Фрэнк де Фелитта

Сущность

Рэймонду, моему сыну

Cущ-ность (лат. entitas) БЫТИЕ, СУЩЕСТВОВАНИЕ: нечто, обладающее отдельной и отчетливой формой, реальной или вымышленной.

Frank De Felitta

THE ENTITY

Published by arrangement with Valancourt Books

Copyright © 1978 by Frank De Felitta

© Алина Ардисламова, перевод, 2024

© Сергей Неживясов, иллюстрация, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Благодарности

Так или иначе в написании этой книги мне помогали много людей. Спасибо Стивену Вайнеру, который работал над всем; Барри Таффу, Керри Гейнор и Дорис Д., чьи жизни частично вдохновили роман; докторам Джин и Эдварду Ритво, которые щедро делились своими знаниями и воображением; доктору Дональду Шварцу, который предоставил полезную информацию; Барбаре Райан, чьи уникальные и особенные идеи оказали мне поддержку; Айви Джонс за ее мастерство в драматических воссозданиях; Майклу Э. Маркусу, Тиму Селдесу и Питеру Сафье за их постоянную поддержку и ощутимый вклад; Уильяму Таргу, моему редактору, чья проницательная критика помогла сделать эту книгу намного лучше, чем она была изначально; и Дороти, моей жене, за ее неизменную веру, любовь и жизнерадостное добродушие.

Также я хотел бы выразить благодарность доктору Тельме Мосс, чьи выдающиеся труды и семинары по парапсихологии указали мне путь в зазеркалье и заставили поверить в невозможное.

23 марта 1977 – показание подозреваемого Хорхе (Джерри) Родригеса, обвиняемого в нападении первой степени, записанное в присутствии полицейского Джона Флинна, #1730522.

Р: Да, слушайте, это всё, я всё рассказал. Всё. Это все слишком, и мне это не приснилось. Там было что-то… с Карлоттой что-то происходило. Что-то в той комнате. Я… что мне сказать? Я ничего конкретного не видел. Но видел, что оно с ней делало. И поймите, она… она была в кровати… я сам только пришел и… ну, хотел лечь к ней в кровать. Я повернулся и увидел, что… Сначала я услышал, она стонала, как будто при сексе, но испуганно, словно ей это не нравилось, ну, я так думаю, и я повернулся и решил, что это такой призыв, типа: «Иди ко мне, папочка». Мы были очень, очень близки, у нас всегда были хорошие отношения. Так вот, я поворачиваюсь, смотрю и… вижу, что… на нее будто что-то давит… и… сложно описать, но оно как бы давит… она… на ней нет одежды, и я вижу, что ее грудь… трогают… не знаю, как объяснить, она сама ничего не делала, понимаете? Я решил, что спятил. Я смотрю и думаю: «Господи, неужели я свихнулся? Все эти разговоры с ребятами из универа меня добили? Или я сплю?» Поэтому я трясу головой, приглядываюсь и думаю: «Это такое шоу, это сцена. Она сама это все делает». Потом говорю: «Эй, Карлотта, Карлотта…» Но она не отвечает и стонет все громче, и ей как будто… больно… сильно, я приглядываюсь и вижу, что… что ее грудь сжимают руками… вот их не видно, но они ее сжимают, придавливают соски, а ее тело как бы… ну… понимаете, подпрыгивает, словно на ней кто-то лежит. И я такой: «Господи Иисусе, какого хрена тут творится?» Потом я вижу, как ее ноги раздвигаются, их как бы расталкивают, и она начинает кричать, но в это же время держит… толкает… кого-то… или что-то. Обхватила что-то руками. И тогда я уже думаю: «Боже мой, на нее кто-то напал». Я не вижу, но ее насилуют. Я ни черта не понимаю. Не знаю, что и думать. Поверьте, я даже не осознавал, что делаю… и… я взял первое, что под руку попалось, и… вот я уже стою над ней. Ну… я… я подошел к ней со стулом и ударил… хотел спихнуть с нее эту штуку, спасти ее. Поймите, я люблю ее, по крайней мере… любил. Я хотел навредить не Карлотте, а той хрени, которая была на ней, которая давила ее, да, трахала ее. А она все это время кричит, и я… ударил по ним стулом. По этой дряни. (Плачет.) Клянусь Богом, Господь мне судья, так все и было. Я что-то видел. Уж точно видел то, что она чувствовала. На ней что-то было. Я не мог это увидеть, но что-то было, поверьте мне, там что-то было. Говорю, я с ума сошел. (Плачет.) Если меня отпустят, гарантирую, я уеду отсюда на хрен. Она была замечательной, моя Карлотта… так мне нравилась. У нас были отличные отношения. Но поверьте, у нее проблемы… Она попала. Ей что-то овладело. Нечисть. Не знаю, что это, но… Карлотта в беде.

Конец

Часть первая. Карлотта Моран

…Сюда, ко мне, злодейские наитья,

В меня вселитесь, бесы, духи тьмы!

Пусть женщина умрет во мне. Пусть буду

Я лютою жестокостью полна.

У. Шекспир. Макбет (пер. Б. Пастернака)

I

22:04, 13 октября 1976

Не было никаких знамений. Никаких предупреждений. Ничего. Она вышла из машины. У нее болела спина. Она помнила, как думала: «Соцобеспечение – это хорошо, но из-за него приходится играть по чужим правилам». Теперь ей приходилось учиться в школе секретарей. Не то чтобы она была против, но это как-то странно. Почему именно – она не понимала. Закрывать дверь машины было больно.

Ей пришлось перейти дорогу, чтобы добраться до дома. Все потому, что с курсов она возвращалась с северной стороны Кентнер-стрит и ей было лень разворачивать большой «бьюик». Гараж теперь принадлежал Биллу. Там он хранил двигатели, машины и бог знает что. И вот она переходила дорогу с больной спиной. Она сорвала спину год назад, когда помогала уборщику поднять ведро с грязной посудой. Идиотка.

Сухой ветер подхватывал увядшие листочки и нес по асфальту. На западе Лос-Анджелеса листья будто никогда не разлагались. Они кружились здесь в любой сезон, почерневшие и крохотные, словно жили своей жизнью. В воздухе было так сухо, что перехватывало в горле. Такая унылая черствость горных пустынь, вгоняющая в жуткую депрессию.

Карлотта смотрела по сторонам, когда переходила дорогу. Казалось, будто заправка «Шелл» сияет в свете фонарей аж в миле отсюда. Словно неправильно смотришь в телескоп. Вот так далеко находилась вся жизнь. Дома были темными. Даже молчаливыми. Ровные, маленькие, с крошечными лужайками и заборчиками для собак. Но даже собаки спали. Или притихли. Над темным районом только едва шумела автострада, похожая на журчание далекой реки.

Кентнер-стрит – это двор, тупиковая улица, заканчивающаяся выступом тротуара, где можно развернуть машину – прямо там, где стояла женщина, в конце.

Зайдя в дом, она услышала своего сына Билли в гараже. По радио что-то тихо играло. Карлотта закрыла за собой дверь на замок. Она всегда ее закрывала. Билли мог зайти через гараж. Она сняла свою виниловую бежевую куртку и устало вздохнула. Ее взгляд прошелся по гостиной. Все как всегда. Сигареты на столе у дивана. Ботинки на полу, одежда, журналы, кофейная кружка, сломанный вентилятор, который стучал при смене температуры, – все это походило на любимые тапочки. Комфорт. Здесь Карлотта расслаблялась. Здесь не было внешнего мира. Он оставался за дверью. За аренду платило соцобеспечение, но это был ее дом. Такой же, как и тысяча других в этом городе. Очередная коробка. Но ее. Место, где они с детьми собирались как семья.

Карлотта зашла на кухню и включила свет. Голая лампочка окрашивала стены в белый. В холодильнике не было пива. Она бы не прочь выпить, но там пусто. Она недолго посидела в унылой белой кухне, затем подошла к плите и решила разогреть старый кофе.

Было 22:00. Чуть позже, потому что дорога из школы занимала двадцать минут. Но не 22:30, потому что к этому времени Билли уже вернулся бы и пошел спать. Это было жесткое правило, о котором пришлось договориться. Гараж принадлежал ему, если он возвращался домой к 22:30. Среда. 13 октября. Завтра снова в школу секретарей. Такой же день, как и все. С девяти до часу – печатать. Стенограмма – дважды в неделю вечером.

Карлотта встала из-за кухонного стола, ни о чем особенно не думая. Она выключила свет и прошла по узкому коридору в свою комнату, быстро заглянув к девочкам.

Джули и Ким очень крепко спали, в комнате мерцал только маленький ночник – пушистый зверек с лампочкой внутри, – мягко освещая лица девочек. Хоть у них и была разница в два года, они были похожи на близняшек. Они не от того же отца, что Билли. Красивые, как ангелы. «Господи, однажды, – подумала Карлотта, – нам не нужна будет помощь. Мы уедем. В место получше». Она закрыла дверь комнаты дочерей и пошла в свою спальню.

Кровать была не заправлена. Огромная, нелепая кровать, которую последний жилец не смог бы вывезти из дома, не разломав все дверные проемы в доме. У нее было четыре стойки, резные завитки и ангелы на изголовье. Стыки были склеены, кровать невозможно было разобрать. Ее любовно построили с нуля прямо в этой комнате. Очевидно, столяр был мастером своего дела, художником, поэтом. Наверное, ему ужасно не хотелось расставаться с кроватью. Карлотта любила эту кровать. Она была особенной, была побегом от рутины. Джерри тоже понравилась кровать. Джерри. Сбитый с толку, нервный Джерри – не понимающий, во что ввязывается. Бедный Джерри – Карлотта потеряла ход мысли.

Она разделась, натянула красный халат и подошла к окну. Заперла оба окна в спальне. Проверила защелку сбоку. Это все из-за сильного ветра. Если не запирать окна, они всю ночь дребезжат.

Вытащила шпильки из волос. Черная копна упала на плечи. Карлотта взглянула на себя в зеркало. Она знала, что красива. Темные волосы, чистая кожа, мягкая и нежная, но ее самой выдающейся чертой были глаза – пронзительные и черные. Джерри называл их «сияюще-темными». Карлотта расчесала волосы. В зеркале свет горел за головой так, что его ореол окутывал ее плечи, подсвечивая темные лацканы красного халата.

Под халатом она была голой. У нее было маленькое, мягкое тело. Хрупкое сложение. В походке и движениях проглядывалась естественная плавность. Мужчины никогда не были с ней грубы. В ней не было ничего твердого, что мужчинам хотелось бы сломать или убрать. Они ценили ее, эту ранимость, красоту и податливость. Карлотта осмотрела свою маленькую грудь, стройные бедра, видя себя такой, какой, она знала, видели ее мужчины. Через месяц ей будет тридцать два. Единственные морщинки на ее лице были вокруг глаз, и даже те выглядели так, будто появились от смеха. Ей нравилась ее внешность.

Дверца шкафа была открыта. Внутри была аккуратно расставлена обувь – Карлотта любила порядок. Она думала о душе, когда потянулась за тапочками. В шкафу невозможно было спрятаться – он был похож на маленькую коробку, встроенную в стену.

Дом был мертвенно тих. Казалось, весь мир спал. Об этом, помнилось ей, она думала – перед тем, как это случилось.

В одну секунду Карлотта расчесывала волосы. В другую – уже лежала на кровати, в глазах потемнело. Удар был таким сильным, будто бил боксер, – ее отбросило через всю комнату на кровать. Затуманенное сознание отметило, что подушки внезапно оказались вокруг ее головы. Затем они оказались на лице.

Карлотта запаниковала, не успев вдохнуть. Подушку прижимали все сильнее. Наволочку заталкивали ей в рот. Она не могла дышать. На подушку давили с ужасной силой. Она вдавливала голову глубоко в матрас. В темноте Карлотта подумала, что умрет.

Карлотта инстинктивно схватила подушку и начала бить по ней кулаками и яростно крутить головой из стороны в сторону. Это мгновение длилось вечно. Оно длилось целую жизнь, но слишком мало, чтобы успеть подумать. Карлотта боролась за возможность дышать. Желтый зной поплыл перед глазами. Ткань закрывала лицо, глаза, рот, нос, и дергающие руки не могли сдвинуть ее с места. Грудь готова была разорваться.

Видимо, ее тело само собой затряслось, потому что теперь его сжали, и жестко.

Карлотта погружалась в беспомощную смерть, но почувствовала огромные руки на своих коленях, на ногах, на внутренней стороне бедер, ее ноги широко раздвигали в стороны, тогда мысль промелькнула в сознании резко, словно выстрел, и наполнила ее энергией. Наполнило дикой силой. Она брыкалась и лягалась. Махала руками, и когда снова попыталась ударить, даже убить, если понадобится, жгучая боль пронзила поясницу, лишив ее сил. Ноги были раздвинуты, прижаты к кровати далеко друг от друга, и нечто, как шест, как неотесанный столб, вошло в нее, проникло, и она потеряла возможность сопротивляться, осталась лишь боль. Карлотте казалось, будто ее разрывают изнутри. Будто ее убивают повторяющимися ударами. Это было грубое убийство, отвратительное и мучительное. Оно протаранивало себе путь внутрь. Все ее тело погружалось в матрас, вдавливаемое огромной тяжестью, которая превращала ее в кусок сырого мяса. Карлотта дернула лицом, и в ее нос попал воздух, рот судорожно втянул кислород.

Раздался крик. Это был крик Карлотты. Подушку снова прижали к лицу. На этот раз она почувствовала сквозь нее форму огромной руки, пальцы давили на глаза, нос и рот.

Карлотта погрузилась во тьму. Она ничего не видела. Только дальнюю стену – нет, только ее неясный цвет сквозь искры и волны, танцующие перед глазами, – а потом на женщину снова набросили подушку. Тьма все наступала, забирая силы. Карлотта умирала. Она вот-вот умрет. Темнота сгущалась, тело охватывала непобедимая боль. Это смерть?

Над головой зажегся свет. Свет люстры. Билли стоял у двери. Его глаза вылезли из орбит. Карлотта вскочила, вся в поту, глядя на Билли остекленевшими глазами.

– Мама!

Карлотта схватила простыню, прикрывая свое избитое тело. Она хныкала и стонала, пока что не до конца узнавая Билли. Жгучая боль заполнила ее грудь. Круги и звезды все еще мешали видеть; казалось, ей выкололи глаза.

– Мама!

Это был голос Билли. Жалкий, слабый испуг в его голосе пробудил в Карлотте какой-то инстинкт, потребность взять себя в руки, сосредоточиться, действовать.

– Ох, Билл!

Билли подбежал к ней. Они обнялись. Карлотта плакала. Ее затошнило. Она почувствовала боль в гениталиях, которая распространялась до бедер и даже до живота. Ее будто уничтожили изнутри. Внутри разгоралась агония, ее было не остановить.

– Билли, Билли, Билли!..

– Что такое, мам? Что случилось?

Карлотта огляделась. Теперь она осознала самое ужасное: в комнате никого не было.

Она повернулась. Окна все еще были закрыты. В панике она посмотрела на шкаф. Только обувь и одежда. Там никто не спрячется.

– Ты кого-то видел?

– Нет, мам, никого.

– Входная дверь закрыта?

– Да.

– Тогда он в доме!

– Здесь никого нет, мам!

– Билли, ты должен позвонить в полицию.

– Мама. В доме никого нет.

Карлотта судорожно соображала. Билли был почти спокоен. Он испугался только ее реакции. Его неясный взгляд изучал лицо Карлотты с мягким детским испугом, с нежной заботой маленького мужчины.

– Ты никого не видел? – спросила она. – И не слышал?

– Только твой крик. Я прибежал из гаража.

Теперь в дверях стояли Джули и Ким. Крайне напуганные. Они посмотрели на Билли.

– Это просто кошмар, – сказал им Билли. – Мамочке приснился кошмар.

– Кошмар? – повторила Карлотта.

Билли все еще обращался к девочкам.

– У вас тоже бывают кошмары, – сказал он. – А теперь он приснился мамочке. Идите спать.

Но девочки так и застыли в дверях, смотря на Карлотту.

– Посмотрите в ванной, – попросила она.

Девочки повернулись, как роботы.

– Ну? – потребовала Карлотта.

– Там никого нет, – сказала Джули. Поведение Карлотты пугало ее до слез.

– Ну все, тише, – сказал Билли. – Давайте все ляжем спать. Идем.

Карлотта, не веря в происходящее, машинально завернулась в простыню, подоткнув края. Она пыталась унять дрожь. Разум был в смятении. Тело избито. Но в доме было тихо.

– Господи, Билли, – сказала она.

– Это был сон, мам. Кошмар будь здоров какой.

Сознание вернулось к Карлотте, будто это все и правда был сон. Такое пробуждение, как восхождение из ада.

– Господи, – прошептала она.

Карлотта взглянула на часы. Было 23:30. Почти. Может, она и успела бы уснуть. Но Билли все еще был одет в джинсы и футболку. Что произошло? Карлотта попыталась сесть на край кровати, но у нее все болело.

– Можешь уложить девочек, Билл? – попросила она.

Билли вывел сестер из комнаты. Карлотта потянулась за халатом. Он валялся на полу красным комом. Даже не близко к стулу, куда она всегда его вешала.

– Надо выйти отсюда, – сказала Карлотта.

Она натянула халат и села на край кровати. Силы иссякли. Она посмотрела на свои руки. Над локтями, обтянутыми фланелью, виднелись красные следы. Она чувствовала, что вывихнула мизинец, когда боролась. Боролась? С кем?

Карлотта встала. Она едва могла ходить; чувствовала себя почти выпотрошенной. На мгновение у нее возникло жуткое ощущение, что она, возможно, все еще спит. Но оно прошло. Она потянулась вниз и почувствовала влагу. Не кровь. И ничего. Никаких признаков… Она медленно ззатянула пояс и вышла из комнаты. Впервые кровать показалась ей чудовищной, орудием пытки. Затем она закрыла дверь.

Карлотта не сомневалась, что ее избили и изнасиловали. Она пришла на кухню. Джули и Ким пили молоко и ели «Орео». Билли неуверенно сидел у двери. Наверное, думал, действительно ли можно пойти спать. Или что-то все еще было не так?

«Наверное, примерно так все сидят, когда в семье кто-то умер, – подумала Карлотта. – Все точно наладится, вернется на круги своя, забудется, но пока что приходится переживать чувство одиночества в темной яме. Потерянность и страх. И кто знает, как долго оно продлится».

– Полегче с печеньем, – сказала Карлотта. – У вас может заболеть живот.

Ким улыбалась шоколадным ртом. Джули шумно хлюпала молоком. Они казались Карлотте такими беспомощными.

– Пойдемте смотреть телевизор, – сказала Карлотта.

Они сели на диван. Билли включил телевизор. Несколько кинозвезд, которых Карлотта не могла точно определить, чопорно сидели в каком-то дорогом нью-йоркском пентхаусе. Билли сидел в мягком кресле у вентилятора. Все выглядело нормально, но ощущалось нереальным. Все равно что смотреть через кривое стекло, из-за которого все казалось странным, искаженным.

Карлотта была реалисткой. Ее взгляд на мир был приземленным – из-за жизненных обстоятельств и исходя из собственного опыта. У нее было мало или вообще не было иллюзий о себе или о своей жизни. Некоторые люди жили как бы понарошку, пытаясь быть кем-то другим, не слишком уверенные, в чем смысл. Но нищета, неудача и тяжелые времена все расставляют по местам. И сейчас, несмотря на физическую боль, Карлотту больше всего волновала невозможность определить, что реально, а что нет.

– Эй! Это Хамфри Богарт, – сказал Билли. – Я видел этот фильм.

Карлотта натянула улыбку.

– Ты даже не родился, когда сняли этот фильм.

Билли посмотрел на нее с вызовом.

– Я его видел! В лагере. Я докажу. В конце его подстрелят.

– Его всегда подстреливают в таких фильмах.

Билли откинулся на спинку кресла.

– Я хорошо его помню.

Карлотта посмотрела на девочек на диване. Как две куколки, наполовину завернутые в одеяло, которое одна из них, должно быть, принесла с кровати, они спали, не обращая ни на что внимания. И с огромной важностью посасывали большие пальцы.

– Сделай чуть-чуть потише, Билли, – попросила она.

Ночь продолжалась, и они уснули. Беспокойно. Карлотта – положив ноги на кофейный столик. Билли – в мягком кресле, закинув одну ногу на подлокотник. Только мерцающий телевизор, почти беззвучный, придавал дому видимость жизни.

Карлотта дернулась. Ее тело резко проснулось. Она уставилась на яркий прямоугольник солнечного света на стене рядом с вентилятором. Билли, должно быть, выключил телевизор посреди ночи – он уже не работал, – а сам лег в кровать. Девочки все еще спали на диване, нога Джули лежала на животе Ким. Карлотта посмотрела на кухонные часы. Было 7:35. Через полчаса ей нужно было идти в школу секретарей. Эта мысль угнетала.

Голова словно налилась свинцом. Одна из худших ночей в ее жизни. Карлотта задумалась о произошедшем вчера. Это было только вчера? К ней вернулось чувство отвращения, а вместе с ним и тошнота. Она с трудом поднялась на ноги и пошла в ванную, где чистила зубы целых пять минут.

В коридоре, ведущем в спальню, стояла корзина с чистой, но не глаженой одеждой, и она оделась в то, что смогла найти там, вместо того, чтобы открыть шкаф в спальне. Лифчик, трусы, синяя джинсовая юбка. Все блузки были мятыми. Она вытащила одну и натянула сверху свитер, надеясь, что день будет не жарким.

Зазвонил будильник у кровати. Она прислушалась к нему, наблюдая, как ерзают девочки. Билли вышел, наполовину проснувшийся, пересек коридор в одних трусах и выключил его. Затем, не глядя на мать, поплелся обратно в свою комнату и сел на кровать, зевая и собираясь с силами, чтобы одеться.

– Спасибо, Билл, – сказала Карлотта.

Что ей теперь делать? Болела каждая мышца. Времени на кофе не осталось. В службе социального обеспечения жутко разозлятся, если она пропустит даже один день. Карлотта чувствовала себя несчастной.

На кухне Карлотта поставила на стол фрукты и коробку кукурузных хлопьев на завтрак. Перед уходом разбудила девочек в школу. В доме было душно и тесно. Она вышла на яркий дневной свет, села в машину и поехала в школу секретарей.

2

1:17, 14 октября 1976

Карлотта спала на огромной кровати. Она проснулась от шороха в стенах, похожего на мышиную возню. Будто они скреблись, пробирались наружу. Затем почувствовала ужасный запах. Вонь протухшего мяса. Карлотта вскочила.

Ее ударили по левой щеке. От удара она повернулась, почти упала, но выставила руку вперед. Потом эту руку схватили. Лицо прижали к одеялу. Сильно придавили шею сзади.

Карлотта брыкалась, но никого не задела. Сильная рука обхватила женщину за талию и потянула вверх, ставя на четвереньки. Ночнушку задрали на спине и взяли Карлотту сзади. Гигантское нечто быстро нашло вход, болезненно протолкнулось внутрь, вдолбившись внутрь так быстро, словно от нее ничего не осталось, кроме этой части, ничего человеческого.

На этот раз одеяло на лице Карлотты не превратилось в кляп, как прошлой ночью, когда она чуть не задохнулась под подушкой. Женщина могла почти кричать сквозь комок шерсти. Как бы рука ни старалась, она не могла заглушить хрипы и испуганный плач женщины в агонии.

Послышался смех. Искаженный смех. Не мужской и не женский. Мерзкий и похотливый. За ней наблюдали.

– Давай, сучка, – голос ликующе захохотал.

Карлотта прикусила руку. Что она укусила? Было ли оно материальным? Да, зубы впились во что-то мягкое, но оно легко высвободилось. От удара по затылку в глазах помутнело. Почему он не кончил? Сотрясалась вся кровать.

Включился свет. Прямо как вчера. Только на этот раз в дверях стоял не Билли, а сосед, Арнольд Гринспан. Гринспан выглядел нелепо. Старик с костлявыми коленками, под пальто пижама, в руках монтировка. Что такой немощный старичок может сделать этой монтировкой? Он выглядел напуганным до смерти.

– Миссис Моран! – кричал он. – Миссис Моран!!! Что случилось?

Так странно, что он кричал изо всех сил, хотя стоял всего в паре метров. Зачем так орать? Потому что вопила и Карлотта. Она пыталась замолчать, но ее тело тряслось от спазмов и хрипов.

– Миссис Моран!!! – все, что мог сказать сосед.

Из-под локтя Гринспана показалось перепуганное лицо Билли. Карлотта тупо смотрела на них, дрожа и пища, как животное. Гринспан взглянул на ее грудь, опухшую и красную, будто кто-то ее истязал.

– Билли, – сказал Гринспан, – звони в полицию. Скажи им…

Карлотта пыталась прийти в себя.

– Нет, – выдавила она. – Не надо.

– Миссис Моран, – возразил Гринспан, – вас же…

– Не надо полицию.

Гринспан опустил монтировку. Затем подошел к кровати. Его глаза были влажными. Его голос дрожал от беспокойства.

– Разве не будет лучше с кем-то поговорить? – спросил он. – В полиции есть женщины.

Гринспан не сомневался в том, что произошло. Он даже не думал о том, что это мог быть кошмар.

– Я не хочу через это проходить, – ответила Карлотта. – Оставьте меня.

Гринспан смотрел на нее. Недоумение все росло. Билли подошел к кровати.

– То же самое случилось и вчера, – сказал Билли.

– Вчера? – переспросил Гринспан.

Карлотта отходила от истерики. Логика понемногу пробиралась через темный лабиринт страха в мозгу.

– Господи! – заплакала она. – Господи боже!

Гринспан не сводил с Карлотты глаз.

– Я помню, как вчера что-то слышал, – сказал он. – Но я думал… моя жена сказала, что… ну, знаете… мужчины и женщины, просто ссора. Я думал, дело в другом, но…

– Все нормально, – ответила Карлотта.

Она только сейчас поняла, что лежит голая в присутствии пожилого мужчины. Женщина обернулась простыней, зажимая сбоку рукой. Наступила неловкая пауза.

– Сварить вам кофе? – спросил Гринспан. – Или горячий шоколад?

Его голос изменился. В нем больше не слышалась срочность. Теперь наружу лилась доброта. Почему это напрягало Карлотту?

– Нет, – ответила Карлотта. – Спасибо.

– Точно? Хоть что-нибудь? Пожалуйста, миссис Моран. Приходите с детьми к нам. У нас есть место. Поспите сегодня там. А завтра мы поговорим. Вам нужно к кому-то обратиться…

– Нет, – сказала Карлотта, теперь мысля здраво. – Я в порядке.

– Вчера было еще хуже, – встрял Билли.

Внезапно Карлотта поняла, что ее беспокоило. Почему Гринспан опустил монтировку? Почему не думал, что в доме кто-то есть? В шкафу. Почему не проверял окна? Женщина повернулась. Разумеется, окна со вчерашнего дня были плотно закрыты. Почему старик больше не боялся? Почему не кинулся в ванную, замахиваясь на неизвестность за шторкой своим глупым оружием?

– Вы себе навредили, миссис Моран, – сказал Гринспан. – Вас надо осмотреть.

Вот оно что. Гринспан передумал с того момента, как включил свет, уверенный, что его соседку изнасиловали и избили. Теперь он стал слишком заботливым, а его беспокойство – слишком мягким.

– Миссис Гринспан… она вам что-нибудь приготовит. И останется с вами, если хотите.

Он думал, что она напилась. Или накурилась. Это было видно по глазам. Любопытным, выискивающим симптомы этой странной, необычной болезни. И Карлотта ненавидела его за это.

– Который час? – спросила она.

– Два, – ответил Билли.

– Вы были одна весь вечер? – вмешался Гринспан.

– С детьми, – сказала Карлотта. – Слушайте, я в порядке. Опять приснился жуткий кошмар. Я до ужаса испугалась. Но сейчас все хорошо. Правда.

Она надела халат, скромно отвернувшись от Гринспана и закрывшись покрывалом, а затем кинула его на кровать. «Боже, мне очень нужно поспать», – подумала она, завязывая пояс.

– Давайте выйдем отсюда, – попросила она.

Все они вышли в коридор, а затем – в гостиную.

– Идите домой, мистер Гринспан, – сказала Карлотта. – Все хорошо.

– Хорошо? Слушайте, я не уверен…

– Правда. Хорошо. Абсолютно.

Гринспан посмотрел прямо на нее.

– Конечно, я намного старше вас, но многое знаю о жизни. Как и миссис Гринспан. О проблемах. Вам надо с кем-то поговорить. Понять, что происходит. Пожалуйста, знайте, что вы можете зайти к нам и выпить кофе. Поговорить. О чем захотите.

– Хорошо, – ответила она. – Доброй ночи, мистер Гринспан.

Когда он ушел, Карлотта закрыла дверь на замок. Билли посмотрел на маму. Какое-то время они оба молчали. Карлотта не знала, что делать, что сказать. Голова шла кругом, как медленная карусель.

– Я не хотела его выставлять, – сказала она. – Просто мне надо все обдумать самой.

– Конечно, мам.

– Думаешь, я спятила?

– Ох, мам, конечно нет.

Она прижала его к себе. «Добрый Билли, – подумала она. – Хорошие дети – такая редкость, но у меня именно такой».

– Что же мне делать? – спросила она.

Ответа не было.

Вчерашняя жуткая ночь повторялась заново. Девочки стояли у входа в гостиную. На этот раз они шмыгали носами, будто заболели. Испугались.

Карлотта села на диван. Грудь ныла, как будто ее пытались оторвать. Билли прилег на кресле, но никто не включил телевизор. Карлотта не спала. Потому что это случилось и не случилось. Это было и этого не было. Она не спала, но все же ее разбудили. Половые органы болели. Она раздумывала о произошедшем за две ночи, пытаясь найти ответ.

Рука – она чувствовала руку. Пенис – определенно. Большой, но не то чтобы теплый. И ужасно твердый. Тяжесть сверху. В этом Карлотта не была так уверена. Cкорее давление, чем реальный вес, необъяснимая тяга, берущая верх гравитация. Она не чувствовала чего-то похожего на тело, только руку и пенис.

Карлотта резко проснулась. Она понимала, что сегодня нормально уже не заснет. Две ночи без сна. Голову словно набили ватой. Она просыпалась от каждого звука, каждого движения детей, каждого жужжания, скрипа и шороха в доме.

А что насчет голоса? Голос старика, страдающего слабоумием? Казалось, он исходил от тела поменьше, словно… Она представила его, пожилого калеку без ног, хотя ни той, ни этой ночью ничего не видела. Но слышала ли голос? Или ей померещилось? Или разницы нет?

Темнота сменилась серостью, а затем на стене медленно начал формироваться прямоугольник света. Солнце. Зазвонил будильник. Билли проснулся в кресле, слишком уставший, чтобы пошевелиться. Карлотта не могла, не хотела вставать. Жужжание продолжалось, похожее на тихую и очень сердитую муху. Затем оно всхлипнуло и затихло.

Карлотта взглянула на кухонные часы. Почти 8:00. Нужно торопиться. На курсах отмечали посещение и сразу сообщали, если кто-то пропускал. Шея ныла. Карлотта затянула пояс халата потуже. И подумала о Джерри. Где он? Еще шесть недель в дороге. Она увидит его только через шесть недель. Он был ей нужен. Надежный. Хоть кто-то. Все это походило на предостережение. Жизнь переворачивалась, внезапно становилась ужасной. Почему? Она легла, обняла себя и уснула.

Карлотта проснулась. Билли не было. Сонный мозг пытался собрать все детали. Она села на край дивана, все тело ныло. Было почти 16:00. Девочки уже вернулись из школы и играли. Она слышала их снаружи, у дороги. Повернувшись, увидела в окно, как они рисуют мелками на асфальте. Пошла на кухню и разогрела себе кофе.

Вокруг было безумно тихо. Слышался шум часов на стене. Тишина казалась странной, как затишье перед бурей. Карлотта старалась мыслить рационально; если такое случится еще раз… Что тогда? Женщина замерла, поднеся чашку с кофе к губам. Тогда она уедет, вот что. Уйдет из дома. У нее было ощущение, что корень всего этого так или иначе кроется в доме. Да, если это повторится, они переедут – просто соберутся и уедут. Куда? К Синди? Синди Нэш их приютит. На день или два. Карлотта придумает какую-нибудь историю. В доме завелись термиты, и его обрабатывают. Да к черту. Синди – ее хорошая подруга. Не нужны никакие истории. Они могут остаться хоть на неделю, если захотят. Может, Джерри вернется домой раньше. Иногда такое бывало. Заезжал по пути из одного города в другой. На ночь, иногда на выходные. Карлотта слабо улыбнулась. Черт. Почему он не оставил свой номер телефона? Или не позвонил с дороги? Она отпила кофе. Он стал уже едва теплым. А что, если Синди не сможет их принять? Что, если Джордж откажется? Что тогда? Карлотта нахмурилась, но ответа не придумала. Его и не было. Остается только ждать и надеяться, что ничего…

Билли пришел из школы. Весь мир возвращался домой с работы, а она только проснулась. Над головой повисла тьма, будто что-то, может даже вся жизнь, провалится в небытие, если она не предпримет нужных шагов.

– Привет, мам, – сказал Билли.

– А ты чего такой радостный?

– Теперь я секретарь клуба автомехаников. В школе.

– Потрясающе. Серьезно. Я так и осталась запасной чирлидершей.

Билли поднял изношенную, тяжелую серую тетрадь, которая явно пережила не один семестр.

– Моя официальная книга записей.

– А в клубе знают, что ты не умеешь писать?

– Ну мам.

– Я шучу. Не клади ее на диван. Сегодня я сплю здесь.

Последовала пауза. Билли положил свои вещи на кресло. В комнате он переоделся в старые джинсы, чтобы и дальше возиться с двигателем в гараже.

Карлотта отпила кофе. Уже холодный. Сегодня она останется на диване. Если это не поможет…

Этим вечером они смотрели телевизор. Билли сходил в магазин за молоком и сырными крекерами, и они все поели. Карлотта переодела девочек на ночь и уложила спать.

Где-то в 23:30 она легла на диван и накрылась одеялом. Билли ничего не сказал, но оставил дверь в свою комнату открытой. Карлотта замерла, думая о двух предыдущих ночах. Со временем беспокойство все росло. Из-за шума в доме, непривычного вида далеких автомобильных фар, рисующих искаженные прямоугольники в коридоре. Она не могла заснуть. Потом поняла, что на диване у нее болит спина. В любом положении Карлотта лежала либо в ямке, либо на выпуклости; на диване не было плоской твердой поверхности. Мышцы напрягались, как бы она ни поворачивалась. В конце концов она попробовала лечь на правый бок, уставившись в темноту.

Примерно к 2:30 она, видимо, задремала, потому что резко проснулась. Это все вентилятор. Тихое дзынь, когда отключился термостат. Она внимательно прислушалась. Ничего. Было слышно дыхание детей в комнатах. Снаружи – ничего.

Карлотта закрыла глаза, но не могла успокоиться. Медленно погружалась в полудрему, из хаоса в сознании всплывали незаконченные образы. Затем все же она уснула.

Весь следующий день (была суббота), в доме царил легкий оптимизм. Ничего необычного не произошло. Если не считать боли в пояснице, Карлотта была в хорошем настроении. Она отвезла детей в Гриффит-парк – несколько акров высоких лесистых холмов, которые в Лос-Анджелесе считали дикой природой. Рядом с остальными семьями Карлотта снова почувствовала себя частью мира – делала и чувствовала то же, что и все остальные. Даже дети, казалось, были в необычно оживленном настроении. Билли с другими детьми играл в софтбол. Они вернулись уставшие ближе к вечеру.

Воскресенье тоже прошло как обычно. Карлотта прибралась везде, кроме своей спальни. Билли гулял с другими механиками, что-то мастерил или разбирал, кто его знает. Девочки смотрели телевизор. Карлотта практиковалась в стенографии. Скучно, но необходимо. Текли часы. Обычный день. Даже ночью ничего не произошло.

Но в понедельник настроение сменилось. Мистер Рейц, безумно худой и требовательный преподаватель стенографии и печати, объявил результат Карлотты. Точность и скорость стали хуже. А она даже не заметила. Это ее беспокоило, потому что раньше все получалось хорошо. А если она не сможет стать секретарем? Что, если это сложнее, чем она думала? Что, если она попала в ловушку, в систему, которая может принести только расстройство? Что, если она не сможет исправиться? Внезапно Карлотта начала переживать из-за этой маленькой проблемы с точностью и скоростью. Бояться, что не справится.

Когда она вернулась вечером домой, дети вели себя ужасно. В доме повисло напряжение, но никто не мог сказать почему. Джули и Ким ссорились на полу. Оглядываясь назад, все это можно было воспринять как невероятный, зловещий знак, но в тот момент Карлотта не обратила на это внимания.

– Джули ударила меня пепельницей, – плакала Ким.

– Неправда!

– Правда!

– Неправда!

– Помолчите, – сказала Карлотта. – Дайте я посмотрю.

Действительно, задняя часть шеи Ким горела красным.

– Видишь? Она в меня кидалась!

Но Джули доказывала свою невиновность. Материнское чутье Карлотты подсказывало, что Джули говорит правду.

– Не смотри на меня, – запротестовал Билли. – Думаешь, мне нравится бить маленьких девочек пепельницами?

– Ладно, ладно, – ответила Карлотта. – Будем просто кричать друг на друга. Слушайте, мама сегодня не в настроении решать такие проблемы, так что давайте пока помолчим. Ладно?

Наступила угрюмая тишина.

– Но это не я, – пробормотал Билли.

Две тихих ночи. Но на этот диване рано или поздно у нее откажет спина. Карлотта ненавидела врачей. Они всегда только добавляют боли. К тому же, если она хорошенько выспится на твердом матрасе, наверняка все пройдет само. Такое случается не впервые. Карлотта открыла дверь в свою спальню и заглянула.

Огромная кровать из массивного резного дерева с этими нелепыми ангелами теперь казалась зловещей, словно насмехалась над ней. Покрывало и простыня все еще лежали на полу с последнего раза, когда она здесь спала. Карлотта зашла в комнату, лишь немного волнуясь. Никакого запаха. Все на месте, не считая простыни. Она сняла белье и постелила новое.

Было 23:10. Нужно отдохнуть. И больше стараться на курсах. Впечатлить мистера Рейца. Показать серьезное отношение. Карлотта легла в холодную, свежую постель и закрыла глаза.

Время текло очень медленно. Жесткий матрас расслаблял тело, успокаивал. И все же она спала урывками. Глаза то и дело открывались. Дверь в коридор она оставила открытой. И Билли тоже открыл свою. На всякий случай.

Было, наверное, около полуночи. Лампочка за циферблатом погасла. Перегорела? Карлотта вглядывалась в темноту, прислушивалась. Почему она проснулась?

Ничего. Она смотрела перед собой во тьму, смутно различая очертания туалетного столика, зеркала и далекое отражение кровати в темноте.

Карлотта глубоко вдохнула. Ничего. Никакого запаха. Ничего плохого. Тогда почему она проснулась? Затем у нее появилось предчувствие, какое-то ощущение. Что-то надвигается. Идет за много миль по изуродованному ландшафту и будет здесь через долю секунды. Она вскочила с кровати.

– Билл!

Билли выбрался из постели. Карлотта выбежала в коридор, натягивая платье и застегивая пуговицы. Они столкнулись с Билли у двери.

– Что-то приближается, – сказала она.

Позади раздался грохот. Карлотта обернулась. Лампа свалилась с прикроватной тумбочки. Саму тумбочку отбросило к стене. Женщина захлопнула дверь.

– Уходим отсюда! – крикнула она.

Вся спальня за дверью гремела от мебели. Затем раздался звук разбивающегося на мелкие кусочки зеркала.

– Мам… – Билли испуганно уставился на Карлотту.

– Хватай Ким, – закричала она. – Я возьму Джули!

Они забежали в детскую. Билли поднял Ким, с ее ног свисало одеяло.

– Одеяло взять? – завопил Билли. Он паниковал.

– Да! Да! Бери! И уходим!

Что-то – обувь, туалетный столик с косметикой – ударилось о внутреннюю сторону двери. Когда они выбежали в коридор, Карлотта увидела, как дверь прогнулась и в дешевом дереве начала образовываться трещина.

– Господи боже! – сказала Карлотта.

Они вбежали в гостиную. Звуки были такие, словно спальню разбирали на части, кусок за куском, причем с огромной скоростью. Не взрыв, а систематические действия, одно за другим, злые, вымещающие ярость на мебели из-за того, что там нет Карлотты. Внезапно тяжелые занавески порвались, как папиросная бумага, и звук эхом разнесся по дому.

– Черт! Черт! – вскрикнула Карлотта.

Слезы страха и ярости потекли по ее щекам. Она была у входной двери, но с Джули на руках не могла отодвинуть засов. Она наклонилась вперед, прижимая девочку к двери. Джули невольно вскрикнула от боли. Но Карлотта успела отодвинуть засов. Что-то ударилось о закрытую дверь спальни и разлетелось на осколки.

– СУЧКА! – проревел голос.

Вся семья выбежала в ночь и села в машину. Казалось, что спальню в доме – то, что от нее осталось, – раскурочивают, сносят огромной машиной. Карлотта включила задний ход, врезалась в чей-то куст, повернула и, взвизгнув шинами, с ревом выехала на Кентнер-стрит.

– Боже, ты слышал, Билли?

Билли не ответил. Карлотта в ужасе к нему повернулась.

– Ты слышал?

– Да, мам, да.

Ей казалось, что Билли смотрел на нее как-то странно. В его глазах стояли слезы.

Карлотта проехала на красный по пустой дороге. Никого не было. Она бездумно пробиралась через лабиринт улиц мимо одинаковых темных домов.

– Притормози, мам, – попросил Билли. – Ты гонишь пятьдесят.

Карлотта опустила взгляд на спидометр и приподняла ногу с педали. Паника совсем заполнила ее сознание. Она действовала на автомате, на чистых инстинктах, как испуганный зверь.

– Где мы, черт возьми? – спросила она.

– Рядом с Колорадо-авеню, – ответил Билли. – Оно там, за заводом.

Карлотта инстинктивно выехала на Колорадо-авеню. Потом еще снизила скорость. До сорока миль в час.

– Слушайте, дети, – сказала она, сдерживая в голосе истерику. – Все будет хорошо. Вы поняли? Вы все в порядке?

Она обернулась через плечо и увидела Джули на заднем сиденье. Та молчала. До жути перепуганная. На переднем сиденье, все еще завернутая в одеяло, Ким хватала воздух ртом, слишком шокированная, чтобы даже заплакать. Сквозь охватившую ее панику Карлотта заметила, что Билли был в трусах, и это ее повеселило.

– Лучше завернись в это одеяло, Билл, – сказала она. – Мы едем к Синди.

Она повернула с Колорадо-авеню на север и теперь ехала с обычной скоростью в направлении ярких огней кинотеатров и мотелей Западного Голливуда.

– Где, черт…

– Поверни налево, – сказал Билли, накрываясь одеялом. – Нам почти до самого Голливуда.

Чудесным образом, словно двигаясь сама по себе, машина выехала на улицы, которые казались знакомыми: темные, потрескавшиеся, одиночные дома застилали большие многоэтажки.

– Здесь, – сказал Билли.

Карлотта остановилась перед огромным розовым зданием. На фасаде было написано El Escobar. Пожалуй, только это и отличало его от других жилых комплексов улицы. Из-за красно-синей гирлянды, которую кто-то выбрал в качестве освещения, пальмы перед домом походили на ужасные, болезненные растения.

Вся семья поднялась на крыльцо, Билли придерживал одеяло, чтобы не споткнуться.

– Так, – сказала Карлотта. – говорить буду я. Что бы я ни сказала, так и было. Если кто-то спросит вас о чем-нибудь, когда меня не будет рядом, скажете то же самое, – она огляделась. Девочки кивнули.

– Конечно, мам, – ответил Билли.

Карлотта позвонила в дверной звонок. «Какой нелепый у нас вид», – подумала она. Звонок – гудение – словно прорезал тишину ночи. Но никто не пришел. Карлотта нажала снова. А если никто не откроет? Затем рука медленно раздвинула шторы. Дверь сразу же открылась.

– Карлотта! – сказала Синди. – Билли! Что…

– О, Синди!

– Не плачь, милая. Заходи. Все. Скорее.

Синди была в махровом халате, волосы накручены на высокие большие бигуди, но Карлотте она казалась красоткой. Особенно сейчас. Крошечная квартирка с золотым потрепанным ковром, потрескавшимися за два года стенами, одинаковыми стульями и столом на кухне – таких квартир по всему городу десятки тысяч – была для Карлотты самым желанным и благословенным убежищем.

– Что такое? – спросила Синди. – Пожар?

– Нет, – ответила Карлотта. – Мы… нас выгнали из дома.

– Вас выгнали? Кто?

– Ну… нам надо было уехать…

– Надо? Я не понимаю. Что случилось?

Девочки начали плакать.

– Ох, детки, – сказала Синди. – Вы хотите остаться здесь, да? Конечно.

Синди поднялась со стула перед Карлоттой, подошла к шкафу в прихожей и вернулась с охапкой одеял и несколькими подушками. Через открытую дверь в спальню Карлотта слышала, как гнусаво храпит Джордж, муж Синди. Удивительно, но он даже не проснулся.

– Спасибо, Синди, – сказала Карлотта. – Не знаю, что бы я делала…

– А для чего еще друзья? – ответила Синди.

Она уложила девочек на диван, укрыв двумя одеялами. Билли свернулся рядом калачиком на нескольких огромных подушках. Синди наклонилась и прошептала Карлотте:

– Семейные проблемы? Это все Джерри, да?

– Нет-нет. Он не вернется еще шесть недель.

– Скажешь мне наедине? Когда детей не будет?

– Да. Спасибо тебе.

Синди накрыла девочек. Карлотта сняла платье и легла на пол.

– Тебе так нормально? – с тревогой спросила Синди.

– Так даже лучше для спины.

– Ладно. Запомните, ванная вон там. Идите, если нужно.

– Да хранит тебя Бог, Синди, – сказала Карлотта. – Мне так неловко…

– Пустяки. Поговорим с утра.

– Спокойной ночи, – пожелала Джули. Прозвучало так абсурдно. Будто она пришла в гости и не забыла про вежливость, ничего не зная о том, что здесь делает.

– Спокойной ночи, куколка, – ответила Синди. – Спите.

– Спокойной ночи, Синди, – сказала Карлотта.

Через тонкие стены Карлотта услышала, как Синди что-то говорит Джорджу. Тот немного поворчал, но Синди быстро его успокоила. В тишине квартиры Синди Билли уже уснул. Как и девочки. С Карлотты сходила паника. С каждой секундой из нее будто выкачивали энергию. Глаза наполнялись слезами – усталости, разочарования и страха. Она беззвучно плакала. Но это прошло, и не осталось сил ни на слезы, ни на мысли. Карлотта уснула. Они все спали. Без сновидений.

3

Солнечный свет озарил ромашки на кухонном столе, пол заблестел. Синди сидела в недоумении.

– Ты видела, как они вышли из стены?

– Не видела, – ответила Карлотта. – Но они были. Я их почувствовала.

– Животных?

– Я не знаю, что это было.

– И что они делали?

– Не особо много, – соврала Карлотта. – Ну, просто ходили, пытались меня потрогать…

– Господи!

– Царапали по стене. Опрокидывали вещи.

– Ты точно не спала?

– Клянусь, Синди. Я всему отдавала отчет. Разумеется, я сто раз все обдумала. Я не спала. Сидела до жути напуганная.

Синди покачала головой и присвистнула.

– И как долго это продолжалось?

– Почти неделю. Такое случилось два раза, а вчера снова, и я психанула. Схватила детей и сбежала. Просто не могла больше это выносить.

– Я тебя не виню, – успокоила Синди.

Затем задумчиво нахмурилась.

– Ну, – наконец сказала она, – ты не спятила. Я хорошо тебя знаю. Если ты боишься, на то есть причина. Ты одна из самых стойких моих знакомых.

– Тогда что это может быть, как думаешь? – спросила Карлотта. Синди продолжила смотреть на свою кружку с кофе и очень долго молчала. А потом подняла глаза на Карлотту.

– Джерри.

– Что?

– Все из-за Джерри. Я в этом уверена, как в сегодняшнем дне, – сказала Синди.

Карлотта затянулась сигаретой. На экране ведущий улыбнулся зрительному залу, состоящему из женщин средних лет со Среднего Запада, но звук был настолько тихим, что телевизор был лишь голубоватым светом, абсурдным, невнятным и бессмысленным.

– Ты не веришь, – поняла Синди.

– Нет.

– Слушай, когда кто-то сдает, причина кроется в большой проблеме. Никто не решает психануть в какой-нибудь четверг, понимаешь?

– Не понимаю.

– Конечно понимаешь. Людей всегда доводит что-то серьезное.

Карлотта уставилась на маленький экран. Затем повернулась к Синди.

– На что именно ты намекаешь, Синди?

Будто получив сигнал выдать свое философское мнение о жизни, Синди наклонилась вперед и начала быстро и настойчиво изъяснять.

– Ты страдаешь, но не отдаешь себе в этом отчет. Избегаешь проблему. Притворяешься, что все чудесно, хотя это не так. И Джерри – корень проблемы.

– Я не вижу связи…

– Ну еще бы. Так не работает. Вспомни мою тетю, которая свихнулась. Какая была связь между несуществующим агентом ФБР, с которым она говорила в гостиной, и ее настоящей проблемой? Никакая. Суть была в том, что ее бросила дочь, засранка Джуэл. Эта идиотка сбежала с артистом, который жил на помойке и хотел заработать. Угрожал ей самоубийством. Просто ужас. И моя тетя спятила. Но понимаешь, прямой связи нет. Это всегда выворачивается как-то боком. Но нужно выяснить настоящую проблему. Понять, что именно тебя беспокоит.

– И как мои проблемы связаны с Джерри?

– Он хочет на тебе жениться, да?

– Не знаю, Синди. Наши отношения никогда не были… понятными. Мы просто веселимся. Нам нравится быть вместе. Но я не знаю, хочет ли Джерри жениться. Но мы сейчас вместе, хоть сначала об этом и не думали.

– Да, но веселиться – это одно. А брак – совсем другое.

Карлотта тихо вздохнула.

– Тебе бы стать психологом.

Синди просияла.

– Знаю. Просто я много читаю, – сказала она. – Слушай. Не бойся. Все можно решить. И если ты умная, то выберешь правильный путь.

– Ну, – сказала Карлотта, – может, и хорошо будет все обсудить. Я честно об этом не задумывалась. Кто знает, может, ты и права.

Синди положила ладонь на руку Карлотты. Удивительно, но рука была теплой, почти потной. Волна жалости затопила сердце Синди.

– Просто подумай об этом. Все проблемы можно решить. Главное – быть честной самой с собой.

– Ладно. Я не вижу связи, но все же подумаю.

– Все наладится, – сказала Синди.

На экране за кафедрой стоял мужчина в дорогом деловом костюме. Казалось, он что-то продавал со своей белоснежной улыбкой, а затем поднял огромную Библию и ткнул ею в камеру. Карлотте показалось, что он сунул книгу ей.

Карлотта проснулась ночью. Болели кости. И голова. Где она? В соседней комнате тихо храпел Джордж. По гостиной прошлись дальние фары проезжающей машины. Вот Билли, волосы упали ему на глаза, закрывая лицо. Девочки спали в тени. Как спокойно. Ни ветерка. Только неопределенные мысли, которые не облачить в слова. Как дошло до того, что я сплю на полу у Синди? Да, помню. Тело до сих пор болит. Что со мной происходит? И вокруг меня? Кто я?

Но здесь Карлотта была в безопасности. Здесь ничего не могло произойти. Тут слишком много людей. Синди придет на помощь. Пока Джордж спит. Увидят все, кроме Джорджа. Безумие Карлотты. Она представила себя в окружении врачей в длинном коридоре, брыкающуюся и вопящую. Вот что будет? Когда ты переступаешь черту, то остаешься ли собой? Помнишь свое имя? Кто ты тогда?

В мозгу плясали образы последних ночей: вспыхивающие огни, вкус ткани во рту, болезненное ощущение того, чего Карлотта больше не могла определить. Это не было ни сном, ни явью. И кто в квартире, да во всем Лос-Анджелесе, может сказать ей, что произошло?

* * *

Следующий день прошел хорошо. Карлотта прогуляла курсы. Вместо этого они с Синди пошли по магазинам. Синди купила кожаную сумку на Олвера-стрит, где вдоль древней мощеной дороги выложили мексиканские товары ручной работы, окруженные пиньятами и цветной керамикой. Они вернулись домой и играли в нарды, пока Карлотте не пришло время ехать на запад Лос-Анджелеса, чтобы забрать детей. В общем, приятный день. Расслабляющий. Осеннее солнце пошло Карлотте на пользу, почти как лекарство. Почти свежий воздух, крики детей и праздничная мексиканская музыка – и ей снова стало весело. Маленький камешек все еще лежал на дне ее сознания, но они о нем не говорили.

Но с наступлением ночи Синди увидела, как прямо у нее на глазах меняется личность. Карлотта стала нервничать, бояться. «Она о чем-то умолчала? О чем-то большем, чем просто видения в темноте?» – гадала Синди.

Потом Джордж вернулся домой. На рубашке под мышками виднелись кольца из пота. Он замешкался, увидев Карлотту. Затем, не сказав ни слова, направился в ванную. Послышался шум труб, а затем заревел душ. Звук казался яростным.

– Он на меня злится? – прошептала Карлотта.

– Нет, Джордж всегда такой, – ответила Синди.

– Слушай, если я мешаю…

– Вовсе нет.

– Я серьезно…

– От вас нет проблем. Оставайтесь, сколько хотите.

– Но похоже, Джордж…

– Забудь о нем. Он родился нахмуренным.

Синди ухватилась за возможность. Она указала на дверь, едва заметно кивнув. Карлотта не поняла.

– Нам нужно поговорить, – сказала Синди. – Давай выйдем.

Они вышли и закрыли за собой дверь.

Синди посмотрела Карлотте в глаза.

– Ты не все мне рассказала, – начала Синди. – Что случилось?

– Я рассказала все.

Синди заметила, как уклоняется от ответа Карлотта. Что бы это ни было, оно ее пугало. Но до какой степени можно давить на своих друзей?

– Я хочу лишь одного, Карли, – сказала Синди, – чтобы ты взяла себя в руки. Ты мне веришь?

– Конечно верю.

– Но если ты не хочешь, я не смогу помочь.

– Клянусь богом, Синди. Я говорила правду.

Но глаза Карлотты скрывали темную истину, и Синди придется вытаскивать ее силой.

Синди потянула Карлотту подальше от двери. Внизу журчала вода, имитирующая гавайский водопад. По красной черепице крыш переулка позади здания пробежали две кошки, шипя и ворча. Солнце садилось, далекий оранжевый шар плыл сквозь дымку. Карлотта вздрогнула от странного и внезапного ветра.

– Ты на наркотиках? – тихо и испуганно спросила Синди.

– На наркотиках? Я? Конечно нет!

Синди посмотрела Карлотте в глаза и быстро их изучила.

– Люди принимают наркотики, а потом им мерещится всякое, – сказала Синди. – Даже если они этого не хотят.

– Бог мне свидетель, Синди. Да я пальцем к ним не притронусь.

– Франклин Моран сидел на них.

Карлотта надулась. Воспоминание об этом грубом лице с мальчишеской улыбкой всплыло у нее перед глазами. А также тошнотворно-странные ночи, за которыми следовали сладко-грустные утра…

– Но я не принимала, – тихо возразила Карлотта. – Даже в руки не брала. Именно это и встало между нами. Ну, первым, – добавила она с оттенком горечи.

Синди замешкалась.

– Тогда в чем дело?

– Ни в чем. В смысле я не хочу об этом говорить, – ответила Карлотта.

– Я не собиралась давить, Карлотта, но нельзя скрывать все вечно, иначе ты сломаешься.

Карлотта попыталась зажечь сигарету, но холодный ветер постоянно тушил спички. Когда она подняла голову, в глазах у нее стояли слезы.

– Меня изнасиловали, – сказала Карлотта.

Рука Синди на автомате прикрыла рот. Она была в шоке.

– Изнасиловали, – попыталась повторить Карлотта, пока незажженная сигарета дрожала у нее во рту, но слово получилось почти беззвучным.

– Боже правый, – прошептала Синди.

Карлотта отвернулась. Неужели ее уже никогда не покинет чувство, будто она прогнила? Ей снова казалось, что ее очернили с ног до головы, опустили, и ей уже никак не отмыться.

– Господи боже, – все, что могла сказать Синди. Слезы наполнили и ее глаза, она мягко потянулась и дотронулась до плеча Карлотты. Затем они обнялись. – Прости… я не знала… даже не догадывалась… солнышко! – Синди могла выдавить только это.

– О, Синди, – плакала Карлотта. – Это было… меня словно… сломали… сломали изнутри…

– Моя хорошая… о господи! Как такое могло случиться?

– Я была одна в комнате, и меня что-то схватило… задушило… я почти отключилась… все почернело…

Карлотта отстранилась от Синди. Ей было до странного холодно. Ночной ветер развевал ее волосы, мягко поднимал со лба, ее темные глаза вдруг стали очень далекими и холодными.

– Ты не понимаешь, да? – спросила Карлотта.

– Конечно же я…

– Я не врала о том, что выходит из стен.

Синди могла только смотреть.

– О чем, черт возьми, ты говоришь? – прошептала Синди.

– Вот видишь? Это было и этого не было… Меня изнасиловали и избили, но никто не приходил… Я чуть не умерла, но когда включили свет, я была одна.

Синди не могла понять.

– Ты вызвала полицию? – наконец прошептала она.

– Синди, Синди, моя логичная Синди! Я была одна в кровати… когда включили свет. Этот… мужчина, чем бы он ни был, исчез, пропал, как плохой сон…

Рука Синди неподвижно лежала на горле – поза человека, который не может понять простейших деталей самого необычного явления, даже когда их объяснили.

– Я не понимаю, – сказала Синди. – Тебя… избили или нет?..

– Конечно да. Он напал на меня. Почти задушил. Потом использовал меня, и отвратительно. А когда включили свет, он исчез, словно… словно его и не было.

Синди прислонилась к перилам. Она видела, что Карлотта говорила правду. Понимала по тому, как Карлотта избегала прямого взгляда, прятала красивое лицо из чувства стыда и унижения, само воспоминание о нападении все еще жгло ее, а глаза светились страхом. Карлотта повернулась к Синди.

– Видишь? Ну? – потребовала Карлотта. – Ответа нет, так ведь? Это правда и неправда. Это произошло и не произошло. Я сошла с ума! Я сошла с ума, Синди! Дважды!

– Это случилось снова?

– Следующей же ночью! Как думаешь, почему я сбежала, когда услышала то же самое в третий раз?

– Но сейчас, пока ты со мной?..

– С тобой все хорошо. Но я не знаю, сколько это продлится. Я боюсь идти домой. Боюсь оставаться одна.

– Конечно, – сказала Синди, явно пораженная. – Я тебя не виню.

Долгое время они обе молчали. Хоть и было холодно, женщины стояли в тишине. Синюю ночь теперь освещали красные и зеленые огоньки на пальмах. Карлотта тряслась от холода. Синди, обычно такая умная и логичная, потерялась в бесконечном лабиринте мыслей. Это просто нельзя было объяснить. Невозможно.

– Тогда оставайся здесь, Карлотта, – сказала Синди. – Столько, сколько нужно.

Карлотта кивнула. Она смотрела в пустоту, заставляя мозг сосредоточиться. Затем высморкалась в маленький платок. И пригладила волосы, разметавшиеся от холодного ветра.

– Но я думаю, – продолжила Синди, – тебе надо к психиатру.

– Я не смогу его оплатить.

– Можно пойти в бесплатную.

– Там не лечат голову.

– Конечно лечат. Можно обратиться в клинику при университете. Оплата всегда добровольная, а если ты на соцобеспечении, то цена еще и смешная.

Карлотта кивнула и улыбнулась.

– Думаешь, я свихнулась? – спросила она.

– Не знаю. Но меня это пугает.

– Ладно. Может, зайдем в квартиру?

Синди кивнула. Женщины, держась за руки, повернулись, подошли к двери и разжали пальцы, когда заходили.

– Не говори Джорджу, – попросила Синди. – Он в этом плане не продвинутый.

– Я бы в жизни никому не сказала, кроме тебя, – прошептала в ответ Карлотта.

– Хорошо. Улыбнись. Заходим.

И Синди открыла дверь. Билли и девочки подняли головы. «С подозрением», – подумала Карлотта. Вглядываясь в ее лицо в поисках скрытых признаков. Казалось, они инстинктивно понимали, когда она думала об этом ужасе, будто читали ее мысли, а затем вернулись к игре на кухонном столе. Вошел Джордж со сложенной газетой, бросил взгляд на Карлотту, затем на Синди.

– Здесь вообще будет еда? – спросил он.

– Через минутку, Джордж, – ответила Синди.

– Господи, – пробормотал он.

Джордж взял в руки пульт от телевизора. Билли уронил на пол несколько карточек. Карлотта порылась в сумке в поисках книжки, села и притворилась, что читает. Казалось, каждый раз, когда она говорила или думала об этом, все происходило снова, захватывало ее жизнь, весь ее мир, подобно густому туману. Злобному. Вонючему. Единственным звуком радости было пение Синди на кухне.

Прошел четверг. Пятница. В вечернем воздухе появился запах озона. Он давил на Карлотту.

Джули и Ким спали на диване. Билли спал у стены рядом с телевизором. Джордж ворчал, когда переступал через Билли по утрам. Ужин был тихим и угрюмым. Джордж брал вилкой горошек и сминал ножом.

Карлотта не пошла к психиатру. Проблема становилась все более далекой. Мир превращался во что-то менее страшное, более дружелюбное. Физически она чувствовала себя хорошо. Спать на полу было полезно для спины. И Синди положительно на нее влияла. Жизнь снова стала целостной.

Днем она старательно работала за огромной пишущей машинкой в школе секретарей имени Картера. Высокий, худощавый мистер Рейц, чьи волосы стали значительно тоньше с давно минувших дней юности, расхаживал взад и вперед с секундомером в руке. Кабинет переполнял стук сорока работающих машинок.

– И… стоп! – скомандовал мистер Рейц. – Тридцать слов. Кто успел напечатать тридцать за минуту? Тридцать пять? Отлично. Сорок. Кто-то успел сорок?

Карлотта подняла руку. Мистер Рейц подошел ближе и просмотрел ее работу.

– Следи за заглавными буквами, – посоветовал он. – Надо сильнее. Четко и сильно.

В соседнем ряду другая девушка ответила за подругу.

– Хуанита, – сказала она. – Хуанита напечатала сорок слов, сэр.

Мистер Рейц подошел к столу и нахмурился.

– Скажи ей, что у нее все еще слабый мизинец, – заметил он. – Не надо поворачивать кисть. Надо нажимать резко и твердо.

Его слова перевели на испанский. Мистер Рейц вернулся к главному столу. Курсы финансировал округ Лос-Анджелес. Большинство веселых, хихикающих девочек здесь получали пособие, некоторые снова забеременели.

Карлотта выглянула в окно. Несколько долговязых подростков в прыжке забрасывали баскетбольные мячи в кольцо на соседнем асфальтированном дворе. Их лица блестели от пота. Стоял ленивый, жаркий день, внутри пахло старым домом, немного плесенью и мелкой пылью, которая невесть откуда оседала на столы и окна.

«Как прекрасна жизнь», – подумала Карлотта. Кто бы мог подумать, что дочь священника из Пасадены будет счастлива отбивать заглавные буквы ради социального обеспечения? И все же она была счастлива. Ей нравились девочки, угловатый мистер Рейц, такой нелепо формальный и в то же время рассудительный, ей нравилось совершенствоваться день ото дня, получать оценки. «И все-таки, – подумала Карлотта, – жизнь наполняют простые вещи». В это верил Боб Гарретт и научил этому ее. Маленькие детали, которые можно вышить на богатом полотне чувств.

Кошмар последней недели превратился в неуловимое облачко, все дальше и дальше уплывающее к горизонту сознания, а вместе с ним уплывала и мысль о психиатре.

Карлотта боялась психиатров. Тем, кто к ним обращался, никогда не становилось лучше. Здесь, с Синди, она была в безопасности. В этой крепости с толстенными стенами. У нее было время тщательно все обдумать, восстановить события. Она лежала в ванне, и мягкий свет проникал сквозь комнатные растения, развешанные на окне, отбрасывая прохладные лучи на сверкающую пену.

В каком состоянии ее дом? Возможно, сейчас там лишь обугленные руины, из почерневших обломков торчат только унитаз и холодильник. Она прямо видела, как мистер Гринспан мечется в пижаме, пытаясь руководить пожарными. Толпы людей стоят и наблюдают, как горят кирпичи и трубы. Но эти мысли казались неправдоподобными. О таком могут думать душевнобольные во время самых сильных припадков. Мир был не таким. Карлотта ощущала себя гигантской птицей, которая кружит и кружит, снова мягко приближаясь к земле. Теперь все вернулось в фокус, к реальности, и фантазий не осталось.

Карлотта вылезла из ванны и вытерла плечи огромным желтым полотенцем. Она нахмурилась, когда подумала, что нужно все выяснить. Съездить домой. Может, подождать, пока Билли не вернется из школы, чтобы сходить вместе? Или лучше поехать сейчас, когда высоко в небе солнце еще светит? Она надела лифчик и трусы. Уже в спальне она надела рубашку и джинсы, позаимствованные у Синди. Здесь не было ее одежды, а денег на новую у нее не было.

Карлотта причесалась. В зеркале ее лицо снова казалось красивым. Спокойствие вернуло мягкость ее маленьким чертам. Она почувствовала, что к ней возвращается уверенность. И поэтому вышла за дверь с ключами от машины в руке.

Карлотта остановила машину прямо перед тупиком на Кентнер-стрит. Со стороны дом выглядел абсолютно нормально. Какое-то время женщина смотрела на него. Ни одна деталь не изменилась. Потом она вышла из машины.

Когда она открыла дверь, ее обдало сухим жаром, наполнившим дом. Угнетающий, удушающий, от него перехватывало дыхание. Она подошла к термостату. Видимо, его задели в ту ночь, когда семья убегала, потому что температура была настроена на 33 градуса. Карлотта его выключила. Было тихо. Несколько мух жужжали над немытой посудой у кухонной раковины.

Одна тапочка Джули лежал на полу в прихожей; видимо, она упала той ночью. Карлотта заглянула в спальню девочек. Только плюшевые мишки, несколько книг и белье на стуле. Она достала из шкафчиков их одежду. Стояла тишина. Не доносился даже шум улицы. Затем Карлотта вышла в коридор и уставилась на закрытую дверь своей спальни.

Осмотрела дверь. Никаких трещин. Никаких следов пожара. Ничего. Она приоткрыла ее ногой. Внутри были сброшенные с кровати простыни. На полу лежала лампа, абажур погнулся. Карлотта распахнула дверь пошире. На деревянном полу лежал флакон духов. В комнате пахло фиалками.

Карлотта сделала несколько шагов. Здесь оказалось немного холоднее. Окна были открыты. Это она их оставила? Теперь она заметила, что ночной столик был опрокинут к стене, штукатурка поцарапана. За комодом виднелось еще несколько флаконов лосьона. А где же содранная штукатурка, вмятины на стенах, взорванный потолок? Все выглядело лишь как последствия паники одного человека. Кто-то вскочил с кровати, опрокинув ночной столик, врезался в комод и оттащил простыни на полпути к двери. Вот и все. Пораженная, Карлотта медленно обошла комнату.

Все выглядело так обыденно. В том смысле, что не было никаких признаков потустороннего. Карлотта очень ясно видела, что тут произошло. Ей было почти жаль того испуганного человека, в которого она превратилась. Она медленно закрыла и заперла окна.

Карлотта распахнула дверцу шкафа. Внутри было темно. Маленькую металлическую цепочку для лампочки было не видно, поэтому ей пришлось наклониться, вглядываясь в темный лабиринт из юбок, джинсов и платьев. Она достала несколько и осторожно перекинула через руку.

А затем услышала отдаленное рычание.

Карлотта выпрямилась. Прислушалась. Ничего. Обернулась. Ничего. Напрягла все чувства. Принюхалась. Ничего. Подождала. Из куста на улице чирикнула птица. Мимо проехал мальчик на велосипеде. Она осторожно повернулась к шкафу. Раздался далекий звук, низкий металлический гул, от которого завибрировала оконная рама. Карлотта снова повернулась и отошла от шкафа. Звук усилился, стал гортанным. Он будто с большим трудом пытался изображать человеческую речь. Карлотта попятилась к закрытой двери. Пошарив за спиной, она нащупала ручку.

Рычание стихло. Карлотта приоткрыла дверь и прислушалась. Звук шел из коридора? Она боялась выходить из спальни. Затем медленно закрыла дверь, прислонилась к ней и прислушалась, приложив ухо к двери. И вот он снова – низкий, рокочущий, отрыгивающий звук, который колебался и менял высоту, но в котором не было никакого смысла.

Карлотта подбежала к окну. Высоко над головой два белых следа изгибались дугой над Саутлендом, самолетов не было видно, но их рев, похожий на двойной, безумный раскат грома, от которого сотрясалось окно, становился все громче и громче.

Карлотта посмотрела на бесконечное голубое небо. Оно казалось таким чистым. Таким глубоким. Как бесконечный сон. Следы пара медленно рассеивались, оставляя перистые волны, исчезающие в бледно-голубых глубинах. Солнце тепло и дружелюбно согревало лицо.

«Это были самолеты. А не голос. Нет никакого голоса. Я сама его придумала. Я сплю? Или я проснулась?»

Карлотта отошла от окна и зашла в комнату Билли. Взяла несколько футболок, трусов, джинсов и клетчатых рубашек. Отнесла кучу одежды в машину и сложила на заднем сиденье. Стройные деревья оживленно покачивались на свежем ветру, когда она уезжала.

Когда Карлотта с детьми зашла в квартиру, то сразу почувствовала, что у подруги было что-то на уме. Но Синди сказала лишь:

– Отлично выглядишь.

– Да, – ответила Карлотта. – Я и чувствую себя хорошо.

– Отлично. Это здорово.

В воздухе повисла неловкая пауза. Синди неуверенно улыбнулась Карлотте, потом повернулась, чтобы вытереть руки полотенцем, висящим на крючке, и начала тереть сыр.

Позже этим вечером Билли спросил:

– Мам, а когда мы уедем?

Карлотта пыталась проигнорировать вопрос, но Билли не уступал.

– У меня в гараже куча вещей. Я не могу просто их там оставить.

– Мы здесь не навсегда.

– Но когда мы вернемся?

– Скоро, – вздохнула Карлотта.

Той ночью Карлотта лежала на спине и смотрела в потолок. Тонкая нитка пыли, повисшая рядом с хрустальной люстрой, колебалась в потоке воздуха. Карлотта услышала приглушенные голоса из спальни. Она повернула голову. Там все еще горел свет, хотя дверь была закрыта.

– Но почему ты ей не сказала? – проворчал Джордж.

– О, Джордж, – застонала Синди. – Я не смогла.

– Я предупредил, Синди.

– Ей некуда пойти, Джордж.

Карлотта приподнялась на локте, прислушиваясь. Последовало невразумительное мычание.

– Ш-ш-ш! – зашипела Синди.

– Мне плевать, если она услышит, – сказал Джордж.

Синди начала шмыгать носом.

– О боже, – пробормотал Джордж.

– Прости, Джордж, – захныкала Синди.

– Господи.

– Видишь? Я не плачу.

Синди еще несколько раз шмыгнула. Затем высморкалась. Комната погрузилась в тишину. Потом выключился свет. Карлотта поняла, что защита квартиры Синди таяла, как утренняя дымка.

– Ты знаешь, что делать? – спросил Джордж.

– Да.

– Когда?

Синди что-то пробормотала.

– Когда? – повторил Джордж.

– Завтра, – ответила Синди. – Утром.

– Только не забудь.

– О, Джордж.

– Мне вставать в семь. Некоторые из нас ходят на работу, знаешь ли.

Наступила тишина. Карлотта снова легла на одеяла, взглянула на потолок и прикусила губу. «Какого черта? – подумала она. – И что теперь?»

Утренний свет бил сквозь грязное ветровое стекло, заставляя Карлотту жмуриться на знакомых улицах западного Лос-Анджелеса. Билли молча сидел сбоку. Сзади шумели Джули и Ким.

– Эй, хватит, – попросила Карлотта через плечо. – Не ссорьтесь.

Она вздохнула с облегчением, когда высадила их на углу у школы. Но облегчение было окрашено виной за то, что она так портит им жизнь.

Она опоздает на утренние занятия, но ничего не поделаешь. Сначала нужно разобраться с Синди.

Синди гладила, когда Карлотта вернулась в квартиру. Она поздоровались как-то вынужденно, неестественно. Затем Карлотта сказала:

– Я хотела поблагодарить тебя, Синди. За все, что ты сделала.

– Не за что. Ты же знаешь.

– Нет, мы же были тут целую неделю. Я и не думала, что мы настолько задержимся. Правда.

– Слушай, Карлотта, я хотела бы…

– Мне снова хорошо. Наверное, эти кошмары больше не повторятся. Пора нам уезжать.

– Даже не знаю. Если ты чувствуешь себя хорошо…

– Да. Правда. Отлично.

– Потому что вы можете остаться…

– Да. Я знаю. Но прошло много времени. Дети скучают по дому. Господи, я же не собиралась переезжать.

– Просто у Джорджа свои заморочки…

– Джордж очень мил, раз позволил нам остаться. Передай ему. Мы очень благодарны.

– Я передам.

Последовала новая пауза. Карлотта явно не хотела вставать и собирать детские вещи. Синди помешала свой кофе, хотя он наверняка остыл.

– Поедешь домой? – спросила Синди.

– Думаю, так будет лучше.

– Не знаю. Я все думала, Карли. Может, вам надо переехать.

– Это невозможно.

– Почему?

– У меня договор. Если его разорвать, не будет соцобеспечения.

Синди покачала головой.

– Значит, вы там застряли? – спросила она.

– Думаю, проблема не в доме. А во мне.

– А я вот не уверена. Здесь целую неделю ничего не случалось. Все было спокойно.

– За что я благодарна, Синди. Ты дала мне возможность прийти в себя.

– Я все равно за тебя переживаю, – вздохнула Синди.

– Все будет хорошо. А знаешь, пожалуй, мы парочку дней поживем с мамой.

– С твоей мамой? Карлотта…

– Да. Несколько дней в Пасадене. У нее большой дом. Детям будет где поиграть. Джули и Ким даже не знакомы с моей мамой.

– Я знаю.

– Пару дней. Поедим всей семьей завтраки на балконе. Сама знаешь. Как раз то, что нужно.

– Ну, – неуверенно отозвалась Синди, – тебе виднее.

Снова повисла тишина. Но на этот раз Синди смотрела мягко. Она точно знала, что Пасадена значит для Карлотты. Синди высморкалась.

– Прости, Карлотта. Хотела бы я просто…

– Забудь, Синди. Я правда расслабилась с тобой и Джорджем, но теперь пора ехать. Вот и все.

– Да, хорошо, – ответила Синди, отворачиваясь и кладя подбородок на руки, а затем отвлеченно повторила. – Да, хорошо…

Карлотта встала из-за стола. Она посмотрела на груду позаимствованных у Синди и Джорджа пижам, которая сейчас казалась на диване до безумия большой. Мысль о переезде наполнила женщину ужасом.

– У спального мешка не было чехла? – спросила Карлотта.

– Был, в шкафу. Сейчас достану.

Синди подошла к шкафу. Часы на стене пробили скорбный час. Обе молчали. Карлотта почувствовала, как погружается в депрессию.

4

В пятнадцати минутах от Пасадены Карлотта начала узнавать старые поместья, сухие холмы с их странной, пожухлой коричневой травой и высокие бетонные насыпи, увитые плющом. Ночь словно сгустила странный туман, из-за которого дома казались призрачными. По мере того как автострада с грохотом проносилась под машиной, Карлотте все больше и больше казалось, что темнота смыкается над ней, будто тьма над дорогой образовывала туннель.

Карлотта знала, что на четвертом съезде дорога делает изгиб над влажным от тумана бетонным мостом. Темная и узкая, дорога вела к бульвару Оранж-Гроув. Затем она расширялась, и по обеим сторонам вырастали нелепые, внушительные дома, широкие лужайки и огромные пальмы. Она почти чувствовала во влажном воздухе запах этих горьких жизней, неуклюжих, неуверенных призраков с неуловимыми и двусмысленными улыбками.

До нее донеслись запахи, когда в памяти всплыли темные комнаты, тяжелые шторы, коридоры, ведущие из комнаты с роялем во внутренний дворик, а затем, с другой стороны, к розариям. Ночью в розариях пахло пылью и химическими аэрозолями. Ее мать работала в саду по ночам, руки в перчатках разбрызгивали по розам белый яд. Карлотта тогда не понимала, почему мама ждала вечера, чтобы ухаживать за розами. Она возвращалась домой, только когда отец уже храпел – тихо и сипло. Мама никогда не ложилась спать раньше него. И они не разговаривали. Их жизни были так же безмолвны, как лунный свет, отражавшийся от улиток и шипов.

Но они общались жестами. Резкими, беспорядочными, нервными жестами. Разбитые тарелки и осколки стаканов сообщали о каком-то таинственном напряжении, которое рекой разливалось по дому. И это всегда была вина Карлотты. По какой-то причине все тени лежали на ней, вокруг нее смыкалась тишина, и горечь безмолвно кричала: это все из-за тебя.

Сверкающий белизной лиможский фарфор на столе, уотерфордские графины – гордые символы унаследованного богатства матери. Сияние в солнечных лучах! Воскресное утро наполняло пение птиц и болтовня на лужайке. И Карлотта, одетая, как подсолнух, в желтое клетчатое платье, разносила дамам закуски на оловянных тарелочках. Она кланялась, очаровательно улыбалась (у нее были ямочки на щеках), и все восхищались каждым ее движением. Механическая кукла. Бледная плоть редкого фарфора движется в совершенном соответствии с официальными, неторопливыми манерами, а нежный смех мягок, как летний бриз. И голоса мужчин! Как тихий гром, звучный и далекий – боги в облаках. И тот мужчина – не верится, что он действительно ее отец, – открывал Библию и читал из нее: «Он будет тебе отрадою и питателем в старости твоей… который любит тебя…» Музыкальный голос, слегка хриплый, но глубокий, похожий на скрученный металл, гремящий на ветру. Таким далеким он казался от них всех, словно тень, которая боится падающего на всех солнечного света. Каждое воскресенье они встречались, стильные дамы и господа, некоторые известные, некоторые богатые, и выполняли ритуал вылизанного изящества. Карлотта в него не верила. Все казалось таким фальшивым. И все же она не смела ничего говорить.

Однажды поздней ночью ее разбудили голоса – их голоса. Карлотта испугалась. По огромным комнатам еще никогда не разносились такие звуки. Ее отец вскочил из-за стола и швырнул черную книгу – записи о тратах – в серую стену. Или в маму? Из-за чего они кричали? Что такое «ипотека»? Что такое «закон о зонировании»? Он сделал что-то плохое. И это было связано с той черной книгой. И отец заметил, что Карлотта на него смотрит. Она не хотела. Ее разбудил шум. Он ударил дочь. Мама закричала. Два месяца спустя к ним пришел адвокат. Что такое «развод»? Почему этого хотела мать, а не отец? Но адвокат их отговорил. Из-за Карлотты.

С того момента все стало бессмысленным. Они говорили и действовали без всякой цели, только со злостью, о которой нельзя упоминать. Но развод, который они продолжали обсуждать во время коротких вспышек гнева под зонтиками от солнца, не зная, что Карлотта видела и слышала их из сада, – этот развод не состоялся. Они остались вместе из-за Карлотты. Она была единственным, что между ними сохранилось общего. Через нее они изгонят свою враждебность. Найдут причину для существования. Они все скованы друг с другом в одной и той же темноте.

С каждым годом холодность росла. Мать перенесла свою кровать в комнату в конце коридора. Отец похудел и облысел, его кожа покрылась сыпью, и он боролся за власть в церкви. Затем тело Карлотты начало меняться. Она пыталась это предотвратить, но никак не могла. Ее грудь стала мягкой, там, где сходились ноги, начали расти волосы, а однажды пошла кровь. Она закопала трусы в розарии, но это повторилось снова, а потом еще.

Лежа одна в своей постели, вслушиваясь в тишину пустого дома, она испытывала странные чувства, будто в нее вселился дружелюбный незнакомец. Нежная весенняя ночь, лунный свет, проникающий в окно, касался мебели из европейского дуба и срезанных цветов и заставлял их танцевать для нее – невероятных животных, которые кувыркались в серебристом сиянии.

Но не в своем воображении Карлотта обнаружила изгибы и мягкие впадины своего тела. Ее чувства внезапно сосредоточились там, почти болезненно, и поднимались все выше и выше, быстрее и быстрее, пока, обессиленная, она не увидела мысленным взором луну и звезды, разлетающиеся на тысячи расплавленных осколков. Медленно она перевела дыхание, не понимая, что произошло. Где она была? Кто-то слышал?

Но однажды вечером мотыга матери зацепила в земле грязные трусы в пятнах крови, засохших и ржавых. И впервые она услышала, как родители разговаривают приглушенными голосами.

Они раздели ее и попытались искупать, но Карлотта не могла вынести и мысли о том, что к ней будут прикасаться, поэтому отстранилась. «Карлотта, поверни лицо свое ко мне…»

Ночью, в своей спальне, они обсуждали изменения в ее теле, но ей было тошно слышать это из их уст. Прикосновение рук отца стало холодным и отталкивающим.

