рассыпаться; по второму – каждый казак скачет наутек, верст 8–10, иногда даже 20, и потом уже поворачивает на сборный пункт, который ему заранее известен.

Были и неудачи; Давыдов сам о них рассказывает в своих записках. Когда Наполеон уже двигался обратно по той же самой дороге, по которой пришел в Россию, наши партизаны шли рядом с неприятелем по боковым дорогам и, следя за каждым его шагом, доносили все, что видели, не пропускали случаи самим выскочить на большую дорогу. В начале ноября Наполеон, оставив Смоленск, двигался к Красному. На рассвете разъезды дали знать, что неприятельские колонны тянутся между Никулиным и Стесною. Партизаны полетели на большую дорогу и покрыли ордой расстояние на несколько верст. Неприятельская колонна приостановилась, чтобы подтянуть свой хвост; граф Орлов-Денисов, главный начальник всех партизанских отрядов, приказал сделать удар. Партизаны затоптали всех отсталых, взяли в плен двух генералов, отбили 4 орудия и множество повозок. Но вот подошла старая гвардия, посреди которой находился сам Наполеон. Солнце стояло на полдень; в воздухе тишина и только гулко отдавалась мерная поступь тяжелой пехоты. Французы, заметив присутствие партизан, взяли ружье под курок и гордо продолжали свой путь, не прибавляя шагу. – Как ни старались наши оторвать хоть одного солдата – нет: это не люди, а гранитные стены, твердые, несокрушимые. В высоких медвежьих шапках, в синих сюртуках с белыми ремнями и красных султанах с эполетами, они красовались, как мак среди снежного поля: поступь свободная, осанка грозная – и смерть их не брала. Казаки славных партизанов Давыдова, Сеславина, Фигнера – тут спасовали. Будь регулярная кавалерия да несколько рот конной артиллерии, французы так бы не прошли. Часть казаков рассыпались по дороге ломать мостки, портить гати; другие кружились возле; граф Орлов-Денисов, окруженный ординарцами и ахтырскими гусарами Давыдова, гарцевал на своем рыжем коне перед самым фронтом колонны. Полковники, офицеры, урядники и простые казаки бросались вперед, с намерением хотя бы ущипнуть француза, – напрасно: колонны валили одна за другой, и гвардия Наполеона проходила среди казачьей толпы, как 100-пушечный корабль проходит среди рыбачьих лодок – гордо и спокойно.

Артиллерийский капитан Фигнер с самого начала войны с Наполеоном готовился к смерти. Он ежедневно посещал церкви, крепко молился и плакал. Наполеона, как главного виновника войны, возненавидел. Когда французы заняли Москву, Фигнер отпросился у Главнокомандующего и пошел пешком в столицу. Днем бродил по городу, одетый то во фраке, то в сермягу, пробирался в дома, занятые французами, высматривал, что было ему нужно, а по ночам нападал с крестьянами и побивал их без жалости. Говорят, он хотел убить Наполеона. Вернувшись в армию и получив партизанский отряд, Фигнер действовал с ним вокруг Москвы. Он истреблял продовольствие, нападал на фуражиров, взрывал зарядные ящики, отбивал орудия и при всем давал Главнокомандующему самые верные сведения о том, что делается в Москве и под Москвой. Всякое движение неприятеля было ему известно. Солдаты переносили голод и холод; двигались по ночам, как волки, в лесах, не зная иного приюта. Сам Фигнер не раз переодевался во французский мундир и переговаривался с неприятелем. Тут он узнал такие секретные распоряжения, о которых нельзя было узнать через шпионов. Однажды Фигнер, переодетый кирасиром, в белой шинели, поставил скрытно свой отряд в лесу, а сам выехал на просеку и остановился в тени на опушке леса. Скоро раздался конский топот и показались французские кирасиры в колонне по шесть. Фигнер сам их окликнул по-французски: кто идет? Тогда фланговый офицер подъехал к нашему партизану: они поговорили и разъехались как ни в чем не бывало. Сейчас же отряд прошел глухими и топкими тропинками довольно большое расстояние, и остановился вторично; коней расседлали. Фигнер с двумя уланскими офицерами поехал дальше. Один из этих улан немного знал по-французски и Фигнер приказал ему отвечать и за себя, и за товарища, если встретятся французы. Действительно, как только выехали из леса, все трое увидели кругом села большой французский лагерь. «Пойдем к ним», – сказал Фигнер и пустил коня рысью. Офицеры не отставали. Часовой даже не остановил их: ему и в голову не могло прийти, чтобы это были русские. Подъехали к тем же кирасирам. Фигнер пожелал им доброго утра и начал разговор; а наших улан окружила другая кучка, засыпая их вопросами. Жутко приходилось этим бедным уланам. Наконец, Фигнер распрощался, повернул лошадь назад и уже порядочно отъехал, как вдруг опять возвратился к знакомым кирасирам, спросил еще что-то и хладнокровно отправился в лес к своему отряду. В другой раз он взял с собой гусарского поручика Орлова, и оба во французских мундирах отправились в село Вороново, где стоял авангард Великой армии. Тут же была и главная квартира Мюрата. Через цепь ведетов им удалось пробраться незаметно, но на мосту, перед самыми биваками, их окликнул часовой и потребовал отзыва. Фигнер, вместо отзыва, – он его, конечно, не знал – стал ругать часового, за то, что он не знает службы, не умеет спрашивать; часовой испугался, а Фигнер с Орловым проехали спокойно на биваки. Тут он подъезжал ко многим офицерам, разговаривал с ними и, выпытав, что надо было, вернулся назад. На мосту Фигнер еще раз дал наставление часовому, как следует спрашивать, и, отъехав с полверсты шагом, оба партизана проскакали через цепь в карьер.

Партизанские действия наносили неприятелю большой вред. Трудно, наверное, сказать, сколько потерял Наполеон своих солдат за время стоянки в Москве, но Кутузов доносил государю, что за 10 дней было захвачено более пяти тысяч. А сколько осталось убитыми, раненых? Может быть, не менее того. Особенно тяжко доставался французам фураж для лошадей. Их отряды, рассылаемые за сеном, истреблялись или партизанами, или крестьянами. Наполеон отдал приказ, чтобы за фуражом посылались сильные отряды, с артиллерию, но от этого ослаблялись его главные силы. Вместо отдыха, который сулили войскам, их служба становилась горше, чем была в походе. Часть французской армии, которая занимала Москву, в особенности гвардия, успела отдохнуть; она запаслась теплой одеждой, ела солонину, сухари; была и водка. Те же войска, которым пришлось стоять не в самой Москве, бедствовали страшно. Солдаты французского авангарда несли тяжелую аванпостную службу, делали далекие фуражировки, а ели крупу и конину. Если попадалась изредка рожь, либо пшеница, то они толкли зерно на камнях и варили из него похлебку; соли почти не было: вместо соли клали порох, а вместо масла – сальные свечи. Дров тоже не было, и в сырые, холодные ночи солдаты дрогли от стужи, заболевали и уходили из строя. Лошади перебивались соломой, которую тащили с крыш, но и такую не всегда могли достать.

Летучие партизанские отряды не только действовали сами, но и поднимали на борьбу с врагом мирных поселян. Они раздавали им оружие, научали, как действовать, помогали и выручали их в беде. Крестьяне сражались не хуже настоящих воинов и немало истребили врагов. Первой поднялась Смоленская губерния. Тут крестьяне перехватывали фуражиров, шпионов, мародеров, которые бродили в тылу Наполеоновской армии; мещанин Манчинков захватил курьера с важными бумагами и получил за это крест. По разорении Смоленской губернии, крестьяне стали собираться в отряды и действовать общими силами. Такие отряды причиняли неприятелю столько же вреда, сколько и партизанские налеты. В особенности прославилась дружина майора Емельянова, воина Суворовских времен. В его дружине были и дворяне, и крестьяне. Сражались они сначала пиками и косами, но потом у них появилось огнестрельное оружие, добытое у неприятеля же. Емельянов устроил особые маяки, с которых подавались сигналы; колокольный звон давал знать – уходить ли из домов, собираться ли в бой или быть на страже. В стычках Емельянов всегда бился впереди и в одной жаркой перестрелке был поражен насмерть пулей. Между сычевскими поселянами был еще известен бурмистр сельца Левшина, что на Вяземской дороге. Однажды неприятельская партия вошла в это сельцо и заняла избу. Бурмистр послал созывать народ, а сам припер в избе двери. Испуганные французы стали стрелять сквозь двери и ранили насмерть отважного бурмистра. Сбежались крестьяне и заставили французов сдаться. Чувствуя, что приходит смерть, левшинский бурмистр просил земляков пощадить пленных французов, не мстить за него и сам умер. В Гжатском уезде прославился своими подвигами партизан Самусь. Он служил в Елисаветградском гусарском полку, был ранен в деле под Смоленском и оставлен на поле битвы.

Кое-как добрался он до соседней деревни, излечился и поднял соседний народ. В отряде Самуся считалось до 2 тысяч конных и пеших ратников, и, что всего удивительнее, у них была пушка, отбитая у французов же. Самусь, истребив со своим отрядом более 3 тысяч неприятелей, сделался известен графу Милорадовичу, который произвел его в унтер-офицеры и хлопотал о нем дальше. Сражались за родину дворяне, мещане, крестьяне и отставные солдаты, – все звания, все сословия, всякий по своему достатку и силам. В числе смолян, поднявшихся на брань, были одними из первых помещики Энгельгардт и Шубин. Отставной подполковник Энгельгардт, проживая в своей пореченской деревеньке, помогал казакам истреблять бродячие шайки французов, а Шубин напал с казанскими драгунами на неприятельских мародеров, причем захватил 20 человек в плен. Двоим мародером удалось уйти в Смоленск, и здесь они донесли своему начальнику о всем случившемся. На Энгельгардта также сделан был донос. Его привезли в Смоленск, посадили в тюрьму и приговорили к смертной казни.

Перед исполнением приговора французы стали его прельщать полковничьим чином и уговаривать, чтобы он перешел к ним на службу. Энгельгардт сорвал с себя платок, которым завязывали ему глаза, и сказал с негодованием:

«Стреляйте в меня поскорее!». Французы сначала ранили его в ногу, но ни боль, ни льстивые обещания не поколебали твердости духа русского дворянина. Тогда французы дали по нему залп: из 18 пуль 2 попали в живот, одна в грудь. Энгельгардт еще дышал, и один солдат пристрелил его в висок. Шубина тоже расстреляли, так как он, подобно Энгельгардту, наотрез отказался перейти к французам.

Вслед за Смоленской губернией поднялись Калужская, Московская, Владимирская и Тверская. В этих губерниях подвиги сельских партизанов были труднее, потому что приходилось иметь дело с неприятелем более сильным, лучше вооруженным и смелым. А потому здесь крестьяне действовали и крепко стояли друг за друга. Малейшая угодливость французам считалась изменой. Однажды крестьяне какой-то глухой деревни встретили французов хлебом-солью. Когда они явились вместе с прочими в церковь и подходили к кресту, священник укорял их следующими словами: «Зачем вы сюда пришли? Вы не наши. Вы предали православных, а приняли врагов; как желанных гостей».

Крестьяне устыдились своего малодушия. Вообще, они вели малую войну так же, как и настоящие партизаны. За околицей, на высоких местах, ставили стражу; чуть увидят неприятеля, да еще и в малых силах, крестьяне обходили его и старались накрыть так, чтобы никто не ушел; если же неприятель был силен, то стража давала знать в ближайшее село. В случае опасности били в набат, по которому все малые команды спешили на сборное место. Каждая команда имела своего партийного начальника. В свалке крестьяне били врагов с ожесточением и брали в плен неохотно, потому что их надо беречь и потом водить в сдачу, да и, кроме того, народ был очень озлоблен. Добычу, какая случалась, делили всегда поровну, по-братски; но, надо сказать правду, добыча мало привлекала бойцов; не жадность, а любовь к родине и месть к врагу ополчили народные силы. Когда, в конце сентября, французы заняли город Богородск, крестьяне села Павлова, отправив свои семьи и пожитки в леса, положили на миру «сражаться с неприятелем, чтобы умереть или отомстить злодею за осквернение святых церквей и прочих святнь». Начальником партии павловцы выбрали Герасима Курина, так как он «во всех делах имел особую расторопность и смелость». Снабдив свою партию оружием, Курин повел войну по всем правилам искусства. 25-го сентября французы появились на другой стороне Клязьмы, в 4 верстах от Павлова. Курин перевел партию через реку и повел ее вперед. Многие оробели, потому что дело им было необычное. Курин ободрил их словами: «Вы народ веры русской, вы – христиане православные! Постарайтесь умереть за веру, за Царя! Что же мы за христиане, если не пострадаем за веру? И Государь наших сердец, что родной наш отец, без награды не оставит, коли про нас спознает…». Ратники пошли смелее; неприятель скрылся в лесу, оставив в руках партии две повозки и десяток ружей. На другой день Герасим сделал набег на деревню Грибову, за 3 версты от Павлова и прогнал французов, которые хотели зажечь эту деревню. После этого Курин отбил у французов два стада скота, да, кроме того, опрокинув неприятельских фуражиров, гнал их на несколько верст; 15 человек осталось убитыми; захвачено 8 парконных повозок с хлебом. После таких подвигов неприятель стал посылать на фуражировку большие отряды, и одним из них двинулся как раз на Покров, в село Павлово. Ополченцы собрались в церковь, отстояли обедню и молебен, а потом простились друг с другом и дали клятву перед Богом – не выдавать своих.

Всех ополченцев было не менее 5 тысяч, в том числе 500 конных. Курин убеждал православных людей «постоять за Отечество и за дом Пресвятой Богородицы, против врага, угрожавшего не только сжечь дома, но и содрать кожу с людей». Отряд разделился на три части: конница, под начальством старосты Стулова, пошла в засаду по пути на деревню Грибово; тысяча пеших спрятались за селом, а остальные, под начальством самого Курина, скрылись в селе. Во 2-м часу после обеда неприятель вошел в Грибово и выслал к Павлову два эскадрона: один остановился, не доходя села, а другой расположился на площади. Курин был уж тут. Он получил от командира приказание собрать муку, крупу и овес – за все обещано заплатить по вольной цене. Курин отвечал, что все будет исполнено, и послал приказ Стулову напасть на эскадрон, стоявший за селом, а сам завел неприятеля с площади в крестьянский двор, приказал завались ворота и подал сигнал к нападению. Французы были истреблены почти до единого. Староста Стулов тоже успел в своем деле: разогнал эскадрон и преследовал его до Грибово, но тут наткнулся на главные силы французов, которые заставили его отступить вплоть до Павлова и, по его пятам, ворвавшись в селение, окружили наших ратников.

Тогда появилась на выручку пешая засада: выскочив из оврага в тылу у французов, она так их огорошила, что они бросились в бегство. Победителям досталось в этот день 20 паркованных повозок с лошадьми, 25 ружей, 120 пистолетов и 400 сумок с патронами. Наполеона страшно пугала эта война, и, правда, нет ничего страшнее народной войны.

Не зная русских людей, он писал и рассылал прельстительные воззвания, в которых обещал мирную и спокойную жизнь, зазывал крестьян на московские рынки, где у них все будет покупаться по вольной цене и за большие деньги.

Однако русские люди остались верны престолу и не пошли на измену. У них были свои увещания, от своих властей, призывавших на борьбу до последнего, и эти увещания приходились им больше по душе: в них говорилось то же самое, что у каждого было на уме и на сердце.

Асландузская победа и взятие Ленкорани

Как ни труден был для России Двенадцатый год, но он был еще труднее для стран закавказских. Только недавно единоверная нам Грузия признала «белого» царя своим государем, и Россия переступила Кавказские горы для того, чтобы устроить эту несчастную страну, защитить ее от набегов соседей, от покушений персиян. Царство Грузинское, некогда грозное, было теперь окружено мелкими владениями татарских ханов, отчасти независимых, отчасти признавших власть шаха персидского. Все эти разбойничьи ханы привыкли к своеволию, грабежу, хищническим набегам, а тут стал среди них враг новый, сильный, взявший под свою защиту такую легкую для них добычу, как царство Грузинское. Не только встрепенулись мусульмане; испугались французы, англичане. Их послы явились в Персию, доставили пушки, ружья, патроны, сукна на обмундирование солдат; иностранные офицеры взялись за обучение персидского войска, а персидский шах, подсылал тайно лазутчиков, мутил мелких татарских владетелей и поднимал их против русских. Некоторые из них уже считались в подданстве России, другие – только под ее покровительством, а были и такие, которые, лишившись своих владений, в наказание за измену, скитались бездомовниками, например: ханы бакинский, дербентский, кубанский. В то время, когда мир с Персией висел, как говорится, на волоске, Россия, напрягая все свои силы для борьбы с Наполеоном, ничем не могла помочь далекому краю – ни войском, ни деньгами. Она сама во всем нуждалась; и нашим ничтожным силам, заброшенным на Закавказье, пришлось вынести на своих плечах всю тяжесть неравной борьбы. Здесь один – два батальона уже считались сильным отрядом; продовольствие для войска приходилось добывать силой; пересылку с Россией затрудняли горцы, а кругом – народ хищный и к тому же, как истые азиаты, лукавый, слова не держат: пообещают и надуют. Труден был Двенадцатый год.

Персияне держались особого способа войны. Они не выходили в открытое поле, как некогда в старину, а вели войну больше похожую на разбой: отбивали скот, уводили оплошных жителей, переправляя их поспешно за реку Аракс, отбивали табуны лошадей и т. д. К счастью, в ту пору на страже Закавказья стоял молодой генерал Котляревский, сын священника, родом из Харьковской губернии, хотя настоящий его родиной следует считать Кавказ, где он провел свою юность и получил первый офицерский чин. Смелый в бою, даже дерзкий, он не знал, что такое страх перед неприятелем; грозный и настойчивый по отношению к татарским ханам, он держал их в руках, внушая уважение и страх к силе русского оружия; солдаты его боготворили и готовы были всюду за ним следовать. Имя Котляревского стало страшно хищным соседям; перед ним трепетали ханы, враждебные России, уважали и были спокойны дружелюбные к ней. В половине августа 1812 года сын персидского шаха, Абас-Мирза, появился с многочисленным войском на берегах реки Аракса. Он то переходил эту реку, то переправлялся обратно, как бы поддразнивая русских; то начинал мирные переговоры с Главнокомандующим, то прерывал их своими, ни с чем несообразными требованиями. В то же время отдельные отряды персиян расходились в разные стороны, грабили соседние ханства и возмущали жителей против русской власти. Главнокомандующим Кавказского края был в то время генерал Ртищев, человек миролюбивый; он надеялся путем переговоров урезонить персиян. Котляревский же, который стоял в это время со своим отрядом в пограничном ханстве Карабагском – нынешней Эриванской губернии, – думал совсем иначе: он говорил, что персиян нужно сначала побить, а потом уж толковать о мире. Случилось так, что Ртищеву пришлось уехать в Тифлис, где грузинский царевич Александр поднял мятеж; Котляревский остался лицом к лицу с нахальным противником. Абас-Мирза задумал с главными силами идти к Тифлису через Талышинское ханство, на соединение с царевичем Александром, а отдельными отрядами удерживать Котляревского в Карабаге. Удайся этот дерзкий поход, – за ним последовало бы восстание всех закавказских народов и потеря Грузии. Котляревский решился на отчаянное дело: предупредить нападение Абас-Мирзы и самому его атаковать, несмотря на то, что в его распоряжении находилось всего 3 батальона пехоты, 6 орудий и 500 казаков, тогда как Абас-Мирза располагал 30 тысячами, в том числе 14 тысяч сарбазов, т. е. обученных регулярному строю. Это войско было расположено лагерем, недалеко от укрепления Асландуз, по ту сторону Аракса.

18-го октября в лагере на речке Аг-Углане раздался барабанный бой, означавший легкий поход. Следовало взять с собой на 4 дня сухарей и по 40 патронов; шинели оставить. Когда отряд был готов, Котляревский вошел в середину и сказал солдатам: «Братцы! Нам нужно идти за Аракс и разбить персиян. Их на одного десять, но храбрый из вас стоит десяти, а чем более врагов, тем славнее победа. Идем же, братцы, и разобьем». – Отряд тронулся; впереди шел проводник Мурат-хан, который взялся указать дорогу и брод через реку Аракс. Котляревский рассчитывал напасть на неприятеля ночью, но чтобы обойти его караулы, надо было переправиться выше лагеря верст на 15, что составляло суточный переход почти в 70 верст. На другой день, на заре, войска начали переправу. Первое орудие прошло благополучно; второе провалилось в яму с людьми и лошадьми. Людей-то вытащили, а орудие оставили. К счастью, других остановок не было. На противоположном берегу отряд собрался, построился в каре и тронулся вперед. Казаки и татарская конница рысили впереди, забираясь в тыл неприятеля, т. е. со стороны Персии. На пути попадались персияне – их брали без выстрела. Наконец показался персидский лагерь и часть войска, бывшего на учении. Рассказывают, что Абас-Мирза, сидя у своей палатки с английским офицером за чашкой кофе, сказал: «Вот какой-то хан едет ко мне». Англичанин посмотрел в трубу и отвечал: «Нет, это не хан, а Котляревский». Тогда Абас-Мирза сердито ответил: «Пусть лезут поросята на нож». В лагере, разумеется, никак не ожидали столь смелого нападения. Русские уже были совсем близко, когда персидские солдаты бросились врассыпную. Однако офицеры успели их удержать и стали строить в колонны. Наш отряд подвигался в трех каре, с растянутыми передними фасами, каждый в четыре взвода; между взводами – орудия; на флангах первого и третьего каре – егеря, а между каре – конница. Котляревский скоро заметил, что бывший за лагерем курган занят лишь конницей; он занял курган и открыл по лагерю огонь. Абас-Мирза поздно спохватился, что сделал ошибку.

Теперь он выступил со всеми своими войсками, направляя их в обход, чтобы отрезать русских от Аракса. Котляревский оставил наверху по одному фасу и орудия, а с прочими войсками спустился на встречу персиян. Грянуло громовое ура, началась штыковая работа, и такая страшная, что персияне недолго выдержали и бросились спасться за речку Дараурт; 36 фальконетов, весь персидский лагерь со многими сокровищами и снарядами, 400 тюков английских патронов достались победителям; артиллерия, благодаря быстроте своих коней, успела ускакать. Котляревский, расположившись в персидском лагере, обдумывал свои дальнейшие действия, как привели к нему русского унтер-офицера, бывшего в плену у персиян. Он принес персидское знамя и вызывался провести скрытно наш отряд той стороной, где не было у неприятеля пушек. – «На пушки, братец! На пушки!» – вскричал Котляревский, вскочив с того самого стула, на котором час назад сидел Абас-Мирза.

В это же время персидский принц, «подобный Александру Македонскому», как величали Абас-Мирзу персияне, успел устроиться возле укрепления Асландуза, расположенного при впадении речки Дараурт в Аракс (см. План сражения при Асландузе). Отсюда он стал высылать стрелков и артиллерию, чтобы беспокоить русских. Ночью явились в наш отряд перебежавшие пленные и сказали, что из персидского лагеря разосланы гонцы собрать все рассеянные за Араксом отряды. Это известие ускорило решимость Котляревского: в ту же ночь войска выступили к Асландузу и до рассвета переправились через реку Дараурт.

Котляревский выслал казаков к реке Аракс, пресечь дорогу беглецам. Разделил остальные войска на три части, имея в виду охватить неприятеля с трех сторон: 7 рот грузинских гренадер шли со стороны Персии, егеря обходили с левой стороны, резерв следовал вниз по течению Дараурта. В глухую, темную ночь тихо подвигались русские отряды к Асландузу: малейший шепот был строго запрещен. Персияне, по своей беспечности, даже не расставили пикетов; они сидели возле костров, и вдруг, точно во сне, увидели над собой блеснувшие штыки, суровые лица мохнатых гренадер. Раздались вопли ужаса и отчаяния; снова грянуло ура, и началось кровопролитие: персияне падали под ударами штыков; гренадеры, не взирая на мольбы, косили целые батальоны, как сухую траву. Сам Котляревский кричал: «Полно, полно, гренадеры! Довольно!» – его не слушали солдаты, озлобленные хищными повадками азиатов. Вдруг генерал слышит жалобный вопль: «Котляревский! Спаси меня! Я Араслан-хан!» Это был один из храбрейших воинов персидской армии, командовавший полком конницы. Котляревский бросился в толпу и спас ему жизнь. В эту страшную ночь напал столбняк на самых храбрых. Кто-то закричал: «В Асландуз, в укрепление!» И вся персидская армия бросилась туда, как стадо перепуганных овец. Оно было обнесено палисадами и окружено двумя глубокими рвами. Однако Котляревский по следам врагов ворвался в укрепление и мигом его взял. Сам Абас-Мирза едва ускакал по направлению к Тавризу, с конвоем из 20 человек. В деле под Асландузом наши взяли 11 пушек, 5 знамен и 600 пленных; раненных и убитых подобрано 9 тысяч. Неприятельские пушки оказались английского изделия и имели такую надпись: «От короля над королями – шаху над шахами, в дар», что означало подарок короля Англии. Наши потеряли всего 127 человек. С поля битвы генерал отправил в Тифлис донесение, которое начиналось следующими словами: «Бог, ура и штыки даровали и здесь победу войскам всемилостивейшего Государя». В два дня укрепление Асландуз было разрушено и Котляревский возвратился за Аракс.

План сражения при Асландузе

Главнокомандующий, получив подробное донесение о победе при Асландузе, донес государю, испрашивая Высочайшей милости на награждение Котляревского следующим чином и Георгиевским крестом 3-го класса. Государь немедленно подписал его производство в генерал-лейтенанты и повелел изготовить патент на Георгиевский крест; Главнокомандующий получил Александровскую ленту. Добрый Ртищев никогда не мог забыть, кому он был обязан этой наградой.

Хотя Асландузская победа и дала хороший урок персиянам, но Котляревский не считал войну оконченной. Персияне оставались еще в Талышинском ханстве, составляющем ныне часть Шемахинской губернии, где они утвердились во время переговоров и где, при помощи англичан, сильно укрепили Ленкорань. Война могла окончиться только взятием Ленкорани, – так понимал Котляревский и стал готовиться к новому походу. Пока подошли к нему подкрепления, наступил декабрь. 17-го числа отряд, силой в полторы тысячи пехоты, 470 казаков, при 6 орудиях, выступил из лагеря. За рекой Араксом тянется верст на 80 Мунганская степь. Солдаты то вязли по грудь в болотах, то попадали в снежные сугробы. Ветер, гуляя на просторе, крутил снежные вихри, заметавший человеческий след; шли на ощупь, полагаясь больше на Бога, чем на проводников. За 4 дня до праздников отряд вступил уже в границы Ханства. Персидская конница, увидев приближение русских, разбежалась, и отряд подошел к крепости Аркеван. Персидский гарнизон бросил укрепление. Нашим достались все орудия, снаряды, порох и патроны. Войсковой старшина Краснов нагнал беглецов верст за 15, причем отбил у них до 600 лошадей. Заняв крепость небольшим гарнизоном, Котляревский двинулся дальше, присоединив к себе по пути небольшой отряд моряков, под начальством Веселого, и на 2-й день праздника стал под Ленкоранью. Грозно поднимались ее высокие валы; еще выше стояли каменные стены, между зубцами которых выглядывали жерла орудий; вокруг крепости на далекое расстояние расстилалась болотистая, безлюдная, печальная равнина. Четыре тысячи отборных воинов, под начальством сардаря Садык-хана, засели за стенами Ленкорани. Котляревский приказал сейчас же устроить батареи и открыть канонаду, а на другой день утром послал сардарю письмо: «Какой вы ни на есть отличный полководец, и все же не лучше Абас-Мирзы, и вóйска у вас не больше, чем у него. У меня же те самые солдаты, которые разбили Абас-Мирзу. И чтобы не проливать даром крови, сдайте крепость. Через три часа ожидаю ответа». На это письмо сардар отвечал: «Напрасно вы, генерал, думаете, что несчастие, которое случилось с моим государем, должно служить мне примером. Один Бог располагает судьбой и знает, кому пошлет Свою помощь!» – Началась пальба из всех пушек и одной мортиры, свезенной с русского корабля, стоявшего на взморье. Однако ядра увязали в земле, не причиняя веркам никакого вреда. Котляревский попробовал еще одно средство: он отправил всем защитникам увещание, в котором писал, что «русский солдат, не имея ни жены, ни детей, ни богатства, вступил на службу Государя лишь с одной чистой душой и с намерением положить свою жизнь ради победы. А у вас, у всякого, есть жена, дети, родственники и всякое имение. И теряете вы больше, чем мы. Пощадите же себя, ваших жен и детей, ваше имущество. Я и мои войска не отступим от крепости, не покорив ее оружием». Ответа не было. Тогда Котляревскому оставалось выбирать между победой и смертью: «…ибо отступить от крепости, – по его мнению, – значило бы, посрамить честь русского оружия и имени». Он написал следующий приказ: «Решаюсь приступить к этому последнему средству и даю знать о том войскам. Считаю нужным предварить всех солдат и офицеров, что отступления не будет. Нам должно или взять крепость, или всем умереть, – затем мы сюда присланы. Докажем, храбрые солдаты, неприятелю, что русскому штыку ничто противиться не может. Не такие крепости брали русские и не у таких неприятелей, как персияне: сии против тех ничего не значат. Предписывается всем первое: послушание; второе: помнить, что чем скорее идет на штурм и чем шибче лезешь на лестницы, тем меньше терпишь урону.

Опытные солдаты сие знают, а неопытные поверят; третье: не бросаться на добычу под страхом смертной казни, пока совершенно не окончится штурм, ибо прежде конца дела, на добыче напрасно солдата убивают»… В особой диспозиции было сказано: «Барабанщикам тревоги не бить, пока люди не будут на стенах; когда все батареи и стены будут заняты, то в середину крепости без приказания не ходить, а бить неприятеля картечью из пушек и ружей. Не слушать отбоя, – его не будет, пока неприятель совершено истребится, и если и ударят отбой, прежде чем будут заняты все стены и батареи, то считать оный за обман, такой же, как неприятель сделал в Асландузе. Если же, сверх чаяния, которой либо колонны люди замнутся идти на лестницы, то всех будут бить картечью со своих батарей». – Для предстоящего штурма отряд был разделен на три штурмовых колонны: в первой, под начальством полковника Ушакова, шесть рот грузинских гренадеров; во второй – 350 человек Троицкого полка; в третьей – 300 егерей, под командой майора Терешкевича; одна рота Грузинского полка назначалась для фальшивой атаки. Каждой колонне точно указано, по какому направлению идти, с какой стороны подниматься.