Внезапно родители стали наблюдать за ней. И в этом почему-то было что-то непристойное. Что они высматривали?

К четырнадцати годам Карлотта чувствовала себя взрослой женщиной, которую засунули в тело ребенка. Придали другую форму. Она убежала. Они вернули ее. Они молились за нее. Они угрожали ей. Они рассказали о великом зле, которое побудило ее сбежать.

Они купили ей вещи – детские вещи. Кукольный домик с крошечными человечками и мебелью, ушастыми зверушками из ткани, воображаемый мир. Они хотели, чтобы она была ребенком, чье обаяние и интеллект могли бы отогнать желание, овладевавшее ею. Эти чувства не испортят ее, не будут мучить, ей не придется влачить из-за них адское существование…

Чувства, которые будоражили ее на закате, в компании друзей под тихую музыку по радио, отблески волн, сверкающих на пляже, – все это казалось парализованным, превратилось в облако жужжащих голосов, каждый из которых превращал ее в их образ. Она хотела жить, но была заперта в их чулане. Она почти ощущала вкус окружавшей ее жизни, такой близкой и в то же время такой недосягаемой.

Инстинкт вел ее к мальчикам, суровым и постарше. Только у них хватит смелости вырвать ее из паутины, которую сплели родители. Ей нравилось пить с ними запретное вино, нравилась их грубоватость. Она хотела, чтобы кукольный домик сломался, куклы рассыпались, а на их месте выросли живые люди.

Однажды в выпускном классе она увидела юного парня, приехавшего на мотоцикле. Он уже явно не учился. Но ему нравились школьницы. Его звали Франклин Моран.

«Франклин, – подумала Карлотта. – Ты такой сильный. Ты сможешь забрать меня у них». Она лежала на мокром песке пляжа и шептала ему на ухо. Он целовал ее губы. Карлотту охватил дикий пожар. Она так сильно хотела жить. Ее тело снова взяло контроль. Ее вел этот запретный пожар, этот безумный телесный экстаз. Она чувствовала, как его грудь вздымается и опускается. Время, словно жуткая туча, нависало над ней. Времени не осталось. «Франклин, – прошептала она, – Франклин, возьми меня, возьми меня сейчас же…»

Когда она вернулась, с мокрыми от песка и соленых брызг волосами, Франклин ждал снаружи в машине, не зная, стоит ли заходить. Он слышал, как на кухне кричали. Карлотта была в слезах. Франклин крикнул, что они поженятся. Ее родители заорали в ответ и выгнали его из дома. Но она пошла с ним; оба напуганные проклятиями и ненавистью, задаваясь вопросом, что теперь с ними сделает мир. Но в той темноте, когда Франклин переключил передачу и уехал, Карлотта поняла, что чары рассеялись. Что бы ей ни пришлось пережить, что бы вселенная ни послала ей в качестве возмездия, это была цена за независимость.

С того дня родители для нее умерли. Так она думала…

Сейчас, пока Карлотта ехала по широким проспектам, она думала, облегчила ли смерть душу ее отца. Могла ли гибель успокоить такую ненавидящую себя, растерянную душу? Может, все это время больше всего на свете он желал именно смерти. Уж точно больше, чем жизни с этой нервной, жестокой женщиной, которая случайно родила ему дочь.

Пальмы проплывали мимо в ночи, словно во сне. Все спали. Свет не горел. Стояла неземная тишина даже по меркам Пасадены. В одном из длинных домов, прилепившихся к изящному поместью, жила ее мать. Теперь чужая, худая, забальзамированная собственным самоотречением и страхом. Примет ли она Карлотту? Как и ее незаконнорожденных детей? Или закричит, будто к ней пришли легионы самого демона, и хлопнет дверью? Наверняка возраст смягчил ее, склонил к милосердию…

Но чем ближе подъезжала Карлотта, узнавая все больше и больше аллей, садов, пейзажей, тем больше вспоминала. Мучительные видения об искореженной механической кукле, борющейся за свою жизнь. Как она могла привезти своих детей в этот дом? Пожертвовать всем, чем стала, чему научилась на собственном горьком опыте? И во что превратилась ее мать? В сломленную, униженную женщину? Озлобленную, увядшую старушку с седыми волосами и подозрительным взглядом? Не лучше ли оставить прошлое в тени? Чем оно теперь поможет? Ее глаза налились тяжестью и влагой к тому моменту, как Карлотта повернула машину и сбавила скорость, а затем она увидела дом.

Большой и угрюмый, пригвожденный к земле колоннами и массивными крышами, он стоял таким, каким и остался в ее памяти. Но более странным, более призрачным. Единственный свет горел там, где должна быть кухня. Ее мать сидела там одна? Над домом зловеще мерцали звезды. «Он стал причиной всему», – подумала Карлотта. Все в ее жизни, каждое решение, где бы они ни была, начиналось в этом доме. Здесь родители создали ее, а затем переделывали до тех пор, пока не убедились, что она соответствует их видению. И теперь она вернулась обратно. Разве это не доказательство того, что они победили? Мертвец выиграл. Живой мертвец – тоже. Теперь, преследуемая собственным кошмаром, Карлотта сбежит обратно в мир теней, который ненавидела. Исчезнет, искорежится и перестанет с ним бороться.

Отчаянно крутанув руль, не сознавая, что делает, Карлотта резко развернула «бьюик». Дом отдалился. Исчез. Знакомые улицы растворились. Пропали. Карлотта почувствовала, что ей стало легче дышать, когда они проехали по насыпи старого шоссе и свернули на скоростную полосу, выезжая из Пасадены в последний раз.

Руки Карлотты крепче сжали руль. Она поехала в сторону Санта-Моники, выехала в западном Лос-Анджелесе и заехала в промышленный район. «Жизнь марионетки хуже, чем смерть», – заключила она про себя. Приближались знакомые деревья и аллеи, выходившие на Кентнер-стрит. Она проехала последний квартал.

– Эй, мам, – сказал Билли, спросонья потирая глаза. – Я думал, мы едем в Пасадену.

– Не в этот раз.

– Я хочу в Дену, – сказала Ким.

– Шшш, – предупредил Билли. – Не зли маму.

– В Дену, – заныла Ким.

– Шшш, – повторил Билли.

Девочки начинали нервничать. Это можно было почувствовать. Словно холодная волна электричества. Билли тоже заерзал. Карлотта увидела, что городская бригада перерубила все деревья на Кентнер-стрит посередине. Остался лишь ряд странных стволов с белыми верхушками, а ветви сложили в огромные кучи в канаве, отметив красными флажками и веревками.

– Господи боже, – воскликнула Карлотта. – Вы посмотрите. Они вырезали всю улицу.

– Почему деревья срубили? – спросила Джули.

– Половину деревьев, – поправил Билли. – Верхнюю половину. Наверное, деревья были заражены или типа того. Выглядит тупо.

Карлотта затормозила. Перед ними замаячил дом. За крышей, темным силуэтом вырисовываясь на фоне голубых, серых и розовых волн утреннего неба, угрожающими группами возвышались пальмы. Это был уже не тот уютный дом, каким он был неделю назад. Длинные тени расходились от него в сторону Карлотты. Детали терялись во тьме.

– Кто знает? – пробормотала Карлотта. – Я уже ничего не понимаю.

Они занесли все вещи в дом.

Там было душно. И очень тихо.

– Открой окно, ладно, Билл?

На кухонной стойке мухи лениво ползли по забытому печенью.

– Ну и бардак! – досадовала Карлотта.

Ночь была холодной. Снаружи шелестели листья. Поднимался ветер.

– Эй! – раздался голос Билли из его спальни. – Мое радио сломано!

– Твое что?

– Валяется разбитое на полу!

– Наверное, упало, – ответила Карлотта из кухни.

Карлотта полезла под раковину за каким-нибудь моющим средством. Черт! Насекомые. Она вытащила мыло и закрыла дверцу. Билли вошел из гостиной, держа в руках пластиковые детали, проводку и несколько металлических решеток.

– Боже, мам, – заныл он. – Я сам его сделал. Помнишь? В седьмом классе. А теперь ему кранты.

– Ты не сможешь собрать его заново?

– Нет, – безутешно ответил он и вышел из кухни с удрученно опущенными плечами. – Его будто кто-то разломал.

Карлотта открыла кран. Он закряхтел, зашипел и выдал воду. Сначала мутную. Затем она стала теплее. Поднялся пар. Стекла начали покрываться тонкой, призрачной пленкой. На улице становилось холоднее.

Из спальни донесся шум ссоры Ким и Джули.

– Как же мне надоело! – выругалась Карлотта себе под нос.

Она повернулась. Стакан сверху прокинулся и разлетелся по ее руке дождем осколков.

– Черт, – сказала Карлотта вполголоса. В доме вдруг стало тихо. Сердце в груди заколотилось.

Билли стоял в дверях с гаечным ключом в руке.

– Это стакан, – упокоила его Карлотта. – А ты что подумал?

Джули высунула мокрое от слез лицо из-за двери в кухню. Затем показалась Ким с вытащенными из косы волосами.

– Иди обратно в комнату, Ким. Переодевайся в пижаму. Джули, помоги мне на кухне. Давайте. Шевелитесь!

Джули испытующе смотрела на маму. Она была напугана.

– Иди, Ким!

Карлотта угрожающе шагнула вперед. Ким убежала в спальню. Было слышно, как она раздраженно хлопает дверьми шкафа, пока переодевается.

– И не хлопай!

Стало тихо.

Джули вытирала посуду, которую мыла Карлотта. Билли шумел металлом из гаража. Засохшие кусочки мертвой коры падали на крышу, когда поднимался ветер. Сухой, пустой ветер.

Прозвенел звонок.

Карлотта с Джули посмотрели друг на друга.

– Иди в комнату, Джули.

Позвонили снова. Джули пошла в спальню и тихо закрыла за собой дверь. Карлотта пошла к двери, чуть приоткрыла ее – и увидела фигуру, закрывающую собой уличный фонарь. У Карлотты колотилось сердце.

– Синди!

– Сюрприз!

Карлотта завозилась с задвижкой и наконец-то открыла дверь.

– Боже, прости, – сказала она. – Заходи. Я не знала, что это ты! Что ты здесь делаешь?

– Ты не против?

– Против? Да ты свет моих очей. Просто я тебя не ждала.

– Так и знала, что ты не вернешься в Пасадену, – сказала Синди.

– Синди не проведешь.

Они стояли на кухне. Карлотта сияла.

– Кофе? Пива? – предложила она. – Больше ничего нет. Сегодня в поместье Моран негусто. Что у тебя там?

Синди держала в руках маленькую сумку.

– Я подумала, тебе не помешает компания. Все представляла, каково тебе здесь будет в первую ночь, вот и…

– А как же Джордж?

– Он думает, что я у сестры в Резеде, – засмеялась Синди. – Не то чтобы его это вообще заботило.

– Благослови тебя бог, Синди. Я и правда переживала из-за всей этой ситуации. И жутко рада тебя здесь видеть.

– Посплю на твоем диване.

– Да. Чудесно.

Вечер прошел мирно. Синди, Карлотта и Джули играли в карты. Джули выиграла. Пришло время спать. Они уложили девочек. Синди смотрела, как Карлотта целует их на ночь. Синди послала им воздушный поцелуй с порога. Они выключили свет, оставив девочек в полной темноте.

– Сладких снов, – прошептала Синди.

Они немного посидели в гостиной. Горела только одна лампа, отбрасывая мягкий свет в угол, где Синди расположилась на диване, а Карлотта откинулась на спинку кресла. Остальная часть комнаты была полна длинных черных теней.

– Холодно? – спросила Карлотта.

– Немного.

Карлотта подошла к термостату и повернула колесико на значение повыше.

– Тебе страшно? – поинтересовалась Синди.

– Умом – нет. В мозгу нет мысли, что все пойдет по одному месту или типа того. Просто какое-то ощущение в теле. Что-то вроде предчувствия. И все. Это немного пугает. Как будто что-то приближается.

Синди смотрела на лицо Карлотты; мечтательный свет обрисовывал его черты. Это было лицо человека, который уже боролся за свою жизнь, ждал новой битвы и понимал, что ставки высоки.

Под домом лязгали трубы. Билли мыл в гараже грязные руки, опуская их в ведро с мыльной водой. Затем вытерся грязным полотенцем, висевшим у выключателя. Вошел в дом, кивнул Карлотте и Синди и прошел в свою спальню.

– Он такой взрослый, – прошептала Карлотта.

Синди кивнула.

– Я чувствую себя такой старой, – сказала Карлотта. – Боже, Синди. Это было шестнадцать лет назад. Целых шестнадцать лет. Я же старуха.

– Выглядишь отлично.

– Да, но приходится стараться. Все время.

Синди хмыкнула.

Через какое-то время они услышали, как под весом Билли заскрипела кровать. Затем выключился свет. Зашуршали простыни, и потом все стихло.

– Пожалуй, – сказала Карлотта, – пора ложиться спать.

Она не двинулась с места.

– Сейчас половина двенадцатого, – добавила Синди.

– Так поздно?

– Я отнесу посуду. А ты иди спать.

Карлотта так и замерла в кресле.

– Завтра снова курсы. Они никогда не закончатся.

Синди положила стаканы в раковину, затем повернулась, ее фигура казалась расплывчатым темным силуэтом во мраке.

– Иди спать, Карли. А я буду на диване.

– Хорошо.

– Или ты хочешь здесь лечь?

– Нет. У меня от него болит спина. Я пойду в спальню.

– Оставь дверь.

Карлотта нехотя встала.

– Хороших снов, Синди. И еще раз спасибо тебе за все.

– Отдыхай.

– Да. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, дорогая.

Воздух в спальне был сухим и не таким теплым, как в гостиной. Возможно, все дело в планировке дома. Спальня была пристроена позже и, должно быть, из других материалов. Больше штукатурки, меньше дерева. В общем, здесь всегда было прохладнее. Она встала перед зеркалом и быстро разделась.

В темноте ее грудь казалась темными впадинками. Только маленькие соски выделялись в бледном свете, отраженном от далеких огней снаружи. Мягкий живот изгибался в темноте, а волосы на лобке полностью сливались с черными участками мрака. Она предстала тенью, вырезанной из вещества ночи. Карлотта даже самой себе казалась уязвимой.

Она откинула одеяло и скользнула под прохладные простыни. Вскоре постель согрелась. Карлотта посмотрела в потолок. Она не спала. Услышала, как Синди села на диван, расстелила одеяло, а затем легла, свернувшись калачиком, и стало тихо. Билли чуть-чуть захрапел и перестал. Постепенно Карлотту стало клонить в сон. Трубы загудели под досками пола – низкий, рокочущий гром, который сменился несколькими щелчками. Карлотта открыла глаза и посмотрела на потолок. Ничего. Закрыла глаза, уткнулась щекой в гладкую хлопковую наволочку и растворилась в ночи. Она крепко спала.

7:22, 25 октября 1976

Карлотта почувствовала какой-то запах. Мясо. Нет. Да. Не совсем. Бекон. Она быстро встала. В окно лился солнечный свет, отбрасывая блики на косметику у зеркала.

– Синди! – позвала она. – Что ты делаешь?

– Завтрак, – ответила Синди из кухни.

Карлотта надела халат с тапочками и прошаркала на кухню.

– Привет, – сказала она. – И ты не должна была! Откуда вообще взялся бекон?

– Я купила.

– Уже? Который час?

– Где-то семь тридцать.

– Ты чудо.

Карлотта зевнула и потерла лицо.

– Наверное, выгляжу жутко, – сказала она.

– Ну, слегка помято, – рассмеялась Синди.

Вбежала Джули в ночнушке. За ней Ким в одних трусах, неуверенно, сонно улыбаясь и потирая глаза. Она волокла за собой по полу старого плюшевого пса.

– Смотрите, кто проснулся, – сказала Синди. – Садитесь, дамы. Хлопья на столе.

– Синди, – сказала Карлотта, – я пойду оденусь. Скоро вернусь.

Карлотта вернулась в спальню. Она тщательно выбрала клетчатый костюм. У него были широкие лацканы. В нем, надетом поверх белой блузки, ее фигура казалась миниатюрной, а грудь – пышной. Ей это нравилось. Билли зашел на кухню, подтягивая синие джинсы.

– Доброе утро, миссис Нэш, – сказал он.

– Доброе утро, мистер Моран.

– Что на завтрак?

– Садитесь, мистер Моран, – засмеялась Синди, – я лично вас обслужу.

Билли сел, вглядываясь в идеальный день за окном. Его босые ноги отбивали ритм по линолеуму. В окна лился солнечный свет. Листья снаружи казались желто-зелеными и яркими там, где выступали из тени дома. А над крышами простиралось чистое голубое небо.

– Хороший денек, – заметила Карлотта, вернувшись.

– Идеальный, – согласилась Синди.

Синди взяла тарелки с мисками и понесла к раковине.

– Эй! – пожурила Карлотта. – Ты что делаешь?

– Иди на курсы. А я провожу детей и уберусь.

– Еще чего…

– Ты опоздаешь.

– Синди…

– Правда. Посмотри на часы. Уже больше восьми.

– Боже. Ты права.

Синди вытерла руки о фартук.

– Слушай, – сказала она, – насчет сегодня. Наверное, мне пора домой.

– Да, конечно, – ответила Карлотта после небольшой паузы. – И правда, я очень благодарна.

– Мне было приятно. А теперь иди. И будь осторожна. А я одену девочек.

– Ты настоящий ангел, Синди.

Карлотта взяла с кухонного стола блокнот для стенографии и большую выцветшую серую папку.

– Всем пока.

Все попрощались хором.

Карлотта вышла на солнце. Ветерок радостно дул, покачивая листья над тенистой тропинкой. В машине все еще было прохладно. Она села и помахала мистеру Гринспану, по-европейски, из крошечной чашечки, попивающему кофе на крыльце. Он помахал в ответ надкушенным тостом, кивая и улыбаясь. Карлотта завела машину, развернулась и поехала.

Она покрутила радио, но потом выключила. Проехала на зеленый. Остановилась на красном.

Между Санта-Моникой и Лос-Анджелесом есть небольшая разница. Приезжий этого не заметит. Но деревья в Санте-Монике старше, крупнее, тенистее. На тротуарах больше пожилых людей. Некоторые здания построены еще до Великой депрессии. Если проехать мимо при ярком солнечном свете на большом «бьюике», будет похоже на аллею цвета сливок и голубого неба. Ничто в мире на это не похоже. В утреннем свежем, прохладном воздухе газоны и цветы светятся на солнце. И далеко, очень далеко – нужно знать, куда смотреть, – виднеется голубой ободок низко в небе: Тихий океан.

– Доброе утро, сучка!

Карлотта замерла.

Она вгляделась в пыльное лобовое стекло. Нагретый широкий проспект бесконечно тянулся среди огромных тенистых деревьев и заправок на дальних углах. Она все делала медленно. Осторожно. Ожидая. Этого не могло быть. Не среди бела дня! Она нащупала переключатель радио. Оно был выключено. Женщина посмотрела в сторону.

Два латиноамериканца смотрели на нее сверху вниз из старого грузовика, стоявшего на соседней полосе. Их загорелые лица, оба с маленькими усиками, внимательно изучали ее. Их взгляды скользнули по ее шее, плечам, груди и бедрам. Машина сзади просигналила. Карлотта нажала на педаль. Пикап повернул налево. Она видела, как он исчез в зеркале заднего вида.

– Вмажь ей! Вставь ей!

Сердце Карлотты понеслось галопом. Она повернулась. Голос раздавался прямо над ее головой. За ее головой. Но сзади никого не было. Она повернула руль, встраиваясь в ряд, и недоуменно дотронулась до губ.

– Затащи ее на палисад!!!

– Гони ее с причала!!!

Карлотта завертела головой. Ее глаза расширились и наполнились страхом. Она смотрела. Искала. Но в машине никого не было. Она открыла окно. Ее нога надавила на педаль газа. Она попыталась снять ногу. Но невероятная сила давила сверху.

– Сбрось ее с обрыва! С обрыва!

– Сломай руль! Насади ее на передачу!

Два смеющихся, искаженных голоса походили на скрип двери. Машина набирала скорость на Колорадо-авеню и проезжала мимо остальных.

– Хватит! Хватит! – закричала Карлотта, зажимая руками уши.

– Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха! – удвоенный хриплый смех смешался в ее ушах.

Стон, а затем глубокий, грубый голос зашептал ей на ухо:

– Запомни меня, сучка!

Руль выскользнул из ее рук. Машина повернула направо. Карлотта схватилась за руль, но едва смогла сдвинуть его с места. «Бьюик» свернул на главную дорогу Санта-Моники, направляясь к океану. Маленькие мышиные ручки дергали ее за волосы.

– Ущипни ее! Ущипни ее! – взвизгнул голос.

– Ткни ее! – завопил другой, безумный и свистящий.

Теперь руль стал словно железным. Карлотта не могла убрать ногу с педали газа. Либо она оказалась парализована, либо ее прижимали сверху. В любом случае тяжелый груз давил на педаль.

– Боже милостивый, Боже, – рыдала Карлотта, нащупывая защелку ремня безопасности. Но та застряла в щели переднего сиденья. – О Боже, Господи.

Замок на двери громко щелкнул. Окно поднялось с тихим жужжанием. На пешеходном переходе прохожий замешкался, затем сделал шаг назад, таращясь на «бьюик», пронесшийся мимо.

– Прости меня, Господи, прости за все, что я когда-либо совершала, пожалуйста…

– Заткнись!

– Обожги ее! Сунь ей между ног зажигалку!

Щелкнула зажигалка, показался огонек.

Карлотта закричала. Ты понимаешь, что конец близок. Душа хочет взлететь, но она заперта внутри тела. Впереди статуя Санта-Моники, грубый белый камень, сияющий на солнце. За ней розы. И голубое небо. В двухстах футах шоссе Пасифик-Кост, словно бетонная лента, прижимается к скалам.

– Сильнее!

Что-то еще сильнее вдавило ее ногу в пол. Машина рванулась вперед. В голове загудело; голубой край утеса несся вперед.

– Прощай, Карлотта!

Карлотта закричала.

Внезапно она повернула руль так сильно, что машина выписала дугу и полетела к ближайшим зданиям.

– А ну назад, стерва!

Руль быстро повернул назад. Но переднее колесо врезалось в бордюр, и «бьюик» опрокинуло на тротуар. Двое безработных мужчин, отдыхавших в тени переулка, казалось, отлетели назад в замедленной съемке, когда машина ринулась вперед. В каком-то бесконечном шоке Карлотта увидела, как посетители бара на втором этаже только сейчас начали поднимать глаза от столиков.

– Пожалуйста, я не хочу умирать, – молилась Карлотта без всякой надежды.

Стекло взорвалось подобно волне. Она зажмурилась и почувствовала, как осколки рассыпались по плечам и лицу, словно мягкий, жалящий дождь. Решетки радиатора и крылья визжали, как и внутренние детали двигателя, выброшенные из разорванного капота. Ее яростно швырнуло вперед, и она почувствовала, как ремень безопасности врезается в живот, вдавливая обратно в сиденье. Мир заполнила тошнота. Все превратилось в затянувшуюся вспышку звука взрывающегося металла и стекла, и Карлотта чувствовала лишь боль. И тогда она заметила, что все стихло.

Мужчина постучал в дверь.

– Лучше ее вытащить. Дым идет.

– Не трогай ее.

– Но пошел дым!

– Оставь ее. Или она тебя засудит.

– Вызови скорую.

– Не паникуй.

В разбитом окне показалось лицо. Дружелюбное, но напуганное.

– Я не причиню вам вреда, мэм. Но двигатель дымится. Если можете, выходите из машины.

Карлотта хотела ответить, что все в полном порядке, и да, спасибо, сейчас она выйдет из машины, только пусть он отойдет, но не могла открыть рот. Все слова умерли в какой-то неизмеримо огромной пустыне в ее мозгу. Она только тупо смотрела на мужчину.

– Кажется, она в шоке.

– Просто испугалась.

– Открой дверь.

Двое мужчин вместе раскрыли помятую дверь.

– Расстегни ее ремень, Фред.

– Не могу. Его заело. А нет. Сейчас. Готово.

– Аккуратно.

Карлотта чувствовала, как ее вытаскивают из машины. Она попыталась попросить их поставить ее на ноги. Хотела пойти домой. Но могла лишь повиснуть на мужской шее и плакать.

– С ней все хорошо. Парочка царапин.

– Чудо.

– Но «бьюику» конец.

Карлотта видела, как проплывал мимо мир, состоящий из неуверенных, удивленных лиц.

– Они пытаются меня убить, – плакала она, пока ее несли на кресло в баре. – Они убьют меня.

Часть вторая. Гэри Шнайдерман

Чей был молот, цепи чьи,

Чтоб скрепить мечты твои?

Кто взметнул твой быстрый взмах,

Ухватил смертельный страх?

У. Блэйк. Тигр (пер. К. Бальмонта)

5

Стены окрасили рыжие лучи. Был закат. Над головой замигали лампочки, отбрасывая бело-зеленый свет на руки Карлотты. В окне появилось искаженное отражение ее самой, в пиджаке и юбке, пока она то сжимала, то разжимала руки.

Послышался гул голосов. Открылась дверь. Карлотта обернулась. Вошел высокий парень в белой куртке. У него были длинные темные волосы, которые спадали на воротник. Он закрыл дверь.

– Я доктор Шнайдерман.

Он улыбнулся. Поверхностной, отрепетированной улыбкой. Он указал на стул перед письменным столом. Карлотта медленно села, когда он зашел за стол, аккуратно подтянул брюки на коленях и сел сам. Он наклонился вперед. Красивое лицо, мальчишеские серые глаза.

– Я один из штатных психиатров клиники. Сегодня вечером дежурю в неотложной помощи.

Шнайдерман наблюдал за ее лицом. Все оно было покрыто тонкими царапинами. На подбородке расцвел синяк. Ее глаза были темными, она смотрела на доктора, как испуганное животное. Казалось, она вот-вот потеряет самообладание.

Карлотта прищурилась, словно вглядываясь сквозь туман. Время от времени она резко поворачивала голову. Может, в этом крошечном кабинете есть кто-то еще? А где все те люди с бумагами? Она забыла, как попала в клинику.

– Думаю, мы с вами поладим, – сказал Шнайдерман.

Карлотта перевела на него подозрительный взгляд.

– Вам холодно? – спросил он. – Иногда здесь дует из коридора.

Карлотта рассеянно покачала головой. И повернулась. Дверь все еще была заперта. В комнате больше никого не было. Карлотта повернулась обратно к Шнайдерману. Она задумалась, куда делся доктор. Вместо него тут сидел мальчик со сдержанной, искусственной улыбкой.

– Вы раньше посещали психиатра?

– Нет.

Тот факт, что она ответила, обрадовал врача. Он прочистил горло. Он не совсем понимал, как продолжать. Он отодвинул стул из-за стола, чтобы сесть поближе.

– Как мне вас называть? – спросил Шнайдерман.

– Кар… Карлотта.

– Карлотта. Хорошо. Замечательно.

Внезапно снаружи послышался шум. Из коридора доносились голоса. Там кто-то был. Медсестры? Карлотта смотрела на дверь.

– Карлотта, – сказал врач.

Ее кто-то звал. Она повернулась. Кто этот мальчик в белом пиджаке? Откуда он ее знал?

– Карлотта, нам нужно поговорить. Вам нужно рассказать, что случилось, чего вы боитесь. Только так мы поймем, в чем проблема.

Карлотта странно на него посмотрела. Она прикусила губу, думая о чем-то другом. Затем ее что-то испугало, потому что она повернулась на стуле и уставилась в окно.

– Где вы сейчас, Карлотта?

– В клинике.

– Да. Хорошо. Зачем вы сюда пришли?

Карлотта медленно повернулась назад. Тело казалось тяжелым. Все болело после аварии, сковало от страха, лицо горело под синяками. Пальцы были онемевшими, белыми и холодными.

– Потому что они были со мной, – отчаянно ответила Карлотта.

– Кто?

– В машине.

Шнайдерман кивнул, но она упустила этот жест. Ее внимание захватили собственные пальцы. Сомкнув их на коленях, она крутила ими туда-сюда.

– Вы можете рассказать мне об аварии, Карлотта?

Она разжала пальцы. Выпрямилась на стуле. Перед ней сидел молодой человек в белом пиджаке, наклонившись вперед. Она изучала его лицо. Квадратное, напряженное, без морщин. Моложе, чем ее.

– Карлотта?

– Что?

– Можете рассказать, что случилось в машине?

Медленно, очень медленно, как вода по холодной земле, ее глаза заволок туман. Ноздри раздулись. Если она заплачет, то расслабится. Но она лишь покачала головой.

– Вам сложно рассказать о том, что было?

Женщина кивнула.

– Ничего страшного, Карлотта.

Она вдруг осознала, что теперь в безопасности. С чего бы? Потому что дверь заперта. Потому что здесь тихо. Здесь все по-другому. Доктор смотрел на нее ободряюще, с профессионализмом, дружелюбно.

Палец Шнайдермана, медленно обрисовывающий трещину в столешнице, был единственным признаком того, что врач чувствовал себя неуютно в этой тупиковой ситуации. Затем он перестал. Сел совершенно неподвижно, на лице застыла маска непроницаемой компетентности. И все же его мысли неслись вперед, пока он наблюдал за женщиной.

Карлотта опустила взгляд на свои колени. Голова была тяжелой, как у человека, который давно не спал. Она чувствовала себя в ловушке. Не могла рассказать доктору о том, что произошло, но и уйти не осмеливалась.

– С вами в машине кто-то был?

– Нет… сначала нет…

– А потом?

Карлотта кивнула. Когда она подняла взгляд, он улыбнулся, скупо и привычно. Она ему не верила. Она представляла себе кого-то совершенно другого. А это все равно, что говорить с Билли.

– Через какое-то время они оказались с вами в машине? – спросил врач.

– Да.

– Они с вами говорили?

– Да.

– Можете повторить, что они вам сказали?

Она покачала головой.

– Вам будет тяжело это произнести?

– Да.

– Ничего страшного, Карлотта.

Кажется, она расслабилась. По крайней мере, ее тело больше не было напряжено. Карлотта начала осознавать, что это не обычная беседа. Доктор не слезал со своего конька. Он манипулировал Карлоттой с помощью слов.

– Может, голоса были по радио?

– Нет. Радио было выключено. Они были вокруг меня.

– Понял.

Она достала из сумки мятую салфетку. Ей было так стыдно. И страшно смотреть на Шнайдермана.

– Они хотели убить меня, – наконец прошептала она.

– Но им не удалось. И мы сделаем так, чтобы они не вернулись.

– Да.

– Хорошо.

Впервые Карлотта почувствовала контакт с фигурой в белом. С кем-то за маской, за картиной. Казалось, ему было не все равно. Она посмотрела на него внимательнее. Правда. Его маленькие серые глазки с беспокойством наблюдали за ней.

– Такое случилось впервые?

– Нет. В первый раз все было по-другому.

Вена на шее пульсировала. Кулак смял салфетку в крошечный шарик. Дыхание задрожало.

Шнайдерман наблюдал за ее красивым лицом. Темные глаза, полные страха. Когда-то сверкавшие темным огнем, страхом и враждебностью, теперь они превратились в два глубоких колодца, ведущих вниз, в ее личное страдание.

– Вы можете рассказать об этом?

– Мне не нравится об этом говорить.

– Это непросто?

– Да.

– Но это кабинет врача. Здесь нет секретов.

Карлотта вздохнула. «Они слушают, – подумала она. – Они снимут одежду и будут щипать и тыкать». Сейчас она была отделена от всего мира. Она медленно повернулась обратно к доктору.

– Меня изнасиловали, – беззвучно сказала она.

Ее глаза словно подернул туман. Карлотта подняла лицо к Шнайдерману. К мягкой, белой фигуре.

– Меня изнасиловали, – повторила она, не зная, услышал ли он.

– В вашем доме? – мягко спросил врач.

Удивившись, что кроме этого он ничего не сказал, она лишь кивнула. Она внимательно его изучала. Кажется, за маской он не изменился. Карлотта снова поняла, что это не просто разговор.

– Вот как, – сказал Шнайдерман, рассматривая ее.

Она прикусила губу. Пыталась не расплакаться. Но бесполезно. Ее лицо лишь исказилось гримасой раскаяния. Словно черный поток, все выплеснулось наружу: ужас, отвращение, унижение. Она попыталась закрыть лицо руками. Ей хотелось, чтобы доктор не смотрел на нее, но с этим ничего нельзя было сделать.

– Это было так отвратительно, – рыдала женщина. – Так мерзко!

Она судорожно дышала. Уродство окружало ее. Она чувствовала его, ощущала его вкус.

– Я такая грязная! – сказала Карлотта.

Скомканная салфетка бесполезно промокала ее глаза. Карлотта обмякла в кресле, беспомощно рыдая. Укол жалости пронзил сердце Шнайдермана. Изящная женщина, похожая на леди, исчезла. Превратилась в слабую девочку.

Она перестала. Понемногу. На стене гудели часы. Шнайдерман ждал, уже сидя на углу стола. Растущая тишина окутала обоих, объединяя их.

– Я просто хочу умереть, – тихо сказала Карлотта.

Шнайдерман открыл рот, но молчал. Он решил подождать еще немного. И поздравил себя с тем, что все это время сохранял полное спокойствие.

– Вы обращались в полицию?

– Я не могла. В комнате никого не было.

Шнайдерман был застигнут врасплох. На секунду маска слетела. Он смотрел так, будто совершенно не понимал. Постучал пальцем по губе и слегка откинулся назад. Затем изо всех сил постарался снова натянуть на себя маску врача.

– Вы можете рассказать, что случилось?

– Меня изнасиловали. Что еще тут рассказывать?

Доктор тихо прокашлялся. Его брови сосредоточенно нахмурились. Перед ним открывалась тысяча вариантов. Нужно действовать аккуратно.

– Вы были одна в спальне?

– Да.

– Кто вас изнасиловал?

– Я… я не знаю… – Длинная пауза. – Там никого не было.

– Скажите, Карлотта, когда вы говорите «изнасиловали», что вы имеете в виду?

– Я имею в виду изнасилование.

– Можете сказать точнее?

– В смысле «точнее»? Все знают, что такое изнасилование.

– Иногда люди выражаются метафорично. Меня изнасиловали этой сделкой или типа того.

– Я говорю не об этом.

Теперь Шнайдерман не возразил. Так она поймет, что он на ее стороне.

– Вы можете рассказать, что случилось? – мягко спросил доктор. – Это сложно, но я должен знать.

Карлотта отодвинулась. Ее голос затих, потерял гибкость. Она стала холодной. Безразличной к себе.

– Я расчесывалась, – сказала женщина, – перед зеркалом. Кажется, в темноте…

– Так.

– И он схватил меня.

– Кто вас схватил?

– Я не знаю.

– Что было потом?

– Что было? – горько повторила она. – А вы как думаете? Мне казалось, что я умру. Он душил меня.

– Обхватил вас руками?

– Нет. Подушка. На моем лице была подушка. Я не могла дышать!

– Вы сопротивлялись?

– Пыталась. Но он слишком сильный.

– И он над вами надругался.

– Я уже говорила. Да.

– Полностью.

– Да.

– И что потом?

Глаза Карлотты злобно сверкнули.

– Что потом? – переспросила она. – Что потом?! Когда он использовал меня, изнасиловал, то исчез.

– Он сбежал?

– Нет, его просто… просто… не стало.

– Вышел за дверь?

– Нет. Дверь была закрыта. В одну минуту он был на мне, а в другую пропал. Потом пришел мой сын.

Шнайдерман отстраненно кивнул. И ненадолго задумался. Затем снова повернулся к Карлотте, скорее слушая, чем наблюдая за ней.

– Ваш сын, он кого-то видел?

– Только меня. Он забежал в ванную. Я кричала.

– Что случилось потом?

– Мы все, и девочки тоже, остались в гостиной. Я испугалась.

– Вы боялись, что он все еще в доме?

– Нет. Его не было.

Теперь врач смотрел на нее в тишине. Карлотта видела, что он не знал, как это воспринимать.

– Скажите, Карлотта, – медленно начал Шнайдерман, – почему вы думаете, что вас изнасиловал не настоящий мужчина?

– Он просто… испарился, когда Билли включил свет.

– Может, он вылез в окно.

– Нет. Окна были закрыты. Он исчез.

– Но вы его чувствовали?

– Определенно.

– И это был мужчина?

– Большой мужчина.

– Вам было больно?

– Да. Конечно.

– Ладно. Что произошло после?

– Той ночью уже ничего. Но следующей…

– Это повторилось?

– На этот раз сзади.

Шнайдерман потер бровь. Теперь он казался еще моложе, чем в начале. Карлотта подумала, что он, должно быть, очень умен, раз так рано стало врачом.

– Что подумал ваш сын?

– Он пришел с соседом. Они решили, что у меня галлюцинации.

– С чего бы им так думать?

– Потому что я кричала, но там никого не было.

– Вы когда-нибудь принимали наркотики?

– Никогда.

– Хорошо. А что подумали вы?

– Я… я не знаю. Я… точно чувствовала боль. Внутри все горело. Такое не спутаешь. Я чувствовала на себе его запах…

– У него был запах?

– Да. Мерзкий.

– Понятно.

– Я не уверена, что он…

– Эякулировал?

– Да… Кажется, да. Но когда включили свет, я словно проснулась. Вынырнула из тьмы. И больше никто не испугался. Никто не думал, что в комнате был посторонний.

Шнайдерман кивнул. Кажется, он смог разговорить Карлотту. Теперь он снова наблюдал за ней: за мимикой, языком тела, тоном голоса. Ему нужно было подтверждение тому, о чем он думал.

– Вы сказали, это произошло в третий раз.

– Не совсем. Я услышала, как он идет. Почувствовала запах. И выбежала из спальни.

– Что было потом?

– Я схватила детей и убежала как можно быстрее. Мы поехали к моей подруге.

– А потом?

– Ничего, – пожала плечами Карлотта. – Мы неделю жили у Синди. Мне стало лучше. Да всем нам. Но я не могла там остаться. Вчера я вернулась домой с детьми. Синди ночевала у меня. Все было хорошо. Я проснулась, мы позавтракали, а потом я села в машину. Поехала на свои курсы секретарей в западном Лос-Анджелесе.

– И тогда вы услышали голоса в машине.

Карлотта кивнула. Ее глаза, как у кролика, время от времени ловили его взгляд в поисках какой-то поддержки.

– Ну, что вы думаете? – спросила она. – Отвечайте честно. Говорите.

Она достала сигарету. Зажигалка дрожала в руке. Шнайдерман подождал, пока она затянется. Ему нужно было сохранять ее доверие. Не врать.

– Карлотта, – сказал он, – разумеется, все очень серьезно.

– Думаете, я сумасшедшая?

– Сумасшедшая? Все воспринимают это слово по-разному.

Он ей улыбнулся. Но Карлотта видела, что он не поддался. Он все еще оставался профессионалом, скрывал свои чувства. Не расслаблялся.

– Кто-то может остаться с вами? – спросил доктор.

– Мой сын, Билли.

– Сколько ему лет?

– Пятнадцать.

– А что насчет вашей подруги, Синди?

– Не сегодня. Может, через несколько дней.

– Я хочу, чтобы с вами кто-то был, Карлотта. Все время. Вы не должны оставаться одна.

– Хорошо.

– Нам нужно провести анализы. Психологические тесты. Это не больно.

– Сейчас?

– Можно завтра.

– Мне нужно идти на курсы секретарей. Я на соцобеспечении, там отмечают посещения.

– Поговорим с медсестрой на выходе. Обычно мы можем договориться с обеспечением.

Карлотта затянулась наполовину выкуренной сигаретой.

– Значит, вы ничего не можете сделать?

– Нет, пока не определю, в чем именно проблема. У меня есть версии, но нужны тесты, чтобы убедиться.

– К тому времени я уже умру.

– Нет. Я так не думаю.

– Сегодня они пытались меня убить.

– Думаю, если вы останетесь с кем-то, все будет хорошо.

Карлотта откинула волосы со лба. За дверью слышались отдаленные голоса.

– Я не знаю, что делать, – просто сказала женщина.

– Вы уже поступили правильно, обратившись к врачу.

– Вы так считаете?

– Конечно. Это первый шаг. И самый сложный.

Наступила зловещая тишина. Они немного подождали. Карлотта молча встала, распрямляя юбку. Они вышли за дверь.

Когда дверь открылась, ярко заблестел лабиринт коридоров. Карлотта не помнила, чтобы видела их раньше. Слева была приемная. Шнайдерман наклонился вперед, разговаривая с медсестрой. Карлотта не помнила и приемную.

Доктор вернулся к ней по оранжевому ковру. Внезапно он стал для нее единственным знакомым лицом во всем мире.

– Вот визитка, – сказал он, – на ней номер клиники. Здесь найдут меня, если я вам понадоблюсь. В любое время суток.

Карлотта положила визитку в сумочку. У нее были манеры воспитанной молодой леди, но при этом она была на соцобеспечении. Шнайдермана это заинтриговало.

– Спасибо, доктор, – тихо сказала она.

– Шнайдерман, – дополнил он. – Давайте я напишу на визитке.

Потом он наблюдал, как она уходит, неуверенно пробираясь по коридорам с полосками цветной ленты на полу. Она исчезла. Шнайдерман наконец выдохнул. Он так устал.

– Долго же вы там сидели, Гэри, – сказала медсестра.

– Что? А! Слушай, ты уверена, что она не обращалась к психиатрам?

– Она так написала.

– И не принимала.

– Если ей верить.

– Удивительно.

Он налил себе кофе в одноразовый стаканчик. Его сознание все еще занимала Карлотта.

– Я буду в библиотеке, – сказал он. – Мне надо все записать.

Шнайдерман быстро шел по коридору, прихлебывая кофе. Под мышкой у него была черная виниловая папка, пока без единой заметки. Его шаги эхом отдавались по пустынным плиткам клиники.

Шнайдерман закурил сигарету, выдохнул облако дыма и снял пиджак. Закатал рукава, обнажив мускулистые предплечья. У него была превосходная память. Весь визит отпечатался до последней детали. Он все записал в черную папку, подписав ее именем.

Вдалеке другой человек корпел над несколькими большими текстами, столь же безразличный к Шнайдерману, как и Шнайдерман – к нему.

Они сидели в огромной старой библиотеке с плиточным полом и деревянной резьбой на дверях и лестницах, ведущих на верхние этажи. Было тихо. Поздним вечером в этом крыле медицинского комплекса почти никого не было. Шнайдерман встал, поставил ногу на стул, наклонился и просмотрел, что записал.

Она обратилась сама. Не домохозяйка с неудавшейся карьерой. Не секретарша с ожирением, чье одиночество переросло в переедание или булимию. Другие пациенты Шнайдермана вылетели из головы. Он почти не мог поверить в то, с чем столкнулся. Доктор хотел пока поработать над этим сам, обдумать перед тем, как рассказать другим. Он дрожал от волнения.

Шнайдерман достал книгу с верхней полки и отнес обратно к столу. Одновременно зрительные, тактильные, слуховые и обонятельные галлюцинации – большая редкость. Скорее всего, это проявление либо психоза, либо истерического невроза. Шнайдерман был доволен, что смог успокоить Карлотту, унять истерику и дождаться, чтобы она не пошла на контакт. Он добился от нее связной речи, хотя сомневался, что это возможно, когда впервые увидел ее, потерянную и беспомощную, стоящую посреди кабинета.

Он знал, что ему предстоит много работы. Придется поискать в классических исследованиях наиболее полные описания таких множественных галлюцинаций. Затем он сверился со своими записями. Ее голос звучал безжизненно, когда она описывала нападения, будто они произошли с совершенно незнакомым человеком. Следовательно, имела место диссоциация. Возможно, обычная истерия. В остальном ее эго казалось нетронутым – она вернулась в реальность, когда он ее успокоил.

Следующий вариант – психоз. Галлюцинации были настолько сильными, а бред – настолько поглощающим, что она потеряла связь с реальностью. Но чем дольше она говорила, тем больше успокаивалась, тем более рациональной становилась. Он решил повременить с этим диагнозом до тех пор, пока не узнает больше о ее истории. Признаки психоза и шизофрении обычно проявляются к двадцати годам.

Его любопытство росло, вызывая беспокойство. Психическое насилие части над целым, попытка реорганизации в новую констелляцию. Но зачем? Почему именно сейчас, в тридцать два года? Перед ним открывался широкий простор, неизведанный континент, и ему не терпелось начать.

Теперь, когда он был один в библиотеке, ему вдруг пришло в голову, что на большее он и не мог надеяться. Лечить сломленных и больных в области, которую он глубоко уважал, еще и в наилучших условиях – на ум сразу пришел образ отца. Сморщенный, подавленный человек с пропахнувшими чистящим средством руками. «Что это, если не милость Божья? – подумал Шнайдерман. – В чужом городе, среди незнакомых людей найти то, что перекроет все эти мысли».

Он потер глаза, закрыл учебники и выбросил стаканчик в мусор. Заставил себя сосредоточиться на пациентке, но из-за усталости мысли разбегались, без толку перетекая одна в другую. Он взял папку и вышел из библиотеки.

Одиночество психиатров-ординаторов – секрет для всех, кто не связан с профессией. Изоляция, пустые официальные коридоры, безвкусные залы для семинаров и чисто профессиональные отношения, а конкуренция не отпускает ни на минуту. Когда Шнайдерман шел по пустынному двору с выключенными фонтанами, шум города жутко отзывался в ночи. Он шел в свою квартиру, думая только о Карлотте Моран.

Билли склонился над ее плечом. Он прикоснулся к ее коже маленьким полотенцем, смоченным перекисью. Ее шея была испещрена нежными розовыми полосками, будто порезанная невидимым когтем.

– Чудо, что ты жива, – сказал Билли. – «Бьюику» досталось.

– Ты сможешь его починить?

– Да. Наверное. Если докупить детали. Вентилятор просто развалился.

Карлотта вздрогнула, когда он коснулся рваных ран у нее за ухом. В зеркале на его лице отразилась нежная забота. Она наблюдала за ним, а позади него было видно, как через открытое окно уличные фонари заливают пустырь ярким светом. Рядом высились желтые сорняки, шелестя на ночном ветру.

– Сколько все это будет стоить? – спросила она.

– Парочку сотен.

– Которых у нас нет, – простонала Карлотта.

Девочки стояли и наблюдали из проема двери. Их глаза горели от удивления.

– Доктор тебя обидел? – спросила Джули.

– Нет, милая, что ты. Вовсе нет. Мамочка просто с ним поговорила.

– Ты пойдешь снова? – спросил Билли.

– Завтра. После курсов.

Она жестом попросила Билли остановиться, а затем встала.

– Слушайте, дети, – сказала Карлотта, – на столе визитка. Там есть номер клиники. Если что-то случится – звоните. Ладно? Врача зовут, – она посмотрела на визитку, – Шнайдерман.

Ким рассмеялась из-за глупой фамилии.

Через час дети легли спать. Карлотта спала на диване. Билли распилил широкую доску и cунул под подушки. Поверх подушек они положили старый наматрасник Джули. Такая конструкция закрывала выпуклости и впадины. Не идеально, но она смогла поспать. Не крепко, зато ничего не случилось.

Первую ночь она провела в странном царстве искаженного, где все перевернуто. Удивительно, что врач все подтвердил. Тревога походила на темное облако, которое надвигалось до тех пор, пока Карлотта не забыла, какой жизнь была раньше.

– Билли, – тихо позвала она.

Наступило утро. Билли сел в постели, солнце освещало смятые простыни.

– Что?

– Если Джерри позвонит, бога ради, ничего ему не говори. Понял? И убедись, что девочки тоже это поняли. Мне очень это нужно.

– Значит, он вернется?

Билли выпрямился, полностью проснувшись. Враждебность, растерянная, но явная, лилась из него рекой. Он сидел, прислонившись к изголовью кровати, руки свободно свисали по бокам. Но его красивое лицо было лицом мужчины, абсолютно серьезным, а коренастые плечи распрямились.

Карлотта шагнула к нему. Ее голос был нежным.

– Послушай, Билл, я знаю, что ты чувствуешь. Но пойми кое-что. Мне нравится Джерри. И он пытается понравиться тебе. Ты многим ему обязан. И вообще, твое мнение здесь не имеет значения. Он мой друг. Понимаешь? Мы хорошая пара. Может, так будет всегда. Подумай об этом. Потому что это вполне возможно. И пока ты живешь здесь, придется приспособиться. Ты согласен?

– Ты ошибаешься, ма.

– На этом и сойдемся. Это моя ошибка. А я позволю тебе совершать свои.

Билли взял клетчатую рубашку со стула. Он сел на край кровати и оделся, избегая маминого взгляда.

– Мне пойти с тобой? – спросил он.

– Спасибо, Билл, но это всего лишь школа.

– Уверена?

– Да. Что может случиться? Поеду на автобусе.

– Ладно.

Билли встал, взял штаны и натянул их, а потом застегнул ремень.

– Так-то я могу взять машину. Джед уже водит. Скажи, если тебя надо довезти до дома.

– Ладно. Посмотрю по самочувствию.

Он дошел с ней до выхода. Карлотта несла в руках папку.

– Пока, мам, – сказал Билли.

Она его обняла, а затем вышла на солнце. На конце Кентнер-стрит лениво завернул за угол автобус. Заплатив за проезд, Карлотта увидела, что Билли все еще стоит в тени двери. Затем он печально повернулся, зашел в дом, и дверь закрылась.

– Вы хорошо спали?

– Нормально.

– В спальне?

– На диване. В гостиной.

Шнайдерман кивнул. Она казалась гораздо спокойнее, словно доверилась ему. Это его крайне радовало. Сейчас доктор хотел как можно быстрее начать лечение. Все шло спокойнее, чем вчера, и Шнайдерман поспешил этим воспользоваться.

– Кошмаров не было? – спросил он.

– Нет.

Он улыбнулся. Кажется, искренне обрадовался. Она сразу же это заметила и решила отдать ему контроль.

– Это хорошая идея, Карлотта, – поспать на диване.

Похоже доктор запомнил все, о чем они говорили вчера.

– Вы здесь одни? – спросил он.

– Да.

– Я бы хотел, чтобы кто-то ходил с вами. Например, сын.

– У него до середины дня школа.

– Мы можем встречаться в другое время. Например, в четыре. Вам подойдет?

– А вам?

– Я изменю расписание. Так можно.

Карлотта кивнула. Она не знала, доверять ли ему. Ее напрягала его юность. Он должен быть старше лет на двадцать.

– Тогда встретимся в четыре, – сказал Шнайдерман.

– Завтра?

– Каждый день.

– Это обязательно?

– Да.

Она не рассчитывала на такое постоянное лечение.

Шнайдерман покопался в бумагах на столе. В Карлотте не чувствовалось ни капли вчерашнего напряжения.

– Вчера я говорил вам об анализах, – сказал он. – Эти вполне обычные. Вы уже такие сдавали. Кровь, моча и психологические тесты. Психиатр покажет вам картинки. Вам нужно будет придумать к ним историю. Что-то вроде того. Ничего болезненного. Ничего неожиданного. Вы готовы сдать все сейчас?

– Ну да. Если нужно.

– Хорошо. Идем.

Шнайдерман быстро встал. Карлотта немного испугалась резкости всего происходящего. Она поднялась медленно и взяла с пола сумку.

– Я отведу вас в лабораторию, – сказал доктор. – Это большое здание, вы можете потеряться.

Они вместе вышли за дверь и зашли в шумный лабиринт, Шнайдерман кивал врачам и медсестрам. Они прошли несколько вестибюлей и несколько лабораторий. Шнайдерман был высоким, из-за длинных ног он быстро несся вперед, за ним было трудно угнаться. Они завернули за угол, встали перед дверями лифта и начали ждать вместе с собирающейся толпой.

– Вы не настоящий доктор, да? – спросила Карлотта.

Шнайдерман покраснел и рассмеялся.

– С чего вы взяли? Я ординатор, а значит, врач. Но у меня есть руководитель.

– Вы просто очень молоды, вот и все.

– Не настолько.

Лифт открылся, из него вышли пациенты и мужчины, доставлявшие медикаменты. Пара вошла. Шнайдерман нажал на кнопку. На первом этаже он провел ее по ряду коридоров и через вращающиеся двери. Вдоль стен стояли несколько пожилых мужчин и женщин, кашляющих в инвалидных креслах.

– Это миссис Моран, – сказал доктор медсестре за окошком. – Из НПИ. Нужно полное физическое обследование. Оранжевый, зеленый и желтый.

Медсестра хихикнула.

– У нас есть и другие цвета.

– Мне нужна вся радуга.

Сестра заполнила несколько столбиков в своем бланке.

– Пусть посидит. Мы будем готовы через минуту.

Шнайдерман вернулся к Карлотте. Ее нервировал незнакомый запах химикатов. На первом этаже было холоднее. Повсюду на стеллажах стояли инструменты, пробирки и трубки. Внезапно в ее разуме они начали становиться все больше. Ее как будто уменьшал металлический и стеклянный блеск комнат и больные в коридоре.

– Не волнуйтесь, – сказал доктор. – Понимаю, место не самое приятное. Тут как в гараже. Но вы ведь уже сдавали кровь, да? Больнее не будет. Врать не стану, в основном это просто скучно. Займет где-то два часа. Попытайтесь не заснуть.

Карлотта нервно улыбнулась.

– Я буду наверху, когда вы закончите. Если захотите меня увидеть, попросите проводить до НПИ.

– НПИ?

– Нейропсихологический институт. Тут знают.

– Ладно.

Он развернулся. Затем повернулся обратно. Карлотта все еще переживала. Она не хотела, чтобы он уходил.

– Я буду ждать, и мы сможем поговорить, если захотите. Решать вам. Смотрите по самочувствию. Ладно?

– Да.

В кабинете, несмотря на молодость, в нем чувствовался авторитет. А с медсестрой он показался мальчишкой. Карлотту нервировало, что он с ней флиртовал.

– Миссис Моран, – позвала сестра, – пожалуйста, заходите.

Карлотта смирилась. Она вошла в комнату, заставленную трубками, пробирками, бутылками с густыми и отвратительными жидкостями. Вращающиеся механизмы внутри стальных контейнеров издавали жужжащий звук. Техники передвигали по прилавкам банки с кровью. Карлотта вздрогнула. Она стала обесчеловеченной, частью огромной медицинской машины. Даже свет здесь был зеленым и холодным. Все выглядели странно. Медсестра отодвинула занавеску. Карлотта вошла внутрь и разделась.

6

17:30, 2 ноября 1976

Снаружи дома на Кентнер-стрит слегка моросило. Карлотта еще не вернулась из клиники. Темные птицы пели грустные песни, снова и снова, спрятанные в деревьях. В доме было холодно и как-то пусто.

Билли стоял у раковины, почти не обращая внимания на отражение в черном окне. С тех пор как Карлотта заболела – или как еще это назвать, – Билли сам мыл посуду, одевал девочек и готовил себе обед. Он знал, что совсем скоро от него потребуют большего, но пока он делал все, что мог, – мелкие дела, которые упростят маме жизнь.

Билли считал, что нет ничего постыдного в ментальных заболеваниях. Ими люди болели так же, как простудой и десятком других болезней. Только от этого не придумали лекарств. Это нельзя изучить под микроскопом и отделить плохие клетки.

Лицо Билли напряглось. Мысль о микроскопах напомнила ему о школе, биологии и всем, что он ненавидел. Классы воняли как тюремные камеры. Странные учителя радовались, когда позорили детей перед всем классом – мелочные идиоты, проживающие свои маленькие жизни без надежды на лучшее. Он их терпеть не мог.

Билли не ходил в школу уже больше недели, но его это не беспокоило. Плевать, что ему скажут или предъявят. Да и вообще, что они могут? Скоро ему будет шестнадцать, и тогда он сможет уйти насовсем.

И все же Билли снедало беспокойство. Все так не вовремя. Особенно сейчас, когда заболела мама. Он не хотел доставлять ей хлопот. Но если честно, что она о нем знала? О чем он думал, о чем мечтал? Что вообще знают родители? Мама знала лишь то, что он обожал тачки. Даже шутила об этом с Синди. А ему нравились не просто гаечные ключи и масло. Он не собирался подаваться в гонки. У него была цель. Большая цель. И машины – лишь одна крошечная ступень.

Взгляд Билли затуманился. Руки застыли в мыльной воде, пока он обдумывал будущее – даже лучше, чем у дяди Джеда, Стю. Вот это история успеха. Ему нет и сорока, а он уже единственный владелец крупнейшего автосалона подержанных автомобилей в Карсоне. Участок площадью шесть акров с фантастическим оборотом. Иногда за одни выходные там продается более сотни машин. Дядя Стю сколотил состояние, просто сидя за столом, покупая и продавая. Да, именно этого и хотел Билли – однажды открыть свой автосалон. И не в Карсоне. В Брентвуде, Вествуде, может быть, даже в Беверли-Хиллз.

Билли выглянул в окно. Сквозь морось, струившуюся по стеклу, он увидел, как за угол повернул синий автобус. Никто не вышел. Мальчик посмотрел на часы. Уже почти шесть. Почему она так долго? Он надеялся, что с ней в автобусе ничего не случилось. Типа припадков и видений. Как ужасно таким болеть. Билли слышал истории о том, как менялся характер больных. Добрые и нежные становились безумными, молчаливыми и угрюмыми, терялись в тенях своего дома, переставали выходить, даже начинали вонять. Это кошмар: не сама болезнь, а перемены в человеке. Близкие становились другими, и ты мог их возненавидеть, желать отстраниться от тех, кого когда-то любил.

Билли выкинул эту мысль из головы. Он никогда не бросит маму, что бы ни случилось.

Его лицо скривилось, когда он подумал о Джерри. Чертов неудачник. А ведет себя так, будто крутая шишка. Мотается по стране, как артист из Вегаса, заезжает на одну ночь и использует его маму, как… Да, как шлюху. Почему она такое позволяет? Что, черт возьми, она в нем нашла? Что ее так привлекло? Хренов грязный…

Тарелка разбилась о линолеум.

– Твою мать!

Билли наклонился, чтобы подобрать осколки. Они были острыми и холодными. Он собрал их в пакет и выбросил в мусорку возле плиты. Затем поискал другие осколки.

Разбилась вторая тарелка.

– Боже!

Что за чертовщина? Он быстро сложил осколки на какую-то газету. Они были ледяными. Еще и подпрыгивали, почти невесомые. Билли бросил их в банку. Они звякнули и осели с небольшой вибрацией. Он плотно закрыл банку крышкой.

– Билли!

Он повернулся. Джули смотрела на него из тени гостиной.

– Что?

– Посмотри на меня!

Джули вышла к двери между кухней и гостиной. Глаза у нее были странные, как у феи. Волосы стояли дыбом.

– На хрена ты это сделала? – недоумевал Билли. – Иди причешись.

– Это не я. Они сами.

Билли грозно на нее уставился.

– Ну конечно, – ответил он. – Иди расчесывайся. Я не в настроении играть, и мама уж точно не будет, когда вернется.

– Я не…

– Джули!

Джули обиженно посмотрела на брата. Затем ее глаза заблестели. Она показала на Билли.

– У тебя тоже такое, – захихикала она.

Билли потянулся к своим волосам. Они завились и торчали во все стороны.

– Ты похож на клоуна, – смеялась Джули.

– Хренов дождь, – пробормотал он, причесываясь.

– Ты такой смешной.

Билли схватил Джули за руку, привел к раковине и намочил расческу. А затем принялся грубо расчесывать сестру.

– Ай! Билли!

Входная дверь открылась, и вошла Карлотта. Она выглядела усталой, все ее тело осунулось, с пальто и лица капала вода. Впадины глаз будто затерялись в тени. Она попыталась улыбнуться, но не смогла.

– Извините, что я так поздно, дети, доктор…

– Ничего, мам, – перебил Билли. – Я купил замороженных равиоли. И молока.

Карлотта устало кивнула в знак благодарности. Она сняла пальто и тяжело опустилась за кухонный стол.

– Как дела, куколка? – спросила она Джули.

– Хорошо, – ответила Джули, поймав предупреждающий взгляд Билли. – Мы с Ким играли.

– Хорошо, хорошо, – рассеянно пробормотала Карлотта.

Она вспоминала бесконечную череду медсестер, врачей и техников, ходивших вокруг нее, пока сама она лежала на холодном кожаном столе, ожидая непонятно чего. Карлотта была рада вернуться домой. Дети придавали ей сил. Но она смертельно устала и едва могла сосредоточиться на своей еде.

Карлотта медленно жевала, почти не ощущая вкуса. Тьма у окна росла. Девочки жаловались на сельдерей – подарок из сада миссис Гринспан. Карлотта наклонилась, чтобы утихомирить их, но внезапно замерла.

– Вы слышали? – прошептала она.

Вилка Билли замерла на полпути ко рту. Он внимательно прислушался.

– Нет. Что?

– Под домом. За полом.

Джули с Ким посмотрели на маму. Они гадали, не новая ли это игра, но быстро поняли, что нет.

– Я ничего не слышал, – повторил Билли.

Где-то в фундаменте послышался низкий стон.

– Мне точно не почудилось, – сказала Карлотта слегка истерично.

Они вышли на улицу. Вода капала с карнизов, деревянных досок и подоконников. В темноте дождь устрашающе сверкал. Вода бурлила под домом, где фундамент поднимал ее из ила.

Под домом с сырых стропил свисала плесень, сгнивший картон и мокрая веревка. Билли скорчился в узком проходе; луч его фонарика пробивался сквозь трубы и цементные блоки, выхватывая куски проволоки и насекомых, попавших в ловушку яркого света.

– Здесь ничего нет, мам!

Он засунул сгнивший картон в те места, где трубы касались друг друга. На лоб ему посыпались опилки. По предплечьям стекал пот. Мальчик поморщился, когда до его рук добрались насекомые.

– Звучало так, будто это было под спальней! – крикнула Карлотта. Билли зашел в темноту. Он отодвинул от себя кирпичи, металлические пружины и ржавые трубы. Прислонился к опоре. Весь дом сотряс низкий металлический стон.

– Билли! Ты там цел?

– Да, мам! Это опоры под спальней!

Он наклонился, пытаясь найти, где соединяются трубы и опоры. Билли засунул туда старую газету и куски картона. Затем прислонился к опоре. Ничего. Ни звука. В темноте было мертвенно тихо.

Через полчаса его рубашка промокла насквозь. Лицо было покрыто пылью и паутиной. К брюкам прилипла странная плесень, пахло чем-то чужеродным, вроде пыли от металла. Он с трудом выбрался и встал под зонтиком, который держала Карлотта. Дождь лил вокруг, удерживая их в своем тихом, монотонном стуке.

– Что это было? – спросила Карлотта.

– Трубы на опорах. Я оперся, и они загремели, – ответил Билли.

– Тогда что было на них до этого?

Билли пожал плечами, вытаскивая паутину из волос. Миловидное лицо Карлотты смягчалось светом далеких уличных фонарей, падавшим под углом на ее лоб. Она сняла мокрый кусок картона с плеча Билли. Тот внимательно вгляделся в ее лицо, в ее глаза, в их выражение. И начал осознавать всю глубину того, через что она проходила.

– Это старый дом, мам, – сказал он. – Наверное, что-то дрогнуло.

– Звучало так, будто въезжают новые жильцы, – нервно ответила она.

Билли засмеялся.

– Там воняет, – продолжил он. – Крыса сдохла. И что-то гниет.

Они зашли в дом. Билли помылся и переоделся. Все казалось другим. Дом изменился. Теперь они были не одни.

Карлотта поцеловала девочек на ночь. Проводила Билли до спальни. Она не могла избавиться от навязчивого ощущения, что теперь все изменилось. Атмосфера казалась более плотной, даже заряженной.

Она выключила все лампы, кроме одной. Юбка и блузка соскользнули с ее тела. Доктор просил ее спать как можно дольше. Это оказалось несложно. Ее будто отлили из свинца. Карлотта забралась под простыни и закрыла глаза.

Постепенно она расслабилась. Усталость, как наркотик, делала ее конечности еще тяжелее, а мысли – медленнее. Страх дома все больше отдалялся. Только обогреватель время от времени издавал шум. Тени быстро проплывали в ее сознании. Странные тени, искаженные и сердитые.

Карлотта погрузилась в самую суть себя. Люди, которых знала, вещи, которые совершала, всплывали вокруг, вырисовывались силуэтами, искривлялись, тянулись к ней. Ее охватило изнеможение. Она знала, что они ищут ее. Внизу, в коридорах и пустых дворах, кто-то искал ее. Она видела его лицо, очерченное странным светом. А он увидел ее, подошел к ней, улыбаясь… позвал по имени…

– Карлотта! – сказал Франклин Моран. – Ну, как тебе? Не густо, зато наше!

Теперь они были официально женаты. Карлотта оглядела крохотную комнату, под окнами стояла огромная кровать, а сбоку торчала кухня.

– Иди ко мне, детка! – сказал мужчина. – Давай отметим!

– Господи, Франклин! Сейчас половина третьего…

– Ха-ха-ха-ха-ха-ха.

Он игриво повалил ее на кровать. Ей было всего шестнадцать. Иногда его руки были грубы. Суровое лицо, уже покрытое морщинами, квадратное и жесткое, становилось чужим на ее глазах. Это почти ее пугало.

– О, детка, – вздохнул он позже. – Ты такая…

– Ш-ш-ш. Не говори так.

Он ухмыльнулся. Его мускулистая грудь равномерно вздымалась и опускалась в золотистом свете. В такие моменты она безумно любила его. Ей нравились его жизнелюбие, его уверенность в себе, его скорость.

– Ладно, – ухмыльнулся он снова, поглаживая ее. – Но это правда. Ты такая.

Там было два окна, оба с трещинами. Стояло лето, и шторы были опущены. Внутри было темно, но при этом жутко жарко. Франклин любил ходить в шортах. Снаружи доносились звуки молотков, сварочных горелок и радио, которое никогда не умолкало.

– Как тебе здесь, детка? – спросил Франклин. – В сто раз лучше Пасадены, да?

– Да. Я же говорила.

– Тогда почему ты такая грустная?

– Я не грустная. Просто…

– Что?

– Ничего. Деньги. Откуда нам их взять?

– Не волнуйся, – рассмеялся он. – Разве я хоть раз тебя подводил?

– Нет, но…

– Доверься мне, – сказал он, и его глаза сверкнули.

Карлотта поняла, что ей лучше ничего не говорить. Когда ему было хорошо, он легко мог разозлиться, если ему перечить.

Ванная находилась за сараем с ацетиленовыми баллонами ниже по лестнице. Чтобы туда попасть, Карлотте приходилось проходить между стеллажами и тряпками и сносить пристальные взгляды двух механиков. Она постучала в стену, прежде чем завернуть за угол, потому что они часто не закрывали дверь.

Потом она забеременела, и у нее раздулся живот.

– Привет, дочь священника, – сказал Ллойд, механик в шерстяной шапочке. – А тебя точно не целовали?

– Ей всего шестнадцать? – спросил механик пониже ростом.

– Франклин оттяпал себе молоденькую киску, – услышала Карлотта.

Она быстро поднялась наверх. Прошло три месяца с тех пор, как она уехала с Франклином из Пасадены. Тогда ей это казалось авантюрой. Но два механика внизу ее напугали и даже Франклина втянули в грязь, которая угрожала забрать и ее саму.

Франклин должен был доставать подержанные детали. Затем они чинили крупные запчасти для автомобилей и продавали как новые. Для этого приходилось быстро оценивать потенциального клиента и прикидывать, можно ли его одурачить.

По мере того, как рос живот Карлотты, она все чаще оставалась дома. Беременность приковывала ее к постели на все более продолжительные периоды. Франклин нервничал. Он скучал по своей девочке. С ней не было весело. Она не соглашалась по-другому, а как обычно теперь не могла.

– Эй, – упрашивал Франклин. – Иди ко мне, крошка.

– Нет. Я не могу.

– Почему?

– Врач запретил.

– В жопу врача. Ты не настолько беременна.

– Настолько. Хоть этого и не видно.

– Да что с тобой? Ты никогда такой не была.

– Все изменилось, Франклин…

– Уж это точно.

Это даже стало облегчением – отдалиться от него таким образом. И все же, когда он разделся в золотистом свете, струившемся сквозь закрытые шторы, она не могла не восхититься. Крепкие плечи, мощная шея и массивная голова. Его ноги были длинными для такого торса, руки большими и сильными, а гениталии тяжелыми. Ей нравилось водить пальцами по его груди. Нравились перемены, которые она вызывала в нем.

Но беременность давалась ей тяжело. Врач сказал, что надо было подождать пару лет. Она чувствовала себя так, будто в нее вторглись, раздули изнутри. Будто превращается во что-то другое. Временами она не выносила, когда к ней прикасались.

Постепенно Франклин становился все более вспыльчивым. Она почти начала его бояться. Карлотта вдруг поняла, что он знал и других девушек. Но что ей оставалось?

Однажды вечером он, пошатываясь, вошел в комнату.

– Дочь пастора Дилворта, – проговорил он, – мне надо вам кое-что показать.

Карлотта сразу поняла, что он пьян. Или и того хуже.

– Ты нажрался, – сказала она с отвращением.

Франклин разделся. И явно гордился своей эрекцией.

– Как тебе? – спросил он, покачиваясь. – А?

– Ты посмотри на себя. Едва можешь говорить.

– Ну давай, детка. Я хочу с тобой…

– Отстань от меня. Думаешь, я смогу вытворять такое на восьмом месяце? Так, что ли?

– О господи, – сказал он, споткнулся и свалил лампу, а потом рассмеялся над звоном. – Я женился на фригидной.

Карлотта прислонилась спиной к стене. Впервые вид мужа, сидящего на кровати, готового к любви и обнаженного, вызвал у нее отвращение. Он был таким гротескным, отталкивающим. Внезапно ей захотелось домой. Но у нее больше не было дома.

– Иди ко мне, Карлотта, – заныл Франклин.

– Нет, я не могу. Отстань…

– Боже, – сказал он и вдруг лег на пол.

Мужчина стянул с кровати одеяло и натянул на плечи.

– Фригидная, – пробормотал он. – Она фригидная, Франклин. Бедный Франклин.

Постепенно он погрузился в глубокий сон. Карлотта почувствовала, как в ней зашевелилась жизнь. И это тоже ощущалось гротескно. Она оказалась в ловушке. Вся ее жизнь внезапно превратилась в тупик без будущего.

Напротив мастерской была пыльная дорога, а рядом – бетонная канава шириной в двадцать ярдов. Берега были залиты бетоном. Вода текла только в скользкой зеленой канавке посередине. Именно здесь Франклин забирал деньги. По субботам они участвовали в мотогонках за пятьдесят долларов, и Франклин обычно выигрывал. Единственной проблемой оставалась полиция.

Однажды к Ллойду пришли двое патрульных. Его подозревали в торговле амфетамином. Был выдан ордер на обыск. Ллойд прислонился к тискам, крутя ручку, пока полиция обыскивала ящики. Там была вереница шкафчиков и папок, не говоря уже о шурупах, болтах, запчастях и тряпках в огнеупорных банках.

Карлотта слышала голоса, пока лежала в своей кровати.

– Проверим наверху, – сказал один патрульный.

– Еще чего, – ответил Франклин. – У вас ордер только на мастерскую.

– У нас ордер на все здание, пацан.

Франклин бежал впереди.

– Свалите из моего дома, уроды!

Карлотта услышала, как один патрульный сказал другому:

– Мне это не понравилось. А тебе?

– И мне. Слушай, шпана. Либо открывай дверь, либо я сам пробью ее твоей головой.

Внутри было сыро, темно и пахло прокисшим пивом. На полу валялась одежда, бутылки, перевернутая пепельница и обертки готовых ужинов. Карлотта с кровати увидела, как полицейские пытаются приспособиться к темноте.

– А это кто?

– Моя жена.

Патрульный распахнул дверь шире своей дубинкой. На кровати, вся в поту и продрогшая, Карлотта села, прислонившись к изголовью.

– Она же еще ребенок.

– И что мне с этим делать?

– Ты и ее подсадил?

– Она беременна.

Второй полицейский зашел в комнату и вгляделся во тьму. Он улыбнулся Карлотте, которая попыталась улыбнуться в ответ, но не смогла.

– Франклин? – спросила она. – В чем дело? Почему здесь полиция?

– Ни в чем, мэм, – ответил патрульный. – У нас ордер на обыск. Мы вас не потревожим.

– Думаю, ее надо в больницу, Рой, – сказал другой.

Второй патрульный шагнул ближе к кровати. Он посмотрел на ее лицо. Ее зрачки расширились, а лицо исказилось от болевого спазма.

– Вызывай скорую, – сказал он.

– Это моя жена! И она останется здесь!

– Заткнись, пацан.

– Все хорошо, Франклин, – слабо вмешалась Карлотта. – Не спорь с ними.

Она увидела, как Франклин закипал от злости, зажатый между двумя полицейскими. Карлотта поняла, что ее куда-то несут. Ей показалось, что она видела его в машине скорой помощи. Но она ни в чем не была уверена. Вокруг выли сирены.

Франклин поднял малыша высоко над головой. Вся комната воняла подгузниками и блевотиной.

– Боже, – сказал мужчина. – Это я сделал?

– Не сам, – ответила Карлотта.

– Я сделал самое важное.

Франклин уткнулся носом ей в шею.

– Шучу, – добавил он.

– Эй! Что ты делаешь? Я кормлю малыша!

– Ну, ему нужна только одна, так ведь?

– Франклин, ты хоть когда-нибудь повзрослеешь?

Внезапно улыбка застыла на его лице. Он понял, что шесть фунтов извивающейся, беспомощной плоти на груди его жены встали между ними. Навсегда. Карлотта была такой яркой, такой живой – той, кого он год назад выделил из всех. Теперь она вся провоняла ребенком. Как и вся комната. Его ошеломил кошмар собственной ловушки.

– Куда ты? – спросила Карлотта.

– Туда, где нет детского дерьма, – ответил он в дверях. – Нет дочери священника, копов… ничего.

Он хлопнул за собой дверью. Карлотта знала, куда он пошел. Амфетамин. Вот что его поддерживало. Она ненавидела его вид, сверкающие глаза, быстрые, отрывистые движения, обостренное чувство юмора.

Он был груб с Карлоттой, когда она его не поддерживала. Потом был нежен. Он хотел, чтобы она отдала всю себя. Ему нужна была та девочка, которая спала с ним на пляжах. Которая каталась с ним по улицам Пасадены, шокируя всех прохожих, а лысые старики хлопали глазами от никчемного желания. Но она ускользнула от него. Что-то изменилось навсегда. И что бы Франклин ни делал, все пропало. А Карлотте оставалось только сидеть в стороне и молча наблюдать за гибелью их отношений.

Франклин стал зависимым от наркотиков. Его нервная система сдавала. Всего за несколько месяцев он похудел на двадцать фунтов. В каком-то смысле Карлотта держала перед ним зеркало, в котором отражалась его душа, и Франклин чувствовал лишь отвращение.

Денег становилось все меньше. Франклин все чаще проигрывал гонки, больше рисковал, начал торговать наркотиками. Все больше отдалялся, допоздна засиживался в барах, пил пиво и шутил там с девушками, синяки под его глазами становились все глубже. К тому времени, когда наступила осень и пыльная прохлада превратилась в раздражающую сухость, Карлотта отчаянно мечтала сбежать.

– Тебя поймают! – кричала она. – И что мы тогда будем делать?

– Да не поймают.

– Повзрослей, Франклин! Ты в этом доме не один!

Франклин подошел к холодильнику и достал банку пива.

– Если будешь мешать наркотики и пиво, тебя найдут и…

– Вонючая сраная дыра! – внезапно заорал он со слезами на глазах. – Вот чем ты всегда была!

Карлотта посмотрела на него с ненавистью; все тело дрожало от эмоций. Внезапно она пожелала Франклину смерти. Он беспомощно смотрел на нее в ответ, потерявшись в своем отчаянии.

– Что с тобой стало? – завопил он еще громче. – Ты была такой классной девчонкой…

– Все кончено, Франклин! Как до тебя не дойдет? Веселье прошло! Билли…

– В жопу этого ребенка, лучше бы он не родился…

– Лучше бы ты не родился! Хотела бы я…

Внезапно в комнате стало тихо. Карлотта держала Билли на руках. Франклин стоял, солнце очерчивало его тонкие руки и квадратную голову золотым ободком. Он был силуэтом, двадцатипятилетний подросток. Он выжег себя, пытаясь остаться молодым, и ничто не могло вселить в него жизнь. Карлотте показалось, что он уже мертв.

– Вонючая сраная дыра! – крикнул он.

Внезапно он пришел в ярость. Швырнул пиво в стену, расплескав на них обоих. Сорвал шторы с карниза. Отпихнул стул через всю комнату, а потом снова, пока тот не раскололся о дверь.

– Черт… хренова жизнь, – ныл он.

Франклин медленно повернулся, весь напряженный. Он указал пальцем на Карлотту, смотря в ее напуганные, темные глаза.

– Ты за это заплатишь, – тихо сказал он. – Я тебе покажу, что ты со мной сделала.

Франклин пошел к двери. Затем остановился и снова посмотрел на Карлотту. Казалось, он вот-вот снова заплачет.

– Я покажу тебе, Карлотта. – повторил он. – Я тебе покажу.

Пошатываясь, он вышел и хлопнул дверью.

Карлотта села на край кровати в слезах. В таком возрасте она не знала, что женщина может дать мужчине, чтобы наполнить его уверенностью и любовью к жизни. Она поняла гораздо позже. Но тогда, держа Билли на коленях, она могла только ненавидеть Франклина и желала, чтобы он отправился куда подальше. Она молилась лишь об одном – начать все сначала.

Он не вернулся в ту ночь. Как и на следующую. На третий день она спросила механиков. Ллойд сверкнул глазами, изучая фигуру под блузкой. Франклин уехал на гонки. «Хотел всем показать» или типа того. Да, Франклин был пьян. Карлотта вернулась наверх и заперла за собой дверь.

На четвертую ночь Франклина так и не было. В полночь Карлотта окликнула из окна Ричарда, который оторвал взгляд от токарного станка. Нет, Франклин не звонил.

Карлотта дрожала всю ночь. У нее было ясное предчувствие чего-то ужасного. Она не могла выбросить эту мысль из головы. Проснулась вся в поту, но никто ей не позвонил. Известий не поступало.

На пятый день, ближе к вечеру, она была уверена – что-то не так. Ричард и Ллойд стояли на пыльной дороге, их лица были белыми и пепельными. Время от времени они поднимали глаза на квартиру. Затем Ричард поднялся по шаткой лестнице. Он тихо постучал. Карлотта долго колебалась. Затем, пробравшись через беспорядок, открыла дверь.

– Франклин разбился, – почти невнятно выговорил Ричард.

– Что?

– Он мертв…

– Ты больной, Ричард. Что за шутки?

– Нет, это правда. Он сломал позвоночник…

Все ее конечности онемели. Как бы плохо ни было до этого, теперь ее жизнь скатилась в глубокую пропасть. Она видела Ричарда сквозь черный туннель, с трудом разбирая слова.

– Он слишком рисковал, на него не похоже. И он… он будто спятил…

– Ричард…

Ричард поймал ее. Карлотта поняла, что упала в обморок. Он отнес ее к креслу. Она потрясла головой, пытаясь избавиться от кошмара. Но когда открыла глаза, Ричард стоял перед ней на коленях с растрепанными волосами.

– Он все гнал! – плакал он. – И не останавливался!

Ее тело вдруг словно наполнилось камнями, и она, слишком юная для такого кошмара, погрузилась в темные воды. В комнате будто потемнело, ее засосало в пустоту.

– Господи, Ричард, не плачь. Что мне делать?

Карлотта неуверенно стояла, оглядывая комнату, хаос, в который превратилась ее жизнь. Ей было невыносимо думать о похоронах Франклина. Похоронах всего, во что она когда-то верила. Она закинула какую-то одежду в сумку. Взяла Билли на руки и в последний раз оглядела крошечную, промозглую квартирку. Теперь в ней стоял пыльный запах осени, похожий на плесень. Карлотта отступила назад, на деревянное крыльцо. И закрыла дверь. Закрыла главу с Франклином. В комнате стоял неприятный запах амфетамина, мескалина и гашиша. На стенах и под заляпанным ковром пролегали трещины. Громкие споры, ненависть и ревностные обвинения остались за дверью. Все там, заперто. У нее появился шанс освободиться.

– Ричард, – сказала она, – отвези меня в Паса-дену.

Ричард поднял взгляд.

– Ты уверена?

– Абсолютно. Идем к машине.

Карлотта вернулась в дом на бульваре Оранж-Гроув. На этот раз с ребенком. Семья, как и прежде, сидела за обеденным столом. У них, как и прежде, были воскресные бранчи. Но она с ними не разговаривала. И они ненавидели малыша. Хотели отдать его на усыновление. И быстрее. Но Карлотта все еще видела Франклина во снах. Он проезжал по бульвару, чтобы постучать в ее дверь, такой грозный, но такой мальчишка. Хотел поговорить с ней. Но он умер. Как-то раз она видела мотоцикл, перелетающий через бочки на краю поля. Он катился и катился, запутавшись в спицах и пыли, постоянно кружась. Ей снились такие сны почти год. Потом она видела только вонючую квартиру, то насилие, что происходило в темной комнате далеко отсюда. Затем Франклин совсем исчез из ее памяти, образовалась странная пустота, и в конце концов он полностью перестал существовать.

Земля задрожала.

Карлотта, пробуждаясь от крепкого сна, скорее почувствовала, чем услышала странный металлический грохот. Она знала, что это не землетрясение. Затем осторожно открыла глаза.

Стена будто светилась. Издалека в темноте раздался одинокий гудок поезда. Карлотта медленно поднялась с дивана. Свет завис на стене, переместился, а затем заскользил к окну. Поезд яростно взревел, как огромное раненое животное.

– Билл! – прошептала Карлотта.

Ответа не было.

Она повернулась к коридору. Там было темно. Билли либо спал, либо до сих пор был в гараже. Она встала и попятилась к дальней стене, подальше от света.

– Билл!

Область света задрожала и расширилась. Доползла до окна. Лампа на столе засветилась. Прямоугольник света неподвижно висел за ней примерно в трех футах над полом.

– Боже правый! – прошептала Карлотта.

Лампа взорвалась, погрузив комнату в темноту. Голубое свечение начало формироваться, пока не зависло над сломанным проволочным каркасом абажура. Оно росло и переформировывалось, как шарик желе в черноте.

Карлотта закричала.

Два огонька перетекли друг в друга. Они образовали нечто вроде зеленого потока между стеной и столом. Комната наполнилась жутковатым сиянием. Карлотта увидела, как ее руки светятся в холодном воздухе.

Затем огни медленно погасли. Стали тоньше. Прозрачнее. Затем исчезли. Комната погрузилась во мрак. Дверь комнаты Билли с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

– Что такое, мам?

Карлотта вдруг осознала, что прижимается к дальней стене, не в силах говорить. На лбу выступил холодный пот.

– Где ты, мам? Я тебя не вижу!

Карлотта повернулась, дрожа, и заглянула в коридор. Где-то там был черный силуэт ее сына.

Включился свет. Билли заморгал от яркости.

– Что такое, мама? Это опять случилось?

– Ничего не было.

– Я слышал грохот.

– Это лампа.

Карлотта вышла из состояния шока и увидела, как Билли тянется к обломкам на полу.

– Не трогай!

Но он поднял разбитую лампу.

– Она холодная, – удивился он.

Карлотта вдруг почувствовала мороз и задрожала.

– Передай мне одеяло, ладно, Билл?

Мальчик накинул одеяло ей на плечи.

– Мне позвонить врачу?

– Нет, я уже в порядке.

Билли вдруг стал выглядеть неуверенным, смущенным.

– Точно?

– Да. Все хорошо. Иди спать.

– Ты уверена?

Билли пошел по коридору в спальню. Но оставил дверь открытой. Карлотта попыталась уснуть, сидя в кресле и завернувшись в одеяло, лицом к разбитой лампе на полу.

Шнайдерман поджег сигарету для Карлотты и положил зажигалку обратно в карман. Сейчас она казалась спокойнее, чем в начале сеанса. Она была умна. Теперь он знал, что ее IQ − 125. Ее черные глаза следили за каждым его движением, не зная, чему верить. Он говорил очень непринужденно, как ни в чем не бывало. Так можно унять ее беспокойство.

– Каждый когда-нибудь оказывался в ситуации, которую мы называем паникой, – сказал он. – Например, когда вы попали в аварию. Вы сказали, что все вокруг словно зависло перед ударом. Это типичное восприятие при панике.

– Да. Я помню.

– И когда вы проснулись ночью, вы пережили паническое состояние. Ну, это то же самое. Мысли бегут с невероятной скоростью. Очень четкие. Все кажется замедленным.

Карлотта медленно затянулась. Ее глаза четко выражали недоверие. И все же за этим фасадом Шнайдерман видел, как она жаждет объяснений.

– Помните, что вы мне сказали? – спросил доктор. – Вы сказали, раздался какой-то звук.

– Нет. Кажется, я закричала.

– До этого.

– Я не помню.

– Подумайте. Вы сказали, как только пришли. Звук, когда погасли огни.

– Это было животное. Далеко.

– Нет. Вы описали его иначе.

– Я сказала, это был одинокий звук, как у поезда.

– Именно.

– Ладно вам, доктор Шнайдерман! Даже вы в это не верите.

– Обдумайте эту версию. И не забывайте о вашем состоянии.

Карлотта пожала плечами.

– Ладно, – согласилась она.

– Вас разбудил этот странный звук. Грохот под ногами. И включилось ваше сознание. Мысли неслись со скоростью света.

– И что?

– Так вы это описали. Это ваши слова, когда вы ко мне пришли.

– Хорошо, продолжайте. Я слушаю.

– В западном Лос-Анджелесе много поездов?

– Нет. Мало. Их почти не бывает.

– Видите? Раз в столетие. Кажется, они выезжают из фабрики.

Шнайдерман наблюдал за Карлоттой. В ее сознании вера боролась с недоверием.

– И было сияние, – заключил он. – Странный прямоугольник на стене. Конечно прямоугольник, светило же из окна.

– Но форма изменилась.

– Изгибы на рельсах.

– А синее свечение?

– Лампа стояла на краю стола. Поезд сотряс землю. Она упала, разбилась, мигнула синим и погасла. Но в вашем состоянии все поменялось. Замедлилось. Вам казалось, что свечение надолго застыло в воздухе. А на самом деле прошла секунда.

– Вы очень убедительны.

– Помните, как медленно разбилось стекло, когда вы въехали в телеграфный столб? Но все длилось долю секунды. Лишь ваш мозг воспринимал все иначе.

Шнайдерман улыбнулся.

– Это звучит как научная фантастика? – спросил он.

– Нет.

– Меня с вами не было. Но то, что я предложил, разве это все не объясняет?

– Пожалуй.

– А второе объяснение – вторжение из космоса. Что кажется более разумным?

Карлотта вздохнула. Ее убедили. Можно было и не отвечать.

– Конечно, теперь все логично, – сказала она. – Я могу мыслить здраво. Здесь, с вами. Но когда что-то происходит там, все совсем иначе.

– Я понимаю, Карлотта. Но вы же не хотите жить в ненастоящем мире.

– Нет, конечно не хочу. Но что, если я не буду действовать разумно? Вы меня понимаете? Что, если я брошу чем-нибудь в детей, например? Подумаю, что они – это что-то другое.

Шнайдерман кивнул.

– Я знаю, к чему вы клоните, – сказал он. – Разумеется. Но я не думаю, что такое случится.

– Почему?

– Этому есть медицинское объяснение. Можно объяснить так: у вас не тот случай, когда вы принимаете что-то столь важное, как дети, за другое.

Карлотта выпрямилась на стуле, разглаживая юбку. Она так делала, когда серьезно над чем-то думала. Она уже привыкла погружаться в свои мысли, пока Шнайдерман ее ждал. Привыкла к основным правилам сеансов.

– Если мой разум обладает такой силой, – сказала она наконец, – заставлять меня видеть вещи и чувствовать то, чего на самом деле нет или есть только наполовину, тогда у меня внутри все холодеет. Такое чувство, словно какой-то демон держит Карлотту на ладони и просто смеется над ней.

«Психоз – худшее, что может случится с нами», – думал Шнайдерман. Это долгий и трудный путь из ада. Такие галлюцинации прямо указывали на полномасштабные психотические припадки. Но теперь, откинувшись на спинку стула в своей квартире, он видел множество обнадеживающих признаков.

Во-первых, у него появилась история болезни Карлотты Моран. Ее не лечили от психических расстройств. В целом, шизофрения может внезапно проявиться в тридцать два. Но шансы невелики. Обычно признаки проявляются к двадцати.

И последний сеанс тоже вселил в Шнайдермана надежду. Искажение восприятия света от поезда возникло из-за очень напряженного эмоционального состояния. Это характерно скорее для истерии, а не психоза.

Да, она не совсем правильно воспринимала происходящее. Отчуждение от реальности – главный признак психоза. Тем не менее как только она успокоилась, то ответила на его вопросы совершенно рационально. Даже искренне беспокоилась за своих детей в конце сеанса. Значит, такое отделение от реальности – следствия приступов, а не постоянной диссоциации.

Чем дольше Шнайдерман просматривал тексты, сваленные у него на столе, чем тщательнее сверялся с записями сеансов, чем больше искал общие правила поведения, тем лучше ему казалась ситуация. Она ведь жаловалась на странные ощущения внутри во время приступов. Это тоже симптом истерии, а не психоза.

Дверь открылась. Зашел Джим. Сосед Шнайдермана дружелюбно улыбнулся, а затем начал складывать вещи в сумку.

Шнайдерман наблюдал за ним. Будучи единственным евреем в общежитии, состоящем из привыкших жестоко конкурировать мужчин, большинство из которых работали в хирургии, общей практике или стоматологии, Гэри вел себя вежливо и дружелюбно, но держался в стороне. Далеко не всех ординаторов-первогодок приглашают работать – к этому он и стремился. Поэтому Шнайдерман воздержался от социального гамбита Южной Калифорнии и сосредоточился на учебе и работе. Он точно не из тех, кому место под солнцем достается легко и просто.

– Джим, тебе же поставили в следующем семестре смены на вечер?

– Через три недели. А что?

– Хочешь махнуться?

– Шутишь? Еще бы. А зачем?

– Просто. Мне нравятся те пациенты.

– Ну, это твоя жизнь. Договорились.

– Спасибо.

Джим помахал ему, ухмыльнувшись, и ушел. В конце коридора девушки с теннисными ракетками смеялись со своими парнями. Шнайдерман тихо прикрыл дверь.

Чем больше Шнайдерман думал о Карлотте Моран, тем больше она его интриговала. Он не мог выбросить ее из головы. Он сел, но потом, не находя себе места, встал и принялся расхаживать по комнате.

Страхи, да. Но не фобии. Ее страхи были связаны с чем-то очень конкретным. Компульсивная обсессия? Точно нет. Шнайдерман пролистывал тексты, делая пометки. Депрессии тоже нет. Возможно, она наступит позже, но не прямо сейчас. Тревога? Безусловно. Он легко обвел карандашом слова «истерический невроз» внизу страницы с заметками. Он замедлился, тщательно все обдумывая.

Невроз, потому что ее контролировало бессознательное, и она это ненавидела. Истерия, потому что признаки и симптомы начинались и заканчивались в периоды сильных эмоций с сексуальным подтекстом. Затем она успокаивалась. И тогда ее мыслительный процесс приходил в норму. Шнайдерман потер глаза. Его мысли текли почти сами по себе.

Карлотта чем-то напоминала те здания в бедных районах Лос-Анджелеса. У которых проблемы с конструкцией – они стоят десятками лет. Потом происходит землетрясение. Остальные здания так и стоят. А эти обрушиваются в облаке щебня, оставляя голые балки на том месте, где раньше была здоровая психика.

В чем дело? И почему сейчас?

Шнайдерман попытался сосредоточиться на других пациентах. Хотел написать письмо домой. Не вышло. В конце концов он закинул в сумку кроссовки и толстовку, пошел в спортзал и час колотил мячом по стене.

20:16, 11 ноября 1976

Непроницаемая тьма окутала дом на Кентнер-стрит. Она поглощала их всех, как черный туман, днем и ночью. Казалось, сквозь него ничто не сможет пробиться. Он отрезал их от реальности. Все, что находилось снаружи, – почтальон, ребенок на скейтборде – стало далеким, за пределами их пещеры, безнадежно картинным и иллюзорным.

Работал ли телевизор, сидел ли рядом Билли, занималась ли чем-то Карлотта – все это не имело значения. Они в доме теперь были не одни.

Вечером 11 ноября Карлотта сидела на диване и пришивала заплатки к рубашкам и брюкам. Девочки лежали на полу с раскрасками. Билли рылся в корзине с чистыми носками в поисках пары.

– Черт, – сказала Карлотта.

Билли посмотрел на нее.

– Смотри туда, – прошептала она.

Билли повернулся. На потолке образовалась трещина. Штукатурка сыпалась на ковер.

Они все завороженно смотрели. Потому что трещина росла. Становилась длиннее и длиннее. Больше стала походить на змею; затем остановилась. Потолок покрывал черный незаконченный рисунок, и штукатурка сыпалась из этой раны, как мука.

– Господи, – прошептал Билли сквозь сжатые зубы.

Карлотта наконец опустила глаза вниз. Дом казался таким хрупким. Ночь теперь стала всемогущей.

– Это что-то значит, Билл? – прошептала Карлотта.

– Нет, просто трещины. Линии.

– Боже, – отозвалась она, – выглядит так…

Мысль в голове так и не сформировалась. Девочки запутались в лабиринте страха.

– Мамочка, – прошептала Джули, – у окна кто-то стоит.

Карлотта обернулась.

– Где?

Чернота ночи отражала ее саму – рука на шее, тело готово бежать.

– Не знаю, – неуверенно ответила Джули.

– В смысле ты не знаешь? – прошипела Карлотта, не сводя глаз с двух окон на дальней стене.

– Я…

Билли подошел к окну. Наклонился вперед. Собрал ладони у глаз на своем отражении. Затем внезапно закричал и открыл окна, размахивая руками. Мертвенная тишина. Мальчик осторожно выпрямился. Снаружи только стрекотали сверчки.

– Она просто испугалась, – заключил Билли, поворачиваясь к Джули.

– Слушай, Джули, – начал отчитывать он, – мы не играем. Ты понимаешь? Мамочке не надо говорить то, что понарошку. Ясно? Это очень важно.

– Я не играла, – ответила Джули.

Карлотта задрожала и пошла к термостату.

– Слушай, Джули, – тихо продолжил Билли. – Ты правда что-то увидела или нет? Ты придумала, так ведь? Это понарошку?

– Я… я… я не знаю…

– Билли, – позвала Карлотта.

Термостат бешено вращался. Циферблат в металлическом контейнере заметно ходил взад-вперед, прогибаясь внутрь. Билли стоял позади матери, заглядывая ей через плечо. Он протянул руку вперед.

– Не надо! – предупредила Карлотта.

Билли замер, а потом убрал руку.

– Даже не знаю, – сказал он. – Я не разбираюсь в датчиках температуры. Это не нагреватель. Он работает. Может, металл внутри покоробился или сгнил…

– Металл не гниет.

– Проржавел. Ты поняла. И тогда он начинает сходить с ума.

– Как это – «сходить с ума»?

– Ну, вращаться, когда ломается. Я об этом.

– Но… – пробормотала Карлотта. – Сейчас все нормально. Видишь?

Стрелка стабилизировалась на двадцати двух градусах, немного опустилась, затем вернулась на прежнее место.

– Видимо, заработало. Тебе же подходит двадцать два?

– Закрой окна, Билл, – сказала Карлотта, отворачиваясь.

– Ладно. Видишь? Это был просто ветер.

Билли закрыл окна. Карлотта села в кресло, покусывая губу.

– И задерни шторы, хорошо? Полностью.

Мальчик послушался. Наступила тишина. Она почти гремела в ушах.

– Я заштукатурю потолок, – сказал Билли. – Завтра. Куплю штукатурку днем.

– Хорошо.

Но Карлотта от всех отстранилась. Ее лицо было напряжено, а сердце колотилось.

– Эй, Джули, – позвал Билли, – давай сыграем в Червы[1].

Они достали колоду и раздали.

– Ты помнишь, как играть, – сказал он. – Нужно избавляться от черв.

Карлотта наблюдала за ними, но их голоса были словно за тысячу миль.

– Королева пик – злая ведьма, – сказал Билли. – От нее надо избавиться.

– Господи Боже, – выдохнула Карлотта.

– Вот так. У тебя двойка крести. Клади.

– Боже милостивый, Боже.

Карлотта откинулась в кресле. Лицо поглотила тень, она едва слышала детей. Она ждала.

7

Переливающаяся, длинная, красная рыба скользила в зеленых водорослях, как угорь. Океан был огромным, прозрачным и теплым. Внезапно рыба перевернулась и вошла в каньон из голубых коралловых скал, мерцающих на песчаном дне. Она что-то искала… В устьях пещер были яркие камни, жемчужины, сверкающие в голубой воде…

Зазвонил телефон.

Карлотта вскочила, держась за голову. Солнечный свет лился в окна. Билли сидел в мягком кресле, ел кукурузные хлопья и смотрел автогонки по телевизору.

– Что?..

Телефон зазвонил снова.

– Я видела сон, – пробормотала Карлотта, покачивая головой.

Она встала с дивана и попыталась вспомнить сон. Куда пропала рыба? Почему все было таким красивым? Телефон зазвонил в третий раз. Сон исчез.

– Джерри!

Карлотта прижала трубку к уху как можно плотнее.

– Где ты? В Сент-Луисе? Ты же должен быть в Сиэтле! Что?.. Аудит в конце года? Ну, не сажай никого в тюрьму…

Она накручивала провод на палец. Билли подумал, что она была похожа на школьницу перед свиданием. Это зрелище вызвало у него смутное, неопределенное отвращение. Он отвернулся.

– О, Джерри! – сказала она и улыбнулась, но ее голос напрягся. – Это на следующей неделе! Девятнадцатое!.. Что?.. А, понятно… Конечно… Я заберу тебя из аэропорта.

Теперь Карлотта полностью проснулась. Она была взволнована, но и обеспокоена. Сил хватит максимум на несколько дней. Взволнованная, она махнула в сторону телевизора, жестом попросив Билли убавить громкость. Но рев толпы и гонщиков оставался громким.

– Я так рада слышать твой голос!.. Что? А, да. Я тоже!.. Я не могу говорить… Я не одна.

Карлотта засмеялась. Билли выключил телевизор и вышел.

– Джули хочет поздороваться, – сказала Карлотта.

Джули взяла трубку двумя руками. Ее глаза горели от восторга.

– Что? – прошептала Джули. – Я тебя не слышу!.. Играю в скакалки… В скакалки!.. С Ким… Да… А я по тебе!.. Вот тебе поцелуйчик. Готов?

Она послала поцелуй в трубку. Затем внимательно прислушалась.

– Он хочет поговорить с Ким, – сказала Джули.

Карлотта приставила трубку к уху Ким.

– Скажи: «Здравствуй, Джерри», – прошептала Карлотта.

– Привет, Джерри.

Из телефона донесся смех Джерри.

– Скажи: «Как дела?» – подсказала Карлотта.

– Как дела? – повторила Ким дрожащим голосом.

Карлотта забрала трубку.

– Ты уверен? – спросила она. – Он здесь, минутку.

Карлотта повернулась. Билли пропал. Она накрыла трубку рукой.

– Билл!

– Он ушел в гараж, – сказала Джули.

Лицо Карлотты помрачнело. Она убрала руку и снова улыбнулась.

– Видимо, он ушел, Джерри. Что? Нет. Я ошиблась. Его и не было в доме… О, да… так скучаю… О, да, да… О, Джерри… Пожалуйста, будь осторожен. Я тебя жду… Не стоит… Не хочу прощаться… До следующей недели, – ее голос опустился до шепота. – Люблю тебя… Пока!

Карлотта подержала трубку у уха. Затем медленно опустила. И вздохнула.

– Мило, – захихикала Джули.

– Да, – подхватила Карлотта.

В голове закрутились детали. Купить новую блузку. Юбку. Что-нибудь с вышивкой. Откуда взять деньги? Тогда только блузку. Что-нибудь яркое. Карлотта представила, как Джерри выходит из самолета, по-мальчишески ей машет, спускается и обнимает. Они куда-нибудь поедут. В голове всплыли другие картинки с Джерри… Она улыбнулась.

Карлотта скрестила ноги. Сегодня она чувствовала себя необычайно красивой. У нее загорели щеки, лоб, руки и ноги, отчего темные глаза казались еще чернее. Она прямо смотрела на Шнайдермана.

– Ну все, доктор Шнайдерман, – сказала она. – Вы получили результаты анализов. В чем дело?

Шнайдерман покрутился на стуле. Так делал его руководитель. Но Шнайдерман от этого почувствовал себе скорее неловко, чем непринужденно. Он постучал по нескольким папкам на столе и открыл первую.

– У меня нет всех ответов, Карлотта. Но мы знаем, что с вами все хорошо – физически. И, судя по тестам, ваш интеллект даже выше среднего.

– И?

– Остается лишь одно.

– Что?

– Психологическое развитие. Эмоциональное. Тут анализы и ваши рассказы начинают сходиться.

Карлотта улыбнулась. Шнайдерман заметил, как что-то изменилось. В ней чувствовалась внутренняя жизненная сила. Ее жесты излучали уверенность. Впервые она относилась к себе с юмором. Ему стало интересно, в чем причина вновь обретенной решимости и оптимизма.

– Уж простите, доктор Шнайдерман, – сказала она, – но для меня все это звучит как на другом языке.

Он не смог удержаться от смешка.

– Понимаю. Суть заключается в том, что определенные этапы нашей жизни на самом деле никогда не умирают. Они продолжают жить внутри нас. И возвращаются по тем или иным причинам. И тогда могут вызвать бред, тревогу и даже галлюцинации.

– Как просто.

– Не совсем. Мы сами, наша основная часть, будто дырявая. Прострелена насквозь. С сознанием все хорошо. Оно заказывает гамбургеры, читает газету, кричит на детей. Но какое-то более глубокое переживание, другая часть выползает наружу, как фокусник через люк, и берет верх в очень специфические моменты. По очень специфическим причинам. По причинам, которые мы пока не знаем.

Карлотта улыбнулась. Но нервно уронила руки на колени.

– Что вы будете делать? – спросила она. – Назначите шоковую терапию?

Шнайдермана вдруг затопила жалость.

– Нет-нет, Карлотта, – ответил он. – Ничего подобного. Слушайте, представьте это так: мы залатаем внутренние трубы. Но именно ваше сознание должно найти протечку.

Глаза Карлотты увлажнились. Ощущение болезни наполнило ее стыдом. Шнайдерман понял, что никак не сможет изгнать эту мысль из ее головы. Она встала. Он проводил ее до двери.

– До свидания, Карлотта. Увидимся завтра. Тогда и начнем.

– До свидания, доктор Шнайдерман.

Она рассеянно улыбнулась, но быстро зашагала к двери и ушла до того, как он успел еще что-то сказать.

Следующий час Шнайдерман провел в кабинете, приводя в порядок свои блокноты. Близился перерыв на ужин, но он не был голоден. Дальше по коридору проходила групповая конференция с участием пяти стационарных пациентов – одним из них был семилетний аутист. Шнайдерман хотел заглянуть, по крайней мере, ненадолго.

Выйдя из кабинета, он прошел через главный вестибюль, чтобы купить в автомате кофе и шоколадный батончик. Толкнув дверь во внешний вестибюль, он увидел Карлотту, стоящую у стеклянных дверей, почерневших от ночи. Ее отражение было почти в натуральную величину, потому что она стояла близко к стеклу. Казалось, она боялась выходить.

– Карлотта, – удивленно позвал Шнайдерман, – все в порядке?

Карлотта испуганно обернулась.

– А, да, конечно, меня… Я не знаю, где моя подруга. Она всегда приезжала вовремя, если только у нее не сломалась машина.

Шнайдерман на мгновение задумался. Он должен был дежурить весь вечер. Иначе мог бы отвезти Карлотту домой.

– Хотите ей позвонить?

– Да. Спасибо.

Карлотта вернулась со Шнайдерманом к столу. Она набрала номер Синди и ждала. Ответа не последовало. Она повесила трубку и беспомощно повернулась к Шнайдерману.

Шнайдерман замер. Он мог бы предложить такси, но ни один из них не мог себе этого позволить. Он проверил часы.

– Вы живете в западном Лос-Анджелесе?

– Рядом с шоссе.

Шнайдерман наклонился к столу.

– Скажи Болтину, что я отойду на полчаса, – сказал он медсестре. – Я буду ему должен.

Доктор быстро прошел по коридору с Карлоттой и открыл ей дверь.

– Мне ужасно жаль, – сказала она.

Шнайдерман отмахнулся от ее извинения.

Карлотта села на порванное овальное сиденье крошечного MG. Шнайдерман забрался в машину, захлопнул дверь и завел двигатель. MG с ревом выехал с парковки, обогнув несколько припаркованных машин.

– Вот и узнаю, насколько мне доверяют пациенты, – с улыбкой сказал он. – Я быстро вожу.

Карлотта промолчала. Ему стало неловко за такую попытку пошутить. Они молча ехали в сторону западного Лос-Анджелеса, MG лавировал в потоке машин, как в балете. Возле бульвара Уилшир образовалась пробка, небоскребы там росли каждый месяц, будто стараясь поспеть за толпой людей.

– Вы настоящая Анджелино? – спросил Шнайдерман.

– Что?

– В смысле, вы из Лос-Анджелеса?

– Почти. Из Пасадены.

– Знаете, – сказал Шнайдерман, тщетно ища в карманах сигареты, – вы первая, кто так сказал. В городе миллионы людей, но все они не отсюда.

Карлотта достала из сумки пачку сигарет и предложила ему одну. Они оба закурили. Ветер задувал в опущенное окно и ерошил ей волосы. Шнайдерман взглянул на Карлотту. Она хорошо смотрелась на переднем сиденье его машины.

– Ну, – сказала она, – какое-то время я жила в Неваде.

– В Лас-Вегасе?

– Нет. В пустыне.

– Правда? Что вы там делали?

– Жила.

Карлотта сделала глубокую затяжку, растянувшись на сиденье и откидывая голову на виниловую подушку.

Мимо проносился Лос-Анджелес. Шнайдерман свернул не туда, пытаясь срезать по заводским дворам. Тихо выругался и вернулся на Колорадо-авеню.

– Из Пасадены, да? – продолжил Шнайдерман. – Кажется, там живут богатые люди.

– Отчасти. Еще очень богатые.

– А где жили вы?

– С очень богатыми.

Карлотта говорила тихо. Здесь она была более расслаблена, чем в кабинете. Шнайдерман вдруг понял, что в ней появился совершенно новый ритм – что-то, чего никогда не было в искусственной обстановке кабинета. Говорил ли он с настоящей Карлоттой? Или только с ее образом? С Карлоттой, которая боялась странных звуков и видов больницы.

– Я хочу кое-что спросить, – сказал Шнайдерман. – Чисто из любопытства.

– Ладно.

– Вы живете на соцобеспечении, – вежливо начал он. – Так вы написали в бланке.

– Да.

– Но почему?

Карлотта бросила на него странный взгляд.

– Потому что у меня нет денег.

Шнайдерман хмыкнул, стыдясь своей нелепой попытки.

– Я… я о ваших родителях. Вы не можете попросить у них помощи?

Карлотта задумалась, а затем пожала плечами и посмотрела в окно на пробку.

– Я не хочу.

– Дело принципа?

– Нет. Просто мне не нужна от них помощь.

Последовала долгая пауза. Шнайдерман понял, что она не будет продолжать. Странно, насколько другой она была за пределами кабинета. Спокойной; возможно, в глубине души она и нервничала, но не подавала никаких внешних признаков. На мгновение доктор почувствовал себя не в своей тарелке. Он предпочитал встречаться с людьми, особенно с женщинами, в официальной обстановке больницы. Затем Карлотта вздохнула.

– Когда я жила в Неваде, – начала она, – у меня была возможность побыть с замечательным человеком. Отцом Джули. И Ким. И я поняла, что лучше быть независимой, – Карлотта бросила на него взгляд. – Соцобеспечение временно, доктор Шнайдерман. Скоро я закончу курсы. И найду хорошую работу.

– Впечатляет, – улыбнулся Шнайдерман.

– Что?

– Все. Ваша независимость. Вы знаете, кто вы и чего хотите, – он посмотрел на Карлотту. – Держите семью вместе. Добиваетесь всего сами.

Карлотта почти скромно опустила глаза, как ему показалось. А затем она улыбнулась.

– Я рада, что вы это одобряете, – тихо отозвалась женщина.

Шнайдерман не ответил, но внутри у него что-то перевернулось. Его восприятие начало меняться. Он понял, что ему нужно узнать о Карлотте больше. Не как терапевту, а просто по-человечески. За эти несколько мгновений короткой поездки по темнеющим переулкам западного Лос-Анджелеса он открыл в ней другие стороны, о которых раньше только догадывался. Если в официальной обстановке задать хоть тысячу вопросов, можно узнать лишь малую толику того, что раскрывается при обычном разговоре. Тогда люди говорят иначе. Иначе воспринимают друг друга. Рушится вся искусственность.

– Доктор Шнайдерман.

– Да?

– Лечение будет длительным, да?

Шнайдерман на мгновение задумался. В кабинете он дал бы ей быстрый, резкий ответ. Там он считал, что главное – честность. Пусть пациент сразу готовится к худшему. Но сейчас ему хотелось дать какой-нибудь проблеск надежды, найти способ сказать так, чтобы не напугать.

– Возможно, – решился он.

– На месяцы?

– Может, и дольше, Карлотта.

Она прикусила палец и отвернулась.

– Это слишком долго, – прошептала женщина.

– Почему?

– Джерри возвращается.

– Кто?

– Джерри. Мой жених. Он возвращается на следующей неделе. На ночь. Но скоро насовсем.

– Думаете, он не поймет?

Карлотта покачала головой.

– Он очень боится сумасшедших. Его мама покончила жизнь самоубийством.

Они молча выехали на Кентнер-стрит. Карлотта указала на дом в конце. «Какой неприметный», – подумал Шнайдерман. Источник всех ее кошмаров. Внутри было темно. Он задумался, где ее дети. К его удивлению, Карлотта все сидела и не двигалась. Он заглушил двигатель.

– Доктор Шнайдерман…

– Да, Карлотта?

– Я не понимаю, что со мной происходит.

Такие простые слова. Какие глубины ужаса они раскрывают. Шнайдерману стало очень ее жаль.

– Наверное, я совсем чокнулась, – тихо сказала женщина, – раз вижу и чувствую такое…

Она подняла взгляд почти скромно, уязвимо, ожидая ответа, проверяя.

– Карлотта, очень многие пациенты что-то видят. И чувствуют. То, чего не может быть.

– В это трудно поверить.

– Вы поймете, что я никогда не вру. Слушайте, Карлотта. В нашей клинике есть пятидесятитрехлетняя женщина, которая говорит с несуществующим малышом, кормит его, я серьезно, меняет подгузники, но его нет. Есть семнадцатилетний парень, который забирается на несуществующие ступени, стучит в двери, скребется в несуществующие окна. Есть семидесятилетний старик, который боится ренессансного принца, потому что он ходит за ним везде, даже в палате. Вы понимаете, Карлотта? Такое бывает. Намного чаще, чем вам кажется. И каждый пациент клянется, что все эти видения, запахи и чувства – не галлюцинации.

Карлотта молчала.

– Тогда я ничем не лучше, – наконец сказала она.

– Есть одна разница.

– Какая?

– Им приходится жить в больнице. Вам – нет.

Карлотта повернулась к нему.

– Думаете, и я буду? Как они? Однажды?

– Не обязательно. С чего бы? Вы уже решились на лечение. Пока фундамент в порядке.

Карлотта вздрогнула, но затем благодарно улыбнулась.

– Спасибо, доктор Шнайдерман. Вы как-то делаете ситуацию лучше.

– Я рад, Карлотта.

Он потянулся, чтобы открыть ей дверь, но она уже открыла сама и вышла. «Независимая женщина», – подумал Шнайдерман.

– Доброй ночи, Карлотта.

– Доброй ночи, доктор Шнайдерман. Спасибо.

Он помахал ей рукой, завел машину и уехал. На мгновение он увидел ее маленькое отражение в зеркале; затем повернул за угол, и оно исчезло. Впервые за очень долгое время Шнайдерман почувствовал себя хорошо.

Восходящая луна висела над западным Лос-Анджелесом, как красно-оранжевая наклейка. Небо прорезали длинные полосы коричневых облаков.

Карлотта гуляла с Джулией и Ким по темным улицам под фиолетовым небом. Зажглись зеленые огни уличных фонарей, неестественные лучи, из-за которых плоть становилась белой, а губы – черными.

И все же небо было темно-фиолетовым, переливающимся. Складывалось ощущение, что все вокруг выходит за рамки обычного. Длинные тени пальм, темные закоулки жилых домов становились все темнее и темнее. Блестящая листва казалась нездоровой. Дорожки зацвели красными пуансеттиями, тихо покачивающимися на ветру, а рядом поблескивали заборы, холодные и мокрые.

– Где Билли? – пробормотала Карлотта.

Их шаги эхом отдавались в ночи. Они были недалеко от угла Кентнер-стрит. Карлотта боялась заходить в темный дом.

После того как доктор Шнайдерман уехал, она поднялась по ступенькам крыльца и увидела, как Джули и Ким, прижавшись друг к другу, сидят в темноте на старом коврике. Они боялись заходить в дом без Билли. Девочки сказали Карлотте, что Билли ушел сразу после того, как вернулся из школы. Они не знали куда.

– Он сказал, что вернется, – добавила Джули, держа Карлотту за руку.

– Я боюсь, мамочка, – сказала Ким.

Карлотта повернулась и сделала пару шагов в другом направлении.

– Конечно вернется, – успокоила она. – Но он знает, что должен уже быть дома.

– Почему? – спросила Ким.

– Я говорила, что маму нельзя оставлять одну. Вот почему.

Карлотта увидела их дом в конце квартала. И хотя доктор Шнайдерман убедил ее, что демон находится не в доме, а в ней самой, страх перед этим зданием – неосвещенный, черный прямоугольник на фоне тупика, крошечное деревянное строение, выступающее из переулка, – был неописуем. Карлотта знала, что, если Билли по какой-то причине не появится, она будет бродить по улицам всю ночь. Она никогда не вернется в этот дом без сына.

– Мистер Гринспан, – тихо позвала женщина, постучав в дверь тяжелым европейским кольцом. – Мистер Гринспан!

Ей не ответили.

– Видимо, они ушли, – заключила Карлотта.

Она рассеянно вышла обратно на тротуар.

– Вот он! – вскрикнула Джули, указывая пальцем.

– Где?

– В начале улицы.

Под темными вязами, теперь черными от ночи, Билли шел вперед, его знакомая сутулость едва выделялась в тени. Он замедлил шаг, удивленно глядя на группу людей, спокойно ожидающих его. Его лицо было выбелено ярким светом уличного фонаря над головой. Черные губы искривились в нервной усмешке.

– Где ты был, Билл? – спросила Карлотта.

– На свалке. Искал запчасти. Для твоего «бьюика».

– Ты же знаешь, что меня нельзя оставлять одну! Я тебе говорила! Это указ врача!

– Прости…

– Прости? Что делать девочкам, если со мной что-то случится?

– Ничего.

– Вот именно, Билл. Ничего. А теперь послушай меня. Ты мужчина в доме. Начинай соответствовать. Ты больше не ребенок.

– Черт, мам. Я хотел починить «бьюик»! Не сам же я его расплющил о столб!

Карлотта взяла девочек под руки.

– Идем в дом, – сказала она. – Тут холодно.

Они зашли. Лампы не могли прогнать все тени. Карлотта все еще злилась и боялась, даже девочки это понимали.

– Нам нужно больше света, – сказала она.

Гостиная, в которой они неуверенно стояли, была завалена одеждой Карлотты. На столе лежали какие-то журналы и флакончики с косметикой. Она больше не заходила в спальню. Если ей что-то было нужно, это приносил Билл. Или Джули. Беспорядок как бы иллюстрировал то, что из-за ночных кошмаров повседневная жизнь Карлотты превращалась в хаос.

– Не смотри так, Джули, – сказала она. – У тебя, что, нет других дел?

Джули недоуменно уставилась на нее. Обе девочки ждали. Чего-то. Может, сигнала, что теперь все нормально. Раз Билли вернулся домой. Но сигнала не последовало.

– Ну? – напомнила Карлотта.

Джули ушла в спальню с ощущением, будто сделала что-то ужасное. Она понимала, что мама не виновата. И Ким не виновата. Тогда кто виноват?

Карлотта села в кресло, положила ноги на табурет и закурила. Билли бесцельно стоял в центре комнаты. Ким прошла по коридору в комнату. С Джули будет проще.

– Боже, – тихо прошептала Карлотта. – Я стала очень славным человеком, да?

– Нет, – ответил Билли.

Он сел на край дивана в плохо освещенной комнате и положил ногу на ногу.

– Я не просила отвечать, – сказала Карлотта.

Она курила. Дом затих. Билли не двигался, ждал надвигающегося удара, строил защиту.

– Это все тебя достало, так ведь? – сказала она. – Поэтому ты не вернулся?

Билли не ответил, играясь с пепельницей.

– Признай, – продолжила Карлотта. – Твоя мать спятила, и ты ее стыдишься.

– Я не стыжусь.

– Что? Я не слышу.

– Я сказал, что мне тебя просто жалко.

Он был молчалив и угрюм. Она не могла расшифровать, что творилось в его задумчивой голове. Мышцы предплечий напрягались и расслаблялись, пока он вертел пепельницу. Тени въелись в его глаза, темные впадины скрылись от ее взгляда.

– Ты и вчера пришел поздно, – сказала Карлотта.

– Я был в гараже.

– Нет, не был. Синди осталась до шести.

– Я был в гараже Джеда.

Карлотта отвернулась, затянулась и потушила сигарету. Ее взгляд непроизвольно задержался на красном сиянии затухающего пепла.

– Послушай, Билл, – мягко начала женщина. – Ты мне нужен. Мне все равно, если тебе это противно. Как думаешь, каково мне? Но я же не ради веселья этим занимаюсь. Ты понимаешь?

– Знаю.

– Придется нелегко, Билл. Не убегай от меня. Я первый раз за все время серьезно прошу тебя обо мне позаботиться. Потому что мне больше почти не к кому обратиться.

– Я знаю, мам. Я же извинился.

– Есть Джерри, Синди и ты. Может, доктор Шнайдерман. Вот и все. Я не могу рассчитывать на Гринспанов.

– Я искренне извинился.

– Ладно. Я не сержусь. Просто дай мне свое расписание и придерживайся его. Тебе не нужно сидеть тут постоянно. Мы справимся вместе.

Карлотта улыбнулась ему. В некотором роде он прошел испытание. Принял свою ответственность как мужчина. Билли сидел, скрестив ноги, задумчивый и тихий.

– Ты злишься на меня? – спросила женщина.

– Нет. Просто я работал над твоим «бьюиком». И только поэтому пришел поздно.

– Просто ты нужен был мне здесь, Билл. Я слегка перенервничала, прости.

Билли недолго сидел и смотрел телевизор, затем выключил его и тяжело поднялся. Он на мгновение рассеянно посмотрел на беспорядок в комнате, затем на Карлотту.

– Спокойной ночи, мама, – сказал он и поцеловал ее.

– Спокойной ночи.

Когда Билли лег спать, она подошла к двери спальни девочек. Джули раздела Ким. Теперь они обе лежали в одних трусах на разных кроватях. Карлотта печально посмотрела на них. Через что они проходят? Дети всегда чувствуют за все ответственность. Жизнь превратилась в туннель, который в конце концов поглотил их всех. Она укрыла их одеялами и нежно поцеловала в лоб. Джули улыбнулась во сне.

– Оставь дверь открытой, – попросила Карлотта темноту в комнате Билли. – Ты спишь как убитый.

– Хорошо, мам, – раздался ответ.

Карлотта выключила все лампы, кроме одной – той, что упала. Абажур был закреплен скотчем, проволока выпрямлена, а внутри сияла новая лампочка. Мягкий желтый свет придавал комнате менее мрачный вид. В доме было тихо. Она сняла юбку и блузку, надела ночную рубашку и завернулась в халат. Ждала, пока ее начнет клонить в сон.

«Это моя тюрьма», – подумала она. Одной никуда не пойти. Ночью не уснуть. Темные тени. Изоляция. Поездка на автобусе на курсы, в больницу и домой. Затем снова изоляция. Если бы не Джерри, она бы даже не видела конца. Ее мысли стали менее грустными, более рассеянными, и, наконец, она почувствовала, как ее руки и ноги отяжелели.

Карлотта сняла халат и скользнула под простыни на диване. На ней была голубая нейлоновая ночная рубашка, которую любил Джерри, она всегда надевала ее, когда он приезжал. Рубашка ощущалась на коже как теплое и защищающее воспоминание о нем. Сознание медленно уплывало в поисках пути к сокровищницам сна.

В голове проносились смутные мысли. Она видела Шнайдермана в крошечном белом кабинете. Видела автобус, медленно ползущий к школе секретарш. Были и другие картины. Яркие образы возникали и исчезали у нее перед глазами. Она поплыла вниз.

Сначала был запах. Он хлынул из коридора, как холодная, вонючая, невидимая лава. Волна прокатилась по темноте гостиной и накрыла Карлотту. Сгустилась вокруг нее, затвердела. Холод парализовал конечности. Перед закрытыми глазами вспыхнули яркие огни.

Он усмехнулся. Он надвигался на нее, высоко задирая ночную рубашку. Конечности Карлотты налились свинцом, она не могла подняться. Теперь он прижал ночную рубашку к ее лицу. Он прижал ее, обхватив лицо руками. Какой-то груз, другой вес, удерживал рубашку на месте. Он, высасывающее тепло облако, двинулся вниз, к ее груди.

– Безумие, – прошептал искаженный ветер. – Безумие, безумие…

Карлотта брыкалась. Но ноги отяжелели, лишились сил, словно под водой. Он усмехнулся. Что-то, похожее на руку, невидимое для нее, сжало пальцами мягкий живот.

Она хватала ртом воздух. Она пыталась закричать. Рука, лежавшая на ее лице, затолкала ночную рубашку глубоко в рот. Из ноздрей потекла слизь. Она крутилась из стороны в сторону, ничего не видя.

– Тише, тише, – прошептал далекий голос. – Вот так, полегче…

Ощущение, нечто похожее на боль, но тревожащее, прокатилось через живот к груди, поднимаясь к воспалившимся соскам.

– Аккуратно… Аккуратно… Полегче…

Движение языка. Карлотта яростно подалась вверх, но ее снова грубо прижали к дивану. Нейлоновая ткань была сильно прижата к лицу. Ей показалось, что с другой стороны она увидела цветные огни. Они собирались. Менялись. Снова обирались. В мозгу закружились огоньки. К горлу подступила рвота. Горячая, удушающая, с привкусом кислоты.

– Давай, стерва… поддайся! – прокаркал старческий голос.

Внезапно он оказался внутри, холодный, широкий, грубый стержень, и Карлотта начала терять сознание. Каждый звук становился все более и более размытым, отдаляясь все дальше и дальше, оставляя ее лишь с болью. Бесконечной, пронзительной болью.

– Мммм!

Последовала конвульсия, и он остановился. Карлотта почувствовала ее. Липкую, холодную и вонючую. Волна тошноты несла ее к пропасти. Женщина услышала похабный шепот, грубый и обдувающий шею.

– Вот так… Да… Скажи доктору, что ты сладкая блядь…

Все исчезло. Тяжесть покинула ее тело. Ночная рубашка упала с лица. Карлотта медленно опустила руки. Лицо стало мокрым от пота, кожа покрыта мурашками. Дрожа, она натянула ночную рубашку на свое поврежденное тело. Она не знала, теряла ли сознание. И если да, то надолго ли. Карлотта попыталась закричать. Но у нее не было сил. Она чувствовала себя как сама смерть.

– Билл! – хрипло прошептала она.

Но ответа не последовало. В комнате было совершенно темно. Карлотта поняла, что ее почти не слышно. Она удивилась, что лампа выключена. Это она ее выключила? Билли бы ответил. Карлотта сделала шаг в сторону коридора. И рухнула, думая о Билле. Утром он нашел ее на том же месте.

* * *

Шнайдерман с ужасом смотрел на синяки под ее глазами. Что еще хуже – на панику в ее взгляде. Карлотта не могла успокоиться. Дело серьезное.

Пропал разум, который схватывал все на лету. Остались лишь обрывки, слепо цепляющиеся за любой ответ. Доктор сразу почуял неладное, когда Синди провела Карлотту в коридор. Теперь ему оставалось лишь пытаться успокоить пациентку, разговорить, понять, что случилось.

Карлотта терялась, не в состоянии подобрать слов.

– Было похоже на волну, – сказала она. – Это все, что я помню.

– Почему вы уверены, что это был не сон?

– Я… Нет! Оно было на мне, и я проснулась! Это не мог быть сон!

– Ладно, Карлотта. Что было потом?

– Он держал меня руками.

– «Он»? Карлотта, вы сказали «оно».

– О чем вы?

Шнайдерман наклонился вперед и мягко пояснил.

– Вы сказали: «оно было», а теперь – «он держал меня».

Карлотта смотрела на доктора с ужасом в глазах. Она схватилась за край стула.

– Он, оно… какая разница? – спросила она. – Я не могла дышать! Мне закрыли лицо!

Шнайдерман дал ей белый стаканчик с водой. Ее рука так сильно дрожала, что пришлось помогать ей пить. Казалось, его прикосновение на мгновение восстановило ее мыслительный процесс.

– Спасибо.

– В этот раз он с вами разговаривал?

– Он обозвал меня.

– Как?

– Блядью.

– Вы сказали, что-то было у вас на лице. Вы помните что?

– Гном.

– Гном? Почему вы так говорите? Вы что-то видели?

– Нет. Я… мне просто показалось, что это гном.

Шнайдерману было больно видеть такой регресс. Тревожное состояние было еще хуже, чем в самый первый сеанс.

Карлотта смотрела, как он смотрит на нее. Но временами ее взгляд, казалось, проходил сквозь него. Она потеряла уверенность в себе, в нем, в их совместной работе.

– Он сказал мне поддаться, – безэмоционально продолжила женщина.

– В каком смысле?

– Вы сами прекрасно знаете.

– В сексуальном.

– Да.

В ее голосе звучала горечь. Отвращение переполняло все ее существо. И все же Шнайдерман чувствовал, что в ней включился режим допроса. Он не был уверен, но, похоже, теперь она могла поддерживать диалог.

– Вы поддались? – спросил доктор.

– Что? Да кем вы меня считаете? Я хотела его убить!

– Вы дрались с ним?

– Я же сказала, что не могла. Он прижал меня.

– Но вы сопротивлялись?..

– Я брыкалась.

– Это помогло?

– Он меня пересилил.

– Так.

– Я сдалась.

По венам Шнайдермана полилась волна тревоги. Пока что это были сами зловещие слова, которые он слышал.

– В каком смысле, – уточнил он тихо, – сдались?

– Больше не было смысла сопротивляться. Безнадежно. Никто бы мне не помог.

– Но первые разы вы считали иначе?

– Да. А теперь я знала, что все бесполезно. Я просто… я… ничего не могла! Он слишком сильный.

На нее навалилась какая-то усталость. Очевидно, ей срочно нужно было поспать. Доктор задумался, зачем она ждала обычного часа приема. Ее голос был пустым. Время от времени глаза обретали сверкающий блеск, но все же смотрели из избитого и поверженного тела.

– Вы сильно пострадали? – спросил Шнайдерман.

Карлотта не ответила. Она механически расстегнула блузку. Нагнула голову, обнажая шею. Свежие красные кровоподтеки покрывали шею до плеча. Несколько отметин от щипков. Крошечные следы укусов.

Не нуждаясь в просьбе, Карлотта сняла лифчик, обнажив молочно-белую грудь с голубыми линиями вен, идущих к соскам. Вокруг сосков были ярко-красные и коричневые участки, вдавленные отпечатки маленьких зубов. Шнайдерман на мгновение растерялся. Он знал, что должен был отвести ее к врачу, заставить надеть больничный халат и осмотреть только в присутствии медсестры. Но Карлотта действовала слишком быстро.

– И внизу тоже, – сказала она, опуская юбку и трусы. Когда осмотр закончился, она оделась. Пристально посмотрела на доктора. Он сел в кресло за письменным столом. Старался не показывать своей обеспокоенности.

– Они настоящие, да? – прошептала Карлотта.

– Синяки? Да. Вполне.

– И они не в тех местах, где я сама смогла бы себя укусить, так?

– Да.

– Тогда все реально.

– Я говорил, Карлотта. Синяки и укусы реальны. Ваши чувства реальны. Об остальном мне нужно больше информации, прежде чем я смогу все объяснить. Пока у меня ее нет, есть несколько вещей, которые вы должны сделать.

Карлотта посмотрела на него с сомнением. Ему показалось, что в ее улыбке считывалась толика насмешки.

– Во-первых, – начал доктор, – вам нельзя спать одной. В смысле, без кого-то в комнате. Нападений не будет, если рядом с вами кто-то есть.

– Так вы говорили и про диван.

– Я сказал, это неплохая мысль. Я не говорил, что нападения не могут там произойти.

– Признайте, доктор Шнайдерман. Вы не думали, что они там произойдут!

– Ладно. Признаю. Я думал, так вам будет лучше.

– Значит, вы не так уж умны, верно?

– Послушайте, Карлотта. Что насчет Билли? Он может спать в гостиной? Поставить туда свою кровать? Или раскладушку?

– Наверное.

– Вот, – Шнайдерман протянул ей таблетки. – Примите эти успокоительные. Они не вырубают совсем, но снимают беспокойство, которое бывает не лучше нападений. Принимайте по две таблетки перед сном.

– Если вы думаете, что это поможет, доктор Шнайдерман.

Он не мог не услышать сарказм в голосе.

– Но самое главное, Карлотта, – продолжил доктор, – в четверг будет конференция. Я хочу, чтобы вы пришли.

– Конференция?

– Придет несколько штатных психиатров. Они зададут вам несколько вопросов. Так мы придем к единому мнению относительно вашего диагноза.

– Вы очень напуганы, да?

– Конечно нет. Это стандартная процедура.

– Нет. Вы боитесь потерять пациента.

– Карлотта, я могу показать вам правила клиники. Там написано черным по белому, что каждый пациент проходит через диагностическую конференцию. Таковы правила.

Она выпрямилась на стуле. Несмотря на свое беспокойство, доктор заметил, что гнев направил ее энергию в нужное русло. Если коротко – она снова контролировала свои мысли и речь.

– Ну, – заключила она, – может, они со всем разберутся!

– Определенно. Так во всех отделениях больницы. Мы зовем других врачей для консультации.

Карлотта мгновение молчала. Затем они встали. Шнайдерман видел, насколько она все еще напугана. Она посмотрела ему в глаза, боясь увидеть в них то, в чем была уверена: осуждение.

– Вот, Карлотта. Это моя визитка.

– Что? Вы мне уже давали.

– Нет. Это мой личный номер, чтобы вы могли позвонить в любое время.

Карлотта посмотрела на бумажку. Затем на врача. Улыбнулась и положила визитку в сумочку. Казалось, ее отпустило.

– Спасибо, доктор Шнайдерман. Вы очень добры.

– Конечно, – сказал он. – Пусть Синди отвезет вас домой. Примите горячую ванну. Расслабьтесь. Пораньше уложите детей. И помните, пусть Билли спит с вами. Вам нужно выспаться. Все ясно?

– Да. До свидания, доктор Шнайдерман.

– До свидания.

Шнайдерман чувствовал себя измотанным. Зачем он дал ей свой личный номер? Это ведь неправильно. Почему она застала его врасплох? Зачем он нарушил правила, чтобы восстановить ее доверие? Не думал ли о ней в эту секунду, как о женщине, а не как о пациенте?

Шнайдерман проклинал себя даже за такое мизерное нарушение… чего? Этики? Конечно нет. Дисциплины. У него началась небольшая паника. Им завладел инстинкт. Вот что его беспокоило.

Шнайдерман был в замешательстве. Нужно тщательно обдумать то, что он сделал и почему, и убедиться, что такое никогда не повторится.

8

Моран, Карлотта Алиша Дилворт. Родилась 12 апреля 1944 года. Пасадена, Калифорния. Пресвитерианка, неверующая. Переболела в детстве: ветряная оспа, эпидемический паротит, корь. Проблемы в школе: нет. Нарушения закона: нет. Адрес проживания: 212 Кентнер-стрит, западный Лос-Анджелес, Калифорния.

Занятость: на социальном обеспечении округа Лос-Анджелес. Детское пособие. Школа подготовки секретарских кадров, обучение также оплачивается фондом социального обеспечения округа Лос-Анджелес.

Брак: 1960, с Франклином Мораном, продавцом запчастей для подержанных автомобилей и профессиональным мотогонщиком. Неуравновешенная личность. Алкоголь, наркотики, вспыльчивость. Жестокое отношение. Скончался в декабре 1962 года от травм, полученных в результате несчастного случая на гоночной трассе. Один сын – Уильям Франклин Моран.

Гражданский брак с Робертом К. Гарреттом, Ту-Риверс, Невада, 1964. Владелец ранчо. Умер 6 апреля 1974 от сердечной недостаточности. Две дочери – Джулия Элис (1969 г. р.) и Кимберли Энн (1971 г. р.).

Диагностированные ранее психические заболевания: нет.

Галлюциногены: нет. Алкоголизм исключен. ЭЭГ: нарушений нет. Эпилепсия и т. д.: нет.

Мыслительные процессы: в норме. Восприятие реальности: в норме. Память: отличная. Нехарактерные ассоциации: нет. Небольшое сглаживание аффекта при обсуждении симптомов. IQ: 125. (WAIS)

Появление симптомов: октябрь 1976.

Симптомы: слуховые и обонятельные галлюцинации; соматический бред (сексуальное насилие, проникновение); возможные суицидальные импульсы; множественные ушибы, царапины, незначительные повреждения на груди, бедрах, пояснице; тревожные, панические реакции; общая враждебность; за исключением отдельных приступов, отчуждения от реальности нет.

Предварительный диагноз: психоневротическая реакция истерического типа.

Гэри Шнайдерман нервно сидел в тесном кабинете своего руководителя. Доктор Генри Вебер еще раз просмотрел страницу и молча бросил листок на стол. Он энергично раскурил свою трубку от огромного пламени из полупрозрачной зажигалки.

– Ну, Гэри, – сказал доктор Вебер, – и почему это не могло подождать до четверга?

– Я хотел обсудить дело до конференции. Некоторые детали неясны.

– Понимаю.

Шнайдерман прочистил горло. Грубоватое лицо доктора Вебера с морщинами вокруг глаз и подбородка сочувственно наблюдало за ним. Советоваться со старшим психиатром всегда бесценно, но это же загнало Шнайдермана в тупик. Доктор Вебер требовал точности. Это изнурительно, но именно поэтому Гэри поступил в Университет Западного побережья.

– Эти увечья, – начал Шнайдерман, – они достаточно сильны, и я задумался, не признак ли это психотического самоистязания.

– Возможно, это истерия. Она вызывает царапины, слепоту, выпадение волос. Я встречался с открытыми язвами и потерей чувствительности в пальцах рук и ног. И все от самовнушения.

– Но явные синяки? Укусы и проколы?

– Конечно.

– Хорошо, если так, сэр. От мысли, что она режет себя ножом…

– Она выражает телом то, что не может никак иначе. Закипает изнутри.

Шнайдерман ощутил неимоверное облегчение. Затем взял свой блокнот и быстро пролистал. Он нашел то, что искал.

– И есть еще кое-что странное, – сказал Гэри. – В ее личной истории. Я надеялся, вы сможете прояснить. Найдете какую-то закономерность.

– Что там?

– Это случилось после смерти Франклина Морана. Она вернулась с младенцем в Пасадену. В этот же год снова сбежала. На этот раз в городок в Неваде.

Доктор Вебер внимательно слушал. Он наблюдал, как дым из трубки лениво поднимается и расходится под потолком. Шнайдерман пытался взглянуть на обстоятельства дела глазами своего руководителя.

– Она работает официанткой в кафе. Знакомится там с вышедшим на пенсию владельцем ранчо по имени Роберт Гарретт. Намного старше. Шестьдесят четыре. Переезжает к нему.

– Сколько ей?

– Девятнадцать.

– И что она делает, приглядывает за ним?

– Нет, она спит с ним. У нее от него две дочери.

– Что было потом?

– Он умер, – сказал Шнайдерман. – Естественной смертью. Это было во время весеннего паводка. Ее второй погибший мужчина. Но на этот раз она заперта в крошечной хижине. На улице холодно. Она не может выбраться. Дороги залиты водой. Они изолированы. Трое детей, двое – младенцы. И он просто лежит там мертвый.

– Я не понимаю, к чему ты клонишь, – нахмурился Вебер.

– Понимаете, эти нападения сопровождаются запахом гниющего мяса.

Доктор Вебер посмотрел в глаза Шнайдермана и покачал головой. Его не убедили.

– Но это такая прямая связь, – настаивал Шнайдерман.

– Вот именно. Но в бессознательном редко существуют прямые связи. Может, время от времени что-то пробирается в символику сновидений. Но подобные теории почти никогда не правдивы.

– Но поймите, она боготворила эти отношения. Подавила все негативные аспекты, хотя их не могло не быть. И теперь…

– Забудь, Гэри. Может, связь и есть. Но сейчас надо думать об общей модели поведения.

– Да, сэр.

Шнайдерман вздохнул.

– Послушайте, Гэри, – продолжил доктор Вебер, – зачастую это очень старые проблемы. Настолько, насколько возможно, детский невроз. Что-то очень фундаментальное. Он может проявляться по-разному, но виден во всех ее отношениях.

– В каком смысле «виден во всех ее отношениях»?

– Ну, подумайте о том, что вы мне сейчас описали. Тот подросток, с которым она сошлась. Типичный ребенок-переросток. Они играют в секс. Затем старик. Это безопасный секс, Гэри. Она постоянно избегала настоящего.

– У нее трое детей.

Доктор Вебер отмахнулся от возражения.

– Дети появляются не от секса. Не от настоящего. Хотите гипотезу? Вот вам гипотеза. Она мастурбирует. И все. Весь этот цирк, который она придумала, скрывает то, что делает каждая маленькая девочка.

– Но зачем доходить до таких крайностей, чтобы…

– Именно это тебе и надо выяснить.

Доктор Вебер улыбнулся. Шнайдерман увидел Карлотту в другом свете. Теперь перед ним предстала полная, измученная личность – маленькая девочка в женском теле.

– Конечно, – добавил доктор Вебер, – это лишь гипотеза. Правда может оказаться совершенно иной. Поэтому в психиатрии никогда не скучно.

Шнайдермана всегда поражало, как доктор Вебер умел находить юмор в таких ситуациях. Интересно, придет ли время, когда он сам станет таким стойким или научится надевать жесткую маску?

– Возможно, сэр, – ответил Шнайдерман. – В любом случае, она вернулась с детьми в Лос-Анджелес.

– В Пасадену?

– Нет. Она не общается с матерью. Отец уже умер. Сердечный приступ. Она живет в западном Лос-Анджелесе.

– И живет до сих пор? – спросил доктор Вебер.

– Да, сэр. Работала в ночных клубах. Завела парочку парней. Ничего серьезного.

– Проституция?

– Нет, сэр.

– Вы уверены? Вы когда-нибудь встречали с проститутку?

– Я?

– Тут есть кто-то еще?

– Кажется, нет.

– Почему вы так смутились? Либо да, либо нет.

– Я никогда не говорил с проститутками, сэр.

– Тогда вы не знаете, платили ли Карлотте за секс.

– В ней осталось воспитание из Пасадены. Ведет себя как леди, не отдавая себе в этом отчета. Не думаю, что она стала бы спать за деньги.

– Ладно. Может, вы и правы.

– В прошлом году она познакомилась с Джерри Родригесом. Уравновешенный, амбициозный человек. Самообразован. Работает на быстро развивающуюся фирму. Финансы и недвижимость.

– Это серьезные отношения?

Шнайдерман тихо прокашлялся. Руководитель снова пристально за ним наблюдал.

– Похоже, есть какие-то осложнения, – ответил Гэри. – Самые серьезные – между Джерри Родригесом и сыном Карлотты, которому сейчас пятнадцать. Они сильно спорили, даже пару раз дрались.

– Треугольник, – заключал доктор Вебер.

– Именно. Проблема в том, что когда он приезжает в город, то живет с ней.

– И спит?

– Да.

– Удобно.

– В последний раз они с сыном подрались. Это почти стоило им отношений.

Доктор Вебер медленно повернулся в кресле. Казалось, он ждал, пока Шнайдерман что-то поймет, но тот только сидел и чувствовал себя идиотом.

– Это случилось до первых симптомов? – спросил доктор Вебер.

– Да, сэр. Затем он уехал из города. Пообещал все обдумать.

– Видите? Это поворотный момент для Карлотты. Именно такая ситуация и может спровоцировать срыв.

Шнайдерман наблюдал за доктором Вебером. Пожилой мужчина, казалось, радовался своему открытию.

– Этот Родригес, – продолжил доктор Вебер, – зрелый мужчина. Он хочет отношений. У Карлотты закончились игры. Закончились притворства с детьми и стариками. Столкнувшись с реальностью, она сдалась. Вернулась к детскому.

Шнайдерман видел ситуацию все более ясно. Доктор Вебер подталкивал его к свету.

– Мой единственный совет, – заключил доктор Вебер, – быть мягким. Не навязывайте ей ничего. По любой причине.

– Да, сэр.

Шнайдерман внезапно осознал, что в комнате невыносимо жарко. Его рубашка промокла. Он почувствовал слабость. Вдобавок ко всему, крошечный кабинет заволокло табачным дымом, и ему захотелось выйти, пробежаться по пляжу, прочистить легкие и забыть напряжение последних двух недель.

Шнайдерман встал и собрал свои записи. У него сложилось впечатление, что доктор Вебер хотел что-то сказать, но воздерживался.

– Это все, доктор Вебер?

– Не перенапрягайтесь, Гэри.

– В каком смысле?

– Слышал, вы пытались отдать другому врачу одного из пациентов. Это возможно в вашей программе, но нежелательно. Вам нужно учиться на разных делах. На разных проблемах.

– Да, сэр. Я подумаю.

20:40, 15 ноября

Карлотта сидела на холодных цементных ступеньках перед домом. Ночь была тихой, гнетущей и все еще пахнущей дневным смогом. Черные листья шелестели рядом с фонарем на крыльце, отбрасывая тени на ноги. Вдалеке послышалась детская беготня, затем наступила тишина.

Ее собственное детство казалось сном, таким далеким, что его словно и не существовало. Бледная девочка, испуганная тенями, которые отбрасывало солнце на темно-зеленые ковры. Бегущая по розовому саду, яркому и блестящему, с острыми шипами. Ни высокий мужчина в доме, ни нервная женщина в саду не говорили с ней. Они лишь искаженные, нематериальные тени. Карлотта почувствовала, как в ней снова поднимается страх, после стольких лет.

Ее сломала именно бедность, превратила во что-то простое и сильное. Придуманное больше ее не пугало. Мужчины, работа и одиночество. Жизнь была очень простой. Так почему сейчас вернулся старый страх?

Потому что теперь в ее жизни снова что-то исказилось. Что-то нематериальное, но более могущественное, чем она. Карлотта водила пальцем по сколам и трещинам в цементе. «Вот что повторяется», – подумала она.

– Мамочка!

Джули выбежала из дома, замерев рядом с Карлоттой.

– Он обижает Ким!

Они побежали внутрь. Там Ким ползла по коридору. С ее губ стекала кровь.

– Я упала, – захныкала Ким.

– Неправда! – сказала Джули. – Он толкнул ее! Она стояла в ванной, и он…

Карлотта подняла Ким, чтобы укачать на руках.

– У нее скололся зуб, – сказала Карлотта.

Ким кашляла и давилась, и Карлотта стерла кровь с ее подбородка. Затем прижала к себе.

– Все хорошо, Джули, – добавила Карлотта. – Где Билли?

– Это не он!

– Тогда кто?

– Он!

Карлотта посмотрела на Джули. Она узнала ту же испуганную гримасу, что отражалась и в зеркале на ее собственном лице. Неужели Джули тоже заболела? Карлотта заразила каким-то странным образом своих детей?

– Иди, сядь рядом с мамой и Ким, – попросила она.

Карлотта вытерла остатки крови с губ Ким. Та казалась до ужаса уставшей. Она погрузилась в дрожащий, измученный сон.

– Почему ты говоришь…

Но она отчетливо ощутила это в комнате. Давление в атмосфере. Едва ощутимый запах. И она была полностью в сознании.

– Ты чувствуешь запах, Джули?

– Он вернулся, мама!

– О Господи!

Послышался щелчок. Карлотта повернулась. Окно закрылось. Или захлопнулось само?

– Где Билли? – прошипела она, схватив Джули за руку.

– Мне больно, мам!

Карлотта почувствовала растущий холод в позвоночнике, проникающий в мозг. Она услышала звук скрипящих балок, металлический стон. Затем встала, прижимая Ким к груди.

– Билли!

Воздух словно высосали. Кожу покалывало. Волоски на руках встали дыбом. Она медленно пятилась к кухонной двери.

– Билли!

Дверь в гараж резко затряслась.

– Эй, мам! Открой! Это я!

Карлотта схватила Джули. Она не помнила, чтобы закрывала дверь в гараж. Ее никогда не закрывали. Внезапно тени вокруг женщины заколыхались.

– Ха-ха-ха-ха-ха!

– Мам!

Одеяло и простыня сползали с дивана. Для нее. Карлотта потянулась к ручке кухонной двери. Но, как в кошмаре, та тоже была заперта. Она пыталась нащупать защелку.

Внезапно раздался звук бьющегося стекла. По полу разлетелись осколки, ближе к тому месту, где стояла Карлотта. Словно живая волна стекла. Появилось ощущение присутствия тела. Оно схватило ее за руку.

– Мамочка! – закричала Джули.

Карлотту грубо потащили к дивану. Она повернулась, но ее руку заломили за спину. Она брыкалась, но ее бросили на диван.

– Билли! О господи… он меня схватил!

Билли вбежал из коридора. Его предплечье было порезано во многих местах. Он наблюдал, как мать корчилась, отбиваясь ногами от невидимого нападавшего. Он прыгнул вперед, схватил ее за плечи, попытался стащить. Но внезапно мама оказалась невероятно сильной. Билли не узнавал искаженную гримасу на ее лице.

Охваченный паникой, он уперся ногами в пол.

– О Господи! Он схватил меня… Билли… я умру…

Билли попытался схватить ее обеими руками. Но она вывернулась из его хватки. Она яростно боролась. Девочки кричали. В комнате вдруг стало холодно. Но Билли ничего не видел.

– Спаси меня… Билл! Спаси меня…

Он подался вперед со слезами на глазах. Начал размахивать руками в воздухе рядом с ней. Ничего! Он кричал изо всех сил. Но Карлотта не останавливалась. Ее лицо скорчилось от боли.

– Смотри, мам! Я его прогоняю! Видишь? Я его отталкиваю!

Билли колотил кулаками воздух. Поднял ужасный шум. Карлотта скатилась по стене, дрожа и сливаясь с тенями.

– О, Билл… так плохо еще никогда не было! Он такой сильный…

– Кричи! – заорал Билли Джули. – Мы его отпугнем! И ты, Ким!

Девочки кричали, размахивая руками, не понимая, что еще делать.

– Громче!

Дети прыгали, сеяли бедлам, подстегиваемые страхом и истерикой, отбрасывая резкие тени на ковер перед Карлоттой, которая прижималась спиной к стене, ее глаза остекленели и почернели.

– О, Билл, – прошептала она, – я боюсь! Он убьет вас! Он слишком силен!

Затем Билли повело в центр комнаты, он крутился и вертелся, как кусок картона на ветру.

– Билл!

– Мамочка!

Казалось, его что-то било. Он закрыл глаза руками. Присел, затем опустился на колени, стараясь защититься.

– Билл!

Удары сыпались на его бок, и с каждым Билли опускался все ниже.

– Подсвечник!

Билли поднял взгляд. На мгновение все, даже девочки, застыли в тишине. Подсвечник завис в воздухе, почти в пяти футах над полом. Он не поднимался и не падал, просто висел на месте. А затем с убийственной скоростью обрушился на него. Билли вскинул руку перед лицом. Подсвечник ударил его по левому запястью, послышался треск.

– Билли!

Парень встал, его глаза сверкали в бреду, волосы были всклокочены и растрепаны. Его тело двигалось странно, сердитыми рывками. Бесполезная рука свисала вдоль тела. Лицо исказилось от боли.

Билли взял лампу со стола и начал размахивать перед собой из стороны в сторону.

Тени с ревом метались по стенам, как искаженные, длинные, черные существа, раскачиваясь высоко над ними. Карлотта увидела ломаные черты освещенного снизу лица, у ноздрей змеились неестественные очертания.

– Я тебя не боюсь! – закричал Билли пустой комнате. – Уходи! Сволочь! Отстань от нас!

– Билл… не надо! Он убьет нас всех…

– Проваливай! – заорал он. – Тебя тут не ждут!

– Хватит, Билл!

– Видишь? – повернулся парень к Карлотте, его лицо раскраснелось, а глаза горели. – Он ушел! Испугался!

Карлотта неуверенно подошла к сыну. Его тело дрожало, словно лист. Ей пришлось посадить его на стул.

– Ма, его надо прогнать! Здесь и сейчас!

Он говорил хрипло, почти со стоном. Карлотта боялась, что он больше не будет прежним.

– Ш-ш-ш…

– Я не боюсь, ма! Он меня не убьет!

– Ш-ш-ш…

– Сволочь!

– Билл…

– Скотина! – кричал Билл в темноту. – Сукин сын!

Медленно он осознал, что девочки смотрели на него так же, как однажды смотрели на Карлотту.

– Все хорошо, Билли, – плакала Джули. – Он ушел.

Он застонал, накрыл лицо рукой, убрал, съехал на стуле, откинул голову назад и снова застонал.

– Ох, мам! – плакал Билли. – Нам надо держаться вместе!

Карлотта вытирала слезы. Прижала палец к его губам. Гладила по волосам. Билли медленно успокаивался. Они смотрели друг другу в глаза и оба не понимали, что произошло.

– Твоя рука, – мягко сказала Карлотта.

– Все хорошо.

– Нет. Она сломана.

– Это подсвечник сломался. Видишь? Я могу шевелить пальцами.

Он болезненно подергал пальцами перед ее лицом.

– Что случилось, Билли?

– Не знаю, мам, – тихо ответил он.

В доме воцарилась мертвенная тишина. Никто из четверых не знал, что происходит. Карлотта видела, что ее болезнь распространяется на всех членов ее семьи, как отвратительная зараза. И она чувствовала свою вину. Она привела детей к той же пропасти. Теперь все дышали этим зараженным воздухом.

Карлотта намочила руку Билли ледяной водой и туго забинтовала запястье. Утром они пойдут к врачу. Она не осмеливалась говорить о том, что произошло. Не осмеливалась спрашивать Билли. А если он уже не знает, что реально, а что нет?

Они легли в гостиной. Билли завернулся в зеленое одеяло. Девочки прижались к Карлотте на диване. Никто не спал. Невозможно было отличить реальность от галлюцинаций. Стены вокруг Карлотты рушились от страха перед безумием. О чем они все думали, слишком напуганные, чтобы сказать вслух?

– Теперь ее сын тоже чувствует это, – сказал Шнайдерман.

Доктор Вебер кивнул, наклонился вперед к писсуару и задумался. Белый фарфор отражал его лицо, металлические трубы сверкали над головой.

– Folie à deux, – сказал доктор Вебер. – Безумие двоих.

Шнайдерман стыдился того, что так помешал доктору Веберу. Но такие разговоры были нормальными. Грубоватая, мужская манера соответствовала его чувству юмора. Его забавляло видеть смущение ординаторов.

– Как думаете, мне привести мальчика? – спросил Шнайдерман. – Узнать, что творится в его голове?

Доктор Вебер покачал головой.

– Он скажет то же, что и его мать. А что он еще может? «Заприте мою маму, она спятила»?

– Нет, но…

– Так для нее только подтвердится реальность этого бреда. Она быстро поймет, что у нее есть подтверждение свидетеля. Тебе от этого будет только тяжелее.

– Да, но… доказательств того, что это нечто существует независимо от нее, становится все больше. Прошлой ночью разразился настоящий ад, и сын был в главной роли. Даже девочки участвовали в этом наваждении.

– Folie à trois, folie à quatre, – подтвердил доктор Вебер со странной улыбкой на губах. – Дети защищают мать. Поддерживают ее. Конечно. Семейные связи прочнее любых на свете. Очень трогательно, как дети сделают все, чтобы защитить родителя.

Шнайдерман на минуту задумался.

– Это не опасно? Для детей? Проходить через такое? Ее сын повредил запястье во время вчерашнего припадка.

Вебер покачал головой.

– Если я правильно понимаю ситуацию, то нет. Ведь если у детей есть реальные причины для заблуждений, проблема появилась гораздо раньше, чем истерия матери. Тогда и лечить их надо соответственно. Но, похоже, это прямой ответ Карлотте. Она требует от них поддержки. Ей это нужно, чтобы сохранить эго. Она ужасно боится изоляции, которая приходит с безумием. Так что в некотором смысле эта поддержка со стороны детей, какой бы странной ни казалась, даже намного лучше, чем полное неприятие.

Шнайдерман вздохнул.

– Ладно, – сказал он. – Это успокаивает.

– На Кентнер-стрит какое-то время будет жутко. Но я думаю, если матери станет лучше, дети быстро вернутся к прежним отношениям. Сам понимаешь, мама болеет. Дети очень боятся. В детстве это ужасно. Но, – продолжил доктор Вебер, приглаживая волосы вниз и смотря на себя в зеркале, – вот, что главное. Надо убедиться, что у детей нет других причин для такого поведения.

– Боюсь, я вас не понимаю, доктор Вебер.

– Ничего определенного. Но, например, может, у Билли есть свой мотив для поддержания иллюзий? Может, их отношения не так хороши, какими кажутся?

– Интересная мысль.

Доктор Вебер повернулся.

– Билли – единственный мужчина в доме и, возможно, сексуально активен. Такого не было пару лет назад.

– Да. Сыну пятнадцать.

– Может, парень так пытается выразить чувства. Этот Родригес, более сильный сексуальный соперник, грозится въехать к ним. Может, так сын говорит: «Видишь, мам? Я могу позаботиться о тебе сам. Я с тобой. А тот другой, он ничего не понимает». Это не может сильно застопорить дело, но все же весомое осложнение.

– Да, сэр. Я подумаю. Отличная теория.

– С другой стороны, – закончил доктор Вебер размеренным тоном, – может быть, Карлотта совсем не такая, какой ты ее видишь.

23:05, 16 ноября

Вдоль Кентнер-стрит тускло светились уличные фонари. В тумане они излучали жесткий синий свет.

В густой дымке клубилась влага. Небольшие цепочки капель впадали в более крупные, и от этого чувствовался холодный запах далекого моря.

– Нет смысла спать здесь, – сказала Карлотта. – Больше нет.

Она указала на диван.

– Да, – ответил Билли. – Наверное.

– В смысле если он захочет вернуться, то вернется. Так ведь?

– Пожалуй.

Карлотте отчаянно нужно было узнать, что видел Билли. Что он чувствовал прошлой ночью. Но она до ужаса боялась даже спросить.

– Доктор сказал мне спать на диване. С кем-то рядом.

– Но тебе и там стало плохо.

«Стало плохо», – подумала Карлотта. Билли считал это болезнью. Она посмотрела на сына. Тот отвел взгляд. Что-то скрывал. Или и сам не знал, что думать.

– Теперь можно спать и на кровати. Там удобнее. Если уж все равно станет плохо.

– Да, – тихо отозвался Билли.

– В чем дело, Билл?

– Я не знаю, что происходит, мам.

Эта простая правда пронзила сердце Карлотты. Они оба застряли в этой смертельной неоднозначности. Никто не знал, где реальность.

– А что там доктор? – спросил Билли. – У него есть идеи?

Карлотта покачала головой.

– У него много идей, – сказала она. – Но ничего не сходится.

– Тогда спи в своей кровати, мам. На диване происходит то же самое.

Сердце Карлотты ушло в пятки. Шнайдерман ошибался насчет безопасности дивана, и теперь ей остается лишь мириться со всем, что готовит будущее. И попытаться выжить.

– Я возвращаюсь к тому, с чего начала, – сказала она.

Карлотта собрала с дивана одеяла. Билли наблюдал, как она прошла в свою спальню. Не говоря ни слова, он взял подушки в охапку и последовал за ней. Карлотта открыла дверь ногой. Внутри было холодно.

– Все выглядит так же, – пробормотала она почти себе одной.

– Тут холодно.

– Билли, если я кое-что спрошу, ты обещаешь ответить правду?

– Конечно.

Карлотта опустила одеяла на не заправленную кровать и напустила небрежный вид. Она включила лампу, свет мягко осветил ее лицо. Затем посмотрела на Билли, ее глаза терялись в темноте. В ее взгляде отражались грусть, смущение и ожидание ответа.

– Ты вчера чувствовал какой-то запах?

– В гостиной? Нет, мам. Я ничего не помню.

– Ты же будешь честным? Несмотря ни на что?

– Да.

– Ладно. Мне просто надо кое-что переварить.

Карлотта села на край кровати, потерявшись в мыслях. Билли передал ей пепельницу. Она постучала сигаретой по запястью, но не зажгла.

– Но ты же чувствуешь сейчас, да? – спросила она.

– Я… я не знаю, мам.

– Как ты можешь не знать?

– Я запутался, мам. Я знаю, что ты чувствуешь. Иногда мне кажется, что и я тоже. Но возможно, все это только потому, что ты мне об этом сказала.

– Так ты не знаешь? Сейчас?

– Мне кажется, что чувствую. Я…

– И что это за запах?

– Сама знаешь.

– Какой?

– Человеческий. Запах кожи. Грязной.

Карлотта убрала сигарету в пачку трясущимися пальцами. Билли считал, что это человеческий запах. Ей даже не приходило это в голову.

Окна стали абсолютно черными. Крошечные струйки тумана стекали по внешней стороне стекла. Карлотта наблюдала за движением света в воде. Затем медленно повернулась обратно к Билли.

– Может, стоит вернуться к Синди, – предложила она.

– Они нас не примут, мам. Джордж будет в бешенстве.

– Возможно. Может, ты и прав. Я уже не знаю, что делать.

Билли неловко стоял над ней, его тело выделялось в странном свете из окна. Карлотта никогда не чувствовала себя такой одинокой.

– Хочешь, я останусь с тобой? – мягко спросил Билли.

Карлотта улыбнулась. Только в этой улыбке не было радости. Просто грустная, совершенно безнадежная улыбка, которая разбила сердце Билли.

– В прошлый раз мы его прогнали.

– Ты самое дорогое, что у меня есть, Билл. Я не хочу, чтобы ты пострадал.

Парень не понимал, что она имела в виду. Все было так запутано. Он боялся даже поцеловать ее на ночь. Билли ушел; шаги слабо отдавались из его спальни.

Туман сгустился в мелкий дождь, а затем рассеялся. Карлотта разделась, ее фигура отбрасывала на стену длинные продолговатые тени. Билли открыл дверь своей комнаты. Он заметил, что мама оставила дверь открытой. Видел ее тени, колышущиеся на стене.

«Ответа нет», – подумала женщина. Ни от доктора, ни от Билли. Никакой рациональной поддержки. Подвешенный между двумя одинаково мрачными альтернативами, ее разум застрял в беспорядочных, несвязных мыслях. Случилось это на самом деле или нет?

Карлотта спала со включенной на столе лампой. Поэтому удивилась, когда проснулась посреди ночи в полной темноте.

– Билл?

– Ш-ш-ш-ш-ш.

Не успела она издать и звука, как холодная рука зажала ей рот. Карлотта вырывалась, но ее ногу схватили, а руки прижали по бокам.

– Ш-ш-ш-ш-ш.

Ее придавили. Край кровати прогнулся от веса. Ее глаза расширились в ужасе. Но там ничего не было. Бедро похолодело. Ледяное поглаживание. Она начала резко брыкаться.

– Ш-ш-ш-ш-ш.

Палец нежно очертил ее грудь.

Карлотта сильно закрутила головой, задыхаясь. Рука сильно прижала ее волосы ко лбу. Предупреждение. Ей нельзя было кричать. Секунду ничего не происходило. Полная тьма, в которой ничего не видно, даже ближайшую стену.

– Кто ты? – прошипела Карлотта.

Она почувствовала, как пальцы спускаются по ее животу.

– Откуда ты взялся? – выплюнула она.

– Ш-ш-ш-ш-ш.

Ее ноги раздвинули. Аккуратно. Что-то придерживало ее ноги. Рядом с бедром оказалось что-то, не похожее на палец. Воздух расслабился. Как будто потеплел. Волоски на ее руке зашевелились, затем всю кожу начало покалывать бесчисленными иголочками.

– Кто ты?

Карлотта дышала с трудом, воздух из легких вырывался большими выдохами.

В темной спальне ей показалось, что она видит себя в зеркале. Но потом поняла, что воздух перед ней становится прозрачным. Он светился. Над полом перед ней начал подниматься пар.

– Боже мой! – прошептала женщина.

Оно застыло, превратившись в вещество, похожее на дым, но более плотное. От него исходил холодный, липкий зеленый свет, смертоносный.

– Ш-ш-ш-ш-ш.

Мускулы – предплечье – словно зашипели в воздухе, рвано и хрипло, пар расширился, затем засветился. Ее тело окрасило зеленым, бедра затерялись в новых тенях.

– Ш-ш-ш-ш-ш.

Шея… широкие плечи… вены… выпирающие… уши…

Карлотта отползла к изголовью кровати, старясь спрятаться в тени.

– Ш-ш-ш-ш-ш.

Лицо, смотревшее на нее сверху вниз, похотливо улыбалось.

Стены вокруг них обоих засветились. Казалось, они расширялись, пока Карлотта не потеряла ощущение пространства, глубины, остался только растущий, перекатывающийся свет, который был перед ней чем-то большим, чем просто свет. Она начала бредить. Жарко. Тяжело. Пусто. Дыхание перехватило.

Тень ноздрей, раздутых от восторга при виде нее… жестокие губы… глаза… глаза… раскосые глаза… миндалевидной формы… сверлили ее насквозь… смотрели похабно… знали все о Карлотте…

Его длинный палец на ее губе. Он стал целым.

– Ш-ш-ш-ш-ш.

Она безмолвно, дрожа, поползла по кровати, не понимая, где она и куда направляется. Затем конечности ей отказали, стали как резиновые, и она попыталась позвать, но не смогла произнести ни слова. Ее тело было горячим и красным.

На талию легла рука. Мягко повернула, как цветок. Казалось, в ее мозгу вращались галактики. Повсюду было зеленое тепло. Она вжималась в него, растворялась в нем с невообразимой силой, пока не перестала существовать.