Накануне Нового года, в 5 часов утра, тихо выступил отряд, но не успел еще дойти до назначенных мест, как был встречен пальбой. Смело подвигаясь, войска спустились в ров и приставили лестницы. Тут персияне ожидали их с пиками, рогатинами, подсветами, ручными гранатами. Передние ряды были сброшены в ров. Ушаков свалился мертвый; многие офицеры уже убиты. Персияне все подваливали да подваливали – первая колонна остановилась во рву, не зная, что делать. Котляревский, стоявший на ближайшей батарее, заметил, что колонна гибнет; он сам бросился в ров и над трупом Ушакова ободрял растерявшихся солдат. Вокруг него валились люди; над крепостью стояла красное зарево от несмолкаемой пальбы и висевших по стенам решеток, напитанных смолой. Одна пуля засела храброму генералу в ногу. Придерживая рукой колено, он по-прежнему ободрял грузинцев и, указав на лестницы, громко крикнул: «Сюда!» – Солдаты бросились вперед, но в эту самую минуту неприятель всадил ему две пули, из которых одна раздробила челюсть. Обливаясь кровью, Котляревский упал на груду мертвых тел, но в то же время, в сладком забытьи, услыхал над головой победный крик русских и проклятия персиян. Храбрый майор Грузинского полка Абхазов с одной ротой этой же колонны успел овладеть неприятельской батареей и повернуть ее орудия в крепость. Персияне бросились отнять ее, но были встречены картечью; штыки покончили дело. Вторая и третья колонны также взяли назначенные им батареи; солдаты, в пылу боя, карабкались прямо на стены, хватались за дула неприятельских ружей… они подтягивались на них вверх, так как персияне не выпускали ружей. Когда все уцелевшие очутились в укреплении, начался отчаянный бой; ожесточенные солдаты дрались с остервенением – кололи штыками, били прикладами, палили в упор. Сардар пал в битве; с ним было убито еще 10 ханов. Персияне, не видя иного спасения, стали кидаться через стену, в речку Ленкорань; но на другой стороне их ожидали два орудия, заряженные картечью; они повернули вправо и наткнулись на роту с орудием, назначенную для фальшивой атаки. Несчастные беглецы попали под перекрестный огонь; речка окрасилась кровавым цветом от множества убитых. Всего потеряли персияне 3700 человек; у нас убито 300 да ранено 500, т. е. более, чем половина всего отряда: в штурме участвовало 1400 человек. В крепости взяли 8 орудий, булаву сардаря и магазин с провиантом. Из захваченных бумаг узнали, что Абас-Мирза дал такой приказ сардарю: «Ежели и целые горы войска станут против тебя, то не колебайся, а защищай до последней капли крови сей ключ к сердцу Персии». Тотчас по взятии крепости, густой снег покрыл землю, политую кровью русских, что послужило добрым знаком на будущее.

Печально возвращался победоносный отряд в Карабаг. Офицеры и солдаты, опустив головы, мрачно шли за носилками, на которых лежал страдалец Котляревский. И чуяло сердце кавказцев, что молодой генерал не будет больше водить их к победам. Они были правы: штурмом Ленкорани закончилась служба Котляревского, в расцвете его жизни и громкой славы. Награжденный Георгием 2-го класса, 30-летний генерал-лейтенант должен был покинуть дорогой ему Кавказ, своих друзей, сподвижников и кавказских солдат для того, чтобы прожить еще 39 лет в уединении и тяжких страданиях. А на Кавказе скоро был заключен славный Гюлистанский мир, по которому Персия навсегда отказалась от всех ханств, составляющих почти все нынешнее Закавказье.

Выступление Наполеона из москвы

Как только французы вошли в Москву, она загорелась. Сперва загорелись москательные лавки и Гостиный двор, потом запылал в Земляном городе каретный ряд, который подожгли сами хозяева. Погасить пожар не было никакой возможности; пока тушили в одном месте, начинало гореть где-нибудь по соседству. Пламя, врываясь в улицы, поднималось клубом ввиде огненного вихря под городские строения и перебегало с крыши на крышу, истребляя в один миг прожорливым змеем то, что люди копили веками. Когда было поймано несколько русских поджигателей, Наполеон махнул рукой: «Ну, теперь Москва погибла! Нечем мне наградить свою армию!» Первое время Наполеон жил в Кремле, но загорелись дворцовые конюшни, запылала арсенальная башня; несколько головешек упали на двор, где стояли зарядные ящики всей гвардейской артиллерии. Тогда генералы уговорили Наполеона выехать. Он вышел из Кремля пешком, спустился к реке и тут приказал подвести верховых лошадей себе и своей свите. За ними шла гвардия, кроме одного батальона, оставленного в Кремле; солдат московской полиции служил проводником: он шел впереди, хотя не знал, куда ведет, не узнавая улиц, – все сгорело или разрушилось. Вечером кое-как добрались до Петровского дворца, где стоял биваками 4-й корпус.

На четвертые сутки огонь стал утихать и то потому, что нечем было гореть: три четверти Москвы лежали в развалинах. Узнав, что пожар прекратился, Наполеон опять переехал в Москву. Это было 6-го сентября. На пути, между биваками, он видел нищету рядом с роскошью. Горели костры из дорогой мебели, картин, книг, святых икон – и на этих кострах варилась конина; на земле валялись в кучах головы сахару, мешки с кофе, разные пряности, а хлеба не было.

Наполеон оставляет Кремль

Повсюду были видны следы грабежа, насилия, бестолковой корысти. Наполеон отдал приказ, чтобы не пускать солдат в Москву поодиночке, а наряжать командами, снабжая их свидетельствами, что они действительно посланы за припасами. Стали ходить в командах, то также забирали зря, а больше того потребляли без нужды все, что попадалось под руку. В то время, когда полк нуждался в хлебе, мясе или в овощах, фуражиры тащили вина, сахар или что-нибудь в этом роде. Войска терпели нужду не оттого, что не находили запасов, – их было много, но потому, что на первых же порах допустили беспорядок. В особенности потерпела французская конница от недостатка фуража; уже через три недели она стала никуда негодной. Французские генералы больше всего заботились о сбережении главной квартиры, т. е. Кремля, где находился император.

Тут постоянно находился один из гвардейских полков, отряжавший караулы и пикеты. Никому из русских не дозволялось входить в Кремль, за исключением тех, кого требовал сам Наполеон; часовые получили приказание, – в случае ослушания – стрелять. По всем стенам стояли цепи часовых; патрули ходили день и ночь внутри Кремля, – все равно как бы в виду неприятеля. – Наконец, вышел приказал, запрещавший и посылку команд, и велено было все припасы, находимые в городе, сдавать в магазины и оттуда уже выдавать войскам, по мере надобности. Если бы это было сделано в самом начале, то армия Наполеона не терпела бы такой нужды. Самая же главная беда заключалась в том, что грабежи и бесчинства породили своевольство, дисциплина исчезла. Солдаты перестали слушать своих офицеров; офицеры не оказывали уважение не только генералам, но даже императору. Грабежи продолжались, несмотря ни на какие приказы; даже гвардейские солдаты занимались мародерством, и Наполеон ничего не мог поделать, хотя бы и желал. Для поддержания в войсках бодрости духа, он ежедневно делал смотры. Так, 6-го октября, около полудня, он смотрел корпус Нея, незадолго перед этим прибывший в Москву. Уже с раннего утра была слышна в городе канонада, а во время смотра прискакал адъютант с донесением, что русские сделали нападение на авангард Мюрата, расположенный на реке Чернишне, в 60 верстах от Москвы. Наполеон был крайне встревожен и приказал сейчас же начать выступление. До последней минуты он все еще надеялся, что русский царь согласится на мир; при всяком удобном случае он старался завести об этом речь с Кутузовым и даже писал с нарочным к государю. Ответа не было: вместо ответа – нападение. За время шестинедельного пребывания в Москве Наполеон потерял до 30 тысяч человек – от пожара, болезней и партизанских действий, но в то же время он получил подкрепление почти в таких же силах, так что перед выступлением имел те же 105 тысяч и 600 орудий. Пехота, составленная из старых боевых солдат, успела оправиться от трудного похода; она находилась в отличном виде, но кавалерия, ослабевшая от бескормицы, совершенно потеряла свои боевые свойства; то же самое следует сказать и об артиллерийских лошадях. Французские генералы советовали Наполеону даже бросить часть орудий, он не согласился.

Два корпуса вышли в тот же вечер, гвардия и прочие войска – на другой день. Маршал Мортье должен был оставаться в Москве с 8 тысячами пехоты и конницы. Он получил приказание вооружить как можно поспешнее Кремль, собирать муку, картофель, капусту, водку и печь сухари. Наполеон в конце своего приказания приписал: «Быть может, я еще возвращусь в Москву». Однако, этим словам никто не поверил – ни генералы, ни солдаты. Выступавшие войска тащили на себе и за собой непомерную добычу. Если бы Наполеон двинулся налегке, он успел бы упредить нашу армию на пути от Калуги к Смоленску; но огромные обозы, да еще на изнуренных лошадях, замедляли поход на каждом шагу. За войсками ехали более 10 тысяч карет, колясок, дрожек, бричек и фур, нагруженных добычей; вместо продовольствия, маркитантки везли товары, посуду, серебро; тем же были наполнены артиллерийские повозки и госпитальные фуры; кавалеристы навьючили сверх сил своих жалких лошадей, а пехота еле двигалась под тяжестью ранцев и узлов. Это было не движение армии, всегда готовой к бою, а переселение народов со всем их имуществом. На протяжении 30 верст тянулись в 3–4 ряда артиллерийские орудия, потом казенные фуры и, наконец, пестрый, бесконечный обоз, вокруг которого толпилась другая армия из разного сброда. Тут были иностранцы со своими семействами, проживавшие прежде в Москве; потом, нестроевые, маркитантки, больные, раненые, женщины, дети – все это толкалось, толпилось, налезало друг на друга, производя тесноту и страшный беспорядок. Если случалось встретить по пути мост или гать, то обозы останавливались для того, чтобы пропустить вперед войска, и тут начиналось такое столпотворение, которое невозможно описать и которым отлично умели пользоваться наши партизаны: таких случаев они не пропускали. Медленное и бестолковое движение нагоняло на солдат уныние; самые лучшие войска стали терять необходимую бодрость и доверие. Наполеон должен был сносить терпеливо такой беспорядок, потому что у него не было запасено продовольствия, не было впереди магазинов и прокормить стотысячную армию, да еще в неприятельской стране, где поднялся весь народ – дело не легкое. Сам император тащил за армией несоразмерное число артиллерии и артиллерийских обозов; особые повозки везли, например, персидские и турецкие знамена, взятые в церквах столицы. Спрашивается: к чему он их тащил?! – Из Москвы идут на Калугу две дороги – «Старая» калужская и «Новая» калужская: первая – на Тарутино, где находилась наша армия, а вторая – правее, на Боровск и Малоярославец. Наполеон хотел обмануть русских, исполнив скрытное передвижение своей армии со Старой дороги на Новую, а именно: выйти по Старой калужской дороге, сделать верст 30 и проселками выйти на Новую, а потом через Малоярославец поспешно пройти на Калугу. Если бы это движение удалось, он отрезал бы нашу армию от Калуги и мог бы в ней зимовать, тем более, что там находились большие запасы продовольствия.

В случае чего, он мог отсюда идти на Смоленск, краем еще не разоренным. Таковы были выгоды этого движения. Для нас же было выгодно не допустить французов на Калугу, а заставить их идти в Смоленск по старой дороге, по которой они шли в Москву, через Можайск и Бородино. Это удалось благодаря бдительности партизан. 7-го октября генерал Дорохов, стоявший недалеко от Новой Калужской дороги, у Катова, донес фельдмаршалу, что неприятель, в числе 8–10 тысяч, появился у села Фоминского. Тогда Кутузов выслал корпус Дохтурова с придачей кавалерии и артиллерии. Эти войска выступили из Тарутинского лагеря 10-го числа утром. Дорога была скверная, грязная; артиллерия вязла по ступицы, так что батарейные орудия пришлось бросить. Пройдя 15 верст, Дохтуров заночевал, но скрытно, не разводя огней, и рассчитывал, с рассветом, неожиданно атаковать неприятеля у села Кáтова. Уже прошла полночь, надо было выступать, как прискакал партизан Сославин и привез важные вести. Он рассказал, что был за 4 версты от Фоминского, скрывшись в лесу, и видел самого Наполеона; пропустил мимо себя его свиту, за ней французскую гвардию и много других войск. Из числа отсталых Сеславин захватил несколько гвардейцев, а одного из них, самого расторопного капрала, привез с собой к Дохтурову. Этот капрал тут же и показал, что вышли они из Москвы четыре дня назад, что Мортье оставлен в Кремле, и что вся армия Наполеона идет через Баровск на Малоярославец. Этим известием Сославин не только разъяснил скрытное движение Наполеона, но спас отряд Дохтурова, который, наткнувшись на всю французскую армию, легко был бы разбит. Генерал Дохтуров сейчас же послал донесение фельдмаршалу, а сам повернул влево, чтобы поскорее занять Малоярославец. Услыхав, что Наполеон оставил Москву, Кутузов, потрясенный этим известием, зарыдал и, повернувшись к образу Спасителя, произнес: «Боже, Создатель мой! Наконец Ты внял молитве нашей: с сей минуты Россия спасена!». Тот же час были сделаны нужные распоряжения: Платову с казаками идти теперь же, остальным войскам готовиться. К вечеру 11 числа, Тарутинский лагерь опустел, тронулись даже обозы.

Вице-король, шедший в авангарде французской армии, успел захватить Малоярославец; Дохтуров немедленно его атаковал и вытеснил французов. С прибытием остальных войск вице-короля, а также других корпусов, бой возобновился и продолжался до глубокой ночи с необыкновенным ожесточением. Семь раз Малоярославец переходил из руки в руки; к вечеру его развалины остались в руках французов. С обеих сторон легло более 12 тысяч. Ночью двое русских артиллеристов забрали пороху, фитилей и подожгли крайние строения; пожар разлился широкой полосой, и в то время, когда французы собирались в кучи его тушить, в них палили из пушек. Трудно рассказать, на что стал похож этот город, под стенами которого должна была решиться судьба кампании. Улицы обозначались не домами, а грудами трупов, истерзанных, раздавленных колесами; погибло множество раненых, больных; живые вопили о помощи…

Между прочим, по ту и другую сторону несчастного города, последней жертвы, принесенной русскими в эту памятную войну, сосредоточились обе армии: одна искала выхода, спасения; другая – с решимостью умереть, но не пускать дальше ни шагу. В ту же ночь Платон перевел через речку Лужу 6 казачьих полков и вслед за ними переправил 20-й Егерский полк. Этот полк занял на берегу Лужи лес, чтобы беречь переправу. Казаки тихо двинулись к столбовой дороге и скоро увидели бивачные огни. Зорко всматривались вдаль, они заметили, что по дороге к Малоярославцу тянулось войско – пешее и конное. Начальники партий съехались в одно место; переговорили между собой и решили сделать удар. Сперва шагом, потом рысью, наконец, в карьер с пронзительным гиком вынеслись донцы на большую дорогу, наскочив прямо на артиллерию. Орудия свернули в сторону, в поля, но казаки живо их настигли и отбили 40 пушек. Пока одни поворачивали орудия, другие кинулись в обозы; иные понеслись дальше, распространяя в тылу французской армии страх и ужас. В это же самое время Наполеон выехал из Городни, где он ночевал, на Большую дорогу в сопровождении трех гвардейских взводов. Он ехал к Малоярославцу, где думал окончательно решить, что ему делать – напасть ли на русских, или отступать назад?

Только что он, озабоченный тяжелой думой, поднялся на пригорок, как конные егеря, бывшие впереди него, завидели множество всадников, скакавших врассыпную. Едва начинало светать, и трудно было сразу распознать – свои ли это, или чужие? Больше по догадке, егеря смекнули, что это должно быть, казаки: вовремя они успели повернуть лошадей и дать знать императору. Он вынул свою шпагу и свернул в поле… Тут поднялась страшная суматоха: казаки, найдя в обозе бочонки с золотом, скликали товарищей; вся свита императора и конные егеря бросились навстречу всадникам, которые скакали по дороге. Во время свалки подоспел конвой императора, из трех гвардейских эскадронов, а вскоре прибыла и вся гвардейская кавалерия. Однако казаки успели увернуться и, кроме 11 орудий, отправленных раньше, захватили и золото в бочонках. Так, чуть-чуть, не удалось захватить и самого Наполеона: тогда бы и войне конец. Почти в это самое время генерал Кутейников отбил близ Боровска обоз с церковным серебром. Из этого серебра сделали впоследствии в Казанском соборе красивую решетку.

13-го ноября обе армии простояли в бездействии. Наполеон не решился атаковать русских, потому что не очень надеялся на свои расстроенные войска, и хотя победа могла дать ему на зиму приют, зато малейшая неудача могла лишить его последнего пути отступления. После долгих колебаний он велел 14-го числа начать движение к Можайску – путь, на котором до самого Смоленска не было никаких запасов, а то, что взято из Москвы, истреблено. Великой армии угрожал голод; она должна была развалиться сама собой. Так и случилось. Молча, уныло, тронулись солдаты в обратный путь; посреди печальных полков ехал император со своим начальником Штаба, рассчитывая, когда они доберутся до Смоленска и Минска, найти запасы продовольствия.

Еще 8-го ноября Мортье, оставленный, как сказано, в Москве, получил от своего императора приказание зажечь Кремлевский дворец и все казенные здания; кремлевские стены взорвать; лафеты и колеса у зарядных ящиков изрубить, ружья переломать – и выступить с войсками, прежде чем взлетят стены Кремля.

Между жителями Москвы скоро распространились слухи, что под стены Кремля подведены мины и что с каждой минутой нужно ожидать взрыва. На всех нашел такой страх, что никто не оставлял своего убежища; все сидели взаперти; ворота и двери были забиты. Несколько человек, случайно проходивших мимо Кремля, были застрелены португальскими солдатами. Между прочим, генерал Винценгероде, наблюдавший с партизанами Тверскую дорогу, знал, что делается в столице. На другой же день после выступления Наполеона, переодетый полицейский донес ему, что французы подводят под Кремль мины; генерал вскочил с места и с негодованием воскликнул: «Нет! Бонапарт не взорвет Кремля! Я объявлю ему, что все пленные французы будут повешены, если только хоть одна церковь взлетит на воздух!».

Саксонский немец по происхождению, Винценгероде ненавидел Наполеона за разорение его Отечества, Саксонии. На другой день, взяв с собой адъютанта Нарышкина, он поехал в Москву, чтобы свидеться с Мортье; но излишняя пылкость повредила генералу: караульные солдаты схватили его лошадь под уздцы и потащили в Кремль. Мортье, выслушав гневные упреки генерала, спокойно ответил: «Я пошлю к императору курьера. А теперь пожалуйте вашу шпагу и идите под арест». В тот же день французы стали выходить из Кремля; за ними тянулся такой же обоз, как и за войсками Наполеона. Между солдат затесалось множество иностранцев, покидавших Москву; среди отборных жандармов везли нашего партизана Винценгероде с его адъютантом. В самую полночь, когда неприятель был уже далеко, в ночном мраке, запылал Кремлевский арсенал и другие здания, обреченные безрассудной злобой на разрушение. Вслед за тем раздался страшный взрыв – один, другой, третий – всего шесть. Дома поколебались, многие стены треснули во всю вышину, во всех ближайших зданиях разломаны двери, выбиты стекла, раздроблена мебель. Несколько башен и часть Кремлевской стены взлетели на воздух. Немногие жители Москвы, охваченные ужасом, выскочили на площади, большей частью раздетые. Израненные осколками стекла, бревнами или камнями, они кидались без памяти то в одну, то в другую сторону. Это ужасная ночь была последней для многих москвичей, уцелевших среди грабежей и насилия. Страдальцы, лишенные крова, покрытые рубищем, голодные и холодные, погибали на развалинах родного города. А тут опять начались грабежи, убийства и всякого рода насилия. К счастью, вошли казаки и скоро прекратили эти бесчинства: они ловили пьяных мародеров, как мышей в норах, причем одних беспощадно били, других забирали в плен.

Печальный вид имела наша Первопрестольная столица; от одной заставы до другой она лежала в развалинах; только кое-где позолоченные купола церквей да колокольни торчали и немногие уцелевшие дома. На всяком шагу попадались трупы людей и лошадей, обломки, груды мусора и хлама. Велико было разрушение и в Кремле. Но соборы истинным чудом уцелели: огонь не коснулся храмов Божьих, хотя, например, древняя церковь Спаса-на-Бору была вся заметана головешками. Тем не менее, во всех церквах остались следы поругания святыни; святые мощи выброшены на помосты, надгробия изрублены, иконы разбросаны, святые престолы повалены, и вместо них – где лежала палая лошадь, где награбленное добро; в Архангельском соборе грязнилось вино из разбитых бочек, валялась рухлядь, стащенная из Дворцовой и Оружейной палаты, между прочим, 12 чучел ратников. Только на третий день, по вступлении наших войск, можно было приготовить к божественной службе большую церковь в Страстном монастыре. Серебряных сосудов не было, – взяли стеклянные. В 9-м часу вечера ударили в колокол и пошел благовест по всем уцелевшим колокольням. Вся Москва как бы встрепенулась после омертвения. Не только церковь, но паперть и двор монастыря наполнились народом. Никогда, может быть, москвичи не молились с таким усердием, как в ту минуту, когда началось молебствие. Пали на колени не одни русские люди, поверглись на землю и чужеземцы – башкиры, калмыки. Общее рыдание сливалось с священным песнопением, трезвоном в колокола и пальбой из пушек. И все молились об одном – да сохранит Господь православную Русь, ее царя и людей.

Чýдным и величественным памятником этой тяжелой годины стоит ныне среди Москвы, на возвышенном берегу реки, златоглавый храм Спасителя. Его задумал построить еще император Александр; начали постройку при императоре Николае, продолжали все царствование Александра II и освятили при его преемнике, благополучно царствующем императоре Александре III. Русский человек, входя в этот «небеси подобный» храм, на стенах которого начертана вся Отечественная война, вспоминает с гордостью, как велики были жертвы, принесенные русским народом для спасения достоинства, независимости и благосостояния Отечества, на которые так дерзко посягнул Наполеон. И знай он, на что способен русский, он никогда бы не переступил нашу границу. Он думал, что Россию так же легко завоевать, как некогда Александр Македонский завоевал Персидскую монархию. За эту ошибку Наполеон горько поплатился, – о чем рассказано в своем месте.

Наступление в Чечню и Дагестан

Между коренной Россией и Закавказьем, где мы недавно утвердились, прямой путь лежал через горы, населенные непокорными племенами горцев. Военно-грузинская дорога, пролегающая между Владикавказом и Тифлисом, делила наших врагов на две половины: влево от нее – Чечня и Дагестан, вправо – Кабарда и Черкассы. Другой путь в Закавказье, более кружной, шел берегом Каспийского моря на Дербент. Страна между рекой Тереком и отрогами Андийского хребта населена чеченским племенем. Сейчас за Тереком, вплоть до Сунжи, тянется полоса безводная и безлюдная, а за Сунжей, верст на 25 вглубь, начинается так называемая Чеченская плоскость. Эта равнина покрыта вековыми лесами, с продольными и поперчными прогалинами. На ее дальней окраине возвышаются отроги Черных гор, далеко не так высоких, как главный Кавказский хребет, и, кроме того, покрытых чинаром, кленом, ясенью. Крутые и обрывистые скаты соединяют эти горы со снеговым Андийским хребтом, за которым начинается чисто горная страна – Дагестан. Тут много высоких и обширных котловин, дающих начало большим рекам, впадающим в Сунжу: Мартан, Аргун, Фортанга, Асса и другие. В начале незначительные речонки пополняются по пути множеством горных речек и, буря на дне оврагов, прорезаются через горы, образуют ущелья и быстро несут свои воды на Чеченскую плоскость.

Богатая водой и обильная лесами Чечня способна к земледелию и скотоводству. Воинственное чеченское племя выселилось из гор и распространилось до самого Терека, причем распалось на вольные общества. У них нет ни князей, ни дворян; каждое небольшое общество управлялось отдельно и соседи не вмешивались в его дела. Чеченцы, жившие над Тереком и Сунжей, давно уже признавали власть Русской державы и носили название мирных. Но это не мешало им прорываться через нашу линию, грабить транспорты, отгонять скот, хватать пленных и потом слагать вину на дальних собратий. Или они делали еще хуже: укрывали разбойничьи партии абреков, указывали им путь и прятали награбленное добро. Кроткие внушения не вели ни к чему: хищные, как волки, и неукротимые, как тигры, чеченцы принимали кроткое обращение за слабость, а подарки распаляли еще больше их природную алчность. С окончанием Наполеоновских войн, в 1816 году, на Кавказ назначен один из прославленных героев этих достопамятных войн, Алексей Петрович Ермолов. Казалось, сама судьба предназначала Ермолова на Кавказа, – этой, до него грозной и неприступной, твердыни; она же дала ему тот богатырский облик, который сразу внушил страх горским народам. При необычайной силе, могучем телосложении и громадном росте Алексей Петрович своей большой, круглой головой и седыми спадавшими волосами напоминал грозного льва. Суровые, спокойные черты лица его выражали неутомимую энергию. И непреклонную волю, хотя, в то же время, большие голубые глаза глядели ласково. Он смотрел на все мирные и немирные племена, населяющие Кавказ, как на будущих подданных Русской державы и требовал от них повиновения. Он говорил, что золото и подарки служат лишь приманкой и что для укрепления власти русского царя железо гораздо надежнее. Ермолов начал с Чечни.

В 1817 году он приказал заложить укрепление «Преградный стан» на реке Сунжа для защиты Военно-грузинской дороги. Чеченцы ответили рядом набегов, распространяя опустошение по Тереку, где стало опасно выходить за ворота станиц. В середине мая следующего года прибыл на линию Ермолов и остановился в станице Червленной, откуда должно было начаться движение в Чеченскую землю. Он вызвал к себе старшин всех ближних аулов, раскинутых по Тереку, и объявил им, что если они пропустят через свои земли хоть одну партию хищников, то их заложники будут повешены, а сами они загнаны в горы, где перемрут от голода и моровой язвы. «Мне не нужны мирные мошенники, выбирайте любое – покорность или истребление ужасное». За угрозой последовало дело: в конце мая авангард русского отряда перешел Терек и двинулся на Сунжу; в шести верстах от Ханкальского ущелья должна была вырасти новая крепость.

Те из жителей окрестных селений, которые считали себя виновными, бежали в горы, остальные сидели в домах. 10-го июня в русском лагере было совершено торжественное молебствие, а затем, при громе пушек, заложена сильная крепость о шести бастионах, которую Ермолов назвал Грозной.

Тогда чеченцы бросились укреплять и без того неприступное Ханкальское ущелье. Редкая ночь проходила без тревоги. Но постройка крепости подвигалась быстро, солдаты работали неутомимо, а чеченцы, между тем, день ото дня становились отважнее и дерзче. Бессонные ночи и тяжелая работа днем сильно утомляли солдат, почему Ермолов решился проучить чеченцев. Он приказал казакам вывезти за крепость пушку: пушка могла служить отличной приманкой. Чеченские караулы дали знать о том в соседние аулы, и перед рассветом большая партия вынеслась из лесу. Казаки обрубили гужи, бросили пушку и поскакали в лагерь. Чеченцы даже не преследовали их, а столпились возле пушки, прилаживаясь, как бы ее ловчее увезти. В эту минуту 6 батарейных орудий ударили по ним из лагеря картечью, другие шесть – гранатами: ни одна картечь, ни один осколок не пропали даром.

Чеченцы оторопели, не зная, что делать и только тогда опомнились, когда грянул второй залп. Они мигом исчезли, оставив около 200 раненных и столько же убитых. После этого ночи стали спокойнее. Но вообще чеченцы, привыкшие к прежним порядкам, ожидали, что войска пойдут в их землю напролом, будут гоняться за ними по лесам, штурмовать завалы, а, между прочим, они спокойно стояли на месте, подвигая постройку. Бездействие утомляло чеченцев; штурмовать же русский лагерь они сами не решались, и стали искать помощи в горах Дагестана. Дагестанцы откликнулись: большая толпа лезгин, под предводительством Нут-Магомета, появилась среди чеченцев, распаляя в них ненависть к русским. Чеченцы оживились, стали нападать на наши команды, ходившие в лес за дровами; а в день апостолов Петра и Павла чеченская конница бросилась на наши караулы и едва не ворвались в лагерь. Донской генерал Сысоев успел выскочить с казаками и принять их шашками. Более крупное дело готовилось на 4-е августа. В этот день ожидали в лагерь большой транспорт с продовольствием, боевыми запасами и с разным товаром, который везли маркитанты. Чеченцы решились сделать нападение на транспорт, поведя это дело так скрытно, что лазутчики дали знать о нем, когда наши и без них заметили движение большой партии за Сунжу. Ермолов выслал навстречу транспорту сильный отряд, под начальством генерала Вельяминова. В это время конница уже понеслась на транспорт; за нею двигались густые толпы пеших, оставив на переправе сильные резервы. Внезапное появление отряда Вельяминова заставило их повернуть всеми силами назад. Загорелась перестрелка. Бешено кидались в шашки чеченцы и лезгины, но Вельяминов держал их в отдалении меткой стрельбой из орудий, не допуская до рукопашной. Солдаты стояли с ружьем у ноги. Напрасно чеченцы кидались на пушки – картечь поражала их сотнями. Неприятельская конница покинула поле битвы, пехота колебалась, но когда Вельяминов пошел вперед с тем, чтобы захватить переправу, тогда и пехота обратилась в поспешное бегство.

Этим делом кончилось участие лезгин; они поссорились с чеченцами и ушли в Дагестан. Между тем постройка крепости близилась к концу; для гарнизона выкопаны землянки, на валгане поставлены орудия. Всем владельцам чеченских деревень на правом берегу Терека объявлено, чтобы они, под страхом наказаний, не терпели у себя вредных людей, не пропускали через свои земли хищников и содержали в известных местах караулы; по первому требованию они должны высылать на службу конных людей на собственных лошадях; в случае нападений с гор жители обязаны защищаться, как бы против своих врагов. «Лучше от Терека до Сунжи оставлю пустые места, – сказал Ермолов, – чем потерплю разбои в тылу укреплений». – Когда все распоряжения были окончены, 9 рот егерей, 6 орудий и 400 линейных казаков, под командой храброго полковника Грекова, заняли Грозную в виде гарнизона. Пользуясь зимним временем, Греков занял близ лежащий лес и вырубил в нем широкую просеку. В двое суток почти все Ханкальское ущелье было вырублено; широкая просека в версту открывала вход в землю чеченцев. Это первая просека положила начало правильному покорению горцев и указала, что в деле умиротворения края топор так же необходим, как и штык.