– Оооооооооо.

– Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш.

По позвоночнику пронеслась черная дрожь отвращения. Сознание ее покинуло.

Утром Карлотта лежала обнаженная, поперек кровати. Дверь все еще была открыта. У нее не было сил подняться. Постепенно за пределами спальни начали подниматься звуки дня. Она услышала, как за стеной Билли зашевелился в своей комнате. Карлотта открыла глаза. Медленно села на край кровати. Окна были сухими, в разводах грязи со вчерашнего вечера.

Карлотта пошла в ванную, закрыла дверь и приняла душ. Она мылась почти час.

В среду, 17 ноября, Шнайдерман чувствовал тревогу. Он передал одно из своих дел другому ординатору. Теперь у него было больше времени на Моран, и он откопал интересный исторический материал. У целых полков солдат бывали одинаковые галлюцинации. Старики разговаривали с лошадьми по дороге на похороны. Галлюцинации в периоды стресса бывали у самых разных людей. Но способность мыслить здраво всегда возвращалась. Нарушения восприятия реальности не ломали функционирующее эго. И когда Карлотта так и не пришла в тот день, а Шнайдерман позвонил в школу секретарей и узнал, что она не посещала занятия целую неделю, его начало одолевать смутное предчувствие.

Он позвонил Карлотте домой.

– О, доктор Шнайдерман, – сказала она. – Видимо, я пропустила наш сеанс. Даже не знаю, что случилось…

В ее голосе было что-то неприятное, размытое, словно она не отдает себе отчета в том, что говорит. Последовала пауза.

– Вчера я спала в кровати. Спать на диване уже не имеет смысла после того, что было с Билли, и вот я проснулась, а он был на мне…

– Вы в порядке?

– Да… я… я просто не знаю, что делать…

– Где Билли?

– А, он здесь. Не пошел сегодня в школу…

– Ясно. Вы хотите приехать в больницу?

– Нет. А какой смысл? Чем это поможет?

Шнайдерман попытался представить, как она сидит, схватившись за телефонную трубку и силясь вспомнить, кто она, а Билли смотрит на нее с другого конца комнаты.

– Карлотта… Вы можете рассказать, что случилось?

– Да. Ну, я рассказала Билли, так что… но это все так…

– Вам нечего стыдиться. Все равно, что рассказать сон.

– Да… но я… он… я его видела.

– Вы его видели?

– Боже! Да…

– Физически? В смысле, вы… что… вы можете описать то, что видели?

– Могу, доктор Шнайдерман. Это было… невероятно…

Шнайдерман попытался подавить свое нетерпение. Теперь она придала видимую форму своим иллюзиям. Укрепила их, чтобы отрицать их стало еще труднее. Шнайдерман не мог не оценить упорства, с которым она цеплялась за галлюцинации.

– Как он выглядел, Карлотта?

– Высокий… шесть футов…

– Почему вы так уверены?

– Он почти задел головой дверь… значит, он выше, почти семь футов, и… – она замялась.

– Что?

– Это был китаец…

– Китаец?

– Да. У него были узкие глаза, высокие скулы… такое лицо. И тогда я подумала, что он наверняка китаец.

– Почему не кореец? Не японец?

– Я не знаю, кто он, доктор Шнайдерман. Я говорю лишь то, что вижу.

– Конечно. Конечно. Что еще?

– У него были голубо-зеленые глаза. Он был очень мускулистым, на шее выступали вены, как у атлета…

– Что на нем было надето?

– Ничего.

– Он был голым?

– Абсолютно…

– Он был сексуально возбужден?

– Он… ну, не совсем… что-то между…

– Да. Я понимаю.

– Он… ну, понимаете… был очень большим. Это напугало меня сильнее всего.

– Да. Понимаю.

– Он постоянно повторял: «Ш-ш-ш-ш». Типа того. Шипел. И прижимал палец ко рту. Будто показывал мне секрет.

– То есть себя?

– Да. Именно. Он показывал мне себя.

– Как думаете, почему он так поступил?

– Потому что я его попросила.

Шнайдерман замолчал. Он вслушивался в каждое слово, пытаясь уловить смысл того, что крылось за словами. Иногда он чувствовал, что она, как энергичная личность, срывает маски и берет на себя контроль, а иногда отдаляется, оставляя только свои слова.

– Ну, – сказала женщина, – я не просила. Я как бы крикнула: «Кто ты? Что тебе надо?» Вроде того…

– Понимаю. Так бы поступил каждый.

Последовала длинная пауза. Шнайдерман облизал губы. Было очевидно, что это не все. Но она хотела, чтобы он вытащил это сам.

– И что было потом? – спросил доктор.

– Потом он подошел к моей кровати… и…

– И совершил там половой акт?

– Да. Полный. А потом я… я как бы потеряла сознание. Это было уже слишком. Я растворялась в свете, в свете, которым был он сам, таком зеленом и холодном. Видимо, я отключилась…

– Как вы себя чувствуете?

– Выжженной. И грязной, телом и душой, испорченной…

– Да, Карлотта. Я понимаю. Конечно. Это очень тяжело. Вы не хотите приехать в больницу?

– Нет, я не хочу никого видеть. Мне нужно взять себя в руки…

– Я могу прислать машину. Или сам приехать.

– Нет, я не хочу вас видеть… пока что…

– Но вы придете завтра?

– Завтра?

– Да. Завтра конференция.

– Что?

– Я вам объяснял, что в четверг будет конференция. Мне очень важно получить мнения других врачей. Да и вам тоже.

– Да, хорошо.

– Я отправлю за вами машину. Вам нужно только позвонить в больницу. Иногда мы так делаем.

– Это необязательно. Я буду в порядке.

– Ладно, Карлотта. А теперь послушайте. Это важно. Я вам объяснял, что нападений не будет, если в комнате будет кто-то еще. Вы помните, что было, когда Билли помог вам в гостиной?

– Но…

– Я настоятельно рекомендую спать в комнате с Билли. Принести раскладушку или типа того. Понимаю, что это нарушение привычного ритма. Но вам не стоит бороться с этим в одиночку.

– Я сделаю так, как вы просите, доктор.

– Хорошо. И еще. Мне звонили из школы секретарей. Попросили уточнить, ходите ли вы на приемы. Ваш преподаватель сказал, вы не ходили почти неделю.

– И?

– Я за вами не слежу, Карлотта. Но все же задумался, есть ли причина у пропусков.

– Причина в том, что идти нет смысла.

– О чем вы?

– Я не могу сосредоточиться. Да и что мне сделают, посадят?

– Нет, конечно нет, но…

– Это все теперь так от меня далеко.

– Я бы хотел, чтобы вы ходили на занятия.

– Я очень отстала.

– Там об этом знают. И вы попытаетесь всех нагнать.

– Это бессмысленно.

Ровный, вялый тон, безразличие в голосе Карлотты – все как по учебнику. Профессиональный термин – La belle indifférence. Диссоциация с самой собой. Ее не заботило собственное состояние. Она не сопротивлялась. Шнайдерман попытался пробиться сквозь туман ее безразличия.

– Причина есть: навыки, которым вас обучают на курсах, помогут вам собраться. А также продемонстрируют ваши способности. У вас будет больше возможностей, когда вы закончите обучение.

Карлотта какое-то время молчала. А когда ответила, ее голос звучал приглушенно.

– Если хотите.

– Хорошо, Карлотта. Скоро вы себя за это похвалите. Итак, увидимся завтра. Приходите ко мне в кабинет, и я проведу вас в конференц-зал.

– Ладно. Завтра.

Она повесила трубку. Шнайдерман сел за стол, нацарапал парочку заключительных заметок, вставил их в блокнот и взглянул на часы на стене. В запасе был еще целый час. Он решил сосредоточиться на самой последней галлюцинации. Но сначала взять кофе из автомата в вестибюле.

Ее разум рисовал сильные и недвусмысленные образы. Почему? В чем смысл? Как ее бессознательное создало для нее столь четкое и экзотическое существо? И сколько пройдет времени, прежде чем он узнает ее достаточно хорошо, чтобы хотя бы начать догадываться?

Личность Карлотты – как и любая другая – строилась на ряде слоев, каждый из которых опирался на предыдущий. Но, подобно геологическим слоям, в центре крылось ядро. А ядром личности Карлотты была Пасадена – горнило психологической драмы родителей. Были и верхние слои – отношения с Джерри, с Билли, с Бобом Гарреттом и Франклином, – но все они лежали на фундаменте психики. Который сформировался много лет назад в Пасадене. Ключ хранился там. И сейчас он был скрыт даже от сознания самой Карлотты.

Шнайдерман взял у сестры из регистратуры сигарету. Затем вернулся в свой кабинет. «Дыры, дыры в данных», – думал он, пролистывая блокнот. Когда их можно будет заполнить? Так доктор и просидел час за своим столом. На каждую ясную мысль приходилась еще сотня, которые только запутывали. Его мысли блуждали во все еще неизвестных областях. Доктор пытался составить карту дела, чтобы понять, куда держать путь в самую первую очередь.

Он с нетерпением ждал завтрашнего дня. Возможно, штатные психиатры заполнят некоторые пробелы.

9

Шнайдерман и Карлотта сидели в маленьком кабинете на красных виниловых креслах. Там было холодно. Из лифтов снаружи вышла группа медсестер и пациентов.

– Один из наших врачей даже знаменит, – сказал Гэри. – Он из университета Джона Хопкинса. Это как Эйнштейн среди психиатров.

Карлотта небрежно улыбнулась. Она закурила сигарету, погасила спичку и закинула ногу на ногу. Затем взглянула на настенные часы. Комнаты для семинаров были расположены рядом с административными кабинетами. Здесь не пахло медицинскими химикатами, не гремели объявления по громкой связи, не шаркали снаружи. Было очень тихо. Белые стены поглощали все звуки.

– Я и не знала, что с человеком может случиться так много плохого, – сказала женщина.

– Мозг невероятно сложен. Но вот что я вам скажу, Карлотта. Вы этого не знали, но у нас лучшее психиатрическое отделение на Западном побережье. Так что не волнуйтесь.

Карлотта снова улыбнулась. Доктор заметил, что ее улыбки становились пустыми, механическими. Стало еще хуже, чем в тот день, когда она впервые вошла в клинику.

Темно-коричневая дверь открылась. Появилась пожилая медсестра в очках в черепаховой оправе.

– Доктор Шнайдерман? – позвала она с улыбкой. – Вы готовы?

– Разумеется.

Сестра оставила дверь открытой. Доктор нагнулся ближе к Карлотте и тихо заговорил.

– Слушайте, – сказал он, – сначала должен зайти я и прочитать доклад. Это займет двадцать-двадцать пять минут. А потом вас позовут. Хорошо?

– Да.

Гэри встал, пригладил волосы, убедился, что ручка висит прямо и не протекает в карман халата, и поправил галстук.

– Доктор Шнайдерман.

– Что? – повернулся он.

– Удачи.

Доктор широко улыбнулся.

– Спасибо, Карлотта. Мне очень приятно.

Он вошел в зал. Карлотта вытянула шею. Там сидела одна женщина и несколько мужчин, один из них довольно пожилой, с длинными седыми волосами. Послышался гул приветствий. Затем дверь тихо закрылась.

У нее закончились сигареты. Торговые автоматы стояли возле крошечной комнаты ожидания в коридоре. Карлотта достала из сумочки мелочь и купила красную пачку. Медсестра за стойкой дальше по коридору наблюдала за ней, и Карлотта это знала. Она закурила сигарету и медленно вернулась в кабинет.

Из коридора донеслись приглушенные звуки. Карлотта обернулась, выглянув в открытую дверь, но ничего не увидела. Звучало так, как будто там драка.

«В Неваде есть места, – подумала она, – где людям приходится нелегко, они болеют, даже умирают, но иначе, прямо как тени над каньонами. Неизбежно. Никаких трубок в ноздрях. Никаких игл для инъекций. Никаких мониторов у головы».

Карлотта презрительно посмотрела в дальний конец коридора. Из конференц-зала вышли несколько вежливых, энергичных администраторов. За ними шли три пожилые медсестры и секретарь. «Ни капли спонтанности», – подумала женщина. Ни грамма настоящего юмора. Ни одного человека, который вел бы себя естественно. Может, они и жутко умны, но недосягаемы. Как Шнайдерман. И они лечили ее.

Взять, например, высокогорную пустыню. Там сорняки отрываются и скатываются клубками в колючую проволоку. Там восход солнца гладит каньоны, словно длинные красные пальцы, высовывающиеся из-за скалы. Там ранней весной скот с грохотом проходит через ручей, поднимая серебряные брызги холодной воды и хрупкие кристаллы льда.

Да, в таком месте можно страдать. Можно бороться с землей. Все может пойти не так. Но все трудности ты проходишь целостным. Потому что ты часть природы. Она большая, но часть тебя. Никаких специалистов. Никаких коридоров. Никаких обманутых ожиданий. Никакой безнадеги.

Карлотта кинула сигарету в песок стоячей пепельницы.

Может, придет такой день. И она вернется. Однажды. Такое возможно. Нет, Джерри не поедет. Он любит город. Может, они что-то придумают. С ним можно договориться. «А до тех пор, – подумала она, – до тех пор… что?» Сердце упало в пятки. Что она здесь делала? Почему просто не сбежала? Не убралась куда подальше?

Сигарета подожгла конфетную обертку. Вздрогнув, Карлотта засыпала крошечный огонек песком. Она взяла со стола несколько журналов. Женские. Старые, потрепанные любовные истории для старушек. Карлотта бросила их обратно.

Она прекрасно понимала, почему не могла уехать. А если бы и уехала, то почему никогда не смогла бы вернуться в Неваду.

На последние деньги Карлотта купила билет на автобус до Карсон-Сити. Он отправлялся раньше всех. Они с малышом Билли наблюдали, как пейзаж сменяется более изрезанной чередой долин и плато. Но еще до Карсон-Сити Карлотта увидела маленький городок под названием Ту-Риверс. В нем было так спокойно, что, когда автобус остановился там для перерыва на обед, она осталась.

Он стоял на дороге высоко над длинной пологой долиной. Время от времени владельцы ранчо заходили в кинотеатр, поужинать в кафе, поиграть в бильярд и выпить пива в тавернах. Она работала в местном кафе, а жила в комнате за кафе с другой официанткой, которая терпеть не могла Билли. В комнате царил хаос. Владельцы ранчо постоянно с ней заигрывали. К концу осени небо затянуло тучами, ветры разнесли по городу пыль, и долина становилась все мрачнее и мрачнее.

В кафе зашел пожилой владелец ранчо. Седые волосы, джинсовая куртка с шерстяным подкладом, лицо загорелое, обветренное и в глубоких морщинах. Мужчина был стройным и двигался с грацией человека, который находится в гармонии с собой. Карлотта предположила, что ему около шестидесяти.

– Да, – ответил он на ее вопрос. – Я знаю парочку мест. У Рашинг Спрингс есть парочка хижин.

– Туда можно переехать?

– За определенную цену. Я знаю владельца. Скажи ему, что ты от Боба Гарретта.

Хижина была крошечная и абсолютно изолированная. Владелец смотрел на Карлотту с подозрением. Что городская штучка может знать о жизни в пустыне? Но слово Боба Гарретта и правда помогло. Карлотта въехала, купила «Шевроле» 1954-го без колпаков для колес и бампера и каждый день ездила на работу по десять миль. Хижина была плохо утеплена. Во время ураганов электричество буквально гудело в помещении. Карлотта хотела, чтобы жесткие условия и угрюмые, неприветливые люди сделали ее кем-то другим. Она давила в себе все мысли о Франклине Моране и Пасадене.

– Как твой новый дом?

– О, мистер Гарретт, – ответила она. – Хорошо. Спасибо. Немного холодно. Ветер прямо продувает.

Гарретт хмыкнул. На его серебряном браслете сверкнула бирюза навахо. Его пальцы были скрюченными, как у старика, но предплечья – мускулистыми, с выпирающими венами, как реки в темных долинах.

– Прибей на стену ковер, – сказал он. – Не то чтобы красиво, зато тепло.

– Так и сделаю. Еще раз спасибо.

– У владельца есть в сарае. Попроси у него.

Карлотта смотрела, как он встает и идет к кассе. Казалось, он всегда думает о чем-то далеком, его глаза как-то странно прищуривались, словно он находил что-то смутно смешное в окружающих его людях.

– Подождите, мистер Гарретт, – нерешительно сказала она. – А вы случайно не разбираетесь в машинах?

– Собирал парочку двигателей. А что? Какие-то проблемы?

– Да, у моего «Шевроле». С тех пор как похолодало, он глохнет. Прямо на шоссе.

Гарретт посмотрел на хорошенькую официантку. У нее были такие искренние, наивные глаза, но за ними виднелось глубокое недоверие к людям и местам. Она была ранимой и настороженной одновременно. Полна решимости быть независимой, и все же ничего не смыслящая ни в автомобилях, ни в пустынях, ни в людях, которые там жили.

– Ну, не так уж и плохо, – сказал он. – Съезди к Джону, механику на перекрестке.

Карлотта замешкалась и увидела, что Гарретт собирался уходить. Она наклонилась через стойку и тихо продолжила.

– Мистер Гарретт, он мне не нравится.

– Джон? Почему, что…

– Он странно на меня смотрит.

– Неудивительно. Ему нравятся красивые девушки.

– В том гараже очень темно. И он меня пугает.

Гарретт выглядел озадаченным. Он видел страх в ее глазах. Какое-то время он не мог решить, что сказать; в его привычке было отмалчиваться. Но девушка была беспомощна и доверяла ему.

– Знаешь, – сказал он, – тебе тут не стоит бояться людей. Никто тебя не обидит.

– У меня другое мнение.

Гарретт не ответил, надел шляпу и пригладил седые волосы. Какое-то время его лицо казалось озабоченным. Его напрягало такое недоверие к людям. Так быть не должно.

– Знаешь что, – продолжил он, – есть способ, чтобы тебя не обижали.

Гарретт замолчал. Он словно нащупывал нужные слова. Гадал, как сказать лучше. Карлотта потом выяснила, что иногда он мог молчать целыми днями, если не находил нужные слова для своих мыслей.

– Если человек знает, кто он такой, – сказал Гарретт, – то не боится других.

– Возможно. В каком-то смысле. Но я все равно не обращусь к Джону.

Гарретт вздохнул. Это упрямство веселило и беспокоило его.

– Твоя машина здесь? Пригони ее к выходу. Я посмотрю.

– Боже мой, мистер Гарретт… я не к тому, что вам…

– Все хорошо. Я вернусь через пару минут.

– Я… спасибо… да, сейчас.

Осень сменилась снежными бурями, одной за другой. Карлотта и Билли, запертые на ночь в хижине, быстро поняли, что не могут выносить одиночества долгими безрадостными ночами. Она все больше и больше гадала, куда еще можно сбежать.

Затем долина превратилась в белое поле. Горизонт исчез в белых грозовых облаках. Внезапно Карлотта осознала всю глупость своего побега из Ту-Риверс. Она никогда не переживала таких зим. У нее не было достаточно теплой одежды. Мороз пробирал насквозь. Она купила новые куртки на последние деньги. А потом закрылось кафе. Был Новый год. Бури не заканчивались. Шоссе замело. Машина теперь была погребена под тремя футами снега.

Перспектива умереть с голоду в хижине посреди пустоши казалась такой нелепой. Вся ее жизнь вот-вот превратится в нелепое и потраченное впустую приключение. Снег все мягко падал, образуя за окнами высокие валы. Запасы дров подходили к концу. Владелец дома остался в Ту-Риверс. Запасы продовольствия иссякали. Малыш больше не мог сосать молоко из ее груди. Карлотта боялась мороза. Сначала замерз насос, и его было трудно отпарить кипятком. Потом замерзли трубы в раковине, и она не смогла найти их под домом. Металлические стоны смешивались с пронизывающим ветром. День и ночь они с Билли ждали, пока станет теплее.

Утром она почувствовала, как от голода болит живот. Она боялась, что иммунитет Билли ослаб из-за холода и голода и он заболеет. Но хуже всего было осознание того, что она застряла всего в десяти милях от города и вот-вот умрет голодной смертью. Дорогу так замело, что невозможно было понять, где она находится. Казалось, все подтверждало безнадежность попыток обрести независимость, подтверждало, что она недостойна существовать. Франклин Моран был прав. Он хорошо знал Карлотту. Она ни на что не годится. И родители были правы. Она лишь вредный ребенок, не имеющий права предъявлять миру претензии. Теперь поздней ночью она слышала их голоса в своей голове. Каждое утро облака проплывали над белыми полями, и сугробы становились все выше.

Послышался звук мотора. Он становился все ближе. Карлотта выглянула в окно и увидела владельца хижины в электросанях. Он помахал ей от входа во двор. Она слабо помахала в ответ.

– Я встретил в городе Боба Гарретта, – сказал хозяин. – Он подумал, вы тут застряли. Вы же новенькая.

– О, храни его бог. Так и есть, я такая глупая…

– Ничего, миссис Моран. Такое бывает.

Он занес ей в дом несколько коробок с едой. Почему-то из-за мужчины в хижине ей стало некомфортно. Она ждала, пока он уйдет. Но хозяин принес ей дров, проверил насос и трубы и только потом ушел. Карлотта наблюдала за ним с облегчением. Все мужчины, кроме Гарретта, казались ей животными, и она боялась оставаться с ними наедине.

Весной по мрачным улочкам Ту-Риверс, как вода, стекала грязь.

Гарретт заехал в заново открывшееся кафе. На нем была клетчатая охотничья куртка и ботинки с острыми носами. Карлотта ему улыбнулась.

– Большое вам спасибо, мистер Гарретт, – сказала она. – Вы спасли мне жизнь.

– Так и знал, что ты не из прагматиков, – сказал он.

– Ну, просто… было так страшно…

– О себе надо заботиться, Карлотта.

Снаружи тающий снег превращался в грязь. А та прилипала к каждой машине, к каждому тротуару, к каждой ноге. И все же, когда он назвал ее по имени, она почувствовала себя лучше. Образовался контакт с этой землей, с невраждебной ее частью, и этот контакт передавался через седовласого владельца ранчо, сидевшего у клетчатых занавесок.

– Я никогда не умела, – призналась Карлотта. – Это место такое враждебное. Тут не лучше, чем в Лос-Анджелесе.

Гаррет посмотрел на нее с болью в глазах. На какое-то время он замолчал. Она подумала, что он ее не услышал. Затем, допив кофе, он повернулся на стуле. Они были единственными людьми в кафе.

– Я поеду показывать ранчо потенциальному покупателю. Хочешь посмотреть?

Карлотта странно на него посмотрела. Внезапно она засомневалась. Но в его голосе не слышалось ни капли подтекста. И все же она скрылась за завесой безразличия.

– Оно за городом, – продолжил мужчина, – ты сможешь увидеть всю долину.

– О, мистер Гарретт, я…

– Мы чуть-чуть поднимемся в горы. Ты сразу иначе взглянешь на это место.

– У меня сзади ребенок…

– Нас не будет всего двадцать минут.

После закрытия кафе Карлотта сидела с парой средних лет в кабине мощного маленького грузовика Гарретта. Она держала Билли на коленях. Пока они поднимались все выше и выше, сердце Карлотты заполнялось удивлением. Она никогда не была так высоко, никогда не видела такой пейзаж. Взору открывались все новые долины, тени весенних облаков вдали казались клубами белого дыма, а далеко внизу виднелись два ответвления реки, медленно извивающейся среди кактусов.

– Тут так красиво! – сказала Карлотта.

– Не похоже на Лос-Анджелес, да? – спросил Гарретт.

Она рассмеялась и подняла Билли к окну.

– Смотри, Билли! Это орел! Ты раньше никогда не видел орла!

– И не видел до сих пор, – хмыкнул Гарретт. – Это сокол.

Когда они вышли из грузовика, Гарретт начал что-то показывать семейной паре. Далеко-далеко, словно видение, среди красных плато приютилось крошечное ранчо, почти желтое в пятнистом солнечном свете. Рядом с ним протекал ручей, а дальше над сухими холмами поднималось шоссе.

Свежий воздух развевал ее волосы. Сердце бешено колотилось, но не от высоты, а от странного волнения. От того, чего она никогда раньше не чувствовала.

– Ах, вот бы построить тут хижину! – воскликнула Карлотта. – Я бы всегда тут жила!

Гарретт улыбнулся.

– Сказал же, что ты не практичная. Здесь нет воды, а зимой можно замерзнуть насмерть.

Карлотта рассмеялась.

Когда она вылезла из грузовика у кафе, то поблагодарила Гаррета, села в свой «Шевроле» и поехала обратно в хижину по морю грязи, а перед ее мысленным взором стояло лишь желтое ранчо вдали.

В начале лета в воздухе стояло много пыли и цветочной пыльцы. Билли начал хрипеть и кашлять. Карлотта закрыла его лицо мокрым носовым платком, но, очевидно, проблема была в другом. У малыша начался жар, его лицо то бледнело, то краснело, а глаза словно заволокло пеленой. Ни владелец хижины, ни люди в кафе не знали, в чем дело. Единственный врач уехал на джипе вверх по северному рукаву реки.

Билли заболел. Его дыхание прерывалось, звучало как скрежет напильника по доске. Из крошечных глаз и носа текла слизь. Он с трудом дышал, извивался на кровати и плакал. Карлотта поехала в кабинет врача. В записке говорилось, что он вернется из Норт-Форка минимум через две недели.

Пыль завывала в кронах деревьев. Опавшие осенние листья липли к стенам хижины.

Карлотта поехала в Норт-Форк, как можно аккуратнее маневрируя по изрытой колеями дороге. Билли рядом с ней хрипел в трех порванных одеялах. Он опирался на спинку сиденья, кашлял и плевался. Вдалеке она узнала ранчо, которое когда-то видела с высоты над городом.

Она подъехала к воротам, остановила машину и вышла с Билли на руках. Пожилая пара сказала ей, что доктор объехал Саут-Форк с другой стороны, вокруг каньона, и в том районе нет телефонов.

Они усадили ее на мягкий диван. Мужчина подошел к телефону и повернул ручку.

– Боб? Это Джеймисон. Слушай, сюда приехала женщина с больным младенцем… Нет, не ко мне. Она из города. Ты можешь сюда подъехать?.. Что?.. Да, хорошо. Мы будем ждать.

Карлотта дрожала на диване. Очевидно, она плохо питалась. У нее был бледный, нездоровый вид. Пара решила, что ей и самой не помешает врач.

– Слушай, – сказал мужчина, – не волнуйся. Приедет человек, который хорошо смыслит в медицине. Он многому научился у индейцев. Так что мы просто подождем его.

Через час послышался грохот грузовика, спускающегося по склону горы. Карлотта встала и поняла, что у нее жар: ноги налились свинцом. Гарретт вышел из грузовика с небольшой сумкой в руках.

– Мистер Гарретт, – слабо сказала девушка, улыбаясь и протягивая руку, – я так давно вас не видела.

– Карлотта! Я и не знал… так это Билли?

Не сказав больше ни слова, он прошел в затемненную спальню. Они вскипятили воду, смешали несколько трав, и Гарретт провел ночь на стуле, присматривая за младенцем. Карлотта сидела в спальне, потом заставила себя поесть, затем снова вернулась в комнату. Билли спал прерывисто, невнятно постанывая, его лицо было покрыто испариной, глаза остекленели. Затем мужчина медленно погрузился в глубокий сон. Карлотта наклонилась, чтобы посмотреть. Гарретт вздрогнул и проснулся.

– Спит, – сказал он.

– Похоже, у него жар.

– Сейчас хуже всего. К утру температура спадет.

Ближе к рассвету Карлотта уснула. Гарретт накрыл ее индейским одеялом, которое лежало рядом. Пожилая пара спала на диване в гостиной, затем они проснулись и начали готовить завтрак. Билли проспал все, не обращая внимания на шум.

– Ну вот! – сказал Гарретт. – Лоб стал холоднее.

Гарретт достал несколько трав, искупал в них малыша и послушал его дыхание. Через несколько часов он заметил, что у Карлотты сильное переутомление.

К середине дня стало понятно, что Билли лучше. Его лицо уже не было таким красным, а к обеду он открыл глаза. Гарретт отвез Карлотту с Билли обратно к хижине, а пожилая пара пригнала «Шевроле» и уехала обратно на своей машине. Гарретт взглянул на крошечную грязную хижину и покачал головой.

– Так не годится, – тихо сказал он.

Наклонился над плитой, открыл духовку, заглянул внутрь. Затем проверил дымоход.

– Здесь нет никакой вентиляции, – сказал Гарретт. – Неудивительно, что вы заболели. И крыша совсем никудышная. Осенью дождь будет лить прямо в дом. И что будешь делать, когда пойдет снег?

Карлотта стояла в углу, наблюдая за этой проверкой.

– Все совсем плохо, – говорил Гарретт себе под нос. – Я и не думал, что тут все настолько пришло в негодность.

– Я боялась просить хозяина, – сказала девушка.

– Вам есть куда поехать?

Карлотта замешкалась.

– Нет.

– Через пять месяцев вы тут замерзнете как ледышки.

– Я… я не знаю, что делать.

Гаррет пнул небольшую поленницу. Прогнившее дерево рассыпалось на мягкие куски. Теперь стало понятно, что девушка полностью зависит от него.

– Ну, – сказал он, понимая глаза, – я могу поставить парочку новых стропил.

– О нет, мистер Гарретт, не стоит…

– Надо было давно мне сказать, – сказал он почти злобно. Он злился не на нее, а на себя. Знал ведь, что она уязвима и без мужчины.

– Я не знаю…

– Нужно верить людям, Карлотта, – добавил он. – Мы здесь полагаемся друг на друга.

Они намазали хлеб маслом и положили сверху толстые куски ветчины. Карлотта, кажется, ждала, пока Гарретт примет решение. Усталость и изоляция лишили ее уверенности в себе. Теперь ей не к кому было обращаться, кроме этого седовласого задумчивого мужчины.

– Сбегать нормально, – мягко сказал он. – Но нужно понимать, куда бежать.

Карлотта не ответила. Гарретт изъяснялся открыто. Он не пытался строить из себя кого-то другого. И она тоже впервые захотела быть честной и прямой.

– Я боялась оставаться на месте, – просто пояснила она. – Хотела уехать хоть куда-то.

Гарретт вскипятил воду и запарил чай. Кран не закрывался до конца, и мужчина покачал головой.

– Жизнь идет вперед, – сказал он, – а не назад.

– Вы верующий? – спросила Карлотта.

У него был приятный смех, открывающий ровные белые зубы.

– Нет. Я не религиозен. По крайней мере, не конвенционально. Я люблю землю. Саму жизнь. Вот мой бог.

– Мой отец был проповедником, – с отвращением сказала Карлотта. – Думаю, он так и не нашел своего Бога.

Солнце уже село. Гарретт перевернул деревянную коробку и сел на нее. Они пили чай с медом и лимоном. Часы протекали медленно. Карлотта рассказала ему о своем отце – о закрытом, амбициозном человеке, ужасно разочарованном в жизни.

– Жить вдали от себя сложно, Карлотта, – сказал Гарретт. – Кто-то должен научить тебя быть одной.

Ей становилось легче, когда она слышала его речь. Будто из ее души вырезали рак. Карлотта вдруг поняла, что рассказывает ему довольно личные вещи. И осознала, что величайшее сокровище на земле – человек, которому можно доверять. В Гарретте она видела другой набор ценностей, что-то более человеческое. Скромный и уверенный в себе. Сдержанный. И с этой спокойной точки зрения она рассматривала свою собственную жизнь. И осудила ее, на этот раз уверенная, что все наладится. Карлотта могла начать новую жизнь. Здесь. Там, где борьба с природой сформирует ее новый образ.

– Кажется, солнце встает, – тихо сказал Гарретт.

– Да. Как красиво! Небо такое чистое…

– К середине лета оно будет вставать за горами. Ты видела, как оно меняется за год? Все движется по кругу. Все обновляется.

Карлотта посмотрела на него. И поняла, что пялится. Но теперь она не маленькая девочка. Ей не нужно быть такой. Между двумя людьми могут быть нормальные отношения.

Гарретт тоже смотрел на нее. Прямо. Пронзая взглядом. В воздухе висело все невысказанное. Девушка подошла к кровати и взяла Билли.

– Его дыхание восстановилось, – сказала она.

Ее сердце забилось быстрее. Это было что-то сродни желанию. Только утонченное. Более нежное, настолько неуловимое, что она боялась, что чувство вот-вот рассеется и оставит ее прежней Карлоттой, которая убежала от самой себя. Она обернулась и увидела, что он спокойно стоит позади нее. Гарретт вытянул руку, его пальцы нежно приподняли локоны, упавшие ей на лицо. Он улыбнулся печальной, умной улыбкой, за которой скрывалась боль одиночества. Это лицо показалось ей странным. С глубокими морщинами, жесткое; но глаза всегда в поиске радости. Карлотта впервые почувствовала, как человек, мужчина, видит в ней такого же человека и хочет ее так, как желает того она.

– Нужно заботиться о себе, Карлотта, – тихо сказал Гарретт. – Или ты никогда не сможешь жить так, как тебе предназначено.

Карлотта улыбнулась, сначала неуверенно. Она не знала, что делать. Не понимала, что он имел в виду. Так далеко от города, от других людей, полагаться можно было только на себя. Не было никаких кодексов поведения, никаких правил, никаких ложных мыслей. Только два человека в комнате. Солнечный свет врывался в окно, освещая деревянные стены.

– Всего двадцать миль вверх по каньону, – сказал Гарретт, проследив взглядом за ее, – у реки.

В голове Карлотты пронеслась тысяча мыслей.

– Да, – тихо отозвалась она. – Ладно. Я соберу вещи.

Из кабины грузовика она бросила последний взгляд на свой разваливающийся домик и на «Шевроле», застрявший и поблескивающий в грязи. Дальше по дороге, через несколько телеграфных столбов, был Ту-Риверс. Она обернулась, держа Билли на коленях. Перед ней открывался новый пейзаж, более пустынный, изрезанный долинами и каньонами. Она никогда раньше не видела такой дикой местности. И больше не оглядывалась назад.

Ранчо Гаррета находилось на небольшом плато. Под ним протекали два ручья, питаемые родниками в каньонах. За небольшим пастбищем возвышались огромные красные скалистые горы. Днем они отбрасывали на ранчо свою защитную тень, а зимой защищали от ветров.

Карлотта украсила комнаты тканями из города. Научилась готовить простые блюда из кукурузы, перца и фруктов. Кормила кур, нескольких свиней и доила коров. Ее лицо загорело, движения стали естественными и решительными. Она забыла, каково это – бояться.

Гаррет верил в природу. Если человек отрезает себя от мира, то погибает. Теряет свой дух, радость, ощущение жизни. Во всем, что он показывал Карлотте, был урок. Узкая рыба в водорослях прудов. Полевые цветы и папоротники. Шныряющие по расщелинам ящерицы. Человек был таким же диким и преходящим, как они все, но одаренным сознанием.

Он писал стихи, описывающие наступление зимы. О льде, сползающем по поверхности каменных стен. О следах, появляющихся в мягкой грязи. О желтых цветах, пробивающихся сквозь тающий лед. И над каждым стихотворением он работал снова и снова, пока оно не становилось кратким и совершенным, точным и простым, как галька на дне горного ручья.

Однажды они поехали к краю каньона. Далеко внизу от индейских поселений в долинах поднимался дым.

– Но ты должна знать, Карлотта, – сказал Гарретт, – кое-что могла мне дать лишь ты. Я не могу это описать. Будто у реки вдруг появился второй источник.

– О, Боб, – улыбнулась она. – Ты подарил мне саму жизнь.

– У тебя всегда был этот дар. Но тебя окружали неверные люди. Они не давали тебе жить.

– Но их больше нет. В моей жизни.

Гарретт наблюдал, как дым изгибается на ветру и исчезает. Они шли по красному песку, их лица согревало заходящее солнце.

– Эти люди, – продолжила Карлотта, – они не существовали даже для себя. Теперь я это знаю.

– Прости их. Они были в ловушке. Не контролировали свои жизни.

– Я их прощаю. Но все же не хочу видеть снова.

Гарретт взглянул на Карлотту. Ему не нравилось видеть гнев. И все же он понимал, что эти шрамы слишком глубоки. Поэтому ничего не сказал, полагая, что время и пустыня залечат все раны.

Карлотта забеременела. Во всем, что Гаррет делал, он находил новые источники жизненной энергии. Он носил разноцветные початки кукурузы и полевые цветы и вешал их на ворота и створки дверей. А затем сам принял роды. Карлотта три дня лежала в кровати, кормя малышку. А затем встала работать, привязав Джули к спине, как делали индейцы.

Время от времени она навещала индианок по ту сторону гор. Научилась сама красить ткань. Лечить детскую сыпь травами. Украшать рубашки, хоть и более неуклюже по сравнению с индейцами. Она больше не думала о жизни до Боба Гарретта. До него жизни не было. Теперь были только солнце, горы, дети и ранчо. Гарретт видел, как она изменилась.

– Я вижу это в тебе, – однажды сказал ей Боб. – Что-то вроде рек и ветров снаружи. Может, это душа. Я не знаю, как это описать. Но оно движется в тебе, и там нет страха жить.

Карлотта загадочно улыбнулась.

– Что смешного? – спросил он.

– Внутри меня что-то движется.

– Что ты…

– Собери индейской кукурузы, Боб.

– Ты уверена?

– Да, конечно.

– О, Карлотта! Это так замечательно…

– Будет мальчик, – сказала она. – Как ты. Я очень этого хочу.

Был поздний вечер. Снаружи завыл койот. Гарретт засмеялся, его лицо светилось от этой новости.

– Ты слышишь? – спросил он. – Ему так одиноко. У него никого нет.

Карлотта потянулась к мужскому лицу и прижала ладонь к щеке.

– Зато у нас есть, – сказала она. – И всегда будет.

Он мягко поцеловал ее пальцы.

– Всегда, – с трудом выговорил он.

И так родился их второй ребенок – девочка, – которую тоже принимал Боб. Сменялись сезоны. Другой жизни не было. Карлотта не знала иного. Не было другой Карлотты, кроме той, которую сделал из нее Гаррет. Она отдалась ему, и он сделал из нее нечто прекрасное и нежное.

Ранней весной 1974 года Гарретт прислонился к столбу забора. На земле все еще лежал снег, и колючая проволока свисала с его рук в перчатках. Тающие струйки воды плыли у него перед глазами.

Он зашел на ранчо. Карлотта никогда не видела его таким уставшим.

– О, Боб! – плакала она, когда он, бледный, лег на кровать.

– Все хорошо…

– Я позову врача!

– Ш-ш-ш. Дай мне минутку.

Он проспал весь день. К вечеру начался дождь. Его дыхание становилось все глубже и медленнее.

– Я люблю тебя, Карлотта, – слабо проговорил он. – Никогда не забывай.

– О, Боб, не надо. Я пойду… привезу врача из Ту-Риверс…

– Нет-нет. Останься со мной. Еще ненадолго.

Затем Боб погрузился в бредовый сон. Он звал ее, словно искал. Время от времени открывал глаза, но, казалось, не видел ее. Ранним утром дети сидели на стульях возле кровати. Ждали.

– Карлотта, – прошептал Гарретт.

Она наклонилась ближе.

Он пытался что-то сказать. Слова жужжали у нее в ушах, как злые пчелы. В них не было смысла. Они звучали сердито, дико и бессвязно – сдавленный предсмертный хрип, будто Гарретт давился своей слюной.

– Карлотта… я… не могу… дышать. Не… не… бросай… меня. Не… бросай… меня…

Грудь перестала подниматься. Боб опустился во тьму. Осталось только тело, неожиданно тяжелое, бледное, незнакомое. Теперь, без души, оно выглядело чужим, даже пугающим.

– О, Боб! – плакала Карлотта.

Но грудь мертвеца казалась тяжелой и пустой. В этом было что-то отталкивающее, предательское. Она чувствовала себя виноватой за эти мысли. И все же это было правдой. Спальня приобрела зловещий вид. Едва знакомый.

Карлотта пошла на кухню умыться. Дети наблюдали за ней, не зная, что делать, осознавая только, что в их жизни произошли большие перемены. Медленно, пока она смотрела, как дождь заливает двор, превращая его в грязную равнину, Гарретт начал отдаляться от нее. То, чему он ее научил, начало испаряться. Впервые почти за десять лет она не знала, что делать.

Ночью она догадалась вымыть и переодеть тело. Сняла рубашку, затем закрыла за собой дверь. Луна зловеще поблескивала сквозь мокрые от дождя окна. Лицо старика теперь стало увядшим и изможденным. На нем остались лишь впадины глаз. Карлотта взяла мягкую губку и воду, вымыла тело старика, худые бедра, длинные ноги и жилистые руки. Все равно что мыть сухое дерево. Куда делась душа, которая приводила в движение ее жизнь?

Она одела тело в лучшую одежду Гарретта. В черный костюм, который он надевал всего раз. В тот день, когда он обвенчал их обоих у ручья. Теперь это было лишь жестоким напоминанием о начале той жизни. Она ощущала только стук дождя по крыше. Слышала, как вода стекает по фундаменту дома. Уходя, она закрыла дверь. И не спала в ту ночь.

На рассвете она поняла, что шла сильная гроза. Дождь не прекращался. И не прекратится еще неделю или больше. Грузовик увязал в грязи. Еды и дров было достаточно, чтобы жить там еще долго. Но она не могла. Не с мертвым телом в спальне.

Сначала было лишь нежелание. Затем оно переросло в тревогу. Карлотта зашла в спальню и открыла дверь. Чтобы доказать самой себе, что она – новая Карлотта, та Карлотта, которая ничего не боится. Из окна на седые волосы падал яркий нездоровый серебристый свет, глаза казались странно скошенными, почти раскосыми. Она наклонилась и закрыла веки.

Внезапно Карлотта подумала, что, если так и просидеть неделю в доме, тело начнет разлагаться. Черный холодок пробежал по ее спине, как волна тошноты. Что, если дожди никогда не прекратятся? Она чувствовала, как внутри у нее все начинает разваливаться.

В ту ночь она спала урывками. Дети завернулись в индейские одеяла на полу в гостиной. Куда ей пойти? Хотелось побежать в спальню, встряхнуть Гарретта, разбудить его, умолять снова вытащить ее из ямы, в которую она провалилась. Но на этот раз ее некому было вывести. Карлотта, которую сформировал Боб, начала спадать, как кожа со змеи. На ее месте осталась прежняя Карлотта, Карлотта, которой нужно было сбежать. И это она умела лучше всего. Она больше не знала, кто она такая и почему здесь.

Когда наступило третье утро, а во дворе разлилось пять дюймов воды, Карлотта поняла, что попала в ловушку. Природа собиралась отомстить за все эти хорошие годы. Собиралась убить ее. Но сначала – потребовать свою плату. Никогда еще Карлотта не испытывала такого чудовищного и чуждого безразличия к силам природы.

Теперь она понимала, что оказалась в опасности. Дело не в еде, дровах и питьевой воде. Не в дожде и грязи. А в ее сознании. Оно сдавало. Нужно было действовать, и быстро. Но как? Ей уже было страшно заходить в спальню, она не могла туда пойти. Дети чувствовали, как изменилась мать. Она стала пугаться звуков ветра и дождя.

Поздно ночью Карлотта почувствовала этот запах. Он волной хлынул из спальни. Она резко села, держась за голову. Или ей приснилось? Ночь никогда не казалась такой черной, странной, непроницаемо темной. Но вот он. Витает в воздухе. Или только в ее голове? Тонкий, но безошибочно узнаваемый запах испорченной плоти. «Всего три дня», – подумала она. Но в комнатах тепло. Она собрала детей, кое-какие пожитки и погрузила в грузовик.

Карлотта хотела открыть дверь спальни. Поцеловать Гарретта в последний раз. Но его там не было. Лишь отвратительные останки, которые менялись и почти двигались в ее воображении. Она задумалась, может ли доверять своему восприятию. Попросила Билли найти дорогу в ревущей ночи. Ему было приятно взять на себя ответственность взрослого, но он тоже боялся. Вместе они вывели грузовик на шоссе. Это было чудовищно, непристойно, вся чистота десяти лет жестоко и мерзко превратилась в гротескное напоминание об ужасе жизни.

Дети наблюдали за мрачными сценами. Карлотта смотрела на каньон. Всю землю накрыло водой. Единственный перекресток бурлил темными, сердитыми водами. Карлотта сдала назад. Фары выхватили мертвое животное, плывущее по течению. Она нажала на акселератор, а затем отпустила сцепление.

Передние колеса зацепились за разбитый асфальт под ревущим потоком. Ветка врезалась в дверь кабины. Двигатель взвыл, забулькал, и колеса ушли вбок под напором потока. В свете фар была видна только плещущаяся вода, черная, с белыми пенящимися брызгами на капоте.

Карлотта боялась вернуться назад, боялась остановиться. Двигатель ревел. «Слишком поздно», – подумала она. В темноте ничего не было видно. Затем грузовик поднялся, вынырнул из воды, и они все сидели и дрожали на возвышении за затопленной частью шоссе. Ранчо осталось позади. Только на кухне мерцал красный огонек, там, где плита все еще давала тепло пустой комнате. В спальне было темно. Она не видела даже окон в спальню. Там был Гарретт. Она пыталась представить его таким, каким он был – охотничья куртка, ботинки, загорелая грудь, – но видела лишь тьму.

– Миссис Моран?

– Что?

– Миссис Моран, вас уже ждут врачи.

В дверях стояла пожилая медсестра с фальшивой улыбкой. Карлотта внезапно вспомнила, где находится. Она сидела среди плоских людей в плоском белом мире.

– Да, – пробормотала она. – Конечно.

Она зашла в зал. Сначала на глаза попался Шнайдерман в дальнем углу у стены. Перед ней стояли четыре врача, один из которых – женщина.

– Прошу, присаживайтесь, – сказал доктор Вебер. Сначала он представился сам, потом указал на других. Женщину звали доктор Шевалье. Седого мужчину, на которого все смотрели с уважением, – доктор Уилкс. А последнего – доктор Уолкотт, это был крупный, нервный мужчина. Карлотта села на жесткий стул и скрестила ноги.

– Может, придвинем стулья поближе? – предложил доктор Вебер. – Не хочу, чтобы миссис Моран чувствовала себя как под микроскопом.

Последовала суета, пока все врачи двигались вперед. Карлотта подумала, что они все были какими-то бледными, даже анемичными. Их лица казались несчастными, одержимыми и одинокими.

– Вы завтракали? – спросила доктор Шевалье. – Может, хотите кофе?

– Нет. Спасибо.

Все как в кабинете доктора Шнайдермана. Она говорила, они слушали. Но это была не обычная беседа. Это была странная коммуникация, следующая правилам, известным только врачам.

– Скажите, Карлотта, – начал доктор Вебер, – каково вам здесь находиться?

– Должна признать, странно.

– В смысле не как на вечеринке, где все друг друга знают?

– Именно, – ответила Карлотта. – Все какие-то необычные.

– То есть незнакомые?

– Нет. Дело не в этом…

– Продолжайте.

Карлотта замолчала. Она смотрела на врачей, а врачи смотрели на нее. Ужасно неприятное чувство. Ей хотелось защититься.

– Например, ваша одежда, – продолжила она. – Бабочки уже давно не носят.

Все рассмеялись. Карлотта и не думала шутить, но обрадовалась, что сняла напряжение.

– Сами понимаете, Карлотта, – сказал доктор Уилкс, крутя свою красную бабочку, – мы, специалисты, погрязли в работе. Не следим за тенденциями.

Он снял бабочку и положил в карман.

– Вам бы еще расстегнуть верхнюю пуговицу, – заметила Карлотта.

Мужчины смеялись, пока доктор Уилкс возился с рубашкой. Он по-доброму улыбнулся Карлотте. Она начала воспринимать их как людей, а не врачей. Медленно забывала свой страх. В зале постепенно образовалась тишина.

– Вы считаете нас странными? – спросил доктор Вебер.

Теперь тишина была давящей. Настрой снова стал серьезным.

– Карлотта, – мягко заговорила доктор Шевалье, поднимая голову, – может, мы кажемся вам нереальными?

– Нереальными? Да. Хорошее слово. Все это как-то нереально.

– Значит, мы только притворяемся, что сидим здесь?

– Именно. Я будто могу протянуть сквозь вас руку.

– Словно мы бестелесны?

– Конечно, я знаю, что это не так. Я лишь говорю о том, как все это ощущается.

– А другие врачи?

– То же самое.

– А доктор Шнайдерман?

– Нет. Думаю, он здесь.

– А вы?

– Я… ну…

Карлотта на минуту задумалась, не обращая внимания на взгляды врачей. Затем подняла голову и кивнула.

– Да, – решила она. – Даже больше остальных. Я на самом деле не здесь.

– А где вы? – спросил доктор Уолкотт крайне ровным голосом.

– Нигде.

– Значит, вы не существуете.

– Мой разум существует. И тело тоже. Но я – нет.

– Но настоящая вы… где вы?

Карлотта заерзала на стуле. Она не ожидала таких точных вопросов. Прямо как на экзамене. Доктора вежливо и внимательно слушали. Но было сложно объяснить, как ощущается настоящее.

– Я будто помню настоящую себя, – наконец ответила она. – Настоящую Карлотту. Я любила ее, но теперь она исчезла. У меня осталось только воспоминание. Как о том, кого я знала когда-то давно.

– Настоящая Карлотта Моран, – четко проговорила доктор Шевалье, – мертва?

– Нет. Она уехала.

– Когда?

– Не знаю.

– Когда вы заболели?

– Может, раньше.

Доктор Вебер внимательно изучал молодую женщину напротив. Он задумался, не повторяет ли она предположения доктора Шнайдермана. Ординаторы, даже самые лучшие, часто намекают пациентам на диагнозы. Он вдруг понадеялся, что Карлотта не вывернет любые случайно сказанные слова. Она казалась очень восприимчивой ко всем врачам и быстро размышляла, пытаясь угадать, что они все думают и почему.

– Эта Карлотта когда-нибудь вернется? – спросил доктор Вебер.

– Иногда мне кажется, что нет.

– Что бы могло ее вернуть?

– Выздоровление.

– И тогда вы станете настоящей Карлоттой?

– Да. Тогда она снова станет целой. И нападения прекратятся. Она и я снова станем едины.

– Очень проницательно, Карлотта, – сказала доктор Шевалье.

Доктор Вебер теперь был уверен, что женщина повторяет неосознанные намеки Шнайдермана. Придется за этим последить.

В зале снова воцарилась тишина. Окна были закрыты, становилось душно. Казалось, все ждали, пока она что-нибудь скажет, но говорить было нечего. Наконец снова заговорил доктор Уолкотт. Он говорил таким выверенным голосом, с такими приятными интонациями, что она чувствовала притворство, и у нее возникли подозрения.

– Что это за восточное создание, Карлотта? – спросил он. – Почему оно вас беспокоит?

– Я не знаю, доктор Уолкотт.

– Каждый раз это одно и то же существо?

– Это не существо. Это человек. И у него есть помощники.

– Послушайте, Карлотта. Хоть он и предстал перед вами, но он реален? Реален так же, как и я? Или реален как-то иначе?

Карлотта покраснела. Ее запутали. Очевидно, доктор Уолкотт спрашивал, сошла она с ума или нет. Это унизительно. Но все же она решила ответить правду.

– Когда он напал первый раз, я думала, он реален. Затем я убедилась, что это был сон. Когда он напал на меня в машине, я решила, что он ненастоящий, но тут он взял руль. А потом, когда я действительно увидела его, понадеялась, что он реален.

– Что вы думаете сейчас? В этом зале, с нами?

Карлотта на мгновение замешкалась.

– Доктор Шнайдерман объяснил мне, что это был сильный сон.

– И вы ему верите?

– Я пытаюсь. Но не верю.

– Почему?

Карлотте казалось, будто ее разрезают на операционном столе. Она не ожидала такого изнурительного осмотра.

– Из-за отметин на теле, – ответила она, ее голос перестал быть таким твердом. – Они на местах, куда я не могу дотянутся сама. Даже во сне. Я не сама себя кусаю.

– Что-то еще?

– Мой дом… там остались порванные шторы, трещины на потолке. Я этого не делала. Билли не делал. Никто не делал. И дети его чувствуют. Они его слышат. Ощущают запах. И Билли…

– Что?

– Он ранил Билли.

Доктор Уолкотт кивнул.

– Да, мы знаем. Но разве вы не описывали, что во время этих нападений будто просыпаетесь?

– Ну да, я говорила доктору Шнайдерману, все вокруг как бы плывет, становится нереальным, а потом все происходит. А после все проходит, и я думаю, не было ли это фантазией или вроде того. А на шее и руках остаются синяки, шторы порваны, дети все видят или слышат. И поэтому даже после нападений я думаю, что все было по-настоящему.

– Ясно.

К Карлотте вернулось самообладание. Ее смущал сам вопрос того, реально это или нет. У нее кружилась голова, потому что она не знала. Тело холодело от самой мысли.

– Вам не кажется странным, что он говорит с вами на английском, Карлотта? – спросила доктор Шевалье. – В смысле, раз он восточной национальности…

– Если честно, доктор Шевалье, странным мне кажется все, – ответила Карлотта.

Доктор Вебер подавил улыбку.

– Он вас оскорбляет, – не сдавалась доктор Шевалье. – Почему?

– Я… я могу объяснить. Может, такой доктор, как вы, леди, не знает, но…

– Продолжайте.

– Ну. Некоторые мужчины, когда они… ну, с женщиной…

– Да?

– Они используют такие словечки. Очень грубые. Но не для того, чтобы обидеть. Это для них способ, чтобы как-то…

– Возбудиться?

– Да. Точно.

– Тогда почему он ранил вас в машине? Почему ранил Билли?

– Он меня предупреждал.

– Предупреждал о чем?

– Не сопротивляться.

Доктор Шевалье внимательно следила за Карлоттой, притворившись, что пьет кофе.

– Почему он нападает на вас, Карлотта? Почему не на кого-то другого?

– Видимо, он меня выбрал.

– Вы не думаете, что у него есть другие женщины?

– Я… я… никогда об этом не задумывалась.

– Никогда?

– Да.

– Но почему вы, Карлотта? Почему он выбрал вас?

– Не знаю, – пробормотала Карлотта. – Видимо, считает меня привлекательной.

Карлотта покраснела.

Доктор Шевалье немного подождала, а затем ответила:

– Это скажет что-то о вас как о женщине, если он уйдет? Если вас вылечат?

Карлотта чувствовала, что эта врач в твидовой юбке загнала ее в ловушку. Она быстро размышляла.

– Конечно нет, – ответила Карлотта. – Я ненавижу все это. Словно кошмар, от которого я не могу проснуться. Мне плевать, что думает он, я хочу только избавиться от него …

Доктор Вебер подал голос. Он почувствовал, что Карлотта на них разозлилась.

– Разумеется, вы правы, Карлотта, – сказал он. – Мы делаем все, что можем. Но такое нельзя загипсовать или забинтовать. Нам нужно время, чтобы выяснить, в чем именно проблема.

Карлотта смахнула с юбки невидимую нитку.

– Я не злюсь, – отозвалась она. – Но при этом не знаю, чем мне помогут все эти разговоры.

– Да, конечно. Я понимаю…

– Болтовня не помогает. Как с доктором Шнайдерманом.

– Прошу, поверьте, Карлотта. Мы делаем все, что в наших силах.

Карлотта кивнула. Но она казалась отвлеченной, отдаленной. Очевидно, она теряла уверенность в своих возможностях. После еще пары вопросов они встали, по очереди пожали ей руку, и сестра увела Карлотту из зала. Врачи остались сидеть, несколько сбитые с толку внезапным проявлением враждебности и сомнений.

Доктор Уилкс встал, откинул свои седые волосы, и другие врачи посмотрели на него снизу вверх. Казалось, он с абсолютной уверенностью руководил собранием.

– Доктор Шнайдерман, – позвал он, – подойдете к нам?

Шнайдерман подошел из дальнего конца зала. Он неловко сел рядом с доктором Шевалье. Доктор Уилкс покосился на раскрытый блокнот на маленьком столике у двери, перелистывая страницы одну за другой. Затем повернулся к Шнайдерману.

– Что вы думаете о первоначальном диагнозе? – спросил доктор Уилкс.

– Истерический невроз? Я все еще его придерживаюсь. Хоть и с беспокойством.

Доктор Уилкс покачал головой.

– Все изменилось, доктор Шнайдерман.

Воцарилось зловещее молчание. Шнайдерман нервно сглотнул, но промолчал.

– Когда она только пришла, диссоциация была связана только с нападениями. Помните? А теперь пациентка отчуждена от реальности. Она считает нас нереальными, призрачными фигурами. Это первое изменение.

– Да, сэр.

– Сначала во время нападений она слышала лишь ругательства. Теперь она придумала им объяснения. Он хочет заниматься с ней любовью. Зарождающиеся отношения. Мне это не нравится. Это второе изменение.

– Да, сэр. Я понимаю. И все же…

– Вообще-то, она даже гордится этим существом, – сказала доктор Шевалье. – Он подтверждает ее сексуальную привлекательность. Это другое, Гэри.

– Эти перемены очень важны, – сказал доктор Уилкс. – Перед нами не какой-то подросток с кризисом личности. Ситуация крайне нестабильна, в ней нет никакого равновесия.

Шнайдерман задумался, оценил ли трезво опасность, в которой находилась Карлотта. Если нет, то почему доктор Вебер ничего не сказал? Почему не догадался? Или так он хотел позволить ординатору учиться за счет пациента? Ничто из этого не казалось вероятным. Шнайдермана начало подташнивать. Затем он осознал, что врачи терялись так же, как и он сам. До этого момента он предполагал, что у старших коллег есть конечные, четкие ответы, как всегда было на лекциях. Но теперь все они тонули в личных догадках, и лечение Карлотты отдалилось еще сильнее.

– Есть и другое изменение, – продолжил доктор Вебер.

– Какое? – спросил Шнайдерман.

– Сначала нападения были внезапными. Как изнасилования. Вообще-то, она так в начале и думала, верно?

– Верно.

– А теперь она описывает марево вокруг нападения. Она сказала, что все «плывет». Понимаете? Бред стал более продолжительным.

– Я тоже заметила, – согласилась доктор Шевалье. – Но не знала, было ли так раньше.

– Не было, – признал Шнайдерман.

– И перемены не просто нейтральны, – добавил доктор Уилкс.

Шевалье вздохнула. На мгновение она выглянула в окно, будто солнечный свет во дворе мог оживить унылый и заброшенный зал, в котором они сидели.

– Такая красивая девочка, – пробормотал доктор Уолкотт. – Мне больно видеть ее такой.

– Да, – согласился доктор Вебер.

Шнайдерман гадал, какая невысказанная, недоступная ему мысль витала в их головах.

– Вы столкнулись с психотической реакцией, психотическим срывом, доктор Шнайдерман, – сказала доктор Шевалье, глядя в окно.

– Определенно, – поддакнул доктор Вебер.

– Согласен, – вставил Уилкс. – Доктор Уолкотт. Каково ваше мнение?

– Пока не решил.

Шнайдерман наблюдал за ними. В его мозгу текла мысль, подобно холодной реке: а что, если он не справится с этим делом? Доктор заставил себя сосредоточиться на каждом слове.

– Давайте обсудим лечение, – сказал Уолкотт. – Очевидно, произошел положительный перенос.

– Да, – сказал Уилкс. – Это явно.

– Да, – слабо улыбнулась доктор Шевалье. – Она влюбляется в вас, Гэри.

– Так что будьте осторожны, – предупредил доктор Уолкотт.

– Это правда, – сказал доктор Уилкс. – Нереалистичный перенос не лишен некоторой опасности для психиатра. Моего коллегу, доктора Норта Шилда из Нью-Йоркского университета, застрелил пациент. Такие подавленные эмоции необычайно сильны.

Снова опустился занавес молчания. У Шнайдермана возникло повторное неприятное ощущение, что точные ответы, несокрушимая уверенность профессионалов были лишь фасадом. Здесь правили догадки, недосказанность, оценки и разочарование.

– Так что будем делать? – спросил доктор Уолкотт, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Для начала нужны антипсихотические препараты, – сказал доктор Вебер. – Вы все знаете, как я отношусь к таблеткам, но мне не нравятся эти нападения. Из-за них ей с каждым разом сложнее вернуться к реальности. Я хочу, чтобы каждую ночь она спала и освободилась от этих ужасающих припадков.

– А что насчет суицида? – спросил Шнайдерман.

– Она не совершит суицид, – перебил доктор Уилкс.

– Почему?

– Она не пытается себя разрушить. Этого она могла добиться уже давно.

– А как же авария?

– Это лишь доказательство, что она достаточно больна. Но она не хотела убить себя.

– А если изменения будут в худшую сторону? Если она примет слишком много?

– Если она хочет убить себя, вы ничего не сделаете. Вы удивлены? Прозвучало бессердечно? Но это правда. Вы не сможете помешать этой молодой женщине забрать свою жизнь, если она действительно этого хочет.

Шнайдерман выглядел жутко расстроенным. Он откинулся на спинку стула. В мгновение ока на собрании повисла атмосфера катастрофы. Он не только поставил неправильный диагноз, но пациентка целый месяц была в худшем состоянии, чем он предполагал.

– Такой тип психотического срыва – не самое страшное, – успокаивающе сказал доктор Вебер. – Шизофрения намного хуже.

– Возможно, отметины на ее теле – и правда симптом истерии, – с надеждой предположил доктор Уолкотт.

– Возможно, – согласился доктор Уилкс. – Я видел невероятные кожные высыпания у истеричных пациентов. Но, полагаю, она режет и колет себя бутылками или вешалками.

– Это указывает на психотическое поведение, – заметил Шнайдерман.

– Конечно.

Врачи, казалось, пришли к единому мнению.

Шнайдерман внезапно почувствовал себя крайне одиноким. Он даже задумался, хватит ли у него сил вывести Карлотту из тех джунглей, где она блуждала месяцами. Сможет ли вообще кто-нибудь.

Доктор Уилкс снова провел рукой по волосам; веснушки выглядели неуместно на его морщинистом лице. Мужчина указал на блокнот на столе.

– Ваши комментарии, доктор Шнайдерман, о прошлом пациентки, рассуждения относительно детской сексуальности, классически верны. У меня больше нет комментариев.

Доктор Уолкотт поправил галстук и встал. За ним последовали и другие.

– Значит, все согласны по поводу предварительного диагноза?

– Думаю, да, – сказал доктор Уилкс.

– Разумеется, его нужно будет уточнить. Как можно скорее, – добавил доктор Вебер. – Она плывет. И мы немного плывем вместе с ней.

Доктор Уилкс протянул руку Шнайдерману.

– Удачи, доктор Шнайдерман. Я верю, что вы разбираетесь в деле больше, чем полагаете сами.

– Что? А, спасибо, доктор Уилкс.

– Не бойтесь совершать ошибки. О моих ошибках можно написать книгу. Верьте в себя.

– Хорошо, сэр, – ответил Шнайдерман не совсем честно.

Они пожали друг другу руки, и врачи вышли из зала. Шнайдерман был сбит с толку. Он узнал, что все гораздо серьезнее, чем ему казалось. Карлотте выпишут сильные транквилизаторы. А ему посоветовали только глубже покопаться в ее прошлом.

– Доктор Шевалье, – сказал доктор Вебер, – вы не пообедаете со мной? Я бы хотел обсудить с вами кое-какие аспекты дела.

– Разумеется.

Шнайдерман задумался, о чем может пойти речь. Шевалье была директором приемного отделения. Они хотят госпитализировать Карлотту? И что тогда? В его больнице пациенты оставались только на период наблюдения. Затем, если того требовали рекомендации, их отправляли в государственные учреждения.

– До свидания, доктор Шнайдерман, – сказал доктор Уолкотт. – Не переживайте.

– Что? А, до свидания, доктор Уолкотт.

Шнайдерман прошел по переполненному шумному коридору, чувствуя себя просто отвратительно.

Шнайдерман считал государственные учреждения точкой невозврата. Слишком много пациентов, слишком мало врачей. Он подозревал, что большую часть времени пациентов просто пичкали таблетками. Его охватило сильное беспокойство. И даже если каким-то чудом она выживет, что с ней станет? Мало кому становится лучше в этих переполненных больницах. Зачастую все так и остаются на том же уровне психоза, с которого начинали. Ни хуже ни лучше. Год за годом. Образ Карлотты Моран снова промелькнул перед его глазами. Что с ней теперь будет?

10

День был ясным, холодным и серым.

Сердце Карлотты бешено колотилось. Сначала он был таким маленьким. Крошечное пятнышко, черная точка на фоне безразличного неба. Затем он накренился, крылья блеснули в тусклом свете, он стал больше и, наконец, приземлился на взлетно-посадочную полосу. Двигатели заглохли, ветер растрепал ее волосы, и в дверях самолета появился Джерри, который вышел первым.

– Джерри!

На нем был клетчатый пиджак и темные брюки. Он помахал рукой и ухмыльнулся. Мальчишеская улыбка, за которой не разглядишь застенчивость, если о ней не знать. А за ней Карлотта видела жесткую решимость человека, который рос совершенно один.

– Джерри!

Джерри стоял, почти как во сне, пока стюардесса убирала что-то с трапа, и только тогда спустился.

– Карлотта!

Он прижал ее к своей груди. Карлотта почувствовала, что полностью отдается ему, ныряет в первое мгновение спокойствия спустя месяц. Их дрожащие губы встретились, неловко от переизбытка эмоций. Джерри казался неуверенным, словно боялся потерять Карлотту.

– Простите, сэр, – подала голос стюардесса, – вы можете отойти в сторону?

За ними стояла очередь недовольных пассажиров.

– Конечно-конечно, – пробормотал Джерри, покраснев.

Карлотта рассмеялась.

Какое-то время они шли по асфальту, затем остановились и снова обнялись.

– Я так по тебе скучал, – прохрипел Джерри.

– Да, я знаю. Ты посмотри на меня, я вся дрожу.

Карлотта снова прижалась к его груди и закрыла глаза. Она слышала, как колотится его сердце.

– Дай мне на тебя посмотреть, – сказала она. – О, ты такой красивый. Ну вылитый директор в этом пиджаке.

– Ну да. Теперь. Меня повысили.

Джерри снова крепко ее обнял. Легкий аромат ее духов и тепло шеи обволокли его и погрузили в безумное наслаждение.

– Давай куда-нибудь уедем, – прошептал он.

Они рука об руку направились к трапу, где из недр аэропорта появлялись чемоданы. Джерри взял свой, и пара вышла на улицу.

– Ты чудесно выглядишь, – сказал он. – Где купила?

– Блузку? Она мексиканская. Купила в центре.

Джерри поймал такси. Вдалеке виднелся отель, а за ним ночной клуб, где они познакомились. Казалось, все это было так давно. Когда они сели в такси, Джерри вдруг понял, что не знает, куда ехать.

– Давай поедем в какое-нибудь приятное место, – тихо сказала Карлотта. – Куда мы ходили в первый раз.

В ее голосе слышалась странная настойчивость. Джерри ненадолго замер.

– Ну ладно, – решил он. – В приятное, так в приятное.

Такси выехало с парковки, повернуло на шоссе Пасифик-Кост, затем снова поднялось на холмы, где дорога разветвлялась там, откуда открывался вид на океан. Солнце опускалось за серый горизонт, словно бледный шар. Горела вывеска «Мотель у моря», а под ней – «Свободно».

Джерри открыл дверь в мотель.

– Как-то бедно, не находишь? – спросил он. – Я его помню не таким.

– Ничего.

– Уверена?

– Уверена, – рассмеялась Карлотта.

Завязки мексиканской блузки мягко натягивали белую ткань.

– Ты ничего не хочешь? – предложил Джерри. – Выпить?

– Не сейчас.

Темная юбка с вышитым подолом в виде зеленой змеи оказалась на стуле. Джерри смотрел на мягкое тело, на то, как в тусклом свете движутся тени и плоть. На секунду смутившись, он быстро разделся.

– Ты такая красивая, – сказал он.

– А ты похудел, – заметила она.

– Да, из-за поездок, – объяснил мужчина. – Я забываю есть.

Он обнял ее за талию и почувствовал, как она глубоко дышит в его объятиях. Его тело менялось в ее присутствии.

– Может, все станет серьезнее, – хрипло сказал он.

Карлотта пробормотала что-то невнятное у его плеча.

– Думаю, меня могут перевести в юго-западный офис. На постоянной основе.

– Правда?

– В Сан-Диего. Вполне возможно.

– Тогда ты будешь здесь, практически…

– Всегда. Больше никаких командировок.

Карлотта прислушалась к биению его сердца. И улыбнулась. Ее губы казались особенно красными сейчас, в зареве заходящего солнца на западе, такой яркой вспышке над Тихим океаном. Шоссе далеко внизу, извивающееся среди скал, казалось далеким сном.

– Все будет совсем иначе.

– Да. Абсолютно.

Они сели на край кровати. Джерри гладил ее мягкое бедро.

– Ты точно ничего не хочешь? – спросил он. – Ты вся дрожишь.

– Потому что я с тобой.

Его палец обводил линии ее тела, мягкий, широкий живот, плавные очертания талии.

В мягком свете комнаты стены приобрели кремовый оттенок. Солнце уже скрылось за горизонтом, но облака вдали стали более оранжевыми, что-то вроде сердитого огня в потоках над водой. Последние лучи солнца сквозь занавеску согревали их лица, тела, ее руки и ноги.

– О, Джерри!

Джерри был таким уверенным, таким открытым, таким внимательным. Карлотта расслабилась в нем, больше не понимая, кто она и где находится, важно было лишь то, что она стала другой, сильнее, чем когда-либо. Волны тепла уносили ее прочь.

– Джерри!

Джерри прижал ее к себе так крепко, ее будто раздавили. Но она этого хотела. Хотела, чтобы все ее кости рассыпались, чтобы все ее существо было сломано и переделано в его нежных объятиях, превратилось в кого-то нового. В кого-то настолько же свежего с виду, но с новой душой, чистой душой.

– Джерри!

Карлотта не чувствовала себя. Ощущение за ощущением охватывали ее, расплываясь по телу, оставляя на далеком берегу темных песков. Когда она очнулась, ее лицо было покрыто испариной. Джерри смотрел на нее. Ее грудь вздымалась и опускалась в тусклом свете сумерек.

Карлотта нежно поцеловала его руку.

– Кажется, я сильно шумлю, – сказала она, краснея.

– Мне все равно.

– Наверное, весь мотель слышал.

Джерри рассмеялся.

– Не переживай, – сказал он.

– Это было чудесно.

Джерри тихо хмыкнул и погладил ее по лицу. Теперь его глаза будто потемнели от зрелости. Карлотта помнила его мальчишеский вид. Но теперь его лицо стало более твердым, более властным. Возможно, все из-за новой ответственности, связанной с повышением. Или же он устал от путешествий. Может, сейчас, в этом странном, но спокойном голубом свете, который смягчал и ее очертания, Джерри выглядел самим собой, кем-то солидным и серьезным. Их руки лежали на ее груди, их пальцы переплелись.

– Ты выглядишь иначе, – сказал Джерри.

– Почему?

– Из-за лица. Оно какое-то серьезное.

– Твое тоже. Мы стареем. У меня появляются морщины.

– Нет у тебя морщин. Все из-за глаз.

– Я по тебе скучала.

– Я прошел без тебя через ад, Карлотта, правда.

– Значит, нам не надо расставаться.

В воздухе повисла тишина. Никто больше не хотел об этом говорить. И все же, разве им не нужно было так сделать? Лицом к лицу встретиться с фактом?

Затем Джерри праздно спросил:

– Что там на Кентнер-стрит?

– А, там вырыли асфальт. И срезают деревья.

– На черта?

– Ради прогресса.

Джерри голый склонился над столиком. Он налил немного виски поверх кубиков льда в два маленьких бокала. Карлотта с улыбкой наблюдала за ним.

– За тебя, – сказал Джерри.

– За нас.

Жгучая жидкость золотом разлилась внутри Карлотты. В комнате стало темно. Они не включали свет. Обнаженное тело Джерри засветилось красным, а затем фиолетовым – из-за огней мотеля. Он был прямым, статным, гораздо более мускулистым, чем казалось в одежде. Теперь мужчина наблюдал за Карлоттой. Его темные глаза, казалось, всегда улыбались, о чем бы он ни думал.

– Ты правда изменилась, – тихо сказал он. – В чем дело?

– Мы давно не виделись. Слишком давно.

– Что-то не так? Все из-за Билли? И из-за меня?

– Нет. Все хорошо. Просто я боюсь. Когда тебя нет рядом, я боюсь тебя потерять.

– Ты меня не потеряешь.

– Я схожу с ума, когда думаю об этом.

– Не надо сходить с ума, – рассмеялся Джерри.

– А что тогда? Что, если я спячу?

– Было бы не очень приятно.

– Ты меня бросишь?

– Ты же все равно останешься Карлоттой, – сказал он, а затем добавил: – Так ведь?

Воцарилось странное молчание. Джерри внимательно изучал ее лицо – лицо, которое изменилось из-за каких-то переживаний, о которых он не знал. Возможно, это все разлука. Ему она точно далась нелегко.

Виски добралось до сознания Карлотты. Она почти не пила крепкий алкоголь, но с Джерри ей это нравилось. Теперь виски жужжало в ее голове, как рой золотых пчел.

– Налить еще? – спросил Джерри.

Карлотта кивнула.

Последовал звон кубиков льда и журчание алкоголя. Женщина наблюдала, как сильная мужская фигура движется в темноте с естественной грацией. Теперь он превратился в обычный силуэт.

– Ой, твоя рука, – прошептала Карлотта. – Такая холодная.

– Я забыл, – рассмеялся мужчина. – Это из-за льда.

– Нет, оставь.

Джерри низко наклонился, заглядывая в глубину ее глаз. От него исходил приятный аромат хорошего виски и дорогого табака. Мужской запах. Он пьянил почти так же, как и сам напиток.

Теперь его рука стала теплой. Обе руки. Карлотта приподнялась на подушках, чтобы ему было удобнее. Ее соски напряглись под простыней. Она пошевелила ногами. Джерри нежно провел носом по ее шее.

– Ты так приятно пахнешь, – прошептал он.

Она мягко рассмеялась.

Карлотта замолчала. Они слышали дыхание друг друга. Далекий океан тишины, настойчивый звук, ровный и глубокий, становящийся все теплее. В комнате стало жарче. Совершенно темно. Она не видела своих ног на краю кровати. В трехстах ярдах гудело шоссе и прибой. Ее живот медленно двинулся к мужчине.

– Да, – пробормотала она.

В дальней комнате заиграло радио – популярная песня, простая, но сентиментальная. Затем оно выключилось. Хлопнула дверь, и кто-то уехал.

– Ммм, да.

Пара прижалась друг к другу так тесно, что мир и все, что в нем было, исчезло. Остались только они.

– Да, – выдохнула Карлотта, – да-да-да…

Не слыша своих звуков, она потянулась к нему, хотела его, позволила ему взять ее, обладать ею, и он был ее. Словно они погрузились в какой-то подводный мир, где Карлотта боролась с Джерри, держалась за него, и струящееся тепло распространялось по ней, как разгорающийся огонь. От этого ее кожа стала мягкой и сияющей, глаза увлажнились, тяжелое дыхание перешло в тихие стоны.

– Джерри! – прошептала она.

На нее снизошел великий покой. Карлотта почувствовала, как он ускользает вместе с ней, куда-то далеко. Сонные, измученные, два теплых тела не могли пошевелиться. Карлотта улыбнулась мужчине. Было слишком темно, чтобы разглядеть его лицо. Но она чувствовала, что Джерри уже сонный. Им овладело полное, опустошенное умиротворение.

Затем Джерри немного пришел в себя. Он придвинулся к ней ближе, прижался всем телом. Некоторое время они смотрели в потолок, ничего не говоря, не нуждаясь ни в чем. Спустя долгое время он услышал, как она нащупывает сигарету. Он прикурил ее сигарету, затем свою. От света зажигалки ее тело засияло.

– Эй, Карлотта, – позвал он, глядя на ее грудь, – что случилось? Ты порезалась.

– Что?

– Вот. Здесь. И еще ниже.

Карлотта задула зажигалку. Джерри зажег ее снова. Карлотта сжалась в этом желтом свете. Тени и бугорки ее обнаженного тела колыхались в мерцающем свете.

– Не прячься от меня, – тихо сказал мужчина.

– Мне не нравится со светом.

– Я выключу.

Но Джерри провел пальцами по маленьким шрамам и синякам на ее груди, пояснице, бедрах.

– Это не из-за меня, – сказал он. – Они старые.

– Несчастный случай.

– Что ты делала, плавала в осколках стекла?

– Въехала на «бьюике» в телеграфный столб.

– Господи. Почему ты мне не сказала?

– Не хотела тебя беспокоить. Ничего серьезного.

– Даже здесь? Ты посмотри. Тебе, наверное, больно.

– Было неприятно пару дней. Вот и все.

Джерри ей поверил. Он откинулся на подушки у изголовья кровати и улыбнулся.

– Знаешь, на что это похоже? – спросил мужчина, щелкая зажигалкой. – Будто кто-то тебя побил. Вот как выглядят эти синяки.

– Убери свет.

Джерри потушил зажигалку.

– Знаешь, в моей жизни шрамы показывают силу. Доказывают, что ты справишься. Вот что они значили в моем детстве.

– Я не хочу говорить об этом, Джерри.

Джерри положил руку ей на бедро. Внезапно она показалась ему далекой, за сотню миль отсюда. Он почувствовал, как она вздрогнула от его прикосновения.

– Хочешь прогуляться по пляжу? – мягко спросил он.

Карлотта не ответила.

– Как тебе идея, дорогая? – настаивал он. – Там на скале есть лестница.

Карлотта промолчала. Она встала и ушла в маленькую ванную. Джерри не понимал, что случилось. Он немного посидел на кровати, затем оделся.

Над пляжем висела полная и тяжелая луна. Почти полнолуние. Волны накатывались сине-зеленой ночью, возникая из ниоткуда. И с грохотом вспенивались. По всему побережью горели костры. Пара медленно шла, взявшись за руки, по влажному плотному песку у кромки воды. Вдалеке по радио играла музыка в машинах подростков, припаркованных на утесах.

– Думаю, нам надо кое о чем поговорить, Карлотта, – сказал Джерри.

Она не ответила, но прислонилась к его руке.

– Ты знаешь, о чем я.

– Да, – тихо ответила женщина.

– Я все думал о нас, Карлотта. О Билли. Все время, пока меня не было.

– Он сожалеет о том, что случилось. Он еще так молод. Не может контролировать свои чувства. Когда ты придешь…

– Я знаю, Карлотта. Я знаю.

Он обнял ее за талию. Маяк на утесах осветил все вокруг лучом, белым столбом в темноте. Они стояли, не двигаясь, пока холодная пенистая вода поднималась выше их лодыжек и снова отступала.

– В каком-то роде я его не виню, – наконец неловко признал Джерри. – Я хочу все исправить… Ты понимаешь, о чем я, Карлотта?

Она молчала. Момент пришел. Так быстро. Всего за пару слов. Джерри ждал ответа. Она подняла его руку и поцеловала пальцы. Ему было сложно говорить. Какое-то время он пытался, но понял, что не может ничего добавить, не знает, стоит ли. Никогда еще он не чувствовал себя таким неловким, ему не хватало слов. Все вышло не так, как он надеялся, как он репетировал.

– Карлотта… Я клянусь, через пару месяцев я перееду в Сан-Диего. Это такой красивый город. Мы будем там счастливы. Все мы.

Он не мог сказать больше. Лишь прижал ее к груди.

– Мы будем счастливы, Джерри, – ответила она.

Над темным океаном покачивалось несколько огней – буксир или небольшое грузовое судно направлялось в порт за горами.

– Мне ужасно не хочется тебя оставлять. До того, как мне выпал шанс… правда побыть с тобой.

– Но скоро ты снова вернешься. Насовсем. И мне станет лучше.

Джерри ей улыбнулся. Он взял ее лицо в руки и приблизил к своему.

– Что значит «лучше»? – спросил он.

– Эти шрамы. Они заживут.

Джерри поцеловал ее в шею.

– Когда ты вернешься, – прошептала Карлотта, – я окончательно исцелюсь. Теперь я это знаю.

Сильные спазмы волнами сотрясали ее тело. Непрекращающаяся агония или экстаз. Оно накрывало, волна за волной, словно бред, жар по всему телу. Карлотта вскрикнула. Ее грудь судорожно вздымалась. Она дернулась. Все двигалось как при замедленной съемке и концентрировалось в ее интимных местах. Карлотта изогнулась, хватая ртом воздух. Это не прекращалось. Ее бедра бессознательно двинулись вперед. Постепенно потрясение рассеялось, еще медленнее вернулось, рассеялось, снова вернулось и ушло. Карлотту окружал океан удовольствия. Окутал умиротворяющий воздух. Она растворилась в этом тепле. Ей было трудно открыть глаза. В спальне ее грудь с торчащими сосками поднималась и опускалась в темноте. Волосы на висках намокли от пота. Лицо покрыто капельками пота. Она дышала глубоко и тяжело. Она была измотана. Как еще никогда в жизни.

– Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха, – смех: тихий, мягкий, уверенный.

Он исчез.

Карлотта медленно повернула голову. В благоухающем воздухе она увидела в изножье кровати двух гномов. Их глаза были глубоко запрятаны в непроницаемые глазницы, длинные руки свисали по бокам, они стояли и молча смотрели на нее. Карлотта чувствовала жар и головокружение, у нее болел живот, конечности сводило от усталости. Остекленевшие глаза наблюдали, как гномы кладут лепестки роз, один за другим, на ее свинцовые ноги – сладкие лепестки, будто надушенные парфюмом. И медленно, один за другим, беззвучно, гномы становились светлее, прозрачнее и переставали существовать.

Утром 18 декабря Карлотта чувствовала тяжесть в груди. Как и во всем теле, поэтому хотела остаться в постели.

У нее закружилась голова. Она прошла в гостиную, но ей пришлось присесть на край дивана. Когда она закрыла глаза, стало хуже. Все внутри медленно заколыхалось. Ей стало холодно.

Карлотта надела свитер. Грудь стала чувствительной. Она несла в себе какую-то странную болезнь, и та проявлялась болью во всем теле. Карлотта вышла полить сад.

Она обнаружила себя сидящей на краю качелей. Они свисали с дуба рядом с аллеей. С лица и шеи капал пот. Белая изгородь вдоль сада Гринспанов поднималась и опускалась зловещим змееподобным движением.

Миссис Гринспан, как и было условлено, старалась не спускать глаз с Карлотты. Ей не хотелось вмешиваться, но Карлотта выглядела бледной. Пожилая женщина нерешительно отложила вязание и прошла через белые ворота, тихо прикрыв за собой дверь.

– Доброе утро, Карлотта, – тихо поздоровалась она. – Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Вышла погреться на солнце.

– Ты какая-то бледная.

– Я особо не выхожу с тех пор, как заболела.

– Тогда посиди на солнце. Это лекарство самого Бога.

Миссис Гринспан пошла в дальний конец своего сада. Она начала обрывать пожелтевшие листья со стеблей. Лицо Карлотты исказилось от боли.

– Господи, – простонала она, – меня разрывают на части.

Миссис Гринспан, ничего не слыша, выдергивала сорняки из междурядий. Бабочки порхали мимо на крошечных золотых крылышках. Затем она повернулась с улыбкой, но пожилые глаза смотрели на Карлотту с беспокойством. Карлотта помахала рукой, попыталась улыбнуться и нетвердо поднялась с качелей.

Насекомые шумели, стрекотали хриплым хором. Казалось, они заполнили сад, двор и все тени по соседству. Они жужжали у нее в мозгу. Карлотте казалось, что она слышит голоса.

– Вы верите в призраков, миссис Гринспан?

– Конечно нет, – рассмеялась старушка.

– Не в прозрачных существ в воздухе. Призраков прошлого.

– Ну, мертвые живут в нас. В наших сердцах.

– Но они нас не калечат, так ведь?

– Я не знаю, Карлотта. В моем возрасте важен лишь опыт. И я думаю, лучше всего тебе просто довериться врачу.

– Но он говорит мне одно, а я вижу собственными глазами совершенно другое.

– Лучше всего, – повторила миссис Гринспан, – довериться доктору. Он знает, что делать.

Карлотта вернулась в дом под жужжание насекомых. То были не одинокие звуки сверчков за Ту-Риверс. Скорее злые, демонические. Больше похоже на Санта-Ану. Воспоминание о той жаркой, пропотевшей квартире и Франклине последовало за Карлоттой внутрь, и она не могла от него избавиться.

К середине января стало ясно, что фигура Карлотты округлилась. Шнайдерман предположил, что это задержка воды. Он диагностировал это как вторичный истерический симптом, и поэтому несущественный. Тем не менее это могло быть реакцией на лекарства. Доктор взял образец крови, но не обнаружил никаких признаков физической патологии.

И все же Карлотта страдала от резких перепадов настроения. Даже в кабинете она огрызалась на Шнайдермана, а потом извинялась. Она принимала ванну по два, три раза в день. Вода избавляла ее от ужасного чувства тяжести, тянувшего ее вниз.

– Что случилось, мама?

– Ничего, Джули. Ничего.

– Ты такая бледная.

– Мама просто устала. Она пойдет приляжет. А ты иди поиграй с Билли.

Джули смотрела, как ее мать ложится на диван, плотнее кутаясь в свитер. Вид настолько слабой Карлотты напугал Джули.

– Иди, куколка, – отстраненно пробормотала Карлотта. – Мама просто устала.

Карлотта и правда чувствовала невероятную усталость. Из нее высасывали все силы. Что-то внутри нее забирало силу из костей, превращая их в воздух. Она попыталась встать, приготовить ужин, бороться с этим, но тело откинулось назад, истощенное.

– О боже, – выдохнула она.

Снова попыталась подняться, держась за стену. Затем комната начала вращаться. Быстрее и быстрее. Джули, стоявшая в дверях, увидела, как Карлотта упала, издавая странные звуки.

Джули выбежала на улицу. Она увидела, как Билли толкает газонокосилку, весь потный в разгаре дня.

– Билли, – сказала Джули, – маме плохо.

Билли выключил косилку. Внезапно солнечный свет вокруг дома приобрел тошнотворный оттенок.

– В каком смысле? – спросил парень. – Она попросила меня позвать?

– Ее тошнит.

Билли зашел в дом. Он нашел Карлотту в ванной, где ее рвало в белую раковину.

– Что такое, мам? – спросил он.

Но она не смогла ответить. Она лишь склонилась сильнее.

– Вызвать врача?

Карлотта покачала головой. Сильный рывок сотряс ее тело, и она снова наклонилась вперед. Билли отвернулся, не зная, что делать.

– Хорошо… все хорошо, – пробормотала она.

Карлотта умыла лицо, смыла все с раковины и прополоскала рот. Ее лицо было бледным, холодным и болезненным, ноздри раздувались.

– Тебе бы лучше прилечь, – сказал Билли.

Но Карлотта стояла в ужасе, наблюдая за своим лицом в зеркале.

– Что случилось, мам? – нервно спросил Билли. – Ты не хочешь прилечь?

Билли и Джули смотрели, как Карлотта трогает свое лицо, вглядываясь в зеркало. Время от времени она тихо повторяла: «Нет… нет… нет…» Затем на дом опустилась оглушительная тишина.

Шнайдерман удивленно откинулся на спинку кресла.

– Вы уверены? – спросил он.

– Абсолютно. Я узнаю симптомы.

– Вы говорили Джерри?

– Нет. А зачем?

– Ну. Очевидно, рано или поздно он узнает.

– Это ребенок не Джерри.

Шнайдерман внимательно наблюдал за ее взглядом. Он считывал невербальные знаки, выражение лица, жесты.

– Почему вы так уверены?

– Он не может иметь детей. Из-за болезни. Малярия. Когда служил в армии. Ему трудно об этом говорить.

– Может, он ошибся.

– Доктор Шнайдерман, если бы Джерри мог зачать ребенка, я бы уже давно была беременна.

– А вы еще с кем-то…

– Я не сплю с кем попало, доктор Шнайдерман. Никогда.

– Тогда что вы пытаетесь сказать, Карлотта?

– Разве не очевидно?

– Нет. Скажите.

– Я ношу его ребенка.

– Кого?

– Не глупите.

Шнайдерман видел, как вся его конструкция, на которую ушло три месяца усердного труда, рушится, словно карточный домик. Под этой маской лечения Карлотта таила самые серьезные сомнения в реальности происходящего. Теперь, прикрываясь истерической беременностью, она пыталась усилить симптомы. Гэри инстинктивно скрывал свое смятение и был уверен, что Карлотта так и не поняла, что у него на уме.

– Почему вы думаете, что это его ребенок, Карлотта?

– Может, это просто сказки, но…

– Что просто сказки?

– Боб Гарретт мне рассказывал. В Неваде. Есть такая легенда, что женщина не может забеременеть, пока она… не получит оргазм. Это знак.

От этой неожиданной новости Шнайдерману стало еще хуже.

– Значит, у вас был оргазм?

– Да, – тихо ответила Карлотта.

– С?..

– Да.

– Когда?

– Вскоре после отъезда Джерри. Тогда был первый раз.

– Первый раз?

Карлотта кивнула, покраснев.

– Теперь это происходит постоянно. Я боялась вам говорить.

– Почему вы боялись?

– Потому что это… отвратительно, то чувство, что дает мне он. Я… я стараюсь сопротивляться, но… не получается.

Шнайдерман старался похоронить свою тоску, заставил свой разум сосредоточиться на более приземленных вещах. Он подсчитал промежуток времени. Почти два месяца. Определенно достаточно, чтобы появились симптомы. Все равно что вернуться к началу. Ему почти хотелось заплакать. Она выглядела такой красивой, такой уверенной, такой нормальной во всех возможных отношениях, пока не начинаешь прислушиваться.

– Мне нужно сделать аборт, доктор Шнайдерман, – сказала женщина.

Шнайдерман был совершенно ошеломлен. Новости обрушивались на него без предупреждения, одна за другой. Затем он очнулся. Конечно, Карлотта хотела сделать аборт. Он уничтожит «плод». Ребенка не будет, и она продолжит верить в это фантастическое существо. Доктор внезапно осознал, с какой ловкостью действует психоз. Это ошеломляло. Нужно мягко расспросить Карлотту, чтобы выяснить, насколько глубокой была иллюзия.

– Вы делали тест на беременность? – спросил он.

– Нет. Он мне не нужен.

– Почему?

– Я была беременна три раза. Я хорошо выучила симптомы.

– Я не думаю, что вы беременны, Карлотты.

– Думайте что хотите.

– Можете доказать? Сделаете тест?

Карлотта поерзала на стуле.

– Это трата времени.

– Всего лишь пара минут. И безболезненно. Результат будет уже завтра.

– Я вся отекла, доктор Шнайдерман. Меня мутит по утрам. У меня задерживается вода. Что еще вам нужно?

– А что, если тест будет отрицательным?

– У меня второй месяц нет месячных, доктор Шнейдерман.

– Но если тест будет отрицательным?

– Тогда я точно испугаюсь.

– Почему? – тихо спросил он.

Карлотта не ответила, пытаясь найти слова. Ее губах слегка выпятились, почти упрямо.

– Потому что тогда я не понимаю, что происходит с моим телом.

– Может, это истерическая беременность, Карлотта. Вы знаете…

– Ха! Конечно, всё в моей голове, да? Всё.

Карлотта прикусила губу. Она казалась подавленной.

– Вы спуститесь со мной? – спросил он как можно мягче. – Меня знают в лаборатории. Это займет не больше получаса.

– А если тест будет отрицательным? – тихо сказала Карлотта.

– Тогда вы отбросите мысль, в которую даже сами не верите.

Загнанная в угол Карлотта нагнулась, чтобы поднять с пола сумку. Она поискала сигареты, не нашла и вместо этого причесалась. Шнайдерман задумался, стоит ли так на нее давить. И все же ему хотелось убить эту мысль в корне и идти дальше.

– Боже, – прошептала Карлотта.

– Что такое?

– У меня была ужасная мысль.

– Какая?

– А если тест будет положительным?

– Не будет.

– Но если будет? Господи, это же все испортит. Это значит, что все реально, так ведь?

Шнайдерман с грустью понял, что Карлотта уже не знала, на какой исход надеялась. Ей придется отбросить либо симптомы, либо реальность, которая так ее пугала.

– Ну все, Карлотта, – сказал он. – Я готов спускаться. А вы?

– Да, – наконец неуверенно и едва слышно ответила она.

Он прошел сквозь стену. Злобно. Где она? Карлотта почувствовала наступление и, словно краб, поползла по простыням к изголовью.

– Оставь меня в покое, – прошептала она.

Она все ползла, дальше от искрящегося присутствия в воздухе. Все дальше, к стене, вытянув перед собой руку.

– Нет! Нет! Ты меня покалечишь!

Он подошел ближе.

Карлотта встала, зажатая между кроватью и стеной. Она пыталась выставить перед собой лампу, но он схватил ее и откинул в другую сторону комнаты.

– Нет! Нет! Пожалуйста…

Он потянулся к ней. Жгучая, горячая боль пронзила ее насквозь. Ноги были крепко сжаты. Он был грубым. Боль добралась до ее живота.

– О боже! Нет!

Карлотта сгорала изнутри. Она беззвучно кричала, ее пальцы пытались схватить воздух. Его тяжелый вес придавливал ее, прижимал к стене, пока он врывался в нее.

– О боже, я умру… – в бреду подумала она.

Горячая липкая жидкость потекла по ее бедрам. Карлотта почувствовала, как промокла ночная рубашка. Почувствовала запах крови. Куда он делся? Она была в шоке, не в силах подняться из угла. Попыталась засунуть подушку между ног. Затем и та стала горячей и липкой.

Карлотта потянула телефонный шнур на себя, покачиваясь в темноте.

– Оператор… господи… оператор, – хрипло шептала Карлотта.

Она потрясла телефон, чувствуя, как головокружение начинает брать верх. Она теряла сознание.

– Номер, пожалуйста?

– Оператор, – пыталась закричать Карлотта, падая на пол, – я истекаю кровью!

Затем она упала в обморок, пытаясь взять себя в руки. Скорая приехала через пятнадцать минут. Билли, бледный и дрожащий, провел их по дому в сопровождении полицейского. Они нашли Карлотту, ее ночная рубашка была залита кровью, лужа на полу больше не растекалась, пульс был крайне слабым.

Шнайдерман зашел в кабинет доктор Вебера, увидел на двери табличку «Входите» и прошел в приемную, даже не глядя на секретаря.

Доктор Вебер поднял глаза, увидел выражение лица Шнайдермана и медленно опустил папку.

– Да, Гэри?

– Доктор Вебер, вы говорили с доктором Шевалье?

– О госпитализации? Да. Хотел что-нибудь придумать для миссис Моран.

– Надо поторопиться.

– Что случилось?

– Мне сообщил Дженкинс с четвертого этажа. Она пыталась проткнуть матку острым инструментом.

Доктор Вебер встал из-за стола, положил руку на плечо Шнайдермана и убедился, что дверь закрыта. Он говорил быстро и тихо.

– Она в травматологии, ей переливают кровь? – спросил доктор Вебер.

– Да. Она довольно много потеряла.

– Ладно. Такое бывает. Соберитесь, Гэри. Давайте зайдем к ней.

Доктор Вебер вернулся к столу, взял телефон и сказал секретарше, что пробудет полчаса в травматологии. Затем положил трубку и подошел к двери.

– Господи, я ужасно себя чувствую, – сказал Шнайдерман. – Даже не ожидал, что она…

– Может, она не попала по матке. Вы этого не знаете.

– Да, сэр, но я и не думал, что она настолько цепляется за симптомы, что…

– Теперь вы знаете, Гэри. Жизнь многому нас учит.

Доктор Вебер посмотрел на Шнайдермана, который состроил нейтральное выражение лица для тех, с кем ему предстояло встретиться, и затем они вышли в коридор. От секретарши не ускользнула пепельная бледность Шнайдермана.

Мужчины быстро шли по коридорам, минуя медицинский персонал с обеих сторон.

– А если она не согласится, сэр?

– На что?

– На госпитализацию.

Они остановились у толкучки рядом с лифтами. Доктор Вебер посмотрел на ожидающего ответа Шнайдермана, затем отвел взгляд.

– Если она вернется к реальности, мы сможем держать ее только день или два, Гэри.

Они вошли в огромный лифт. Сбоку на койке, завернутый в белые простыни, лежал пожилой мужчина, дышавший через трубки в носу. Рядом стояли две медсестры с осунувшимися и встревоженными лицами. За ними были два администратора, загорелые и тихо перешучивающиеся друг с другом.

– Но она вредит себе! – настаивал Шнайдерман, силясь не повышать голос. – Мы должны защитить ее! От самой себя!

– Законы непростые, Гэри.

– Значит, она может резать себя на кусочки, а нам по закону нельзя оставить ее под наблюдением?

– Законы склоняются в сторону пациента. Особенно после последнего решения верховного суда. Право на ее стороне.

Двери лифта открылись. Врачи последовали за койкой в холл, а затем очень быстро поднялись по длинному пандусу, ведущему на четвертый этаж.

Голова Шнайдермана гудела от мыслей. Он не мог поверить в то, что у пациента было законное право себя калечить. Но с суицидом все иначе. Если пациент делал попытки покончить с жизнью, у врача было право госпитализировать пострадавшего на определенный срок.

– А если она попытается навредить детям, доктор Вебер? Помните, что запястье мальчика почти сломали подсвечником? Разве этого недостаточно, чтобы ее госпитализировать?

Доктор Вебер покачал головой.

– Можно только забрать детей.

Он посмотрел на Шнайдермана, который судорожно копался в своих мизерных знаниях о законах.

– И даже это почти невозможно, – сказал доктор Вебер. – Попробуйте убедить суд отнять у матери детей. Ни за что.

Поскольку Карлотту никак нельзя было положить в больницу, в психиатрическую лечебницу, Шнайдерман почувствовал свою ответственность. Придется заставить ее увидеть все так, как было на самом деле. Он объяснит ей, в какой опасности она находится. Ему придется как-то заставить Карлотту подавить свою больную часть и заставить ее лечь в больницу. Шнайдерман смутно надеялся, что к ней вернулась какая-то степень рационального контроля. Но он был настроен пессимистично.

– Я поговорю с доктором Шевалье, – сказал доктор Вебер.

Он нырнул в маленький кабинет, прошел в приемную и открыл дверь без стука. Шнайдерман остался в коридоре. Проходивший мимо ординатор поздоровался с ним, и Гэри неосознанно поднял голову и улыбнулся в ответ. Внезапно его осенило, что либо Билли, либо Синди должны быть где-то в больнице, в комнате ожидания или вестибюле. Сначала надо поговорить с ними. Может, они помогут убедить Карлотту.

«Карлотта, Карлотта, – грустно размышлял доктор, – зачем ты так с собой поступаешь?»

Она была такой остроумной, такой хорошенькой, такой живой, а теперь это… Словно жизнь нападает на саму себя. Что пошло не так, что заставило ее замкнуться в себе, создать фантазии более осязаемые, чем реальность? Как ему теперь привести ее в порядок? Шнайдерман понял, что мания – не просто ошибка в суждениях. Это мощь, напор, дерево, медленно раскалывающее скалу, и вырвать его с корнем – это битва на всю жизнь.

– Я забрал бумаги, – сказал доктор Вебер, выходя из офиса с несколькими бланками. – Хорошо, что пациентка почти в порядке. Никакой перфорации. Только слабость от потери крови, но ее можно будет выписать к вечеру.

Они быстро направились к палатам, затем инстинктивно замедлили шаг, избегая любых проявлений волнения. Пациенты сидели на стульях, закутанные в халаты, и умирали от скуки. Шнайдерман перешагнул через рисующего на полу мелками ребенка.

– Вы не сказали, есть ли альтернатива, – заметил Гэри.

Доктор Вебер остановился у двери. Через нее они увидели Билли у койки, его лицо было бледным, но он пытался улыбнуться, голова Карлотты была скрыта за дверью. На соседних койках лежали четверо пациентов, двое из них без сознания, им делали переливание, двое других тоже получали плазму, но тупо смотрели на телевизоры, подвешенные к потолку.

– Конечно же альтернатива есть, – тихо сказал доктор Вебер. – Если она не подпишет, вы будете видеться с ней, как и раньше. Наверное, она придет, будто ничего и не было.

Гэри устало покачал головой.

– Кажется, нас заметили, – сказал он. – Вон там ее сын.

– Ладно. Я оставлю вас разбираться.

– Я…

– На этой работе с таким часто приходится сталкиваться. А теперь послушайте, надо быть дружелюбным, но убедительным. Не напугайте ее до такого состояния, что она закроется.

– Ладно.

– Я буду в своем кабинете. Зайди ко мне, когда закончишь.

– Хорошо.

Доктор Вебер ободряюще положил сильную руку на плечо Шнайдермана, затем повернулся и пошел по переполненному коридору. По громкоговорителям шумно и монотонно вызывали врачей. Шнайдерман сглотнул, пригладил волосы и вошел в палату.

Билли сидел на стуле рядом с Карлоттой, у изголовья кровати. Шнайдерман видел сходство с Карлоттой только в темных глазах. Коренастое телосложение юноши никак не сочеталось с миниатюрной матерью. Он внимательно посмотрел на Билли, который, казалось, находился в центре домашних смятений Карлотты. Шнайдерман опустил взгляд на Карлотту, ее черные волосы легким веером разметались по подушке. Затем повернулся к юноше.

– Билли, – сказал он, протягивая руку, – я доктор Шнайдерман.

Хватка Билли оказалась твердой и на удивление сильной.

– Доктор Шнайдерман, – пробормотал он.

– Ты не против, если я наедине поговорю с твоей мамой?

– Нет. Пожалуй, не против.

Билли вышел из палаты. Шнайдерман повернулся. Он видел, как Билли наблюдает за ним из коридора. Гэри сел у головы Карлотты, чтобы скрыться из виду.

Карлотта посмотрела на него, и ее глаза слегка разъехались. Затем взгляд сфокусировался. Ему казалось, что она еще никогда не выглядела такой красивой. Лицо было бледным, почти цвета слоновой кости. Усталость смягчила его черты, сделала глаза темными и мечтательными. Нежная кожа, миниатюрное лицо – все было залито мягким сиянием, как у просыпающегося ребенка.

– О, доктор Шнайдерман, – сказала Карлотта. – Я думала, что сплю.

Ее голос звучал как-то летаргически, отстраненно и невероятно умиротворенно.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Гэри голосом, предательски не скрывшим эмоции до конца.

– Я так устала, – ответила Карлотта, вяло улыбаясь, – так ужасно устала.

– Мне очень жаль, что вы пострадали.

Ее губы шевелились, пока она пыталась подобрать слова, высказать идеи, еще не до конца сформировавшиеся в сознании. Карлотта отвела взгляд, будто искала ответ где-то среди бутылок, из которых капала жидкость в ее руку.

– Я не знаю, – наконец сказала она, – я не знаю, что произошло.

– Тест был отрицательным.

Карлотта повернулась и улыбнулась. Какое-то время в ее голове было пусто.

– Какой тест?

– На беременность.

– Это было будто так давно… сто лет назад…

– Он был отрицательным.

– Слишком поздно, доктор Шнайдерман. Ребенка нет.

– Его и не было, Карлотта.

– Сейчас нет. Конечно.

Нападение все еще стояло у нее перед глазами. Шнайдерман увидел, как ее бледное лицо стало еще белее. Она попыталась что-то сказать, но не смогла. Ее взгляд преисполнился ужаса.

– Вы говорили, что поверите тесту, Карлотта. Вы отказываетесь от своих слов?

– Понимаете, он не хотел, чтобы я носила его ребенка. Типичный мужчина. Сначала он меня взял, а потом он же не захотел, чтобы во мне был его ребенок.

– Так все и было, Карлотта? – мягко спросил доктор.

– О, да, он пришел и забрал ребенка. Господи, а если бы не забрал? Каким бы он получился?

– Тогда наступил бы конец истерической беременности. Вы и сами понимаете.

Слезы наполнили ее глаза. Она отвернулась. Шнайдерман немного подождал, затем слегка наклонился вперед и понизил голос.

– Карлотта, – позвал он, – если я поеду с вами домой, зайду в ваш дом, может, в спальню, то найду что-то с кровью. Что-то длинное и острое. Я прав? Я что-то такое найду, верно, Карлотта?

– Не знаю, о чем вы говорите, – ответила женщина почти срывающимся голосом.

– Нет, знаете, – настаивал врач.

– У меня было кровоизлияние. Я не делала этого сама.

– Вы отстраняетесь от меня, Карлотта. Играете в игры.

– Нет. Неправда. Я ничего не выдумываю.

Шнайдерман вздохнул. Затем придвинул стул поближе к ней. Он улыбнулся так искренне, как только мог, и стал ждать. Долгое время оба молчали. Гэри чувствовал – если не давить на нее, она успокоится, расслабится. А ей необходимо было расслабиться прежде, чем он сможет продолжить.

– Карлотта, – тихо позвал он.

Она медленно повернулась.

– Карлотта, мы знакомы уже три месяца. Вы же понимаете, что я лишь хочу помочь вам поправиться.

– Я знаю, – слабо ответила она.

– Если я не знаю на что-то ответ, я говорю вам. Если я думаю, что знаю, что нужно делать, я говорю вам.

– Что вы имеете в виду?

– Я хочу, чтобы вы вспомнили все, что мы с вами исследовали, все скрытое – о ваших родителях, о Франклине, то, что вы подавили, закопали в самом темном углу сознания, потому что не хотели доставать и думать об этом. Я хочу, чтобы вы вспомнили, насколько лучше вам стало, когда мы это выяснили.

– И что?

– Я выписал вам транквилизаторы, и они помогли вам спать без страха. Я просил вас находиться со взрослыми, и тогда нападения прекращались. Сейчас у меня есть другая рекомендация. И я хочу, чтобы вы ее выполнили.

– Вы меня пугаете.

– Это не страшно, Карлотта. И не больно. Я хочу, чтобы вы легли в больницу. На период наблюдения. Две-три недели. Я хочу, чтобы вас осмотрели врачи. Я хочу обезопасить вас от другого подобного нападения.

Карлотта явно отстранилась, слегка повернувшись на кровати.

– Я не хочу, чтобы меня закрыли.

– Вас не закроют. Это ненадолго. Только чтобы лучше о вас позаботиться.

У Карлотты колотилось сердце. Она испуганно оглядела палату.

– Я не смогу так жить, – сказала она. – Как животное в клетке.

– Вас положат не в такую палату. Там намного удобнее. Как номер в отеле.

– В как же мои дети? Кто за ними присмотрит?

– Если они не смогут остаться с подругой или с соседями, мы найдем приемную семью на три недели. Мы постоянно так делаем.

Карлотта вздохнула.

– Дошло уже до такого, да?

Ее глаза снова увлажнились. Внезапно Карлотта увидела, что растворяется, распадается на части в каком-то белом коридоре. Все наставления Боба Гарретта улетучились, и теперь она боролась за то, чтобы сохранить хотя бы десятую часть себя прежней.

– Может, я просто буду приходить к вам на подольше?

– Думаю, все серьезнее. Наверное, вы тоже это понимаете.

– А если я откажусь?

– Я спрошу у вас почему.

– Потому что я исчезну. Меня больше никто не увидит. Я навсегда сойду с ума.

– Вы не сойдете с ума, Карлотта.

Карлотта нащупала коробку бумажных салфеток рядом с собой. Высморкалась. Она не хотела смотреть на Шнайдермана. Он не уходил. Как и тупой, ноющий жар в груди. Карлотта знала, что должна принять решение. Она не хотела расставаться со своей жизнью.

– Можно я сообщу вам завтра?

– О чем тут думать?

– Мне надо поговорить с детьми.

– Ладно. Вас отвезут домой?

– Синди приедет. Попозже.

– Хорошо. Я поговорю с Синди. Если она не сможет завтра отвезти вас в больницу, я сам за вами приеду.

– Спасибо.

– Я знаю, что это тяжело, Карлотта. Но это ненадолго и лучшее решение на данный момент.

Наступил очень деликатный момент. Ей нужно было поплакать. Шнайдерман подумал, что ему лучше уйти. Вероятно, она хотела побыть одна.

Шнайдерман вышел в коридор. Билли поднял голову. «Удивительно пропорционально сложен для пятнадцатилетнего мальчика», – подумал Шнайдерман. Огромен, как бык. Однако сейчас в его глазах был испуг, как у ребенка.

– Она будет в порядке, доктор Шнайдерман? – спросил Билли.

– Думаю, да.

– Но вы положите ее в больницу, так ведь?

Шнайдерман подошел к Билли. Затем сел на ту же скамейку. Какое-то время они сидели неподвижно. Шнайдерман глубоко вздохнул, усталый и лишенный эмоциональных сил. Он чувствовал, как напрягся мальчик.

– Я не хочу ее забирать, Билли, – тихо сказал он.

– Но вы об этом говорили, да?

– Нет. Мы говорили о периоде наблюдения. Это совсем другое.

Билли скрестил руки на груди. Он не знал, стоит ли доверять Шнайдерману. Шнайдерман бросил на него взгляд. Он совсем не был похож на Карлотту. Вероятно, пошел во Франклина. Угрюмый взгляд, решительная, упрямая жилка в чувствительном молодом человеке. Билли был из тех, кто одержимо думал о чем-то одном. Зацикливался. Он занимал ключевое место в структуре личности Карлотты. Шнайдерман облизал губы.

– Я должен задать тебе серьезный вопрос, – сказал доктор.

Билли пристально на него смотрел.

– Что ты обо всем этом думаешь, Билли?

Мальчик пожал плечами и опустил взгляд. Он водил ногой по швам на кафеле.

– Хотелось бы, чтобы все закончилось, – пробормотал он.

Шнайдерман наблюдал за ним. Билли был очень серьезным для своего возраста.

– Твоя мама сказала, что ты видел его.

– Не, я его почувствовал.

– Правда?

Билли покраснел и отвернулся.

– Ну, знаете. Из-за болезни. Мама кричала. Девочки кричали. Мы все были в шоке.

– Может, ты пытался помочь маме? И притворился?

– Не знаю. Может.

Шнайдерман кивнул. Так и говорил доктор Вебер. Folie à deux. Вот только Билли этого не понимал.

– А что ты думаешь сейчас?

– Сейчас? Не знаю. Я не понимаю, было это на самом деле или я все представил. Та ночь была очень странной.

Шнайдерман прокашлялся. Он наклонился вперед, поставил локти на колени и потер брови сжатыми кулаками. Затем выдохнул на руки, сосредоточившись.

– Ты поможешь мне, Билли?

Билли посмотрел на Шнайдермана. Судя по всему, доктор был нормальным. Но даже если Шнайдерман и пытался им манипулировать, это было на благо мамы.

– Как?

Шнайдерман посмотрел Билли в глаза и мягко улыбнулся.

– Не притворяйся. В следующий раз.

Билли откинулся назад.

– Это не так просто, – сказал парень. – Все меняется. Иногда…

– Конечно. Я понимаю, Билли. Но вы с сестрами должны привести маму к реальности. Ты понимаешь?

– Да. Наверное.

– Когда она думает, что видит или слышит что-то, ей нужно, чтобы ты это подтверждал. И тогда становится лишь труднее убедить ее, что она все выдумала, что это иллюзия.

Билли замолчал.

– Твоя любовь вернет ее, – тихо продолжил Шнайдерман, – если ты не поддашься. Понимаешь?

Билли кивнул.

– Ты обещаешь?

– Обещаю.

Шнайдерман вздохнул и поднялся. Он взглянул на Карлотту: ее было видно через открытую дверь. Ее глаза были закрыты, но он знал, что она не спит. Он повернулся к Билли.

– Может, зайдешь к ней? Она хочет с тобой поговорить.

Билли медленно встал, а затем тихо зашагал к маминой койке. Шнайдерман слышал их тихие голоса, затем нежный плач Карлотты. Он отвел взгляд, борясь с собственными эмоциями.

11

Послеполуденное солнце светило на листву, дрожащую над домом в порыве ветра. Издалека доносились голоса детей. Из гаража долетали звуки радио Билли. Синди вернулась в свою квартиру. Карлотта посмотрела в окно на длинные золотистые лучи солнца, пробивающиеся сквозь деревья. Лужайка выглядела такой зеленой, такой свежей. Оттуда были смутно видны Гринспаны, пьющие кофе в своей крошечной гостиной. Джули и Ким что-то писали мелом на тротуаре. Такая нормальность казалось олицетворением красоты, счастьем наедине со своими детьми. И теперь она стала чужой и, возможно, навсегда.

Карлотта села на диван. Ее жизнь была адом вот уже три месяца. Причины больше не приходили ей в голову. Не было смысла гадать почему. Шнайдерман был прав. Конечно, ей нужно лечь в больницу. Ее дом казался таким уютным, как старый друг. Невзрачное, приземистое здание, подобное остальным. В нем была вся ее жизнь. Она будто прощалась с чем-то прекрасным и постоянным.

Каково ей будет в больнице? Карлотта не сомневалась, что через две-три недели ее попросят остаться еще на неделю. Потом еще на одну. У нее не было иллюзий на этот счет. А дети? Когда ты сходишь с ума, разве у тебя не забирают детей? Ее посетила леденящая душу мысль: не отошлют ли их к ее матери? Нет, не может быть. У нее ведь должны остаться какие-то права. Шнайдерман ведь говорил о приемной семье? Надо будет спросить при следующей встрече. А как же социальное обеспечение? О детях они тоже позаботятся. Ну, хоть что-то. Пока им не исполнится по восемнадцать.

Это было похоже на подготовку к смерти. Она видела перед собой только бесконечные коридоры какой-то забытой палаты, забытой даже ей самой. Жизнь взяла над ней верх. Вопреки всему, чему научил ее Боб Гарретт. Проиграть можно, даже еще не умерев.

Карлотта чувствовала странную апатию. Она отдалась судьбе. Доверилась Шнайдерману. Себе она больше не верила. Карлотта видела себя последним звеном в длинной череде людей, побежденных жизнью. Франклин Моран, к двадцати пяти годам превратившийся просто в пустую оболочку. И священник, пастор Дилворт, состарившийся так рано, выевший себя изнутри, так и не познавший жизни. «Пусть он лежит в земле», – подумала Карлотта. Пусть мертвые остаются мертвыми. Даже Джерри, по-своему, мягко, так упорно добивавшийся чего-то в жизни. А если он узнает, если заподозрит, что основа его жизни разрушилась?

Угасающий день отбрасывал оранжевый отблеск на дальнюю стену. Вокруг нее росло огромное чувство умиротворения. Когда отказываешься от всего, когда больше не борешься, боль тоже умирает. Словно какой-то странный и неумолимый бог, будущее поступит с ней так, как заблагорассудится. Без причин.

Карлотта легла на диван, вытирая глаза. Ей было жаль своих детей. Если бы ей хоть раз приснилось, что произойдет подобное, что они останутся одни, даже на мгновение, она бы никогда… Но Карлотта старалась не думать. Она будет спать. Она еще раз поспит в этом дешевом и знакомом доме, где все развалилось прямо на глазах. Потом она встанет утром, и…

Все закончится. Начнется смерть при жизни. Такова реальность. Вот что с ней стало. И с этим уже ничего не поделать. Джерри? Джерри больше ее не увидит. Он никогда не пойдет в психушку искать Карлотту. Разве это не признак конца? И она не могла винить его. Ему еще жить да жить. Внезапно в ней поднялась волна отвратительной ненависти. До чего дошло! Такое подлое и отвратительное поражение!

Медленно темнело. Дети вошли в дом, увидели ее спящей и не издали ни звука. Они тихо поужинали супом из банок и хлебом, а затем снова вышли. Им было грустно. В каком-то смысле их мать умирала. Она была жива, но при этом была мертва. Никто не хотел об этом говорить. Они вышли на улицу, где сумерки становились все тусклее и тусклее. Билли зашел в гараж. Длинные тени казались безлюдными, пустыми, и он старался не заплакать.

Карлотта погрузилась в необычайно глубокий сон. Ее мысли были чернотой, смешанной с потоками еще более глубокой черноты. Она ничего не знала. Не подозревала о своем существовании. Пока не начала подниматься, сначала лениво, как рыба со дна океана, все больше и больше осознавая проблему.

В голову тяжело било набатом. Кровеносные сосуды пульсировали, и с каждым ударом боль усиливалась. Карлотта попыталась сесть. Она могла только перекатиться на бок, держась за голову. Ее охватила тошнота. Странная тошнота. Она накатывала и отступала, как черная волна в животе, жестоко ослабляя и утягивая обратно в сон.

Где девочки? Было уже поздно. Карлотта пыталась прислушаться, определить их голоса. Но звуки за окном были фрагментарными, бессвязными и не складывались воедино. Она смутно слышала шелест листьев за окном. Отметила, что окно было закрыто. Почему?

Карлотта повернула голову. Другое окно тоже было закрыто и заперто. Ничто больше не имело смысла. Внутри было темно. Перед глазами вращались крошечные точки. Какие-то безумные тиски сжимали ее голову, заставляя колотиться.

Карлотта перекатилась в сидячее положение. Она схватилась за голову. Ее вот-вот стошнит. Затем она увидела дверь на кухню. Та тоже была закрыта. Еще одна вещь, которая не имела смысла. Она попыталась встать, но не смогла. Тело казалось тяжелым, невероятно тяжелым. От двери, ведущей в коридор, ее отделяла будто целая миля. Дверь в коридор тоже была закрыта. И будто на замок. На полу лежал ковер.

«Что происходит? – подумала Карлотта. – Где я?» Она снова посмотрела на другую дверь. Под нее тоже подложили коврик. Карлотту заперли в гостиной. «Где все? – задумалась женщина. – Что это за шум? Я что, оглохла?»

В ушах раздалось неприятное шипение. Карлотта закрыла их руками. Звук не прекращался. Но сквозь шипение она слышала, как издает звуки обогреватель. Значит, не оглохла. Карлотта обернулась. У его основания исчез мерцающий синий огонек. Было темно, как в глубокой яме. В комнате слышалось только шипение газа.

Ее охватил шок. Кто-то пытался ее убить.

Карлотта поползла по полу. Перед глазами все плыло. Тошнота угрожала одолеть женщину. Она старалась не вдыхать, пока легкие не начали разрываться. Ей показалось, что обогреватель буквально исчез перед ней. Затем Карлотта поняла, что это всего лишь ее зрение сужается.

Карлотта уставилась в темное отверстие обогревателя. Оно приковало ее, и она резко опустилась вниз. Все ее отчаяние, казалось, с шипением вырывалось из этого черного отверстия, которое, подобно адской пасти, обрекало ее на смерть.

– Прощай… Карлотта… прощай…

Значит, он на нее злился. За то, что она отдалась врачам, а не ему. Женщина внезапно увидела его извращенный разум и прочувствовала безграничные глубины его порочности.

– Нет, – прошептала Карлотта. – Нет, нет… никогда…

– Ш-ш-ш-ш… Карлотта. Засыпай…

Она встряхнула себя, боролась, сражалась, как Иаков с ангелом Божьим, потому что никогда еще не чувствовала ничего столь сильного, как эта усталость. Все ее тело хотело сдаться, отдаться этой тяжести, которая растворяла ее кости, застилала глаза и безжалостно шептала в мозгу.

– Никогда, – хрипло прошептала она. – Никогда…

Она повернулась, поползла к окну. Оно будто висело в миллионе миль, в конце шахты длинного туннеля.

– Карлотта… Карлотта…

Это был такой свистящий звук, настолько смешанный с шипением газа, что она не была уверена, слышала ли его на самом деле.

С криком, похожим на стон, Карлотта внезапно швырнула настольную лампу в стекло. Шнур повис за рамой и абажуром, оконное стекло треснуло, листом вывалилось наружу и разбилось о землю.

Карлотта упала. Она так и не увидела, как выпало стекло. Так и не услышала, как оно разбилось о землю. Так и не заметила тянущихся к ней рук, лиц детей, испуганных, тускло освещенных, смотрящих на нее, лежащую на полу.

Карлотта проспала ночь на диване, куда Билли поднял ее, а дети укрыли одеялом. Она что-то слабо говорила, потом заснула снова. Запах газа постепенно исчез. Девочки сидели в кресле, наблюдая за мамой. Билли расположился у стола. Совсем одни, никому не доверяя, они следили за своей матерью. Ночь была тихой. Утром ее отвезут в больницу. Возможно, надолго. До тех пор это походило на караул смерти.

Когда Карлотта вошла в коридор в сопровождении Билли и девочек, у нее с собой не было сумки.

– В чем дело, Карлотта? – спросил ее Шнайдерман. – Что случилось?

– Мы можем зайти и поговорить?

– Да. Конечно.

Они вошли в белый кабинет. Билли и девочки вытянули шеи. То самое место. Комната, куда каждый день приходила их мать. Оно выглядело совсем не так страшно, как они себе представляли.

– Карлотта, вы помните моего руководителя, доктора Вебера?

– Здравствуйте, Карлотта.

Карлотту, казалось, нисколько не смущало присутствие ни детей, ни доктора Вебера. Решимость читалась на ее лице и в каждом жесте.

– Я решила, – сказала она, – что не хочу, чтобы меня закрывали.

– Карлотта, – быстро и мягко встрял доктор Вебер, видя удивление на лице доктора Шнайдермана, – думаю, доктор Шнайдерман вам рассказал, что вас не закроют. Это всего лишь период наблюдения на две недели.

– Это формальность, доктор Вебер, – не согласилась она, – но суть одна и та же.

Доктор Вебер взглянул на испуганных детей, пытаясь понять, что происходит. Их присутствие беспокоило его, но он был рад возможности увидеть, как они общаются со своей матерью. Он был уверен, что они поддерживают ее бред, даже сами не отдавая себе в этом отчет.

– Почему вы не хотите наблюдаться, Карлотта? – спросил доктор Вебер.

– Все очень просто, – сказала она.

– Продолжайте.

– Я боюсь за свою жизнь.

– Но, Карлотта, тут совсем не опасно…

– Нет. Я не об этом. Все проще.

– Хорошо. Рассказывайте.

Карлотта посмотрела в глаза обоим врачам. По какой-то причине она казалась сильнее каждого из них. Она чувствовала свою мощь. Может, все из-за того, что дети сидели рядом.

– Вчера на мою жизнь совершили покушение, – сказала женщина.

– Правда? – в шоке переспросил Шнайдерман.

Доктор Вебер поднял руку, чтобы успокоить коллегу.

– Что случилось? – спросил доктор Вебер.

– В гостиной включили газ. Пока я спала. А окна и двери были заперты и закрыты ковриками.

Доктор Вебер осмотрел лица детей. Он не заметил ни намека на несогласие. Затем повернулся к Карлотте.

– Карлотта, – сказал он, – мы можем положить вас сюда из-за попыток суицида.

– Это не была попытка суицида, – быстро ответила она. – Я никогда еще не хотела жить настолько сильно.

– Ну хватит, Карлотта. Вы прекрасно знаете, что ваше сознание играет с вами. Конечно же это была попытка суицида.

– Нет, – настаивала женщина. – Это была попытка убийства. Говорите что хотите, он убьет меня до того, как позволит уйти сюда.

– Вы пытались совершить самоубийство, Карлотта, и я могу госпитализировать вас сегодня же.

– Очевидцев не было, и я ничего не скажу.

– Вы очень умны, Карлотта.

– Мне приходится принять это решение, доктор Вебер.

– Оставаться больной?

– Оставаться живой. Какие бы у вас ни были теории, он сильнее вас и убьет меня, если захочет.

– Чтобы не дать вам вылечиться?

– Называйте как хотите. Да.

Доктор Вебер наклонился и прошептал что-то Шнайдерману. Тот встал и попросил детей выйти с ним из кабинета. Доктор Вебер повернулся к Карлотте.

– Карлотта, – начал он, – я хочу, чтобы вы легли в больницу.

– Это станет моим приговором.

– Сестры есть на каждом этаже. Если хотите, мы приставим одну лично к вам.

– Этого недостаточно. Вы не понимаете, насколько он силен! Насколько коварен. Он придет за мной. Такой уж он есть.

– Вы не думаете, что я все равно могу вас положить? Из-за того, что вы мне сказали?

– Нет. Пока я никому не врежу.

– Кто вам это сказал?

– Подруга.

– Карлотта, послушайте меня. Мы можем помочь вам, если вы продолжите сессии с доктором Шнайдерманом. Но это займет много времени. А пока вы рискуете навредить своим детям.

– Им ничего не грозит.

– Разве Билли не вывихнул запястье? И это было два месяца назад. С тех пор вы через многое прошли.

– Все потому, что Билли пытался нас разлучить. Теперь он так не сделает.

– Значит, вы морально вредите детям.

Это помогло. Карлотта слегка повернулась. Она не сводила взгляда с доктора Вебера.

– В каком смысле?

– Дети очень восприимчивы к болезни. Особенно когда речь идет о матери.

– С моими детьми все в порядке.

– Им нужна не такая атмосфера. И вы это понимаете.

Теперь она была странно молчалива. Затем вызывающе посмотрела на врача, но не знала, что ответить.

– Вы должны пообещать, Карлотта, – сказал он, – ради себя и детей. Мы лишь хотим, чтобы вы как можно скорее вернулись к нормальной жизни. Именно этого хотите и вы сами.

Карлотту словно зажали в тиски. Ей не нравился доктор Вебер. Он был резким, настойчивым и намного умнее нее. Шнайдермана можно было переубедить.

– Думаю, вы не понимаете всей опасности, доктор Вебер, – сказала она. – Я вполне готова лечь в больницу. Но я не готова умирать, – Карлотта прямо встретилась с его взглядом, ее глаза дико блестели. – Думаете, у меня психоз, да? – спросила она. – Все это неважно. Вы правы или я. Потому что я умру до того, как лягу в больницу. Разве это не очевидно? И все равно, я это сделаю или кто-то другой.

Доктор Вебер посмотрел прямо в глаза Карлотты. Он хотел крыть ее же картами.

– Тогда что вы будете делать, Карлотта? Сидеть дома и терпеть нападения? Вот что вы решили?

Карлотта ссутулилась на своем стуле. Ей определенно не нравился этот агрессивный человек.

– Да, – ответила она. – Я останусь дома. Буду ходить к доктору Шнайдерману. И на курсы секретарей. Когда я выпущусь, я найду работу. Единственное, чего я делать не стану, так это ложиться в больницу.

– Значит, вы будете терпеть побои, страх и…

– Нет. Не буду.

– Почему?

– Потому что я не буду бороться.

Доктор Вебер замер, его взгляд стал не таким резким, может, даже смягчился.

– Вы придете днем к доктору Шнайдерману?

– Я… да, наверное. Хорошо.

Доктор Вебер взглянул на эту красивую женщину. Типичная глухая стена, с которой он часто сталкивался за тридцать лет практики. Некоторые пациенты готовы были на все, кроме лечения. И эта была одной из самых упрямых.

Вряд ли ее можно было положить насильно. До тех пор, пока не навредит детям. Может, доктор Шевалье что-нибудь придумает.

– Можете пообедать в кафе, – сказал он. – Мой секретарь даст вам и детям бесплатные талоны.

– Я… хорошо. Спасибо, доктор Вебер.

Доктор Вебер открыл дверь и увидел Шнайдермана с детьми. Карлотта увела детей в сторону кафе. Доктор Вебер жестом попросил Шнайдермана подойти ближе.

– Может, выпьем кофе, Гэри?

– Да. Мне бы не помешало.

– Не эту муть, – попросил доктор Вебер, показывая на растворимый кофе в стеклянной банке. – Идем ко мне в кабинет.

Шнайдерман закрыл за собой дверь. В тихом кабинете доктор Вебер заварил кофе в капельной кофеварке. Он налил две чашки, и они молча пили. Шнайдерман внимательно наблюдал за своим руководителем.

– Что вы думаете, доктор Вебер?

– Меня очень это напрягает, Гэри.

– Да. Какого черта она привела детей?

– Чтобы продемонстрировать роль матери, найти поддержку.

Доктор Вебер выглянул в окно, щурясь на далекий самолет. Небо было затянуто дымкой – не облаками и не смогом, а какой-то плотной смесью того и другого. Далекие башни центра города казались призрачными серыми очертаниями в дымке.

– А как вам дети? – спросил Шнайдерман.

– Джули внимательна. Вторая девочка обычная. А Билли немного странный.

– В каком смысле?

– Очень напряженный. И серьезный. Не удивлюсь, если однажды он сам сюда придет, – ответил доктор Вебер, попивая кофе.

Но главный вопрос оставался без ответа. Что им с ней теперь делать? Что им позволял закон? Доктор Вебер и Шнайдерман погрузились в собственные внутренние дебаты.

– Интересный случай, – протянул доктор Вебер.

Шнайдерман резко поднял голову. Он ненавидел, когда доктор Вебер говорил о людях так, будто они были всего лишь игрой, где можно выиграть или проиграть. Это какая-то черствость? Или таким становишься спустя тридцать лет лечения истеричных и крайне больных личностей?

– Как думаете, она сделает вторую попытку, сэр?

Доктор Вебер сморщился, задумавшись.

– Знаете, – медленно начал он, – настоящая опасность самоубийства возникнет, если слишком рано избавиться от симптомов. Когда пациент лишен симптоматики, но еще не построил новые защитные механизмы и не справился с основной проблемой, тогда гнев и ненависть обращаются на него самого, и он может покончить с собой. Если ты заметишь такие признаки, будь осторожен.

– Да, сэр. Хорошо, если бы проблема была только в этом. Но ничто не избавит ее от этих галлюцинаций.

– Она сильно за них держится, – согласился доктор Вебер.

На мгновение оба замолчали. Копошение секретарши за дверью почему-то раздражало Шнайдермана. Он понял, что начинает сказываться недосып. Это дело выводило из себя. Он пытался сдержать нетерпение. И гадал, сможет ли доктор Вебер прийти к конкретному, окончательному диагнозу.

– И что нам остается? – наконец спросил Шнайдерман.

– Мы в тупике. Она будет ходить каждый день, если попросить, но не больше.

Шнайдерман устало откинулся на спинку стула. Не глядя помешал свой кофе.

– Ей не станет ни лучше, ни хуже, – вздохнул доктор.

– Ты видел, что случилось, когда мы надавили. Суицид. А до этого – аборт. Господи. Это первоклассная игра.

– Зачем ей так сильно нужны эти иллюзии? – спросил Шнайдерман. – Я не понимаю этого свирепого упорства.

Доктор Вебер повернулся. И увидел на лице Шнайдермана тот же самый отрешенный взгляд, который часто был у него самого.

– Карлотте грозит полная регрессия, – заметил доктор Вебер. – Она использует эту восточную личность как экстремальный метод закрытия от себя.

– Да, – согласился Шнайдерман, у него начала формироваться мысль, и он говорил медленно, пока она выкристаллизовывалась.

– Желание может быть очень пугающим и сильным.

– Я не понимаю.

– О, не знаю. Но мне интересно, кто скрывается за этой восточной маской.

Доктор Вебер наклонился ближе.

– Полегче. Следите за собой. Не говорите с ней о мотивах. Не попадайтесь в эту ловушку, Гэри.

Шнайдерман отстраненно закивал, все еще размышляя, и вышел.

Он поднялся наверх, к торговым автоматам, чтобы быстро перекусить. Не хотел встречаться в главном кафе с другими ординаторами. Ему нужно было побыть одному. Мыслей так много, а времени так мало.

«Эти игры, эта размытая двусмысленность», – почти с горечью думал Шнайдерман. Доктор Вебер мог верить одновременно в двадцать различных теорий, будто медицина – какая-то гигантская шахматная партия. Несколько лет назад психиатрия казалась конкретной дисциплиной. Почти как хирургия. Врачи находили болезнь, проникали в нее и удаляли. Но теперь это направление превратилось в лабиринт, состоящий из переплетенных нитей тысячи неопределенных воспоминаний и десяти тысяч неизвестных переменных. Исследовать Карлотту Моран было все равно что зайти в компьютерный банк с миллионом проводов без опознавательных знаков, и только один из них, микроскопический дефект, мог быть причиной болезни.

Шнайдерман предвидел два варианта. В конечном счете, ее могут навсегда закрыть в психиатрической больнице против воли, как только она совершит что-нибудь гротескно зрелищное. В этом случае она будет прозябать в забытом коридоре какой-нибудь дешевой, убогой государственной лечебницы. Или же Карлотта найдет способ продолжить сеансы. С ним, потом со следующим ординатором, а затем со следующим. Пока не сдастся или что-нибудь похуже. Шнайдерман боялся лечения в несколько лет. Он почти в него не верил. Тогда пациент и врач бессмысленно обмениваются пустяками, в то время как пациент остается закрытым для какого бы то ни было значимого исследования. Был случай, когда мужчина ходил к психиатру пятнадцать лет и ничего о себе не сказал. Ему просто нужна была безопасность встреч. Шнайдерман предвидел будущее Карлотты – искалеченную личность, неспособную функционировать в реальном мире, с иллюзией, что каким-то волшебным образом доктор излечит ее одним разговором.

До нее можно как-то достучаться? До того, как она закроется от внешнего мира? До того, как эти встречи превратятся в пустышку? Сейчас Карлотта была в неустойчивом состоянии. Она слушала, она менялась, она выполняла рекомендации. Если и есть подходящий момент нанести решительный удар, то сейчас. Через четыре месяца он закончит ординатуру. Уедет обратно на Западное побережье. И уже не сможет ей помочь.

Шнайдерман выпил кофе, как лекарство, выбросил стаканчик и уверенно вернулся в свой кабинет.

«А если это правда против правил?» – подумал он.

Увидев, как Карлотта входит в кабинет, боясь самой себя, запертая в странном кошмаре, так жестоко сковавшем ее жизнь, Шнайдерман понял, что у него нет выбора.

– Добрый день, Карлотта.

– Добрый день, – достаточно холодно ответила она.

– Вам уже получше? – спросил он. – Должно быть, вчера бы были жутко напуганы.

– Теперь все хорошо, спасибо.

– Я хотел сказать, Карлотта, что мы не госпитализируем вас против воли. Мы могли бы, но это бесполезно для нас обоих. Мы не хотим контролировать вашу жизнь.

Она явно расслабилась. Но все же бросила подозрительный взгляд.

– Так что можете продолжать приходить сюда как пациент, – продолжил доктор. – Может, мы найдем способ вам помочь. Мы хотим только этого.

– Ладно. Я вам верю.

– Вы умная женщина, Карлотта. И я знаю, что вы всегда мыслите здраво.

– Я могу поступать лишь так, как считаю нужным, доктор Шнайдерман.

– Сейчас я хочу поговорить с вами здраво. Никаких вопросов и ответов.

– Как хотите, доктор.

– Вы сказали, что спрашивали у миссис Гринспан, верит ли она в призраков. Она рассмеялась, потому что, разумеется, в них никто не верит. Но было время, когда люди и правда в них верили. Как и в ведьм, демонов, гоблинов и…

– К чему вы клоните?

– Эти призраки и ведьмы были всего лишь идеей, Карлотта, но люди их видели. Хотите посмотреть на рисунки?

Шнайдерман повернулся, потянулся к полке и снял толстый фолиант. Он перелистнул перед женщиной страницы. Она смотрела одновременно с отвращением и интересом.

Перед Карлоттой проплывали стальные гравюры с изображением демонов с крыльями летучей мыши, остроухих старух и собак с детскими лицами. Она отвернулась, но странные картины притягивали ее взгляд. Там были мужчины, подвешенные на виселицах, пока вороны выклевывали им глаза, змеи с крыльями в воздухе и женщина, танцующая в лесу с быком.

– Эти демоны, – сказал Шнайдерман, – были очень сильны. Они насиловали людей. Иногда женщины беременели. Понимаете, какими сильными были эти фантазии?

– Я не глупа, доктор.

– Так почему они их видели? Потому что так могли выразить то, что их пугало.

Карлотта посмотрела на Шнайдермана с озадаченным, насмешливым выражением. Она ждала, что он продолжит, но этого не случилось, и она разволновалась.

– Я не понимаю, доктор Шнайдерман.

– Ну, например, мужчина, который хотел быть хорошим, желал жену соседа. Все сильнее и сильнее. В конце концов он изобрел это существо – у него крючковатый нос, бородавки и злой характер. Но это изображение его собственного желания, которое отвратительно ему самому. Видите, к чему я клоню?

– Нет.

– Ладно. Вернемся к настоящему. У моего руководителя был случай, когда у женщины развилось отвращение к запаху краски. Ей было от него так плохо, что она не могла встать с кровати. Почему? Потому что она узнала об инцесте. В своем же доме. Ее муж вступил в половую связь с их дочерью. Понимаете, Карлотта? Это случилось во время ремонта. Мозг все заблокировал, кроме воспоминаний о краске. Она стала символом жуткого происшествия.

Карлотта нервно рассмеялась.

– Видите, как изобретательно и в то же время прямолинейно работает подсознание?

Карлотта сжимала и разжимала руки на коленях. В остальном она оставалась тем же холодным, собранным человеком, который пришел в больницу утром.

– Я обращаюсь к вашей логике, Карлотта. Видите, подобные наваждения скрывают разные вещи, но всегда возвращаются к глубоким корням, к тайнам нашей жизни, которые мы хотим скрыть.

– Да, но я… мне не нужно изобретать монстров, доктор Шнайдерман! В моей жизни нет ничего настолько ужасного, чтобы приходилось совершать что-то подобное! – ее голос стал напряженным, лицо слегка раскраснелось.

– Ладно, Карлотта. Успокойтесь. Я лишь хочу…

– Азиат! Зачем мне такое изобретать? Это ничего для меня не значит! Мы обсуждали это сто раз!

Шнайдерман тихо кашлянул, поерзал на стуле, покопался на столе, чтобы потянуть время. Карлотта была очень расстроена. Он явно напал на след. Она была в шаге от осознания своей болезни. И тогда, может, даже захочет лечь в больницу.

– Ладно, – сказал Шнайдерман. – Вернемся к этому воображаемому азиату.

– Я…

– Давайте его рассмотрим. Что мы о нем знаем?

– Правда, доктор Шнайдерман…

– Он большой. Очень большой. Мускулистый. Настолько, что это пугает. Он показывает вам то, что вы раньше не знали. Он очень силен. И кто ему помогает? Скажите, Карлотта, кто на его стороне? Два малыша. Так ведь? Два малыша и один здоровяк.

Карлотта посмотрела на часы. У нее был такой вид, словно она вот-вот выбежит из комнаты. Каким-то образом он понял, что установил контакт. Карлотта смутилась, ей одновременно хотелось остаться и уйти. «Надо идти дальше, – подумал он, – пока она снова не закрылась».

– Вернемся в Пасадену. Тогда вы впервые научились фантазировать.

– Я к этому не готова, доктор Шнайдерман. Я сегодня очень устала.

– Потерпите, Карлотта. Я лишь кое-что вам покажу. Не более того.

– Ладно. Но мне скоро надо будет уйти.

– Вы знаете, какое тогда было время. В Калифорнии. Когда вы были крайне впечатлительны. Война с Японией только закончилась, а война с Кореей – только начиналась.

– Конечно, я это знаю.

– Многих японцев отправляли в лагеря для военнопленных. На них сбрасывали атомные бомбы. Китайцы пересекли Ялуцзян. Ужасные потери. Вы знали, что азиаты – это враги.

– Я была ребенком…

– Именно. Что ребенок знает о войне? Лишь то, что это что-то ужасное. Что-то жутко злое. Страшное. Вы смутно уловили это от родителей.

– Кажется, я это припоминаю.

– А что еще было злом?

Карлотта рассмеялась, но ее смех был очень нервным. Он прозвучал как-то сломано. Она резко оборвала его и посмотрела на часы.

– Что еще было злом, Карлотта?

– Много чего было злом.

– Мы достаточно хорошо знаем вашу семью, чтобы понимать, что было для них злом. Почему вам приходилось постоянно убегать. Почему приходилось закапывать трусы со следами первой менструации, чтобы не дать им встретиться лицом к лицу с их собственными страхами, их неадекватностью, их несбывшимися желаниями. Даже будучи ребенком, вы знали, что для них было злом, Карлотта.

– Секс. Они его боялись.

– Итак… Карлотта. Теперь вы понимаете? Это словно сон. Все наслаивается. И получается символ.

Карлотта посмотрела на него с неожиданной силой. Он даже удивился.

– Чего, доктор Шнайдерман? Символ чего?

Теперь занервничал доктор. Он зашел слишком далеко? Карлотта не казалась спокойной. Шнайдерман заговорил уверенно, тщательно подбирая слова.

– Это может быть что угодно, Карлотта. Определенный человек. Страх определенного человека. Я лишь хочу заставить вас понять, что…

– Под маской никого нет! Никого! Я ни от кого и ни от чего не скрываюсь!

– Но Карлотта, вы уже знаете, что ваше сознание может вас обманывать. Вы можете придумать эту маску, как вы сами сказали…

– Я вам не верю.

– Но видите, вы разозлились. Значит, вы поверили.

– Это непристойно, доктор Шнайдерман, – то, на что вы намекаете!

– Я ни на что не намекал, Карлотта. Я лишь сказал…

Карлотта резко встала. Ее разум быстро вращался вокруг оси, которую подорвал Шнайдерман. Она была сбита с толку. Она ненавидела его до глубины души. Ей нужно было, чтобы он снова вывел ее на свет, но теперь его вид вызывал у нее отвращение.

– Непристойно, доктор Шнайдерман!

– Карлотта! Успокойтесь!

Она попятилась назад, когда он встал из-за стола.

– Я успокоюсь! Но не здесь! Я не позволю вашему извращенному разуму унижать меня!

– Ладно. Возможно, я не так выразился. Пожалуйста, сядьте.

Карлотта неуверенно на него посмотрела. Она боялась, что выглядит глупо. Внезапно он снова показался таким разумным. С чего она подумала о непристойностях? Ей было так страшно. Карлотта чувствовала, что опасно близка к тому, чтобы улететь в космос. Ей нужно было за что-нибудь ухватиться.

– Я… я пойду, доктор Шнайдерман, – сказала она.

– Хорошо. Конечно. Если хотите. Можете идти.

– Да… я пойду…

Казалось, она покачнулась, пока стояла как вкопанная. Тени приближались все ближе и ближе, как летучие мыши, проникая в ее мозг, и каждая выкрикивала оскорбление.

– Вам что-нибудь принести перед уходом?

– Нет… нет…

Доктор взял ее под руку и повел к двери.

– Увидимся завтра, Карлотта, – сказал он.

Она ничего не ответила, но быстро, почти бегом спустилась по коридорам туда, где в вестибюле ее ждали дети.

Шнайдерман почувствовал что-то вроде трепета. Он связался с демоном. Теперь она бежала от него, от поднятия вуали. Но Карлотта зависела от него. Он это понимал. Она не убежит далеко. И ему удалось проткнуть ее фантазию. Доведя ее до сознательного уровня, Шнайдерман рассеивал нереальное; они смогут поговорить о реальных проблемах. Как бы болезненно это ни было, она больше не будет прятаться за иллюзией.

– Ты какой-то бледный, Гэри, – сказала сестра у регистратуры. – Что случилось?

– Что? А… ничего. Опасный случай. Эта женщина очень напряжена.

– Она определенно ушла очень быстро.

– Да. Может, я перегнул палку.

Шнайдерман очень устал. Несмотря на успешный контакт, он испытывал некоторое беспокойство. Ему казалось, что Карлотта достаточно вынослива и сможет приспособиться. И все же мучительное сомнение не проходило: перегнул ли он палку?

12

Перекошенное лицо и раскосые глаза отражались в хромированной фаре. Билли стоял над «бьюиком» и возился с блоком двигателя. Черты его лица были чудовищно искажены.

– Что такое, мам?

– Ничего, – неслышно ответила Карлотта.

Она наблюдала за работой; мускулы предплечий напрягались, когда Билли крутил гаечный ключ.

Одинокая лампочка раскачивалась над его плечом, в проволочном ограждении двигателя мигал огонек. Снаружи была ночь. И холод. Тени сливались с отражениями, создавая более отвратительное впечатление, чем изуродованное лицо ее сына.

– Это неправда, – пробормотала женщина.

Карлотта нервно оглядела гараж. Внезапно семья, которая всегда была ее единственной опорой, тоже отдалилась от нее из-за болезни. Теперь она была совершенно одна. Изоляция пугала ее. Она чувствовала себя совершенно беззащитной. Ей казалось, что она действует во сне, в котором не знает ни правил, ни пути.

– А где девочки, Билли?

– В доме. Играют.

Карлотта смотрела, как безумное, искаженное отражение ползет по хромированному кузову «бьюика», до тех пор, пока не смогла больше этого выносить. Ей нужно было уйти подальше от Билли. Худшая мысль в мире пронеслась в ее голове. Даже вызвала черный озноб, холодную дрожь, заставившую почувствовать вкус чего-то желчного и горького, как сама смерть. Может, потому что это правда? Она сильно вздрогнула.

Карлотта вошла в дом, закрыла за собой дверь и увидела девочек на полу в гостиной. Они были такими тихими, играли с куклами, изображая что-то странными, искаженными голосами, пугая друг друга.

– Не надо так, Джули.

– Но мы просто играем, – запротестовала та.

– Не сейчас…

– Ну мам!

– Иди в комнату, Джули. И ты тоже, Ким. Сей-час же!

Озадаченные, сбитые с толку, девочки отнесли своих кукол в спальню.

Было тихо. Но тишина гудела от тысячи возможностей, каждая хуже предыдущей. Этому вообще наступит конец? Карлотта быстро погружалась в зыбучие пески, и на этот раз понимала, что спасения не будет.

Она быстро поднялась. Она чувствовала, что должна что-то сделать, что угодно, иначе распадется на части. Джерри был за миллион миль отсюда. Ее семья отдалилась от нее и стала такой же опасной, как гнездо смертоносных рептилий.

Карлотта подошла к телефону.

– Синди, – прошептала она. – Я… Да, это… О господи, да, можно? Пожалуйста, можешь заехать?.. Да, хорошо. О боже, спасибо, Синди.

Карлотта повесила трубку.

– Билли! – позвала она.

Тот выглянул из гаража.

– Я переночую у Синди, Билл, – сказала она, не глядя на сына. – Все хорошо. Я подумала, будет неплохо нам расслабиться. После всего, что произошло.

– Конечно, мам.

– Когда Гринспаны придут, отведи им девочек. Они поймут, они сказали, что можно так делать.

– Хорошо, мам. Не переживай. Я обо всем позабочусь.

Голос, который все еще менялся, слегка поскрипывал. Теперь он звучал отвратительно, как древняя дверь, двигающаяся на ржавых петлях. Карлотте нужно было убираться. И быстрее.

Выйдя на улицу, Карлотта увидела, как девочки пошли в гараж, а Билли, зажатый между ними, перегнулся через капот машины. Два малыша и один здоровяк. Для Карлотты это было слишком. Она решила подождать у обочины.

После бесконечного периода темноты, в котором их голоса смешивались со стрекотанием сверчков и шелестом листьев, дети притихли. Машина Синди свернула на Кентнер-стрит. Карлотта села.

– О, Синди! Кто я? Монстр?

– Конечно нет. Ты просто…

– Если бы ты только его слышала! Это было мерзко!

Синди повернула руль. Они выехали на Колорадо-авеню, направляясь к центру города.

– Ну, – сказала Синди, – ему нужно было прощупать…

– Прощупать! Я к нему не вернусь! Никогда!

Синди никогда не видела Карлотту такой взвинченной.

– Успокойся, Карлотта. Я не хочу, чтобы Джордж увидел тебя такой. Будет и так тяжело.

Синди припарковалась в подземном гараже. Они поднялись по черной железной лестнице и оказались перед дверью квартиры.

– Порядок? – спросила Синди. – Взяла себя в руки?

– Да… кажется…

Синди открыла дверь. Свет внутри почему-то казался нездоровым, желтым. В воздухе стоял запах пережаренных овощей. Джордж поднял взгляд от спортивной газеты.

– Господи… – затем увидел Карлотту. – Смотрите, кто пришел.

– Привет, Джордж, – смущенно проговорила Карлотта.

– Пришла навестить, да? – неоднозначно спросил он.

Карлотта прошла за Синди в дом и закрыла за собой дверь. Ей было очень неловко просто стоять без дела.

– Знаешь, – сказал Джордж, – мы сегодня поедем в магазин. Мы с Синди.

– Хорошо, хорошо, – облегченно сказала Карлотта. Сама мысль о том, чтобы часами сидеть в такой напряженной атмосфере, жутко давила.

Карлотта зашла на кухню. Синди явно боялась происходящего. Очевидно, она не сказала Джорджу, что Карлотта останется на ночь.

– Можно мне позвонить детям? – прошептала Карлотта.

– Конечно, но звони с телефона в спальне.

Карлотта прошла в спальню, села на край огромной двуспальной кровати и сняла трубку бледно-голубого телефона. Никто не ответил. Она попробовала еще раз. Ничего. Набрала другой номер.

– Алло? – сказала Карлотта как можно веселее. – Мистер Гринспан… Да, все хорошо. Я просто хотела остаться на ночь у подруги… Нет-нет, ничего такого… Большое спасибо… Нет, правда… Можно? Да, спасибо.

Женщина прикусила губу, на мгновение отставила трубку от уха, а затем снова прижала.

– Алло, Билли? – проговорила она странным голосом. – Как ты? Обо всем позаботился?.. Убедись, что девочки легли к восьми. И сильно не шумите. Гринспаны… Что? Доктор Шнайдерман? Ты сказал ему, где я?.. Хорошо… Нет, я сейчас не хочу с ним говорить… Да, у меня есть его номер. Что-то еще?.. Ладно, слушай. Я завтра вернусь домой.

Она повесила трубку, чувствуя внутри пустоту. Почему-то ей не нравилась мысль о том, что Шнайдерман звонит ей домой. Это делало все неизбежным. Теперь у него были длинные щупальца, тянущиеся из больницы. У нее не осталось безопасного места.

Карлотта вышла из спальни. Она застенчиво пересекла комнату, села перед телевизором и попыталась почитать журнал. Вошла Синди, избегая взгляда Джорджа, и села рядом. Повисла тишина, если не считать шума от телевизора.

– Иногда надо довериться хирургу, – сказала Синди, когда они остались одни.

– Да. Я знаю.

– И не важно, больно ли это. Придется вернуться.

– Господи. Это правда похоже на операцию, причем без анестезии.

– Ну, сегодня поспишь здесь. Тут с тобой ничего не случится.

Джордж вошел в комнату. Пока Карлотта в отчаянии сидела на стуле, он шуршал ботинками.

– Мы вернемся через час, – прошептала Синди. – Куплю тебе таблетки от головы.

– Что? О… не стоит, Синди. Со мной все хорошо.

– У тебя есть номер клиники?

– Да, с собой.

– Славно. Пока.

– Пока, Синди.

Джордж прислонился к перилам, далекое западное сияние создавало вокруг его головы темно-синюю ауру. Он, казалось бы, дружелюбно помахал Карлотте, а затем снова надел угрюмую маску, которая заменяла ему лицо. Они с Синди исчезли на лестнице.

Карлотта закрыла дверь. Она задумалась, запирать ли ее. Затем решила не рисковать. Часы на каминной полке пробили час – громко и железно. Карлотта повернулась. Восемь часов.

Затем она увидела, как занавеска отлетела внутрь, от стены, словно ее раздвигало статическим электричеством. Карлотта вздрогнула. Становилось холодно. Она проверила термостат. Там была нормальная температура, но она выкрутила рычажок.

Ей пришло в голову выйти из квартиры. Затем она представила себя на улице, на тротуаре, в незнакомом районе. Бегущую в темноте. Карлотта села на стул спиной к стене. У нее в распоряжении была вся гостиная.

Это был конец. Места для ошибок не осталось. Бежать некуда. Шнайдерман прижал ее к стенке и вывернет наизнанку, если понадобится. Ее глаза забегали, пораженные непристойными формами, поднимающимися из освещенного луной пейзажа чужого мира.

«О боже, – подумала женщина, – я боюсь саму себя!»

Она вытерла с лица пот. Ей захотелось быть в кабинете Шнайдермана. Ей нужно быть с ним. В этом безопасном белом кабинете, где доктор знает все ответы.

Всегда можно позвонить. Телефон в другом конце комнаты звал ее, но только когда часы пробили девять, измотанные нервы подтолкнули ее к действию.

– Доктор Шнайдерман?.. Его нет? Понятно. Спасибо.

Карлотта повесила трубку и нашла в сумочке его личный номер. Когда она начала набирать, телефон вылетел у нее из рук. Трубка покатилась по ковру. Далеко, в другом конце гостиной, громко заперлась входная дверь.

– Нет… боже… нет… пожалуйста…

Выключился свет. В то же мгновение полка с безделушками отлетела от стены. Керамические фигурки животных разлетелись по полу.

– О господи! Нет…

Ее отбросило в коридор. Удар, внезапный и сильный, отбросил ее в самую темную тень. Карлотта почувствовала, как что-то схватило ее за блузку.

– Нет…

Схватили ее волосы, болезненно заставляя откинуть голову назад. Огни яростно плыли перед глазами. Ее схватили за голову и ударили о стену.

– Заткнись, сучка!

Карлотта почувствовала, как чьи-то руки ощупывают ее тело, приподнимают грудь, прижимают к стене. Она стиснула зубы. Попыталась закричать, когда ее потянули за волосы.

Карлотта кричала сквозь стиснутые зубы. Он боролся с ней у входа в спальню. Стянул юбку с ее бедер. Она брыкалась, по щекам текли слезы. Очередной удар отбросил ее к стене. Из легких вышибло весь воздух.

– Тупая сука!

Голубые искры отлетали от стены. Ее отражение прерывисто высвечивалось в дальних окнах гостиной. Казалось, Карлотта борется с самими тенями. Раздался низкий металлический рев, и в коридоре посыпались предметы. Одежда, зеркало, стеллаж с журналами разлетелись в щепки и клочья, вихрем проносясь по неравномерно освещаемым комнатам.

– Держись подальше от доктора!

Она кинулась в гостиную. Он схватил ее за ногу и потащил обратно.

– Нет… пожалуйста… не надо…

Сквозь шквал пуговиц, вешалок и безделушек она услышала треск открываемых шкафчиков. В дверь заколотили. Засов сильно выпирал из дверной ручки.

– Синди!

– Зови своих друзей! – зашипел он. – Зови их!

Карлотта снова закричала и смогла выкрутиться так, чтобы прорваться в открытую часть коридора. Она видела, как задвижка захлопывается, ломается, поддается.

– Не подходи! – крикнула Карлотта.

Но она увидела, как рука Джорджа просунулась сквозь раздробленный край двери, нащупывая засов. Затем ее лицо оказалось зажато между коленями. Ее утаскивали в темноту.

– Господи! – выкрикнул Джордж.

Он вгляделся в утихающий шторм предметов домашнего обихода и увидел, как обломки его прежней жизни – мебель, картины на стенах, посуда и одежда – живым облаком собираются в кучу на полу. С ошеломляющим ужасом он осмотрел трещины вдоль стены, разорванный на полосы ковер. Осколки стекла и керамики лежали сверху, как зловещие снежинки.

– Боже! – поразился Джордж. – Да она на хрен все разнесла!

Он не мог поверить глазам. Шагнув в темноту, он понял, что верхний свет не работает. Включил лампу на кухне. Гостиная была полностью разрушена. Предметы продолжали катиться, пока не застыли. Где-то в коридоре жалобно плакала Карлотта.

– Синди! – простонала она.

Синди с трудом пробиралась через то, что когда-то было ее гостиной. Она нашла Карлотту сидящей на полу, рядом лежала ее разорванная одежда.

– О, милая! – заплакала Синди.

Джордж остался стоять там, где гостиная перетекала в холл, и смотрел в немом изумлении. Затем, словно в трансе, он сходил за мокрым полотенцем, вернулся и предложил его Синди. Синди умывала лицо Карлотты, нежно касаясь синяков и порезов, вытирая слезы.

– О, Синди! – ревела Карлотта. – Он хотел убить меня! И убьет! В следующий раз!

– Тише! Тише!

– Правда! О, мне надо убираться отсюда! Он убьет и тебя!

– Нет, нет. Тише!

– Он убьет всех!

Карлотта плакала у Синди на плече. Джордж неуютно сглотнул и вытер свои глаза.

– Наверное, ей надо в больницу, – прошептал он. – Синди? Как думаешь? Отвезти ее?

Но Синди не ответила. Карлотта медленно начала осознавать всю странность того, что Синди молчала, а затем медленно посмотрела на подругу.

– Ты тоже это видела, – прошептала Карлотта. – Так ведь?

Синди отвернулась.

– Ответь мне, Синди.

– Это было жуткое зрелище, Карли. Я… я не знаю, что думать.

Джордж наклонился ближе, у него было красное, раздраженное лицо.

– Давай отвезем ее в больницу! – хрипло прошептал он.

– Уходи, Джордж, – огрызнулась Синди. – Разве ты не видишь, что на ней нет одежды?

Джордж уставился на жену, выпучив глаза. Затем повернулся лицом к противоположной стене.

Карлотту сильно трясло. Ее губы внезапно задрожали, будто она хотела снова заплакать. Но слез не осталось. У нее было странное, ошеломленное выражение лица, но ее глаза оказались широко раскрыты и полны… надежды?

– Не надо было отправлять ее к врачу, – сказала Синди. – Что я наделала? Почти убила свою лучшую подругу!

Карлотта умоляюще смотрела на Синди глазами раненого испуганного оленя.

– О чем ты говоришь? – прорычал Джордж и резко развернулся. – Ты тут ни при чем. С таким должны разбираться врачи, медсестры и…

– С таким должны разбираться медиумы! – закричала Синди.

– Что за бред!

– Нет! Нет! Ты видел! Я знаю, что ты видел!

– Не видел!

– Врешь! Если отправим ее в больницу, то убьем!

Джорджа застали врасплох. Его губы задрожали, лицо в тени исказилось.

Карлотта разразилась тихим, безнадежным плачем, спазм сотрясал ее плечи.

– Они видели! – рыдала она. – Они видели!

Синди стояла, прижав пальцы к губам. Пыталась подавить в себе панику.

– Надо подумать, – бормотала она. – Подумать.

– Слава богу, Синди…

– Не плачь, Карли.

– Ты видела…

– Да, я видела! И мы поможем. Мы… – она решительно повернулась к мужу. – Джордж, мы попробуем пока немного отдохнуть, мы с Карли. А ты поспи в гостиной. И не шуми. Завтра придется разбираться с этой проблемой. Так, как нужно было разобраться три месяца назад.

Джордж стоял, подбоченясь, словно огородное пугало, и смотрел, как Синди ведет Карлотту в спальню. Наблюдал, как его жена накрывает женщину одеялом.

– Что будет завтра? – спросил он.

– Мы обратимся к специалистам, вот что. Настоящим специалистам, – сказала его жена, протягивая руку и нежно гладя Карлотту по лицу. – Спиритуалистам!

Часть третья. Юджин Крафт И Джозеф Механ

Когда, еще дитя, искал я привидений

По чутким комнатам, взирая в темноту,

В лесу, при свете звезд, преследуя мечту —

Беседовать с толпой отшедших поколений.

П. Б. Шелли. Гимн духовной красоте (пер. К. Бальмонта)

13

Ночь медленно сгущалась, а тем временем воспоминания и образы последних двух недель текли в мозгу Карлотты ледяной рекой. Она так глубоко погрузилась в пучину ужаса, что только сейчас смогла сформулировать несколько мыслей. Карлотта буквально дышала паникой. Она поняла, что вселенная перевернулась с ног на голову и жизнью завладела нереальность. Силы и страхи, о которых она и не знала, оказались настоящими. Мир представал бесконечным, холодным и опасным, и теперь Карлотта воспринимала его совсем иначе.

За те две недели, что прошли с тех пор, как Синди и Джордж лицезрели разрушение своей квартиры, Карлотта ходила к целителям и медиумам. Джордж отвез их к экстрасенсу на бульвар Сансет. Грациозная женщина из Восточной Европы занимала шикарный офис напротив «Виски-А-Гоу-Гоу». Экстрасенс заинтересовалась Карлоттой. За 30 долларов она рассказала Карлотте о связи созвездий со здоровой личной жизнью. Карлотта вышла разозленная. Трое друзей стояли в жаркий, пыльный полдень, не зная, куда идти дальше. Карлотта разрыдалась.

Синди предложила провести психическую диагностику. На следующий день они поехали в каньон Топанга – жаркое и сухое место у коричневых холмов к северу от Лос-Анджелеса. В местном астрологическом центре Карлотта узнала имя и адрес вышедшего на пенсию слесаря, который жил в алюминиевом доме на колесах. Они постучали в его дверь, и он пригласил их войти. Перед ними стоял очень худой и хрупкий человек с густыми седыми бровями. Он внимательно выслушал рассказ. Его пальцы нервно барабанили по покрытому плиткой столу. Наконец он улыбнулся и вернул деньги. Предложил ей переехать из юго-запада, раз ей нужна более стабильная обстановка. Но в остальном отказался иметь дело с потусторонним.

Той ночью Карлотта вскочила с кровати. Она услышала смех. Затем огляделась в темноте. Почувствовала его присутствие в комнате. Его холодные руки нежно погладили ее по щеке, прося не шуметь. Мягко толкнули обратно на матрас. Он прижал руки к ее животу, чтобы раздвинуть ноги. Она не сопротивлялась. Он не бил ее. Он сдерживался, долго играя с ней, прежде чем удовлетворить свою похоть. Прошло больше половины ночи, прежде чем он растворился, стал прозрачным, вжался в стену и исчез. Ее зубы застучали, и она содрогнулась от миазмов отвращения к себе.

Синди нашла группу экстрасенсов в Санта-Монике. Они собрались в заброшенной церкви на пляже. Окна были раскрашены священными картинами в алых и синих цветах, символами и знаками, которых Карлотта раньше не видела. Прихожане пели. Бородатые мужчины с красными точками на лбу и изможденные девушки в грязных рубашках. Карлотта больше туда не возвращалась.

Той ночью он разбудил ее. Он был таким мягким. Таким нежным, как красная бабочка. Он мучил ее странными, лучезарными снами, что проплывали перед глазами словно на далеком экране, слишком ужасные, слишком прекрасные, чтобы понять. Вопреки своему самоуважению, чувству реальности, Карлотта почувствовала, как ее тело становится горячее, а дыхание – судорожнее.

Она почувствовала, как странные образы разлетаются на части, превращаясь в дрожащий радужный жар. Она еле слышно застонала, против своей воли. Затем он остановился. Было тихо. Ей казалось, что она плывет на ветру долгой летней ночи, невесомая и переливающаяся, постепенно восстанавливая дыхание. Затем, мягко, сдержанно и властно, он начал снова.

Днем он играл в другие игры – проказливые, озорные и смертельно опасные. Без всякого предупреждения стакан внезапно слетал с полки и разбивался о стену, едва не задев кого-то из детей. Тостер поднимался со стола, зависал в воздухе вопреки силе тяжести, а потом мягко, как перышко, постепенно опускался обратно. Джули и Ким визжали от страха, а Билли выкрикивал ему ругательства. Унитаз всегда смывался сам, иногда несколько часов подряд. Однажды – ближе к вечеру, девочки смотрели телевизор – телевизор внезапно начал светиться, затем пульсировать и, наконец, взорвался мелкими осколками, но, к счастью, только после того, как Джули и Ким с криками выбежали из комнаты.