Все эти, до сих пор неслыханные, меры повели к частым сношениям между горскими народами, затевавшими вооруженное сопротивление. Ермолов отвечал на них, в следующем году, заложением другой крепости, которая получила название «Внезапной». Место для нее выбрано было в земле кумыков, в селе Андреевском, где шла бойкая торговля, снабжавшая горцев всем для них необходимым; через это селение проходил путь на Терек, которым чеченцы пользовались для своих набегов, чем держали в страхе настоящих хозяев этой земли, кумыков. Весной 1819 года два батальона кабардинцев, 8-й Егерский полк, 16 орудий и 300 линейных казаков прибыли в Андреевское, под командой Вельяминова; 2-го июля приехал Главнокомандующий. Работы были уже в ходу, и 18 числа этого же месяца заложена сильная крепость на батальон пехоты, с блокгаузами в два яруса. Она росла, как гриб: солдаты рубили лес, делали сырцовый кирпич, возводили стены, копали рвы, насыпали бруствер. Ермолов ежедневно обходил работы, причем имел привычку побалагурить, пошутить с солдатами. Они очень его любили, называя между собой не иначе, как «батюшкой Алексеем Петровичем», или просто «Петровичем». Между тем отряд, заброшенный далеко вглубь Чечни, окружала измена. Почти все окрестности опустели; жители образовывали мятежное скопище, которое увеличилось с прибытием Аварского хана; чеченцы, спустившись с гор, окружали лагерь мелкими партиями. Однажды ночью, в конце августа, они накинулись на отрядный табун и угнали до 400 казенных лошадей. Сообщение с линией производились не иначе, как под прикрытием сильным конвоев. Когда прибыли из России подкрепления, Ермолов выступил 29-го августа навстречу мятежному скопищу. Лезгины, после первого удара, отраженного храбрыми кабардинцами, засели в утесах за крепкими завалами; наши войска расположились по окрестным высотам, на расстоянии ружейного выстрела.

Не желая тратить на штурм людей, Ермолов приказал лишь поддерживать огонь артиллерии. На 3-й день осады, между горцами, стесненными в окопах, начались ссоры, драки и убийства; аварский хан бежал, скопище само собой рассеялось. В половине сентября крепость была окончена, вооружена и занята гарнизоном. Настала очередь расплаты с чеченцами. Ермолов решился освободить земли кумыков от непрошенных гостей и заставить их уйти в горы. На первый раз он наметил аул Дады-Юрт, как притон первых разбойников. 15-го сентября, на рассвете, майор Сысоев подошел к аулу и предложил жителям добровольно перебраться за Сунжу. Шесть кабардинских рот, пять орудий и 700 казаков, развернувшись в боевой порядок, молча ждали ответа. Чеченцы отказались, и кабардинцы пошли на приступ. Начался кровавый бой, какого не запомнят кавказские солдаты. Каждый двор, окруженный высоким каменным забором, приходилось брать как отдельную крепость: сначала палить в нее из пушек, потом штурмовать. Солдаты на руках перетаскивали орудия от одного дома к другому и устанавливали их под сильнейшим ружейным огнем неприятеля, стрелявшего почти в упор; почти все артиллеристы были перебиты: их заменили казаки и солдаты. Пробив брешь, солдаты врывались в сакли, где в духоте и темноте бились насмерть, работая штыками, отражая смертельные удары кинжалов.

Некоторые чеченцы, видя, что им не устоять, на глазах солдат резали жен и детей; многие из женщин сами бросались с кинжалами или же погибали в пламени. Несмотря на то, что спешенные казаки вовремя подкрепили кабардинцев, ужасная резня продолжалась еще несколько часов. Аул был взят только тогда, когда из его многочисленного населения осталось только 14 человек, и то израненных. Мы потеряли более четверти всего отряда. Грозный пример Дады-Юрта внушил чеченцам такой страх, что при появлении русских они услали заранее в горы жен и детей, оказывали весьма слабое сопротивление, сознавая, что не стоит защищать деревянные сакли в этой стране, обильной лесом. Многие аулы встречали наших с хлебом-солью, и в несколько дней окрестная страна безмолвно признала власть русского царя.

В начале ноября Ермолов получил известие из Дагестана, что акушинцы намерены напасть на город Тарки и вырезать семейство шамхала Тарковского. Этот владетель верно служил России, почему был ненавистен горцам. Ермолов сейчас же отправил в Тарки небольшой отряд, под начальством полковника Ляховича, а сам стал собираться к походу в Дагестан, чтобы наказать акушинцев на месте; 11-го ноября отряд выступил из крепости Внезапной, имея 9 батальонов пехоты, 34 орудия и 400 казаков, кроме отряда князя Мадатова, который должен был присоединиться на походе. Надо сказать, что акушинцы считались наиболее сильными и опасными из всех народов Дагестана. Они до сей поры вспоминали с гордостью, что некогда разбили знаменитого завоевателя шах-Надира и с тех пор не видали в своей земле неприятеля. Ненастная погода и глубокий снег задержали Ермолова недели на две в городе Тарках, а когда прибыли транспорты с провиантом и оружием, Ермолов выступил к границам Акуши. Более трех тысяч рабочих расчищали дорогу. 12-го декабря авангард, под начальством князя Мадатова, перешел высокий горный кряж, служивший границей акушинского народа; почти трое суток ушло на то, чтобы перетащить орудия и тяжести. В селении Урума Ермолов взял 400 казаков, татарскую конницу и в светлую лунную ночь осмотрел расположение неприятеля. В середине его позиции видны были окопы, левый фланг оканчивался укрепленным бугром, а правый примыкал к тесному ущелью, по которому протекала речка Манас. За речкой, на высотах, видны были также отряды, но небольшие. Эти-то высоты Ермолов решил занять; отряд приблизился к передовому укреплению на пушечный выстрел, а князь Мадатов в ту же ночь спустился с пятью батальонами влево по глубокому оврагу, занял тот берег и быстро прошел около двух верст, сбивая неприятеля. На рассвете горцы с ужасом увидели, что их правый фланг обойден, путь в город Акушу отрезан. Большими толпами они двинулись за речку, но стоявшие внизу два батальона встретили их штыками и заставили подняться назад. Продольный огонь со стороны князя Мадатова и фронтальный огонь спереди скоро заставили горцев очистить передовое укрепление. Татарская конница сейчас же вскочила туда, за ней вбежал батальон Ширванского полка и поставил батарейные орудия. С этого места видно было левую сторону ущелья, по которому неприятель переходил партиями на тот берег. Густая стрелковая цепь из отряда князя Мадатова, овладев утесами, нависшими над самой дорогой и речкой Манасом, била сверху на выбор толпы акушинцев; сзади их поражала огнем артиллерия. Моздокские казаки бросились вперед, обскакали и крошили ее шашками; татарская конница, которой хотелось отличиться на глазах Ермолова, пустилась вдогонку, не обращая внимания на скалы и ущелья. Поражение было полное; горцы рассыпались в ближних и дальних ущельях. Разгромив это скопище, Ермолов двинулся дальше, не встречая ни души в обширных и богатых селениях акушинского народа; главный их город также был пуст, но уже на другой день явились старшины и просили прощения; они соглашались считаться подданными Белого царя, соглашались на верность. Они были поражены, что русские солдаты не только не трогали их имущества, но даже сберегали забытых младенцев, которых матери приходили разыскивать в лагерь. Одному почтенному старику возвратили его дочь, красивую девушку. Враждебное настроение акушинского народа живо сменилось уважением к великодушию победителей, особенно, когда Ермолов именем государя императора объявил им прощение, принял от них присягу и, взяв заложников, оставил их при старых порядках. В то время, когда Ермолов громил акушинцев, один из владетелей южного Дагестана, по имени Сурхай-хан, напал на Чирахский пост, в котором находились две роты Троицкого полка, под начальством штабс-капитана Овечкина. Часть гарнизона, по тесноте редута, помещался в селении того же названия, занимая казарму. В темную декабрьскую ночь 6 тысяч лезгин спустились с гор, ворвались в селение и вырезали бÓльшую часть спавших в казарме солдат; около 50 человек с прапорщиком Щербиной успели спастись в мечеть, обращенную в магазин. Окруженные со всех сторон неприятелем, занявшим селение и преградившим все окрестные дороги, осажденные находились в безнадежном положении. Овечкин сделал было из редута вылазку. Но Щербина просил его возвратиться: «Береги людей для охраны крепости! Я обрек себя на смерть!». Целый день осажденные били горцев на выбор, но число храбрых защитников уменьшилось; наконец, горцы отбили двери, ворвались в мечеть и с кинжалами в руках напали на русских. Отбиваясь штыками, наши полегли геройской смертью; Щербина с несколькими солдатами вбежал на минарет, и каждая горец, который пытался туда проникнуть с раздробленной головой летел вниз. Тогда лезгины стали подрывать минарет. Два дня продолжалась эта пытка, вовремя которой Щербина и его доблестные сподвижники оставались без пищи, в ежеминутном ожидании смерти. Наконец она наступила: минарет рухнул, придушив обломками последних его защитников. Обрадованные горцы сейчас же кинулись на редут; однако, их живо осадили картечью; тогда они спустились в ров и завязали перестрелку. Солдаты вылезали на бруствер, подвергая себя явной опасности, чтобы только достать лезгина, от чего сами терпели больше, чем неприятель, скрытый во рву; почти все офицеры были убиты или ранены. Так прошел день, другой, наступил третий; в редуте не осталось ни капли воды; солдаты глотали порох, но все-таки посылали пулю за пулей, изнемогая в неравной борьбе. «Товарищи, – говорил Овечкин, обходя ряды солдат со своей простреленной ногой, – я делил с вами все труды и славу, не раз видел вас впереди и никогда не видел в побеге.

Не дайте же при конце моей жизни видеть вас, как трусов, без оружия, а себя в постыдном плену! Убейте начальника, если не хотите бить врагов!» Солдаты, выслушав Овечкина, бросились на вал и снова посыпались пули. Прошло еще несколько часов; Овечкин, истекая кровью, впадал в беспамятство. Тогда фельдфебель одной из рот предложил солдатам сдаться. Как ужаленный встрепенулся Овечкин и приказал связать фельдфебеля: «Я застреляю того, кто первый упомянет о сдаче!» Он велел поднести себя к орудию, сделал сам выстрел, но тут свалился на платформу, простреленный двумя пулями. Пораженные твердостью начальника, солдаты дрались отчаянно и, наверное, последовали бы его примеру, если бы в эту решительную минуту не засверкали на склоне гор русские штыки: два небольших отряда из соседних укреплений спешили на выручку товарищей. Велика была радость первой встречи, особенно, когда наши увидели, как поспешно бежал Сурхай-хан, избегая битвы в открытом поле. Однако, из двух рот Троицкого полка уцелело только 70 человек, в том числе лишь 8 нераненных.

Ермолов никогда не прощал подобных покушений: через месяц появилась его прокламация, в которой Сурхай-хан был объявлен лишенным своих владений; его сын, бывший аманатом[18], заключен в тюрьму, вся его свита и слуги отправлены в Сибирь. В то же время князь Мадатов получил приказание вступить в Казикумухское ханство. Дорога из Ширвани в южный Дагестан считается одной из самых трудных на Кавказе. Узкие, мрачные ущелья, засыпанные обломками скал, отвесные каменные горы, вековые леса и бурные потоки заграждали путь нашим солдатам. Все это они одолели, и когда уже вскарабкались на высоту Дибрара, встретили пропасть, шесть сажень ширины и с полверсты в глубину. Через нее были переброшены три старых дуба. Князь Мадатов, ехавший всегда впереди, не остановился ни на минуту; его маленькая горная лошадка не без труда перебралась по качавшимся бревнам. У всех присутствующих замерло сердце при виде начальника на волосок от смерти. Но когда он был на той стороне, офицеры и солдаты пошли по его следам. За пропастью начинался спуск; утесы по краям дороги были так круты и дикий лес, покрывавший ущелье, так густ, что свита Мадатова сошла с лошадей и пробиралась пешком. Был полдень, ярко светило знойное кавказское солнце, а в этом мрачном ущелье было темно и сыро, как в пещере. У подошвы этих гор начиналась Кубинская провинция, в главном городе которой присоединилось к отряду 800 отличных наездников, под начальством Аслан-хана. На дальнейшем пути к Шираху предстояла трудная переправа через реку Самур. Потребовалось пять часов, чтобы перетащить артиллерию через несколько быстрых потоков, которыми ниспадал Самур с высот Чиакура. За Самуром дорога пролегала по узкому ущелью и по крутым утесам каменистых гор. Все тяжести солдаты везли на руках. В Курахе, главном городе Кюринского ханства, присоединились к отряду еще 400 всадников Аслан-хана, нашего союзника и верного друга. Между прочим, лазутчики дали знать Мадатову, что Сурхай-хан собрал поголовное ополчение и что с вольными лезгинскими обществами его силы, расположенные у села Хозрека, простираются до 20 тысяч. Никто в отряде не бывал в этом Хозреке, и не знал, что это за место. Однако пошли дальше. Два пленные лезгина, захваченные татарскими наездниками, показали, что вся неприятельская конница расположена в семи верстах перед Хозреком, прикрывая таким образом дорогу; сам же Сурхай-хан, с отборнейшей пехотой, защищает окопы до самого Хозрека. Войска тронулись, прикрытые густым туманом; в шесть часов утра, когда солнце осветило вершины горы, увидели линию конницы, растянутой по возвышениям. Князь Мадатов послал на нее татар и три роты Апшеронского полка, под начальством майора Мартиненки. Татары, имея во главе лихого наездника Гассана-агу, брата Кюринского хана, вынеслись живо вперед, перебрались через обрывы, овраги и, наскакав на лезгин, обратили их в бегство. Во время бешенной погони Гассан-ага вдруг остановился и грянулся оземь: меткая пуля лезгина попала ему в сердце. Наездники, потеряв начальника, окружили его, сбились в толпу, чем воспользовались лезгины и стали уже брать вверх. Но за ними следил князь Мадатов: он прискакал сам, явились три роты апшеронцев и татары, в глазах любимого начальника, опять ринулись в битву, так что апшеронцам оставалось только провожать беглецов залпами. С высоты гор открылась вся линия неприятельских завалов, весь лагерь Сурхая, его пестрая ставка, украшенная знаменами и окруженная множеством других палаток из цветных шелковых материй. Тут же стояли самые надежные резервы. На расстоянии пушечного выстрела князь Мадатов приказал открыть пальбу; через два часа наши заметили большую сумятицу. Тогда князь Мадатов, разделив свой отряд на три части, послал их в атаку на неприятельские окопы, а татарскую конницу, под начальством Аслан-хана, направил в обход Хозрека, чтобы отрезать беглецам дорогу в их столицу, Казикумух. С барабанным боем пошла пехота прямо на окопы; Аслан-хан, спешив татар, ворвался в окопы сбоку и сзади; в это время на них уж развивалось знамя храбрых апшеронцев. Лезгины бросились на Казикумух, но дорога была перехвачена; тогда они стали карабкаться из ущелья вверх на скалу. Подъехавшая артиллерия открыла по ним такой сильный огонь, что многие искали спасения у Аслан-хана, отдавая ему в руки свое оружие и жизнь. Улицы Хозрека и окрестные поля были усеяны убитыми, раненными, оружием и разными пожитками. Лезгины потеряли до двух тысяч раненными и убитыми; они бросили свой лагерь с богатой ставкой Сурхай-хана, 11 знамен и 12 медных орудий, принадлежавших когда-то персидскому шаху. Всем пленникам, по приказанию Мадатова, объявлена свобода, и они спокойно разошлись по домам; раненных лезгин отдали на попечение их женам, либо поручили муллам, причем князь Мадатов даже назначил для них особого доктора. Скоро жители убедились, что русские ведут войну не с ними, а с их коварным ханом; они возвращались в свои дома, где находили все в таком же виде, в каком оставили. Сурхай-хан с поля битвы прискакал с десятком нукеров к стенам своей столицы, но старшины не впустили его в город. Они отдали хану его жен, детей и сказали, чтобы они ехал дальше, куда хочет.

Тогда Сурхай-хан бежал в Аварию. Затем трое старшин явились в Хозрек и заключили с князем Мадатовым договор, по которому казикумухцы обязаны были принять к себе нового хана. На другой же день отряд вступил в столицу. У ворот ожидали депутаты со знаменами и высокими шестами, перевитыми зеленью. Старшины поднесли городские ключи на богатом блюде, наполненном рисом, и князь Мадатов, по обычаю страны, должен был его отведать. После этого ему подвели богато оседланную лошадь с просьбой принять в подарок, а кроме того, – ружье, пистолет, шашку и кинжал превосходнейшей работы. Князь Мадатов, свободно говоривший по-лезгински, умел сразу очаровать жителей и привлечь их на свою сторону: большой толпой лезгины провожали его до ханского дворца, где вся лестница была украшена персидскими коврами и златоткаными дорогими материями. Водворив в этом дворце Аслан-хана, князь Мадатов вернулся в лагерь. На третий день растворились настежь двери большой мечети, в нее вошел Аслан-хан, сопровождаемый многочисленной и блестящей свитой. Посреди мечети лежал на барабане Коран, под знаменем Апшеронского полка, одна рота которого стояла у дверей мечети в виде почетного караула. Старшины поочередно подходили к Корану, клали на него правую руку, причем произносили слова присяги на верность императору Александру и своему новому хану. По окончании обряда, новый казикумухский хан Аслан появился на крепостной стене в богатой пурпуровой одежде; гром русских пушек и крики народа служили ему радостным приветом.

Так успешно наступали русские во времена Ермолова на плоскость Чечни и грозные выси Дагестана.

Защита Гёргебиля

Через десять лет после походов Ермолова вглубь Чечни и Дагестана среди горцев стало распространяться новое учение, которое сплотило их в один народ и ополчило против русских. Это учение получило название мюридизм. Первым его проповедником был мулла из села Гимры, по имени Кази-мулла. Он говорил: «Я послан от Бога спасти вас. Итак, во имя его и пророка призываю вас на брань с неверными. Казават (священная война) русским! Казават всем, кто забывает веру!» В 1832 году барон Розен подступил к Гимрам, где заперся пророк с шестью сотнями верных. Дрались отчаянно с обеих сторон от восхода до захода солнца; было холодно, дул ужасный ветер. Горцы не выдержали, разбежались. Кази-мулла, Шамиль и самые преданные мюриды, числом 15, вошли в башню и стали отстреливаться через бойницы. Наконец, Кази-мулла сказал: «Здесь нас всех перебьют, и мы погибнем, не сделав вреда неверным; лучше выйдем и умрем, пробиваясь». С этими словами он надвинул на глаза шапку и бросился из дверей. Только что он успел выскочить из башни, как солдат ударил его в затылок камнем; он упал и тут же был заколот штыками. Шамиль, видя, что против дверей стоят два солдата с прицеленными ружьями, выпрыгнул, как тигр, и очутился сзади обоих. Они тотчас повернулись к нему, но он зарубил их шашкой; третий солдат убежал; в это время четвертый воткнул ему в грудь штык, так что конец штыка вышел на спине. Шамиль схватил правой рукой дуло ружья, выдернул штык и, зажав рану, начал махать шашкой. Солдаты боялись в него стрелять, чтобы не попасть в своего, но успели его ранить еще два раза: в затылок и разбили на груди кость. Вдруг сзади Шамиля раздался крик: «Аллах!» и послышался лошадиный топот, – это были мюриды. Тогда Шамиль пустился бежать в сопровождении мюрида Мухаммеда-Али. Выбежав из деревни, он упал на землю и, отдавая свою шапку, сказал Мухаммеду: «Сохрани шапку, я умираю!». Но Мухаммед не ушел, а, отойдя немного, поджидал, пока русские оставили деревню. Стемнело. Шамиль пришел в сознание; он вспомнил, что пора молиться, и только что начал читать молитвы, как кровь хлынула у него из раны и горла. С помощью мюрида, Шамиль приподнялся и кое-как добрался до Унцукуля, где, пролежав три месяца, выздоровел, а еще через два месяца уже сел на коня. Шамиль имел дарования воина и правителя. Через 8 лет он стоял во главе чеченского народа, многочисленного, единомышленного и воинственного. Поселившись в Дарго, среди дремучих лесов, он стал тревожить своими набегами нашу линию и в то же время подчинял своей власти вольный Дагестан. В конце 1843 года Шамиль считался неограниченным повелителем всей восточной половины Кавказа, располагая 30-тысячным войском. В одно и то же время он был старший мулла и военачальник, поучал в мечети и обучал войска, управлял совестью народа и его грозным ополчением. Каждый горец должен был служить от 16 до 60 лет; выходить на войну с винтовкой, пистолетом и шашкой, а кто побогаче – на собственном коне. В обыкновенных случаях число воинов распределялось по наибствам, но в случае большой опасности выходили стар и млад, и горе тому, кто осмелился ослушаться имама: ему грозила секира палача, сопровождавшего Шамиля во всех его походах.

В августе 1843 года Шамиль собрал по окончании жатвы около десяти тысяч горских народов и в самое короткое время взял и разорил в горах Дагестана 6 наших укреплений. Отряды, спешившие на выручку, были уничтожены. Много мы потеряли в этот тяжелый год: 50 офицеров, полторы тысячи солдат, 12 полевых орудий, не считая чугунных, бывших в крепостях. Авария, за исключением Хунзаха, была очищена от русских; аулы лежали в развалинах, укрепления срыты, посевы истреблены, фруктовые сады срублены – оставлен камень и голая пустыня. В безлесной и скалистой Аварии посевы делались на уступах, по крутым скатам гор; на эти уступы трудолюбивые аварцы взвозили землю издалека – или на ослах, или втаскивали на своих собственных плечах. Небольшое число деревьев да кукуруза кормили жителей Аварии. Шамиль порубил все фруктовые деревья; велел раскидать и стенки, которые поддерживали плодоносную землю; горные потоки смыли ее окончательно. Было очевидно, что вслед за покорением Аварии, Шамиль набросится на прикаспийские ханства – Мехтулинское и Шамхальское; дорогу в эти ханства заслоняли два русских укрепления – Зыряны и Гёргебиль.

Гёргебиль лежит в глубоком ущелье на правом берегу Аварского Койсу, при слиянии ее с Кара-Койсу. Собственно аул Гёргебиль – на отдельном большом кургане, а укрепление – у самого берега, где из него можно было обстреливать переправу. Для защиты от выстрелов с ближайших террасов на одной из них был построен небольшой редут, на роту солдат. Укрепления были вообще слабы: рвы неглубокие, бруствера сложены из камня, на глине. Две роты Тифлисского гренадерского полка, под командой майора Шаганова, при пяти орудиях, составляли весь гарнизон этой одной крепости, отрезанной от Дагестана. Еще в начале октября майор Шаганов послал несколько донесений в Темир-Хан-Шуру, что кругом крепости стало неспокойно; но ни одно из донесений не дошло по назначению. Наконец, он узнал, что даже акушинцы, этот самый верный нам народ, ни разу не изменивший со временем Ермолова, вошел в сношение с Шамилем. Задумался майор: не о себе он думал, а судьбе страны, обреченной на гибель. Он собрал весь гарнизон, рассказал все, что знал, и потом спросил: «Не найдется ли, братцы, между вами такой, который возьмется доставить рапорт в Шурý, только надо знать по-лезгински: без этого не пройдешь. Тут, ведь все равно придется погибать». Вышел из рядов молодой, красивый солдат Александр Павлов. Ласково потрепал его по плечу седой майор и приказал зайти к себе вечером. Солдаты тотчас окружили Павлова; пошли шутки, догадки, взрывы веселого хохота – никто бы не поверил, что эти люди обречены на верную месть. Как только смеркалось, Павлов переоделся в истрепанный бешмет, привесил сбоку кинжал и, выйдя за укрепление, направился к обрыву. Заглянув вниз, он крикнул филином.

В ответ на это раздался вой шакала, пронзительный, надрывающий душу. Тогда Павлов закутался в бурку, прилег на землю и покатился вниз. Там ждала его невеста, молодая акуши́нка.

Солдат рассказал ей, что сегодня ночью должен идти в Шурý с важными бумагами; пути он не знает, надо идти вместе. «Хорошо, ага! Я готова, идем сейчас». Солдат велел ей подождать, а сам взобрался наверх и через четверть часа был дома. Тут он перекинул через плечо винтовку, набрал патронов, заткнул себе за пояс два пистолета, осмотрел кинжалы и после этого отправился к майору. «Ну, брат, молодчина!» – сказал майор, осматривая с ног до головы солдата. Вот тебе пакет, а на всякий случай запомни, что мы просим помощи. Если же войска у них нет, скажи: и не надо; майор Шаганов не отдастся, мол, живым, – так и скажи. Ну, прощай, с Богом!» – Павлов поспешил в овраг. Ночь была темная, туманная, моросил мелкий дождь. Акушинка повела Павлова такой дорогой, по которой мог ходить только зверь дикий; даже не всякий горец вылез бы из этих трущоб. Акушинка, одетая по-мужски, ползла как змея, расчищая дорогу жениху. Так дошли они до пропасти, на дне которой слышалось журчанье ручейка. Отдохнув с полчаса, акушинка свернула свою бурку и привязала ее ремнем к себе за спину; то же самое сделал и Павлов. Тогда она спустилась вниз, ухватилась за ветку и, как векша, повисла над пропастью; за ней спрыгнул Павлов. Шаг за шагом, цепляясь то руками, то ногами, добрались они до речки, где с непривычки солдат свалился, как сноп. Однако акушинка заставила его подняться и, жуя на ходу кукурузную лепешку, полезла наверх; потом они углубились в густой лес. Стало светать, надо было переждать, потому что горцы на всех путях сторожили русских лазутчиков. Акушинка залезла в дупло старого орешника, а Павлов, подстелив возле свою бурку, в тот же миг заснул как убитый. На закате солнца они пошли дальше, и в саму полночь добрались до Шуры. Павлов вручил пакет генералу Гурко, – отцу Иосифа Владимировича Гурко, который недавно брал Горний-Дубняк и бил турок на Балканах; он был тогда начальником войск в Северном Дагестане. Невелики были эти войска: собственно в Шуре находилось всего 3 батальона пехоты, 5 горных орудий, сотня казаков и татарская конница. С этим отрядом генерал Гурко выступил 1-го ноября к Гёргебилю, послав предписание князю Аргутинскому следовать туда же из Кумуха. Дорогу пересекал высокий Кутижинский хребет, прорезанный глубокой и непомерно узкой расщелиной, известной под именем Аймякинского ущелья; достаточно полсотни ружей для обороны его в любом месте.

Сделав сто верст, отряд остановился; генерал Гурко послал одного из офицеров вперед, узнать, что делается в Гёргебиле. Торнов – так звали офицера – поднялся с 40 охотниками на Кутижинский кряж, откуда гёргебильская котловина и атакованная крепость видны были, как на ладони. Горцы густыми толпами облегали крепость; их было от 8 до 10 тысяч. Они вели атаку разом – и на главное укрепление, и на верхний редут, по которому палили из своих трех орудий, поставленных в ауле. За несколько сот шагов от крепости стояли дрова; из этих-то дров горцы устроили себе первое закрытие и потом стали подвигаться к брустверу, перекидывая полешки, точно подвижные костры. Плотный ряд высоких костров с каждым часом теснее и теснее охватывал Гёргебиль. Из главного укрепления, которое внизу, наши солдаты отвечали еще бодро на неприятельский огонь, но верхний редут оборонялся уже слабо. Его бруствер и крытый ход к нижнему укреплению были разбиты: орудия стреляли редко, ружья едва отзывались; видимо, недоставало ни людей, ни пороху. Если горцы пойдут на штурм, редут не устоит… Однако Торнов видел, что два штурма были отбиты. Он видел, как вся долина покрывалась толпами, бежавшими из крепости, как поочередно вспыхивали крепостные орудия, как пробегала огненная нитка ружейных залпов; слышалось гиканье, дробная пальба, глухие пушечные удары… Затем наступала глубокая тишина: обе стороны отдыхали, но это продолжалось недолго; снова гремели орудия, снова загорался бой. Ночная тьма заставила Торнова вернуться в отряд; он доложил генералу все, что видел. В 2 часа ночи, отряд выступил. Не весело шли солдаты; офицеры пытались их ободрять, но у самих было жутко на сердце. Не доходя версты две до обрыва, спускавшегося в Аймякинское ущелье, отряд остановился. Здесь начинался один из труднейших спусков: единственная тропинка ведет в глубокие овраги, проходит тесниной между огромных камней, свалившихся некогда сверху, и через 3–4 версты приводит к подножию Кутижинского хребта. По обе стороны этой тропинки виднелись завалы; каждый из каменных завалов, занимая крутой гребень или шпилем, выдающуюся скалу, составлял как бы отдельное укрепление. Если и можно было спуститься к Гёргебилю, то выбраться из него никак нельзя: на обратном пути отряду угрожала полная гибель. Ночь была темная, морозная; резкий ветер гулял в ущелье, вырываясь вихрем и занося оледенелым снегом печальный русский бивак. Это место считалось неприступным: правый фланг упирался в отвесный обрыв; с левой стороны – каменный гребень, а спереди – первый завал. Отряд расположился скрытно; солдаты улеглись кучками на снегу. На утренней заре, наши стали смотреть в трубу и увидели, что верхний редут уже взят; из него неприятель кидает гранаты в середину нижнего укрепления; дровяные костры заметно умножились, приблизившись почти к контр-эскарпу; крепость обороняется слабее вчерашнего и решили ждать Аргутинского.

Без палаток, на снегу и на голом камне, расположились наши войска; двое суток стояли они на безводной и безлесной горе; воду и дрова добывали с трудом, отряжая большие команды, поочередно спускавшиеся в Аймяктинское ущелье. Отряд бодро переносил голод и холод, но жутко было смотреть, как погибали защитники Гёргебиля. «Не гоже стоять скрестив руки, говорили солдаты, и смотреть, как свою православную братию режет нехристь. Хошь бы поплатиться своим животом, а пытнуть: все бы легче стало на душе». И не одних солдат грызла тоска: генерал Гурко ходил, понуря голову, насупя брови: щемило и его солдатское сердце. Как солдат, он десять раз умер бы с радостью под кинжалом лезгина, но, как генерал, он должен был беречь каждого солдата, составлявшего отряд, – этот последний резерв Дагестана; больше войск не было. Между тем вокруг Гёргебиля без умолку трещали ружья и гремели орудия. Раза два в течение дня огонь усиливался, поднимался страшный крик, и потом наступала гробовая тишина: это означало – крепость штурмуют, штурм отбит.

На третьи сутки, часа за два до заката солнца, было получено от Аргутинского донесение, что он не может прибыть на выручку Гёргебиля раньше восьми дней, по случаю волнений в южном Дагестане. Двое суток уже прошло, – приходилось ждать еще шесть. «Ну, теперь надо нам идти домой!» – сказал твердо генерал. И видно было, что прежде, чем это сказать, он много передумал, много перестрадал: «Гёргебиль погибнет, пояснил Гурко, но мы спасем весь край и своих последних солдат». Взяв Гёргебиль, Шамиль мог окружить отряд или запереть ущелье.

С нашего бивака отлично видели, что наступает последний час беспримерной защиты: еще один приступ – и конец. Неприятель подошел к самому брустверу; из крепости почти не отвечали. Совсем уже смеркалось, войска начали трогаться, вытягиваясь на тропинку. В Гёргебильской котловине вдруг заклокотало: ружейные выстрелы, пушечные удары, визг, крик… потом дрогнула земля, пошел гул в горах – и все смолкло. От генерала до солдата все сняли шапки и перекрестились. Каждый понял без слов, что не стало храбрых защитников. Мрачно и угрюмо торчали скалистые горы; мрачно и угрюмо смотрели солдаты, покидая эту проклятую гору.

Прошло пять лет. Наши войска опять собрались брать Гёргебиль, и вот, в одну из темных дагестанских ночей, пришел в русский лагерь худой, как смерть, оборванный акушинец. Солдаты схватили его, думая, что это лазутчик. «Какой же я, братцы, лазутчик! – сказал он слабым голосом. Я унтер-офицер Тифлисского полка, был в плену и не чаял, что доберусь сюда. Как заслышал, что наши идут брать Гёргебиль, так просто душа хотела выскочить от радости. Крепко меня держали, а все-таки задумал я бежать. На ту пору захворал лихорадкой, так перестали сажать ночью на цепь: он, дескать, больной, куда ему уйти! А я во, и ушел: все больше ползком, ползком…» Солдаты и офицеры обступили беднягу; всем хотелось узнать, как и когда он попался в плен. Оказалось, что это был единственный, чудом уцелевший, солдат из славных защитников Гёргебиля. Знали, что уцелело двое офицеров, а про солдата никто не слыхал. Он рассказал следующее: «Когда посыпал в укрепление неприятель, все равно, что горох из мешка, майор сразу увидел, что пришел капут. Взял он фитиль и пошел в парк: “Прощайте братцы, до скорого свидания!” – говорит. Мы было все за ним, да мехтулинцы и подлые акушинцы обступили нас со всех сторон. Было их человек по сорок на одного нашего. Как зачали они нас рубить – и порешили всех бы до единого; только недолго тешились. Что-то треснуло, бухнуло огнем, стряслась земля, а дальше я уж ничего не помню, обеспамятел. Очнулся я в овраге; на мне и кругом видимо-невидимо убитых, разодранных людей. Пробовал я из-под них вылезти – моченьки нет; я и застонал. Ко мне сейчас бросились, хотели зарубить, да старший не позволил: велел осмотреть мою рану и лечить. С месяц пробыл я с ними в ауле; которые из них остались поправлять укрепление, другие ушли в горы; эти взяли и меня с собой. Днем я работал, ночью сажали на цепь, как собаку… Наконец-то я дожил до радости добраться к своим! Эх, кабы теперь еще был жив наш майор!..» – и слезы градом потекли по изнуренному, страдальческому лицу доброго солдата.

Гонец майора Шаганова, Александр Павлов, узнав о гибели своих товарищей, так затосковал, что хотел наложить на себя руки, но за ним следила акушинка и вовремя спасла его от греха. Это была кроткая и редкой доброты женщина. В скором времени она приняла святое крещение и, обвенчавшись с Павловым, осталась для него тем же верным другом, каким была и в горах Дагестана.

Кюрюк-Дара

В то время, когда англичане и французы свозили свои войска в Цареград, приготовляя высадку на берега Крыма, небольшая кавказская армия победоносно наступала в глубину азиатских владений Турции. Это была славная армия, прошедшая трудную боевую школу, обученная в горах и ущельях Кавказа и, под начальством своих доблестных вождей, способная на такие подвиги, какие редко встречаются в летописях военной истории. Ядром этой армии служили кавказские гренадеры – пехота, с которой можно сравнить разве только старую гвардию Наполеона; украшением кавалерии были нижегородские драгуны. Не только офицеры, но каждый солдат этого полка знал отлично свое дело, не теряясь во всех трудных случаях, каких на Кавказе не оберешься. Совершая беспрестанно усиленные переходы, нижегородцы, иногда оборванные, почти босые, но всегда готовые встретить неприятеля, не расставались с оружием даже на своих квартирах. Турецкая армия, собранная против нашей границы и известная под именем Анатолийской, была лучшей из всех войск, которыми располагала Турция. Здесь находились солдаты, привыкшие к боям против курдов, лазов и других воинственных народов Азии; в этой же армии были храбрые арабистанцы, принадлежавшие к войскам гвардии. Турецкая пехота вообще хорошо держалась в бою, даже под огнем артиллерии; и артиллерия была не худа; зато кавалерия – гораздо хуже. Уланы, на своих маленьких бессильных лошаденках, потешали наших солдат своим жалким видом; курды и баши-бузуки нападали, правда, смело, порывисто, но так как никогда не получали поддержки, то скоро перестали верить в свою силу. В Анатолийской армии к середине лета считалось 45 батальонов пехоты, 38 эскадронов конницы, 84 орудия и до 14 тысяч баши-бузуков, всего же около 60 тысяч. В нашем Александропольском отряде было втрое меньше, хотя орудий почти столько же.

15 июня 1854 года русский корпус выступил из Александрополя и потянулся по дороге к Карсу на армянское селение Мешко. На первом привале показалось облако пыли, скрывавшее толпу всадников: войска стали в ружье – это был князь Бебутов, корпусный командир. Радостными криками встретили и проводили солдаты своего любимого начальника, которого, по старой кавказской привычке, называли по имени и отчеству, Василием Осиповичем; его сопровождали князь Барятинский, генерал Белявский, Багговут, полковник Ольшевский и несколько адъютантов. После обеда начался молебен. Горячо молились солдаты, не раз оглядываясь в ту сторону, где протекал Арпачай. Там оставалась родина, впереди – война, походы и битвы, награды и увечья, слава и смерть. Вот забили барабаны, шапки надеты и весь корпус стал вытягиваться в походную колонну. На девятый день похода войска стянулись на позиции возле селения Кирюк-Дара. Всякий знал, что неприятель недалеко, и всякий чувствовал, что тут, на этой равнине, покрытой густой, сочной травой, разыграется кровавая битва. Влево от нашей позиции возвышалась гора Караял, от которой понижался длинный ряд холмов, окаймлявших эту луговую равнину, за холмами на большой Карской дороге, верстах в 15 от русского лагеря, стояла Анатолийская армия. От нечего делать, турки копали рвы, возводили бруствера, рассчитывали, в случае неудачи, за ними укрыться. Наши также укрепили свою позицию. На вершине горы Караяла был заложен небольшой редут, в которой посылали каждую ночь пехоту, а для поддержки ставили внизу эскадрон кавалерии.

Прошло две недели; кроме небольшой схватки, на аванпостах все было тихо. 10-го июля, на самом рассвете, барабаны забили тревогу. Встрепенулся отряд, войска стали в ружье и увидели, что на одной из окрестных гор показалась турецкая конница; самые большие силы скопились как раз против лагеря нижегородских драгун. «Ну, что, нижегородцы, спите?.. Вставайте! Постойте-ка, мы разбудим вас!» – так кричали наши изменники. Лихие нижегородцы вскочили на коней, и турки тотчас успокоились. Но за драгунами уже собрались линейцы, под командой своих бесстрашных командиров, Скобелева и Камкова. Вихрем вынеслись они из-за драгун и поскакали в гору. После жаркой сечи турки были сброшены вниз; линейцы гнали их по полю, пока генерал Багговут не подал сигнала вернуться. После этой схватки турки будто ободрились и даже искали случая схватиться. Пошли наши как-то на рекогносцировку, под начальством генерала Багговута, и, не доходя аула Хаджи-вали, остановились; офицеры Генерального штаба стали снимать план окружающей местности. В это время на холме показалась толпа турок; между ними один на красивой белой лошади, в красном плаще. От толпы отделился баши-бузук, остановился шагов за 200 против драгун, выпалил из пистолета и, как ветер, – назад. Нашлись охотники проделать то же самое: один за другим спускались всадники и, гарцуя перед фронтом, задирали наших.

Солдаты весело поглядывали на бешенную джигитовку: «Ишь разобрало его как! Смотри, ребята, вон на рябой лошаденке кружится как! Вон, опять пошел, словно немочь его схватила. Ну, народец же развеселый в этой Азии, даром шутку ломает перед тобой, право, даром». – Генерал подъехал к орудию и спросил у фейерверкера: «А что, брат, достанет ли ядро до той кучки?» – «Достанет, ваше превосходительство!» – «А ну-ка, попробуй!» – Грянул выстрел, вылетела граната и, точно остановившись над кучей, рассыпалась осколками. Белая лошадь взвилась на дыбы, мелькнул красный плащ – и все скрылось. – «Попал!» – закричали все в один голос. Сзади послышался гик: это сотня линейцев понеслась на холм. Очень им хотелось схватить красного пашу, но едва взлетели на холм, как навстречу им высыпали из засады баши-бузуки. Не успели из отряда выслать на помощь эскадрон, как баши-бузуки уже удирали, а казаки возвращались с красным плащом. Он принадлежал английскому генералу, служившему начальником штаба в турецкой армии. Несколько дней турки не выходили их своего лагеря; все затихло, обе стороны готовились к битве. Продолжительное бездействие русских войск побудило пылкого англичанина склонить турецкого Главнокомандующего атаковать русских. В ночь с 22-го на 23-е июля, все турецкие обозы были отправлены в Карс; в эту же ночь появились на наших аванпостах два армянина и сообщили эту важную весть, прибавив, что турки выступают, но куда – неизвестно. Князь Бебутов, полагая, что турки хотят отступить, решился преследовать неприятеля и атаковать его во фланг и тыл. В самую полночь корпус выстроился перед лагерем, помолился и, свернувшись в колонны, стал вытягиваться по направлению к Карсу; впереди – охотники Лорис-Меликова и линейные казаки Скобелева; за ними, в двух колоннах, вся пехота, имея в интервалах артиллерию; сзади – драгуны, конная артиллерия и донцы. Разговоры, курение трубок было строго запрещено; шли тихо, осторожно; к тому же и ночь выдалась темная-претемная. На рассвете один из офицеров заметил на Караяле множество значков и какие-то ползущие пятна. Схватились за бинокли – турецкая пехота. Князь Бебутов взял дивизион нижегородцев и поднялся на возвышенность: перед ним открылась вся турецкая армия, наступавшая на русский лагерь.

Князь Бебутов сейчас же приказал рассыпать линейных казаков, чтобы замедлить наступление турок; пехоте велел продвинуться назад, сделать поворот налево и стать лицом к неприятелю. Поскакали ординарцы, понеслись адъютанты, и все поле мигом зашевелилось. Заря пышно разгоралась, обещая чудный день; холодное утро освежило усталых от бессонной ночи солдат. Войска передвигались, становились на назначенные места, без суеты, стройно, в порядке. В центре стали 7 гренадерских батальонов, с тремя батареями впереди; правый фланг состоял почти весь из кавалерии; на левый фланг были направлены также 7 батальонов пехоты, 13 драгунских эскадронов и донская батарея. Турки имели намерение атаковать нас с фронта и с правого фланга, в то время, когда баши-бузуки должны были обойти с обоих флангов и, отрезав от Александрополя, овладеть нашим вагенбургом. Каждое из двух крыльев турецкой армии в отдельности было сильнее, чем весь корпус Бебутова. Для нас в эту минуту было весьма важно не позволить туркам утвердиться на высотах Караяла, почему батальоны Белевского полка, прибывшие раньше других на левый фланг, получили приказание занять эту высоту; в подкрепление им посланы на рысях Тверской и Нижегородский драгунские полки. Но неприятель уже успел поставить две батареи; он пронизывал картечью ряды тверских драгун, которые шли правее нижегородцев, следовательно, ближе к туркам. Одна из турецких батарей, переменив фронт, брала их в перекрест. Солдаты, не бывавшие в делах, стали колебаться. Тогда выскочил вперед граф Нирод, приказал полковнику Куколевскому атаковать эту батарею и, повернув коня, сам помчался впереди; за ним ринулись 10 эскадронов.

Около 40 орудий били полк с фронта и с фланга; но драгуны молча неслись прямо на пушки. Турецкая пехота быстро рассеялась, и драгуны начали рубить артиллеристов. Но в эту же минуту из-за Караяла вынеслись турецкие уланы с пиками наперевес. Драгуны, рассыпанные между орудиями, были заняты другим делом; Куколевский заметил опасность: «Что вы делаете, ребята?» – закричал он на все поле. – «…Не в пушках дело, а в победе! Ко мне!». Раненный в руку, храбрый Куколевский опять повел драгун и дружным натиском сломил турок; на этот раз драгуны занесли еще дальше. Турецкие батальоны успели устроиться, забежали им в тыл и стали посылать один залп за другим. Утомленные в конец, расстроенные драгуны повернули и, провожаемые залпами в спину, все-таки увезли четыре турецких орудия. Турки оправились; они перешли в наступление: артиллерия громила теперь белевские батальоны, штуцерные шли в атаку, уланы кидались вперед, сменяя свои эскадроны. Старый кавказский офицер, Ольшевский, командовавший белевцами, очевидно, не мог удержать своими ничтожными силами вверенные ему позиции. В эту решительную минуту появились в пылу боя непобедимые нижегородцы. Впереди двигался 5-й Пикинерный дивизион, под командой известного всему Кавказу полковника Тихоцкого; за ним шел дивизион Шульца, сзади – Петрова.

Выскочили пикинеры на возвышенность и сейчас же круто повернули назад. Там оказалось 6 батальонов турецкой пехоты, которая залегла за гребнем и встретила драгун залпом. Драгуны развернули фронт, и это не помогло: стали появляться раненые, убитые. Увидев издали опасное положение полка, полковник Долотин выслал сюда взвод Донской батареи. С визгом пронеслась картечь за возвышенность; турки поднялись на ноги, осыпали донцов беглым огнем, и через несколько секунд артиллеристы лежали у своих орудий; почти все лошади были перебиты. Тогда турки бегом спустились вниз и с громкими криками захватили оба орудия. – «Нижегородцы! Смотрите, как берут ваши пушки!» – закричал есаул Кульгачев, прискакав к драгунам. Заговорила в сердцах храбрых нижегородцев старая слава полка. Они привыкли брать неприятельские орудия, но никогда не отдавали своих. Шесть эскадронов ринулись на целую пехотную линию. Удар был ужасный: передние шеренги батальонов свалились в один миг под грозными шашками; орудия брошены. Но только что драгуны взялись их увозить, как турки бросились в штыки, причем снова овладели пушками. Драгуны отскочили, устроились: одна атака сменяла другую – пехота теряла сотни убитых, но стояла твердо, смыкалась на телах товарищей и подставляла штыки. Это был один из арабистанских батальонов. Нижегородцы уже потеряли 23 офицера, но эта огромная потеря еще более одушевляла их местью. Привычные к боевой службе, солдаты рассыпались при неудаче, скоро находили свои места или тут же строились во взводы и, под командой унтер-офицеров, снова бросались в атаку. Наконец, драгуны отступили, но не с тем, чтобы уйти, а только отдохнуть, собраться с силами. Туркам не дешево достались наши орудия: весь арабистанский батальон лежал лоском, прикрыв их своими телами. Правое крыло турецкой армии не могло больше держаться, оно медленно отступало на глазах драгун. В эту минуту храбрый Чавчавадзе напомнил драгунам о потере двух орудий, и в одно мгновение весь полк понесся в атаку. Турки остановились, но уже этого удара не выдержали: нижегородцы прорубились сквозь батальоны, настигли свои орудия, да отбили еще 4 турецких. Было 8 часов утра; все правое крыло турок обратилось назад, и мы одержали здесь явную победу. Славный полк потерял в этот памятный день половину бойцов.

Как только драгуны пошли в атаку на нашем левом фланге, князь Бебутов одновременно двинул вперед и войска центра, под начальством Бриммера. У неприятеля пехота стояла в две линии, имея сзади резервы; 30 турецких орудий, расположенных по дуге круга, били с фронта, поражали в перекрест. Наши три батареи – Лагоды, Брискорна и Воронкова, – подскочив на 250 сажень, палили почти что в упор в густые ряды турецкой пехоты.

Атака кавказских гренадеров

Поле застелил густой дым страшной канонады: все скрылось в дыму, ничего не видно; но вот открылось глазам необычное зрелище: показались стройные ряды кавказских гренадер. «Братцы! – сказал им, обернувшись, Бриммер, – теперь мы подвинемся ближе; дружине работать штыками!» – «Ура!» – отвечали гренадеры. Надвинув на глаза свои мохнатые шапки, они взяли ружья на руку и молча, забирая своим могучим шагом, пошли в атаку.

На близком картечном выстреле раздался оглушительный залп; земля заходила под ногами, кони становились на дыбы, храпели, кидались в стороны. Гренадеры скрылись в дыму; с ними шли лучшие вожди Кавказа – Барятинский, Бриммер, Кишинский. Им предстоял труднейший подвиг:

семью батальонами сломить 20 турецких батальонов. Мужественные арабистанские батальоны, несмотря на страшный картечный огонь, с удивительной отвагой врезались в наши ряды с фронта, но никакая пехота в мире не могла сломить кавказских гренадеров. Генерал Кишинский, изнемогая от потери крови, провел 1-й батальон карабинеров с двумя ротами 4-го Гренадерского батальона сквозь все турецкие линии, причем ему помогли – с одной стороны, Дударов, с двумя орудиями, а с другой – Тарханов, с 3-м батальоном эриванцев. Тот сыпал туркам в лицо картечь, а этот ударил им во фланг. Громовое, победоносное ура заглушило крики турок; карабинеры выхватили красное знамя, украшенное стихами из Корана; гренадеры кинулись на высоту – турецкие батальоны бежали густыми толпами, их артиллерия уходила в карьер. В 9 часов правый корпус турецкой армии, под начальством Керима-паши, был в полном и беспорядочном отступлении. Тем азартнее набросились турки другим своим крылом, где у них находилось 22 батальона, столько же эскадронов и 48 орудий. Против этих подавляющих сил Бебутов мог выставить на своем правом фланге лишь полк новороссийских драгун, линейцев, мусульманский полк да шесть батальонов Ряжского полка. Начальство над кавалерией этого крыла князь Бебутов доверил Багговуту, придавши ему с левого фланга дивизионов тверских драгун, три сотни донцов и ракетные команды.

Весь наш правый фланг сразу стал поддаваться, загибая назад все больше и больше, хотя артиллерия палила, не умолкая, а казаки поминутно кидались на турецкую пехоту, стреляя почти что в упор из своих коротких винтовок. Все это мало помогало. Густыми полчищами заходила орда баши-бузуков, имея намерение ударить на наш вагенбург; Багговут едва их удержал ракетными станками. Выдвинутые вперед, ряжские батальоны погибали под сильным натиском густых турецких колонн; их оставалось немного, подкрепить нечем. В стороне стояли два орудия, без передков, без прикрытия; прислуга валялась изрубленная. Багговут вызвал пикинерный дивизион Новороссийского и 3-й дивизион Тверского полков. Прискакал командир полка: «Ради Бога, атакуйте их скорее, поддержите мои батальоны; мы не в силах больше держаться!» Драгуны рысью объехали пехоту; перед ними расстилалось поле, покрытое измятой травой; земля была точно вспахана от снарядов, избороздивших ее вдоль и поперек. Две турецких батареи прикрывали наступление своей пехоты; один батальон шел спереди, другой – сбоку; только одна безотлагательная атака могла спасти наши орудия и наших несчастных ряжцев. Раздалась команда: «Строй фронт! Карьер!» Батальоны дали залп, и еще не успели исчезнуть густые клубы дыма, как наши драгуны, имея впереди своих лихих командиров, очутились среди батальона. Майор Парчевский ворвался спереди, прапорщик Костровицкий – сзади. Закипел страшный рукопашный бой; и конные, и пешие – все перемешалось, все столпилось, истребляя друг друга со злобным остервенением. В воздухе стоял какой-то гул, зловещий, смутный. Турки рассыпались кучками и продолжали отбиваться в одиночку; одна большая кучка тихо отступала, держа над головой красное знамя. Пикинеры бросились вперед, зарубили знаменосца и с торжеством вынесли из боя мусульманскую святыню. В то время, когда драгуны рысью отъезжали назад, стоявший сбоку другой турецкий батальон готовился отрезать им путь и открыл пальбу во фланге; кроме того, за ними бросились вдогонку турецкие уланы. Пикинеры развернули фронт налево, нагнули пики и помчались навстречу; как две громовые тучи, неслись два кавалерийских строя один против другого. Казалось, вот-вот эти живые стены столкнуться – ничуть не бывало: уланы повернули назад и помчались во весь дух, чтобы поскорее открыть фронт своей пехоте.

В то же мгновенье батальон открыл пальбу залпами: наши всадники слетали с седел десятками; пикинеры, вместе с прискакавшими линейцами, стали было кидаться в ряды турок, но каждый раз натыкались на неподвижные, плотно сомкнутые штыки. Генерал Багговут, заметив эту свалку, взял дивизион артиллерии и марш-маршем подвел его к пикинерам. «Пикинеры, назад!» – закричал он, что было силы; но те, разгоряченные боем, ничего не слышали. Генерал приказал пустить гранату через голову. «Ребята, наши стреляют!» – и тотчас повернули назад. Фронт был теперь очищен; четыре орудия дали залп картечью: батальон наполовину поредел.

«Теперь во славу нашему Государю, с Богом!» Пикинеры и линейцы понеслись вторично, разорвали ряды, захватили три орудия, а четвертое только заклепали. С потерей артиллерии, неприятельская пехота потеряла голову: сначала отступала, а потом обратилось в бегство. Но дивизиону тверских драгун не посчастливилось. Проходя глубокую ложбину, они не заметили, что на гребнях окружающих холмов лежали в густой траве турецкие батальоны. Турки пропустили драгун и, едва те успели развернуться и пойти в атаку, как взяли их в тыл. Полковник Корф упал с лошади, драгуны повернули назад; но турки, спустившись с гребней, точно прогоняли их сквозь строй: драгуны оставили на турецких штыках третью часть дивизиона. Багговут послал опять пикинеров, а вслед за ними – тех же линейцев. Измученные драгуны подвигались тяжело; однако турки поспешили приблизиться к своим резервам, двигавшимся им навстречу. Вдруг, как ураган, пронеслись линейцы, опережая драгун: «Помогите, братцы! Ну, еще! Ну, еще раз! – затем гикнули и припустили во весь дух. На всем скаку они дали меткий залп и, закинув винтовки, обнажили шашки… Пока подъехали драгуны, четыре турецких батальона бежали без оглядки; почти никто из них не спасся. Линейцы и тут держались своих обычаев: они зорко следили за раненным врагом, который валяется в поле, не расставаясь с ружьем; таких линейцы били из своих длинных пистолетов. «Не пропускайте, братцы, прикалывайте их хорошенько!» – кричали они драгунам. И следует правду сказать, что много наших драгун было убито воровским образом: получив пощаду, раненный турок соберет последние силы, облокотится на руку и выпалит в спину тому самому, который его пощадил.

Новороссийский полк получил приказание нанести последний удар хотя и отступавшим, но не бывшим еще в деле турецким батальонам. Весь полк развернулся в линию и, под командой генерала Тантурова, пошел на рысях. Два турецких батальона остановились отразить атаку; на правый батальон пошел первый эскадрон, на левый – второй. Впереди оказался овраг, усеянный камнями. Первый эскадрон спустился шагом, устроился внизу и вынесся в карьере. Молча, с опущенными ружьями, стояло турецкое каре. Уже видны смуглые лица солдат, их красные фески – они стоят, как мертвые. Вдруг блеснули на солнце стволы, страшный залп грянул драгунам в лицо… Люди, лошади повалились к ногам турецкой пехоты. Однако турки ошиблись в расчете и подпустили эскадрон слишком близко: он был уже на штыках. После небольшой рукопашной схватки, каре, по турецкому обычаю, разбилось на кучки, которые одна за другой, были истреблены. Второй эскадрон обогнул овраг слева и поскакал на другой батальон.

Этот встретил слишком рано, отчего драгуны почти без потери врезались в каре, обскакали его сзади и также истребили.

Поражение двух батальонов, прикрывших отступление, заставило турок ускорить движение: они бросали обозы и зарядные ящики, стараясь увезти только артиллерию; они бежали к своему лагерю, в надежде укрыться за его окопами. Анатолийская армия, недавно еще грозная, была похожа на обломки корабля, плывущие за ветром. Следом за ней, с барабанным боем, двигалась русская пехота, мелькали, как молнии, линейцы… Был двенадцатый час дня, когда по всей линии загремели барабаны; трубачи хором подхватывали сигнал в разных местах боевого поля. Сражение при Кюрюк-Дара кончилось: турецкая армия разбита. Она покинула 2 знамени, 25 значков, 15 орудий, 2 тысячи пленных. Этой блестящей победой кавказцы закончили кампанию 1854 года.

Черноморские пластуны под Севастополем

Второй и восьмой пластунские батальоны прибыли в Севастополь спешно, с подтыканными полками, а их обоз остался далеко позади. Они его и не видали больше. Навстречу батальонам выехал Корнилов, бывший начальник штаба Черноморского флота. Он, как водится, поздоровался с пластунами, проехал по фронту и потом спросил: «А нет ли между вами, молодцы, таких казаков, которые были в Анапе в двадцать восьмом году?» В обоих батальонах нашлось только двое, правда, стареньких, совсем сивых, но еще бодрых и крепких пластунов. Им тогда была «перва-паша», что значит – первый год службы; зато 8-й батальон имел знамя с надписью: «За отличие при взятии Анапы». Посмотрел Корнилов это знамя и сказал пластунам так: «Главнокомандующий помнит и доселе молодецкую службу черноморских полков под Анапой и надеется, что ваши батальоны с таким же отличием сослужат службу здесь, при севастопольском гарнизоне». Казаки замотали себе на ус эти слова. На другой же день они пошли к Бахчисараю. 13 октября 1854 года, в деле под Балаклавой, 120 пластунов шли в застрельщиках впереди цепи Владимирского полка против французской батареи. В лощине, усеянной мелким кустарником, налетел на них полуэскадрон африканских конных егерей. Высоко подняли лихие егеря свои сабли и вихрем неслись на пластунов. Но пластуны не стали строить кучек, а каждый казак дал с места верный выстрел и снял с коня по одному егерю; прочие проскакали поределым строем цепь, причем немногие из них успели вернуться, человек с десяток, не больше.

Тогда пошел второй полуэскадрон. Опять казаки встретили его врассыпную. Егеря перемешались с цепью, многие попались в плен, остальные были изрублены. Пластуны же не дали зарубить у себя ни одного человека. На Кавказе – не такие рубаки, как эти, и сабли у них другой выточки, да и то редко случалось, чтобы пластун со штуцером в руках был изрублен в бою.

В Севастополе пластунам дали первые места: сначала на Малаховом кургане, а потом на 4-м бастионе. Этот бастион сильно выдавался вперед против всей линии, и на него-то пало больше тягостей, чем на все остальные. В ночь на 5-е октября пластуны, бывшие в передовых секретах, дали знать, что у неприятеля большое движение и слышен шум артиллерийских колес. Полковник Головинский, командир 2-го батальона, думал, что будет штурм, сделал некоторые распоряжения и потом приказал вестовому поставить самоварчик. Только что раскипелся треногой самоварчик, раздались первые пушечные выстрелы: началось памятное бомбардирование. Одно из первых ядер, попавших на 4-й бастион, угодило на излет в самоварчик, опрокинув его вверх ножками. «От таке, – сказал пластун, – ухмыльнувшись, – Не буде полковнику чаю, бо ядро выпило!» Подобрав первого страдальца, пластун надел амуницию и пошел на бастион. Здесь один за другим падали моряки у своих орудий; недоставало прислуги, некому было отвечать; и вот пластуны, стоявшие пока без дела, приступили к орудиям. Хотя неловко, без сноровки, взялись они за мудреное для них дело, однако славно палили, и на первых же порах показали, какая кроется в них сила. На вид это были самые спокойные люди, но борцы надежные, никогда не терявшие голову, что бы ни случилось. Труды, лишения, опасности, даже тяжелые раны – выносили они с таким терпением, что начальство удивлялось; ничто их не страшило: они точно не чуяли, где скрывалась опасность и как она велика. Раз Головинский шел по траншее, за ним ординарец, Степан Назаренко, из Екатеринодарской станицы. Над их головами стала спускаться бомба. Головинский остановился и, согнувшись, прислонился к стенке; то же самое сделал, по его приказанию, Назаренко. Бомба упала на покатый край траншеи и скатилась Назаренко на спину. Трубка горит. «Ваше высокоблагородие! Вона на мене злизла!» – «Не шевелись!» – крикнул ему полковник, и сам стоял ни жив, ни мертв. Назаренко не дрогнул, пока бомба скатилась с его спины и шлепнулась очком в лужу, где, к счастью, и потухла. Как-то в ночной вылазке ранили в живот и взяли в плен казака Полянского. Отвезли его во Францию и назначили в Тулон на работы. Не желая поступать в госпиталь, к тому же неприятельский, Полянский никому не сказал, что он ранен; залепит, бывало, себе рану мякишем, стянет живот башлыком и ходит на работу, перенося самые мучительные боли. Как уже его пощадил Антонов огонь. – Бог его ведает. На бастионах житье было казакам неважное, хуже, чем на аванпостах, в полувыстреле от черкеса; не было у них ни палаток, ни бараков, ни даже куреней, к которым они привыкли в закубанских походах.

Здесь они жили в ямах, выкопанных с превеликим трудом в каменистом грунте между бастионов; сверху эти ямы прикрывались досками и присыпались щебенкой. Там, как в норах, нельзя было ни стоять, ни сидеть, почему пластуны окрестили их по-своему: «бирючьи логвы», что значит волчьи ямы, и не очень-то любили в них засиживаться. Их служба была больше впереди батарей – в дозорах, в секретах, в перестрелках из передовых ложементов, на разведках по осадным работам неприятеля, оттуда они приходили на бастионы лишь передохнуть или поесть, потому что огней нигде не разводили и пищу возили из города. Зато ни одна работа у французов не начиналась и не кончалась без ведома пластунов. Закладка ли траншеи, или что другое, всегда производилось у них ночью, – пластуны уж тут, как тут, невидимками: слышат все разговоры, видят, как копают, как носят землю или таскают пушки. И хочется им объявиться, ударить разом, да не приказано… Следили они и за подземными работами: припадут ухом к земле и слушают, в какую сторону ведут мину. Разумеется, во время таких разведок пластуны не упускали случая снять зеваку-часового, а не то, так и целый пост, забывший про службу. Один раз они накрыли команду за супом, взяли ее вместе с котлами и потом сами рассказывали, как «поминали родителей чужими пирогами».