Стало ясно, что дети в опасности. Девочки переехали к Гринспанам и проводили там почти все время. Билли все чаще оставался у Джеда. Но Карлотте некуда было бежать. Неважно, спала она у Синди или в своем доме. Он приходил к ней ночью.

Разбуженные ее жалобными криками, Джордж и Синди притворялись спящими, потому что однажды ночью Джордж подошел к двери, чтобы проверить, в чем дело, и был яростно выброшен в коридор устрашающей и неестественной силой. Теперь, слыша мучительные стоны, ритмичное покачивание матраса и шелест простыней, Джордж и Синди замирали, дрожа в своей постели и боясь, что он проберется к ним сквозь стену.

Джордж перестал спать и теперь сам был похож на привидение. Руки и лицо Синди начали дрожать от такого стресса. Через полторы недели они держались друг друга, как выжившие после кораблекрушения.

Тогда Синди, не выдержав ужасного давления, попыталась убедить себя, что ничего не видела. Джордж, и без того сбитый с толку, задумался, не поступить ли ему так же.

– Что значит «я ничего не видела»? – зашипела Карлотта, разинув глаза.

– Ну, – замялась Синди, – было темно… все летало…

– Думаешь, я сама это делала?

– Нет, но…

– Синди, – настаивала Карлотта, – скажи, что ты видела…

– Было темно. Я не знаю. Ты кричала. Может, поэтому я решила, что видела…

Карлотта взглянула в глаза подруги. Она понимала, что Синди страшно. Страшно иметь дело с неизвестным. Та пыталась отнекиваться, чтобы сохранить свой рассудок.

– Может, мне вернуться к врачу, – тихо проговорила Карлотта.

Синди не ответила, почти виновато. Но Джордж резко поднял голову.

– Ну, – сказал он, – пожалуй, ты права. Он поможет тебе все пережить.

Карлотта молчала. Мысль о возвращении в этот крошечный белый кабинет, к постоянному потоку вопросов и беспокойству была невыносимой. И все же Шнайдерман был по-своему экспертом, он многое знал о ней – о том, как ей нужна стабильность.

Следующее утро выдалось жарким и душным, желтая дымка заполняла легкие и скрывала холмы всего в миле от кампуса. Карлотта вышла из автобуса у клиники университета. Знакомый розовый камень зловеще возвышался вокруг нее, а вместе с ним и вся чудовищная тревога, которую доктор привнес в ее жизнь, в каждую клеточку ее мозга.

Карлотта несколько раз подходила к дверям, затем уходила на скамейку перед фонтаном. Ординаторы, пациенты и врачи заходили в клинику. Женщина начала потеть. Массивные колонны, заполненные лабораториями и больницами, кабинетами и коридорами, нависали над ней, угрожая раздавить. Внезапно она увидела мужскую фигуру в белом халате, поднимающуюся по ступенькам. Думая, что это Шнайдерман, она быстро отвернулась, встала со скамейки и спустилась по ступенькам обратно.

Только когда Карлотта обошла весь комплекс и оказалась перед кофейней и медицинским книжным магазином, она осмелилась посмотреть внутрь. Это был не Шнайдерман. Дрожа, она вошла в кофейню.

Карлотта выпила чашку кофе. Беспокойство прошло, но на смену пришла странная тошнота. Она попыталась собраться с мыслями. Как ей сказать Шнайдерману, что это произошло рядом с посторонними, не родными, и они тоже это видели? Карлотта заставила себя съесть кусочек вишневого пирога. Но тошнота не проходила.

Она вышла в жаркую, ослепительную реальность города. Но потом остановилась. Она пока не могла подняться к нему в кабинет. Карлотта поискала парк, скамейку, где можно посидеть в тени. Таких не было. Она обернулась, увидела университетский книжный магазин, уютную гостиную и тихих профессоров, пролистывающих огромные тома. Нерешительно вошла в магазин.

Там было прохладно и пахло кондиционером. Ей было неловко. Мужчины и женщины стояли у полок или пили зеленый чай за столами, заваленными научными журналами, – все они выглядели такими интеллигентными и одетыми с иголочки. Карлотта украдкой взглянула на свои простые юбку и блузку. Она боялась, что к ней подойдет продавец и что-то у нее спросит, поэтому быстро вошла. Постепенно приятные ковры и спокойные дружеские разговоры вокруг оказали успокаивающий эффект. Она медленно начала расслабляться.

На высокой полке стояли иллюстрированные тома с человеческими скелетами на фоне невероятных пейзажей, каждая кость или мышца были четко очерчены. На другой был изображен человеческий мозг, вскрытый на блестящих страницах. Карлотта вздрогнула и перешла в другую комнату. Это был отдел психиатрии. Карлотта нерешительно потянулась к книгам. Там было полно диаграмм. Фотографий детей с косоглазием и высунутыми языками. Затем женщина увидела знакомую книгу. Ту самую, которую показывал Шнайдерман. На страницах были изображены стальные гравюры летучих мышей. Старые собаки, с клыков которых капала слюна. Блуждающие огоньки над сырыми болотами. Карлотте вдруг пришло в голову, что где-то в этой библиотеке есть книга, даже целый раздел, где выставлялись рисунки того, что она видела, или объясняющие абзацы, целые главы.

Но попавшиеся несколько книжек с картинками ничем не отличались от той, которую показывал Шнайдерман. Разочарованная, Карлотта положила томик обратно. Мысленным взором она увидела себя уже поднимающейся по лестнице в коридор, смущенно стоящей перед Шнайдерманом после стольких дней.

Карлотта уже собиралась уходить, когда услышала разговор за полкой, в нише, где на круглом столике лежало несколько журналов. Нерешительно она заглянула в просвет между томами и увидела двух опрятно одетых молодых людей, вполголоса спорящих о каком-то эксперименте.

– Мы не установили связь между эмоциональным состоянием испытуемого и частотой событий, – сказал тот, что пониже ростом. – По крайней мере, мне этого недостаточно.

– С другой стороны, – ответил второй, – анализ вероятности безупречен. И были сообщения о холодных пятнах.

– Я не вижу связи.

– А как же запах? Гниющей плоти? Это все задокументировано.

– Я все еще не допускаю, что дело зашло так далеко, – возразил первый. – Такое редко происходит одновременно с хаотичным перемещением объектов.

Карлотта наблюдала, как они, погруженные в спор, листают страницы глянцевого журнала, пробегая пальцами по приведенным там графикам. Она осторожно обошла книжную полку и встала перед ними.

– Простите, – сказала она почти шепотом.

Оба повернулись и сразу же поняли, что не знают ее.

– Простите, – повторила Карлотта, дрожа, – я… то, о чем вы говорите… Это происходит со мной.

Объект нашего расследования, миссис Карлотта Моран, впервые встретилась с нами совершенно случайно в университетском книжном магазине на углу Ла-Гранж. Мы с моим коллегой Джо Механом просматривали недавнюю критику эксперимента Роджерса-Макгиббона, когда миссис Моран, по-видимому, нас услышала. Она казалась нервной, даже испуганной, и начала задавать вопросы. Как правило, они касались довольно элементарных проявлений активности полтергейстов.

Миссис Моран призналась, что подобное происходит в ее доме. Поскольку мы каждый месяц получаем сотни подобных заявлений и большинство из них ложные, мы отнеслись к этому скептически. Однако было очевидно, что она по-настоящему напугана, поэтому мы согласились навестить ее в тот же день.

Сам дом расположен в пригороде и совершенно неприметен. Внешне его ничто не отличает от других, построенных по той же модели, за исключением того, что внутри потолок, стены и двери покрыты множеством отметин, оставленных в результате мощных бросков разных предметов. Каждую метку миссис Моран комментировала датой, объектом и способом нанесения. Как правило, предметы домашнего обихода весили от двух до десяти фунтов, такие как тостер, подсвечник, радио и т. д. Траектории, казалось, были беспорядочными и непредсказуемыми, и подобными следами был покрыт весь дом.

Казалось, она особенно нервничала перед тем, как впустить нас в спальню. Однако там мы не нашли на стенах никаких следов столкновений. На мебели и занавесках следы были обнаружены, но другого характера. Атмосфера, казалось, была напряженной, наши волосы буквально вставали дыбом.

Мы несколько минут поговорили с миссис Моран. Следует отметить, что она обращалась к психиатру из-за страха перед этими событиями. Мы успокоили ее, как могли, и она, казалось, очень хотела, чтобы мы обследовали дом.

Мы достали из машины дистанционные высокочувствительные термодатчики и измерили участки, прилегающие к дверце шкафа и правой задней стене спальни. Проходя по комнате, я обнаружил несколько холодных пятен и хотел проверить их тщательнее. Согласно нашим измерениям, в доме четыре полукруглых участка, самый большой из которых имел радиус три с половиной фута, а самый маленький – один с четвертью. Температура, которая пропорциональна длине радиусов, колебалась от 8,24 до 12,36 градуса по Цельсию ниже комнатной.

Миссис Моран полагала, что холодные пятна росли с той же скоростью, с какой и психокинетическая активность, и предположила, что и то и другое с большей вероятностью происходило в сухие, ветреные ночи. Мы обсудили с миссис Моран возможность обследования дома. Она охотно согласилась и сразу же подписала форму.

Мы предварительно рассматриваем это место как обитание полтергейста. Холодные пятна и заряженные области, редко сопровождающие повторяющуюся спонтанную психокинетическую активность, – хорошая база для серьезного и продолжительного расследования. В ожидании одобрения департамента мы представляем вышеуказанное в качестве независимого учебного проекта на весенний семестр 1977 года. Подробная информация о требованиях к оборудованию и бюджете включена в приложения I–IV.

Юджин Крафт

Джозеф Механ

Отделение парапсихологии в Университете Западного побережья было временным дополнением к факультету психологии. Там был один преподаватель, доктор Элизабет Кули, и тридцать студентов. Два научных ассистента доктора Кули, Юджин Крафт и Джозеф Механ, заканчивали последний семестр магистратуры на кафедре психологии в области парапсихологии.

После прочтения отчета Крафт и Механ встали перед классом, готовые отвечать на вопросы. Крафт был точен, словоохотлив и остроумен. Механ был почти на полфута выше, молчаливый, его темные глаза были глубоко посажены на худом лице. Жаркое послеполуденное солнце лилось в окна, окутывая их самих и весь класс жарким сиянием. Доктор Кули подошла к жалюзи и закрыла их. В комнате сразу же стало темнее и прохладнее.

– Вопросы? – спросила доктор Кули.

Кандидат наук в области восточных религий, заинтересованный взаимосвязью между состояниями измененного сознания и писаниями индуистских жрецов в Ведах, поднял руку.

– Место кажется подходящим, – сказал он, – но как вы собираетесь инициировать проект?

– Каждое событие, – сказал Крафт, – должно быть переведено на язык точных данных. А именно: температура, смещение массы, скорость, концентрация ионов и вторичное электромагнитное излучение или поля, и все относительно временной шкалы.

– Структура нашего экспериментального проекта, – добавил Механ, – заключается в предоставлении точных физических данных путем записи всех явлений с помощью электроники.

– У вас нет никаких теорий, – спросил кандидат, – о взаимосвязи между психокинетической активностью и холодными пятнами?

– Пока нет, – ответил Крафт.

– Пока что мы на этапе сбора данных, – сказал Механ. – Конкретные вопросы могут на него повлиять, поэтому лучше пока воздержаться вопросов, которые могут спровоцировать необъективность.

Кандидат наук по клинической психологии, изучающая влияние медитации на кратковременную и долговременную память, подняла руку.

– Какая техника необходима для контроля влияния окружающей среды? – спросила она.

– Такой контроль – самая сложная проблема, – заметил Крафт, – в любых условиях экспериментального поля. Могут возникнуть трудности с оценкой влияния шума в 60 циклов, радиочастотных помех и так далее. В остальном имеющегося оборудования достаточно для измерения практически любой необходимой нам физической переменной.

– Также мы думаем, – вмешался Механ, – о попытке разработать фотографическую систему для сбора данных.

На этот раз поднял руку студент, получивший в том семестре грант за работу по компьютеризации исследований вероятности экстрасенсорного восприятия.

– Вы не говорили о вопросах испытуемым, – возразил он.

– Это хорошая мысль, – согласился Крафт. – Вообще-то, стоит опросить всю семью.

Доктор Кули прислонилась к подоконнику, скрестила руки на груди и обратилась к классу.

– Активность полтергейстов обычно коррелирует с определенными эмоциональными состояниями. Например, напряженность, истерия, скрытая враждебность, соперничество между братьями и сестрами, – сказала она. – Думаю, стоит выяснить, зачем она ходила к психиатру.

– Из-за происходящего, – ответил Крафт.

– И все же, – настаивала доктор Кули, – может, ей поставили диагноз.

– Это не проблема, – сказал Механ. – Она лечилась здесь.

Доктор Кули замерла. В классе вдруг повисла тишина.

– Вы про клинику университета?

– Да, – ответил Механ.

– Тогда лучше действовать осторожно, – заметила она.

Доктор Кули медленно подошла к краю класса, раздумывая. Крафт и Механ наблюдали за ней, когда она повернулась к ним лицом.

– Она здесь лечится? – спросила доктор Кули.

– Нет, – ответил Крафт, – она бросила терапию.

– Ее официально выписали?

– Не знаю.

Доктор Кули молчала, думая, что сказать Крафту и Механу.

– Выясните ее статус, – решила она.

Класс был осторожен, но заинтригован проектом. Большинство студентов были ограничены лабораторными исследованиями из-за того, что такие явления было сложно контролировать. Крафт, однако, был инженером-электриком и смог бы измерить данные и необходимые переменные в любой среде. Всем без лишних слов было понятно, что он, Механ и доктор Кули имели более высокий уровень квалификации.

– Еще вопросы? – спросила доктор Кули.

Их не было.

– Ладно, – сказала она. – Думаю, проект можно одобрять. Выдайте мне сегодня бюджет и план проекта. Также я прошу вас составить список вопросов. Было бы неплохо провести тест Сольвена-Даккурсо.

– Ладно, – согласился Крафт.

Студенты разошлись. Кто-то вышел за дверь, некоторые направились в коридоры и на другие занятия, а остальные – в крошечные лаборатории, примыкающие к единственному классу.

Доктор Кули потянулась за жалюзи, чтобы закрыть окна. Внизу располагался внутренний двор медицинского комплекса, белая современная скульптура, извивающаяся в фонтанах. Ординаторы, врачи и пациенты бодро шагали по плитке. Прошло тридцать лет с тех пор, как доктор Кули занялась парапсихологией. С того дня ее постепенно изолировали, как нежелательную бактерию, ее лаборатории становились все меньше, все дальше и дальше от главных коридоров здания медицинских наук. С ней разговаривали только те преподаватели, которые знали ее до того, как она стала парапсихологом. В результате все студенты здесь были близки, защищали друг друга и ее. Их существование на факультете психологии было непрочным, и они это знали.

14

Ночной ветер потрепал сухие ветки живой изгороди. Карлотта почувствовала напряженную атмосферу, сухой, липкий воздух, а затем на крыльце послышался шум.

В глазок она увидела две фигуры, хотя боялась, что они уже не придут.

– Здравствуйте, – сказала Карлотта. – Заходите.

Она отперла дверь. Крафт и Механ вошли на кухню. Механ принес еще несколько термодатчиков. В тот момент, когда они вошли в гостиную, оба сразу же замерли.

Воздух был заряжен. Возникло какое-то едкое, сухое ощущение в ноздрях. Они обменялись взглядами.

– Надо было принести ионный детектор, – сказал Крафт.

– В следующий раз, – ответил Механ.

Карлотта застыла в гостиной, не зная, что они будут делать дальше. Студенты стояли, оглядывая кухню, хорошо одетые и вежливые, перешептываясь между собой.

– Мы можем пройти в спальню? – спросил Крафт.

– Конечно.

Она включила свет в коридоре. Над их головами висела лампочка. Тени медленно колыхались на стене. Карлотта открыла дверь.

– Господи, – сказал Механ.

– Боже мой! – вырвалось у Крафта.

Карлотта наблюдала за ними. Зловоние теперь вылилось в коридор, где она стояла. Казалось, оно почти осязаемо висело вокруг, заполняя ноздри и легкие. В нем была тошнотворная сладость дохлой кошки. Крафт попятился в коридор.

– Вот бы у нас был электронный измеритель, мы бы поняли, что это за запах, – сказал он.

– Ночью становится хуже, – прошептала Карлотта.

– Неудивительно, что вы так хотели с нами поговорить, – высказался вслух Крафт.

Механ обошел комнату, дыша через рот.

– Общий холод, – подытожил он. – По всей комнате.

– Как долго это продолжается? – спросил Крафт Карлотту.

– Три месяца.

– И ничего не меняется?

– Нет.

Ранее днем Карлотта говорила с Синди, и они решили, что ученым нужно сообщать только самое базовое – запах, холодные места, летающие предметы, – но не говорить о ночных визитах и сексуальных нападениях.

– Мы уже столько шарлатанов повидали, – злилась Синди. – Если эти двое настоящие, то все равно узнают. А если нет, то они ничем не помогут, и лучше пусть о тебе никто не узнает.

Теперь Карлотта задумалась, правильно ли поступила. Крафт и Механ явно знали свое дело. Они почувствовали запах. С ними она снова поймала связь с реальностью, поверила в вероятность, что втроем они подавят этот кошмар.

Крафт вернулся в спальню, приложив к носу платок. Карлотта слышала, как студенты быстро перешептывались. Слышала слова из научного сленга, которых она не могла понять. Механ установил приборы на ночном столике, щелкнул выключателями и начал ждать показаний. Затем они с Крафтом снова вышли в коридор. Крафт закрыл за собой дверь.

– Как думаете, что это может быть? – робким голосом спросила Карлотта.

– Мы можем вернуться в гостиную? – попросил Крафт. – Мы бы хотели с вами поговорить.

Карлотта села на диван и приготовилась к худшему. Крафт подыскивал слова, которые ее не напугают. Механ сел сзади и наблюдал за Карлоттой.

– Эти отметины на потолке, – медленно произнес он, – их называют следами полтергейста.

– Полтергейста?.. – озадаченно переспросила Карлотта.

– Это слово буквально переводится с немецкого как «игривый дух». Оно используется для описания озорных розыгрышей, таких, как проказы маленьких детей.

– Например, летающие по комнате объекты, – добавил Механ, – включающийся и выключающийся свет, вот такое.

– Ясно, – глухо произнесла Карлотта.

– Но холодные места и запах, – продолжил Крафт, – такое редко встречается одновременно.

– К чему вы клоните? – спросила она.

– Возможно, здесь имеет место второй феномен, – ответил Крафт.

Механ внимательно следил за Карлоттой.

– Позвольте спросить, миссис Моран. Вас трогали, толкали, хватали без всяких объяснений? Вы испытывали что-то необычное?

– Я… я… все было так запутанно…

– Конечно, – мягко уверил Крафт. – Я понимаю.

– Все сложнее, чем мы думали, – сказал Механ.

Сердце Карлотты учащенно забилось. Каждый нерв, каждая клеточка хотела закричать, обрушиться на них с правдой. Но она сдерживалась, ожидая, пока они сами это подтвердят.

– Все запутанно, – добавил Крафт.

Какое-то время они молчали. Воздух покалывал кожу. Они поняли, какое это, должно, быть тяжелое испытание − жить в этом доме. Казалось, они ждали, пока Карлотта что-нибудь скажет. Их умные, юные лица смотрели прямо на нее. В доме вокруг них было темно и тихо.

– Вы будете расследовать дело? – испуганно спросила она.

– Если вы не против, – ответил Механ.

– Нет. Пожалуйста.

– Я ненадолго выйду, – улыбнулся Крафт.

Карлотта кивнула. Крафт взял из машины фонарик и направил луч на фундамент дома. Механ вернулся в спальню. Он еще раз снял показания с приборов и занес цифры в черный блокнот. Карлотта наблюдала за ним через открытую дверь.

– Что это такое? – спросила она.

– Теорий нет. Мы просто получили несколько таких сообщений.

Карлотта наблюдала, как он придвинул счетчик ближе к шкафу. Очевидно, цифры начали меняться в том месте, где было холодное пятно. Он несколько раз провел устройством по этому участку и записал несколько показаний.

– Иногда такие вещи связывают с запахом, – сказал Механ.

– Какие вещи?

– Записи противоречивы. Большая часть недостоверна.

– Какие вещи?

Механ поднял взгляд. Тон ее голоса изменился. Она была напугана.

– Были записи об одной женщине в Лондоне, – сказал он. – У нее четче всего был задокументирован запах.

– Что произошло?

– Она жила с этим шестнадцать лет.

– Шестнадцать лет, – прошептала Карлотта.

Механ подошел к шкафу, где запах был сильнее всего. Он пошарил руками по стене, щелкая шпильками, поднимая и опуская счетчик.

– Она начала сходить с ума, – продолжил он. – Но, разумеется, она была очень стара.

– Сходить с ума?

– Говорила, что у явления есть личность. Что за ней что-то охотилось.

Механ вышел из шкафа. Лицо Карлотты побелело.

– Вы в порядке, миссис Моран?

– Да… я… я в порядке.

– Я же вас не напугал? Ваш случай совсем другой.

– Да, – бездумно повторила она. – Другой…

Снаружи Крафт залез под дом. Он увидел, что фундамент был плохо сконструирован, доски и штукатурку приделали как попало. Верхняя часть дома была перестроена. Он также заметил, что внизу было необычайно много металлической проволоки и труб. Через темный проход внизу он заглянул во двор, а потом – в переулок. Огромные трансформаторы опирались на стальные кронштейны, а провода были плотно уложены пучками. Любая утечка тока, подумал Крафт, и дом превратится в передатчик. Он постучал по трубам. Тишину нарушило гротескное, дребезжащее рычание.

Карлотта вздрогнула.

– Это Джин, – успокоил ее Механ.

Ему было жаль Карлотту. Бедная женщина уже была на грани помешательства. Он знал, что лучше всего просто продолжить работу, спокойно и методично. Это обычно помогает жертвам вернуться к реальности.

Крафт вернулся в дом.

– Можно мне стакан воды? – попросил он.

– Конечно, – ответила Карлотта.

Он зашел на кухню и налил себе воды из раковины. Прислонился к выступу раковины, размышляя о строении дома.

Краем глаза он заметил движение.

Ящик кухонного шкафа был выбит, кастрюля завертелась в воздухе, закрутилась и врезалась в противоположную стену.

– Джин! – позвал Механ. – Ты цел?

Крафт медленно опустил стакан в руке.

– Да, – ответил он.

Крафт подошел к стене, где кастрюля все еще вращалась, медленнее и медленнее. Он пихнул ее ботинком. Она замедлилась. Затем замерла.

– Вылетела из шкафа, – сказал Крафт с ноткой удивления в голосе.

Механ вошел на кухню. Он уставился на кастрюлю, затем наклонился, чтобы поднять.

– Потрогай, – попроси он.

Крафт протянул руку.

– Ледяная.

Пришла Карлотта. Они повернулись к ней; ее лицо было белее алебастра, мягко освещенное светом из гостиной.

– Видите? – тихо сказала она. – Я не врала.

– Мы знаем, что вы не врали, – сказал Крафт, а затем быстро повернулся к Механу. – Принеси камеры.

Механ побежал к машине. Крафт снова повернулся к Карлотте. Она казалась эфемерной, свет проникал сквозь ее волосы, как аура.

– Такое часто случается? – мягко спросил он.

– Постоянно.

Крафт не ответил. Он оглядел кухню. Посуда, приборы и часы на стене поблескивали в тени. Вошел Механ, неся большую камеру на штативе и металлическую скобу. Крафт установил камеру так, чтобы она была направлена в сторону кухни. Он вставил фотопластинку и снял крышку.

– Мы оставим затвор открытым, – сказал Крафт, – так что не заходите на кухню.

Механ наклонился вперед и нажал на крошечную серебряную пружинку. Карлотта услышала щелчок. Ей было странно осознавать, что камера улавливает свет, как инопланетный глаз, беззвучный и механический. Крафт и Механ вернулись с ней в гостиную.

– Что вы можете сфотографировать? – спросила она.

– Все неподвижно, – сказала Механ. – Если что-то двинется, оно будет похоже на размытое пятно. Иногда глаз пропускает очень мелкие движения.

Они сидели на диване и разговаривали до полуночи. Карлотта рассказала им о психиатре. Ученые были удовлетворены тем, что она прекратила терапию. Рассказы о Билли и девочках вызывали у них интерес. Крафт хотел сразу задать им вопросы, но Карлотта объяснила, что отправила их к подруге.

Карлотта чувствовала себя странно защищенной в тот вечер, хотя атмосфера была сухой и пропитанной аурой насилия. Растянувшись поперек кровати, полностью одетая, Карлотта слышала тихое бормотание Крафта и Механа в соседней комнате. Они привезли камеру поменьше с мотором и время от времени ее проверяли. Крафт снимал автоматическими очередями по шесть-десять кадров с разной скоростью. Щелкающий звук производил на Карлотту мягкий эффект метронома, хотя ничего поразительного не происходило.

Где-то в 2:30 Карлотта поняла, что задремала. Это стало ясно потому, что она проснулась. Но почему? Потому что рядом с ней шептались эти двое. Они передвинули камеру в ее спальню.

– Над дверью, – прошептал Механ.

Раздалось несколько щелчков 35-миллиметровой камеры.

– Вы не спите, миссис Моран? – прошептал Крафт.

Карлотта видела их размытые силуэты у дверного проема.

– Ты видел? – прошептал Механ.

Карлотта медленно поднялась с кровати. Они задернули шторы. В темноте ничего не было видно. У нее было смутное предчувствие, что он поднимается из какой-то далекой, вонючей ямы. Механ с трудом закрепил у окна большую камеру и штатив на механической подставке. Объектив был направлен на верхнюю часть стены, дверь и край шкафа.

– Вы чувствуете запах, миссис Моран? – прошептал Крафт.

– Он становится сильнее, – испуганно ответила она.

В доме царила тишина. Карлотта придвинулась ближе к Крафту. Послышался мягкий металлический гул, когда открылись вентиляционные отверстия. Включился обогреватель, хотя ночь была теплой.

Затем над дверью, в непроницаемой темноте, начала формироваться синяя область. Она повисла, отбрасывая свечение на дверцу шкафа, а затем стала прозрачной и исчезла. Это произошло так быстро и тихо, что они даже не успели осознать.

– Вы уже такое видели, миссис Моран? – прошептал Крафт.

– Я… я не знаю… я…

Механ поставил новую фотопластинку. Карлотта забивалась все дальше и дальше в угол, наблюдая, выжидая. Она почувствовала, как он нерешительно движется по дальней стороне стены.

– У меня почти кончилась пленка, – прошептал Крафт.

Механ потянулся в карман и кинул Крафту новую упаковку. Крафт наклонился у края кровати, возясь с камерой.

– Так вы уже такое видели? – снова спросил Механ Карлотту.

– Может быть… я не знаю…

Крафт посмотрел на нее. Ее белое лицо дрожало в ночи, черные глаза метались от Крафта к Механу и обратно. Она была в ужасе.

– Джин! – прошипел Механ.

Крафт повернулся. На противоположной стене, над дверью в шкаф, изогнулась дугой голубая вспышка и растворилась в темноте. Затем наступила тишина.

– Ты это снял?

– Нет. Слишком быстро.

Карлотта смотрела, как Механ снова меняет фотопластинку. А Крафт делает снимки стены.

Она чувствовала его на другой стороне, он ходил от угла к углу, наблюдал.

– Джин!

Внезапно образовалось облако, лопнуло, и струйки голубого газа потянулись в дверь. Все почувствовали прилив холодного зловония.

– Ты снял?

– Кажется, да.

На мгновение повисла тишина. Карлотта почувствовала, как ее кожа становится липкой. Он был взволнован, ходил все быстрее и быстрее, желая их прогнать.

Из стены вырвался разряд статического электричества и исчез в стене прямо над головой Крафта.

– Джин! Ты в порядке?

– Меня не задело.

Из-под пола донеслось металлическое рычание.

Крафт прижал камеру к колену и увеличил экспозицию. Механ почувствовал, как Карлотта задела его, прижимаясь спиной к стене. Несколько минут они ждали, но ничего не происходило. Глаза постепенно привыкли к темноте. Комната, казалось, была полна бледных теней, готовых вот-вот сдвинуться с места.

Что-то вроде искр медленно исходило от стены, яркие крупинки радужного песка, которые испускали свет и становились невидимыми по мере приближения. Внезапно их окутал холодный воздух.

– Боже, ну и вонь, – пробормотал Крафт.

– Чувствуешь на коже что-нибудь? – спросил Крафт.

– Будто она горит.

– Наверное, заряд тот еще.

Несколько стаек тлеющих голубых угольков влетели в комнату. Они зашипели, щелкнули и запорхали по лампе и ночному столику, потом коснулись пола и погасли. Из камеры Крафта послышалась непрерывная очередь. Механ бросил ему последнюю пленку, и Крафт перезарядил ее.

– Камеру заклинило, – пробормотал он.

Он выключил мотор и начал снимать отдельные кадры. Карлотта чувствовала, как он блуждает в пустоте по ту сторону. Он начинал злиться.

Долгое время остатки голубого облака вращались, скручивались и ползли вперед по верхней стороне стены и по потолку. Оттуда сыпались яркие синие шары, которые вращались, горели и гасли по мере падения. Крафт протянул руку. Сквозь его ладони проходили очень холодные пятна.

– Снял, – сказал Крафт, опуская камеру.

Механ поставил последнюю фотопластинку в большую камеру.

Целый час ничего не происходило. Снаружи над деревьями забрезжил серо-голубой свет. Крафт поднял штору. На улице царила предрассветная прохлада и тишина. Усталость овладела Механом, и он все тряс головой, чтобы не заснуть.

Карлотта посмотрела на соседский дом, где крепко спали Гринспаны и ее дети. Казалось, впервые нормальная жизнь была в пределах ее досягаемости. Крафт слабо улыбнулся ей.

– Ну и шоу, – мягко пошутил он.

– Боже, – добавил Механ. – Я никогда такого не видел.

Карлотта смотрела на них так, словно они были спасителями из далекой страны.

– Вы еще такого не видели? – спросила она.

Механ покачал головой.

Карлотта задумалась, не сказать ли им сейчас правду. Но правда заключалась в том, что он боялся зайти. Каким-то образом они ему угрожали.

– Теперь понятно, почему вы были так напуганы, – испуганно пробормотал Механ.

Крафт почувствовал странное возбуждение – от недосыпа, от того, что увидел и почувствовал. Его мысли внезапно устремились к оборудованию, которое он хотел привезти в этот дом.

Карлотта полусидела-полулежала на краю кро-вати.

– Но я не думаю, что он вернется, – сказала она, глядя на ученых.

– Это возможно, – заметил Крафт. – Такие явления крайне случайны. Мы можем больше такого не увидеть.

– В каком смысле «он»? – спросил Механ внезапно насторожившись.

Карлотта резко подняла голову. Ее губы перебирали слова, которые она не осмеливалась произнести. В ее мозгу формировались концепции и образы, которые она не осмеливалась выразить.

– Эти штуки, – просто пояснила она.

Механ понимал, что многие приписывали имя или даже личность тому, что не могли понять. Это естественная реакция. И все же он задумался, не скрывает ли Карлотта что-то.

Над крышами и деревьями стало светлее.

– Мне нужно проявить пленку, – извиняющимся тоном сказал Крафт.

– Вы не возражаете, если мы уйдем? – спросил Механ.

– Конечно нет. Он… оно… не вернется. Я знаю.

– Хорошо, – ответил Механ, отвинчивая металлическую скобу от штатива. – Мы приедем вечером, если вы не против.

– Конечно, – сказала Карлотта. – И большое вам спасибо.

– Это мы должны вас благодарить, – заметил Механ, неся штатив, скобу и камеру в гостиную. – Для нас это выдающаяся возможность.

Яркий солнечный свет проникал в гостиную, придавая волосам Крафта золотистый блеск. Он улыбнулся Карлотте, когда она вышла из коридора с Механом.

– Какое прекрасное утро, – прошептала она.

Ее глаза впитывали золотое сияние солнечного света, яркую дорожку на ковре и свежий воздух, будто наступило первое утро в мире. Все трое чувствовали себя очень хорошо. По разным причинам. Они провели необыкновенный вечер. Теперь пришло время расставаться, и они внезапно почувствовали, словно они все очень близки.

Тускло-красный «фольксваген» отъехал от обочины. Карлотта смотрела ему вслед, пока он не свернул с Кентнер-стрит. Механ помахал ей, и она помахала в ответ. Когда она обернулась, дом был очерчен огненным заревом восходящего солнца. Она чувствовала ликование, стала легче воздуха, полна решимости жить и снова находить радость. Словно родилась заново. В доме Гринспанов становилось светлее. Скоро дети придут завтракать. Карлотта решила приготовить им огромную порцию панкейков с черникой.

15

В лаборатории было темно. В рабочей зоне поблескивали электронные сетки, фотопластинки и сложное электронное оборудование. Полки были заставлены текстами на русском языке и фолиантами, испещренными графиками. Доктор Кули стояла между Крафтом и Механом, изучая стопку только что проявленных фотографий.

На фоне черного прямоугольника она увидела сине-зеленую волну, похожую на завесу тумана, дугой уходящую в пустоту. На следующей фотографии было изображено плотно сжатое облако, из которого вырывались длинные ленты и тянулись прочь, оставляя радужные цветные полосы. На других снимках были видны люминесцентные ауры, окружающие покрытую галькой поверхность, которая, по словам студентов, была стеной спальни Моран. Затем было несколько фотографий поменьше, черно-белых, на которых Карлотта сидела в своей спальне, иногда темной, иногда светлее и мягче, как будто завернутая в газовую вуаль, во что-то менее материальное, чем газ, что смягчало ее черты и делало зрачки ее глаз большими и темными, как озера черноты.

– Это инфракрасные снимки, – сказал Крафт. – Мы сделали их на третью ночь. Всякий раз, когда миссис Моран перемещалась из холодных точек и обратно, Джо фотографировал ее. Когда она выходит из холодного пятна, изображение получается нормальным, очень сложно заметить какую-либо экспозицию. Когда миссис Моран приближается к пятнам, в атмосфере достаточно инфракрасного излучения, чтобы обеспечить экспозицию.

Доктор Кули взяла фотографию. Выглядело жутко, словно фотографировали разных людей. Первая женщина выглядела нервной, испуганной, почти поглощенная окружающей темнотой. Вторая светилась, кожа была мягкой и сияющей, чувственной, даже форма тела выглядела по-другому.

– Она выглядит совсем иначе, – пробормотала доктор Кули.

– Я не могу этого понять, – пожаловался Крафт.

Их глаза привыкли к темноте. Красная лампочка мерцала над лотками с жидкими химикатами и водой, посылая красные волны света по стене, кранам и металлическим раковинам.

– Ну, это точно электростатическая энергия, – сказала доктор Кули.

– Она держалась в одной точке. Сгустилась, – защищался Крафт.

– Но отдавала свет, – возразила доктор Кули.

– Скорее искры.

– Не знаю, – предупредила доктор Кули. – Поиск достоверных данных занимает много времени. Нужно исключить тысячу альтернатив, прежде чем говорить о результатах.

Они наблюдали, как доктор Кули промывает фотографии в дистиллированной воде.

– Например, – сказала она, – я бы осмотрела дом. Возможно, где-то произошла утечка тока.

– Думаете, это всего лишь утечка? – спросил Крафт.

– Я лишь говорю, что нужно убедиться.

– А как же запах? – спросил Механ. – Мы все его почувствовали.

– Жуткая вонь дохлой кошки, – подтвердил Крафт.

– Наверное, так оно и было.

– Невозможно, – возразил Механ. – Ночью пахнет сильнее, а днем – слабее.

– Наверное, она где-то у дома. Ночью ветер меняет направление, – сказала доктор Кули. – Он дует с океана, с запада на восток.

Доктор Кули скептически относилась ко всему, что не было измерено или сфотографировано. Научный метод был основан на точности, цифрах и воспроизводимости. Даже если в глубине души ей хотелось верить в то, чему никогда не было доказательств, она свято исключала это из своей работы. Кули требовала от себя и своих студентов тщательного анализа данных любого эксперимента или проекта.

– Гораздо лучше, – сказала она, – будет начать с обыденного и двигаться дальше. В противном случае с научной точки зрения вы станете посмешищем.

Крафт был озадачен.

– Но мы не спешили с выводами, – замешкал он.

– Да, но вы сначала не исключили природные явления.

– Все зависит от показателей, которые мы получим на следующий день, – сказал Механ.

– Ладно, – согласилась доктор. – Но не забывайте то, о чем я говорила.

Крафт все еще был озадачен. Его экспериментальный замысел казался ему правильным. Он знал, что у доктора Кули была ахиллесова пята. Для нее уважение значило слишком много. На этом зиждилась ее карьера. Она видела, как многим ее коллегам отказывали в приеме на работу, выгоняли из университетов или не давали грантов. Вот почему она придерживалась более точных лабораторных исследований, безвредных для научного сообщества. И поэтому она продвигала исследования вероятности экстрасенсорного восприятия, благодаря которым стали известны ее ученики. Безопасные эксперименты, контролируемые, никогда существенно не отклоняющиеся от научных законов. В глубине души она, вероятно, хотела, чтобы ее когда-нибудь снова приняли в круг ученых. Однако для Крафта принадлежность к традициям не имела значения. Он несколько лет сотрудничал с инженерами и лаборантами и считал их лишенными воображения рабами своей работы. «Когда-нибудь, – думал Крафт, – доктору Кули придется столкнуться с вопросом лицом к лицу и выбрать либо парапсихологию и будущее, либо лабораторный менталитет, который она оставила тридцать лет назад».

И все же ее совет был ясен. «Начните с обыденного и двигайтесь дальше».

Крафт быстрым шагом вошел в офис градостроителя, смерил взглядом секретаршу, велевшую ему сесть. Она была необычайно привлекательна. Но его резкость ее смешила, как и многих женщин. Крафт решил разыграть роль молодого студента.

– Юджин Крафт, – сказал он, когда его спросили, – из Университета Западного побережья.

Секретарша уведомила помощника городского дизайнера по внутренней связи.

– Он скоро подойдет к вам, – сказала она. – Прошу, присаживайтесь.

Крафт сел на стул, который, казалось, специально спроектировали таким неудобным. Некоторое время он наблюдал за секретаршей, за ее длинными стройными икрами, изящными лодыжками. Затем закрыл глаза.

В его мозгу проносились случайные мысли. Воспоминания о жизни, которые только недавно перестали быть болезненными. В детстве его жизнь была полна активности, любопытства и осознания того, что он отличается от своих братьев и сестер. Он понимал, что отличается вообще от всех знакомых. Не влекомый ни к книгам, ни к спорту, он предпочитал уединение своей маленькой комнаты и безумные путешествия в самые дальние уголки своего воображения, где мог жить в созданном им самим мире часто по нескольку часов подряд. Друзья и одноклассники считали его странным, насмехались над ним и называли чудиком, что беспокоило его родителей. Но Гарри и Сэди Крафт были уверены в одном: в отличие от других их детей, у Юджина были мозги! – тонко настроенный инструмент, и если перевести его на практичную сторону, он обеспечит безопасную жизнь, свободную от давления и тревог.

Поступив в университет и получив полное благословение родителей, Крафт начал карьеру в области электротехники, четко запрограммированный, железный характер которой не мог удовлетворить его пытливый мозг.

Через два года Крафт почувствовал, что совершил ужасную ошибку. Его интерес был не практическим, а теоретическим. Он вернулся в университет изучать философию. Но та была слишком абстрактной. Ему нужно было что-то, касающееся и реального мира. Однажды вечером его пригласили помочь в подготовке схем для большого эксперимента на факультете психологии. Проработав почти ночь над сложной системой датчиков, разработанной доктором Кули, он остался, чтобы понаблюдать за экспериментом. Ему было интересно. Доктор Кули установила датчики, на которые влияла теплота животного или ритмы нервной системы. Крафт говорил с доктором Кули до глубокой ночи. Она пригласила его присоединиться к ней в качестве ассистента-исследователя. С той ночи Крафт понял, куда ведет его будущее, и его карьера начала стремительно развиваться.

– Мистер Крафт, – прервал голос его мысли. Он поднял голову и увидел лысеющего мужчину с брюшком, который улыбался и протягивал руку.

Когда Крафт сел за стол, то попытался оценить человека, сидящего перед ним. Очевидно, что тот занимает низкое положение на тотемном столбе организации. Его можно было запугать. Но без напора. Или будут проблемы. Несколько признаков намекали на склонность к беспорядку – заполненные пепельницы, пятна на ковре, разбросанные книги. Крафт решил отказаться от роли скромного студента и стать хорошо смазанной деловой машиной.

– Я с психологического факультета Университета Западного побережья, – быстро и праздно сказал Крафт. – Мы проводим исследование взаимосвязи между изменениями эмоционального характера и атмосферы. Под этим мы подразумеваем концентрацию ионов, электронные помехи, микроволновые колебания и так далее.

– Звучит скорее как физика, а не психология.

– Я инженер-электрик.

Архитектор вскинул бровь. Очевидно, его впечатлил этот умный молодой человек. Он ожидал увидеть скованного студента в неухоженной одежде.

– И что вам от меня нужно, мистер Крафт?

– Можете предоставить дубликаты ваших карт для этого сектора города? Нам нужно знать источники показаний – диспетчерские вышки аэропортов, радиопередатчики и так далее, – чтобы изучить конкретный случай в эпицентре активности.

– Понимаю, – кивнул мужчина.

– Нам нужно предоставить детализированные данные, а ваши карты самые четкие и современные.

Тот снова кивнул. Крафт явно смог его очаровать. Архитектору нравился этот молодой человек. Его энергия и прямота речи. Он стал приятным отвлечением после скучного дня.

– Всегда рад помочь университету, – сказал он.

– Спасибо, – ответил Крафт.

Градостроитель позвонил в отдел документации. Крафт покинул здание через час с двенадцатью свернутыми в трубочки картами под мышкой и приглашением вернуться.

В то же время, когда Крафт работал в отделе городского архитектора, Механ находился в подвале библиотеки здания суда, открывая за длинным пыльным столом огромные бухгалтерские записи.

Библиотекарь, пожилой мужчина с густыми седыми бровями и подозрительным характером, следил за каждым его движением.

Механ просидел там четыре часа. Когда он уходил, у него была информация о каждом человеке, который владел или арендовывал недвижимость на Кентнер-стрит.

Он медленно поехал обратно в квартиру Крафта на своем древнем «фольксвагене». Двигатель остро нуждался в починке. Но деньги ускользали от Механа. Он никогда о них не заботился, они приносили слишком много проблем. Ему нужно было ровно столько, чтобы прокормить себя. Механ думал о психах, которые страдали, спали и умирали в районе Кентнер-стрит. Он не обращал внимания на потоки водителей со всех сторон, которые спешили домой, к своей обычной жизни и проблемам.

Механ вытащил свой блокнот. Еще раз прочитал записи, положил блокнот обратно в карман рубашки и переключил передачу. «Фольксваген» медленно катился вперед.

Механ был воспитан как христианский ученый. Эта религия учила, что силы разума превосходят силы тела. В детстве он часто испытывал себя. Отказывал себе в еде, воде и подвергал себя сильной физической боли. Это было правдой. Сосредоточившись, он мог исключить эти ощущения из своего разума. К тому времени, когда ему исполнилось тринадцать, он замечательно контролировал те ощущения, которые хотел признавать, и те, которые решил отвергнуть. Механ привык изучать людей, чтобы понять, может ли такая его способность контролировать беспокойство при встрече с незнакомцами или общении с семьей. Он понял, что несколько месяцев может справляться с любым видом общения, потому что обладал полным знанием психологических механизмов другого человека. В результате Механ стал известен своим странным поведением, монументально медленной реакцией на людей и пристальным взглядом на глаза, пальцы и лица. Вскоре он научился понимать, о чем думают остальные, только по жестам. Когда он был с хорошо знакомыми людьми, то почти мог отвечать на невысказанные мысли. Механ понял, что общение – это маневр намного сложнее, чем артикуляция рта, зубов и языка.

Ему стало страшно. Механ мог отличить то, что люди действительно имели в виду, от того, что они выражали. Он видел лицемерие, которое пытались скрыть незнакомцы. И поэтому проводил много времени в тишине своей комнаты, чтобы избежать мучений от общения с людьми.

Затем он познакомился с Юджином Крафтом. Крафт читал курс философии науки. Механ был его лучшим студентом. Крафт чувствовал в Механе решимость, причина которой крылась не только в желании получить докторскую по философии. После финального экзамена Крафт пригласил Механа к себе домой. Тот понимал, что Крафт прощупывает его, но подавлял свои опасения. Он слишком долго жил со своей глубокой тайной.

– Тебе нужна не степень, – заметил Крафт.

– Пожалуй, нет.

– Я перейду границы, если спрошу о реальной причине интереса?

– Нет… просто… сложно объяснить.

Крафт изучал Механа. Тот казался напуганным. Он боялся и мира, и себя.

– Похоже, тебе наскучила наука.

– Нет. Но под наукой я подразумевал не крыс, которые бегают по электросети.

Крафт понял, что Механ хотел вылезти из своей скорлупы. Но ему нужна была помощь, и Крафт ухватился за свой шанс.

– Ты знаешь доктора Элизабет Кули? – спросил Крафт.

– Я о ней слышал.

– В следующем семестре я буду ей ассистировать. Хочешь с ней познакомиться?

Механ осторожно встретился со взглядом Крафта.

– Да, – наконец очень тихо ответил он. – Очень.

Через два семестра Механ сменил специальность на парапсихологию. Его интересовали проекты по передаче мыслей.

В следующем семестре он стал научным сотрудником. Родители считали, что он загубил карьеру. Они поставили ему ультиматум. Либо он получит такую ученую степень, которая позволит преподавать, либо начнет работать с отцом на заводе по производству красок, либо уйдет из дома.

Механ две недели жил в лагере ассоциации молодых христиан, а потом Крафт узнал об этом и пригласил его пожить к себе.

Именно после знакомства с доктором Кули и Крафтом Механ наконец-то обрел себя. У этих людей был другой жизненный опыт, они, как и он сам, были аномально чувствительны к мыслям. В этой дружелюбной атмосфере Механ смог развивать свои способности, так что к концу года стал известен как самый надежный передатчик и приемник мысленных образов на Западном побережье. Однако доктор Кули посоветовала ему держать этот факт в секрете за пределами строго профессиональной работы.

Родители Механа узнали о его специализации в парапсихологии. Когда они услышали, что он поступает в аспирантуру к Крафту на ту же кафедру, то вычеркнули его имя из завещания. Механ попытался отнестись к этому философски. Он понимал их опасения, их желание видеть его в традиционном мире. Но Механ посвятил свою жизнь другому. Он не знал, к чему это приведет. Но был уверен в том, что без Крафта давным-давно утонул бы в злобном море изоляции и общественных насмешек.

– Так, – сказал Крафт. – Выкладывай, что у тебя.

– Три владельца, пять жильцов до Моранов, – сказал Механ. – Построен в 1923 году корпорацией недвижимости Оуэнса. Первый владелец – рабочий на железной дороге. Итальянец. Работал на линии Голливуд – Санта-Моника. Умер в 1930-м. Следующий – владелец магазина красок и скобяных изделий. Продал дом в 1935-м. Дальше – фермер-инвалид из Оклахомы. У него очень большая семья. Переехали в 1944-м. Потом идет пустой год.

Крафт вздернул бровь.

– Там мог жить кто угодно, – пробормотал он.

– Я тоже так подумал – бездомные, временные жильцы. Но не знаю, что нам это дает.

– Продолжай.

– Затем въехала вдова-японка. Жила там до 1957-го. Умерла в доме. Следующий жилец – продавец на пенсии. Из Огайо. Уехал в 1973-м.

– Остается несколько лет до заезда миссис Моран.

Механ кивнул и вернул блокнот в свой карман.

Крафт устало потер глаза.

– Много стариков, – протянул он. – Различные психические модели. Несколько смертей. Что из этого выходит, Джо?

Механ пожал плечами.

– Понятия не имею. Что-то было на тех фотографиях.

Последовало долгое молчание, пока Крафт доставал пластинку Вивальди из коробки и ставил ее в проигрыватель. Вскоре квартиру заполнили приятные, одухотворенные ноты эпохи Возрождения.

– Так, – снова начал Крафт. – Что у нас есть из литературы?

– Какая-то электростатическая активность кажется наиболее разумным ответом, – сказал Механ. – Возможно, стоит проконсультироваться с отделом метеорологии. Слои ионизации смещаются в зависимости от времени года. И это оказывает влияние на людей.

– Ладно. А я поработаю над детальными моделями электромагнитных волн в доме.

Механ кивнул. Его настроение резко испортилось.

– Боже. Это все будет дорого стоить.

Крафт сел и вздохнул.

– Может, задуматься о подаче заявок на гранты, – предложил Крафт.

– С чем? У нас есть только…

– У нас есть фотографии, этого достаточно, чтобы показать, над чем мы работаем.

Механ пожал плечами.

– Хорошо. Может быть. Давай заполним несколько заявок.

Они слушали Вивальди. Крафт, казалось, теперь был настроен оптимистично, раз речь зашла о грантах. Фотографии были не идеальными, но все же интригующими. Крафт понимал, что нужно составить подробный бюджет на все дополнительное оборудование.

– Ну, не будем унывать, – сказал Крафт. – Что насчет паранормального аспекта?

– Может быть что угодно. Например, прямо психокинез. Неосознанно вызванный любым жильцом дома.

– Даже видимые события?

– Думаю, да.

– Ладно. Что еще?

– Это может быть проекцией, – продолжил Механ.

– Да, – согласился Крафт.

– В таком случае она может исходить от живого человека в доме или…

Крафт поднял взгляд.

– От мертвого.

Крафт откинулся на спинку стула. Приятные, утонченные звуки виолончели Вивальди всегда расслабляли его, облегчали ход мыслей.

– Третий вариант, – пробормотал Крафт, – своего рода хранящаяся в окружающей среде информация, которая реконструируется присутствием особых личностей.

– Ты про нас? Мы стали головками в видеомагнитофоне или иглой в проигрывателе и позволили информации воспроизводиться?

– Но тогда все устроило наше сознание.

– Но какая энергия может стать причиной подобного аудиовизуального эффекта?

– Это, друг мой, нам и надо выяснить.

Какое-то время они молчали.

– Черт, приятель, – сказал Механ, воспряв духом, – нам остается лишь не сдаваться. Рано или поздно мы выясним, что за фигня там творится.

Крафт снова склонился, задумавшись.

– Что бы это ни было, – добавил он, – будем надеться, что оно вернется.

Их мысли парили вместе с музыкой, мягко оседая в крошечном домике на Кентнер-стрит.

Крафт и Механ вернулись вечером. Первым делом Крафт проверил, нет ли под домом утечки тока. Там был невысокий показатель электромагнитного излучения. Он взял несколько витков провода из своей машины и заземлил дом в ключевых точках. Затем опросил Билли и девочек, пока Механ расспрашивал Карлотту на кухне. Крафт был убежден, что у Джули интеллект выше среднего. Но в Билли было что-то загадочное. Билли пристально смотрел на Крафта.

– Когда вы это чувствовали, – спрашивал Крафт, – это было похоже на порыв ветра?

– Нет, – ответил Билли. – В смысле да. Как ветер.

– Оно было осязаемым?

– Он побил Билли, – сказала Джули.

Билли посмотрел на Джули, затыкая ее одним взглядом, но Крафт увидел. Он был уверен, что Билли что-то скрывает. Тот говорил слишком обдуманно, подбирал слова.

– Ну, знаете, – сказал Билли, – просто так показалось.

– Вы что-то видели? Кроме летающих объектов?

– Нет.

– Но мама видела, – заметила Ким.

– Заткнись, Ким, – попросил Билли.

– Ваша мама что-то видела? – спросил Крафт. – В смысле искры?

– Да, – сказал Билли. – И все.

– Сколько раз она это видела?

Билли пожал плечами.

– У нее спросите.

– Я спрашиваю у вас.

– Пять-шесть раз. Может, больше.

– Каждый раз одно и то же?

– Вроде того.

– Но когда это почувствовали вы, то ничего не видели.

– Да. Я ничего не видел.

– А ваша мама в тот раз что-то видела?

– Я ее не спрашивал.

Крафт спросил, видели ли что-то девочки. Джули с Ким покачали головами. Крафт гадал, почему Билли был настроен так враждебно. «Наверное, стандартная защитная реакция», – подумал он.

– Ты слышала звуки? – спросил Крафт у Джули.

– Иногда.

– На что это похоже?

– На сломанный вертолет.

– Это просто трубы под домом, – пояснил Билли.

– Он назвал маму…

– Заткнись, Джули, – предупредил Билли. – Он пытается помочь маме, а ты просто рассказываешь сказки.

Крафт почесал голову. Он надеялся, что у Механа с Карлоттой дела идут лучше. У него было ощущение, что явления гораздо более разнообразны, но Билли, как и большинство несведущих, боялся об этом распространяться.

– Ладно, – закончил Крафт с улыбкой. – Может, мы поговорим еще в другой раз.

– Конечно, – ответил Билли. – Когда захотите.

На кухне Карлотта отвечала на вопросы, которые Механ методично зачитывал из длинного списка на распечатке. Крафт зашел к ним. Дети в доме изменили атмосферу. Стало спокойно, почти тяжело, совсем не то что заряженный воздух прошлым вечером.

В десять вечера Билли с девочками ушли из дома, чтобы переночевать у Гринспанов. Карлотте было стыдно, что Крафт и Механ узрели такой распад их быта. Но она не хотела рисковать.

Механ установил ряд измерителей по всему коридору и спальне. Он отметил высокую концентрацию ионов, но не аномальную. Когда Механ открыл дверь спальни, на него повеяло слабым запахом. Было чуть позже 22:00. Их ждала еще одна долгая ночь.

Крафт и Механ сидели на жестких кухонных стульях, чтобы не расслабляться. Камеры были закреплены на штативах и готовы к работе. Окна, электрические светильники и зеркало были заклеены черной бумагой и изолентой для обеспечения длительной экспозиции.

Около 3:00 Крафт резко проснулся. Механ откинулся на спинку стула, уперевшись в плечо Крафта. Крафт встряхнул его, чтобы разбудить.

– Становится холоднее, – прошептал Крафт.

– Это просто ночной ветер.

Карлотта спала в своей комнате. Крафт и Механ прождали еще два часа, а затем тяжело встали, когда на спальню опустился рассвет.

Карлотта разлепила глаза и смотрела, как они уходят. Пока они собирали камеры и выносили на улицу, она надела халат и босиком вышла их проводить.

– Мне жаль, что ничего не было, – сказала она.

– Ничего, – ответил Крафт.

Они уложили оборудование в машину. Крафт понял, что ему придется как-то автоматизировать приборы. Они не смогут устанавливать все каждую ночь.

– Мое здоровье этого не вынесет, – полушутливо пробормотал Крафт.

Карлотта помахала отъезжающим. Уже четыре ночи. Четыре ночи благословенного покоя. Четыре ночи прекрасного сна без сновидений. Когда она проснулась и увидела, как Крафт выносит маленькую камеру за дверь, она ощутила что-то вроде пробуждения из приятной темной пустоты. Теперь она чувствовала себя спокойной и отдохнувшей. Синди согласилась не приезжать, пока Крафт и Механ будут вести расследование. Но теперь Карлотта хотела позвонить ей и рассказать о хороших новостях. Она посмотрела на часы. 6:30. Совсем скоро Билли с девочками придут завтракать. Она подвязала красный халат и почувствовала прохладную росу под ногами, когда вышла на лужайку, любуясь каплями воды на стеблях и листьях роз и лилий. Этим утром она решила снова приготовить панкейки с черникой. Детям они понравились.

Карлотта вошла в дом.

В шкафчике она нашла смесь для панкейков, сироп, сахарную пудру, но черники не осталось. Она решила попробовать заменить ее клубникой. Билли любил ее со взбитыми сливками. Карлотта понюхала взбитые сливки. Запах был свежим, как деревенское утро.

Раздался грохот. Из спальни.

Карлотта положила в миску четверть ломтика сливочного масла. Добавила муки.

Второй грохот, громче первого. Что-то ударилось о стену.

Она поставила миску. Все казалось спокойным и новым. Карлотта почувствовала запах сирени. Сильный запах. Она заметила, что он доносится из спальни. Затем прошла в гостиную. Весь дом наполнился ароматом сирени.

В спальне весело позвякивало стекло, словно колокольчики.

Карлотта осторожно вышла в коридор и заглянула в приоткрытую дверь спальни.

Стеклянная пробка от флакона с духами аккуратно подпрыгивала у основания стены, рядом с прикроватной тумбочкой.

Карлотта широко распахнула дверь.

С комода поднялась коробочка, лениво покрутилась и разлетелась в воздухе. Розовая пудра и подушечка взорвались, обдав комнату душистой розовой пылью.

– Наконец-то уйдет вонь! – засмеялась Карлотта.

Она сделала шаг в комнату. Солнечный луч упал на облако пудры. Оно выглядело почти радужным и медленно опускалось на пол.

Стеклянная бабочка поднялась с комода и распалась, мягко рассекая воздух дождем радужных крылышек.

– Еще! – внезапно закричала она, хлопая в ладоши и смеясь.

Будильник полетел в воздух. Когда он завис над кроватью, то издал тихий перезвон, а потом взорвался словно в замедленной съемке, и кусочки металла полетели, как перья, кружась в воздухе.

Карлотта топнула ногой. Внезапно она разразилась пронзительным смехом. Она так долго страдала, что теперь такое мелочное шоу было признанием его бессилия и грядущего поражения. Карлотта не могла прекратить смеяться.

– Ты можешь больше! – крикнула она, хлопая и стуча ногами.

Занавеска заколебалась, разошлась и сорвалась с карниза. Яркий материал порхал над ней, как огромные бабочки.

– Это все, на что ты способен? – восклицала Карлотта, вытирая с глаз слезы. – Мои девочки и то могут лучше!

Все осколки на полу, металл и стекло, жидкость и порошок растеклись медленной лужицей, поднимаясь и снова опускаясь.

Карлотта наступила ногой на флакон духов. Он разлетелся вдребезги.

Она рассмеялась.

Наступила на занавески, зацепив их ногами. Они упали на пол и замерли.

– Ты мертв! – крикнула Карлотта. – Ты мертв!

Осколки текли вокруг нее рекой. Карлотта наступала на них, смеясь, танцуя, плача.

– Мертв! – кричала она. – Мертв! Мертв!

16

Карлотту захлестнула длительная волна эйфории. Иногда жизнь казалась ей сном. Но девочки доказывали реальность происходящего своими лицами, а Билли – поведением, теперь он насвистывал себе под нос и много шутил. Она с трудом могла в это поверить. Но все было правдой. Прошла целая неделя без нападений.

Иногда становилось холодно. Запах менялся, исчезал и усиливался снова. Иногда ее пугали и приводили в ужас видимые явления и сотрясение стен, но автоматические камеры, записывающие устройства в коридоре и сами Крафт и Механ отталкивали его, пугали, и он больше не мог подойти ближе нескольких футов, не растворяясь в искрах, облаках и холодных волнах. Он казался сердитым, разъяренным, но при этом разочарованным. Что бы они ни делали, это его ослабило. Впервые с октября Карлотта радовалась пробуждениям по утрам и солнечному свету в спальне.

А что лучше всего – ей больше не было стыдно за то, что она не сказала всей правды. В чем смысл говорить больше, чем они видели и сфотографировали? Все закончилось, осталось кошмаром прошлого. Разоблачение означало бы огласку, насмешки и кое-что похуже. Обо всем узнает социальная опека. Там ее подвергнут целой серии тестов, чтобы определить, способна ли Карлотта заботиться о своих детях. Она их потеряет. Этим Карлотта объясняла свое молчание. Она, дети, Синди и Джордж образовали тесную молчаливую связь, чтобы сохранить тайну от холодного и опасного внимания циничного мира.

Карлотту расстраивало лишь одно. А если Джерри вернется до того, как они закончат? Как ей объяснить все это оборудование в доме – камеры, счетчики и торчащие из окон и дверей провода? Она не смогла даже сказать, что ходит к психиатру. Как же описать такое?

Но была и позитивная сторона, и Карлотта цеплялась за нее всеми силами. Нападения прекратились. Его силы были подорваны, и скоро – пожалуйста, Господи, до возвращения Джерри – возобновится нормальная жизнь. «Нормальная жизнь!» – подумала женщина. Словно вспышка солнечного света, эта мысль освещала мысли и чувства. Сан-Диего! Джерри! Мысленным взором Карлотта видела, как они резвятся среди песчаных дюн на берегу океана. Катаются на лошадях. К северу от города были ранчо и длинные песчаные пляжи без жилой застройки. Прохладный, обжигающе свежий соленый воздух – Карлотта буквально ощущала его вкус, чувствовала. Она хотела этого больше всего на свете. Все это было так близко и так невыносимо далеко.

Ни Крафту, ни Механу не нужно было изучать данные, чтобы понять очевидное: события уменьшились как по интенсивности, так и по частоте с того дня, как они познакомились с Карлоттой. Теперь они слышали лишь легкие, нервные движения тарелок и сковородок на кухне и холодные дуновения из-за двери в ее спальню.

Подавленные, студенты свели данные в таблицу, и Крафт представил их классу. Доклад длился чуть меньше пяти минут; презентовать было почти нечего.

Крафт сидел, ожидая представления следующего отчета по проекту. Он чувствовал себя неудовлетворенным. Он знал, что класс был заинтересован, но уже не так воодушевлен. Для Крафта и Механа это все еще было самой захватывающей находкой за три года кропотливого изучения. Что пошло не так? Дело только в том, что количество событий уменьшалось? Внезапно вздрогнув, Крафт понял, что при таких темпах у них не будет достаточно данных для статистической достоверности. На другом конце ряда он заметил взгляд Механа. Очевидно, тот думал о том же самом. От них впервые ждали чего-то стоящего, и проект, которому они посвятили себя, провалился.

Снаружи, тремя этажами ниже, Гэри Шнайдерман спустился по прохладной асфальтовой дорожке в ботанический сад. На крошечном холме густо росли пальмы из Австралии, красные цветы на виноградных лозах из Гавайев и грубые, колючие синие растения из Новой Зеландии. Он сидел на скамейке, слушал, как вокруг него капает холодная вода, и вбирал в себя тишину парка.

По дальней дорожке шла студентка с книгами под мышкой, ее светлые волосы были аккуратно подстрижены на уровне плеч. Через пруд дугой шел причудливый деревянный мост. В пруду росли лилии, белые цветы раскрывались на подушечках. Шнайдерман начал понимать, что есть вещи, которые нельзя проанализировать. Удаленность от дома, одиночество и конкуренция в университете вгоняли его в печаль.

Карлотта вошла в его жизнь так же, как и в его профессию. Все его действия сосредоточились вокруг нее так быстро, так интенсивно, что Шнайдерман был повергнут в замешательство, даже в отчаяние, когда она не вернулась. Доктор понял, что зашел слишком далеко. Теперь он пытался понять, как взять себя в руки и обрести то равновесие, с которого когда-то начинал.

Какова была природа его вовлеченности? Карлотта приобрела в его сознании своего рода ауру – все ее действия и слова, – так что Гэри неизбежно возвращался к ее образам. «Это нормально?» – задавался он вопросом. Каждый ли психиатр фиксируется на пациенте? Или это результат неопытности? Почему его чувства обострялись каждый раз, когда он пытался проанализировать, что делать дальше? Пострадала его гордость? Или мужское эго? Внезапно его мотивы стали подозрительными, и Гэри не мог отделаться от своего замешательства.

«Возможно, проблема глубже», – подумал Шнайдерман. Она заключалась в самой природе психиатрии. Эта наука была такой хрупкой, такой абстрактной. Людям, тонущим в ужасе и чувстве вины, бросают спасательные круги, сделанные из сверкающих слов. Карлотте нужен был человек, в которого можно было бы верить, любить его, отдаться ему. Она не была частью сложного механизма, подлежащего ремонту. Она была гораздо сложнее и состояла из вещей эфемерных, нематериальных и смертельно опасных.

Психиатрия так далека от жизни. Пациенты всю жизнь проводят в контролируемой среде. Сломанные психики и деформированные личности так и не излечивались. Все это фасад – выверенные речи врачей, их блестящие теории и гениальные конструкты. На самом деле они парили над жизнью, как бледные бабочки. Такие пациенты, как Карлотта, жили в аду.

Сквозь китайские деревья гинкго Шнайдерман увидел знакомую фигуру, спустившуюся из двора медицинского комплекса и остановившуюся среди лилий. Фигура медленно приблизилась.

– Гэри, – тихо сказал доктор Вебер, почти печально, как показалось Шнайдерману, – можно я к вам сяду?

– Конечно.

Доктор Вебер подсел к Шнайдерману. Парк почти пустовал, в тени было темно и прохладно – там, где ивы опускали свои длинные листья в пруды.

– Приятный ветерок, – заметил доктор Вебер.

– Очень приятный, – согласился Шнайдерман.

Последовало долгое молчание, во время которого двое мужчин, казалось, были поглощены тяжелой прохладой этого места. Над ними на деревьях порхали птицы.

– Вы часто сюда приходите? – спросил доктор Вебер.

– Иногда.

– Я прихожу сюда каждый раз, когда хочу побыть один. Люблю эти цветы.

– Да. Очень красивые.

Последовала еще одна долгая пауза. Двое детей, смеясь, пробежали по лужайке, а затем исчезли.

– Вы пропустили несколько семинаров, – мягко сказал доктор Вебер.

– Мне было нехорошо.

– Вы взяли конспекты?

– Да.

– Может, вам пойти в отпуск?

Шнайдерман положил руки в карманы и отклонился назад. Было уютно сидеть рядом с доктором Вебером и молчать.

– Наверное, у вас есть для меня совет, – предположил Шнайдерман.

– Нет, Гэри. Придется вам выяснять все самому.

– Но если бы у вас был совет, то какой?

Доктор Вебер улыбнулся. Он ослабил галстук на воротнике и расстегнул верхнюю пуговицу, раскрываясь навстречу весеннему ветерку. Тени пятнами легли на его предплечья.

– Взять отпуск.

– Я не понимаю, почему она не вернулась, доктор Вебер. Просто не могу осознать.

– Вы затронули очень тревожную тему. Вы пытались с ней связаться?

– Три раза. Один раз ее не было дома, а два других раза она не подходила к телефону. Ее сын сказал, что она в порядке. Как никогда лучше. И она не вернется.

– Значит, мы ее потеряли.

Шнайдерман погрузился в угрюмое молчание. Последние недели он становился все менее и менее общительным, словно обдумывал мысли, которые трудно высказать даже доктору Веберу.

– Я много думал, доктор Вебер. Зачем нужна психиатрия? Чтобы разбогатеть? Прославиться?

– Амбиции – не порок.

– Но это не все. Человеческие отношения… я… я просто их не понимаю. В смысле когда я становлюсь их участником.

Доктор Вебер медленно кивнул.

– Когда перестаешь быть врачом, – сказал он, – то действуешь по тем же правилам, что и остальные.

– Думаете, именно это и произошло? – мягко, но серьезно спросил Шнайдерман.

– Вы утратили перспективу, Гэри. Такое бывает.

Шнайдерман почувствовал, как в его груди поднимаются эмоции – эмоции, которые доктор Вебер точно сможет проанализировать. Но сейчас ему не нужен был анализ. Ему нужно было поделиться своими чувствами.

– Я никогда не был влюблен, – сказал Шнайдерман. – В смысле, мои чувства к женщинам были… я… я не понимаю, именно это и произошло? Я просто не знаю.

Доктор Вебер долго размышлял, прежде чем говорить.

– Вы для меня не просто студент, Гэри, – тихо сказал доктор Вебер. – Я всегда считал вас коллегой. Даже, если позволите, другом.

Шнайдерман был глубоко тронут и не смог ответить.

– И я говорю с вами как друг, а не как руководитель. Выделите время для себя. Переосмыслите то, через что вы проходите. Отвлекитесь от своих эмоций.

Шнайдерман поерзал на скамейке. Затем покраснел.

– О некоторых областях своей личности вы ничего и не знаете, – сказал доктор Вебер. – Пришло время открыть их, познакомиться поближе.

– Хорошо.

– Что касается Карлотты, то я думаю, ее случай окажется серьезным, но забытым.

Шнайдерман поджал губы, все еще пребывая в замешательстве.

– Я вас обидел? – спросил доктор Вебер.

– Нет, конечно нет. Просто ее тяжело оставлять. В смысле в таком состоянии.

– Некоторые пациенты не завершают лечение.

– Знаю. Но она для меня особенная.

Доктор Вебер посмотрел на Шнайдермана.

– Отпустите ее, – мягко и искренне сказал он. – У вас нет выбора. С профессиональной и, если честно, личной точки зрения.

Шнайдерман так и молчал. Доктор Вебер надеялся, что его слова были услышаны.

* * *

Шнайдерман поехал в сторону западного Лос-Анджелеса на своем потрепанном белом MG. Он без особого труда нашел Кентнер-стрит и припарковался в тупике. При дневном свете дом Карлотты показался ему меньше, чем в воспоминаниях, но гораздо чище, светлее, вдоль стены был разбит цветущий розарий.

Доктор мгновение постоял, раздумывая, идти ли в дом. Затем заметил другие машины, припаркованные перед домом.

Шнайдерман подошел к двери и легонько постучал. За ней послышались голоса.

Билли открыл дверь. Шнайдерман дружелюбно улыбнулся, хоть и нервничал. Он увидел, как лицо Билли вытянулось, расплылось в улыбке, затем омрачилось беспокойством. И все это за долю секунды.

– Привет, Билли, – сказал он. – Можно поговорить с твоей мамой?

– Я не уверен, что она…

В доме среди мебели образовалась фигура Карлотты.

– Кто это, Билли?

Парень беспомощно обернулся.

– Можно мне войти? – спросил Шнайдерман.

– Да, ладно, – ответил Билли.

Шнайдерман вошел в дом. Карлотта увидела его с другого конца гостиной. Позади нее двое молодых людей возились с электронными узлами крошечными плоскогубцами и отвертками. Она, казалось, выпрямилась при виде него; ее лицо затуманилось, будто от далекого воспоминания, затем от чего-то ужасного, выражение ее лица вдруг непонятно изменилось, и Карлотта вышла вперед. Ее тело двигалось легко, с полной грацией, а к лицу вернулась прежняя свежая жизненная сила.

– Здравствуйте, доктор Шнайдерман, – тихо и просто поздоровалась она.

Женщина протянула ему руку, и Шнайдерман расслабился. Он улыбнулся так открыто, как только мог. Казалось, она не привыкла видеть его вне кабинета, будто он и не жил в человеческом мире – что-то вроде белого призрака, который порхал из кабинета в кабинет.

– Здравствуйте, Карлотта, – мягко сказал он. – Вы очень хорошо выглядите.

Она не знала, что ответить. И была взволнована. Гэри заметил в ее глазах что-то вроде возбуждения. Такой жизнерадостности он не видел у себя в офисе. Карлотта выглядела более женственной, более сдержанной, более уверенной в себе в своем доме.

– Я за вас беспокоился, – просто сказал он.

– Это очень мило. Как видите, я в порядке.

– Да, но вы перестали приходить. Я решил…

– Мне как никогда хорошо, доктор Шнайдерман.

Он чувствовал себя явно нежеланным. По ее глазам было видно, насколько она отдалилась от него. Билли смотрел на обоих, гадая, что скрывается за обманчивой простотой их слов.

– Вы не против, что я пришел? – спросил Шнайдерман.

– Нет, – неуверенно ответила Карлотта. – С чего бы? Проходите.

Она провела его внутрь. В доме было очень чисто, окна открыты, и солнце освещало ковер. Из сада дул свежий ветерок, неся ароматы теплой травы и листьев. Казалось, Карлотта все еще смущена его присутствием в своем доме, тем, что видит его в обычной одежде вместо белого халата.

– Познакомьтесь со своими коллегами, – сказала она, – мистером Крафтом и мистером Механом. Они из вашего университета.

Шнайдерман пожал твердую, теплую руку Крафта, а затем вялую – Механа. В груди кольнула ревность, но доктор тут же ее подавил. «По крайней мере, она не одна», – подумал он с облегчением.

– Кажется, мы не встречались, – сказал Шнайдерман.

– Мы с факультета психологии, – пояснил Крафт.

– Клинической психологии? С доктором Моррисом?

– Нет. С другой кафедры.

Шнайдерману показалось странным, что они не могли назвать своего куратора. Внезапно у него возникло смутное предчувствие чего-то неприятного. Ему пришло в голову, что как ему не следовало находиться в доме пациента, так и они совершали что-то запретное. В любом случае, здесь было что-то не так. И к чему все эти черные счетчики и штативы?

– Вы делаете фотографии? – спросил Шнайдерман.

– Да, – весело подтвердил Крафт. – Мы всю ночь снимали спальню и коридор.

– Зачем?

– Чтобы получить снимки, разумеется.

– Это инфракрасная пленка, – добавил Механ, видя замешательство Шнайдермана.

Карлотта рассмеялась. Очевидно, она отлично ладила с этими двумя психологами.

– Они тут проводят всякие тесты, – с энтузиазмом сказала она. – Хотите посмотреть?

– Да, – ответил Шнайдерман. – Хочу. Очень хочу.

Шнайдерман заставил себя не испытывать никакой профессиональной ревности. Если они хотели помочь пациенту, то его дело – не вмешиваться. Он последовал за Крафтом в спальню, осторожно переступая через переплетение проводов. Комната представляла собой лабиринт из коробок и трубок.

– Юджин сам собрал всю консоль, – заметил Механ.

– Просто слепил из доступного оборудования, – скромно пояснил Крафт.

– Очень впечатляет, – отозвался Шнайдерман, признавая мастерство, которое потребовалось для создания столь сложного сплетения электронных узлов. – Что оно делает?

– Ну, – начал Крафт, – по сути, это попытка объединить серию показаний различных электромагнитных или световых показателей с определенными изменениями в атмосфере. Там, за этим рядом переключателей, есть FM-магнитофон, который хранит данные для компьютера. Так мы надеемся обнаружить какие-то физические изменения, связанные с появлением паранормальных явлений.

Шнайдерман почувствовал холодок. Внезапно твердая реальность ушла из-под его ног. Он повнимательнее присмотрелся к опрятно одетому молодому человеку перед собой, его черные глаза сверкали энтузиазмом бойскаута в первом походе.

– Паранормальных?.. В смысле экстрасенсорных?.. – медленно проговорил Шнайдерман.

– Да, конечно. А вы как думали, для чего все это…

– Это доктор Шнайдерман, – перебила Карлотта. – Надо было сразу сказать. Раньше я ходила к нему.

Крафт неуверенно взглянул на Шнайдермана.

– Я не понимаю, – сказал Крафт.

– Я ординатор факультета психиатрии, – пояснил Шнайдерман.

Он сразу почувствовал враждебность, исходящую как от Крафта, так и от Механа. В одно мгновение они замолчали.

– А вы? – спросил Шнайдерман.

– Я же сказал. Мы с психологического факультета, – выверенно ответил Крафт.

– С какой кафедры?

– Какая разница?

– Это всего лишь дружелюбный вопрос.

– Мы учимся с доктором Кули. Вы о ней слышали?

– Нет. Но обещаю, что почитаю о ней.

Последовала зловещая пауза. Карлотта почувствовала внезапный холод, возникший между студентами. Почему-то Шнайдерман всегда вызывал в людях враждебность.

– Хотите кофе, доктор Шнайдерман?

Он повернулся к женщине. Очевидно, она была не на его стороне. Он знал, что ему нужно вести себя как можно вежливее. Но внутри все кипело от ярости.

– Да, – сказал он. – Спасибо.

Карлотта провела его на кухню и налила немного кофе в две чашки, затем проводила до ступенек крыльца. Механ и Крафт тихо вернулись к работе.

Шнайдерман попивал кофе. Карлотта сидела рядом на деревянных перилах, не глядя на него. Она еще никогда не была так близка к нему, как сейчас. И никогда он не чувствовал себя таким отстраненным. Никогда не знал, что контакт с этой неуловимой, сводящей с ума пациенткой может быть таким ужасно хрупким.

– Почему вы не вернулись, Карлотта? – мягко спросил Шнайдерман. – Почему не говорили со мной по телефону?

Она по-прежнему не смотрела на него, вместо этого наблюдая за пчелами над садом. Солнце освещало ее лоб, придавая глазам яркий, почти серебристый оттенок. «Странно, насколько изменился цвет ее глаз», – подумал он. Иногда они могли быть черными, как уголь.

– Вы должны кое-что понять, доктор Шнайдерман, – сказала она спустя какое-то время. – Мне теперь хорошо. Нападения прекратились. У меня нет причин с вами видеться.

Очевидно, разговор с ним был ей не по душе. Карлотта лишь проявляла бытовую вежливость и надеялась, что он скоро уйдет.

– Все из-за этих двух ученых, доктор Шнайдерман, я наконец-то обрела покой. Они смогли доказать…

– Доказать?

– Да. У них есть фотографии. Они это видели, – она наконец повернулась, чтобы посмотреть на него, ее глаза сияли, почти смеялись, надсмехаясь над ним, как казалось Шнайдерману. – Вы мне не верите? Это правда! Они видели его! Его останки!

Карлотта странно на него посмотрела. Будто наслаждаясь его неудобством. Может, это месть за все те разы, когда она страдала в его кабинете.

– Карлотта, – сказал доктор, – вы понимаете, кто они? Какая у них квалификация?

– Они ученые, – упрямо ответила она.

Шнайдерман состроил рожицу.

– Вы заставляете меня чувствовать себя так, словно мы снова в кабинете, – сказала Карлотта. – Вот мы сидим, пытаемся просто пить кофе, а вы меня допрашиваете.

– Вы помните книгу, которую я вам показал? С мышами и драконами? Вот что они тут ищут. Фантазии. И вы решили, что это вам поможет?

Карлотта сдерживалась, потягивая кофе. Она отвернулась, и ветерок нежно трепал волосы у ее висков. Гэри никогда не видел ее такой мягкой и красивой.

– Это мое дело, доктор Шнайдерман, – наконец сказала она.

– А как же Джерри?

– Он не узнает.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Они почти избавились от этой штуки.

Шнайдерман разозлился. Крафта и Механа было видно за окном гостиной. У него возникло внезапное желание вбежать и разорвать их карты и графики в клочья.

– А что Билли?

Карлотта подозрительно взглянула на доктора.

– В каком смысле?

– Что он думает об этом?

– Он полностью на их стороне. Он видел, что они сделали.

«По крайней мере, последовательность не меняется», – подумал Шнайдерман. Все они питали одно заблуждение. Он внезапно понял, что дела обстоят хуже, чем он ожидал.

Шнайдерман повернулся, чтобы посмотреть на Карлотту, но она заглядывала за сетчатую дверь, где стоял Крафт и звал ее.

– Карлотта, – сказал Шнайдерман. – Карлотта, давайте договоримся. Вы можете ходить ко мне в то же время, пока вам помогают эти двое.

Женщина отвлеченно обернулась.

– Какой в этом смысл?

– Иногда два разных врача – ну, вроде специалиста по костям и специалиста по крови – могут работать вместе.

– Нет, я не хочу.

– Вам нечего терять, Карлотта.

Крафт не сдавался. Явно желая зайти в дом, она в последний раз повернулась к Шнайдерману.

– Я в вас верила, – сказала Карлотта. – Вы это знаете. Я очень хотела в вас верить. Но становилось только хуже. Каждый раз, как вы открывали во мне что-то новое, случалось ужасное. Сколько это могло продолжаться?

– Карлотта…

– Мне надоело слышать, что все пройдет, когда мы найдем проблему. Как будто она во мне!

Шнайдерман встал. Ему хотелось схватить ее и потрясти, заставить одуматься. Он был очень неуверен в себе. Его контакт с ней был эфемерным, как тонкая нить.

В доме Крафт подошел к сетчатой двери. Он замер, когда понял, что Шнайдерман не ушел.

– Миссис Моран, – позвал Крафт, – нам нужна ваша помощь.

Карлотта положила руку на дверь. Затем обернулась, улыбнулась, но холодно, и протянула руку Шнайдерману.

– Думаю, вам пора, – тихо сказала она.

Он неуверенно улыбнулся, пожал ей руку и проследил, как она вошла внутрь. Крафт и Механ склонились над кипами свернутых в рулон планов домов и графиков, некоторые из которых изучал Билли, опершись на локти. Шнайдерман прошел по тротуару, сел в свой MG и отпустил сцепление. Автомобиль с ревом помчался по Кентнер-стрит в сторону клиники.

Доктор Вебер был зажат между дверью в свой кабинет и столом секретаря, прежде чем у него появился шанс вставить хоть слово.

– Хотите знать, почему она не вернулась? – быстро и злобно проговорил Шнайдерман. – Она попалась в руки шарлатанам, которые раздувают ее иллюзии! Они следят за ее нападениями! Обставили весь дом проводами, чтобы искать полтергейстов и восставших мертвецов, и господи боже, доктор Вебер, она купилась! И отказывается ходить ко мне!

Доктор Вебер ошеломленно молчал.

– Каких шарлатанов, Гэри? Я ничего не понимаю.

– Они говорят, что они из университета! Этого университета! Ученые! Черт возьми, это не наука. Наукой там и не пахнет. Как по мне…

– Они предлагают ей исцеление?

– Наверное. У них повсюду камеры и провода. Похоже на лабораторию!

Доктор Вебер провел Шнайдермана в свой кабинет. Закрыл дверь, печально покачав головой. Уязвимые пациенты привлекают уверенных в себе людей, как мед – мух.