Первое время осады трудно было видеть расположение неприятеля и судить о его силах, потому что он прикрывал себя сильными караулами и редутами. Послали разведать пластунов. Они пробрались малыми партиями за передовую цепь, миновали сильные караулы в две линии, прошли резервы с артиллерией и, высмотрев досконально, донесли: где бараки, где склады и парки, где больше пехоты, а где кавалерии или артиллерии, – ничего не пропустили, причем сами потеряли только одного человека. За речкой Черной остался большой склад нашего сена, и Главнокомандующему очень хотелось его уничтожить. Но как это сделать? Всем было известно, что сено охраняется сильной цепью часовых. Поручили пластунам. Дождавшись, когда ветер дует на себя, в темную ночь, урядник Демьяненко и 20 пластунов перебрались за Черную и устроили здесь залогу, а трех человек послали ползком к сену, с наказом залезть непременно в середину и оттуда поджечь. Дело сделано, пластуны пошли наутек, но французы – за ними. Залога, пропустив своих, дала дружный залп и сразу осадила противника; пока подоспели резервы, пластунская партия подобралась, успела вернуться на бастион, а французы долго еще палили по оставленным папахам.

Между неприятельскими батареями, осыпавшими 4-й бастион своим губительным огнем, особенно допекала одна мортирная батарея, стоявшая скрытно, хотя и не особенно далеко. Утром 28-го ноября дали перемирие, и пока убирали с обеих сторон мертвых, приехал на 4-й бастион Главнокомандующий. Собралось все начальство; стали толковать о том, о сем, и зашла речь о мортирной батарее. Головинский сказал, что ее нужно непременно взять. «А сумете ли вы это сделать, полковник, с вашими казаками?» – спросил князь Меншиков. «Сумеем ваше сиятельство, только дайте нам в придачу артиллеристов, чтобы заклепать орудия. Мои казаки не знают». Вечером того же дня составили отряд из охотников: 390 пластунов, 50 моряков и до 100 пехотинцев из Колыванского и Екатеринбургского полков. В полночь Головинский вывел отряд за бастион; пластуны сейчас полезли высмотреть расположение передовых караулов неприятельской траншеи. Когда они вернулись, отряд двинулся в обход; шли тихо, пригнувшись до пояса и затаив дух. Добравшись до траншей, дали залп по полусонной цепи, а потом, по сигналу, как один человек, ринулись в траншею. Неприятель бросился к своим резервам: его гнали, кололи, пока не загремела тревога. Тогда началось отступление; в это время моряки успели заклепать три мортиры. «Жаль, братцы, такое добро портить», – сказал урядник Екатеринодарской станицы Иван Герасименко, да с этим словом поднял одну из мортир и перебросил ее через траншею. Правда, человек он был не маленький, без малого сажень в плечах. Теперь стало жалко остальных: высадили еще две мортиры, да вместе с ними и самого хозяина. Тоже тяжело было, не хуже мортиры: пять человек его подсаживали, пока он выкарабкался из землянки. Это был французский полковник: кроме него, взяли еще одного поручика и 14 солдат, немало ружей, ранцев, одеял. Когда вернулись домой и начали выворачивать ранцы, то нашли в них помаду, духи, столовые ножи с вилками, селитру… «Зазнаются они против своего солдатского звания, – говорили между собой пластуны, – тут у них точно девичий убор!» А про селитру так и не доведались, зачем ее носят французы. В неприятельской траншее осталось трое убитых.

На другой же день пластуны увидели из ложемента тело одного из товарищей, приставленное к стенке точно на расстрел. Это горестное зрелище огорчило пластунов до глубины души: не изменник какой, а свой же брат-казак, честно павший в бою, – за что же такое поругание? Французские пули сыпались градом, да и самая-то эта насмешка была сделана нарочно, чтобы подзадорить наших на верную гибель. Казаки решили ждать вечера, «против силы песком не сыпать». Вечером «позычили» (заняли) у артиллеристов сажень 50 фитиля, у моряков раздобыли веревку и состряпали длинный аркан. Один конец этого аркана привязали за пояс Порфирию Семаку и дали ему такой наказ: ползти с оглядкой в траншею, спуститься в ров, – а ров-то был в сажень вышиной, – добраться до покойника и крепко увязать ему ноги, после того, лезть назад. По следам Семака полез другой казак, чтобы подтягивать веревку. Доброе дело удалось как нельзя лучше. Далеко за полночь оба казака вернулись и донесли, что все готово. Тогда покойник был притянут в ложемент, принят на руки обрадованных товарищей и снесен к месту честного погребения.

Неприятельские работы продвигались все ближе да ближе, и служба пластунов с каждым днем становилась труднее. Ежедневно на ночь высылались на позицию, т. е. за линию наших артиллерийских выстрелов, свежие войска; пластуны же находились бессменно впереди войск. Обыкновенно неприятель надвигался ночью: выставит вперед туры или мешки с землей, прикроется ими и начинает копаться, утром и готова батарея. Пластуны заблаговременно открывали эти работы и первые давали знать на бастион. Отсюда, не глядя на темную ночь, начинали палить, и палили довольно метко, потому что место уже указано: гляди – и помешают неприятелю, задержат его работу. Вот в чем заключалась служба пластунов на позиции; но когда им пришлось копать свои ложементы за полвыстрела от неприятельских работ, то сменам приходилось оставаться по целым суткам. И в ложементы-то попадали ползком, – иначе нельзя было, потому что вмиг расстреляют. С вечера человек обмокнет, к утру промерзнет, да целый день сидит впроголодь, особенно если забыл прихватить сухарей. Тяжелая и опасная служба уменьшила число пластунов почти вдвое; до самого конца осады они оставались также страшны врагу, хранили тот же бодрый дух, что и в начале.

В ночь на 5-е апреля они лежали, как и всегда, в ложементах; за ними, во второй линии, рота екатеринбуржцев. Неприятель в то время вел мину к 4-му бастиону и, проведав контр-мину, порешил взорвать свою. Не только вся местность впереди, но и сам бастион несколько раз содрогнулся, как бы от землетрясения: глыбы земли и камней взлетели на воздух; особенно досталось крайнему ложементу, ближайшему к порошке, где был заложен порох. В то же мгновение неприятель открыл по всей линии жестокий огонь, причем пустил в ход и ракеты. Рота, бывшая в прикрытии, тотчас отступила на бастион: здесь переполошились, барабанщики оторопели; один только Моргунец, барабанщик 2-го батальона, схватил барабан и живо забил тревогу. Все ждали приступа. Между тем от пластунов вестей никаких; стали за них побаиваться. Тогда Макар Шульга – тоже пластун – вызвался их проведать. Ловко и отважно пробрался храбрый казак и через час донес, что в пяти ложементах пластуны на своих местах и шибко ведут перестрелку, а шестого, крайнего, он не заприметил: должно быть, его засыпало. Распорядились послать и к этим молодцам. Что же оказалось? Их, действительно, присыпало-таки землей, но, пустив в ход свои шапки да пригоршни, пластуны успели пообчиститься и теперь берегут воронку: ни один еще француз не посмел к ней подойти. А известно, что после взрыва неприятель первым делом бросается занять свою воронку, как уже готовую яму.

Так как у смельчаков не хватало патронов, то к ним послали и патронов, и подкрепление из трех человек. Шибко рвались неприятельские стрелки, однако не могли занять воронку и оставили возле нее кучу своих же убитых. Вице-адмирал Новосильский, бывший свидетелем этого подвига, представил всех трех пластунов к знакам отличия и такую же награду выхлопотал барабанщику Моргунцу. Неустрашимость пластунов Новосильский выставил в приказ, как пример, достойный подражания всем войскам своего бастиона. Самое же лестное было для пластунов то, что в пехотных полках заводились по их образцу особые пластунские команды. Дали этим командам штуцера, высылали по ночам вперед, в волчьи ямы, освобождая в то же время от всякой другой службы. Солдаты стали перенимать от казаков их ухватки, привычки и даже старались одеваться «по-пластунски». Пластуны подсмеивались у себя за кашей над младшими братьями, но при людях не подавали и виду; напротив, обращались с ними по-отечески. Больше дружили пластуны с моряками. Это народ бывалый, больше видел свету и встречал людей не по одной одежде. Пластуны и потому еще дружили с моряками, что вместе с ними ходили в охотниках на самые отважные дела, а нужда сближала людей. Как народ домовитый и запасливый; моряки могли по-братски делиться хлебом-солью и даже винцом. Покажет иной раз пластун свой пустой капшук и покручинится моряку, что третий день нечем набить его маленькую люльку (трубочку); моряк сейчас вывернет ему весь свой запас, оставит себе разве самую малость. А то уже дело заурядное, коли идет пластун мимо блиндажа, моряки зазовут его к себе, сунут ему ложку в руку, покормят борщом с салом и как бы там ни было тесно, а потеснятся еще больше – обогреют казака и дадут ему отдохнуть. Давали они пластунам и парусину на подстилку – нет, не взяли: лишнее, говорят; так и спали на земле.

Служба в закубанских укреплениях тоже была не мед: днем – в прикрытии скота на пастьбе, или в цепи при рубке леса; ночью – на бруствер или в секрет; но там, по крайности, играли утреннюю и вечернюю зорю, читали «Отче наш», пели песни. На севастопольских позициях ничего этого не было: барабаны и рожки оставались только для тревоги да сигналов. Конечно, на бастионах было полегче, чем в залогах: придут после смены на бастион, все равно, как домой, особенно, если найдут борщ или кашу. Но и тут случались нежданные оказии. Только что усядутся пластуны в кружок и только урядник скажет: «Господи, благослови!» – Как бомба бух! В середину кружка – лопнет на досаду голодным людям, опрокинет борщ, прольет горелку… И не знают пластуны, о ком жалеть – о товарище ли, который пошел на тот свет, о борще ли, или о горелке? И кума жаль, и пива жаль. Еще бывало и так: пошлют в город за обедом и винной порцией, и ждут. Ждут, ждут, «аж тошнить начнет», и накладут с три короба сердитой брани «неповоротням», а они бедные, совсем не виноваты: с ними повстречалась ведьба-бомба и отняла даже то, что отпустила казна. – Как тут не вспомнить добрых товарищей, которые не раз выручали голодных пластунов?

Старики и теперь, в часы зимней беседы, вспоминая о прошлом, сличают французов и англичан со своим домашним противником – кавказскими горцами. «Наши, – говорят они, – стреляют лучше, хотя, конечно, не те у них ружья, что у англичан или французов. Немало было и у них хороших стрелков, но с горцами не сравняться, потому, главное, что те не понимают, когда нужно стрелять, когда следует выждать, все равно, как и наши солдаты. Насчет рукопашки и говорить нечего: горцы смелее и завзятее; один лезет на тебя спереди, двое – с боков; притом же раненных не станут подбирать, а докончат и в куски изрубят, затем что молодежь на них шашки пробует и к рубке приучается. Еще скажем, что французы – народ помолодцоватее, а англичане зато степеннее и добронравнее. Коль скоро наш брат наскочит врасплох на англичанина, вырвет ружье из рук и скажет:

“Гайда, мусю!” – Он идет смирно. Если у него есть что в сумке, он вынет и поделится с тобой, а француз станет еще брыкать, фыркать; не дал Бог силенки, чтоб размахнуть руками, так он брыкает. Попадались такие сердитые, что и кусались; ну, с этими не церемонились: стащил долой панталоны – на руки ему, а галстук на усы, вот он и марширует тогда в порядке. Начальство приказывало, чтобы пленных не обижать. Мы и не обежали их, а баламутника надо унять. Народы-то эти сами не опасны, а вот их бомбы треклятые, вот в чем их сила… Ни за понюшку табаку народ губили. Без бомб не взять бы им никогда наш Севастополь!».

Блокада Карса в 1856 году

В 1828 году русские войска уже брали Карс, но теперешний Карс был не то, что 27 лет тому назад. Расположенный на южный покатости крутой горы, самая возвышенная часть которой увенчана древней цитаделей. Карс был обнесен в ту пору земляными укреплениями и на таком далеком расстоянии, что между городскими стенами и этими турецкие войска могли расположиться лагерем. Руководили работами английские инженеры. На горах Карадага они возвели сильный форт под названием «Арабтабия», отстоящий дальше других над кручами реки Карсчая (см. План города Карса); выше по течению реки, примерно верст за 6 от городских предметов, был устроен большой укрепленный лагерь.

По углам и посередине трех его фасов возвышались реданты (наступающие углы) и редуты, вооруженные артиллерией большого калибра. В случае, если главный вал был отнят, его можно было поражать из укреплений 2-й и 3-й линии, ближе к берегу; тут находился главный лагерь турок. Высоты левого берега также имели сильные укрепления. Так, форт Вели-паша мог разгромить цитадель, весь город, обстреливать Чакмахские высоты и даже дорогу к ним; вправо от этого форта, если смотреть из Карса, тянулся версты на полторы вал, упиравшийся в каменный обрыв Карсчая. За ним помещался другой, хотя небольшой, турецкий лагерь. На высотах Шарахских, выступая далеко вперед, торчали два грозных редута – Тахмас-табия и Юксас-табия, оба вооружены артиллерией, прикрытые спереди батареями, с боков – завалами; вправо от дальней батареи тянулся еще вал, известный под именем английской линии.

План города Карса

Все укрепления правого и левого берегов, имея 17 верст в окружности, охраняли последний оплот Турции, ее армию, и, правду сказать, они были устроены мастерски: куда бы ни пошел противник, везде попадал под перекрест. В мае месяце 1855 года Карс имел под ружьем более 30 тысяч защитников, под начальством Вессифа-паши, но душой обороны был английский полковник Виллиамс, которого турки называли Инглиз-паша.

Главнокомандующий русской армией, генерал Муравьев, скоро убедился, что брать Карс приступом теперь нельзя, а потому решился принудить его к сдаче блокадой, т. е. тесным обложением. С началом блокады были высланы партизанские отряды, которые уничтожили большие запасы зернового хлеба, муки, фуража, приготовленные для перевозки в крепость; генерал Бакланов захватил транспорт с сухарями и рисом. Главные наши силы расположились по обоим берегам реки Карсчая, выше крепости верст на шесть, одним отрядом командовал Ковалевский, другим – Бриммер. Отряды сообщались по хорошо устроенному мосту, на козлах, хотя имелось много бродов. На северной стороне Карса стоял Бакланов с конницей; с запада берег пути Дондуков, а, кроме того, в разных местах были разбросаны летучие отряды, которые все смыкались своими пикетами.

С первых чисел августа прекратилось сообщение гарнизона с окрестностями. Правда, что в округе на 50 верст было трудно усмотреть, особенно в гористой местности, пересеченной оврагами и рытвинами, и одиночки всегда успевали прокрасться; зато подвоз продовольствия прекратился вовсе. Впоследствии наши отряды смыкались все теснее и теснее, что и послужило главной причиной падения крепости. Уже с самого начала осады Виллиамс приказал уменьшить солдату выдачу провианта на треть и скупить весь скот, бывший в крепости; ячменя не оказалось, – кормить лошадей было нечем. Все это навело на гарнизон уныние; из крепости начались побеги. По словам дезертиров, Виллиамс целые дни проводил в лагере, среди войск, в городе же только ночевал; войска тосковали от безделья: они хотели сражаться, а начальство не очень-то им доверяло.

На военном совете турецких военачальников арабистанские наши ручались головой за свои батальоны, но остальные наотрез отказались выступать в поле. Все рассказывали перебежчики; их подробно осматривали, отбирали оружие и потом снимали с каждого допрос. Так как в крепости кормов оказывалось все меньше и меньше, а фуражировки, в виду бдительности наших постов, становились с каждым днем опаснее, то Виллиамс решился выслать из города свою конницу на поправку, в дальние места. В первый раз удалось проскочить трем сотням всадников; на другой день случилось иное. 22-го августа Дондуков узнал через лазутчиков, что в Карс приказано кавалерии готовиться к выступлению. Действительно, в этот же день к вечеру было составлена колонна из 1200 арабистанских всадников, 400 артиллерийских лошадей с 200 рядовых и отрядом баши-бузуков. Ночью колонна выступила из крепости под начальством трех пашей; Виллиамс и Керим-паша проводили их и дали на прощанье строгий приказ, чтобы люди шли, не размыкались, стройно, тихо. Ночь была такая темная, что в трех шагах не видно всадника; до восхода Луны оставалось часа три. Часов в 10 вечера в мусульманской цепи услышали движение войска по дороге к Джавре. Дали оклик, ответа нет; наши выстрелили вверх и сейчас же узнали турок. Подполковник Ломаков с сотней донцов мигом на них ударили, но в темноте атака пришлась на хвост передней колонны; артиллеристы с заводными лошадьми повернули в Карс. На выстрелы прискакали нижегородские драгуны, которые сейчас же врезались с другой стороны; с третьей стороны налетел полковник Дондуков с ракетными станками. Место боя осветилось ракетами, почему турки, несмотря на темноту, не имели возможности скрыться в соседних оврагах; но те, которым это удалось, защищались упорно, пока их не разогнали теми же ракетами. Беглецы наткнулись на наш отряд, бывший на покосе, за несколько верст от Карса. Полковник Шульц выскочил им наперерез с сотней конно-мусульманского полка; турки сейчас же засели за камни. Тогда Шульц послал конницу в тыл, а солдат Белевского полка велел выбить их с фронта. Турки сели опять на лошадей, бросились назад, но наткнулись на конницу, которая принудила их сдаться. Это было уже незадолго до рассвета. Когда же днем рассмотрели место побоища, где произошла первая встреча, то увидели, что оно состояло из скалистых балок, изрытых поперек и усеянных камнями. Преследовать по такой местности чрезвычайно трудно: в одном месте 10 драгун, в жару погони, сорвались с крутизны и хорошо еще, что отделались ушибами. Более сотни убитых турок валялось по пути их бегства, 200 взято в плен; отбито 800 лошадей, 3 штандарта и знамя баши-бузуков. Больше всех поживились наши татары: они первым делом набросились на вьюки, а в этих вьюках карские купцы отправляли дорогие товары – шелк, бархат, сукно, посуду, серебро. Все это добро татары скрытно переслали на родину или распродали на базаре. Случилось так, что в Карсе не скоро узнали о разгроме своей кавалерии; начальство долго было уверено, что она на поправке.

Между тем наступали холода; высокие Саганлугские горы уже покрылись снегом. В то время, когда наша конница была занята аванпостной службой и развлекалась частыми стычками то с фуражирами, то с беглецами, пехота скучала без дела. Всем хотелось приступа. Особенно смутно стало в лагере, когда узнали о сдаче Севастополя, и узнали это и в Карсе. В цитадели началась пальба, на пикетах турки кричали «ура» – одним словом, весь Карс пришел в движение. От перебежчиков узнали, в чем дело. В этот же день неутомимому Бакланову удалось, что называется, сорвать наше горе. Он давно уже заметил, что турки по ночам пасут своих лошадей, но до поры до времени оставляя их в покое. 11-го сентября, на рассвете, он скрыл под горой казаков и милицию с одним орудием, а драгунам велел быть наготове. Как только фуражиры рассыпались по горе, казаки и горцы понеслись наверх; впереди на лихом кабардинском коне молодой Казбек. Казаки положили на месте человек 30 да 12 взяли в плен; остальные успели спастись. Вскоре после этого Виллиамс приказал перерезать всех оставшихся лошадей; многие хозяева выпустили их на волю, что было на руку нашим татарам: они гонялись за ними вокруг крепости по целым дням. Вместе с падением Севастополя, под Карсом было получено и другое тревожное известие, а именно, что в Трапезонте высадились турецкие войска. Они могли угрожать всему Закавказью, и потому Главнокомандующий решился штурмовать крепость. Прежде он рассчитывал выждать, пока ее защитники в конец обессилят, но теперь обстоятельства изменились: надо было поднять упавший дух войска, хотелось порадовать успехом царя и Россию. Намерение Главнокомандующего оставалось в тайне.

16-го сентября, в 8 часов вечера, войска получили приказание быть готовыми к походу; велел взять сухарей на два дня. Пробили зарю; в лагере стемнело. Звезды загорелись в ясном небе. Солдаты были одеты в шинелях поверх полушубков, в походных сапогах и фуражках с козырьками; за плечами – мешок с сухарями, шанцевый инструмент. После молитвы полки пошли на сборные места. Впереди лагеря Белевского полка собиралась колонна Ковалевского.

Подъехал генерал, окруженный свитой: «Ребята! Вы идете на славное дело, на дело, о котором будет говорить вся Россия: вы идете брать Карс. Я надеюсь, вы будете драться, как храбрые солдаты». Молча выслушала колонна слова любимого начальника; каждый понимал, что тишина – первое дело. С опущенными штыками тихо двинулись батальоны, имея между собой орудия. Стала подыматься двурогая Луна; ее косые лучи освещали наши колонны, бросавшие от себя длинные тени. Ночь была тихая, ясная; шли молча, полным, широким шагом; лишь изредка раздавался стук колеса, наскочившего на камень. Первая колонна двигалась по ровному мосту, переходила болотные луга, ручьи; вправо от нее, вдали, чернели высоты. От бивачных огней Дондукова присоединились в этой колонне казаки и драгуны.

Дальше шли вместе, направляясь на Шарахские высоты. Вскоре колонна повернула левым плечом и остановилась в небольшой лощине на отдых. Многие солдаты, несмотря на холод, прилегли на землю; другие шепотом вели беседу; лошади, понурив головы, дремали. Прошло два часа. Ковалевский вызвал всех офицеров Виленского полка и сказал им:

«Господа! Главнокомандующий сделал мне и вам большую честь; он назначил Виленский полк в первую линию. Мы пойдем в атаку в ротных колоннах. Каким бы огнем неприятель нас ни встретил – не стрелять, а выбивать его штыками. Раненых подберут сзади. Назначить по 12 охотников из роты: они пойдут впереди и послужат примером для прочих. Господа! Я надеюсь на вас!». Войска перестроились в боевой порядок. Безмолвно, как тени, двигались серые массы батальонов и рот по волнистой местности. Они спустились в глубокую лощину, потом поднялись на скат и здесь остановились; орудия сняли с передков. Впереди лежала возвышенность, которую следовало атаковать. Заря чуть начинала заниматься. Среди глубокой торжественной тишины раздался ружейный выстрел: солдат 2-й роты, надевая капсюль, нечаянно хлопнул курком. У неприятеля заиграл рожок. Первая колонна была открыта. Сразу застонала земля от гула непрерывной стрельбы; с заунывным визгом проносились гранаты и трескались одна за другой, то между наших колонн, то сзади у них. Пехоту совсем занесло дымом. «Вставай! Марш!» – раздалась команда. Солдаты вскочили, барабанщики забили к атаке, колонны пошли штурмовым шагом; офицеры впереди. «Сомкнись, ребята, прибавь шагу!». Ряды разрывались; солдаты и офицеры валились; не обращая на них внимания, остальные шли да шли, поднимаясь на высоты. «Ура!» – закричали впереди. С победным, оглушительным криком бросились колонны в гору, в надежде скорее выскочить из-под смертельного огня. Не тут-то было; пришлось бежать далеко в гору и между камнями. Пробежали, сколько было силы, снова пошли, еле переводя дух. Треск батальонного огня сделался громче; сквозь дым виднелись бруствера, от мелькавших, как свечи, частых огоньков. Местами вырывались пушечные выстрелы; под конец запрыгала по камням картечь – чистый ад! Солдаты валились уже не в одиночку, а кучками, друг на друга. Вторая линия колонн смешалась с первой; все столпилось. Ковалевский и полковник Шимкевич шли впереди с обнаженными шашками; офицеры, солдаты бросались за ними; наши охотники уже вскочили на бруствер, но проколотые штуцерными ножами, полетели кувырком. Ковалевский, смертельно раненный, вынесен из боя; Шимкевич свалился мертвый в ров. Солдаты потеряли голову, начали стрелять. Одни бросались за тела убитых товарищей, другие – за камнями, за лошадей и оттуда палили без всякой пользы. Мало-помалу, под завесой густого дыма, они начали отступать, пригнувшись к земле. Весь скат горы покрылся серыми шинелями; раздавались стоны, слышались вздохи, и некому было подать помощи. Все дело длилось не больше получаса, а многим оно показалось годами муки. Виленский полк медленно собирался внизу; он насчитывал теперь не более 300 человек, под командой штабс-капитана; у белевцев уцелело 250, у тульцев – только полтораста.

В то время, когда колонна Ковалевского наступала на английские линии, генерал Майдель вел свою колонну правее, против редутов Юкса-Табия, Тахмас-Табия и крайних левых ложементов. У Майделя были эриванцы, гренадеры, мингрельцы, ряжские батальоны, саперы и 20 орудий. Войска первой линии, не дрогнув под жестоким картечным огнем и под градом штуцерных пуль, после крутого подъема, подбежали к укреплениям, выбили турок и вскочили на вал, захватив часть орудий. Левый фланг ретраншемента был взят, но сильный редут Тахмас-Табия дал отпор. Тогда Майдель взял часть пехоты, обогнул с ней занятый ретраншемент и ударил на толпы турок сзади. Они побежали в свой лагерь – и лагерь был взят; конные грузины с линейцами проскакали еще дальше, ворвались в другой турецкий лагерь, где отбили знамя. Больше этого наши ничего не могли сделать до самого конца боя. 7-я рота Гренадерского полка бросилась на батарею под самый редут, в шагах в десяти; захватив три орудия, она пыталась вскочить отсюда на бруствер грозного редута. Штуцерный огонь турок косил гренадер безжалостно. Тогда они стащили с батареи два взятых орудия, а третье перебросили за вал. Они не оставили своих орудий. С час на час подходили резервы, кидались порывисто на редуты, потом отваливали и смешивались с прежними бойцами, залегавшими за отнятыми ретраншементами. Не было уже того стройного, сомкнутого строя, устрашающего врагов; не было уже старших начальников: они перебиты или переранены. Храброго Майделя давно унесли; Серебрякова, который его заменил, ранили. За полтораста сажень от редута стояла батарея Брискорна, стрелявшая картечью по толпам турок, перебегавшим из лагеря. Эта славная батарея спасла остатки наших полков, приютившихся в ретраншементе. В нее направляли турки свой огонь спереди, посылали ядра из форта Вели-Табия, осыпали картечными гранатами из Чин-Табия и навесными выстрелами из заречных батарей. Только удивительное мужество и хладнокровие Брискорна спасло батарею от разрушения, а наши войска – от погрома. Он не тратил ни одного заряда даром и сумел их сберечь до последней минуты. Полуразрушенная батарея, без прислуги, заваленная телами убитых, посылала выстрел за выстрелом – метко, с расчетом и даже в то время, когда турки уже сами стали на нее кидаться. Прибыли подкрепления, по два батальона гренадеров и белевцев. Полковник Ганецкий, не слезая с коня, выбивался из сил, чтобы дать порядок. Схватив знамя, он призывал солдат: «Пойдем, ребята! Не давайте туркам заряжать ружья!» Толпа смельчаков рванулась с криком: «Идем!», но, осаженная штуцерным залпом, скрылась в тот же ретраншемент, за которым толпились солдаты разных полков. На этой горе все таяло. Ганецкий был ранен; сменив его Москалев тотчас убит. Около 11 часов утра поднялся на высоту генерал Бриммер и, обозрев побоище, приказал начать отступление. Мы потеряли 250 офицеров, более 7 тысяч солдат. Зато велика была радость турок: стрелки султанской гвардии и лазы плясали под музыку впереди Тахмас-Табия, среди раненных и убитых. Набожные мусульмане говорили, что во время боя видели в небе священную дружину Пророка в зеленых одеждах, поражавшую гяуров. Наши солдаты утешали себя тем, что «турку нельзя сразу побить».

Блокада Карса, прекратившаяся лишь на время штурма, возобновилась в прежнем порядке. Мало-помалу все пошло своим чередом; солдаты стали играть в городки, в кошки-мышки. С 20-го сентября в лагере открылся базар, на котором окрестные жители привозили сено, разные продукты, а солдаты выносили на продажу шитые рубашки, сапоги, рукавицы и прочие изделия своего мастерства. Скоро явилось новое развлечение. Войска получили приказание ежедневно наряжать в горы команды для рубки леса. Срубленный лес возили в лагерь, пилили на доски, распиливали на бревна и сейчас же ставили бараки. Целые дни и ночи раздавался визг пилы, стук топоров, кирок, звонкие лихие песни домашних мастеров. Как бы по волшебству, исчезли палатки; вместо них явился целый городок, с улицами, с лавочками, с вывесками и надписями, где кто живет. Пришлись эти постройки весьма кстати: холода начинались большие, на аванпосты и в секреты ходили в полушубках. Аванпостная служба стала еще бдительнее, исполнялась еще строже, чем прежде. Ночью с 13-е на 14-го число казачий разъезд нагнал двух курьеров, пробиравшихся в крепость из Эрзерума. Это были не простые почтари, а люди ловкие, отважные и ехали не скрытными путями, а прямо мимо лагеря. Пока казаки гнались за ними, они разбросали почти все свои бумаги по бурьянам и оврагам. Однако их после подобрали. В течение октября почти каждую ночь происходили на аванпостах стычки; неприятельские фуражиры всегда почти уходили ни с чем. Но более всего тревожили турок ночные тревоги. На эти тревоги посылали обыкновенно одного армянина, Данила Арюти́нова. Он пускался с несколькими из своих товарищей и брал с собой три или четыре ракеты: установит их в ночной тишине, недалеко от вала, пустит и скачет во весь дух в другую сторону. Турки сейчас же начинали пальбу, причем всегда поднималась тревога: барабаны били дробь, трубы играли что-то заунывное, а собаки всего города поднимали вой. Голодные, утомленные войска не имели покоя и ночью.

С наступлением холодов число перебежчиков стало доходить до 30 человек в день, и так как большинство из них приходило обыкновенно без оружия, то в Карсе был распущен слух, что каждому беглому будет выдаваться по червонцу за штуцер. После этого, являясь на аванпосты, турецкие солдаты просили, чтобы ружье и всю амуницию повергли осмотру, после чего требовали обещанный червонец. «Видишь ли, – говорили они: я во всем исправлен; как мне султан выдал оружие, так я и сдаю». Эти простодушные люди думали, что пока султан их кормил, они обязаны ему служить, а как перестал кормить, так им вольно уходить, куда хотят. Наконец, стали появляться беглые из арабистанских батальонов; люди эти были лучше одеты и красивее собой; прочие же являлись в самом жалком виде. В их сумках находили куски смрадной конины, вырезанной из падали; вместо овощей они употребляли пырейный корень. От недостатка пищи у турок свирепствовала цинга. Многие впадали в такое расслабление, что не могли даже бежать, являясь ползком; но все, которые являлись, просили, прежде всего, хлеба и табаку. Наши солдаты никогда не отказывали в куске хлеба: «На, брат, ешь на здоровье; хоть ты и турок, а все же человек!». Чтобы поддерживать и без того великое терпение солдат, турецкое начальство распустило слух, что к ним идет выручка и вот-вот не сегодня-завтра появится у стен крепости. Сначала это помогало; но так как неделя проходила за неделей, а выручки не было, то солдаты изверились и пуще прежнего упали духом. Эти надежные средства могли только на короткое время отдалить неизбежный конец – сдачу крепости.

В первых числах ноября приехал из крепости парламентером адъютант Виллиамса. Он привез от своего генерала записку с просьбой разрешить ему, Виллиамсу, повидаться с Главнокомандующим. На другой же день была отправлена из лагеря почетная встреча желанному гостю: драгуны – в мундирах, в касках с султанами; казаки – в своих высоких папахах; два офицера и чиновник канцелярии. Около полудня генерал переезжал уже мост, на котором столпилось множество любопытных. В это самое время отворилась в бане дверь; оттуда густым облаком хлынул пар и выскочило десятка два солдат; красные, как раки, они по русскому обычаю, бросились в реку, по которой уже шел лед. Англичанин с удивлением посмотрел, пожал плечами и улыбнулся. Виллиамс был принят Главнокомандующим наедине. «Я человек прямой и искренний, – сказал англичанин, – лгать не умею и не буду. Карс находится в бедственном положении. Мы сделали все, что могли сделать; дольше держаться мы не можем. Войско изнурено; каждый день полтораста человек идет на убыль. Помощи нам ожидать не откуда; хлеба осталось на три дня. Я прибыл к вам предложить сдачу Карса». Главнокомандующий потребовал, чтобы крепость была сдана со всем оружием и казенным имуществом и чтобы вся армия, сложив оружие, считалась военнопленной. Англичанин согласился, но просил только уволить на родину лазов, баши-бузуков, как войска нерегулярные, и просил, чтобы офицерам было оставлено оружие. Пока составлялись письменные условия, Виллиамса пригласили пройтись по русскому лагерю. Он входил в казармы, заходил в офицерские бараки, удивляясь порядку и довольству русских солдат. День был ясный, теплый, на небе ни облака; во всем стане пели песни, играла музыка – грустно было все это видеть Виллиамсу, которого в Карсе окружала нищета, болезни, уныние. По следам англичанина ходила огромная толпа: «А вот и аглицкий паша приехал к нам! Должно быть, погреться и пообедать – дома-то, видишь, у них нечего есть». – «Да и молодец же, говорили в другой кучке: еще бы немножко, так совсем бы русский!». За обедом Виллиамс познакомился со всеми нашими генералами. Особенно ему хотелось видеть генералов Лорис-Меликова и Бакланова, последнего турки боялись, как черта, называя его по-своему «Баклан-паша».

16-го ноября, к девяти часам утра, наша армия вытянулась длинным полукружием; перед ее центром стояли заряженные орудия, готовые выстрелить по данному знаку. Было пасмурно, холодный ветер пробирал до костей. Турки начали спускаться с Шарахских высот гораздо позже, чем было назначено по условию. Рассказывают, что солдаты неохотно повиновались начальникам; в присутствии офицеров они разбивали ружья о камни, произнося проклятия: «Да погибнуть также и наши паши, да ляжет на них проклятие Божие и гнев Пророка!» В два часа турецкая армия построилась в равнине, так что мы окружили ее с трех сторон, как в ящике; впереди ее стоял со своей свитой старик Керим-паша, заменявший Главнокомандующего; возле него – толпа нарядных курдов, немного подальше – старшины города, в богатых костюмах. Вдоль левого берега реки тянулись на дальнее расстояние котлы, в которых варили голодным гостям суп. С обеих сторон был собрано до 50 тысяч, молча стоявших в ожидании приказаний. Мертвую тишину окрестностей нарушал лишь порывистый ветер, трепавший полотна знамен.

Приехал русский Главнокомандующий в парадном мундире, окруженный блестящей свитой и в сопровождении Вессифа-паши. Поздравив войска с великим, торжественным днем, он остановился возле мостика, по которому должна была проходить турецкая армия, и подозвал к себе Керима-пашу. Муравьев принял его очень ласково, подал ему руку и вспомнил при этом, как они познакомились двадцать лет тому назад в Константинополе. Потом он спросил ключи от крепости. «Ключей нет», – отвечал Керим. Тогда Главнокомандующий приказал вынести знамена. В одно время, как бы по сигналу, двинулись из рядов турецкой армии знамена. Большие красноватые полотна с белыми надписями из Корана, на высоких древках, развевались в руках рослых и красивых унтер-офицеров. Пока они сходились, были вызваны из Тульского полка 24 унтер-офицера и одна карабинерная рота с музыкой. Едва только знамена перешли в наши руки, громкое «ура» огласило воздух, музыка заиграла по всей линии войск и провожала знамена до ставки Главнокомандующего. Теперь турки должны были сдать по описи все казенное имущество, но они отвечали: «Зачем вам описи? Теперь все ваше: войско, оружие, запасы и город с обывателями – берите и считайте сами». По приказанию Вессифа-паши, начали проходить через мост войска, отпущенные на родину. На измученных лицах турецких солдат видно было уныние; одежда в лохмотьях; вместо обуви на ногах тряпки, даже у офицеров.

Проходя мимо Главнокомандующего, солдаты поднимали головы, оглядывали с любопытством русского сардаря. На другой стороне моста они валили в груду ятаганы, ружья, пистолеты, барабаны, трубы и значки. Не дождавшись длинного хвоста колонны, Главнокомандующий проехал по рядам остальной турецкой армии, стоявшей на месте. С изумлением глядели турки на нашего генерала и жадно слушали его успокоительную речь. Когда объезд кончился, их пригласили к котлам пообедать; сначала турки не поняли в чем дело, но приказание было повторено муширом и некоторым из пашей. Тогда они ринулись вперед, и в одно мгновение овладели котлами; наши кашевары отступили. Более 8 тысяч голодных солдат было накормлено, хотя многие из них, поев не в меру, поплатились жизнью за это угощение. Пока турки обедали, Главнокомандующий произвел своим войскам смотр в присутствии всех турецких пашей. Лихо выезжала артиллерия; стройно неслись драгуны; быстро они спешивались и открывали пальбу; весело кидалась в атаку пехота, заглушая победным криком грохот барабанов. Смотр вышел блестящий, на удивление туркам.

Во время смотра шесть батальонов пехоты с одной батареей заняли цитадель и город. Каждый русский часовой сменял турецкого, скинув перевязь и отдав ружье, отправлялся к сборному месту.

С падением Карса, этой главной твердыни Малой Азии и с уничтожением 30-тысячной Анатолийской армии, заветный Цареград, столица Турции, оставался беззащитным. Путь к нему был теперь открыт; по среди приготовлений к новой кампании пришло известие о заключении мира. Карс, добытый трудами и кровью, пришлось опять уступить в обмен за Севастополь, еще более дорогой сердцу русского человека. Через 23 года пришлось в третий раз овладеть Карсом, но это уж в последний раз.

Экспедиция генерала Евдокимова в Аргунское ущелье

Походы русских войск в кавказских странах носят название набегов и экспедиций. Набегами называли движение к близким аулам, предпринятые нечаянно, с быстротой; экспедициями же называли наступательные действия более отдаленные и продолжительные, например: наказать за измену, привести к покорности, прорубить просеку или построить укрепление. Для экспедиций выбирали больше зимнее время, когда нет на деревьях листьев, когда неприятелю негде укрыться. При движении войск соблюдался известный порядок. Так, в лесах Чечни главную колонну русского отряда прикрывали справа и слева особыми боковыми отрядами, с непрерывной цепью стрелков – от авангарда до арьергарда; кавалерия шла сбоку или в середине. В местах открытых неприятель обыкновенно исчезал, но как только вступали в лес, он открывал жаркую перестрелку и чаще всего в арьергарде, оставаясь сам невидимым. Когда цепь ослабнет, когда расстроится арьергард или боковой отряд, тут лезут сотни кинжалов прямо в грудь, сверкают сотни шашек, забирая все глубже и глубже в нашу колонну. Если она встретила первую атаку стойко – опять все исчезло, неприятеля нет, не слышен его потрясающий, пронзительный гик; теперь чеченец опять скрылся за деревья, откуда шлет пулю за пулей. В случае же, если наши не устояли, тогда беда: если не подоспеет помощь, колонна погибла. Чеченцы гибки, как змеи, стремительны и беспощадны, как тигры. В девственных дремучих лесах Чечни только кусок земли наш, на котором стоим; спереди, сзади, с боков – за кустиком или камнем, в овраге или ущелье – везде неприятель. Отряд, – как корабль: все разрежет, а следа нет! В горах Дагестана ходили без боковых цепей, по трудности доступов; в опасных случаях занимали отдельные высоты над дорогой; при входе или выходе из ущелий, на перевалах через гребни, при переправах, оставляли особые отряды для свободного отступления. Здесь неприятель встречал спереди; он преграждал вход в ущелье или подъем на гору, укреплял аулы. Каждый важный пункт находился под наблюдением особого мюрида, выставившего свой значок. Гораздо легче разогнать скопище в несколько тысяч, чем взять десяток разбросанных завалов, на которых укрепились мюриды. Они наводили по нескольку ружей на каждый поворот, извилину тропинки, и кто не пойдет – смерть. Одно спасение – броситься колонной, но это не всегда возможно. Не всегда выручала и беззаветная храбрость; даже случалось, что она вредила успеху. В горной войне требуется особая смётка; малейшее упущение, например, забыли занять пустяшную высоту – может иметь губительные последствия, повести к истреблению отряда. К атаке наши обыкновенно приступали только тогда, когда есть обходы или если неприятель утомлен долгим ожиданием; но атакуя, наступали быстро, решительно. Как чеченцы, так и лезгины, умели отлично пользоваться местностью. Но лезгины искуснее укрепляются; их завалы всегда имели сильный перекрестный огонь против нашей артиллерии, они рыли канавы с крепкими навесами, прикрытыми землей; делали крытые ходы, иногда подземные, в несколько ярусов.

Чеченцы всегда были дерзки в нападении, преследовании, но зато не обладали стойкостью и хладнокровием; они более способны к наездничеству: после ряда быстрых переходов сделать набег, напасть на фуражиров, на обоз или на партию, тревожить наши аванпосты, цепи – вот их война. Лезгины ведут настоящую войну или для защиты, или для завоевания; встречают открытым боем на крепких позициях, усиливают их завалами, башнями, канавами с навесом; занимают пещеры, переправы через реки, овраги. Их родина – горный Дагестан – наполнена теснинами, отвесными скалами; часто ведет в гору единственная тропинка; в пещеру можно спуститься только по веревке; переправа, к которой подойдешь только по карнизу скалы, под огнем из-за завалов. У лезгин и аулы особенны; их брат – дело отчаянное. Постройки сложены на глине из камня, плит или голышей. Лезгинские сакли – в роде замков, в 1–2 яруса; часто с башней, многие сакли обнесены стеной; в каждом доме, в каждой стене – бойницы, и весь аул – та же крепость. Их обыкновенно располагают в ущельях или на уступах гор, примыкая к скалам, окруженным кручами. И доступы в такие аулы, и въезды очень трудны; улицы так узки, что нельзя повернуть коня: некоторые сакли стоят поперек улицы, раскрывая проезжему всаднику свои узкие ворота. Трудно брать такие аулы. Да и вообще мало-мальский успех покупался на Кавказе дорогой ценой; со временем Ермолова много русской крови утекло, пока можно было подумать о прочном и окончательном завоевании этой, как называл Кавказ Ермолов, неприступной крепости. Счастье окончить полувековую борьбу выпало на долю князя Барятинского. Как тогда, так и теперь русские войска наступали на Чечню и Дагестан – эти два гнезда, насиженным Шамилем; но это наступление было уже последнее.

Генерал Евдокимов всегда держал чеченцев в неведении, куда он хочет идти и когда пойдет. Так же было и теперь. Он приказывал распустить слух, что идет занять аул Ахтуры, даже подрядил у мирных черкесов сколько-то сот арб, чтобы они доставили туда провиант, инструмент и прочие тяжести. Мирные тотчас дали знать в горы, где большие партии чеченцев стали собираться к аулу Ахтуры. Между прочим, вечером, 15 января 1858 года, отряд Евдокимова выступил из Бердикеля двумя колоннами, направился не влево, как бы следовало, а вправо от укреплений, по правому берегу Аргуни. В глубоком снегу, при жестоком морозе, без всяких дорог, шли войска всю ночь и на рассвете добрались до башни, устроенной против Воздвиженской крепости. Из этого укрепления выступила третья колонна под начальством самого генерала. Пошли дальше, обоими берегами Аргуни. По мере приближения к воротам ущелья, чинаровый лес становился все гуще и гуще; войска вязли в глубоком снегу. В самом узком месте, за земляным валом, засела партия чеченцев и встретила колонну Евдокимова таким жестоким огнем, что ей пришлось остановиться и выдвинуть артиллерию. И артиллерия не помогла: они держались до тех пор, пока вышли из леса две другие колонны. В 7 часов утра отряд вступил в ущелье, в котором еще ни разу не бывала русская нога. Перед глазами открылась чудная местность, богатые от даров природы, укрепленная руками человека. Правда, широкая сторона ущелья была защищена густым лесом и широкими завалами; левая же, очень узкая, была укреплена природным валом, который, спускался с гор, упирался в обрыв, сажень 35 вышины над рекой Чанты-Аргун. Этот вал имел только два прохода, аршина по два, не больше, и был весь уставлен турами. Немного дальше ущелье разделялось надвое – вправо и влево. Их разделяет высокий снеговой хребет, у подошвы которого лежит богатейший из всех аулов Малой Чечни, Дачу-Борзой, покрытый садами. У этого-то аула сливаются две речки: Чанты-Аргун и Шары-Аргун; обе они вытекают из мрачных лесистых ущелий, шумно вьются в крутых берегах и, обогнув Дачу-Борзой, дальше текут вместе, под общим названием Аргуни.

Пройдя еще версты две внутрь ущелья, войска расположились биваками. Одна колонна заняла аул; обе другие стали на берегах речек. Разложив на глубоком снегу большие костры, солдаты отдыхали и отогревались под открытым небом. Так прошел первый день в знаменитом ущелье. На второй же день началась рубка леса: валились столетние чинары, и мало-помалу очищалась окружающая местность. Неприятель собрался дня через три, когда русский лагерь стоял уже на открытом месте, близ высокой горы, откуда не могли долетать пули. Чеченцы переходили толпами из одной лощины в другую, с горы на гору, чем и кончалось дело. С места стоянки колонны ходили порознь для истребления соседних аулов. Тогда были преданы огню богатые аулы Измаил-Юрт, Улус-Керти и Дуготель; сады вырублены, все оставшиеся имущество истреблено, оставлены лишь голые сакли… А работа в ущелье тем временем продолжалась. На самом переходе по левой стороне ущелья начата оборонительная башня; от нее огромный спуск в Чанты-Аргуни; через реку – деревянный мост, а далее – огромный подъем на высоту аула, где было заложено сильное укрепление. Несмотря на трескучие морозы, наехали в арбах мирные чеченцы забирать лес; из Воздвиженской крепости спешили жители для сбыта припасов. В ущелье открылись лавочки, выстроились харчевни, появились пирожницы, сбитенщики, пряничники и всякие торгаши. Доселе мрачное ущелье оживилось людом, быстро снующим; потянулись целые обозы, которые скоро проложили в невылазном снегу торные дороги.

Между прочим, силы неприятеля возрастали все больше и больше, под начальством Кази-Магомы и еще двенадцати других наибов. Утром 11-го февраля, когда колонна полковника Алтухова, бывшая впереди прочего отряда, стала сниматься с позиции на месте разоренного аула Дуготель, неприятель подумал, что мы хотим совсем оставить ущелье, и стал наседать на наших стрелков. Прилежащие снеговые горы почернели от множества чеченцев, бегавших, как муравьи. Они как бы спешили обойти вокруг, дав себе зарок не выпустить из ущелья ни одного человека. Отряд подошел к бывшему аулу Измаил-Юрт, откуда начиналась очень узкая дорожка, лесистая и под самыми горами. Чеченцы начали быстро спускаться с вершин и по колено в снегу бросались в шашки; но наши стрелки спокойно отходили, отражая врага меткой пулей. Тогда чеченцы опередили отряд с другой стороны и открыли сильный огонь сверху. Полковник Алтухов, вместо того, чтобы ускорить движение, – на что рассчитывали чеченцы, – повернул войска в сторону, занял позицию у Измаил-Юрта и с высоты открыл орудийный огонь. Гики чеченцев сразу замолкли; беготня остановилась; горцы смотрели сверху, как бы стараясь угадать, что будут делать русские. Когда же они увидели, что солдаты принялись разбивать палатки, то удалились с ругательствами. При этом отступлении колонна потеряла 14 человек. Но и после такого урока чеченцы не оставляли в покое русского отряда; каждую ночь они лазили по лесистым горам, стреляли, гикали, бранились: им было досадно, что наши не отвечают. Наконец, не зная, чем досадить, они стали кричать: «Иван, Иван! Ступай скорее домой… твоя мулла кричит!» – намекая этими словами на то, что наступил Великий пост. Шамиль, узнав про взятие ущелья, говорят, заплакал. Да и чеченцы не с охотой оставляли насиженные места: тут не было ровного клочка земли, не засеянного кукурузой или пшеницей; несколько тысяч семейств оставались на нынешний год без всякого продовольствия.

28-го февраля генерал Евдокимов двинулся дальше по реке Шары-Аргун через разоренные аулы, имея с правой стороны реку, с левой – высокие горы, а спереди – снежный хребет с крутыми обрывами. Не успела главная колонна спуститься в кручу, как авангард начал уже подниматься к подошве хребта. Дороги не было; ехать верхом нельзя, лошаденки с горными орудиями еле-еле карабкались; солдаты цеплялись друг за друга, упирались штыками и через каждые десять шагов останавливались. Попадалась такая крутизна, что вьючные лошади обрывались вниз. Отряд тянулся в гору гуськом – иначе было нельзя. Чем выше поднимались, тем глубже становился снег, тем больше крепчал мороз. При всем том, пот лил градом, поясница трещала от ранца, подкашивались ноги; но лишь только взобрались наверх, как все было забыто. На снегу растянулись в растяжку, как в пуху, и горя мало: спали как убитые. Генерал Кемферд был впереди с авангардом, версты за две, и уже успел разорить аул.

С утра же началась работа. Приказано весь пройденный путь очистить от леса. Солдаты рассыпались по лесу и, окружив деревья, человек по восемь, точили их топорами под самый корень. Как только дерево начинало трещать, они отскакивали прочь и, глядя на него, ожидали, куда оно упадет. А между тем великан стоит. Тогда два-три смельчака разом подбегали и, рубанув топором, удирали во весь дух, с криком: «Идет, берегись!». И, действительно, на этот раз валится деревцо, до 45 сажен в вышину да сажень 5 в обхват. Шум, треск, земля трясется… и таких чинар нужно свалить целые тысячи, чтобы прорубить широкую просеку, удобную для движения не только пехоты или кавалерии, но артиллерии или обозов. Работали с утра и до ночи, работали по пояс в снегу и в воде, смотря по тому, где шла работа – наверху или внизу. Скоро начались туманы, непроглядные туманы: в пяти шагах ничего не видно. Случалось и так, что на горе пекутся солдаты от солнца, а внизу позиции плавают облака, из которых падает проливной дождь. С горы Дарган был виден в подзорную трубу аул Веден, столица Шамиля и сборное место его скопища. Чеченцам, плохо одетым и обутым, надоело мерзнуть, и они, как сказывали лазутчики, стали разбегаться по аулам. В первых числах марта работы подходили к концу: на всем пути светилась широкая просека; дорога спускалась уже вниз, оставалось скатить срубленные чинары да взорванные порохом пни, как тут наступил праздник.

В Страстную субботу, в крепости Воздвиженской, были освящены пасхи и перед вечером с нарочной оказией доставлены в отряд. Перед каждой ротой, какая где стояла на позиции, выровняли чистенькие площадки. Длинные столы покрылись белым холстом; сверху появились пасхи, яйца, куличи, водка и все, что следует. Всю ночь на позициях горели костры и войска с нетерпением ожидали утра. Ночь, хотя была и темная, но теплая, без ветра; снег давно уже стаял и залегал лишь в темных, бездомных кручах.

Стало рассветать. Войска выстроились на линейках. Как только выкатилось солнышко, тысячи голосов сразу запели «Христос Воскресе!», а потом – «Воскресение Христово видевши». Лица просияли; солдаты кидались друг к другу, христосовались со своими офицерами, и во истину были братья в этой магометанской земле, где впервые послышались слова христианской молитвы и раздались христианские лобзанья. Первые три дня не умолкали игры, песни, барабаны, бубны – день и ночь, ночь и день; на четвертый принялись доканчивать работу. 27-го марта просека была готова; по страшной крутизне пролегала прекрасная дорога, с отлогими спусками к мостам. К тому же времени было окончено Аргунское укрепление; предмостная башня стояла почти готовая. Оставив здесь гарнизон и часть отряда для окончания работ, генерал Евдокимов направил экспедицию через Воздвиженскую крепость, вправо от ущелья, к Черным горам. В аулах, разбросанных на высотах, в лощинах и ущельях не заметно было ни малейшего движения. Когда отряд подошел к первому аулу и стал расходиться в стороны, то со всех ущелий и гор потянулись к позиции сотни чеченских арб, нагруженных имуществом. За арбами шли старики, старухи, женщины и дети; каждый тащил еще на себе, сколько мог поднять. Дальше, по тем же дорогам, гнали множество рогатого скота, баранов.

Все это свозилось и пригонялось под защиту русских; богатые чеченцы, покинув свое добро, ехали опять забираться в горы, возвращаясь по нескольку раз. До сих пор они были нашими врагами, теперь становились друзьями; на их лицах не было заметно ни малейшего уныния или сожаления о покинутых горах. С занятием Аргунского ущелья они лишались помощи со стороны Большой Чечни, которая была для них теперь отрезана; им оставалось или уходить дальше в горы, или переселиться на плоскость, в низовья Сунжи. Так они и сделали. Разбойники, бродяги – все ушли в горы и присоединились к Шамилю. Их шайки рыскали по аулам, мешали мирным жителям переселяться, грабили, разоряли и довели их до того, что они с нетерпением ждали появления русских войск. Почти на каждой позиции приходилось принимать по тысяче переселенцев, а не то и более.

Шамиль, узнав о покорении Малой Чечни, прислал ей на помощь племя тавлинцев, но было уже поздно; теперь и сам Шамиль ничем бы не помог. Жители скрывались от тавлинцев, даже вступали с ними в перестрелку, а в конце концов их выгнали. В скором времени места по речке Гойте, в Дубах, Гехах, на Валерике и далее, до крепости Владикавказа, – места, на которых было пролито столько русской крови, – покорились без всякого сопротивления. Быстрое и удачное занятие Аргунского ущелья открывало пути на Владикавказ, Закавказье и в густые леса Ичкерии, к аулу Веден, 14-летнему местопребыванию Шамиля. Его участь была теперь решена.

Гуниб

В стране, известной под именем Горного Дагестана, возвышается гора Гуниб. Ее верхняя площадка, немного покатая, имеет около тысячи десятин, а окружность горы внизу равняется почти 50 верстам. На этой горе, по ручейку, сбегавшему с крутых скал, лепится небольшой аул в сотню дворов. Жители имели под рукой воду, лес и пашни; им не было надобности спускаться вниз по кручам. Окружная страна состояла из голых скал, на уступах которых горцы построили аулы и натаскали земли, необходимой для разведения садов. Сообщение с соседними аулами возможно только верхом, и при всем том, в некоторых местах, всадник должен непременно вставать. Чем выше подниматься, тем горы кажутся пустыннее; наконец, попадаются лишь мхи да ягели, серебристого, ярко-зеленого и красноватого цветов. Воздух редок, дышать трудно, и как только скроется солнце, становится сыро, холодно; густые облака окутают окрестные горы – ничего не видать, ни вблизи, ни вдали. Эти облака сгущаются в темные, свинцовые тучи; блеснет молния, раздастся первый удар грома – и пошли гулять раскаты по всем ущельям. Гром гремит, не прерываясь, а тут еще страшный ливень сменяется то градом, то вьюгой; ветер, срывая с верхушек гор снег, крутит им, как в зимнюю метель. Страшна такая гроза в горах. Внизу шумят черные речки; они извиваются под горой или же сразу обрываются шумным водопадом. Немного рек в Нагорном Дагестане, и все они носят название Койсу: Андийское Койсу, Аварское, Кара-Койсу и Кази-Кумухское Койсу. Жители Дагестана, или лезгины, бедны, как их голые скалы; в некоторых обществах имеются пастбища; другие разводят на своих утесах виноград, а хлеба не сеют вовсе; самая населенная страна в Дагестане – Авария, но у аварцев также мало земли, способной к возделыванию; главная и доходная статья их хозяйства – лук и чеснок, которые они развозят по всему Дагестану. Вот сюда-то удалился Шамиль, когда наши войска, под начальством того же неутомимого Евдокимова, заставили его очищать Чечню. Здесь, в Нагорном Дагестане, Шамиль приготовился к последней и отчаянной борьбе.

В половине июля 1859 года Шамиль, в ожидании русских, приказал горцам очистить левый берег Андийского Койсу и перебраться с семействами в аулы правого берега. Аул Килятль, в котором помещалось семейство Шамиля, был хорошо укреплен; в нем находилось 13 орудий; весь правый берег реки был укреплен завалами. Кази-Магома, сын Шамиля, наблюдал дорогу из Аргунского ущелья. К стороне Каспийского моря находились укрепленные пункты: Бурундук-Кале, Кикуны и Чох; они защищали дороги и переправы внутрь Дагестана. С южной стороны защищал доступы Ириб, где находился зять Шамиля; тут помещались большие запасы пороху, снарядов и продовольствия.

Русские войска, направляемые фельдмаршалом Барятинским, вступили в Дагестан с трех сторон. Чеченский отряд шел прямо на Шамиля, через аул Веден, на снежный Андийский перевал; дагестанский отряд вступал в непокорную область со стороны Шуры, а лезгинский начал действовать со стороны главного кавказского хребта, направляясь на левый фланг Шамиля. В половине июля к чеченскому отряду прибыл Главнокомандующий и на другой же день, со всей кавалерией, произвел осмотр дорог, ведущих в Андию. Неприятельские пикеты, занимавшие перевал, дали сигнальный выстрел, затем скрылись. Наши увидели Андию и окружающие ее 4 аула в огне; вся местность была как на ладони: открывались Андийские ворота, путь в Дарго; правее – гора Килятль, с новыми укреплениями, а дальше – неясно синели горы Аварии. Теперь Шамиль не мог уже рассчитывать на Чечню: все пути туда были заперты. Русские войска видели повсюду след губительного огня: все ближние и дальние аулы были выжжены, на месте которых торчали голые стены.

Жители были озлоблены жестокостью имама: он лишал их продовольствия, заставлял насильно угонять скот, перетаскивать скудные пожитки. Между тем отряд потихоньку продвигался в реке, разрабатывая на каждом шагу дороги. Спуск к Андийскому Койсу оказался очень крут, так что пришлось прокладывать обходную дорогу. Противоположный берег, белевший аулами в густой зелени садов, окруженный террасами полей, занимали горцы под предводительством Кази-Магомы.

В Дагестанском отряде барона Врангеля весь июль прошел в разработке дорог по Салатавии и подвозе с плоскости провианта, снарядов, инструмента. Между отрядом барона Врангеля и Шамилем пролегал высокий Салатавский хребет, составляющий продолжение Андийского; за ним сейчас же начиналось лезгинское общество Гумбет. Лазутчики дали знать в отряде, что дороги попорчены, что все жители призваны к оружию, а семейства их и стада отправлены, по приказанию Шамиля, в Аварию, т. е. вглубь Дагестана. Войскам барона Врангеля нужно было исполнить самое трудное дело – захватить в свои руки Сагрытловскую переправу, – это ниже по течению Койсу, чем располагался Шамиль. Солдаты принесли на руках мост, сделанный еще в Бургутане; едва они, вконец измученные, добрались вечером до реки, как с другой стороны открыли по ним жестокую пальбу; оказалось, что навести мост нельзя. На другой день, – это было 15-е июля, – наши увидели, что Койсу протекает здесь в глубоких, отвесных скалах, подступить к которым нет никакой возможности; единственное место, где река суживалась до двух сажень и где у горцев был уже мост, находилось под сильным перекрестным огнем. На том берегу тянулось вверх крытая галерея, из которой торчали сотни дул; другая галерея, из толстого тесаного камня, была устроена вдоль берега. Наша артиллерия не могла раскрыть эти галереи, потому что спуск к реке оказался сорван сажень на семь. Генерал Ракусса, командовавший передовым отрядом, решился переправиться ниже Сагрытловского моста, где берег был доступнее, хотя сама река гораздо шире, до 15 сажень, на другой стороне, за кручей, засело в пещере не более 20 горцев, которые никак не ожидали, чтобы здесь могла совершиться переправа. В ночь на 16-е число с нашей стороны были насыпаны завальчики, в которых залегли стрелки от Дагестанского полка и 21-го стрелкового батальона, а против самой пещеры устроили батарею из трех единорогов. Горцы, увидев себя отрезанными, просили пощады, причем обещали даже укрепить канат. Для того, чтобы подать на ту сторону канат, вызвалось трое охотников: рядовой Дагестанского полка, Кочетов, уже старик лет 50, и юнкер Шпейер кинулись в стремнину реки, чрезвычайно быструю, как и все кавказские реки; долго они барахтались в пучине, между камнями, пока добрались до берега; горцы сидели в пещере, не шевелясь, под страхом расстрела. Когда канат был укреплен, к нему подвесили на кольцах деревянную доску, по которой стали один за другим перетягиваться охотники. Собравшись в кучку, 23 человека, под командой офицеров, вскарабкались по скалам до пещеры, ворвались в середину и истребили всех мюридов. Они дали Шамилю клятву над Кораном, что не уступят переправы, а когда увидели, что русские в шутку занимают берег – открыли из пещеры пальбу. Теперь нашим оставалось совладать с бешеной рекой. На первых порах, что ни придумывали, – не удавалось, а между прочим, неприятель собирался к месту переправы, хотя пока держался в отдалении, за буграми. Тогда подполковник Девель приказал сделать из коновязей плетенку, 14 сажень длины; на две сажени подвели плотину и, перетащив плетенку по канату, устроили висячий мост.

К рассвету 18-го числа 8 рот Дагестанского полка, поодиночке, ползком на животе, перебрались через Койсу. Храбрые кавказские войска, увидев неприятеля, рвались в бой; генерал Ракусса решился с этими ротами атаковать горцев.

С восходом солнца дагестанцы были уже на завалах, но нашли их пустыми – горцы ночью сбежали. Утвердившись на правом берегу, русские выбрали для устройства переправы более удобное место, а именно, где висящие над бездной скалы сходятся всего на пять аршин. Так как спуск через скалу был взорван, то к ней приделали деревянный сруб, и тогда переправа пошла безостановочно. После двухдневного отдыха Ракусса двинулся для занятия Белитлинской горы. Подъем защищали тысяча аварцев, сидевших за завалами. Известный своей удалью сотник Гайдар-бек обошел гору слева и стал подниматься; солдаты лезли на четвереньках, хватаясь за колючки, за камешки. К вечеру они уже стояли лицом с передовым постом. Горцы так оторопели, что не знали, за что взяться; когда они, второпях, схватились за лопаты, чтобы рыть завал, их всех перебили, а потом кинулись на остальных защитников этой неприступной горы, с которыми так же скоро управились. – На 4-й день к войскам барона Врангеля подошел от Темир-Хан-Шуры его помощник, генерал Манюкин, с довольно значительным отрядом пехоты и конницы.