– Из нашего университета? – спросил доктор Вебер.

– Они сказали, что с психологии. Доктор Кули.

Доктор Вебер широко улыбнулся.

– Элизабет Кули, – пояснил он, ухмыляясь все шире. – Благослови ее Господь. Значит, она стоит за этим. Это не психология, Гэри. Это парапсихология.

– Ну, они чертовски хорошо обработали миссис Моран.

Доктор Вебер сел, думая о чем-то далеком и в то же время знакомом.

– Я знаю ее… сколько?.. уже тридцать лет. Раньше она была большой шишкой на факультете психологии.

Шнайдерман едва ли слушал, все его мысли были о его пациентке, окруженной проводами и идиотскими картами полтергейста.

– Да? – отозвался он. – И что случилось?

Доктор Вебер медленно и грустно постучал себя пальцем по лбу.

– Она начала видеть призраков.

Шнайдерман оперся о подоконник, сложив руки.

– И как нам избавиться от этих придурков? – спросил он.

Задумчивость доктора Вебера рассеялась. Он пришел в себя, повернулся в черном кожаном кресле и увидел над собой чрезвычайно серьезное лицо Шнайдермана.

– Это не какие-то торговцы амулетами, Гэри. Они академики.

– Они подтверждают видения Карлотты. Их нельзя с ней оставлять.

– Они уйдут. Потеряют интерес и скроются из виду через пару недель. Там никто не находит то, чего хочет. По той или иной причине. А потом привяжутся к кому-то другому.

Шнайдерман выглянул в окно, сжав челюсть.

– И так было трудно, когда Билли начал верить, – сказал он. – А теперь за дело принялся Бак Роджерс и его верный подпевала.

Доктор Вебер закурил сигару. Напор Шнайдермана заставил его потерять самообладание, и только теперь он снова почувствовал, что контролирует ситуацию.

– Вы поговорили с Карлоттой?

– Она отлично выглядит. Полна энергии. Глаза горят. Нападения прекратились.

– Точно истерия.

– Именно.

– Когда они уйдут, она к тебе вернется.

– Вы так думаете?

– Да. Ей надо приспособиться. До тех пор она будет держаться за свои симптомы. Не уверен, что это так уж плохо в ее случае.

Шнайдерман покачал головой.

– Нет. Дело не только в этом. Теперь она действительно зациклилась. Те двое должны уйти.

Доктор Вебер покачал головой.

– Вы ничего не можете сделать. Легально. И с точки зрения медицины. Это ее жизнь, ее дом, ее иллюзии. Пока она не перешла границу легального здравомыслия, ее нельзя трогать. И я бы не стал на нее давить. Помните, что произошло в прошлый раз?

Шнайдерман кивнул, но сердито вдавил носок ботинка в ковер.

– Слушайте. Эта доктор Кули… она профессионал?

– Да, если верить университету. Я бы с ней не связывался.

Шнайдерман с отвращением отвернулся. Доктор Вебер начал опасаться, что он вытворит что-то во второй раз, вопреки совету. Шнайдерман стал очень упрямым. И его инстинкты теперь не всегда были верны.

– Не наделайте глупостей, Гэри.

Шнайдерман не ответил. Его словно раздирали изнутри. Он злился на себя, на двух придурков, которых видел утром. На доктора Вебера. Гэри внезапно осознал, что впервые за все время их знакомства у него были серьезные разногласия со своим руководителем.

– Вы переступаете границы, – сказал доктор Вебер.

– На мне лежит ответственность.

– Ваша ответственность – лечить ее по правилам университета. Ясно?

– Вполне.

Шнайдерман не смотрел в глаза доктору Веберу и затем вышел за дверь. У доктора Вебера было дурное предчувствие, что он теряет своего лучшего ординатора.

17

Карлотта устроила вечеринку. Барбекю. Были Синди и Джордж. Ей не пришлось называть повод. Все знали. Прошел почти месяц, и никаких нападений. Считай, все позади. Тучи развеялись. Оставшуюся часть пособия Карлотта потратила на продукты и пунши, а еще пригласила Джина Крафта и Джо Механа. Пока что они отказались, вместо этого прикрепляли черные пробковые доски к стенам и потолку ее спальни.

Студенты прибыли рано утром, неся стопки досок и огромные рулоны белой ленты.

– Зачем это? – спросила Карлотта.

– Помните те фотографии? – объяснил Крафт. – Ну, изображения есть, но мы не могли понять, где конкретно произошло явление. И с какой скоростью двигалось. В кромешной темноте не с чем сравнивать. Если мы поместим эти контрольные точки на заднем плане, то сможем измерить скорость и форму любого движущегося объекта на фотографии с большой выдержкой.

Карлотта вздохнула и медленно покачала головой. Ей было их жаль. Жаль все эти усилия, которые теперь казались такими бесполезными.

– Вы не возражаете, если мы прибьем доски к стенам и потолку?

– Конечно нет.

– Их будет трудно вытащить, – заметил Крафт, – но они должны быть прочными, как скала.

Карлотта потянула за доску и слегка рассмеялась.

– Надеюсь, вам удастся их потом снять.

Передавая по кругу тарелку с курицей, Карлотта украдкой поглядывала на окно спальни. Стены были частично покрыты странным рисунком из флуоресцентных белых крестов на мягкой темной пробке. Крафт и Механ стояли на стремянках, усердно работая.

Синди выбрала поджаренное крылышко.

– Так ты им не сказала? – прошептала она.

– В этом нет смысла.

– Они его не нашли?

– Только видели его край, – ответила Карлотта. – Когда он уходил.

– Ты им когда-нибудь скажешь?

– Возможно. Как-нибудь, – сказала Карлотта с улыбкой.

Джордж потянулся за третьим кукурузным початком.

– Я лишь скажу, – заметил он, намазывая кукурузу маслом, – что все это было ужасно тяжело.

Из спальни Механ видел всех на скамейке для пикника и слышал тихий смех. Время от времени можно было заметить, как Карлотта украдкой бросает взгляды в их сторону.

– Думаешь, мы пришли слишком поздно? – пробормотал Крафт.

– Не знаю, – ответил Механ.

За окном соседский щенок гонялся за Ким.

Механ улыбнулся.

– Ну, хотя бы мы принесли им счастье, – но затем выражение его лица стало серьезнее. – Тебе кажется, они говорили нам правду?

– Нет. Скорее всего, было больше разных явлений, чем то, что мы видели.

– Что они скрывают?

– Не знаю, – признал Крафт.

– Джордж – их слабое звено. Надо с ним подружиться, и он расколется.

Крафт повернулся. За окном Джордж тянулся за сливой в глиняной миске.

– Поговорим с ним сегодня, – решил Крафт.

Билли начал играть с девочками в крокет. Они взяли старые молотки и помятые деревянные мячики. Дети двигались до странного неестественно, словно в их жизни уже давно не было игр.

Когда Крафт и Механ узнали, что Синди и ее муж стали свидетелями разрушения собственной квартиры, то были в полной растерянности.

В квартире Крафта была поздняя ночь. Механ сидел один, молчаливый и не в силах понять. На мгновение все, что они сделали, каждое устройство, каждый провод и трубка показались неуместными, их тщательно построенная теория превратилась в бессмысленную массу научных фактов.

– Может, в обоих местах были отдельные явления психокинеза, – предположил Крафт.

– Джордж упомянул периодические вспышки.

Крафт не ответил. Нельзя было вот так объединить две совершенно разные среды и надеяться найти объяснение, основанное на интерференционных закономерностях волн.

– Пока мы не порвали всю нашу теорию, – сказал Крафт, – может, есть способ ее сохранить?

Способа не было. Нужно было найти какое-то другое объяснение поразительному совпадению видимых явлений на расстоянии более десяти миль друг от друга, проявившихся у двух совершенно разных типов личностей.

Механ наблюдал за своим другом. С Крафтом они были знакомы давно. Его острый ум умел сфокусироваться. Концентрировался на чем-то одном, решал проблему и переходил к следующей. Разум Механа был больше похож на серию мыслей, каждая из которых выплывала на яркий свет сознания, развивалась и исчезала по мере появления следующей. Так Механ мог синтезировать многие детали, которые такому человеку, как Крафт, пришлось бы записывать. Но на самом деле их умы дополняли друг друга. Это был своего рода симбиоз. Они знали друг друга настолько хорошо, что могли говорить полусловами, обрывками. Механ чувствовал тончайшие изменения в настроении Крафта и часто знал, что скажет Крафт, еще до того, как тот открывал рот.

– Возможно, – наконец сказал Крафт, – миссис Моран вызывала полтергейста в обоих случаях.

Механ попытался привести мысли в порядок. Впервые за долгое время ему захотелось выпить. Крафт сохранял спокойствие, сидя на краешке дивана и глядя в окно на яркий ночной пейзаж внизу.

– Давай на сегодня все, Джо.

Крафт побрел в ванную, чтобы набрать ванну. Он лежал в горячей воде, наблюдая, как почти невидимый пар поднимается от его тела и поверхности воды в воздух. Это напомнило ему о недавнем исследовании в Колумбии о межкультурном сравнении ритуалов и переживаний смерти. В сорока двух известных культурах, включая Британские острова и Соединенные Штаты, свидетели смерти утверждали, что они зримо ощущали, как нематериальная субстанция покидает тело в момент смерти. Крафт понял, что одни культуры строили вокруг этого опыта религию, а другие подавляли его в пользу устоявшихся, организованных религий.

Но вселенная состояла из переживаний, для которых нет ни названий, ни концепций, кроме элементарных научных объяснений. И когда эти объяснения опровергаются какой-то сверхъестественной реальностью, человек ужасно страдает в изоляции и страхе.

Пока Крафт нежился и расслаблялся в горячей воде, он думал о миссис Моран и о том, жертвой какой страшной реальности она стала.

Крафт вытерся огромным потрепанным полотенцем, высушил волосы феном и пошел спать.

Когда он проснулся с утра, было чувство, что он не спал вовсе. Будто нежная рука приятно смахнула с него усталость и оставила лежать в постели. Крафт вошел в гостиную и понял, что Механ уже ушел, и тут зазвонил телефон. Это и был Механ.

– Слушай, Джин, – сказал он. – Я здесь, у Джорджа и Синди. Билли тоже здесь. Мы говорили о машинах, – он понизил голос. – Джин, то же самое произошло в ее машине.

Крафт сел.

– Вспышки? – спросил он.

– Нет. Голоса. Она слышала голоса.

– Какие голоса? – удивился Крафт.

– Билли не знает. Думаю, нам лучше поговорить с миссис Моран.

– Хорошо. Дай мне привести мысли в порядок. Так, ладно. Сегодня днем у меня семинар. Я поговорю с доктором Кули перед тем, как поеду.

– Давай, – согласился Механ. – Я пробуду здесь большую часть дня.

Крафт повесил трубку. Значит, всего три разных места. И звуковые проявления. Крафт не мог понять, почему Мораны были такими скрытными. Он не мог не поразиться, что Механ сумел вытянуть из Билли информацию. Теперь перед ними три класса событий – перемещения, видимые формы и звук. Крафт никак не мог придумать, как объединить их в единую теорию. Он вышел на стоянку, сел в машину и быстро поехал в университет.

Доктор Кули приподняла бровь. Она казалась почти заинтригованной, несмотря на свой неизменный скептицизм.

– Два несвязанных пространства, – протянула она. – Близкие друзья. Редкое совпадение. Очень редкое.

– И такие же отметки на потолке. Мы их видели.

Доктор Кули села, легко постукивая пальцем по губе.

– И это не все, – продолжил Крафт, сверкнув взглядом.

– Что?

– Что-то случилось в ее машине.

Теперь доктор Кули подняла глаза, встревоженная и в то же время странно заинтересованная.

– Психокинез? – уточнила она.

– Я не знаю что. Она слышала голоса, – Крафт замер. – Доктор Кули, – неуверенно продолжил он.

– Что?

– Мы с Джо обсуждали… Может, вы тоже поедете? Поговорите с миссис Моран?

Доктор Кули нахмурилась.

– Я не люблю вмешиваться в проекты студентов, Джин. Ты сам знаешь.

– Но у нас нет опыта в психологии, доктор Кули. Если вы поговорите с ней, выслушаете, сделаете оценку…

– Я не знаю…

– К тому же, вы сможете увидеть наше оборудование. Убедитесь, что все стоит как надо.

Доктор Кули улыбнулась, но Крафт слишком хорошо ее знал и понимал, что она ужасно переживала.

– Ладно, – вздохнула она. – Сегодня вечером.

– Отлично, – ответил Крафт. – И потом мы обсудим миссис Моран.

Джерри Родригес неловко переминался в самолете с ноги на ногу. Его лицо, когда-то загорелое на солнце Южной Калифорнии, теперь было бледным. Эта зима на Среднем Западе выдалась одной из худших за всю историю. Машины скользили по льду, в отелях было холодно. Джерри потер глаза. Бессонница последних двух месяцев наконец-то давала о себе знать. Вернувшись домой к Карлотте, он позволил усталости разлиться по всему телу.

Жизнь без нее была чередой пустых комнат, пустынных улиц, баров и ресторанов, заключенных в кольцо мрачной изоляции. Но Карлотта откуда-то черпала ту энергию, ту живость, которые делали его мужчиной, цельным человеком, любящим жизнь. Теперь он чувствовал ее рядом, куда бы ни шел, что бы ни делал.

Пока он не встретил ее – почти год назад, в понедельник, – его жизнь состояла из случайных встреч, коллег по бизнесу, смеющихся вымученным смехом, и жестокого дневного света, который с полным безразличием освещал весь его быт.

Он вспомнил тот вечер – вечер, который никогда не забудет.

Он пересек широкий бульвар, ведущий от отеля «Холидей Инн», и нырнул в ночной клуб. Приезжие мужчины – такие, как и он сам, – сновали туда-сюда. Напротив ночного клуба, за автостоянкой, возвышался международный аэропорт, череда огромных очертаний в ночи. Подавленный, Джерри прошел в гостиную.

Там в огромных, богато украшенных горшках росли экзотические растения. В воздухе плыла джазовая музыка. Среди этой искусственной веселости он сидел за столиком, наблюдая за едва одетыми официантками. Свет придавал их телам мягкость, а улыбки казались почти настоящими. Они выглядели бархатистыми, эластичными, но нежеланными. Джерри почувствовал во рту пепельный привкус, который мог растворить только виски. Путешествие, когда-то такое заманчивое, внезапно поблекло. Он увидел перед собой долгую жизнь, полную переездов из города в город, пустоты внутри, погони за чем-то ненужным. Ему было тридцать восемь лет. Он хотел чего-то другого. Джерри заказал двойной виски. Вскоре джаз зазвучал лучше. Девушки стали казаться привлекательнее. Мысленно он представлял себя с одной, потом с другой. Но только как приятную фантазию. Он достаточно хорошо знал горький привкус по утрам. Когда день освещает двух незнакомцев в уродливом гостиничном номере.

Джерри заказал сигареты. Наблюдал за приближением одной девушки, при ходьбе ее грудь подрагивала под прозрачной блузкой. Ее остекленевшее выражение лица не скрывало явной уязвимости. Джерри подумал, что скоро она останется без работы. Девушки должны выглядеть счастливыми перед клиентами. Мужчинам не нравится чувствовать себя эксплуататорами.

Он скромно поужинал. Затем выпил еще виски. А потом заметил у бара девушку с сигаретами. В ней будто не было никакого лукавства. И все же в глубине души Джерри видел, что она не боится мужчин. Заинтригованный, он проследил за ней взглядом, пока она шла вдоль длинного ряда столиков. Внезапно комментарии и пристальные взгляды мужчин за соседним столиком начали раздражать.

Он спал, как обычно, в отеле «Холидей Инн» на другой стороне широкого бульвара. За окнами раздавался гул аэропорта. Мигающие красные огни вращались высоко в воздухе, охраняя какую-то невероятную цивилизацию, частью которой он больше себя не чувствовал. Джерри вдруг испугался, что вся его жизнь окажется чередой таких пустых ночей, во время которых он точно так же состарится, разложится и исчезнет. Без смысла.

На следующий день ему пришлось звонить в Ванкувер. Он ждал в ночном клубе, пока оператор ему перезвонит. Джерри потратил весь день на то, чтобы договориться с Ванкувером, но за два часа до вылета ему сказали, что вместо этого придется лететь в Сакраменто. Чертыхаясь, он прислонился к стойке, ему ничего не оставалось, как ждать звонка.

Джерри повернулся. Мимо проходили официантки, направляясь в вестибюль. За ними в одиночестве плелась та девушка с сигаретами. Она прошла мимо, не заметив его.

Две недели спустя, во время перерыва, Джерри и два продавца зашли в ночной клуб. Убивать время несложно. Сложно сохранять при этом рассудок. Как и все ночные клубы рядом со всеми аэропортами, этот был заполнен одними и теми же лицами, вялыми и мимолетными; и Джерри знал, что абсолютно так же портретировал для кого-то уныние жизни в дороге.

Отдаленный джаз показался знакомым. Он напомнил ему о девушке с сигаретами. Джерри попытался ее найти. Затем услышал за стойкой спор. Бармен резким шепотом разговаривал с одной из девушек. И тогда Джерри понял, что именно ее и искал. Она ушла, не оглянувшись, пока бармен звал ее обратно.

– В чем дело? – спросил Джерри.

– Да ни в чем. Иногда девушки выпендриваются.

– Им тяжело тут разгуливать в полуголом виде.

– Нет, им это нравится.

– Как ее зовут?

– Карлотта. Но забудь о ней.

– Почему? – рассмеялся Джерри.

– Она не замечает мужчин.

Джерри снова засмеялся. Ему нравилось раздражение бармена. Очевидно, девушка его отшила.

Джерри заказал сигареты. Пришла другая девушка. Он попросил ее позвать маленькую брюнетку. Пришла Карлотта. Джерри заплатил за сигареты, украдкой поглядывая на нее. Она была молода, наверное, лет тридцати. Миниатюрная, черные глаза занимали большую часть маленького круглого лица. Она рассеянно смотрела куда-то поверх его плеча, избегая взгляда, затем улыбнулась и ушла.

– Видишь? – отозвался бармен. – Прям как монашка.

Джерри заплатил за выпивку. Двое продавцов куда-то ушли. Внезапно он почувствовал себя очень подавленным. Он улыбнулся, сам того не желая, нерешительно помахал бармену на прощание и вышел в холодные серые сумерки.

Позже на той неделе, вылетая из Ванкувера, он направился в международный аэропорт Лос-Анджелеса вместо аэропорта Бербанк. В глубине души Джерри понимал, что все из-за девушки с сигаретами. Он чувствовал себя идиотом, но не мог ничего поделать. Он пока не знал, что собирается делать.

По возвращении в Лос-Анджелес Джерри разыскал ее.

– Карлотта, – тихо позвал он.

Вздрогнув, она обернулась. Девушка стояла в вестибюле, ее гладкая кожа казалась нежной и смуглой в тусклом освещении. Она внимательно изучала его лицо, пытаясь понять, знает ли его.

– Я просто догадался, – сказал Джерри.

Ее лицо снова застыло под защитной вуалью безразличия. Поняв, что он ничего не хочет покупать, она повернулась и ушла прочь. Джерри смотрел, как она уходит в главный зал. Он задумался, сколько еще мужчин поступали точно так же. Неудивительно, что ей приходилось защищаться.

Джерри сел за столик. У музыкальной группы был перерыв. Он взглянул на часы. В «Холидей Инн» знали, что все звонки нужно переводить в клуб. Лучше слушать бессмысленную болтовню гостей и парочек, чем сидеть в гостиничном номере.

– Мистер Родригес, – позвала Карлотта, вглядываясь в лица в баре.

Она подошла с запиской и, казалось, слегка удивилась, когда поняла, кто это. Протянула ему записку.

– Звонок из Сиэтла, – сказала она.

– Спасибо.

Джерри встал и снял трубку в маленьком вестибюле. Он говорил полчаса, делая пометки, не споря, но закипая внутри. Затем швырнул трубку и вернулся к своему столику. Карлотта стояла неподалеку, раскладывая сдачу на подносе.

– Господи! – пробормотал он. – Отправляют в Сиэтл, Ванкувер, Портленд, Сакраменто, Сан-Франциско, будто я футбольный мяч. Можно мне уже отдохнуть?

Джерри допил свой напиток и встал. Карлотта не понимала, обращается ли он к ней, но смутно улыбнулась на всякий случай.

– Видишь, Карлотта? – сказал он. – С тобой то же самое. Видишь, что с нами делают?

Пораженная, она не знала, как ответить.

– Увидимся через две недели, – с улыбкой сдался Джерри.

– Да. До свидания, мистер Родригес.

Джерри печально усмехнулся, оставил чаевые и вышел. У стеклянных дверей, ведущих на улицу, он оглянулся. Она запомнила его имя. Это вызывало легкое волнение. Он попытался разглядеть ее силуэт в толпе. Она смотрела в его сторону?

– Карлотта, – сказал он себе, улыбаясь. Красивое имя. Кто она?

Он быстро приехал в Сиэтл, отменил операцию и полетел передавать в Лос-Анджелес хорошие новости. Однако мысли заполнял образ Карлотты. Джерри помолился, чтобы увидеть ее снова и что-то изменить. Что в ней было такого? Что-то особенное. Что-то серьезное. И Джерри хотел это выяснить.

– Карлотта, – сказал он, – у вас нет крепких сигар.

– Я продаю только то, что кладут на мой поднос, сэр.

– Ты даже не помнишь моего имени.

Она недоверчиво посмотрела на него. Затем смутно вспомнила его черты.

– Мистер Гонсалес, – сказала она.

– Родригес, – рассмеялся он. – Ничего. Меня называли и похуже.

– Мистер Родригес, – сказала она. – Простите. Принести вам крепкий табак? Я могу взять на стойке.

– Что? А, да… спасибо. Давай.

Внезапно вид ее груди, выглядывающей из-под тонкой ткани, привел его в ярость. Она должна быть скрыта. Женское тело – что-то интимное, нежное, не предназначенное для этого цирка… Джерри огляделся. Бизнесмены смеялись, пили, носили чемоданы в вестибюли и обратно. О чем он думал? Что творилось в его голове?

– Мистер Родригес.

– Да? А… сигары. Я… Вот… Нет, оставь сдачу.

Карлотта улыбнулась. Ему показалось, что она насмехается над ним. Вообще-то, он чувствовал себя глупо. И внезапно разволновался. Когда она стояла так близко, выставив грудь вперед, а он старался смотреть только на ее лицо, в ее глаза, Джерри почувствовал запах тепла, чье-то присутствие перед собой. Это почти пьянило.

– Ничего, – сказал он. – Я… Нет… Оставь себе.

Неловко покинув вестибюль, Джерри вышел на улицу. Там сигналили такси. Носильщики попросили его отойти. Пары средних лет спорили о багаже перед автоматическими дверями. Над головой слышался вой самолетов. Внезапно Джерри повернулся и снова вошел в гостиную. Он ждал несколько часов, пока не начало светать – тогда бар закрылся, и она вышла из раздевалки. Последней.

– Ну, – сказала она, – мистер Родригес, мы закрыты.

– Да, я знаю. Карлотта, на улице дождь. Ужасная гроза. Тебе нужен зонтик. У меня есть…

– Дождя нет, – со смехом заметила она.

Ее глаза смотрели на него с искрящейся насмешкой. Он чувствовал, что все в гостиной смотрят, как он выставляет себя дураком. Но упрямо стоял у двери. Его притворная улыбка исчезла, на смену ей пришла настоящая. «Утонченное воспитание», – подумал он. Крайне. Откуда у нее такие манеры? Внезапно Джерри почувствовал себя возвышенным, отдалившимся от безвкусного фасада, который калечил его истинную сущность. Он поднял пустые руки.

– Да, – сказал Джерри, – ты права. Тут сухо. И зонтика у меня нет.

Карлотта красиво рассмеялась. Она накрыла ладошкой свои маленькие, ровные белые зубы. Теперь, одетая в короткую черную юбку и красную блузку, она выглядела намного притягательнее, чем в клубе. Во всех ее движениях углядывался нежный шарм. Джерри больше не боялся опозориться.

– Но может, – сказал он. – Дождь может пойти в любой момент. Погода непредсказуема.

– Не в этой части света.

Бармен запирал двери в зал. Снаружи стало серо. Было слишком рано, чтобы понять, взойдет ли солнце открыто или пробьется сквозь гряду облаков. Карлотта тоже стушевалась. Джерри не знал, что делать. На мгновение показалось, что они пара. От этой мысли он почти обезумел. Он чувствовал, что должен что-то сказать, показать ей, что у него есть какие-то намерения. Но при этом у нее есть право выбора.

Они неловко стояли снаружи, ничего не зная о друг друге. Он не понимал, что о ней думать. Казалось, она боялась открываться, но нуждалась в людях. Как и он. Каким-то образом жизнь сломала и ее, сделав более податливой и сильной. Размягчила изнутри и заставила отрастить оболочку снаружи. Все как у него.

Подъехало такси. Водитель открыл дверь со стороны пассажира. Он ждал, не понимая, кого брать первым.

– Нет, – сказал Джерри. – Садись ты. Я подожду следующее.

– Они приезжают каждые десять минут.

– Нет. Оно твое.

– Ладно. Спасибо.

Карлотта села. Водитель повернул ключ зажигания. Перед тем как закрылась дверь, Джерри сел рядом, и такси уехало.

Его сердце бешено колотилось. Намерения были очевидны. Он понимал, что с каждой минутой, когда она ничего не говорила, она все больше себя компрометировала.

Постепенно она расслабилась. Джерри время от времени поглядывал на нее. Девушка смотрела вниз или в окно, слегка краснея.

– Сюда, пожалуйста, – указал Джерри.

Водитель высадил их у гасиенды в мексиканском стиле – мотеля на холмах, окруженного пальмовой рощей. Как раз перед тем, как он закрыл дверцу такси, Карлотта на мгновение положила руку ему на плечо и посмотрела прямо в глаза. Ее голос был тихим и, казалось, дрожал.

– У меня такого не было… никогда, – прошептала она.

– Знаю, – ответил Джерри, поверив ей и понимая, что сейчас все будет не так, как обычно. Не в этот раз.

В самолете Джерри улыбнулся. «И она была такой открытой, такой честной», – подумал он. В ней совсем не было жесткости. Впервые в его жизни с него тоже слетела твердая броня. Он боялся, что это была иллюзия – незнакомая девушка, которая казалась такой далекой и в то же время такой непосредственной. Но нет, она была настоящей. И заставила почувствовать себя настоящим и его.

Джерри слегка кашлянул и взял журнал. Он не хотел думать о Карлотте в постели. Такого рода мысли сводили его с ума в одиноких отелях последние восемь недель. Без нее Джерри чувствовал себя лишенным самой жизни.

Однажды Карлотта привела его к себе домой. Они спали на этой безумной европейской кровати, завещанной каким-то неизвестным жильцом из прошлого. Когда взошло солнце и послышались голоса детей, он внезапно почувствовал, что это его дом, его жена, его дети. От этой фантазии у него почти кружилась голова.

Карлотта тоже это почувствовала. Спустя шесть месяцев они оба это поняли. Так странно. Ни один из них теперь не мог жить без другого. Они хотели обрести независимость, но разве теперь это важно?

Напряжение продолжало расти. Брак – совершенно другое дело. Особенно учитывая Билли. Два ангела и Билли. Джерри откинулся назад, стараясь не думать о Билли. Коренастый юноша, такой сильный, такой до невозможности упрямый. В течение четырех месяцев, с тех пор как он впервые остался на ночь, Билли преследовал его, высмеивал, подзадоривал.

Джерри хотел переехать куда-нибудь еще, снять квартиру, может, даже номер в хорошем отеле. Но просыпаться рядом с Карлоттой – солнечный свет над ее мягким плечом, хихиканье девочек в соседней спальне, пение птиц за окном – вот что наполняло его изнутри покоем, о существовании которого он и не подозревал. Все, чего хотел Джерри, о чем когда-либо тайно мечтал, было здесь. Он станет хорошим отцом, отличным мужем, будет делать все, что она захочет, – но с ней Билли.

Парень врывался к ним, если они поздно ложились спать, поднимал много шума, отпускал саркастические замечания за завтраком, даже девочки начали смущаться. Билли комментировал каждое движение Джерри. Наконец он указал пальцем на Билли через стол.

– Держи рот на замке, молодой человек, – сказал Джерри. – Я ничем не заслужил такого отношения, и ты сам это понимаешь.

Билли, взволнованный, посмотрел на свою мать. Впервые в жизни она не оказала ему поддержки. Затем отвела взгляд. Его глаза увлажнились, и он резко встал, опрокинув миску.

– Тыкай пальцем на себя, придурок!

Затем, чувствуя себя глупым, маленьким и неспособным вынести сдерживаемый гнев Карлотты, Билли выбежал из дома.

– Прости, дорогой, он просто…

– Я знаю, – в сотый раз ответил Джерри. – Он просто ребенок.

Однажды ночью Джерри вышел из ванной, плотнее закутываясь в халат. В коридоре стоял Билли, преграждая путь к двери спальни своей матери.

– Хватает же тебе наглости сюда приходить. Как будто это твой дом.

– Меня пригласила твоя мама.

– Ты ее заставил.

– Это была ее идея, парень.

– Не называй меня так.

– Билли.

– Но ты не спрашивал нас. Ты не спрашивал нас, хотим ли мы тебя видеть!

– Потому что решать не вам.

– Это наш дом, и тебе тут не рады.

– Ладно, – сказал Джерри. – Мне жаль, что ты так думаешь. А теперь отойди, и я пойду туда, где мне рады.

– Ты и ей не нужен.

Из-за двери послышался заспанный голос Карлотты.

– Что такое, Джерри? В чем дело?

– Ни в чем, дорогая. Я…

– Она тебе не «дорогая»! – внезапно сказал Билли, толкая Джерри к стене.

Джерри почувствовал себя униженным, потерял равновесие и прислонился к стене. Его лицо вспыхнуло.

– Ах ты маленький гаденыш!

Джерри внезапно наклонился вперед, схватил Билли за ворот рубашки и ударил по щеке. Пощечина разнеслась по всему дому. Карлотта закричала. Джерри обернулся. К его ужасу, она все видела. Застыла у открытой двери в ночной рубашке.

– Сволочь! – закричал Билли. – Сукин сын!

Билли набросился на Джерри, колотя его так, как дерется мальчишка – размахивая кулаками вслепую. Джерри, смущенный тем, что потерял самообладание, закрыл лицо и позволил Билли ударить себя. Карлотта тщетно пыталась оттащить Билли.

– Билли! – кричала она. – Черт возьми! Билли!

Наконец, рыдая, Билли оторвался от них, посмотрел на пару и закричал:

– Вы оба! Идите к черту! Мне все равно!

Он выбежал из коридора, спотыкаясь о стулья в гостиной. Затем хлопнул дверью.

– Боже, дорогая, – начал Джерри, – мне жаль! Так жаль! Не знаю, что произошло! Я сорвался…

– Ничего, Джерри. Все хорошо…

– Я бы себе руку отрезал!

– Не волнуйся, все хорошо.

В ту ночь Джерри и Карлотта спали на большой кровати. Джерри снились тревожные и жестокие сны. Карлотта пыталась успокоить его. Но оба знали, что давление растет и настал момент принять решение.

И теперь, наконец-то, решение было принято. Все было довольно просто. Жизнь без Карлотты будет смертью души, перерождением в получеловека, в пустую оболочку.

Пилот включил табличку «Не курить».

– Пожалуйста, пристегните ремни безопасности, – сказала стюардесса.

Джерри опустил взгляд на Лос-Анджелес, который все приближался и приближался: бесконечные прямые дороги; миллионы домов с плоскими крышами, раскинувшиеся подобно огромному и безразличному лоскутному одеялу; дома богачей на холмах; серые, прямые и унылые барриос в центре; и океан как голубое небо, с крошечными человечками, стоящими на страже на песчаной опушке…

…и Карлотта. Его Карлотта. А вскоре его жена.

18

У доктора Кули было дурное предчувствие, когда она стучала в дверь. Ее нервировал вид машин, припаркованных на Кентнер-стрит. Это напомнило ей о бывших собраниях, так называемых конференциях, куда съезжались самые разные люди со всей округи, чтобы стать свидетелями или исследователями. Доктор Кули встречалась с десятками эксцентриков, с доверчивыми, испуганными и наивными. Стало ясно, что проект нуждается в научном контроле, если Крафт и Механ всерьез рассматривают экзотические, книжные направления парапсихологии. Кули вдруг поняла, что остановит проект, если потребуется.

Билли открыл дверь и удивленно застыл на пороге.

– Здравствуй, – дружелюбно поздоровалась женщина. – Меня зовут доктор Кули. Из университета…

– Кто это? – спросила Карлотта.

– Какая-то женщина, – ответил Билли.

Карлотта подошла к двери. Она была намного моложе, чем предполагала доктор Кули, а также намного красивее – миниатюрная брюнетка. Карлотта благодарно улыбнулась и протянула руку.

– Доктор Кули, – поздоровалась она. – Проходите.

– Спасибо, – отозвалась доктор Кули, заходя в дом.

Несколько старшекурсников с отделения парапсихологии удивленно подняли головы, улыбаясь. Перед ними на кухонном столе лежали карты планов дома, на которых были прослежены траектории психокинетических событий.

– Добрый вечер, доктор Кули, – сказал один из студентов.

– Я не буду ничего проверять, – заметила доктор. – Лишь хотела поговорить с Джином и Джо.

– Они в спальне, – подсказала Карлотта.

Доктор Кули проследовала за Карлоттой через гостиную. Она заметила, что хозяйка дома двигалась с легкой грацией хорошо воспитанного человека – такая не была свойственна жителям крошечных домиков на окраине.

В спальне Крафт и Механ подняли головы. В их руках были провода, с кончиков которых студенты срезали изоляцию.

– Добрый вечер, доктор Кули, – поздоровался Крафт. – Вы познакомились с миссис Моран?

– Коротко, – ответила доктор Кули. – Сначала я бы хотела с вами поговорить.

Карлотта поняла, что им нужно обсудить научные вопросы. Она улыбнулась, на мгновение неловко застыла у двери, затем извинилась и ушла, чтобы ответить на несколько вопросов старшекурсников на кухне.

– Я все обдумала, – тихо начала доктор Кули, – всю эту историю с привидениями и прочим. Мне кажется, это неправильно.

– Мы ничего не придумывали, – ответил Крафт.

– Думаю, главное – осторожность. В конечном счете, никто из нас не может позволить себе вести себя неразумно.

– Доктор Кули, – вмешался Механ, – вы думаете о чем-то другом.

– Верно, Джо, – сказала она. – Если до этого дойдет, я закрою проект. Вы должны это понимать.

Крафт и Механ переглянулись.

– Ради всей кафедры и конкретно ради вас, – продолжила она.

– Но…

– Я не говорю, что это решено, но такое может случиться. Давайте начистоту, все зависит от того, что будет с миссис Моран.

– В смысле, если у нее истерика…

– Именно. Я не хочу, чтобы этот дом начал походить на сеансы, куда я ходила в начале своей карьеры. Где расхаживают прохожие…

– Но тут все под контролем, – возразил Крафт.

– Я вижу, но… я поговорю с миссис Моран. Встретимся позже.

Доктор Кули вошла в гостиную. Карлотта исправляла даты в нескольких таблицах, которые составили студенты. Доктор Кули почти незаметным жестом указала, что хочет поговорить с Карлоттой наедине. После того как студенты удалились на кухню, доктор Кули села в мягкое кресло, лицом к Карлотте на диване. Она изучала глаза, руки и манеру речи Карлотты с объективностью опытного психолога.

– Мистер Крафт и мистер Механ сказали вам, что я квалифицированный психолог? – спросила доктор Кули.

– Нет.

– Зачастую обе эти дисциплины связаны.

– Ясно, – отозвалась Карлотта, не понимая, к чему клонит эта представительного вида женщина.

– Я должна спросить у вас, миссис Моран, были ли пережитые вами события больше похожи на сон?

Карлотта рассмеялась.

– Именно это и спрашивал психиатр.

– Это крайне важный вопрос.

Лицо Карлотты осунулось.

– Я гарантирую, – начала Карлотта, – что летающие объекты, запах и холод были реальны. Ваши студенты тоже это обнаружили.

– Я знаю. Но ваш сын сказал мистеру Механу, что было и другое.

– О чем вы? – уклончиво спросила Карлотта.

– Например, в машине.

Карлотта снова засмеялась. Доктор Кули заметила перемену в темных глазах, их заволокло что-то загадочное.

– Я врезалась в телеграфный столб.

– Билли сказал почему.

Карлотта замолчала и потянулась за сигаретой. Она почувствовала первые приступы нервозности с тех пор, как была у Шнайдермана. «Разве психолог – не то же самое, что и психиатр?» – подумала она. Карлотта осмотрела красивую женщину в твидовой юбке и жакете.

– Ладно, – признала Карлотта. – Я слышала голоса.

– Вы когда-нибудь слышали их в доме?

– Иногда. Я не уверена.

– Кто-то еще их слышал?

– Билли.

– А девочки?

– Кажется, нет.

Доктор Кули наблюдала, как нервно курила Карлотта. Она понимала, что резкое изменение поведения – важный критерий.

– Могу я спросить, миссис Моран, – почему дети спят в соседнем доме?

– Здесь слишком опасно.

– Из-за активности полтергейста?

– Верно.

– Других причин нет?

– Нет.

Карлотта нервно, неестественно улыбнулась. Доктор Кули узнала признаки тревоги.

– А что ваши друзья? – спросила доктор.

– Что они?

– Мистер Механ говорил с ними у них в квартире.

Карлотта не ответила. Она нарочито медленно стала искать пепельницу.

– Что случилось с их домом, миссис Моран?

Карлотта пожала плечами.

– Я не знаю, – ответила она. – Я не могу объяснить, что там было.

– Но вы что-то видели?

– Это было ужасно. Вся квартира была разгромлена. Мы были напуганы до смерти.

Доктор Кули знала, что Карлотта что-то скрывает. Но что – не могла понять. Она не отступала, ее голос стал тверже.

– Что вы видели, миссис Моран?

– Видела?

– Вы и ваши друзья.

Карлотта подыскивала слова.

– Было… так темно…

– И?

– Потом он пришел… без предупреждения…

– Кто?

Карлотта удивленно подняла взгляд. Ее звал Билли.

– Мам! – кричал он. – Кто-то приехал!

– Ну так впусти.

– Нет. Иди сюда!

Озадаченная, Карлотта поднялась с дивана. Она выглянула в окно. Из такси вышла знакомая фигура.

Джерри неподвижно застыл перед дверью. Он внимательно наблюдал за Билли. Тот не знал, что делать. Он облизал губы и обернулся на толпу, видимую в глубине дома. Джерри обошел парня и зашел внутрь.

Карлотта стояла на входе в гостиную. Ее рука непроизвольно поднялась ко рту. Несколько мужчин и женщин сидели кто на диване, кто на стульях, тихо переговариваясь и рассматривая фотографии и карты, разложенные на полу.

– Джерри! – попыталась выговорить женщина, но звуков так и не раздалось. Только ее губы зашевелились.

Джерри улыбнулся и протянул к ней руки. Но понимал, что здесь творится что-то жуткое.

– Детка! – Он обнял ее обмякшее тело. Нервно рассмеялся и нежно поднял ее лицо за подбородок, заглядывая в глаза.

– Почему ты не позвонил? – слабо проговорила Карлотта.

– Звонил. И каждый раз мне отвечали разные люди. Что тут происходит?

Она взглянула на него диким взглядом загнанного животного.

– О, Джерри!

– В чем дело? Ты не рада меня видеть?

– Рада, но я… я…

Из-за угла высунулась голова низкого молодого человека.

– Миссис Моран, – бодро позвал он. – Ой, простите!

Джерри гадал, что это за парень. Теперь гул голосов становился все отчетливее. Он недоуменно посмотрел на Карлотту.

– Это врачи, – пролепетала она.

– Врачи?

Крафт вышел вперед в своем огромном свитере и протянул руку.

– Добрый вечер, – сказал он. – Я Юджин Крафт. Кафедра парапсихологии. Вы из университета Сонома?

– Нет.

– Простите. Прошу, располагайтесь.

Джерри прошептал Карлотте на ухо:

– Кто это, черт возьми?

Карлотта начала бледнеть, словно вот-вот упадет в обморок. Она почувствовала, что просыпается от долгого приступа истерии, который длился почти месяц. И начала впадать в депрессию. Она пыталась поймать себя, повиснуть над пустотой, что разверзлась под ней. Но Джерри все увидел. Врачей, студентов, приборы, фотографические сетки. Теперь из-под нее выбили последнюю опору. А сама Карлотта могла лишь наблюдать, как рушится мир.

– Я доктор Кули, – представилась высокая женщина в формальной одежде, – заведующая кафедрой парапсихологии Университета Западного побережья. Надеюсь, мы не слишком вам помешали. Мы здесь по приглашению миссис Моран.

Джерри пожал ее протянутую руку.

– Конечно. Делайте то, что должны, доктор Кули.

Сохраняя какое-то подобие улыбки, он повернулся к Карлотте и прошептал:

– Надень свитер, Карлотта. Уберемся из этого зверинца.

– Джерри, я не могу…

– Иди!

Карлотта подошла к шкафу, поговорила пару минут с Крафтом, который о чем-то спорил и выглядел очень расстроенным. Но она заметила, как Джерри в дверях кипит от злости, схватила свитер, и пара вышла на улицу к машине.

Рев недавно отремонтированной машины Карлотты, уносящейся подальше, заглушил гул голосов внутри дома.

«Бьюик» направился к океану. Джерри молчал. Он не знал, что сказать, как выразить чувства. И не понимал, сердился он или боялся. Время от времени он поглядывал на Карлотту. Иногда она выглядела нормально. Иногда у нее был болезненный, бледный вид, от которого Джерри становилось не по себе.

Карлотта старалась избегать его взгляда. Она отворачивалась, глядя на удаляющиеся дома.

Джерри пристроил «бьюик» к скалам, возвышающимся над пирсом, и вышел. Они зашли в рыбный ресторан. Никто так ничего и не сказал.

Внутри на стенах были развешаны морские сети, свечи отбрасывали мягкий оранжевый свет на столы, а у стойки в стеклянных витринах были разложены морские звезды. Джерри заказал им поесть, закурил сигарету, огляделся по сторонам, будто боялся, что та ужасная толпа из дома проследила за ними, а затем осторожно наклонился вперед.

– Что все это было? – тихо спросил он.

Глаза Карлотты наполнились слезами.

– Ну будет тебе, тише, – успокаивал он.

– Они пытаются помочь, – хрипло выговорила женщина.

– Помочь? Кому помочь?

– Мне.

Он оглянулся, едва веря своим ушам.

– Я не понимаю, – сказал Джерри.

Карлотта посмотрела на него. И увидела, как он отдаляется. Она будто чувствовала, что все закончится так. Не знала, конечно, что это произойдет в рыбном ресторане, но все же. Она все ему расскажет, он психанет, и на этом конец.

– Я болела, Джерри.

– Болела? В каком смысле?

– Я не спала. И ходила к врачу.

– Продолжай.

– Я видела всякое. По ночам.

Джерри побледнел. Такие разговоры его напрягали.

– В смысле кошмары.

– Вроде кошмаров.

– И ты ходила к мозгоправу?

Карлотта понимала, что увиливать уже не смысла.

– Да. К психиатру.

– И?

– И я больше к нему не хожу.

Джерри вскинул бровь. Кажется, эта фраза вызвала у него облегчение.

– Хорошо. Но как это связано с теми людьми у тебя дома?

Подошел официант с омарами и салатами, поставил их на стол и ушел. Сумерки отбрасывали бирюзовый отблеск сквозь огромное окно, выходившее на Тихий океан.

– Ответь, Карлотта.

– С психиатром мне не становилось лучше. Так что теперь мне помогают эти люди.

Казалось, Джерри обдумывал сказанное. Будто им овладели разные мысли. Внезапно он схватил вилку и со зверским аппетитом принялся есть салат.

– Хммм, – промычал он, прожевывая. – Помню, та женщина сказала, что психолог или типа того.

– Ты не злишься?

Джерри ответил не сразу.

– Какого черта я должен злиться? Ты не спала по ночам, не отдыхала.

Карлотта была поражена. Ей казалось, что он уйдет. И все же она не знала, что Джерри думал на самом деле.

– Это все появилось недавно. С тех пор, как ты уехал.

Джерри рассмеялся.

– Я знаю, почему ты не могла уснуть, – сказал он и подмигнул.

У Карлотты не было аппетита, но она нерешительно попивала вино. С Джерри она снова начала чувствовать себя как раньше. Спокойной, даже очаровательной. Ей хотелось куда-нибудь с ним пойти.

– Кстати, – сказал он, – а зачем все это оборудование? Там было столько проводов, что можно компьютер сделать.

– Это для измерения.

Джерри поднял взгляд. Его глаза сверкнули. Карлотта не понимала, что это – смех или злость.

– И что они измеряли?

– Дом.

– Знаешь, Карлотта, я задаю вопрос, а ты ни на что не отвечаешь. С тех пор, как я вернулся. Ты хочешь быть со мной или нет?

– Конечно же хочу, – ответила женщина, наклоняясь ближе и кладя руку на его.

Это прикосновение отрезвило обоих.

– Тогда расскажи, что они меряют, – просто сказал Джерри.

– У них есть теория, – сказала Карлотта, – что-то в доме не дает мне спать.

Джерри выпил еще один бокал вина и налил им снова.

– Пожалуй, звучит логично.

Джерри прожевал и проглотил. Долгое время оба молчали. Карлотта почувствовала, как к ней возвращается аппетит. Она снова стала частью мира, к которому принадлежат другие гости. Всего лишь женщина, которая ужинает со своим возлюбленным, они слушали тихую музыку и смотрели, как далеко за горизонт земли опускается солнце. Она больше не была уродкой. Цирк закончился. Она старалась даже не думать о своем доме.

– Безумное вышло приветствие, да? – улыбнулся Джерри.

– Надо было сказать тебе, Джерри. Пожалуйста, прости.

Джерри доел и жестом попросил сделать Карлотту то же самое. Ее аппетит медленно рос. Не только к еде, но будто к самой жизни. Джерри поглаживал нежную кожу ее руки; браслет тихо позвякивал на белой скатерти.

– Я всегда думал, – сказал он, – что есть лишь одно лекарство от плохого самочувствия. В смысле вот здесь. В сердце. Когда ты любишь кого-то, а этот человек любит тебя. Тогда можно справиться со всем, что тебе уготовано. А без близкого ты можешь быть хоть миллионером, но все равно несчастным, – Джерри покраснел. – Ты понимаешь, о чем я? Я не верю в таких врачей. Не пойми неправильно. Если ты не можешь заснуть и хочешь лечиться, я не против. Но я думаю, то, что происходит между двумя людьми, гораздо важнее.

Карлотта улыбнулась и прижала его руку к своей щеке.

– Поехали домой, – мягко сказал он.

Карлотта замерла.

– В чем дело?

– Там так много людей…

– Наверное, они уже уехали.

– Иногда они оставляют оборудование в доме.

– И какая разница?

– Не очень романтично. Давай поедем в мотель. У океана?

– Я хочу проснуться с тобой в нашей кровати.

Карлотта неуверенно улыбнулась.

– Что-то и правда не так, – пробормотал он.

– Нет. Я позвоню домой и попрошу всех уйти.

Они собрались уходить. Карлотта позвонила домой. Джерри почувствовал, что снова злится. Но он не знал, кого винить. Он подумал о молодых людях, рассевшихся по всему дому. Почему из-за них ему стало тревожно? Почему даже сейчас он чувствовал, что Карлотта что-то скрывает? Зачем ей звонить? Внезапно их отношения стали полны напряжения и загадок. «Вот тебе и возвращение домой», – с горечью подумал Джерри и допил вино одним глотком.

19

Карлотта держала Джерри за руку. Она боялась этой странной пустоты дома теперь, когда все ушли. Где вся ее армия? Ночь была темной и безлунной. Билли сидел в гараже. Девочки готовились ко сну в соседнем доме. Все это казалось таким знакомым и таким жутким.

– Было бы намного приятнее, – тихо сказала Карлотта, – где-нибудь подальше отсюда.

Джерри провел носом по задней стороне ее шеи и мягко поцеловал в губы.

– Я привез тебе кое-что из поездки, – прошептал он.

Она казалась почти отвлеченной, задумавшейся о чем-то другом. Джерри не мог этого понять. Карлотта не отвечала.

– Что? – наконец спросила она.

– Увидишь, – ответил он с улыбкой.

Джерри включил свет. В доме было неуютно; повсюду обрывки бумаги и блокнотов, на полу валялись концы проводов и шурупы. Джерри открыл окно и порадовался ночному ветерку, который раздвинул занавески и подул ему в лицо. Весь район выглядел таким мирным, тут и там рассеивались прямоугольные желтые огоньки сквозь завесу темнеющего кустарника. Он праздно гадал, почему девочки ночуют у соседей. Его отвлек отдаленный собачий лай, и теперь уличные фонари странно вспыхивали, уменьшались, а затем снова становились ярче. «В чем дело?» – задумался он.

– О, Джерри! – прошептала Карлотта. – Это прекрасно!

Она держала перед собой шелковую ночную рубашку. Спереди были переплетены черные ленты, а по бокам – тонкое белое кружево.

– Ну, – пробормотал он, – надеюсь, размер твой.

Женщина улыбнулась ему и поцеловала в губы. Но ее глаза были пустыми, вернее, смотрели на что-то другое. Точно не на него. В нем начала расти ревность, как черная туча. Джерри наблюдал, как Карлотта прижимала шелк к щеке, ощущая его гладкость. Внезапно она стала похожа на какую-то марионетку, пустую и лишенную чувств. Но кто дергал за ниточки?

– Может, она немного откровенна, – сказал Джерри.

– Нет, – посмеялась Карлотта. – Я буду чувствовать себя в ней такой красивой.

– Можешь вернуть, если размер не твой. У них много магазинов…

– Все идеально, дорогой, – уверила она.

Джерри сел рядом с ней на диван, заглядывая в ее глаза. Какая бы далекая грозовая туча ни была там много месяцев назад, она выросла. Стало ясно, что теперь она нависала над Карлоттой. Завладела ей. «Странное отчуждение, которое иногда охватывает влюбленных при разлуке, оно не пройдет», – думал Джерри. Он начал чувствовать злость и унижение, вокруг него росло одиночество, такое же густое и бесконечное, как ночь, опустившаяся на землю.

– Карлотта, – прошептал он, наклоняясь вперед.

Его губы нашли ее, мягкие, но еще не теплые, и прижались ближе. Только когда он слегка коснулся рукой ее шеи сзади, а потом начал прижимать руку все сильнее, у нее перехватило дыхание, и она прильнула к нему крепче.

– Я так рада, что ты вернулся, – прошептала Карлотта.

Джерри почувствовал, как она дрожит в его руках.

– Это в последний раз, – сказал он. – Мне предложили вакансию.

Карлотта не ответила. Он не видел ее лица. Он задумался о том, какие мысли посещали сейчас ее голову. Ему было неловко. Он и не предполагал, что снова будет неуверен в себе, когда вернется.

– Я хотел найти нам жилье в Сан-Диего, – сказал Джерри, – но не успел.

Она что-то невнятно промурчала, снова и снова целуя его в шею. Джерри почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Ему было так одиноко. А теперь даже не верится, что Карлотта снова в его объятиях.

– Можем выбрать что-то вместе, – хрипло сказал он. – Так будет даже лучше.

Карлотта лишь тихо прошептала срывающимся голосом:

– Я очень хочу, Джерри. Да. Как можно скорее.

Теперь, когда между ними внезапно возникло тепло, то странное ощущение исчезло. Джерри почувствовал, как жар ее тела передается и ему. На мгновение у него почти закружилась голова.

– Джерри, Джерри, – тихо повторяла женщина.

Где-то далеко мужчина позвал свою собаку. Отдаленный шум машин эхом разносился по Кентнер-стрит. Джерри закрыл глаза. Была только Карлотта. Он вдыхал нежный аромат ее кожи, чувствовал ее нежные руки на своих и хотел ее прямо здесь и сейчас.

– У меня есть вино, – с улыбкой предложила она.

Джерри притянул ее лицо к своему. Из ее глаз исчез страх. Там осталась только Карлотта. Зрачки в темной комнате стали большими и глубокими, лицо слегка раскраснелось. Волосы изящно спадали со лба и висков. Ноздри слегка раздувались при дыхании. Она ему улыбалась.

– Оно мне не нужно.

– Нет. Выпьем, – игриво сказала она. – За тебя. Отметим твой приезд.

Карлотта встала и подошла к холодильнику. Джерри наблюдал за ней из дверного проема кухни, за ее гибкими, грациозными движениями. Никто не стал включать свет. Она боролась с пробкой.

– То еще возвращение, – незлобно отозвался он.

Ее улыбка в мгновение поблекла, но потом она рассмеялась. Вымученно. Передала ему бокал, в котором блестела прозрачная жидкость. Они чокнулись и выпили.

Джерри никогда не видел Карлотту такой красивой. В ней чувствовалось новое качество. Она выглядела так, словно ей нужен был защитник. Он не знал, от чего. Но теперь Джерри видел ее по-другому. Она казалась мягче, почти меньше ростом, темнее. Возможно, все из-за теней и вина. Но Джерри хотел ее сейчас и видел в ее глазах то же самое.

– Еще один бокал, – прошептала Карлотта.

Крошечный браслет болтался у нее на запястье, пока она наливала. Джерри поднял свой бокал. Его губы снова встретились с ее, холодными и влажными от вина. По его телу пробежала дрожь. Темнота стала невыносимо соблазнительной, мягкое присутствие окутывало их обоих своими бесконечными тайнами.

Карлотта взяла его за руку. Они прошли через гостиную, мимо термометров, торчащих из бельевого шкафа. Она остановилась, приложила пальцы к губам, а затем повернулась к нему.

– Пойду надену, – сказала женщина, прижимая ночную рубашку к груди. – А потом заходи.

– Хорошо, – сказал он.

Она открыла дверь в спальню. Мгновение спустя ее рука высунулась наружу, держа его халат.

– Интересно, чей это? – спросил Джерри, ухмыляясь.

Карлотта радостно ему подмигнула и скрылась в спальне.

Он был в ванной, когда услышал снаружи голос поверх радио. Это был Билли, прислонившийся к верстаку и подпевающий песне. Джерри видел тень Билли, когда тот снова склонился над тисками. Нахмурившись, Джерри тихо закрыл окно. Он не хотел, чтобы сегодня вечером им кто-то мешал. Голос Билли затих и пропал.

Карлотта издала тихий стон. Это было похоже на детскую игру, такой слишком протяжный стон.

Джерри скользнул в свой халат и тихо рассмеялся.

Она снова застонала.

– Карлотта, Карлотта, – мягко упрекнул он.

Джерри пригладил волосы, осмотрел лицо в зеркале и прополоскал рот. Затем вышел в коридор и выключил свет в ванной. Было холодно, и он поплотнее закутался в халат.

Карлотта снова застонала.

Джерри игриво рыкнул, имитируя тигра. Он хмыкнул, вслепую шаря по коридору. А потом рассмеялся вслух, когда случайно сунул руку в бельевой шкаф и нащупал спутанные провода.

Когда Джерри дошел до ее двери, раздался новый стон. На этот раз звучало не смешно.

– Карлотта? – прошептал он.

Дверь заклинило. Джерри навалился на нее. Безрезультатно. Он надавил. Прозвучал длинный, тихий, отчаянный стон.

– Карлотта!

Джерри распахнул дверь. Та ударилась о стену и отскочила назад, задев его по руке. Он увидел Карлотту в темноте, среди теней. Ее тело выгнулось дугой. Он увидел, как бледное мерцание простыней отделилось от ее спины, когда нежная кожа приподнялась, и женщина застонала.

– В чем дело, милая? – спросил Джерри. – Тебе плохо?

Вдруг она заметалась, напряглась, ее голые бедра медленно всколыхнулись, а потом разошлись в стороны.

– О-о-о-о!

Теперь Джерри смог различить в темноте очертания ее мягкого тела, грудь была приплюснута, будто ее придавили и раздвинули, расплющивая.

– Карлотта!

– О боже!

Сильно дернув тазом, она застонала. Но там ничего не было. В его мозгу вспыхнули тысячи диких искр, каждая из которых была мыслью, ведущей в никуда. Теперь Джерри показалось, что он увидел сгущающиеся над шкафом облака. Наверное, отражение от окна. Его разум играл с ним злую шутку. Теперь Джерри до тошноты понимал, что Карлотту нужно вытаскивать. Ей плохо. Во что бы то ни стало, ее нужно вытащить. Джерри шагнул вперед и схватил ее за руку. Она резко отстранилась.

– О! О! О! – вдруг закричала женщина.

Джерри попятился, протирая глаза. У нее был припадок! Вот в чем дело! Он никогда такого не видел. Ему стало паршиво от вида того, как перекатывался ее живот. Ее бедра сжимали что-то, тянули вперед, раскрывались. Карлотта вообще его видела? Она хватала ртом воздух, боролась, тянула, отталкивала что-то, перекатывалась. А затем кровать прогнулась под ее весом. Сильно прогнулась – сильнее, чем только от ее веса, и пружины ритмично заскрипели.

– О господи! – застонала она. – Господи! О!

Мозг Джерри словно подожгли. Он понял, что это паника. Его парализовало среди теней.

Ему казалось, что ее кожа мерцает. Свет из окна, казалось, стекал по ее бокам и животу, превращаясь в зелено-голубое пламя.

– Хватит! – глупо, абсурдно крикнул Джерри.

Он вцепился в ее бьющиеся конечности, попытался придавить ее ноги и руки; затем увидел яркую вспышку красного и желтого и упал назад, отброшенный ужасным ударом. Кровь струйками стекала с его лица. У него закружилась голова от удара ее ногтей по правому глазу.

– Хватит!!! – закричал он.

Теперь зелено-голубое свечение начало сгущаться, неуловимо перекатываясь по ней, приобретая все более насыщенный цвет, пока он не увидел ее тело, освещенное этим грязным светом. Своим одним здоровым глазом Джерри, как ему показалось, увидел ритмичное движение ягодиц.

Джерри вслепую пошарил в темноте, нашел тонкий деревянный стул и поднял его над головой. Он обрушил стул на облако, которое прижимало голову Карлотты к подушке, которое измывалось над ней и раскачивало кровать.

Деревянные спицы разлетелись в стороны. Карлотта закричала.

Джерри увидел кровь. Словно взрыв, она хлынула из хрупкой головы. Карлотта скорчилась на кровати. Простыни были ярко-красными. Они слепили ему глаза. Почему его ослепило? Ничто больше не имело смысла. Он держал в руке остатки стула. И вдруг понял, что свет включен.

– Сволочь!

Повернувшись, Джерри увидел, что в дверях стоит Билли. Глаза мальчика превратились в щелки гнева. Ошеломленный видом матери, стонущей от боли на краснеющих простынях, он затем посмотрел на Джерри, стоящего с пятнами ее крови на одежде, и на сломанный стул в руке.

– Паршивый ублюдок!!! – пронзительно завопил Билли и бросился вперед.

– Стой, – пробормотал Джерри, моргая и недоумевая. – Я не…

Но Билли всем весом навалился ему на грудь. Джерри почувствовал, как из легких выходит воздух. У него было смутное ощущение теплых простыней, ниспадающих каскадом вокруг его головы. Он понял, что звуки, доносящиеся издалека, были ударами кулаков Билли по его груди, лицу, паху, и что Карлотта, неуклюже перекатываясь, медленно соскользнула с дальнего края кровати. Ее стоны затихли. Она села, держась за голову, все дальше склонялась к полу, затихала.

– Бога ради… Билли!

Но лицо Джерри было разбито, кровь текла из носа на халат. Вслепую он ударил Билли своим огромным кулаком и услышал, как что-то треснуло. Билли врезался спиной в ночной столик, а пепельница и часы отлетели назад и разбились о стену.

Джерри повернулся и, плача, пополз вперед. Карлотта тонула в луже собственной крови.

– Убийца! – закричал Билли и изо всех сил кинул лампу. Она пролетела мимо головы Джерри, ударив вместо этого по левому плечу. Джерри прикрыл голову, хотел встать, убежать, вернуть Карлотту к жизни. Он хотел умереть, хотел очнуться от этого кошмара. Но его ноги запутались в простынях. Лампа снова обрушилась на плечо, основание треснуло, и кусочки эмали посыпались на кровать.

Внезапно раздался резкий хлопок.

– Господи! – плакал Джерри, слезы и кровь текли по его лицу. Сломанный стул каким-то образом упал за ночной столик. Билли пытался защитить лицо. В дверях стоял полицейский. Кто кричал? Джерри силился не потерять сознание. Девочки – ее дочери – в пижамах… и пожилая женщина…

– Карлотта! – закричал Джерри.

Полицейский щупал ее пульс. Кто-то схватил его за руку. Он почувствовал боль, на него давили, обездвиживали.

– Нет, нет, – лепетал он. – Отстаньте от меня! Вы не пони…

Мужчина почувствовал, как на его запястьях защелкнулись наручники. Его заставили сесть на край кровати. Он видел, как Билли исчез с полицейским. Услышал слова «убийство» и «убил» и попытался подняться с кровати, но полицейская дубинка ударила его по ребрам, и он скорее упал, чем снова сел.

– Ты встанешь, когда я разрешу.

Резкий голос и свет отрезвили Джерри. Где Карлотта? Ее не было. Осталась только кровь.

– Где?

– Она едет в больницу. Хорошая попытка, приятель.

– Это не я…

– Кто-то. А теперь заткнись. Ради своего же блага.

Второй полицейский зачитал его права. Они спросили, понял ли он. Но Джерри сказал:

– Где Карлотта? С ней все в порядке?

Наконец полицейские рывком поставили его на ноги. Они толкали его, вели под конвоем по коридору. Джерри увидел разбитую входную дверь. Снаружи вращались красные огни, толпа…

Сморщенный старик в шортах и домашнем халате указывал на него.

– Это он! Это ее парень!

Полицейский заткнул того жестом руки.

– Ладно-ладно, мы вам позвоним. А теперь идите домой и ложитесь.

Джерри ввалился вслепую в полицейскую машину, стряхивая с себя замешательство, как дым клубившееся перед его глазами. Кажется, в окне он увидел глаза, они смотрели на него, как на какую-то редкую змею. Затем Джерри потерял сознание. Ему показалось, кто-то сказал, что Карлотта мертва.

Доктор Вебер очнулся от своих мыслей. Тихо подошел к двери в своих тапочках. Открыл дверной глазок и увидел в темноте лицо, странно очерченное желтым ночным светом. Стрекотали сверчки, и этот печальный, странный звук делал ночь еще более зловещей. Не говоря ни слова, он открыл дверь.

– Простите, – сказал Гэри Шнайдерман, – но…

Доктор Вебер приложил палец к губам, показывая жестом, что в доме кто-то спит. Они быстро прошли в кабинет. Доктор Вебер закрыл за ними огромные деревянные двери. Шнайдерман выглядел смущенным, сердитым, напряженным. Его волосы были растрепаны, со лба капал пот, а глаза были дикими и упрямыми. Теперь стало тихо, если не считать мерцающего шипения камина. Лицо Шнайдермана попеременно светилось желтым и оранжевым.

– В чем дело, Гэри?

– Это та Моран.

Доктор Вебер указал на большое кожаное кресло. Шнайдерман неловко сел. Доктор Вебер сидел напротив, чувствуя себя ужасно подавленным. Он потерял своего лучшего ординатора. И тут уж ничего не поделать.

– И что Моран?

– Она в отделении неотложной помощи. Без сознания.

Доктор Вебер приподнял бровь.

– Что случилось?

Шнайдерман поднял голову с ужасным, страдальческим выражением. Его глаза выглядели красными, невыспавшимися и влажными.

– Ее парень вернулся. Ударил ее стулом по голове. Его арестовали. Покушение на убийство.

Доктор Вебер выпил бренди.

– Не похоже на Джерри, о котором мы слышали.

Шнайдерман сглотнул.

– Он дал показания полиции. Утверждает, что все видел.

– Что видел?

Шнайдерман отвернулся. В его испуганных глазах отражался блеск огня.

– Я не знаю… видел то же самое, что всегда видит Карлотта. Попытался сбить видение, но вместо этого ударил Карлотту.

Шнайдерман снова повернулся к доктору Веберу.

– Как это возможно, доктор Вебер? Джерри стабилен.

Доктор Вебер грустно покачал головой.

– Он поддался внушению, Гэри. Как Билли и девочки. Он пошел на поводу у Карлотты.

Шнайдерман угрюмо обмяк в кресле и откинул голову на спинку.

– Я не знаю, жива ли она, – устало пробормотал Гэри.

Доктор Вебер поднял трубку и набрал номер.

– Неотложная? Это доктор Вебер… Да… Фред, это Генри. Когда поставишь диагноз Карлотте Моран, М-О-Р-А-Н, позвони мне, хорошо? Это мой друг. Я буду признателен.

Он положил трубку. Шнайдерман кивнул в знак благодарности и пробормотал что-то неразборчивое. Он не знал, что теперь сказать.

– Он был ее единственной связью с реальностью, – тихо, безнадежно заметил Шнайдерман.

Доктор Вебер поискал сигару, не нашел и налил себе еще бренди. Шнайдерман боролся с чем-то внутри себя. И проигрывал.

– Он был ее единственным будущим, – продолжил он, не обращая внимания на доктора Вебера.

Шнайдерман резко сел, уставившись в камин. Мгновение единственным звуком было потрескивание поленьев.

– Первым делом, доктор Вебер, надо кастрировать тех двоих.

– Я же просил не вмешиваться.

– Теперь речь идет о жизни и смерти. Если еще не слишком поздно.

– Не лезьте.

Шнайдерман медленно повернулся. Внезапно холодный, объективный ум его руководителя показался ему отвратительным, бесчеловечным. Как это возможно – быть столь бесчувственным врачом?

– Я не могу не вмешиваться, доктор Вебер. Те двое должны исчезнуть из ее жизни.

Доктор Вебер замер, бокал с бренди так и застыл на полпути к губам, и посмотрел на Шнайдермана. Затем быстро осушил бокал.

– Я не знаю, что мы можем сделать.

– Пойдем к декану, – уверенно сказал Шнайдерман.

Доктор Вебер медленно опустил бокал на дубовый столик сбоку от него.

– Боже, Гэри, – то, что вы предлагаете, выльется в целый месяц споров. Вы даже не представляете, как все может запутаться.

Шнайдерман нагнулся вперед и подчеркивал каждое слово постукиванием пальца по столу; бренди от этого плескался в графине.

– Вы должны все объяснить на кафедре психологии. Пусть они заставят тех придурков уйти.

Доктор Вебер разозлился на Шнайдермана. Ему не нравилось, когда на него давят. Уж тем более ординаторы.

– И все ради этой Моран?

– Кто-то должен о ней позаботиться.

– Но необязательно вы.

– Так уж вышло.

Доктор Вебер нашел сигару и зажег дрожащей рукой. Он щелкнул зажигалкой и убрал обратно в карман. Шнайдерман пристально смотрел на него.

– Хорошо, – сказал доктор Вебер. – Я поговорю с деканом. Он у меня в долгу.

Шнайдерман снова откинулся на спинку кресла. Он почувствовал вспышку победы. Однако в теплом, уютном кабинете он начал понимать, насколько ухудшились их отношения. Он посмотрел на доктора Вебера. Это тупиковая ситуация. Их обоих переполняли эмоции. И каждый, как ни странно, не мог понять, что чувствовал.

– Мне жаль, что до этого дошло, доктор Вебер.

Доктор Вебер сделал неопределенный жест рукой.

– Давайте выпьем бренди, Гэри. Не будем врагами.

Доктор Вебер налил из графина. Бренди заискрился, сглаживая ситуацию. Никто не произнес ни слова. Тишина была абсолютной, только большие часы отсчитывали секунды.

«Что ж, Шнайдерман потерян», – подумал доктор Вебер. Такой человечный, слишком человечный. Совсем не машина. Он изучал красивое лицо своего ординатора. Его жизнь только начиналась, а уже успела его сломить.

В сознании доктора Вебера всплыли образы прошлого. Камин, но не как этот, комната, полная незнакомцев. Лобби международного отеля в Чикаго. Выдающиеся делегаты и психиатры пересекали пушистый ковролин, туда-сюда бегали клерки, через дверь проходили гости из Австрии, стряхивая с плеч снег. А он, пока не доктор, но уже выпускник, угрюмо и тихо сидел рядом со своим руководителем, доктор Баскомом.

Доктор Баском был уже старым и заведовал кафедрой психиатрии в университете Чикаго. Вебер был единственным студентом, которому разрешили присутствовать на конференции. Но его пригласили не обсуждать последние новости и отчеты психиатрии. У Баскома были для него другие слова.

Доктор Вебер смотрел мимо Шнайдермана, вспоминая тот болезненный, полузабытый день. Доктор Баском говорил несколько минут, прежде чем Вебер уловил суть. Затем он смутился, поняв суть разговора. Затем обиделся. Затем устыдился. Доктор Баском советовал ему уйти. Взять отпуск. В Европу, если понадобится. И Вебер угрюмо уставился в огонь, поглощенный своими мыслями так же, как сейчас Шнайдерман, отблески огня отражались на его лице.

Глаза доктора Вебера увлажнились от воспоминаний. Блумберг. Блумфельд. Нет. Просто Блум. Еврейка. Высокие скулы, алебастровые, словно у изящной белой скульптуры. Долгие вечера с девушкой с прозрачной кожей, глубокими-глубокими черными глазами и блестящим умом, невероятно близким к шизофреническому. Доктор Вебер сглотнул и поднес бокал с бренди к губам.

Доктор Баском был прав. Генри Вебер слишком увлекся. Все было намного страннее, чем в книгах. Не любовь, не сентиментальная чепуха, о которой пишут в романах. То была навязчивая идея, сознание, в котором она горела, как звезда, а он беспомощно превратился в бесконечно вращающуюся вокруг нее планету. И все же Генри никогда не прикасался к ней. Почти год его карьера скользила в ярком круге тревоги и ужаса, а глубокие черные глаза молили его о помощи, приближаясь, как мотылек к пламени, пока старик не понял, что произошло.

Доктор Вебер осторожно высморкался в носовой платок. Такой красивой девушки он никогда не видел ни до, ни после. Он с радостью провел бы с ней остаток своей жизни. «Пациент психиатрической больницы, – размышлял он, – это человек, но другого порядка». Доктор Баском четко обозначил выбор. Либо карьера в психиатрии, либо жизнь с пациенткой. Конечно, выбора не было. Две недели спустя доктор Вебер уехал в Европу. Он пожил там полгода, а по возвращении узнал, что ее положили в клинику в Вингдейле, Нью-Йорк. Много лет спустя его подмывало навестить ее, но…

– Рэйчел, – прошептал доктор Вебер. – Так ее звали.

– Простите, сэр? – переспросил Шнайдерман.

– Что? А… да ничего… Карлотта напомнила мне об одном случае.

Зазвонил телефон.

– Да?.. Ясно. Хорошо… Нет, я тебе верю. Уверен, так и есть. Конечно. Спасибо, Фред. Ты очень добр.

Доктор Вебер положил трубку.

– Трещина в черепе. Несколько осколков от стула вонзились в кожу головы. Сотрясение. Повреждений головного мозга нет, тромбов тоже. Состояние стабильное.

Шнайдерман вдруг понял, что не может говорить. Его глаза неожиданно увлажнились. Возможно, все из-за позднего часа, бренди, усталости от ожидания новостей или просто суматохи.

– Что ж, – хрипло выдавил Шнайдерман, – ей повезло.

Доктор Вебер допил бренди. Предложил Шнайдерману новую порцию, но тот покачал головой.

– Большое вам спасибо, доктор Вебер. Правда.

– Но вы не последуете моему совету?

– Нет.

Доктор Вебер увидел мрачный огонь в глазах Шнайдермана. «Как это по-человечески, – с грустью подумал он. – Быть ведомым сердцем, а не разумом». Его захлестнула волна сочувствия к Шнайдерману.

– Ну, кто знает, – сказал доктор Вебер, вставая. – Может, будет интересно. Тридцать лет назад я был настоящим радикалом. Все как в старые добрые времена – начну скандалить с деканами.

20

Карлотта открыла глаза в больнице. Белый потолок над ее головой поплыл. Над ней раздавались голоса. Странные огни то загорались, то погасали. Кажется, над ней навис Джо Механ.

– Миссис Моран, – прошептал он.

Она шевелила губами, но звуков не исходило. Механ подошел ближе, неуверенно пододвинул стул и сел.

– Меня пустили только на пять минут, – тихо сказал он.

Карлотта внимательно на него посмотрела. Механ перестал перед ней раскачиваться. Он был так опрятно одет, так элегантен, так хорош. Она пыталась заговорить, но ее язык опух и стал похож на шерсть.

– Джерри, – прошептала она.

Механ сглотнул.

– Он в тюрьме.

– Джерри, – повторила она.

Смазанные картины, искаженные воспоминания становились все отчетливее. Фигура Джерри, в зеленой дымке, со стулом в руках.

– Где Джерри?

– Его арестовали, – сказал Механ. – Покушение на убийство.

Карлотта обмякла на подушке. Механ заглянул глубоко в ее глаза. Он никогда не видел их такими черными, такими раскрытыми от какого-то далекого, непонятного ему ужаса.

– Миссис Моран, – прошептал он, – что случилось?

Карлотта повернулась и посмотрела на него мутным, черным взглядом.

– Мне нужно знать, что произошло, – мягко настаивал Механ. – Если это как-то связано с…

Карлотта отвернулась, уплывая, соскальзывая в сон.

– Миссис Моран?

Механ наклонился вперед. Лицо Карлотты было белее простыней, белее далеких огней, мерцавших на консолях.

– Джерри… – она пробормотала что-то невнятное.

– Что? – потребовал Механ.

– О-отгони его! Помоги, Джерри! Помоги мне!

Она погружалась в сон, в бессвязные образы, вспышки и воображаемые испуганные крики.

– Отгони его, Джерри, – плакала женщина, задыхаясь. – Он убьет меня.

Механ наклонился еще, теперь он чувствовал тепло от ее лица, видел испарину над ее губой. Ее глаза были отстраненными, расплывчатыми, и стало ясно, что она теряет сознание.

– Кто? – неуверенно, испуганно прошептал Механ. – Кого отогнать?

– Он убьет меня. Он убьет… убьет…

Карлотта уплыла. Ее глаза оставались открытыми, бессознательно вглядываясь в застывший образ ужаса. Затем Механ увидел, как ее веки опустились, зрачки сузились, и она заснула. Он уставился на нее, боясь прикоснуться, но желая разбудить ее.

Механ повернулся. В дверях стояла медсестра.

– Она спит, мистер Механ, – сказала та. – Думаю, нам лучше ее оставить.

– Что? А, да. Конечно.

Механ стоял у входа в отделение неотложной помощи. Карлотта спала так глубоко, так неподвижно, что ее лицо было похоже на мягкий воск, нежную белую скульптуру.

– На этаже есть телефон? – спросил он.

– В конце коридора.

Там Механ узнал высокую, быстро двигающуюся фигуру в белом халате. Это был Шнайдерман.

– Вот и он, – сказал Шнайдерман, ни к кому конкретно не обращаясь.

Механу не понравилось, как подошел Шнайдерман. Слишком быстро, со странным выражением на лице. Механ порылся в кармане в поисках мелочи и поспешил к нише рядом с лифтами.

– Секундочку, приятель, – попросил Шнайдерман.

Механ почувствовал, как его схватили за руку и развернули лицом к двум злобным глазам.

– Какого черта ты здесь делаешь? – спросил Шнайдерман.

– Я навестил своего друга.

Шнайдерман выкрутил воротник Механа так, что тот затянулся. Рядом никого не было.

– Пришел закончить работу? – прошипел Шнайдерман. – Так, что ли?

– Ты спятил, – прошептал Механ так тихо, как только мог. – Хочешь, чтобы я позвал на помощь?

Шнайдерман медленно разжал хватку, смотря Механу в глаза.

– Ты же понимаешь, что почти убил ее? – прохрипел врач. – Вы оба со своими волшебными коробочками, счетчиками и проводами. Вы подтвердили ее психические иллюзии!

– Ничего подобного, – запротестовал Механ, пытаясь вырваться.

– Послушай, идиот! – злобно выплюнул Механ. – Если пациент наивен, нельзя ни в чем ему потакать! Она поверит! И заставит поверить всех остальных. Она убедила своего парня. Вы со своими чертовыми явлениями, привидениями-насильниками…

– Какими? – переспросил Механ с открытым ртом.

– Жизнь – это не сказки, идиот! – закричал Шнайдерман, наклоняясь так близко, что Механ почувствовал теплоту его дыхания. – Я не позволю тебе…

– Какими приведениями? – снова прошептал Механ, вырываясь и отходя назад. Он понимал, что говорить с этим ординатором не было смысла. У парня явно истерика. Надо было срочно добраться до телефона.

Несколько врачей вышли из лифта, и Механ воспользовался возможностью пройти с ними в главный коридор. Расстроенный, Шнайдерман пошел следом.

– Я тебя за это засужу, – сказал он.

– Давай.

– Как и твоего партнера.

– Пожалуйста.

– И эту вашу докторшу-ведьму.

Между ними вклинились две медсестры. Шнайдерману пришлось отойти в сторону, чтобы снова нагнать Механа.

– Я сделаю все, что потребуется, чтобы не пускать вас к ней, – крикнул Шнайдерман.

Непривычный к агрессивным перепалкам, Механ слегка задрожал и поспешил к телефонной будке в конце коридора. Он почувствовал странный подъем, словно стоял на пороге какого-то поразительного открытия.

Шнайдерман остановился, когда Механ вошел в кабинку и закрыл дверь.

Механ наклонился над трубкой так, что его лицо было скрыто от Шнайдермана, который неловко застыл, сердито глядя на студента из коридора.

– Юджин, – прошептал Механ, – я в больнице. С ней все в порядке, но послушай…

Механ обернулся и увидел Шнайдермана, угрюмо бредущего по коридору. Затем, задыхаясь от волнения, выпалил Крафту:

– Ты веришь в привидений-насильников?

Крафт быстро шел по коридорам уголовного суда. Чем дальше он заходил в массивное здание, тем более странным становилось эхо. Затем он ступил на огромную деревянную лестницу и запрыгал вверх по ступенькам. Вышел на этаж, где несколько коренастых мужчин в костюмах подозрительно уставились на него, пока он ступал по плитке. Здесь было тихо, темно, и вдоль потрескавшихся стен и грязного потолка ощутимо висело зловещее ощущение опасности и напряжения.

Дежурный указал ему на кабинет 135, и Крафт нерешительно постучал.

– Войдите, – произнес грубый, усталый голос.

Крафт внезапно понял, что ему придется собраться с духом для этого разговора. Он с удивлением почувствовал, что изнурен и нервничает. Попытался сбросить тревогу, прочел имя на двери, открыл ее – Мэтью Хэмптон, государственный защитник – и оценил мужчину за столом.

Хэмптон раскуривал сморщенную сигару. Он был местами облысевший, чуть полноват, а лицо было плоским и странно приятным – такое крайне дисциплинированное и циничное. Он холодно посмотрел на Крафта.

– Да? – спросил он мягко, почти иронично.

Крафт осознал, что нелепо стоит в дверном проеме, положив руку на ручку. Тогда он закрыл за собой дверь.

– Меня зовут Юджин Крафт, – представился он, – и я…

– Садитесь, мистер Крафт. Чем могу помочь?

Хэмптон говорил отстраненным, сочувственным тоном человека, который большую часть своей карьеры наблюдал за страданиями и насилием. Крафт решил довериться ему, говорить быстро и точно, так, как должен работать разум юриста.

– Вы ведете дело одного человека, – сказал Крафт. – Я хотел бы навестить его сегодня вечером.

– Можно организовать, – сказал Хэмптон. – Кто это?

– Родригес.

– Нападение?

– Да, сэр.

– Его обвили в покушении на убийство, мистер Крафт. Посещения разрешены только родственникам. Вы член семьи?

Крафт скрестил ноги, чувствуя в себе энергию и решимость сокрушить противника напротив.

– Нет, но мне очень важно с ним поговорить, – ответил Крафт.

Хэмптон лишь иронично приподнял бровь.

– У меня есть нужная ему информация, – продолжил Крафт. – А у него – нужная мне.

Хэмптон во второй раз потянулся за зажигалкой. В отблесках пламени лицо выглядело старым, отяжелевшим, хотя ему было не больше пятидесяти. Крафт подумал, не лелеял ли этот человек когда-то мечты об офисных апартаментах в Уилшире, кожаных креслах и секретаршах.

– Все должно проходить через меня, – сказал Хэмптон, выпуская облако густого дыма в темный воздух над лампой. – Если у вас есть сообщение, я его передам.

Сбитый с толку, Крафт не знал, как объяснить причину визита в участок.

– Позвольте мне представиться более полно, – сказал он, открывая кошелек. – Я научный сотрудник Университета Западного побережья.

Хэмптон взглянул на удостоверение, которое протянул Крафт.

– Психология, – прочел Хэмптон.

– Я проводил расследование в доме, где произошло нападение, – нервно начал Крафт.

– Расследование? – мрачно уточнил Хэмптон.

– Не как полиция, – быстро поправил Крафт. – Там происходили иные события.

– Какие?

– Вы слышали о полтергейстах?

– Нет. Что это, болезнь?

Крафт заерзал. Он понял, что Хэмптон хотел побыстрее перейти к делу, ведь у адвоката куча дел, а оплачивались они минимально.

– В доме перемещались предметы, – сказал Крафт, – без помощи человека. Также были обнаружены запахи. Как и некоторые облака, в основном ночью, которые растворялись и испускали холодные лучи света.