В это же самое время с юга, от кавказских гор, наступал лезгинский отряд, под начальством генерала Машкова. В короткое время главная неприятельская позиция была обойдена с обоих флангов – отрядами чеченскими и лезгинским; с тыла ей угрожал отряд Врангеля. Тогда в наши лагеря ежедневно стали появляться старшины от непокорных обществ и просили мира; наибы Шамиля, или его областные правители, приносили Главнокомандующему пожалованные ему значки. Наступило время, когда сами жители стали помогать завоеванию края. Так, в конце июля отряд генерал-майора Тархан-Мауравова подошел к сильному укреплению Чох. Засевшие в нем горцы хотели обороняться и уже сделали несколько выстрелов, но соседи забрались им в тыл и заставили их сдаться. В другое время этот аул обошелся бы нам дорого; наверху, в скале был вырублен пороховой погреб, цистерна для воды и казарма; от главного укрепления шли во все стороны сводчатые галереи, с бойницами и барбеты с блиндажами (крытые насыпи); последние – для артиллерии.

Шамиль, узнав про эти события, бросил свое укрепление с 13-ю орудиями и скрылся; Кази-Магома тоже оставил завалы против чеченского отряда, очистив непреступное Койсу. Во время бегства Шамиль ясно увидел, что время его власти миновало. Там, где его слова были до сих пор законом, он встретил уже неприязнь. Жители Куяды затеяли с ним перестрелку, отбили у него лошадей и меру серебра. Шамиль с четырьмя сотнями мюридов укрылся на Гуниб, где у него было 5 орудий. Один из самых его способных и деятельных помощников, Даниэль-Бек, управляющий южными племенами Нагорного Дагестана, сдал 2 августа сильно укрепленный аул Ириб, с 9 орудиями, с большими запасами пороха и свинца, а сам явился без оружия, с повинной головой, к князю Барятинскому. Главнокомандующий, именем государя императора, его простил. С небольшим конвоем, начальники главных отрядов съезжались со всех сторон на совет к Главнокомандующему, и нигде, ни в горах, ни в ущельях, они не встретили ни малейшего сопротивления, ни даже насилия или обиды; видимо, население Дагестана, утомленное борьбой, смиренно ожидало своей участи в надежде на лучшие времена. В две недели Дагестан покорился; полувековая война приходила к концу. Неприступные теснины, крепкие природой и искусством аулы, крепости, замечательной постройки, 50 орудий, большое число снарядов, значков и разного оружия – сданы в самое короткое время. Край, в котором до сих пор гудели выстрелы, должен был умиротвориться. Для наших храбрых войск настала пора другой работы, хотя мирной, но все-таки тяжелой: проложить дороги, устроить мосты, выбрать места для укреплений, заложить их и вывести, – все то, что могло нас сблизить с вековым врагом, лезгином, заставить его забыть само имя Шамиля и показать ему, что мы остаемся здесь навсегда. После невероятных трудностей войска Чеченского отряда проложили колесную дорогу через Андийские горы и хребет Гаркалай-Лам: этим путем соединялись Чечня и Дагестан, на границе которых было воздвигнуто укрепление Преображенское, защищавшее переправу через Койсу. Теперь можно было приступить к овладению Гунибом, так как Шамиль все еще думал сопротивляться нашему оружию.

Хотя гора Гуниб и без того была неприступна по своей природе, Шамиль приказал подорвать все скалы, на которые не очень надеялся; тропинки укрепил толстыми стенами и башнями; над обрывами были приготовлены груды камней для скатывания на случай приступа. Было сделано все, что только могли придумать искусные в горной войне лезгины. 9-го августа войска Дагестанского отряда, в числе десяти батальонов пехоты и семи сотен конницы, растянулись на 50 верст кругом Гуниба; резерв стал особо, у Кегера. В отряде со дня на день ожидали приезда Главнокомандующего. Он в это время спустился по течению Койсу, видел место славной переправы Дагестанского отряда, проехал мимо Ахульго в Гимры. Отсюда, по пути в Аварию, провожали князя одни лезгины: конвой из драгун был отпущен. Все население страны спешило навстречу Главнокомандующему. Он приносил не только освобождение от Шамиля, но и возвращение к старым порядкам, о которых аварцы сохранили воспоминание; было время, когда аварские ханы считали себя повелителями всего Дагестана. Князь Барятинский, именем государя императора, назначил им нового хана. Из Хунзаха, бывшей столицы Аварии, князь спустился в долину Койсу, к аулу Голотл, откуда его провожал со своей милицией до самого Гуниба смелый наиб Кибит-Магома, защищавший течение Андийского Койсу.

Здесь, под Гунибом, в глазах Шамиля, окрестные жители встречали князя ружейными залпами, оглашали воздух радостными криками. Через два дня присоединился к войскам и Лезгинский отряд, под начальством Лорис-Меликова. Еще до приезда Главнокомандующего Шамиль пытался вступить в мирные переговоры, но они ни к чему не привели. Мюриды, высланные Шамилем, держали себя так надменно, как послы великого владыки; они требовали, чтобы на время приостановки военных действий один из наших генералов с полковником Лазаревым оставались у них в заложниках. Разумеется, такое дерзкое требование не могло быть уважено, и когда от Шамиля потребовали короткого ответа – согласен ли он оставить Гуниб, или нет? – Шамиль отвечал с важностью имама: «Наверху Бог, а на Гунибе – его правоверные мусульмане и в руках их мечи для священной войны». – Главнокомандующий приказал начать военные действия.

Восточный скат горы был самый доступный, но его-то и укрепил Шамиль, оберегая самым бдительным образом. На совете Главнокомандующего было решено с этой стороны не штурмовать и только для виду вести осадные работы. В ночь на 24-е августа стрелки Ширванского полка, под огнем горцев, выдвинулись с этой неприступной стороны вперед и расположились за камнями, имея резервы в заброшенном хуторе. Прочие войска получили приказание занять некоторые пункты близ скалистых обрывов верхней части горы. Перед рассветом на 25-е число, командир 1-го батальона Апшеронского полка, подполковник Егоров, подошел с южной стороны к обрыву, что не было замечено по случаю большого тумана. Тогда Егоров повел свой батальон дальше, на вершину горы. Горцы никак не ожидали нападения с этой стороны; здесь у них был только небольшой караул. Перед апшеронцами торчали три скалистых обрыва, один над другим до десяти сажень вышины. Охотники, обутые в лапти, с лестницами и крючьями, вскарабкались на нижний обрыв; они шли наверняка, побывав здесь раньше с капитаном Скворцовым и прапорщиком Кушнеревым. За ними двинулся батальон. Охотники полезли дальше, но неприятель их уже заметил и открыл пальбу. Однако это не могло остановить отважных апшеронцев: они лезли, как кошки, подсаживая друг друга, и к 6-ти часам утра весь батальон был на верхней площадке Гуниба. В это время охотники уже успели захватить неприятельский караул: 7 человек взяли в плен, а 15, в том числе 3 лезгина, были изрублены; остальные скрылись в тумане. Когда подошло еще две роты 4-го батальона, полковник Тергукасов повел их к аулу, до которого считалось восемь верст; по дороге к ним присоединился 21-й стрелковый батальон, который поднялся правее апшеронцев, с той же южной стороны Гуниба. Еще больше помогли апшеронцам войска, стоявшие на противоположной стороне Гуниба.

Уже было сказано, что ширванцы залегли наверху, под отвесной скалой. Ночь была темная, хоть глаз коли; мертвое молчание нарушалось ревом клокочущей внизу Кара-Койсу; наверху изредка раздавались заунывные оклики часовых, да по временам, для острастки, скатывались камни. Часа в два ночи ударили внизу тревогу: загрохотали барабаны, заиграли сигнальные трубы, раскатилось грозное «ура» вперемежку с частой пальбой. Горцы сначала молчали, недоумевая в чем дело. Когда же ширванцы, залегшие под скалой, приняли тревогу, то горцы с остервенением стали кидать сверху камни: покатились громадные глыбы с треском и шумом, то раздробляясь в куски, то увлекая с грохотом твердую землю и мелкие камешки. Внизу пальба, наверху палят – гора оделась облаком пыли и дыма. Так продолжалось два часа, в которые горцы успели израсходовать свои камни: они катались все реже и реже. Наступил рассвет; ширванцы оставались за выступом скалы, где преспокойно вырубали себе ступеньки.

Тревога оказалась фальшивой, с целью отвлечь внимание и силы горцев в эту сторону. Вот почему апшеронцы могли так легко подняться. На выступе скалы показались два горца: они махали папахами и кричали: «Взойдите, Шамиль хочет бежать!» Ширванцы крикнули «Ура!» и полезли, цепляясь за кустики, за каждый выступ; упираясь коленями в стену, многие держались навесу, над пропастью, пока снизу не толкнут штыком – тогда или мигом наверх, или с треском вниз. Так поднимались ширванцы. Устроившись на горе, отряд князя Тархан-Мауравова пошел в обход аула с восточной стороны. Одновременное появление наших войск на площадке Гуниба привело в изумление горцев; покинув свои позиции, они бежали в селение; сам Шамиль с сыновьями заперся в скале. Партия мюридов, человек около ста, оказалась отрезанной; она заняла лесистый холм, откуда открыла пальбу по ширванцам. Полковник Кононович послал две роты выбить их из-за камней; тогда горцы бросились с шашками и, встретив отпор на штыках ширванцев, кинулись в другую сторону, где наткнулись на наш караул и были истреблены все до единого, кроме маленького ребенка на руках у матери: каким-то чудом он уцелел. Уже войска готовы были ворваться в аул, но генерал Кеслер, начальник осадных работ, желая в точности исполнить приказание Главнокомандующего – взять Шамиля живьем, остановил войска и расположил их так, чтобы не ушел ни один мюрид. В это время прибыл на высоту князь Барятинский. Он приказал остановить перестрелку с мюридами, засевшими в саклях, и послал им предложение сдаться, чтобы не губить напрасно жен и детей. Переговоры тянулись часа два. Шамиль колебался и медлил. Наступал вечер, войска рвались вперед; их трудно было сдержать. Наконец вышел мюрид и закричал, что Шамиль сдается, но не выйдет из аула без Лазарева. Послали Лазарева. Вступив на площадь, он увидел толпу мюридов, около 40 человек, вооруженных с головы до ног, с мрачными лицами; неподалеку, прислонившись к сакле, стоял высокий и красивый горец, с важной осанкой и печальным выражением лица. Лазарев сейчас же признал в нем имама. «Шамиль! – сказал он ему, – всему миру известно о твоих подвигах, и слава их не померкнет, если ты покоришься назначенной тебе судьбе. Этим спасешь ты себя, свое семейство и всех оставшихся верным тебе. Во имя Бога, пойдем!». Шамиль не знал, что делать: он не верил. «Иди к моим сыновьям и останься, пока я вернусь». – «Я пришел сюда по твоему желанию, а не прислан заложником. Пойдем вместе, а не то я уйду назад». Мюриды подняли громкий ропот, но Лазарев, отлично говоривший по-татарски, сумел их усмирить, сказав, что не добро они советуют имаму. Тогда Шамиль попросил, чтобы на его пути не было ни одного мусульманина. Лазарев послал бывшего при нем переводчика исполнить эту просьбу. Наконец шествие тронулось: впереди Лазарев, за ним Шамиль, окруженный толпой мюридов, с засученными по локоть рукавами, с ружьями наготове. Когда войска завидели владыку Чечни и Дагестана своим пленником, единодушное оглушительное «ура» покрыло площадку Гуниба, отозвалось в окрестных горах, многократно откликнулось в недоступных ущельях и безднах. Каждый русский человек, от генерала до солдата, почувствовал в эту минуту, что присутствует при одном из величайших событий своего Отечества. Шамиль встревожился, остановился, потом повернулся к аулу. «Разве не понимаешь, – спросил его Лазарев, – что войска, по приказанию сардаря, отдают тебе приветствие?» Шамиль продолжал путь. За полторы версты от аула, в роще, сидел князь Барятинский. «Шамиль! Ты не хотел приехать ко мне на Кегерские высоты, – так я сам пришел к тебе с войсками. Теперь твоя участь зависит от воли Государя Императора; но я надеюсь, что Его Величество уважит мое ходатайство о тебе…». – «Сардар!» Прости, не осуждай. Я – простой уздень, дрался 30 лет за веру, но теперь стар, утомился: народы мои мне изменили, наибы разбежались. Поздравляю вас с победой и от души желаю с успехом править горцами на их благо!»

Шмиль перед Главнокомандующим князем Барятинским

Когда Шамилю объявили, что он теперь военнопленный и должен ехать в лагерь, имам побледнел, задрожал и схватился за кинжал.

И тут Лазарев сумел его успокоить, сказав, что нужно подчиниться воле Главнокомандующего. Имам сел на тот же самый камень, на котором только что сидел князь Барятинский, и долго не хотел сходить с этого места. С трудом граф Евдокимов мог уговорить его подняться. В сопровождении эскадрона драгун Шамиль был отправлен на Кегерские высоты.

При овладении Гунибом наши взяли 4 пушки, секиру Шамиля и сотню мюридов. Не велики эти трофеи, но они были дороги, как последние трофеи в пятидесятилетней кавказской войне. Вся восточная часть Кавказа, от Военно-грузинской дороги до берегов Каспия, покорилась России на вечные времена. В память этого великого события государь император учредил особый кавказский крест, которым мог украсить свою грудь всякий, кто дожил до этих славных дней. Известие о плене Шамиля разнеслось по всему Кавказу, поразив умы горцев. Горные племена Кавказа, одно за другим, стали изъявлять покорностью Бжедухи – самые упорные – покорились первые; за ними – племена, жившие между реками Лабой и Белой. Прошло еще несколько лет – и весь Кавказский перешеек, между морями Черным и Каспийским, уже пользовался благодетельным миром.

В конце августа Шамиль выехал со своим семейством в Шуру, в сопровождении двух эскадронов драгун, двух конных сотен и батальона пехоты. Горцы выходили тысячами навстречу имаму, в чем им не делали препятствий. Женщины плакали навзрыд; мужчины старались прикоснуться губами к его одежде. Из Шуры поехали дальше, в Россию, в экипажах. Государь император принял имама в Чугуеве и принял его ласково, со свойственной ему приветливостью; на другой же день Шамиль присутствовал на высочайшем смотру двух кавалерийских дивизий. Множество конницы, ее стройные движения, быстрота и легкость построений привели Шамиля в неописанный восторг. А он так долго мечтал устроить конницу у себя на Кавказе! Побывав в обеих столицах, Шамиль поселился на житье в Калуге и до конца дней благословлял великодушие и царские щедроты монарха, успокоившего его старость.

Дело двадцати казаков при мысе Чаграб

За городом Орском, туда подальше в степь, начинаются солончаки, сыпучий песок, глина. Жара летом такая, что человек задыхается; кое-какая травка выгорает дочиста; земля накаливается точно железо, причем дает трещины в четверть аршина. Речки летом пересыхают, и только в самом глубоком месте русла остаются ямы с водой, вроде луж, если побольше – то озер. Только в этих местах и зелень: растет трава, воздух свежее, дышится легче. Киргизы-кочевники, известные обитатели зауральских степей, переходят с места на место, подыскивая корма своим верблюдам и баранам: они-то поднимутся на бугры, то спустятся вниз, смотря по погоде, по времени года. Бродят еще здесь дикие лошади и сайгаки, или степные козы. Одно время киргизы перестали повиноваться властям, пустились на грабежи и разбои; дошло дело того, что для усмирения их потребовалось войско. Это было в 1870 году.

В апреле месяце небольшой русский отряд выступил из Эмбенского поста на поиски. Он состоял из одной роты стрелков, роты линейного батальона, казачьей сотни и взвода № 8 Донской батареи. Отряд дошел до урочища, известного под именем Орженец, получившего свое название от травы, похожей на рожь. Это место было покрыто сочной зеленью версты на две кругом озер и луж, которыми кончается степная речка Чеган. Здесь отряд остановился и ежедневно высылал во все стороны небольшие команды. Киргизы, избегая встречи, обыкновенно углублялись в степь. Гоняться за ними было опасно, потому что и знающий эти степи часто проезжает сотню верст без кормов и без воды. Однако отряд отбил в разное время до 10 тысяч овец, которых частью побросали в степи, а частью доставили на Орженец. В июле корм был съеден, вода в лужах стала портиться, пришла пора возвращаться на Эмбу, в свой пост. Так как в один раз не смогли бы поднять все тяжести, то начальник отряда, полковник Байков, оставил на месте роту стрелков со взводом артиллерии, а с остальными пошел вверх по Чегану, к озеру Чушка-Куль, с тем, чтобы отсюда выслать на Орженец верблюдов, забрать остальные тяжести. Отряд Байкова благополучно пришел на новую стоянку и через два дня, когда солдаты отдохнули, фейерверкер Коржов получил приказание отвести на Орженец 135 верблюдов, при них 13 вожатых и небольшая команда – из 13 артиллеристов, двух уральцев, трех оренбургских казаков, да вместо переводчика казак Халилов, из татар, – всего 19 человек. 24-го числа рано утром команда выступила к Орженцу.

Киргизы отлично знали через погонщиков, что делалось в отряде. Как только колонна Байкова оставила Орженец, они на следующую же ночь сделали два нападения на оставленный отряд; но оба раза были отбиты. Байков ничего не подозревал, иначе он не отправил бы верблюдов с таким ничтожным прикрытием. Транспорт двинулся в следующем порядке: впереди 4 казака с бомбардиром Киреевым, 150 сажень сзади – Коржов с тремя донцами, за ним верблюды с вожатыми и казаки; сто сажень сзади – 4 артиллериста с бомбардиром Ерофеевым. Пройдя знакомым путем верст 30, команда расположилась ночевать у речки Чеган: славная, густая трава, покрывавшая берег, обещала добрую стоянку; казаки даже искупались и переменили белье. После ужина старший вожак уложил верблюдов в каре, головами в середину, причем перевязал их веревкой; девять казаков стали на всю ночь пикетами кругом транспорта, а прочие легли в середину. Однако никто почти не спал из опасения тревоги. Утром пошли дальше, в надежде сразу добраться до Орженца. Дорога шла теперь над Чеганом, то приближаясь к руслу, то отдаляясь от него. Так прошли верст десять до места, называемого мысом Чеграй: это крутой, скалистый выступ на буграх Мугоджарских, которые тянутся поперек Уральской степи. Часов около девяти утра передовые казаки заметили что-то подозрительное и дали знать Коржову: не то киргизы, не то сайгаки – не могут разобрать. Прошло несколько минут, и все увидели толпу киргизов, человек полтораста, которая неслась прямо на отряд. Авангард отступил; вожатые получили приказание класть верблюдов. Киргизы остановились: они думали, что в отряде есть пушки, которых, между прочим, страшно боялись. Тогда Коржов приказал опять поднять верблюдов, с тем, чтобы подвинуться к речке. Но только транспорт тронулся, киргизы стали наскакивать – пришлось остановиться. Снова начали укладывать верблюдов, по пять рядов в общее каре и таким образом, что каждый верблюд следующего ряда приходился не в затылок, а в промежуток между двумя передними; в этих случаях еще соблюдается одно правило, а именно, что аркан привязывают к одной ноге верблюда, перекидывают ему через плечо и увязывают выше колена другой ноги – тогда верблюд никак не может подняться. Коржов скоро заметил, что старший вожак выбирает арканы похуже; он отдул его нагайкой и велел сказать через переводчика, что первую пулю всадит ему в лоб. После такой угрозы верблюды были живо уложены и перевязаны; лошадей поместили в середину каре; казаки залегли в промежутках между четвертым и пятым рядами. Покуда строилось каре, первая партия киргизов успела приблизиться, а с левой стороны показалась другая. Положение безоружного транспорта становилось отчаянным; артиллеристы были вооружены шашками и гладкоствольными пистолетами; казаки имели только шесть ружей и не более 200 патронов. Находясь в 25 верстах от Орженца, они не смели и рассчитывать на какую бы то ни было помощь, и еще нужно прибавить, что из артиллеристов никто, кроме Коржова, никогда не участвовал в делах. Киргизы наезжали все ближе, ближе и шагов за четыреста открыли пальбу. Коржов отдал приказание не стрелять раньше, чем киргизы наскочить на полсотни шагов.

– Ну-ка, братцы, благословите! – сказал уралец Петр Любимов.

– Бог тебя благословить, и мы тебя благословляем! – ответил за всех Коржов.

Раздался первый выстрел – лошадь мятежника повалилась, киргизы сейчас же его подхватили; другой выстрел свалил самого всадника. Впереди шайки гарцевал наездник, со значком в руках, в бархатном кафтане, расшитом золотом и серебром; дорогое оружие и нарядной конский убор обличали в нем начальника.

– Смотри-ка, – сказал Коржов казаку Косоножкину, – нельзя ли ссадить этого молодца с лошади?

– Попробую, – ответил казак. – И всадник, и лошадь повалились. Человек 20 киргизов бросились поднимать джигита; с седла сняли дорогой арчак, все украшения, взяли значок. Казакам сильно хотелось дать залп в эту толпу, но Коржов не позволил: «Нечего терять понапрасну заряды на сто шагов; лучше поберечь их, пока понадобятся на десять». Киргизы, отъехав с версту, скрылись за курганом.

Казаки с артиллеристами сошлись в кружок и держали совет, что им теперь делать? Надумали послать казака Волошинова на Орженец, кстати у Волошинова был добрый бегун, он и не отказывался. Сейчас же выбрали другую лошадь, посадили на нее вожака-киргиза и, выряжая обоих в путь, дали наставление, чтобы они не ехали напрямик, а держались бы дороги: так безопаснее. Киргизы наблюдали издали, и как только наши всадники отъехали, толпа конных пустилась за ними вдогонку. Дрогнула сухая киргизская степь под копытами киргизских скакунов; послышался гик, ржанье коней, поднялось облако пыли. Казаки стали креститься; у каждого сдавило в груди: а что если не уйдут? Киргиз-вожак, должно быть, испугался, потому что повернул коня. Мятежники бросились ему наперерез, живо его поймали, а в это время Волошинов успел взять вперед примерно версту. Самые добро-конные киргизы гнались за ним верст пять и потом бросили. Наши казаки, за большой пылью, ничего этого не видели; они увидели уже, как киргизы ехали мимо каре, ведя в поводу донского коня. «Аникий Федорович! Никак это наша лошадь?» – Коржов и сам видит, что лошадь казачья, седло с подушкой и все прочее, – однако, стал уверять казаков, что это заводная лошадь.

Отъехав на старую стоянку, киргизы наезжали на каре в одиночку, причем палили из ружей; другие выходили из-за кургана пешие, клали ружья на сошки и также целили в каре.

По дальности расстояния эти выстрелы не причиняли никакого вреда. Ружья у киргизов были разные: начиная с фитильных, самых тяжелых, и кончая охотничьими дробовиками, двустволками: были даже штуцера. Многие имели шашки, пистолеты; у всех же остальных – пики, длинные, аршин до пяти, с железными острыми копьями на конце и длинным ножом пониже копья. Постреляв некоторое время, киргизы пустились на проделки. Десятка по два сразу они спускались к реке и, скрывшись с глаз, проезжали мимо каре логом, а потом выезжали на ровное место с другой стороны, точно поспешая из степи на помощь. Казаки подумали, что это прибывают новые партии, но Коржов смекнул, в чем дело, и рассказал казакам, что такую же шутку проделали однажды на Кавказе наши линейцы: дня два кружились возле турок, так что совсем сбили их с толку. Казаки успокоились, хотя не надолго. Часа через два из-за гор показалась партия в 500 или 600 человек. И прежняя, и эта новая, обе разом бросились на каре. Казаки помолились Богу на все четыре стороны, попрощались друг с другом и приготовились к смертному бою. На одного русского приходилось по сорок врагов. – «Ну, братцы, не робейте! – сказал Коржов. – Послужите Богу и Государю! Живыми не сдаваться!». Донцы забрали у уральцев ружья: они стреляли лучше; киргизам же дали дрючки, которые кладутся под вьюки. Мятежники густой толпой окружили каре; между ними видны были на своих высоких бараньих шапках хивинцы, одетые и вооруженные гораздо лучше, чем киргизы.

«Сдавайтесь, коли хотите жить!» – кричали из толпы. Переводчик отвечал за казаков, что они не для того укрепились, чтобы сдаться. «Переходи на нашу сторону!» – кричали киргизы переводчику. «И тогда не перейду, когда у нас будет кровь по колено!» – ответил Халилов.

Казаки были хорошо защищены от выстрелов, но их бедным лошадям на первых же порах стало сильно доставаться. Израненные, перепуганные, они начали ржать, потом кидаться вон из каре, через верблюдов, которые, в свою очередь, подняли жалобный крик от нестерпимой боли. Наконец, когда несколько канатов лопнуло, лошади вырвались на простор, и сейчас же попали в руки киргизов. Видя, что казаки мало терпят, а больше достается лошадям, киргизы отошли назад; тогда их пули стали перелетать через каре – бить своих же, что стояли на другой стороне. Скоро, впрочем, они заметили свою ошибку: собрались к одной стороне и стали готовиться к штурму. Те, которые имели пики, слезли с лошадей, а конные продолжали палить. В это время из-за гор подскакало еще несколько партий. Пешие киргизы, двумя большими толпами, человек по двести, с гиком бросились на каре. «Какой же, братцы, нужно смерти краше: по 40 человек на одного!» – закричал казак Косоножкин, когда киргизы уже лезли в каре.

В эту самую минуту вожаки-киргизы выпрыгнули из каре и перебежали к мятежникам. «Не робейте, братцы! – крикнул Коржов, – не давайтесь живыми в руки, вырывайте у них пики!» Казаки стали вырывать у киргизов пики, которыми они неуклюже тыкали из-за первого ряда верблюдов: нахватали штук 70, хотя при этом накололи себе руки. Тогда киргизы начали метать пики; казака Косоножкина ранили в бок.

Видя малочисленность команды, мятежники становились все смелее; врывались в каре сначала поодиночке, потом кучками – завязывалась общая свалка. Казаки отбивались, чем попало: шашками, обломками пик, работали кулаками. У казака Богомолова выбили шашку; два дюжих киргиза схватили его за волосы и потащили из каре. Он выхватил из-за пояса пистолет и хватил курком по голове сначала одного киргиза, потом другого – оба упали с проломленной головой. А там вскочил киргиз с ружьем; только он спел его поднять, чтобы выстрелить, Косоножкин выхватил ружье и ударил его прикладом. В другом месте Карташев рубанул шашкой здорового киргиза, но шашка, попав на кольчугу, согнулась; Карташев не потерялся: обернул шашку и полоснул киргиза эфесом по лицу. Ворвался еще один панцырник с двустволкой наперевес; он пробежал мимо семи человек – все согнули свои шашки об его кольчугу. «Бей его, ребята, по рукам ниже локтя!» – крикнул Коржов. Посыпались на киргиза удары: руки у него опустились, двустволка упала и сам он покатился через верблюдов. Славно дрались казаки, но их было мало, а киргизов все прибывало да прибывало. Кровь лилась ручьями, сила казаков слабела… Одно им было облегченье, что киргизы подхватывали своих раненых и убитых; лезло-то их много, а дрались не все. Казаки пуще всего боялись, чтобы киргизы не порезали веревок и не испортили каре. С пиками в руках, разом, они выскочили вперед, не допуская киргизов в середину. Те скоро заметили, что Коржов – старший в партии, и стали в него целить больше, чем в других. Перебили в его руках две пики, а когда он нагнулся поднять третью, его пырнули сзади, с коня, копьем в спину, повыше пояса. Коржов распоряжался по-прежнему, но вскоре почувствовал вторую рану, картечью, в правую руку, повыше кисти. Отважный фейерверкер свалился на землю: «Братцы, не робейте, хотя я вам не помощник!». Казаки отбивались из последних сил; надежда на помощь оставила, всякий готовился умереть. Коржов, прислонившись к спине верблюда, тяжело дышал; он сам видел, что наступают последние минуты предсмертной борьбы, что у казаков опускаются руки… Вдруг киргизы бросились к лошадям и стали отступать. Казаки оторопели: они не знали, что и подумать. А дело было простое.

Волошинов, удрав от киргизов, проскакал благополучно верст 10; близ Орженца он наткнулся на трех всадников, стоявших пикетом и наблюдавших за отрядом. Пока киргизы соображали, откуда и что это за человек, Волошинов успел проскочить. Тут только они опомнились и погнались за ним. Волошинов на всем скаку стал стрелять, но выстрелы его пропадали даром; киргизы отпустили пики и совсем уже изловчились приколоть казака. К несчастью, он уронил еще шомпол от пистолета. Тогда Волошинов попробовал зарядить без шомпола: всыпал в дуло порох, вложил пулю – все это на скаку – ударил пистолетом об луку седла и, обернувшись, выстрелил назад. Один киргиз сейчас же повис на шее своей лошади; товарищи подхватили его под руки и остановились. Оставалось недалеко, Волошинов добежал руслом Чегана и, явившись в отряд, первое время ничего не мог сказать; его конь упал от изнурения. Живо собрались два взвода стрелков и побежали к Чаграю; одно орудие, под командой сотника Фомина, догнало стрелков уже на ходу. В 3 1/2 часа отряд сделал 25 верст; кто уставал садился на лафет или артиллерийскую лошадь; казак Волошинов ехал на свежей лошади.

«Слава Богу, ребята, – сказал, вздохнув, Коржов, – вот и наши!». Толпа конных киргизов еще раз бросилась на несчастную команду, но из каре раздался дружный залп, с другой стороны шлепнула граната, – и толпа рассеялась. Как подошли стрелки к транспорту, как осмотрелись да заглянули в середину, так у них защемило сердце от боли: вокруг побоища лежали убитые киргизы, раненые и убитые лошади, кучи изломанного оружия; внутри каре – все залито кровью. Два казака лежали мертвые, семь – тяжело раненных, а прочие, тоже израненные, точно выскочили из адского огня. Их белые рубахи изодраны, окровавлены; лица измучены долгим страданием; один просит, чтобы ему дали пить, а другой умоляет Христом Богом, чтобы его прикончили. Остался невредим лишь казак Киреев: «Где Коржов? Жив ли?» – спросил первым делом сотник Фомин. А Коржов и ответа не дает: сидит на том же месте, так же тяжело дышит. Взялись теперь наши солдаты за перевязку раненных: порвали свои рубахи, забинтовали, как умели, и, подняв верблюдов, устроили на них носилки. Кого посадили, кого положили, и в таком виде повезли отважных казаков. Шли всю ночь киргизы, напуганные первой гранатой, не посмели и приблизиться. В Орженце все вышли навстречу печальному шествию, и все почти плакали, глядя на носилки. Сняли их осторожно, напоили страдальцев чаем; фельдшер перевязал им раны. Прошло два дня: трое умерло, остальные оправились и готовы были выступить в новый поход, на Чушка-Кул.

Государь император изволил произвести Коржова в чин хорунжего и наградить знаком отличия 2-й степени, Волошинова – званием урядника и знаком отличия 3-й степени, а всем остальным пожаловал знаки отличия 4-й степени.

Поход в Хиву

Поход генерала Кауфмана в Хиву по счету шестой. Говорят, первый поход был также удачен. Уральские казаки, под начальством одного из своих смелых атаманов, сделали лихой наезд на владения Хивинского хана. Его самого прогнали, столицу заняли, и казацкий атаман правил целым народом 2 или 3 месяца. Он захватил ханскую казну и даже женился на одной из ханских жен, которая приняла христианскую веру. Однако, хан, собрав большое войско, подступил к столице. В жестокой сече казаки были побиты или перерезаны; атаман сначала убил свою молодую жену, а затем бросился на ножи хивинцев и погиб смертью храбрых. Человек 5–6 спаслись от этого побоища; они-то и рассказали после, как было дело. При царе Петре Хивинский хан сам просил принять его в подданство; он хотел этим припугнуть свой народ, который бунтовал против него. Царь, ничего не зная, послал 4 тысячи войска под начальством Бековича-Черкасского с наказом завязать с Хивой торговлю. Бекович пошел в поход летом, в самую страшную жару, причем потерял четвертую часть отряда. Как только русские переступили границу, началась битва, продолжавшаяся двое суток; Бекович, окопавшись лагерем, бил безостановочно хивинскую конницу из своих шести орудий. Тогда хан прикинулся, будто это нападение случилось без его ведома, и заключил с русскими мирный договор; он даже поклялся над раскрытым Кораном, что будет соблюдать его вечно. Русские пошли к столице, и дорогой хан уговорил Бековича развести русские войска по разным городам, – так, говорит, легче их довольствовать. Бекович, мало знакомый с коварством азиатов, согласился. Тогда небольшие русские отряды, разбросанные по городам, были вырезаны до последнего человека; самого Бековча сначала засадили в тюрьму, таскали на пытку и под конец отрубили несчастному голову. С этого времени хивинцы стали чрезвычайно дерзки; не проходило года, чтобы они не ограбили наш торговый караван, не угнали скот или верблюдов; казаков и мирных людей таскали сотнями, обращая их в неволю. Чтобы напугать этих разбойников, император Николай Павлович приказал генералу Перовскому снарядить новую экспедицию. На этот раз приготовились основательно и выступили зимой, в декабре месяце; думали, что летом не пройти пустыней. Однако вышло еще хуже: наступили страшные морозы, снегу нанесло целые сугробы; вихри и бураны задували в степи по целым неделям. Сделав половину пути и потеряв до 5 тысяч верблюдов, Перовский должен был вернуться назад; еще долго после того пройденный им путь обозначался трупами дохлых верблюдов, к которым сбегались волки, лисицы, слетались хищные птицы. Став твердой ногой на берегах Сырь-Дарьи, утвердившись в центре бывших владений великого Тамерлана, покойный государь, для чести и достоинства своей державы, также не мог оставить без наказания это разбойничье гнездо, не мог дать в обиду своих новых подданных.

В половине декабря 1872 года было получено из Петербурга приказание идти в Хиву четырьмя колоннами: одной – из Туркестана, другой – из Оренбурга, третьей – от берегов Каспия, а четвертой – с Кавказа; выйти им таким расчетом, чтобы всем одновременно вступить в границы Хивинского ханства; общее начальство над всей экспедицией поручено туркестанскому генерал-губернатору Константину Петровичу Кауфману, имевшему свой отряд. Раньше других, а именно в феврале, выступил отряд полковника Веревкина, из Оренбурга. В этом отряде находилось 3 1/2 тысяч войск, без малого 2 тысячи лошадей и до 5 тысяч верблюдов; солдатам дали полушубки, теплые сапоги; по всему пути до Эмбы стояли войлочные кибитки, у которых заранее было заготовлено киргизами топливо и сено; запасов везли с собой на 2 1/2 месяца. Каспийский отряд, под начальством полковника Ломакина, был силами поменьше, верблюдов всего 400; но, кроме пехоты и казаков, под его начальством находилось 12 сотен кавказских горцев. На первых же порах этому отряду пришлось жутко. Жара стояла страшная, пески раскалились, жгли ноги, слепили глаза; людей обдавало точно варом. А тут недостаток в воде: колодцы попадались редко, да и вода в них была мутная, соленая или же совсем черная, в роде чернил.

Скоро стали падать верблюды; в один день пало их полтораста; и солдаты начали болеть: солнечный удар, поносы, горячки – случались чаще всего. В такой беде выручала лишь помощь товарищей; часто случалось, что казак вел в поводу своего измученного коня, на котором сидел больной пехотинец. 27-го апреля отряд Ломакина подошел к колодцу, и такому глубокому, что успели напиться лишь немногие, а следующий колодец отстоял верст на 50. Утром пошли дальше, но к полудню, под сильным припеком, стали изнемогать и люди, и лошади. Когда дали привал, весь отряд повалился в изнеможении на раскаленный песок. Но вот показались два киргиза, которые привезли радостную весть, что недалеко есть колодец. Только что успели немного освежиться, как прискакал из арьергарда казак и говорит, что солдаты не могут подняться, валяются на припеке без сил. Ломакин приказал собрать всю посуду, какая нашлась в отряде, наполнить ее водой и, навьючивши на верблюдов, отправить назад. Отряд был спасен.

В первых числах мая Ломакин подступил к хивинскому городу Кунграду, где уже нашел наших казаков из отряда Веревкина. Кунградский губернатор выслал просить, чтобы русские остановились на три дня, пока привезут ему пушку, а не то он рассердится и не будет воевать. Однако русские не захотели ждать, пока явится грозная пушка и пошли дальше. За Кунградом стали встречаться туркмены. Эти лихие наездники, на своих чудных конях, не давали покоя ни днем, ни ночью, ни в походе, ни на биваке. То они наскакивали сбоку, то появлялись сзади или спереди; нападали на обоз, стреляли из-за деревьев, из-за стен. Такой лихости, такой неутомимости русские войска до сих пор еще не встречали ни разу. Тем не менее, отстреливаясь на каждом шагу, отряд Ломакина приближался к Хиве.

Главный отряд, под начальством Кауфмана, в составе 18 рот пехоты, одной роты саперов, 5 1/2 сотен казаков и 18 орудий, двигался от берегов Сыр-Дарьи, перерезая ту же песчаную пустыню с севера на юг. На первых порах допекали наши войска проливные дожди и ветры; промочит до нитки дождем, а потом начнет леденить холодный ветер, в то время как снег или град забивают лицо. Поставит солдат на привал шинельку, она стоит, точно кукла. Только это продолжалось недолго: отряд втянулся в безводную пустыню, в которой все колодцы на счету, в которой вместо топлива – колючки, а корма, как говорят, верблюжьи. Погода стала жаркой, удушливой; степной ветер поднимал тучи песку; доходило до того, что днем ничего не видно – ни человека, ни палатки. Если же и утихала это песчаная метель, то солнце не жгло, а просто палило огнем, обжигая лицо, шею, кисти рук; почти у каждого были на шее волдыри. На урочище Адам-Крылган, что значит по-русски «человеческая гибель», ночью затрубили тревогу. Живо построились стрелковые роты и стали кругом на песчаных холмах. На утренней заре наши увидели, как туркмены то собирались в кучки, то кидались в рассыпную точно готовились к атаке. Однако стрелки держали их все время на расстоянии выстрела.

Погарцевав, туркмены через час исчезли. Это стоянка верст на 60 кругом считалась самым страшным местом пустыни; здесь погибали не только караваны, а погибло раз целое Бухарское войско. Русскому отряду оставалось до реки Аму-Дарьи верст 70, и это расстояние надо было пройти не иначе, как в два перехода. В три часа ночи стали вьючить верблюдов; люди, лошади, орудия – утопали в песке. Как только тронулись, наступила жара невыносимая, жгучая, точно душил кто за горло. Артиллерия еле тащится, верблюды падают десятками, сотнями. Несколько раз генерал пропускал мимо себя войска; опять их обгонял и опять пропускал. Арьергарду было строго приказано жечь все брошенные тюки, казенные ли, офицерские – все равно. Часу в 10-м передние остановились на привал, а задние подходили до самого вечера; более 200 верблюдов остались в пустыне, а сделали всего 19 верст! Стали искать вокруг воды; офицеры и солдаты рыли колодцы – нет, нигде не показывается. Один из джигитов объявил, что тут недалеко, верстах в семи, должны быть колодцы. Ему пообещали большую награду, если отыщет и в светлую, лунную ночь выехал джигит на поиски.

Степной поход

Вид отряда был мрачный: кто сидел насупившись, кто тяжко стонал; иные, свернувшись, старались забыться во сне. Вдруг все сразу всполошились, послышались радостные крики, смех, плач: «Вода, вода! Джигит нашел воду!» В час ночи стали вьючиться и на заре подошли к колодцам: «Алты-Кудук» – «шесть колодцев», хотя их оказалось только пять. Сейчас поставили к колодцам часовых и назначили для порядка дежурного офицера: иначе никому бы досталось. Целый день таскали воду; колодцы глубокие, сажень по 60–70, тащить трудно, а солдаты стоят да стоят – каждому-то хочется хлебнуть хоть разок. К вечеру было видно, что всех не напоить, не говоря уж о животных, – отряду угрожала гибель. Генерал, страдавший больше других, собрал военный совет, на котором порешили отправить всех верблюдов с лошадьми на прежнюю стоянку, Адам-Крылган, там их напоить и привезти в турсуках свежей воды. Так и сделали. Напоить оставшихся людей было теперь гораздо легче, хотя таскали воду целый день, таскали всю ночь. Солдаты повеселели; сначала послышались шутки, разговоры, а на третий день нельзя было узнать отряда: все шло так, как будто войска стоят лагерем где-нибудь в России.

Солдаты запели песни, принялись чинить сапоги, рубахи; заиграла музыка… Это было за два дня до праздника Св. Николая. В этот день на отряд генерала Бардовского, стоявшего с верблюдами у Адам-Крылгана, напали на ранней заре туркмены. Стрелки, вытянувшись густой цепью, дали по ним залп, а ракетная батарея окончательно разогнала толпу в 400 человек.

Казаки гнали их по сыпучему песку версты 4 и привели в отряд двух пленников. Им давно хотелось поймать живьем хоть одного туркмена, да все не давались. Пленные сейчас же стали молить, чтобы им дали воды: они три дня уж не пили; все колодцы в пустыне были заняты нашими отрядами. Туркмены показали, что до Аму-Дарьи не более 40 верст, что там ожидает нас Хивинское войско, в 3 1/2 тысяч, а эти наезды делает киргиз Садык, самый первый разбойник в степи. На 6-й день стоянки весь отряд Кауфмана поднялся с Алты-Кудука, причем лишние тяжести были оставлены на месте. Вечером опять показались туркмены, но на этот раз в большем числе; начинать дело было уже поздно, войска построились в каре, частью на бугре, частью в лощине; семь сотен конницы стали за одним из фасов. Туркмены всю ночь наезжали на пикеты. Стало светать. Навьючили верблюдов, тронулись в таком же порядке, как ночевали. Обоз двигался, оцепленный стрелками; по середине шли сомкнутые роты, готовые броситься в штыки, а сзади 2 горных орудия. Дав вытянуться, туркмены свернулись в темную тучу и с диким криком стали кидаться, повторяя атаки. При всякой атаке цепь открывала усиленную пальбу, а сомкнутые части посылали залпы; по временам кидали гранату, причем туркмены мигом рассыпались. Таким образом, отряд, не замечая того, продвинулся верст на 10, когда, наконец, увидели не то большую реку, не то озеро. Кто может описать радость отряда? Забыты труды дальнего похода, забыты муки, которые довелось каждому претерпеть за эти долгие палящие дни и душные бессонные ночи! Солдаты подтянулись, офицеры приободрились, радостная надежда осветила лицо Главнокомандующего; все прибавило шагу, спеша к заветным берегам азиатской реки. Но это оказалась не река, а озеро, у которого уже два месяца стояло Хивинское войско, высылая в степь разъезды. Раздался выстрел фальконета, картечная пуля провизжала над головой генерала. Наши пустили несколько гранат: за облаком пыли и песку все скрылось, а когда пыль улеглась – туркмен уже не было. Отряд расположился на берегу озера. Объезжая войска, Кауфман благодарил их за понесенные труды, за молодецкую службу; он поздравлял их с благополучным окончанием похода. Никогда, быть может, не были так отзывчивы сердца солдат, жадно провожавших глазами своего генерала. Здесь, вдали от Отечества, стоял небольшой русский отряд, который два месяца боролся с ураганами, с палящим и удушливым зноем, и все это вытерпел, бодро перенес, готовый во всякую минуту броситься на врага. Ни один солдат в мире не вынес бы того, что вынесли русские солдаты в этом походе. Так думал и так говорил сам генерал, разделявший все их труды и страдания. Со временем Александра Македонского ни одно европейское войско не бывало на берегах Аму-Дарьи, к которой приблизились русские.

Составив ружья, стали варить пищу, поить верблюдов. Бедные животные не пили четвертые сутки. Кавалерия ушла на разведку; командующий войсками проехал со свитой к реке, до которой оставалось еще 10 верст. Тихо протекала Аму в своих отлогих песчаных берегах; вода мутная, желтоватая, но вкусная. На отмели реки сидел каюк[19] с десятком туркмен, из числа тех, которых разогнали наши казаки. Уральцы вызвались завладеть этим каюком. Они разделись до рубашек и, держась за гривы лошадей, пустились вплавь; перешли через мель, опять поплыли. Туркмены, видя беду, спрыгнули в реку – человек пять доплыли до другого берега, остальные потонули. Тогда уральцы стащили каюк с мели и вернулись обратно; в каюке оказалось 30 баранов, лошадь и корова. Кауфман, кроме живности, подарил лихим уральцам сто рублей; каюк же должен был служить для переправы войск. У нас с собой было только 3 понтона, четвертый бросили дорогой.

Из них снарядили маленькую флотилию, под начальством унтер-офицера Зубова, бывшего моряка; нашлось еще два матроса, посадили стрелков и приказали им нахватать побольше каюков. Туркмены следили за ними с того берега и пустили штук 25 ядер, но Зубов отлично лавировал, так что ни одно не попало. Оказалось, что у хивинцев на той стороне стояла крепость, под стенами которой был разбит их лагерь. Генерал вызвал к берегу конный дивизион. Орудия скоро пристрелялись, и каждая граната производила сильное разрушение; мало-помалу хивинцы очистили и свой лагерь, и крепость.

Было видно, как, уходя, они потащили за собой два подбитых орудия. Тем временем флотилия Зубова успела наловить каюков, и 18-го числа началась переправа. Она шла целый день, без всякой помехи, из чего можно было заключить, что хивинцы вовсе не способны к обороне. На том берегу тихо, сонно, крепость оставлена без защиты. Переправой русских войск распоряжались саперы. Славный народ! Во время похода они рыли колодцы, спускались на дно, вымеривали глубину воды, а теперь молодецки нагружали на этом берегу и разгружали на том: без них как бы плохо было! Отряд расположился лагерем возле крепости, в песчаной котловине; кругом в два яруса тянулись бугры наносного песка, а версты за две от лагеря начинались уже кишлаки, или сады. Наши фуражиры скоро добыли порядочно клевера, но жителей не видали: все попрятались.

На другой же день они явились сами; в лагере открылся базар.

Хивинцы навезли муки, цыплят, овец, овощей, пшеничных лепешек, абрикосов, риса, сахара, чаю, травы для лошадей.

Солдаты рассыпались между телегами; кто знал по-татарски или по-киргизски, тот живо кончал дело; большинство же обходилось каким-то непонятным для постороннего знаками и жестами. Хивинцы не хотели брать наших бумажек; за все платили им серебром. Народ этот – невысокий, худой, с длинной черной бородой и недобрым выражением лица;

одеты в широкие шаровары, рубашку и халаты; почти все босы; на голове – высокая мерлушечья шапка; халаты стеганные, на вате. Наших солдат они нисколько не боялись и лупили за каждый пустяк втридорога, а прежде думали, что придет урус, все даром заберет. Таковы уже все азиаты.

Прошло три дня; хивинцы прекратили подвоз. После узнали, что ханские войска пригрозили жителям, чтобы они не смели выезжать на базар. Тогда командующий войсками отрядил полковника Чайковского узнать местность и запастись фуражом. Через полчаса пути отряд вступил в плодородную страну, где по обе стороны тянулись поля, засеянные хлебом; немного дальше начинались сады, в которых росли яблони, груши, абрикосы, вишни, высокие столетние вязы, под которыми журчали ручейки; над дорогой свешивалась шелковица, обсыпанная сладкими белыми ягодами. Из-за желания выглядывали серые глиняные жилища узбеков. Так называются коренные жители ханства, помещики. Их жилища огорожены крепкими глиняными стенами, сажени три высотой, а по бокам – башенки; вход запирается тяжелой дверью. В домах – темно, мрачно; окон нет, а просто дырки в стене; у богатых узбеков дома убраны коврами, яркими циновками, одеялами и подушками. Начальник отряда сам заходил в дворы и, где хозяева были дома, объявлял им, чтобы везли в лагерь на продажу свои продукты; где же хозяев не было, там разрешалось брать корм для лошадей даром. По дороге беспрестанно попадались мостики, перекинутые через арыки, или оросительные канавы. Если бы хивинцы сумели приспособить такую местность к обороне, то наши потери могли быть очень велики; что ни дом, то крепость; деревья, кустарники, канавы, – что может быть выгоднее для упорной обороны? Выйдя из садов, отряд увидел под стенами крепости толпу туркменов; после двух-трех выстрелов из горных орудий она укрылась за стены Хазар-аспá. – Так называлась хивинская крепость. Постояв около часа друг против друга, наши повернули в лагерь.

На другой день выступил по той же самой дороге весь туркестанский отряд; Хазар-аспá заняли без выстрела. Это оказалась довольно порядочная крепость, лучше самой столицы;

окружена со всех сторон озером и прилегающими садами; стены высокие, с зубцами; ворота также высокие, по обе стороны которых кирпичные башни. Жителей в этом городе тысяч шесть; многие перебрались сюда, заслышав о походе русских, в надежде, что крепость будут защищать. Сначала они робели, но когда Кауфман объявил, чтобы они продолжали заниматься своим делом, то в этот же день открылся базар. В крепости нашли несколько пушек, множество фальконетов, пороху, фуража и старинную карету на высоких рессорах. 27 мая отряд двинулся дальше. По всему пути народ высыпал на дорогу, заявляя свою покорностью; в знак мира, жители подавали хлеб, абрикосы; иные успели разбить для ночлега палатки, как было получено от хана письмо; он писал, что хивинцы драться не желают и сдают свою столицу без боя. Главнокомандующий написал ответ и требовал, чтобы хан завтра выехал навстречу, и что русские войска все-таки пойдут вперед. Старик-хивинец, взяв это письмо, сказал, что русские уже берут города и два хивинских батыря убиты. Тут только командующий войсками узнал, что отряд Веревкина стоит под стенами столицы.

Наши успели отнять 4 орудия и готовили в стене пролом; сам Веревкин получил тяжелую рану в голову, так что должен был сдать начальство старшему после себя полковнику Скобелеву. Тогда генерал послал в этот отряд приказание прекратить бомбардировку. Рано поднялись войска на последнем переходе; всем хотелось поскорее добраться до этой, точно заколдованной, Хивы. Из половине дороги повстречались толпа всадников, на чудесных жеребцах, украшенных богатейшей сбруей и с щегольскими на седлах чепраками. Все думали, что выехал хан, но оказалось, что это было его дядя Сеид-Умар, старик лет 70, одетый в ярко-зеленый халат и большие сапоги из белой кожи с острыми, загнутыми вверх носками. Когда, все уселись в кружок, Сеид-Умар объявил, что его племянник бросил столицу, и что ни он, ни его поданные не желают сражаться. Командующий войсками сказал на это, что его очень огорчает бегство хана; пусть он возвращается в столицу, в противном случае на его место будет посажен другой хан.

Только что кончилась беседа, как явился офицер и доложил генералу, что отряды Веревкина и Ломакина находятся неподалеку и ожидают его превосходительство. Кауфман, вся его свита и хивинские после поехали к этим войскам; сзади тронулись туркестанцы. Через четверть часа открылись стройные ряды пехоты, конницы и артиллерии; войска были одеты щеголевато, в парадной форме, выглядели молодцами. Полковник Саранчев скомандовал: «на караул», музыка апшеронского полка заиграла встречу. Генерал начал объезд. Он останавливался перед каждой отдельной частью и благодарил за молодецкую службу. Тут стояли бородатые оренбуржцы и уральцы, лихие сунженцы, мусульманская сотня в своих нарядных костюмах, боевые кавказские батальоны, привыкшие к степной войне, линейные. Урал, Терек и Сунжа, Кавказские горы – все выслали своих детей поглядеть на Хиву. После блестящего смотра солдаты и офицеры всех трех отрядов перемешались, разыскивая друзей, знакомых, земляков. В глубине Азии, перед неприятельской столицей и после тяжких трудов, многих ожидала радостная встреча. Четвертому отряду, полковника Маркозова, не суждено было добраться до Хивы; он вернулся с половины дороги. На пути этой колонны колодцев оказалось еще меньше, чем встречали прочие отряды; жара доходила до 60 градусов – это все равно, в бане, на полке; солдаты мучились от жажды, верблюды падали сотнями. Для спасения отряда Маркозову ничего больше не оставалось, как вернуться назад.

Между тем из города беспрепятственно приезжали к генералу всадники и, получив от него приказание, уносились обратно; последнее приказание дано: снять пушки, и когда оно было исполнено, войска стали в ружье. После захождения головные части шибко пошли вперед. Вот, наконец, и Хива: ее высокие, зубчатые стены, за которые виднеются верхушки деревьев; торчат остроконечные вершины минаретов, возвышаются круглые купола мечетей; посередине – огромная, круглая башня, блестящая, как фарфор. На улицах и перекрестках уже стояли наши войска; музыка играла вступающим встречу; громкое единодушное «ура» потрясало стены азиатского города, никогда не слыхавшего ничего подобного.

Вид города Хивы

Улицы в Хиве узкие, кривые, покрыты страшной пылью; у домов и стен толпился народ, но выглядел как-то тупо; лица у всех бронзовые, хмурые, с теми же нахлобученными высокими бараньими шапками. Голова отряда вступила на просторную площадь, к которой примыкали ханский дворец, мечеть и лавки. Здесь остановилась пехота и дивизион конной артиллерии; остальное пространство занял народ. Выехал на площадь генерал Кауфман, еще раз раздалось громкое «ура», хивинцы сняли шапки… Народу было объявлено, что он может заниматься своим обычным делом, ничего не опасаясь; войско «Белого» царя пришло не для разрушения, а для того, чтобы устроить в их земле порядок; все же старые провинности будут забыты. Затем, оставив караулы в разных частях города, войска расположились лагерем версты за полторы от Хивы, в большом, тенистом саду, принадлежавшем хану. Тут стоял его летний дворец.

Первым распоряжением русского «сардаря» было освобождение рабов. В Хиве, до прихода русских, существовал особый невольничий рынок, на котором продавались персияне, русские… Русский человек шел в цене от 15 до 30 рублей, персиянин – дешевле; русские почти всегда доставались хану. Тяжка была участь этих несчастных, хотя некоторые из них достигали высокого положения в Ханстве: командовали войсками, заведовали артиллерией или стрелковым обучением пехоты. Пленников доставляли больше туркмены: они хватали свои жертвы, истязали их пытками и держали всегда впроголодь, в предупреждение побегов. Киргизы приводили пленников с границ Сибири и Оренбургской губернии. Сколько было радости, когда эти страдальцы только узнали о приближении русских! 2-го июня возвратился из бегства хан и явился к русскому сардарю. Генерал принял его перед палаткой, на мощеной кирпичной площадке, устланной коврами. Когда хан подъехал к своему же дворцу, то слез с коня и смиренно шел пешком; поднявшись на площадку, он, по хивинскому обычаю, уселся на ковре, причем поджал под себя ноги. По виду это был крепкий и здоровый мужчина, без малого сажень ростом, широкий в плечах, пудов семи весу, в шелковом, ярко-синем халате, без оружия. Хан сидел, поникнув головой, едва осмеливаясь поднять глаза на русского генерала.

«Великий Белый Царь, – сказал ему Кауфман, – не желает свергать вас с престола. Он слишком велик, чтобы мстить вам. Он показал вам свое могущество и теперь хочет вас простить».

«Я знаю, что поступал очень дурно, – ответил хан. – Мне давали дурные советы. Вперед я буду знать, что мне делать. Я благодарю великого Белого Царя и славного ярым-падишаха за их великую милость ко мне, я всегда буду их другом».

«Теперь вы можете возвратиться в свою столицу. Скажите своим подданным, что русские – не разбойники и не грабители, а честные люди. Они ничего не тронут – ни их жен, ни их имущества. Пусть мирно живут и занимаются своим делом». Затем хан уехал. После того он бывал еще много раз вместе со своим братом и однажды присутствовал на смотре русских войск. С каким любопытством, с каким удивлением смотрел он, когда проходили мимо него наши солдаты твердым мерным шагом под звуки музыки! Особенно удивительным ему казалось, когда войска дружно, как один человек, отвечали на приветствие генерала: «Рады стараться, ваше превосходительство!». Этот отклик поражал его своей необычностью, казался ему чем-то волшебным. «Так вот, – думалось ему, – урусы, которые покоряют мусульманские народы! Одна их горсть валила в Самарканде целые рати; несколько сотен взяли приступом великий Ташкент с его стотысячным населением, и теперь – много ли их тут? – забрались ко мне, хозяйничают у меня, как дома»… Так думал хан, пока проходили мимо него стройными рядами славные русские войска.

Примечания

1

От составителей: здесь и далее по тексту сохранено оригинальное написание, характерное для XIX века.

2

Бáктрийцы – исторический народ, живший с древних времен до V века в Бактрии, на сопредельных территориях современных Таджикистана, Узбекистана и Афганистана, между горной цепью Гиндукуш на юге и Ферганской долиной на севере. Столицей страны был город Балх на территории северного Афганистана. Бактрийцы говорили на вымершем бактрийском – иранском языке индо-иранской подгруппы индоевропейской языковой семьи.

3

Велиты (от лат. velites – «быстрый») – класс пехоты в римской армии периода Средней Республики с 211 по 107 год до нашей эры.

4

Триарии – в армии Древнего Рима воины тяжелой пехоты ближнего боя третьего ряда манипул римского легиона в IV–II вв. до н. э.

5

Принципы – в армии Древнего Рима воины тяжелой пехоты ближнего боя второго ряда манипул римского легиона в IV–II вв. до н. э.

6

Гастаты – воины авангарда тяжелой пехоты римского легиона в IV–II вв. до н. э. В гастаты входили преимущественно молодые мужчины 20–25 лет, чей боевой опыт был значительно ниже, чем у принципов и триариев.

7

Лангобарды – германское племя, вышедшее из Скандинавии и поселившееся на левом берегу Эльбы, а затем переселилось на Дунай в Паннонию. Этнически близки ютам и готам.

8

Передвижное полевое укрепление из повозок в XV–XVIII вв.

9

Кроаты – легкая конница Австрии, как и панудры, относилась к иррегулярным войскам, существовавшая в эпоху Тринадцатилетней войны, комплектовавшаяся главным образом из кроатов (хорватов, откуда и пошло их название).

10

Эту статью следует читать после статьи «Швейцарский поход». См.: Кн. 2.

11

Эту статью следует читать после статьи «Выступление Наполеона из Москвы». См.: Кн. 2.

12

Турсук – мягкий кожаный сосуд, в котором хранили кумыс.

13

Бáрмица (оплечье) – была похожа на большой отложной воротник, и делалось оно сплошное или из отдельных железных или медных пластин, скрепленных кольцами, или из кольчатой сетки и закрывало (в зависимости от конструкции) плечи, шею, затылок и боковые стороны головы; в некоторых случаях грудь и нижнюю часть лица. Бармица встречалась в основном на Руси.

14

Нáручи – личное защитное (предохранительное, охранительное) вооружение (средство индивидуальной защиты), часть доспехов, защищающая руки от кисти до локтя.

15

Турами называются круглые плетенки вроде корзин, но без дна. Они также видны на плане.

16

Довбыш – должность барабанщика, литаврщика и сам барабанщик, литаврщик у черкас в Запорожской Сечи. В войсковой организации Запорожской Сечи занимал сравнительно важное место, присутствовал при исполнении судебных приговоров; ему поручали привоз в Сечь более важных преступников, поверку сборов, побуждение к скорейшей уплате податей и тому подобное, то есть исполнял обязанности судебного пристава.

17

Бекет – это передовой сторожевой пост, или отряд охранения.

18

Аманат – в восточных языках слово, означающее заложника.

19

Каюк – одномачтовое парусно-гребное судно для перевоза грузов на реках.

Content

Константин Константинович Абаза
Герои и битвы
Военно-историческая хрестоматия
История подвигов, побед и поражений

Предисловие

Книга первая

Персидский царь Ксеркс и сражение при Фермопилах

Александр Македонский и завоевание Персидской монархии

Поход Анибала в Италию

Разрушение Иерусалима

Аттила царь Гуннов

Магомет и завоевания арабов

Завоевания франков и Карл Великий

Походы викингов

Вильгельм Завоеватель

Проповедь Петра Пустынника

Первый крестовый поход

Рыцарство

Иоанна Дарк

Рыцарь «без страха и упрека»

Осада и взятие Византии турками

Христофор Колумб

Покорение Мексики

Походы Густава-Адольфа

Ян Собеский и спасение Вены

Шведский король Карл XII

Фридрих Великий и Семилетняя война

Защита Генуи и поход генерала Бонапарта в Италию в 1800 году

Сражение «трех императоров»

Война за освобождение Германии и «битва народов»

Вступление в Париж

Книга вторая

Святослав князь Киевский

Завоевания монголов и битва на Калке

Александр Невский

Куликово поле

Походы Тамерлана

Осада и взятие Казани

Украинские казаки

Защита Троицко-Сергиева монастыря

Гетман Богдан Хмельницкий

Воинские забавы и первые морские походы Петра Великого

Нарва и Полтава

Победы Румянцева над турками

Запорожское братство

Штурм Измаила

Походы Суворова в Италии

Швейцарский поход

Бородинская битва

Наши партизаны

Асландузская победа и взятие Ленкорани

Выступление Наполеона из москвы

Наступление в Чечню и Дагестан

Защита Гёргебиля

Кюрюк-Дара

Черноморские пластуны под Севастополем

Блокада Карса в 1856 году

Экспедиция генерала Евдокимова в Аргунское ущелье

Гуниб

Дело двадцати казаков при мысе Чаграб

Поход в Хиву

Примечания