– Что вы говорите, – отозвался Хэмптон, изучая Крафта более внимательно.

– Определенные признаки привели нас к тезису, что там происходило что-то посерьезнее. На основании различных свидетельств очевидцев мы пришли к выводу, что миссис Моран мучило что-то другое.

Хэмптон откинулся назад. На верхнюю половину его лица упала тень, так что глаза заблестели, как две яркие точки света. Он внимательно наблюдал за Крафтом, словно оценивал его ментальное состояние.

– Что мучило?

– Это мне и нужно спросить у мистера Родригеса.

Хэмптон медленно покачал головой, все еще наблюдая за Крафтом.

– Это невозможно.

– Мне нужно подтвердить…

– Ваши нужды не имеют значения, мистер Крафт. По крайне мере, здесь.

Крафт застыл на стуле. Он пытался придумать стратегию, но натыкался лишь на кирпичную стену.

– Я пытаюсь помочь мистеру Родригесу, – умолял студент.

Хэмптон указал на папку на краю стола. Сверху толстыми черными буквами было выведено «Родригес».

– За Родригеса не переживайте. Ни один судья на свете не посадит такого человека, – уверил Хэмптон. – Особенно учитывая, что в суде будут зачитывать его показания.

Крафт вдруг почувствовал, как во рту стало сухо, а лицо бросило в жар.

– Это оно? – спросил Крафт, глядя на папку на столе.

Хэмптон взял ее, открыл и поднес к свету, Крафт увидел размытую печать, грубую копирку с жирными точками и цифрами по краям страницы. Хэмптон просматривал копию.

– Он явно безумен, мистер Крафт, – пробормотал Хэмптон, швыряя страницы через стол.

Взгляд Крафта скользнул по словам, и на мгновение его охватила тревога. Заявление Родригеса выглядело как сбивчивое бормотание любого человека, которого увезли в три часа ночи с окровавленными руками и рубашкой. Затем Крафт заметил выдержки, которые заставили его улыбнуться и вернуть уверенность в себе.

…и вижу, что… что ее грудь сжимают и выкручивают пальцами… вот только пальцев нет…

…Потом я вижу, как ее ноги раздвигаются, их как бы расталкивают, и она начинает кричать, но в это же время держит… толкает… кого-то… или что-то…

…вот я уже стою над ней… я… я подошел к ней со стулом и ударил… хотел спихнуть с нее эту штуку, спасти ее.

…Я хотел навредить не Карлотте, а той хрени, которая была на ней, которая давила на нее, да, трахала ее.

…Я что-то видел. Уж точно видел то, что она чувствовала. На ней что-то было. Я не мог это увидеть, но что-то было, поверьте мне, там что-то было.

У Крафта закружилась голова.

– Можно мне копию этого показания?

Хэмптон забрал страницы и медленно покачал головой.

– Все засекречено до суда.

– А после?

– Открыто.

– Спасибо, мистер Хэмптон, – сказал Крафт, вставая. – Я очень рад, что дело моего друга в ваших руках.

– Я сделаю все, что смогу, мистер Крафт, – сказал Хэмптон, легко и профессионально пожимая руку студента.

Крафт шагнул к двери. На лбу заблестели капельки пота. Он неловко кивнул и вышел. Хэмптон уставился на закрывающуюся дверь. Что-то в этом молодом человеке его беспокоило. Наверное, он такой же сумасшедший, как сам Родригес.

Крафт вытер пот со лба, идя по длинному коридору. Юрист подтвердил то, что Механ испуганно прошептал по телефону. Масштабы проекта внезапно расширились, как обрушившиеся стены, превратившись в бесконечность опасных концепций. Хуже того – на кону стояли жизни.

– Спектральное изнасилование, – прошептал Крафт.

Серо-голубая ночь распалась на длинные пурпурные полосы. Доктор Кули налила Крафту и Механу кофе в глиняные кружки. Крафт уставился в окно маленькой квартирки доктора Кули, будто в изменившейся атмосфере мог уловить какую-то подсказку, что делать дальше.

– Это подтвердили пять разных людей, доктор Кули, – сказал Механ, потянувшись за пирожным на тарелке. – Мы закроем глаза и будем притворяться, если просто сядем сложа руки и будем анализировать показания приборов об активности психокинеза.

Крафт и Механ ждали доктора Кули. Молчание затянулось даже по ее меркам. Она казалась раздраженной, возможно, из-за того, что ее поставили в неловкое положение. Студенты гадали, размышляет ли она о каких-то сторонних проблемах. Она размешивала сливки в кофе, глядя мимо Крафта в окно.

– У меня были случаи, – сказала доктор Кули, – когда женщин игриво щипали и тыкали пальцем. Но ничего подобного. О, в книгах пишут о том, что духи насиловали как женщин, так и мужчин. Терминам «инкуб» и «суккуб» уже много лет. Но, к сожалению, это не было задокументировано.

Глаза Крафта снова заблестели. Но он изменил интонацию. Доктор Кули предпочитала достоинство, расчет и скептицизм необузданному возбуждению. Тем не менее в его голосе было что-то особенное, он будто звенел.

– Спектральное изнасилование, – повторил он.

В комнате повисла тишина, там стало тихо, как в могиле. Доктор Кули вздохнула. Насколько ей ограничить воображение своих студентов? Сколько им нужно узнать самим? Это была вечная дилемма всех учителей. Особенно в новых науках. Где параметры ломались с обеих сторон, а границы расходились, как бесконечный горизонт.

– Вы понимаете, во что ввязываетесь? – спросила она.

Крафт и Механ переглянулись. Такого вопроса они не ожидали.

– Вам не нужны призраки, – почти отстраненно продолжила женщина. – Ваши карьеры сложатся и без них.

– Дело не в карьере, – возразил Механ.

Снова воцарилось долгое молчание. Крафт осмотрел небольшую, но хорошо обставленную гостиную доктора Кули. Его пригласили впервые. К своему удивлению, он увидел множество томов о театре и изобразительном искусстве.

– Но будет, – сказала она, – прежде, чем это закончится.

Механ пожал плечами.

– Просто мне кажется, что сейчас это не главное. Мы нашли что-то ошеломляющее, что-то революционно…

– Не будьте романтиком, – посоветовала доктор Кули. – Вы уязвимы. Как и все.

– Мы настроены очень решительно, доктор Кули, – вмешался Крафт. – И я думаю, главное – понять, как перейти к следующему пункту плана.

Но доктор Кули уже думала о другом. Если проект расширится на области, которые финансовые и политические отрасли университета сочтут возмутительными, последствия будут притянуты на ее кафедру, как молния к громоотводу.

– Мы можем заниматься этим за рамками факультета, – мягко заметил Механ, предвосхищая ее мысли.

– Возможно, – отозвалась доктор Кули. – Наверное, мы можем что-нибудь придумать. Независимое исследование аспирантов. Формальность, чтобы оградиться от университета, если придется.

Крафт наблюдал, как утреннее небо становится оранжевым. В этом было что-то свежее, прохладное, устрашающее, даже опасное, будто он наблюдал за первобытным утром на незнакомой планете, которой еще даже не дали названия.

– Внешний разум, – размеренно произнесла доктор Кули, решительно отбросив свой скептицизм и прямо взглянув на проблему. – Развоплощенная сущность.

В течение следующих четырех часов их беседа была сосредоточена на сущности, которая издевалась над Карлоттой и демонстрировала рудиментарную индивидуальность. Казалось, она существовала так же, как стол или стул, но все же иначе – как мысль, нематериально. Что делало это психическое существо уникальным, помимо его яркости, так это сопутствующая необычайная энергия. Согласно показаниям Джерри Родригеса, его реальность была наполнена силой разъяренного торнадо.

Источник мог находится в двух регионах. Он мог скрываться в интенсивных, невероятно подавляемых областях человеческого бессознательного. Это бессознательное, искаженное и затемненное эмоциональным давлением жизни, может стать мощным генератором снов, галлюцинаций, бреда, а также проецировать психические сущности. Доктор Кули обдумывала, что каким-то образом Карлотта, возможно, из-за каких-то старых событий, бессознательно и непреднамеренно спроецировала саморазрушительное, жестокое существо, которое унижало ее против осознаваемой воли.

Но после стольких часов, выпив бесчисленное количество чашек кофе, просмотрев письма и бюллетени из парапсихологических центров Соединенных Штатов, Канады и Западной Европы, она все больше и больше отклонялась от этой теории.

– Я всегда верила, – сказала она Крафту и Механу за несколько часов до рассвета, – что существует поле реальности, возможно, даже несколько, отличных друг от друга, и мы, люди, обитаем только в одном из них.

– Тогда сущность независима от миссис Моран, – раздумывал Крафт.

– Возможно.

– И откуда она взялась?

– Откуда берутся звезды? Откуда берется жизнь? Рано или поздно вопросы происхождения упираются в загадку.

Механ потер свои красные глаза, устало улыбнулся и вздохнул.

– Их называли по-разному – демоны, призраки, явления…

Доктор Кули улыбнулась.

– Может, сойдемся на корректном термине? – предложила она.

– Развоплощенная сущность. Наверное, ваше определение самое точное. Сущность, но без тела…

Солнце начало прояснять восточное небо за ок-нами.

– Развоплощенная сущность, – тихо повторил Крафт.

Он будто обращался к ней, умоляя проявить себя, один роковой раз предстать в суровом свете научной реальности.

– Как нам ее найти? – негромко спросила доктор Кули.

Теперь зловещая тишина не оставляла их в покое. Доктор Кули зажгла плиту, чтобы подогреть еще кофе. Крафт в замешательстве потер глаза.

– Как-нибудь вытянуть ее, – размышлял он. – Найти способ привести в контролируемую среду. Затем изучить.

– Понадобится больше приборов, чем уже есть в доме Моранов, – возразила доктор Кули. – Вам нужно будет контролировать окружающую среду – все известные физические переменные.

Крафт побарабанил пальцами по столу.

– Дело в том, – продолжила доктор Кули, садясь, – что литература никак нам не поможет. Такого еще никто не пробовал.

Механ закрыл глаза. Он казался спящим. А затем заговорил.

– Джин, – позвал он, – нам нужно разработать способ контролировать обстановку в доме Моранов, вокруг миссис Моран, причем так, чтобы мы могли привлечь сущность.

– Вы понимаете, сколько денег вам потребуется? – мягко спросила доктор Кули.

Размышляя о том, как собрать нужное оборудование, все сразу зашли в тупик, осознав расходы на такую операцию.

– Ну, – замешкалась доктор Кули, – есть фонд Роджера Банема. Мы подадим на грант.

Крафт и Механ уставились на своего профессора. Она согласна подставиться ради них. Их глаза сияли от уважения.

Крафт, Механ и доктор Кули встретились тем утром во второй раз. Они собрались в ее кабинете за два часа до того, как должны были встретиться с деканом Осборном. В его служебной записке говорилось только об экстренном совещании с медицинской школой для решения административной проблемы. Но доктор Кули прекрасно понимала, что встречи никогда не назначались на тот же день, если вопрос не был по-настоящему важным.

– На нас будут очень сильно давить, – сказала доктор Кули.

– Это все тот чертов ординатор, – проворчал Механ. – Он за этим стоит.

– Что будем делать? – спросил Крафт.

– Признаем как можно меньше. Но все зависит не от нас.

– В каком смысле?

– Будет проводиться расследование, чтобы определить, действовал ли кто-то из нас непрофессионально. По крайней мере, так должно быть, если все пойдет по правилам. В худшем случае проект просто отменят.

– Нельзя отменить проект, – заметил Крафт. – Это вам решать.

– Нам могут угрожать, – пояснила доктор Кули. – Либо отменяем проект, либо нам вообще откажут в финансировании.

Вдалеке прозвенел звонок. Все посмотрели на часы. Было 10:30. До встречи с деканом осталось пятнадцать минут.

21

Нервные Крафт и Механ взяли с собой фотографии, таблицы и рукописи статей, которые надеялись опубликовать в научных журналах. Они пытались отрепетировать аргументы, чтобы объяснить декану и руководству медицинского факультета природу своего проекта и, в частности, значение понятия «развоплощенная сущность». Молодые люди пришли к выводу, что у них будет больше шансов, если они выберут тактику нападения, а не защиты.

За круглым столом сидел доктор медицинских наук Моррис Халперн, заведующий медицинским факультетом, доктор Генри Вебер и Гэри Шнайдерман, который нервно постукивал пальцами по стопке папок. Внезапно Крафт понял, что Шнайдерман тоже подготовил аргументы. Затем догадался и Механ. Дебаты обещали быть непростыми. Доктор Кули посоветовала им сохранять спокойствие, оставаться собранными и не спорить. Она не доверяла университету, который обычно был на ее стороне.

Декан Осборн был полноватым человеком, который ненавидел конфликты. Он явно хотел бы сейчас оказаться в любом другом месте. Кроме того, он хорошо знал Халперна. Тот умел быть жестким конкурентом, не вел дела с утонченностью, присущей ученым. По сравнению с Осборном Халперн был влиятельным человеком. Карьера Осборна основывалась на его умении угодить. У Осборна уже вспотели ладони.

– Мне жаль, что глава психологического факультета не смог сегодня прийти, – начал Осборн. – Доктор Гордон сказал моему секретарю, что будет на конференции, и попросил передать свои извинения.

Доктор Вебер догадывался, что на самом деле Гордон просто не хотел вовлекаться в подобную междоусобицу. В результате чего Кули осталась совсем одна, без поддержки. Но декан Осборн был пацифистом, мастером по решению конфликтов, так что придется за ним следить.

– У нас возник небольшой вопрос, – начал Осборн. – Он связан с одним и тем же случаем двух кафедр, представленных доктором Вебером с одной стороны и доктором Кули – с другой. Полагаю, лучше сразу перейти к делу.

Осборн повернулся к доктору Веберу, который заговорил приглушенным тоном.

– В нашей юрисдикции находится лечение женщины, страдающей галлюцинациями и сильной тревожностью. Мы диагностировали у нее истерический невроз, пока не заметили быстрый спад сопротивления, и теперь, как мы считаем, он перешел в шизофрению. Она страдает не только от зрительных и слуховых галлюцинаций, но также ее тело покрыто ранами и ушибами в результате тяжелого психотического поведения. Мы настоятельно рекомендовали госпитализировать ее, когда она резко прекратила терапию.

Доктор Вебер сделал паузу. Он заметил, что двое студентов напротив, на которых он до сих пор толком и не смотрел, беспокойно заерзали.

– Ведущий это дело ординатор ходил к женщине домой и увидел, что два студента, указанные в отчете, декан Осборн, обставили ее жилище разнообразными приборами и графиками, чтобы получить физические доказательства галлюцинаций.

Декан Халперн отвел взгляд, пытаясь скрыть улыбку.

– Послушайте, декан Осборн, – настойчиво продолжил доктор Вебер, – поймите нас правильно. Мы не ставим под сомнение обоснованность их эксперимента и право учиться под руководством факультета. Но университет срочно должен разобраться в том, что из-за поддержки заблуждений женщина лишь убеждается в их реальности, а это очень вредно.

– Смертельно, – вмешался Шнайдерман.

– Одну минуту, Гэри, – остановил его доктор Вебер и наклонился вперед, говоря со всей убедительностью своего медицинского опыта, глядя Осборну прямо в глаза.

Осборн заколебался.

– Из-за этих экспериментаторов, – настаивал доктор Вебер, – иллюзии миссис Моран стали настолько осязаемыми, что перенеслись на ее любовника. В прошлую пятницу он ударил ее по голове, уверенный, что бил эту галлюцинацию в темноте.

Осборн сглотнул.

– Университет за это не отвечает, – заметил он.

– Суть не в этом, декан Осборн, – сказал доктор Вебер. – Женщину чуть не убили. Я не хочу рисковать своими пациентами!

Доктор Вебер наклонился и заговорил с Осборном напрямую.

– Ее фантазии подтвердили, – заявил он, – два студента без какого-либо опыта в психиатрии или даже клинической психологии. Я просто обязан потребовать хоть как-то их ограничить.

Осборн понял, что доктор Вебер закончил, и неловко заерзал.

– Декан Халперн, – сказал он, – что-нибудь еще?

– Фрэнк, когда врач несет медицинскую ответственность за пациента, он обязан действовать так, как поступили бы с этим пациентом другие врачи с аналогичной подготовкой. В противном случае его обвинят в халатности. Если пациента становится объектом исследования, должны быть жесткие ограничения. Пациенту нужно все сообщить, передать форму согласия, сформировать конкретную гипотезу, вынести ее на комитет по проверке… Другими словами, эти двое студентов – не ученые-медики, которые ведут одобренный эксперимент.

– Понятно, – отозвался Осборн.

– Уверен, вы не хотели причинить женщине вред, – добавил Халперн, глядя на доктора Кули. В его голосе послышались нотки сарказма.

– Что ж, – сказал Осборн, поворачиваясь к доктору Кули, – дело довольно серьезное, Элизабет. Я не вижу никаких альтернатив, а вы?

Доктора Кули загнали в ловушку. Анонимность была ее щитом на протяжении тридцати лет психических исследований. С другой стороны, становилось ясно, что их закроют, если она не будет защищаться. На протяжении всего собрания в воздухе витала невысказанная мысль, что ее небольшая кафедра была непрофессиональной и даже вредной, и теперь ей нужно было ее отстоять. Доктор Кули согласится на ограничения Крафта и Механа, но должна убедиться, что с зарождающейся кафедрой парапсихологии больше ничего не случится.

– Ситуация и правда щекотливая, Фрэнк, – спокойно ответила она. – Но я бы хотела кое-что прояснить. Во-первых, у нас есть форма согласия. Мы всегда получаем письменное соглашение от испытуемых. Во-вторых, пациент отказался от терапии до того, как связался с нами. Мы никоим образом не нарушили имеющиеся отношения с врачом.

– Она подписала форму, потому что больна, – возразил Шнайдерман. – И то, что она не приходила пару дней, еще не значит, что…

– Простите, – перебила доктор Кули, – испытуемая сообщила нам, что лечение остановлено. Она даже не отвечала на ваши звонки. Так ведь?

Шнайдерман покраснел.

– Это ее гражданское и медицинское право – говорить с кем угодно и приглашать домой кого угодно. Иначе нас бы там не было. Мы не предлагали ей никакого лечения. В подписанном соглашении четко указано, что мы лишь проводим исследование. Это никак не могло повлиять на ведущееся психиатрическое лечение.

– Но присутствие ваших студентов, Элизабет, – вмешался Осборн, – подтвердило галлюцинации, от которых она страдает.

Доктор Кули замешкалась. Она не хотела защищать свою дисциплину. Именно тогда начинались непобедимые споры. Она попыталась аккуратно обойти эту тему.

– Присутствие моих студентов ее успокаивало, – сказала доктор Кули. – Ей было приятно, что мы интересуемся ее проблемой. Хочу отметить, что самые тяжелые из приступов, которые, как мы теперь понимаем, были ужасными сексуальными кошмарами, полностью прекратились в тот период, когда мы начали устанавливать оборудование и исследовательские энергосети. Поэтому неверно утверждать, что мы усугубили ситуацию. Тогда миссис Моран казалась более уверенной в себе, жизнерадостной и даже уверенной в возможном излечении.

Осборн повернулся к декану Халперну и доктору Веберу, которые смотрели на доктора Кули с уважением, но и с затаенной неприязнью.

– Вы можете на это ответить, доктор Вебер? – спросил Осборн.

– Безусловно, – подтвердил доктор Вебер. – Самый важный этап любого лечения – исчезновение симптомов. И самый опасный. Пациент становится уязвим. Он теряет защиту. Как только мы довели пациентку до этого состояния, появились двое студентов и заявили, что все ее иллюзии – правда. Конечно же она была счастлива. У нее истерика. Так ей не пришлось сталкиваться с основными проблемами. И такими темпами она с ними никогда не столкнется.

Осборн повернулся обратно к доктору Кули. Зарождалась ссора. И Осборн ненавидел открытые конфликты. Они были неподобающими. Мерзкими. Он терпеть не мог резкие эмоции. Споры. Поэтому постарался держаться подальше.

– По-моему, мы отошли от истинной проблемы, – внезапно вмешался Крафт. – Разве суть не в том, что существует больше одной обоснованной точки зрения?

– В каком смысле? – переспросил Осборн, часто моргая.

– Он имеет в виду, – быстро вставила доктор Кули, – что если с психиатрической точки зрения у нее наблюдается дезинтеграция, то она движется к возможному самоубийству или необратимому психическому расстройству. С этой точки зрения будет лучше поддерживать симптомы. Пока она не наберется сил. Поэтому мы помогаем ей и в психиатрическом плане.

«Умно», – подумал Шнайдерман. Доктор Кули разбиралась в психиатрии. Кто она? И почему такая умная женщина поддерживает этих идиотов?

– Фрэнк, – сказал декан Халперн, – правила университета крайне просты. Если ты не врач или ординатор под наблюдением, то не можешь вмешиваться в дела пациентов. Я полностью поддерживаю эксперименты. Но они должны быть ограничены. Речь идет об ответственности университета.

– Понятно, – отозвался Осборн.

– По сравнению с медицинским благополучием пациента, – добавил доктор Вебер, – все остальные вопросы второстепенны.

Осборна убедили окончательно. Пришло время проявить лидерство. Он прочистил горло.

– Полагаю, компромисс можно достичь следующим образом, Элизабет, – решительно заявил Осборн. – Продолжайте свои эксперименты, но не с данным пациентом. Безусловно, ее медицинское и психиатрическое лечение важнее исследований.

Доктор Кули посчитала, что справилась настолько хорошо, насколько было возможно в данных обстоятельствах. Она кивнула.

– Я принимаю ваши указания, декан Осборн.

– Извините, – перебил Крафт.

Декан Осборн поймал себя на том, что поворачивается в сторону двоих студентов в дальнем конце стола. Это было неприлично. Собрание должно было закончиться.

– Что это? – нетерпеливо спросил Осборн.

– Мы по-прежнему игнорируем истинную проблему, – заметил Крафт.

– Мы согласились с рекомендациями, – сказала доктор Кули, собирая бумаги. – Декан Осборн поступил очень справедливо.

– Минутку, – не сдавался Крафт. – Нас пытаются подавить.

Осборн снова посмотрел на Крафта с явным раздражением на лице.

– Считаете, с вами обошлись нечестно? – резко спросил Осборн. – Вас не устраивает руководство университета?

Крафт встал. Он разложил перед собой несколько папок и начал медленно открывать их одну за другой. На столе появились великолепные фотографии, переливающиеся всеми цветами радуги в пустоте. В тишине группы Крафт показывал то одно, то другое, пока видимые записи непонятных явлений не заинтриговали Осборна против его воли.

– Смотрите! Разве это медицинские явления? – спросил Крафт.

Он поднял большую фотографию желтого потока радужных искр.

– Это психиатрический случай? – потребовал он.

– У нас что, любительская выставка? – проворчал доктор Вебер.

Крафт показал две фотографии Карлотты. На одной женщина выглядела обычной, нервной и несколько потерянной в тени своей кровати. На другой от ее тела исходило неясное сияние, которое смягчало контуры стены и превращало край кровати в мерцающие световые узоры.

– Иллюзии нельзя фотографировать, декан Осборн, – крикнул Крафт.

Осборн явно чувствовал себя не в своей тарелке. Было слишком поздно выставлять студентов из конференц-зала. Он и так уже потерял лицо. Теперь ему придется ответить этому коротышке с фотографиями. Вот только он потерял дар речи.

– Что это за фигня? – взорвался Шнайдерман.

Крафт бросил фотографии Осборну.

– Видите, с чем мы имеем дело, декан Осборн? – спросил он. – Им можно показывать фотографии, точные измерения, записи приборов, но все без толку! Вы наша последняя надежда.

Осборн нервно вытянул руку и посмотрел на часы. Он весь покраснел.

– Я не понимаю…

– Хотите взглянуть на наши исследования достоверности? – сказал Крафт.

Он открыл папку и аккуратно достал огромную стопку документов. Среди них были видны превосходно четкие графики и диаграммы, выполненные аккуратным почерком и с точной системой обозначений.

– Посмотрите на наши документы! – продолжил Крафт.

Механ пододвинул к нему через стол еще одну толстую чистую папку. Крафт открыл ее и осторожно протянул Осборну, который ошеломленно уставился на двоих студентов, толстую пачку графиков и распечатанных письменных показаний, подписанных внизу разными именами.

– Прочтите, декан Осборн! Описания явлений – все от надежных очевидцев!

Доктор Кули была поражена. Осборн явно прислушивался к Крафту. По крайней мере, на какое-то время.

Теперь все обсуждали открыто. Обсуждения достигли пика. Пути назад нет. Либо университет уничтожит ее подразделение и карьеру, либо никогда больше не станет ей мешать. Тогда она впервые за пятнадцать лет сможет нормально работать. Крафт выпрямился, его аккуратно выглаженная рубашка, галстук и пиджак идеально сидели на его невысокой, но хорошо сложенной фигуре. Он обратился непосредственно к декану Осборну, почувствовав его ключевую роль.

– Случай Моран – самый захватывающий записанный парапсихологический феномен, – настаивал Крафт. – Неудивительно, что традиционная психиатрия ничего не смогла для нее сделать. Я повторяю: абсолютно ничего. Это они помешали нашим попыткам, убедив ее, что все эти явления, которые вы видите сами, декан Осборн, на самом деле – плод ее воображения. – Крафт повернулся к доктору Веберу. – Это вы развиваете ее психоз, заставляя верить, что она оторвана от реальности! Говоря ей, что она сумасшедшая, хотя на самом деле она просто сталкивается с аспектами реальности, о которых мы почти ничего не знаем!

– Спасибо, Эйнштейн, – фыркнул доктор Вебер.

– Чего вы боитесь? – со злостью в голосе сказал Крафт.

– Я? Я боюсь, что у вас будет нервный срыв.

– Нет. Вы боитесь, что вымираете. Психиатрия зашла в тупик. Запутанная паутина идей, оставшаяся еще с девятнадцатого века. Междисциплинарные споры. Яркие гранты и красивые журналы. Но ничего существенного. По крайней мере, сейчас. Великая эра психиатрии закончилась. Почему люди больше в вас не верят? Почему существуют тысячи запутанных отраслей психиатрии, которые пытаются найти какой-то способ справиться с изменениями во вселенной?

Осборн сердито постучал по столу. Но Крафт все равно уже закончил. Он был уверен, что сделал все, что мог. Механ похлопал его по плечу. Шнайдерман гадал, как сильно они навредили Карлотте. Он знал, что она восприимчива к научному жаргону. Ничего не смысля в науке, она не располагала критической защитой от их софистики.

Осборн отодвинул стул, собираясь встать.

– Рекомендации остаются в стиле, доктор Кули. Днем вам поступит письменный указ. Спешу напомнить, что это обязательно.

– Спасибо, декан Осборн, – ответила доктор Кули. – Вы очень справедливы. Мы принимаем ваши рекомендации.

Крафт был в бешенстве. На такое сознание, как у Осборна, нельзя повлиять. Он был рабом университета, под каблуком у Халперна и доктора Вебера.

Когда они уходили, доктор Вебер ослабил узел галстука.

– Господи, ну и сборище чудиков, – пробормотал он.

Джерри Родригес держался за голову. В предрассветных сумерках камеры он не понимал, находится ли в здравом уме. Руки болели, грудь ныла, а в голове гудело. Каждый раз, когда он беззвучно звал Карлотту, он видел что-то чудовищное, светящееся. Джерри застонал и отвернулся к стене.

Он любил ее. Но что она такое? Что за силой она обладала, раз заставила его увидеть такое? И то, из-за чего она билась в конвульсиях, будто… Джерри вздрогнул. Ревность пронзила его насквозь, как стена огня. Что заставляло ее стонать от удовольствия? С ним она так себя никогда не вела.

– О боже, о милостивый боже, – пробормотал Джерри.

Он вздрогнул от звуков камер. Где он? В какое животное превратился, оказавшись в клетке? Джерри подбежал к прутьям, задергал их и закричал. Он увидел, как сержант высунул голову из-за угла. Джерри испуганно отступил назад к койке.

Он чувствовал себя так, словно кто-то вторгся в его сознание. Оно горело огнем. На него напал призрачный кошмар, играя с рассудком. Джерри не мог избавиться от этого чувства. Он знал, что его разум уже никогда не будет прежним. И как Карлотта могла с ним так поступить?

Джерри попытался закрыть глаза. Тысяча гневных стонов эхом разнеслись по камере. Он увидел ее, бьющуюся в экстазе невидимого… в невидимом! Он открыл глаза. Его волосы намокли от пота. Провел руками по лицу, пытаясь заставить себя проснуться. Но все бесполезно. Что он увидел? Что он увидел?

Должно быть, все из-за нее. Такое бывает. Люди становятся наивными. Уязвимыми. Беззащитными. Из-за любви. И сумасшествие переходит и на другого. И Джерри знал, что нет ничего хуже.

Он уже чувствовал его много лет назад. Здесь, в Лос-Анджелесе, за пекарней, где работал его отец.

В своих воспоминаниях Джерри шел по суровым улицам своей юности, через пустырь с автомобилями на кирпичах, мимо алкоголя, вытекающего из разбитых бутылок в переулках, в темноту, которая всегда наполняла их маленький деревянный домик. Запах оливкового масла, старых газет, бобов и тортилий, грязная треснувшая посуда в раковине. Его сестры с тряпичными куклами на ступеньках. Но дальше в доме царила настоящая тьма.

Уже тогда Джерри знал, что заболеть можно двумя способами. Первый – так, как его дедушка. Ты кашляешь, дрожишь, тебя рвет, а потом ты умираешь. Это просто ужасно. Но был и худший способ заболеть. Постыдный способ. С порога спальни, сырой, с запахом бензина и пыли, Джерри наблюдал, как его мать лежит на кровати, закутанная в старый махровый халат и с забинтованной из-за воображаемых ран головой.

Мать молилась Иисусу. Просила избавить их от пограничников. Но пограничники были в ста милях к югу. И у них были документы. Мама разговаривала со своей тетей. Но ее тетя умерла и была похоронена в Энсенаде. Джерри наблюдал, как говорит мама. Она была такой оживленной, такой дружелюбной. Ее голос звучал так естественно. Так обычно. Вот только она была одна.

Затем Джерри понял, что он уязвим перед этим безумием. Он знал, что рядом нет пограничников. Но каждый день перед тем, как пойти в школу, внимательно выглядывал в окно. Джерри понимал, что он в безопасности, но чувствовал необходимость, долг, будто безумие его матери передалось и ему, поэтому должен был это сделать.

И когда его мать разговаривала с тетей, он почти физически ощущал ее присутствие. Хотя она умерла до его рождения.

Джерри закрыл дверь в комнату матери и оставался снаружи. Даже когда она звала его, он не заходил.

Внезапно она пронзительно закричала. Джерри закрыл уши и остался во дворе. Даже когда его отец прибежал из соседней пекарни с руками в муке, Джерри сидел на улице, боясь войти в дом. Он знал, что мама что-то видит. Змей. Вшей. Скорпионов. И не хотел видеть их сам.

Но мама не переставала кричать. Отец выбежал из дома за помощью, глаза навыкате, не зная, что делать. Он запрыгнул в пекарский фургон и в панике поехал к другу. А она все кричала.

Джерри вошел в дом, словно притянутый магнитом. На кухонном столе стояла полупустая бутылка щелока. Джерри знал, что уже слишком поздно. Мама судорожно дышала. Слизистая оболочка ее желудка была прожжена насквозь. Она начала дрожать, как собака, случайно съевшая крысиного яда. Оцепенев, Джерри наблюдал, как вздрагивает его мать.

Он вытер ей лоб рукой. Он просил у нее прощения. Но все еще боялся ее. Она была центром его существования, но на последнем издыхании бросалась проклятиями. Они были адресованы ему? Или безымянным монстрам в ее воображении?

– О, Карлотта, – вздохнул Джерри.

Он видел, как она в одиночестве металась на постели. Джерри поражало такое совпадение. Две женщины были смыслом его жизни. И обе сумасшедшие. Это какое-то внутреннее побуждение погрузиться в галлюцинаторное состояние?

Джерри тяжело развалился на койке. Луна скрылась за зданием муниципалитета. В камере было темно. Он понимал, что на карту поставлено его существование. Гадал, где найти силы порвать с Карлоттой. И все же понимал, что должен это сделать ради сохранения собственного рассудка.

Через восемь дней после поступления в больницу Карлотту выписали. Билли отвез ее домой на Кентнер-стрит. Это была медленная, тихая, похоронная поездка, время от времени прерывавшаяся остановками, чтобы долить воды в радиатор, который все еще протекал. Оба возвращались к безнадежности.

Войдя в гостиную, Карлотта была потрясена, когда поняла, что Крафта и Механа там нет. Никаких студентов. Никакого оборудования. Все разобрали и унесли.

Карлотта посмотрела на Билли. Он смущенно опустил глаза. Он не смог ее к этому подготовить и теперь просто сказал:

– Они ушли, мам.

Карлотта растерянно покачала головой. Она не могла понять. Ей было страшно. Они обещали помочь. Почему они ее бросили? Если у них закончились деньги, могли бы сказать ей. Она бы поняла.

Волосы в некоторых местах пришлось сбрить, поэтому у нее на голове была бандана. У висков все еще пульсировала тупая боль.

– Ты побледнела, – заметил Билли.

– Голова кружится.

Карлотта села на диван.

– Лучше тебе прилечь, – посоветовал Билли.

– Пойду в кровать, – тихо отозвалась она.

Карлотта разделась и залезла под одеяло. Приступы головокружения вернулись, теперь это случалось время от времени с тех пор, как удар обрушился на правую часть ее головы. Тошнота накатила волной, а затем снова исчезла.

– Не уходи, Билли.

– Хорошо, мам. Я никогда не уйду.

Комната медленно прекратила вращаться, и все снова застыло на месте.

Карлотта то засыпала, то просыпалась. Иногда она открывала глаза. Один раз она увидела, как девочки смотрят на нее сверху вниз. Затем они ушли. Становилось все темнее. Она почувствовала, что падает. В панике она протянула руку, а затем ее кто-то взял. Кто-то теплый.

– Я здесь, мам, – сказал Билли.

Карлотта кивнула, ее лицо было мокрым от пота. Билли осторожно промокнул ее лицо мягкой тряпкой. Некоторое время женщина прижимала его руку к своей щеке, а затем снова уснула.

В доме потемнело. Стрекотали сверчки. Такой мелодичный звук. Мир заполняла тупая боль. Джерри исчез. Повсюду была темнота, бесконечная и холодная. Джерри исчез. Она чувствовала себя разрезанной пополам на дне огромного замерзшего океана. Все было не так, как обычно. И никогда не будет.

Карлотта тихо застонала во сне. Картинки с Джерри периодически вспыхивали в сознании. Она видела, как он лежит рядом с ней с бокалом шампанского в руке. Затем он склонился над ней и поцеловал ее холодными и влажными губами. Она вспомнила, как доставала его халат из шкафа. Открыла глаза и вытерла слезы. В темноте она заметила, как странно выглядели стены и потолок. Покрыты необычными пробковыми досками. Их не сняли.

Затем Карлотта с жутким холодом вспомнила, зачем на доски нанесли белые крестики. Это сетка для фотографий, чтобы увидеть, как монстр…

Раздался треск.

Карлотта оглянулась. Ничего. Было холодно. Ночь превратилась в вакуум, холодный вакуум, подобный космосу. У нее перехватило дыхание, по коже побежали мурашки. Она смутно слышала, как Билли тихо напевает на кухне.

Еще один треск.

Карлотта села. Звучало так, будто перемещались стены.

Затем от стены оторвался кусок пробковой доски. Внезапно вырванный гвоздь упал на пол и покатился, звук медленно затих в темноте. Пробковая доска медленно подпрыгнула на краю кровати, потом соскользнула на пол, упала раз, два и затихла.

Два треска.

Карлотта повернулась. Пробковая доска на противоположной стене треснула. Гвозди гроздью взметнулись в воздух. В нее полетели осколки пробки. Фрагмент стены стал виден, когда доску отодвинули, оторвали, она пролетела через всю комнату и ударилась о дверь.

– Ха-ха-ха-ха-ха-ха! – окутал ее тихий, злобный смех.

По стенам побежали трещины. Пробка рассыпалась. Плоскости досок закружились по комнате, как созвездия. Гвозди посыпались на пол. Кусочки штукатурки добавляли элементы снега в этот водоворот.

Все головокружительно поплыло по комнате, медленно, переливчато, и доски начали светиться голубым и зеленым.

– Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!

Осколки летели все быстрее, становилось все холоднее. Карлотта больше не видела голые стены – настолько воздух заполнился беззвучным полетом дерева, гвоздей, белой ленты и осколков с ее комода. Они становились все радужнее, пока Карлотта не увидела, как роящиеся осколки, похожие на драгоценные камни, собираются в водоворот над кроватью.

– С возвращением, сучка!

22

Четвертого апреля доктор Шелби Гордон, заведующий кафедрой психологии, по указанию декана Осборна забрал у кафедры парапсихологии две комнаты и отдал их кафедре поведенческой психологии.

– Им нужно место, – сказал он доктору Кули. – Оборудование то же: раковины, розетки и…

Доктор Кули была в бешенстве.

– Значит, моя лаборатория стала пристанищем крысиных психологов, – негодовала она. – А что делать мне?

– Можете перенести свое оборудование в кабинет, – посоветовал заведующий. – И использовать аудитории на постоянной основе. Вместе с другими лекториями.

– Мне нужна лаборатория, – сердито настаивала Кули.

Доктор Гордон как-то странно увиливал. Ее старый друг казался смущенным. И не смотрел ей в глаза.

– Это все указ декана Осборна, так? – спросила она.

Он не ответил.

– После стольких лет, Шел, ответь мне правду, – попросила Кули. – Он хочет нас вытеснить, да?

– Пожалуй, вы действительно не в приоритете.

– У меня и так только три комнаты и кабинет.

– Что мне ответить, Элизабет? Это не мое решение. Балом руководит декан. А мы пляшем под его дудку.

Доктор Кули нервно закурила.

– А мне лечь и сложить лапки? – спросила она.

– Я не знаю, что тебе делать, Элизабет.

– Перелезу через его голову.

– Я бы не советовал.

– Почему? Я не могу вести исследования в таких условиях. У меня есть право высказаться.

Заведующий повернулся на своем крутящимся кресле. И понял, что подруга крайне серьезна.

– Элизабет. Не лезь в ученый совет. Зачем тебе ввязываться в этот цирк?

Она ходила туда-сюда, быстро куря.

– Потому что мою академическую свободу ущемляют, – сказала Кули. – Черт, может, мы и ошибаемся на сто процентов насчет того дома в западном Лос-Анджелесе, но они не просто свернули проект. У нас забрали помещение. Ты и сам понимаешь, что будет дальше.

– Не гони лошадей. Пока что все разумно.

– Херня. Ты понимаешь, что у меня одна из последних кафедр парапсихологии в крупном университете? А знаешь почему? Потому что я была осторожна. Бежала от мошенников как от чумы. Никому не мешала, не наводила шуму. От моих стандартов безопасности Фрейд пятнами покроется. И я не собираюсь отправляться на помойку, как кусок дерьма, ведь именно этого руководство и добивается. Там ненавидят парапсихологию и все, что за ней стоит.

– Элизабет…

– Когда следующее собрание?

– Ты разозлишь декана. Это смертельная ошибка.

– У меня нет выбора.

Заведующий бросил папку. По полу разлетелись документы.

– Ну, – наконец сказал он, – удачи. Но я не думаю, что ты победишь.

Доктор Кули улыбнулась.

– Еще чего. Академическая свобода – абсолютное оружие.

В большом зале, где солнце лилось сквозь пальмы в деревянных ящичках у окон, собрался ученый совет. Более трехсот мужчин и женщин разного возраста и расовой принадлежности, в самых разнообразных нарядах и прическах. Женщины в основном придерживались консервативного стиля. Некоторые мужчины отрастили широкую бороду на маленьких подбородках, у некоторых торчали целые пучки из ушей, у кого-то волосы доходили до плеч, а у других были отстрижены так, что виднелась кожа головы. Но манеры были схожи: вежливость, спокойствие, официальность. Их сдержанность скрывала сильное раздражение и напряжение; только подергивание ног, нервное движение бровями и скомканное расписание в руках выдавали внутреннее волнение. Подобные встречи не были желанными в их напряженной университетской жизни.

На трибуну поднялся худой, преждевременно лысеющий мужчина.

– Следующий докладчик – доктор Элизабет Кули, факультет психологии.

Он отошел в сторону. Несколько опоздавших преподавателей попытались пробраться на задний ряд, но один из них зацепился ногой за стул и сильно шумел.

Доктор Кули решительно поднялась на трибуну. К ее платью был прикреплен небольшой корсаж. Перед ней выступали представители факультета английского языка, факультета изобразительных искусств, исторического факультета – весь университет. Здесь все были равны. Каждый мог высказать свое мнение. Лишь люди перед ней могли спасти ее кафедру. Попечители и ректоры не стали бы тратить ни минуты на это расследование. Доктор Кули с ужасом увидела, как в зал ученого совета входят Крафт и Механ. Она надеялась, что у них хватит ума не вмешиваться.

– Господин ректор, уважаемые члены совета. Хотела бы я не поднимать сегодня этот вопрос, но он затрагивает самый фундаментальный принцип нашего института, а именно право на свободные и независимые исследования.

Преподаватели замолчали. Эта тема волновала почти всех. Некоторых из-за идеологических соображений. Другие знали, что угроза одному является угрозой всем. Много лет назад профессоры научились объединяться, чтобы противостоять попыткам разделить их, разбить на части и использовать в политических или экономических целях.

– Я возглавляю довольно небольшую экспериментальную кафедру на факультете психологии, – продолжила она. – Нам было предоставлено право на самостоятельные исследования и публикации на протяжении более десяти лет, и мы были чрезвычайно благодарны за эту привилегию.

Доктор Кули говорила хорошо, сдержанно и с достоинством. Иначе никак. На кону стояло ее выживание.

– Однако, – продолжила она, – сейчас вводятся изменения, которые фактически положат конец нашему существованию как независимой кафедры. Это решение было принято не деканом факультета, как того требуют правила университета. Также оно не было принято комитетом по учебной программе, действующим в соответствии со своими обязанностями, установленными государством. Вместо этого это решение в одностороннем порядке было навязано деканом аспирантуры Осборном в служебной записке от четвертого апреля.

Многим преподавателям не нравился декан Осборн. У него была степень не по философии, а в области образования, и по мнению многих это ниже достоинства администратора. Доктор Кули уже чувствовала поддержку.

– Если бы весь факультет пришел к единому мнению, если бы нам хотя бы объяснили причину, мы, возможно, и согласились бы с решением. Но этого не произошло. У нас без предупреждения в середине семестра забрали две из трех лабораторий. Мы окончательно потеряли лектории. И нет сомнений, что в итоге нас закроют как рабочую кафедру.

Доктор Кули остановилась, подняла глаза от своих записей и увидела доктора Вебера в третьем ряду. Преподаватели напряженно слушали.

– Я прошу совет проголосовать за то, чтобы потребовать от декана отозвать постановление от четвертого апреля и вернуть наши помещения до тех пор, пока этот вопрос не будет рассмотрен сторонним советом или пока он не отменит решение сам.

По толпе пронесся сочувственный шепот. Доктор Кули повернулась к морю лиц напротив.

– Мы можем начать обсуждение, – предложила она.

Поднялся худощавый мужчина, изучавший латиноамериканскую культуру. Кажется, у него дрожала правая рука.

– Возможно, нам следует выяснить суть решения, – сказал он, – прежде чем мы примем предложение доктора Кули. Думаю, вы должны доказать, что этот спор завязан на идеологии. В противном случае это просто вопрос перестановки помещений и аудиторий. Нам всем приходится с этим мириться.

Доктор Кули мысленно прокляла его. Но, конечно, об этом все равно бы заговорили. Она глубоко вздохнула и понадеялась, что сможет четко выразить этому собранию интеллектуалов свои мысли и тревоги.

– Наша область уникальна среди всех психологических наук только в одном аспекте. Все отрасли психологии, как вы, вероятно, знаете, основаны на поведенческих или социальных науках, которые опираются на физические или статистические данные. А мы же исследуем духовное, – прямо сказала она. – Эту область исследований систематически исключают из традиционной психологии. Вы не найдете ее ни в учебниках, ни на семинарах, ни в государственных грантовых проектах, ни в какой-либо экспериментальной программе, кроме нашей.

Худой мужчина сел. Но процесс уже был запущен. По рядам стульев из кафетерия пронесся шепот.

Встала высокая женщина с рыжими волосами, собранными в высокий пучок. В руке она держала что-то похожее на напечатанный отчет. Доктор Кули поняла, что это стенограмма лекции Крафта и Механа. Откуда она взялась? Кто-то все подстроил. Доктор Кули посмотрела на доктора Вебера, который делал вид, что раскуривает и так раскуренную трубку.

– Это статья с кафедры парапсихологии, – заговорила женщина. – Полагаю, она прояснит решение декана.

Она сняла очки со шнурка на шее. И тогда доктор Кули узнала эту женщину. Ее звали Хендерсон. Она возглавляла отделение поведенческой психологии. Крысиная психология. Конечно, Хендерсон нужны были эти лаборатории. Кроме того, крысиная психология была самой до абсурда узкой дисциплиной со времен зарождения науки. Они измеряли, расчленяли, взвешивали, записывали и составляли графики до тех пор, пока студенты не становились похожими на роботов, возящихся с дохлыми мышами. Женщина начала читать тихим, сдержанным голосом, делая лишь небольшие паузы, чтобы ее сарказм был услышан, но не выделялся.

– Первый из авторов, – начала женщина, читая с листа, – который считается самым продвинутым студентом на кафедре парапсихологии, – в прошлом инженер-электрик. Второй автор имеет ученую степень по философии и восприимчив.

– Восприимчив к чему? – спросил кто-то.

– Восприимчив. Согласно статье, он считывает передачу мыслей людей.

– В смысле телепат?

– Да.

Преподаватели казались беспокойными, им не терпелось поскорее покончить с этим вопросом. Из дела об академической свободе, которое вдохновляло на перспективу достойной, даже героической борьбы с силами материалистического мира, все это вылилось в спор за очередную сомнительную программу оккультизма и экзотики для странных студентов.

– Оба автора не имеют ученой степени в области клинической психологии или подготовки в какой-либо другой смежной научной дисциплине. Их приняли в аспирантуру просто на основании проявленного к парапсихологии интереса.

– Загипнотизировали декана, – пробормотал кто-то.

Женщина опустила листок.

– Проблема не в том, о чем говорила доктор Кули. Спор разгорелся не вокруг идеологической борьбы, а вокруг эксперимента этих двоих студентов. Эксперимента, в ходе которого женщина получила тяжелое сотрясение мозга и рваные раны, а также возможный перелом черепа, и лежала прямо здесь, в университетской клинике. Эта женщина была зарегистрированной пациенткой психиатрической клиники, находилась под их юрисдикцией, и декан Осборн просто воспользовался своим правом и остановил проект. Доктор Кули вводит нас в заблуждение. Проблема не имеет ничего общего с академической свободой.

Доктор Кули подошла к кафедре. Теперь перед ней была враждебно настроенная публика.

– Проблема не так проста, как говорит доктор Хендерсон, которая, кстати, и получит наши лаборатории.

Доктор Кули слегка прокашлялась. Она увидела в конце зала Крафта и Механа, униженных и зависимых от нее как никогда раньше.

– Если вопрос лишь в отмене проекта, почему декан не урезал бюджет или не забрал оборудование конкретно для этого проекта, а остановил все ведущиеся эксперименты на нашей кафедре, сократив ее деятельность до теоретических лекций?

Доктор Кули позволила вопросу проникнуть в их умы. Почувствовала, что снова завладела общим вниманием.

– Если на факультете физкультуры преподают йогу – а так и есть – и кто-то сломает палец во время занятия, сократится ли все отделение до десяти процентов? Если факультет политологии разозлит какого-нибудь местного политика из-за экспериментального занятия в гетто, закроется ли весь факультет целиком? Конечно нет. Экспериментальное крыло любой дисциплины – ее жизненная сила, ее молодость и ее будущее. Что бы ни случилось с этими экспериментальными программами, они могут быть провальными, нейтральными или поразительно успешными. Но право экспериментировать, проводить свободные и открытые исследования, каким бы странным это ни казалось авторитетным специалистам в этой области, – и позвольте мне напомнить, что декан Осборн работал в сфере образования, а не психологии, – единственное общепринятое фундаментальное право. Без него мы окажемся в дебрях бюрократии, политики и давления со стороны экономических групп. Вы и так понимаете, что это значит для университета в целом. Этот принцип нужно отстаивать. Завтра какой-нибудь декан в одностороннем порядке объявит ваш курс непригодным и закроет без процедурного рассмотрения и объяснения причин. Вот и все.

Доктор Кули замолчала. Она снова завладела толпой. Осталось лишь проголосовать, пока не случилось что-то еще.

Но тут встал декан Халперн. Он держал в руках несколько фотографий и протянул преподавателям.

– Прежде чем мы приступим к голосованию, – сказал он, – совет должен точно знать, что произойдет, если он одобрит продолжение рассматриваемой программы.

Авторитет его голоса оказал немедленное воздействие на группу. Большинство преподавателей сначала не узнали декана медицинского факультета, но его имя быстро разлетелось шепотом.

– Вы должны сами судить, – продолжил он, – так ли уж важен вопрос компетентности, как пытается убедить вас доктор Кули. Это предлагаемый проектный план на оставшуюся часть семестра, озаглавленный «Дело 142, развоплощенная сущность – грант Фонда Роджера Банема, 1977 год».

Доктор Кули гневно подошла к кафедре.

– Могу я спросить, откуда у вас копия этого предложения? Это материалы частного исследования, неопубликованные и необъявленные.

– Неважно, как я это получил, – ответил Халперн.

– Пусть совет решает, справедливо ли так обращаться с кафедрой, – огрызнулась доктор Кули. – И пусть подумает о неприкосновенности частных исследований.

Крафт и Механ в знак протеста вышли из зала, громко хлопнув за собой дверью.

– В рамках проекта, финансируемого частным фондом, связанным с кафедрой парапсихологии Университета Уэйк-Форест, – прочитал Халперн, – в дом, о котором идет речь, будут доставлены голографические лазерные камеры, предназначенные для получения и передачи трехмерного изображения развоплощенной сущности, которая нападает на миссис Моран…

Худой, преждевременно лысеющий мужчина заговорил в ответ на частную беседу с доктором Кули.

– Ну правда, декан Халперн, при всем уважении, это же вопрос о соблюдении правил приличия. Очевидно, это секретные материалы.

Халперн повернулся лицом к собранию.

– Почему мы скрываем, что будет сделано в рамках этого проекта? – задал он риторический вопрос. – Может ли речь идти о чем-то менее возвышенном, чем об основах западной науки? Уверяю вас, представленное здесь вас поразит.

– Совет не может судить о компетентности того или иного экспериментального проекта, – возразила доктор Кули. – Потребуются часы терпеливых объяснений, особенно преподавателям гуманитарных наук и изобразительного искусства, чтобы они хотя бы поняли, о чем идет речь. Я прошу лишь проголосовать за то, чтобы декан Осборн воздержался от каких-либо действий в отношении нашей кафедры, пока в начале следующего семестра не соберется комиссия по проверке.

Доктор Вебер медленно встал. Он вытащил трубку изо рта и повернулся к преподавателям.

– Я веду дело, о котором мы говорим, – заявил он. – Я доктор Генри Вебер, заведующий резидентской психиатрической программой. Я считаю, что существование этого эксперимента напрямую угрожает пациенту, даже если он продлится еще один день. Никогда в жизни я не видел такого непродуманного, потенциально катастрофического проекта. Как вы можете измерять парапсихические сущности в доме, где находится человек, страдающий психическим расстройством? Вы нанесете ей перманентную травму. Честно говоря, на ее месте я бы подал на вас в суд, и не удивляйтесь, если подобное в будущем произойдет от ее имени.

Зал погрузился в зловещее молчание. Вопрос предстал во всей его красе.

– Иногда, – продолжил доктор Вебер, – секретность скрывает множество зол. Сейчас именно такой случай. Вникните в это предложение. Выслушайте меня внимательно и решите, заслуживает ли это исследование хотя бы малейшей защиты со стороны университета. Если, конечно, моя дорогая подруга Элизабет Кули не станет возражать.

Он повернулся к ней лицом. Конечно же, это загнало ее в ловушку.

– Отнеситесь непредвзято, – сказала она. – Вспомните о достижениях науки, из-за которых сто лет назад вас бы изгнали из академического мира. Давайте не будем повторять ту же ошибку. Космические путешествия, электромагнитные волны, ядерная энергия – много лет назад все это было плодом больного воображения. Преподаватели гуманитарных наук не понимают, как быстро развиваются экспериментальные науки и насколько велико сопротивление со стороны официальных администраций. Мы боремся не только с накопившимся бюрократическим менталитетом правительственных советов, университетской политикой и общественными СМИ. Мы боремся с допотопными концепциями дисциплин, и помочь нам могут лишь ваша энергия и беспристрастная активная поддержка! Мы требуем только шанса. Оставьте нам нашу одну четвертую бюджета факультета психологии и наши две целых, три десятых отведенной площади. Неужели это так уж много? Сохраните наше право задавать вопросы, совершать ошибки и даже с треском проваливаться. Дайте нам право на существование.

Доктор Кули села на складной стул. Кто-то зааплодировал, затем к нему присоединились еще несколько человек.

Халперн, покраснев, поднял бумагу выше.

– Спасибо, доктор Кули. Выслушаем, о каких правах вы говорите на самом деле.

Он снова нашел нужное место. Халперн говорил громко, четко, поддерживая зрительный контакт со всеми, особенно с представителями гуманитарных наук, которые, как он знал, составляли большинство и все же сторонились тонкостей естественных наук.

– В дополнение к проекту создания голографического лазера, – читал он, – который обойдется примерно в 250 000 $ за счет частного гранта – кстати, спонсором гранта является бывший табаковод, который с 1962 года регулярно общается со своей женой. Возможно, это не так уж и странно, вот только именно в этот год она умерла.

Халперн попытался снова найти нужное место.

– О, да. В дополнение к проекту создания голографического лазера, в проекте предусмотрено создание гелиевого аппарата с переохлаждением, стоимость которого составит 50 000 $. Это охлаждающее устройство, использующее всасывающие насосы и жидкий гелий, оно предназначено для замораживания психической сущности в желеобразной форме, чтобы ее можно было сохранить и изучать. Здесь не указано, как ее перемещать, вероятно, в холодильнике.

Доктор Вебер рассмеялся.

– К тому же, – продолжил Халперн, – весь дом прокроют слоем сверхпроводящего ниобия и мю-металла – клянусь, я не знаю, что это, – чтобы защитить его от всех внешних электромагнитных полей и излучений, которые могут помешать эксперименту. Позвольте мне еще раз напомнить вам, дамы и господа, члены совета, что пациент страдает психическим расстройством. Это не все, проект предусматривает присутствие медиумов, которые помогут провести объект через различные помещения к аппарату для замораживания жидким гелием.

Никто не смеялся. Несколько преподавателей побледнели. Многие были в ужасе. По залу пронесся шепот, а шутки стали более нервными, чем раньше.

Халперн завладел советом.

– Как бы вы отнеслись к подобному предложению? – сердито спросил он. – Поступили бы так же, как декан Осборн. Запретили бы…

Он щелкнул пальцами.

– …вот так.

Халперн сел.

Среди преподавателей царило беспокойство. Все хотели избавиться от кафедры парапсихологии. Она была слишком странной и экзотичной. Решение поддержать декана будет принято единогласно, и доктор Кули это понимала.

Поднялась симпатичная молодая женщина. Она была намного моложе остальных. Представительница студенчества.

– Но остается вопрос, почему декан сократил всю кафедру. Можно это прояснить? – спросила она.

– Потому что, – ответил Халперн, не вставая, – такой эксперимент типичен для этой кафедры. Кто знает, чем еще они занимаются за стеной секретности?

Но представительница студенчества осталась недовольна.

– Думаю, можно найти компромисс, – заметила она.

Доктор Кули посмотрела на молодую женщину. Преподаватели снова затихли. Компромисс был волшебным словом. Что угодно, лишь бы решить конфликт. Кроме того, у некоторых профессоров возникла неприятная мысль, что идеи доктора Кули спокойно могут выйти за пределы университета. Такое следовало держать внутри.

– Похоже, все пришли к единому мнению, – продолжила представительница студенчества, – что теоретически эксперименты должны продолжаться. Но при этом все считают, что эксперимент в его нынешнем виде настолько плохо определен, настолько потенциально опасен для пациента, что требует закрытия. Так почему эксперимент не может проводиться под эгидой университета?

Халперн побледнел. Доктор Вебер замер с трубкой на полпути ко рту. Он не мог поверить своим ушам.

– Я не понимаю, – заикаясь, выговорил Халперн.

– Проведите эксперимент в рамках медицинского института или факультета психологии. Таким образом, женщину можно будет проверить на экстрасенсорику или как там, и в то же время за ее физической и психической безопасностью будет следить уполномоченный персонал.

Доктор Кули быстро подошла к кафедре. Она молча поблагодарила девушку. Молодежь зачастую была единственным союзником этой кафедры.

– Это разумный способ провести расследование, – заметила доктор Кули, – и в то же время удовлетворить законные интересы программы резидентуры доктора Вебера.

– Я не дам согласия ни на какие подобные эксперименты, – заявил доктор Вебер, вставая.

Несколько голосов попытались его переубедить.

Поднялся мужчина с густыми черными усами. Его желтый галстук резко контрастировал с белой рубашкой.

– Доктор Вебер сам по себе не обязан давать согласие, – сказал он. – Его юрисдикция распространяется только на пациентку, поскольку она имеет отношение к программе резидентуры. Возможно, в отделении психиатрии есть и другие сотрудники, которые готовы поручиться за безопасность пациента и, возможно, за достоверность результатов тестов.

– Нет, если хотят сохранить лицензию, – проворчал доктор Вебер.

Поднялся невысокий мужчина с заостренными ушами. Он был относительно молод, нервничал и явно не привык выступать перед толпой.

– Я готов ознакомиться с этим предложением, – сказал он. – Я доктор Балчински, клиническая психиатрия. И весьма заинтригован этим делом.

– Балчински, – простонал доктор Вебер на ухо Халперну. – Да он не в состоянии сам себе шнурки завязать.

– Значит, вы готовы взять на себя медицинскую ответственность?

– Полагаю, да. Конечно, для начала я хочу ознакомиться с предложением.

Доктор Кули вышла вперед.

– Разумеется, мы можем изменить эксперимент, – сказала она, – чтобы он соответствовал любым ограничениям, которые наложит на него доктор Балчински.

По залу прокатился вздох облегчения. Наконец-то разногласия были решены.

– Предлагаю проголосовать, – раздался чей-то голос.

– Поддерживаю.

Худой человек у кафедры заговорил четко и ясно.

– Рассматриваемый нами вопрос, – сказал он, – состоит в том, чтобы дать декану Осборну обязательную рекомендацию отменить его решение от четвертого апреля, адресованное факультету психологии, в котором упомянутому факультету было дано указание сократить экспериментальный отдел под руководством доктора Кули до одной лаборатории и по сути прекратить деятельность. Эта рекомендация остается в силе до тех пор, пока не будет проведена проверка на уровне департамента, как это предусмотрено правилами и распорядком университета.

Предложение было принято 254 голосами против 46, воздержавшихся не было.

Доктор Кули в последний раз поднялась на кафедру. Ее лицо сияло, словно освещенное изнутри.

– Большое вам спасибо, – сказала она. – Я не могу передать, под каким давлением мы работаем. Я не могу сказать, будут ли наши расследования плодотворными. Возможно, нет. Но право на продолжение, которое вы подтвердили сегодня, – это победа не только для нас, но и для всех присутствующих. Еще раз благодарю.

Она снова села. Ее разум и сердце заполнил покой, согревая. Победа после стольких лет! Это беспрецедентно. Никогда еще у нее не было такой опоры. Она о таком и не мечтала.

Зашелестели бумаги, когда преподаватели перешли к следующему пункту на повестке дня – предложенной забастовке в столовых.

Доктор Вебер встал и демонстративно удалился.

– Овцы! – громко пробормотал он. – Глупцы! Вот кто вы! Овцы! Неужели вы не понимаете, что за стенами реальный мир?

Он вышел за дверь, и распечатанные программки каскадом полетели со столика у выхода.

Доктор Кули не могла сосредоточиться на оставшейся части заседания. Ей хотелось прямо сейчас обсудить последствия решения совета с Крафтом и Механом. Что именно означала эта резолюция: «в рамках университета»? Единственный способ провести эксперимент по правилам университета – физически переселить сюда миссис Моран. Это не так уж сложно. Безусловно, она согласится. Но с домом связано так много переменных. Факторов, которые влияли на ее психическое состояние и менялись в зависимости от атмосферы, вращения Земли, присутствия других людей, особенно детей. Доктор Кули попыталась все это представить. У них были деньги из гранта. У них было разрешение. Но как все это реализовать?

Часть четвертая. Сущность

…Тюрьму, где, как в печи, пылал огонь,

Но не светил и видимою тьмой

Вернее был, мерцавший лишь затем,

Дабы явить глазам кромешный мрак,

Юдоль печали, царство горя, край,

Где мира и покоя нет, куда

Надежде, близкой всем, заказан путь.

Д. Мильтон. Потерянный рай (пер. А. Штейнберга)

23

В соответствии с условиями гранта фонда Роджера Банема, Крафт и Механ могли внедрять любые технологии при условии, что те соответствуют научным стандартам безопасности. Однако, согласно решению совета, в доме Моранов не разрешалось проводить эксперименты. Поэтому дом – то, что можно было забрать, – перенесли в лабораторию.

На эксперимент выделили четвертый этаж психологического факультета. С одобрения декана Осборна и неохотного согласия смотрителя университета стены четырех отдельных лабораторий снесли, и студентам доктора Кули предоставили огромное помещение, оснащенное множеством розеток, вентиляционными каналами, газовыми трубами, водой и кислородом. Оттуда вынесли старые письменные столы, краны, полки и шкафчики, осталось лишь пустое пространство – достаточно большое, чтобы вместить несколько теннисных кортов. Рабочие взобрались по приставным лестницам к невероятно высоким потолкам и приступили к звукоизоляции помещения. Стены облицевали двухслойным экраном Фарадея и сверхпроводящим слоем из ниобия и мю-металла, чтобы предотвратить любое попадание постороннего электромагнитного излучения.

Затем там соорудили широкий мостик вдоль стен, так что Крафт, Механ, доктор Кули или кто-либо другой могли обойти помещение и заглянуть на двадцать футов ниже.

6 мая была готова копия дома на Кентнер-стрит, только без крыши. Кухня, гостиная, спальни и прихожая были созданы в тех же пропорциях. Затем туда перевезли мебель Карлотты. Старый пол застелили коврами, мебель поставили на привычные места. На полу валялась обувь и несколько журналов, словно здесь жили уже много лет. Прямо-таки театральная декорация, вот только стены были прочнее.

Когда утром 10 мая работу завершили и занавес над «Делом 142 – Развоплощенная сущность» уже был готов подняться, почти четверть гранта фонда Роджера Банема в размере миллиона долларов уже была израсходована.

Из дома на Кентнер-стрит осталось перевести только один объект – Карлотту Моран.

Вечером накануне двухнедельного пребывания Карлотты в подготовленных условиях – по соглашению декана Осборном и доктора Кули – к ней пришли в последний раз. Он пришел в маленький номер в мотеле, предоставленный университетом.

Карлотта легла рано, угрюмая и с тяжелым сердцем. Уход Джерри висел над ней, как вечная туча. Его все еще держали в тюрьме, и он отказывался видеться с ней и принимать любые сообщения. Карлотта написала адвокату и объяснила, что споткнулась и случайно ударилась головой о стул. Пока что ей не ответил ни адвокат, ни Джерри. Карлотта уже почти смирилась, что больше ничего не значит для Джерри. На этой мысли он и пришел.

Никакого шума, только холод. Вот комната пуста, и вдруг он уже там. Он пытался растормошить ее, возбудить, несмотря на ее явное отторжение. Его запах окутывал ее, как защитная оболочка, обволакивающая ядовитым, леденящим холодом. Матрас ритмично прогибался под их общим весом. Он стал грубее, резче, пытался ее контролировать.

– Мне нужно больше.

Он заставлял ее извиваться, выгибаться туда-сюда, ему было все равно, что ее затопила тошнота и чернота в душе. Он держал ее, согнутую пополам, в странной позе и удовлетворял свою похоть.

– Передай это своим дружкам.

Карлотта прибыла в университет в 10:30 в сопровождении Крафта, Механа и доктора Кули. В 11:15 она расположилась в своем «доме», и наблюдение официально началось.

Первой реакцией Карлотты было ошеломляющее чувство дежавю. Это правда ее дом. Или нет. То, что казалось солнечным светом, проникало сквозь обычные окна. В воздухе витала пыль. Пахло как от обычного, слегка потертого ковра, кое-где виднелась плесень. Двери вели в те же комнаты. Сломанный радиоприемник Билли лежал в углу возле его кровати. Даже резиновая игрушка Ким томилась в грязной ванне. Как и в ее ночных кошмарах, все было одновременно настоящим и искусственным.

Но вместо огней, освещающих подиумы, в темноте безмолвно вели запись видеомониторы. Карлотта ничего не видела. И никто бы не увидел, даже если бы знал, куда смотреть.

В темной кабинке высоко наверху доктор Кули и ее команда наблюдали за происходящим с помощью сложной системы.

Оборудование для наблюдения было максимально автоматизировано для непрерывной записи. Датчики регистрировали наличие электрических, магнитных и электростатических полей как переменного, так и постоянного тока по всему помещению. Также там установили более тонкие ионизационные мониторы, нежели те, что использовались на Кентнер-стрит. Электронные датчики регистрировали изменения показателей сопротивления атмосферы прохождению электрической энергии и анализировали изменения в различных диапазонах частот.

Доктор Балчински, в соответствии со своими прямыми полномочиями, крайне изумленно и растерянно наблюдал за этим процессом.

– За последние несколько месяцев, – объяснил Крафт, – мы внимательно наблюдали за миссис Моран, ее детьми и домом. И теперь, когда мы воспроизвели ее жилище до мельчайших деталей, то надеемся с помощью миссис Моран раскрыть этот феномен.

– Но что именно она должна делать? – подозрительно спросил доктор Балчински.

– Просто жить здесь, – ответил Крафт.

– В смысле спать? И все такое?

– Да.

Лицо доктора Балчински помрачнело.

– Значит, мне тоже нужно оставаться на ночь.

Крафт улыбнулся.

– Надеюсь, вы пронаблюдаете за каждой ночью. Вообще-то, мы попросим вас написать отчет, подтверждающий ее психическое здоровье. Для окончательного заключения.

Доктор Балчински вздохнул, словно соглашаясь.

– Вряд ли вы кому-то что-то докажете, – пробормотал он, глядя на мониторы.

– Почему?

– Это… так… Уж простите, но так по-детски.

Улыбка Крафта не дрогнула, но его глаза будто стали темнее, и его выражение вдруг показалось доктору Балчински угрожающим.

– По-детски будет не верить в доказанное, доктор Балчински.

Доктор неоднозначно улыбнулся. В его глазах будто виднелась борьба надежды и профессионализма.

– Она ведь знает, что за ней наблюдают? – спросил он.

– Конечно. Мы все рассказали. Но комнаты ей знакомы, так что это быстро забудется. Именно это нам и нужно.

– Но все эти камеры… Она понимает, что находится под постоянной слежкой, – заметил Балчински, – такое любого выведет из себя. В таком случае у нее точно разовьется вполне логичная паранойя.

– Но она не видит камер, – заметил Крафт. – Идемте, я вам покажу.

Молодые люди поднялись в темноте по крутой металлической лестнице. Доктор Балчински оказался на парапете, в двадцати футах над Карлоттой, которая сидела в кресле и читала.

– Видите? – прошептал Крафт. – Она нас совсем не видит.

Доктор Балчински энергично помахал руками. Карлотта не подняла взгляд. Было как-то жутко вот так наблюдать за другим человеком.

Стоя перед рядом камер, Крафт с улыбкой смотрел на доктора Балчински.

– Это, – сказал Крафт, – тепловизионная видеосистема. Работает за счет инфракрасного излучения. Оно показывает температурные градиенты и распределение тепла любого объекта в помещении.

Крафт поправил несколько рычагов. На экране появился зеленый прямоугольник.

– Что это? – подозрительно спросил доктор Балчински.

– Это холодильник. Он холодный, поэтому выделяет относительно мало тепла. Отсюда и зеленый цвет.

– А что за оранжевое свечение снизу?

– Там двигатель. Он теплее холодильника, поэтому и цвет другой.

Доктор Балчински снова посмотрел вниз. Карлотта жевала яблоко. Она выглядела совершенно невозмутимой и даже не подозревала, что в двадцати футах над ее головой стоят двое мужчин и обсуждают ее. Крафт направил камеру на Карлотту. На экране вспыхнули разноцветные блики, охватывающие весь спектр, – призрачное, расплывчатое изображение, испускающее в темноте собственный свет.

– Видите синий объект? – спросил Крафт. – Это яблоко.

– Господи, – поразился доктор. – Можно даже увидеть, как она его глотает!

Он зачарованно наблюдал, как голубой объект скользнул в светящуюся массу, отдаленно напоминающую человека. Объект медленно уменьшался и начал светлеть, пока не слился с изображением.

– Удивительно, правда? – радовался Крафт. – Я покажу вам другие две камеры.

Пройдя дальше и пригибая головы под несколькими опорными балками, Крафт и доктор Балчински дошли до помещения, в котором была установлена вторая батарея камер.

– Это передача цвета при слабом освещении, – сказал Крафт. – Почти как обычная качественная телевизионная система, за исключением электронного усиления света. С ней можно фотографировать практически в полной темноте.

– Наверное, это очень дорого, – размышлял доктор Балчински.

– Семьдесят пять тысяч долларов.

Довольный Крафт указал на другой блок управления, из которого торчал удивительно маленький объектив камеры.

– Это обычная цветная камера, – объяснил Крафт, – разница лишь в том, что она полностью автоматизирована. С таким оборудованием под конец эксперимента у нас будут километры пленки.

Крафт дружелюбно улыбнулся. Почему-то эта улыбка встревожила доктора Балчински. Ему казалось, что его обдурили. Он уже позволил им выйти далеко за рамки первоначального плана. Но это было до осознания количества вложенных денег. В их плане не было ничего по-настоящему опасного. Тем не менее доктор Балчински чувствовал, что им манипулировали.

– Учтите, я буду очень внимательно за вами следить, – предупредил он. – И положу эксперименту конец, если понадобится.

– Вряд ли вам придется за это переживать, – мягко заверил Крафт.

Доктор Балчински опустил глаза. Карлотта растянулась в кресле, чтобы вздремнуть. На ней была твидовая юбка и мягкая белая блузка. Доктор не мог не заметить, что женщина выглядела притягательной, но каким-то странным образом. Все ее тело, казалось, приглашало беду, как уязвимо она лежала, измученная и беспомощная. Доктор Балчински внезапно понял, что она стала своего рода приманкой для этого существа – но поскольку он не верил в его существование, то едва ли мог протестовать. Иначе выставил бы себя полным идиотом на факультете психиатрии.

– Что-то не так? – спросил Крафт.

– Нет. Все хорошо. Просто хотелось бы уже со всем покончить.

В ту ночь Карлотта разделась в своей «спальне» и юркнула под простыни. Мягкий свет лампы окутывал ее кожу молочным сиянием. Стояла мертвая тишина. Доктор Балчински оставил на подносе успокоительное и белую чашку с водой. Ей это было не нужно. Не успела она моргнуть, как наступило утро, светило искусственное солнце, щебетали записанные птицы, а доктор Кули вежливо постучала в дверь.

– Войдите, – радостно сказала Карлотта.

– Вы хорошо спали?

– Прекрасно.

– Никаких проблем?

– Мне снилось, что я совсем маленькая. Посреди ромашкового поля. А вокруг лишь голубое небо и журчание речки.

– Какой чудесный сон, – мечтательно ответила доктор Кули.

Через час в комнату зашли Крафт и Механ.

– Мы бы хотели, чтобы во время эксперимента вы записывали свои мысли и чувства, – попросил Крафт. – Мы установили в вашей спальне часы, так что можете помечать время. Нам очень важно знать все ваши субъективные впечатления.

– И ваши сны, – добавил Механ. – Это особенно необходимо.

– Все абсолютно секретно, – убедил Крафт. – После эксперимента вам вернут дневник. А если мы будем публиковать вырезки, то не станем упоминать ваше имя.

Механ передал Карлотте толстый виниловый блокнот, а также упаковку ручек.

– Какими бы безумными ни казались мысли, какими бы отстраненными или даже несвязными, – сказал Крафт, – все они нам пригодятся.

– Если это поможет, – спокойно ответила Карлотта.

Три дня прошли без всяких событий.

Билли и девочки пока жили с Синди. Им можно было навещать Карлотту днем, после школы, но Крафт предпочитал держать ее как можно более изолированной. Он хотел, чтобы она расслабилась, забыла, где находится, и вернулась к нормальному психическому состоянию, насколько это возможно. Тем не менее встречи с детьми были единственной отдушиной для Карлотты в те дни, которые вскоре стали долгими и утомительными, и она с нетерпением ждала их приезда.

Карлотта начала привыкать. Это место стало казаться ей похожим на старый дом. Но не совсем. Слишком новый и чистый, с другими запахами и звуками. Карлотта растянулась на кровати. Ей хотелось спать. Ее охватила мирная, расслабленная дремота. Она начала засыпать. Комнату заполнили картинки с яркими цветами.

Карлотта открыла глаза, взяла блокнот и записала время – «2:34».

Очень тихо. Спокойно. Хорошо. Почти как дома до того, как все началось. Наконец настоящий покой. Мне снились цветы – снова желтые на поляне. Спать очень приятно.

Карлотта посмотрела на запись. Гарретт сумел бы облечь эти легкие мысли в слова, такие воздушные, передающие ощущение погружения в мягкое, чудесное будущее, чувственную атмосферу тепла и восторга, спокойствие одиночества и защищенности. Но она не была поэтессой, и написанные ею отрывки слов казались слабыми отражениями той нежной теплоты, которую она испытывала всем своим существом.

Когда Синди пришла с Билли и девочками, Карлотта спала.

24

На восьмой день Карлотта стала жутко восприимчивой ко всем звукам, будто боялась, что он придет. В остальном все было абсолютно нормальным.

Поздним утром того же дня Джо Механ вошел в эту симуляцию дома с большим блокнотом, в котором собрал множество изображений в ходе исследований психических явлений. Некоторые представляли собой наброски художников, другие – жертв, основанные на вербальных описаниях насильников. Целью Механа было точно определить размер, форму и общий вид посетителя Карлотты.

Механ открыл блокнот и начал извлекать изображения одно за другим.

– Что-нибудь кажется вам знакомым? – мягко спросил он.

– Нет, – ответила Карлотта.

– Как насчет этого? Об этом случае писали во Франции. Жестокая личность.

– Нет, он больше… выше.

– Может быть, этот? О нем писали в Патагонии.

– Немного, да. Но не такой круглолицый.

Механ задумался. Он сделал еще несколько набросков. Демонические призраки уставились на Карлотту, пугающие, безумные и все искореженные.

– Нет, – нерешительно заметила женщина. – Может, этот… нет… грубее. И глаза раскосые.

Механ закрыл блокнот.

– Никакие не похожи на то, что вы видите?

– Нет. Никакие.

– Тогда можно я нарисую сам? Основываясь на ваших описаниях.

– Конечно.

Механ достал несколько кусков угля и цветных мелков, а также большой лист бумаги. Он работал несколько часов, кисть умело двигалась по бумаге.

– Такой? – спросил студент.

Карлотта взглянула на рисунок почти против воли. Она увидела, как изображение обретает форму. У нее перехватило дыхание.

– Это он, – прошептала женщина. – Но глаза… более жестокие.

– Вот такие? – спросил Механ, сделав несколько резких, яростных штрихов на бумаге.

– Да. И лицо выглядит… больше, он…

– Скуластый?

Механ приподнял скулы несколькими ловкими мазками бледно-голубого и белого мела.

– Да, – ответила Карлотта, отходя от жуткого лица. – Он выглядит так.

Механ положил финальный набросок в свою коллекцию. А также переписал описание Карлотты. Он передал фотокопии доктору Кули, Крафту и доктору Балчински.

Доктор Балчински отправил набросок доктору Веберу с запиской о том, что девять дней эксперимента закончились и что, если он, доктор Вебер, увидит что-либо похожее на прилагаемое изображение, его очень просят позвонить в отделение парапсихологии.

Доктор Вебер расхохотался.

– Пошли это Шнайдерману, – сказал он своему секретарю.

Шнайдерман забрал почту в тот же день. Он развернул рисунок, украшенный несколькими эпитетами доктора Вебера. Шнайдерману было не смешно ни от наброска, ни от нацарапанных комментариев. Лицо было пугающим. Ему стало дурно от самой идеи их «исследования».

Шнайдерман постучал в дверь доктора Вебера. Тот просматривал свою дневную почту. Ему предложили организовать программу стажировки в Гватемале, и он пытался уладить дела в клинике до начала лета.

– Заходите, Гэри, – позвал доктор. – Получили мое письмо?

– Да, – ответил Шнайдерман, угрюмо держа набросок. – Похоже на Балчински.

Доктор Вебер хмыкнул, подписал записку и потянулся к ножу для писем.

– Как думаете, все это, этот эксперимент, навредит ей? – спросил Шнайдерман.

– Вам правда интересно мое мнение?

Шнайдерман аккуратно присел на большое черное кожаное кресло.

– Наше главное преимущество в том, что они потерпят неудачу, – сказал доктор Вебер. – И тогда – а уж поверь, это случится – она не сможет прятаться от реальности. Ей придется вернуться к нам и встретиться лицом к лицу с тревогой. Вот и все.

Шнайдерман скомкал конверт и бросил его в мусорку. Некоторое время он наблюдал за медсестрами, проходящими мимо во дворе за окном. Доктор Вебер закончил печатать докладную руководителю программы по борьбе с наркоманией.

– Когда это будет? – спросил Шнайдерман.

Доктор Вебер пожал плечами.

– Осталось пять дней эксперимента. Плюс еще пара дней, пока Карлотта поймет, что ей некуда бежать.

– Пять дней, – вздохнул Шнайдерман. – Мне плохо от одной мысли.

– Успокойся.

– Может, мне зайти и посмотреть?

– Что решил совет?

– Посетители не запрещены.

Доктор Вебер серьезно взглянул на Шнайдермана.

– Тогда иди и проверь. Только не натвори там ничего.

Шнайдерман вышел из кабинета доктора Вебера, быстро пересек внутренний двор и вошел в психологическое крыло комплекса. Затем поднялся на лифте на пятый этаж.

Шнайдерман наклонился, чтобы попить из фонтанчика в коридоре. Он понял, что ревнует. Причем уже больше двух месяцев. У них была Карлотта, а у него – нет. Столь юношеские эмоции были для него мукой. Он не гордился своими чувствами, но они были, и не было смысла притворяться.

Шнайдерман тихонько постучал в дверь кабинета доктора Кули. Студент сообщил ему, что она сейчас на четвертом этаже. Шнайдерман медленно бродил, сунув руки в карманы, по крошечным лабораториям. Наблюдал за хомяками, к спинам и бокам которых были прикреплены электроды. И задумался, какие эксперименты проводятся над бедными животными под прикрытием очередной «теории». Шнайдерман услышал странный булькающий звук. Обернулся. Из зеленого аквариума на него смотрела рыба. Такая экзотическая и уродливая, она раскачивала плавниками воду у гальки на дне аквариума.

В соседней комнате Шнайдерман увидел, как несколько студентов подвергают свои руки воздействию магнитных полей. Он тихонько кашлянул. Студенты обернулись, удивленные и настороженные присутствием постороннего.

– Где Крафт?

– На четвертом этаже.

Шнайдерман направился обратно через первую лабораторию к коридорам. Он остановился, чтобы рассмотреть схему, наложенную на карту города.

«Активные участки, полуактивные участки, спящие участки», – гласила надпись.

На Кентнер-стрит был активный участок, рядом с которым карандашом были написаны имена Крафта и Механа. Шнайдерман отметил, что активных участков на карте было очень мало. Неудивительно, что они так волновались. Ординатор печально покачал головой, подумав, что на каждый такой участок приходится потенциальный шизофреник, которому отказывают в надлежащем психиатрическом лечении.

На четвертом этаже было особенно темно. Верхний свет в вестибюле заменили тусклыми желтыми лампочками. Студент приветливо поднял голову от парты, которая загораживала доступ в коридор.

– Чем могу помочь?

– А вы кто? Охрана?

– Мы следим за наблюдателями.

– Ну, передайте, что пришел Гэри Шнайдерман.

Через некоторое время студент вернулся из-за угла, затерянного в темноте.

– Доктор Кули просит объяснить, зачем именно вы пришли.

– Просто посмотреть, – ответил Шнайдерман, стараясь звучать непринужденно.

– Ладно. В таком случае, идите за мной.

Шнайдерман последовал за студентом по коридору. Свет становился все тусклее. Вскоре стало совсем темно. Затем Шнайдерман осознал, насколько здесь тихо. Они завернули за угол и продолжили идти. Воздух был спертый, словно коридоры были где-то перекрыты.

– Тут как в чертовых пирамидах, – пробормотал Шнайдерман.

Студент, проигнорировав замечание, открыл дверь в комнату наблюдения. Внутри было множество экранов, на некоторых из которых показывали Карлотту в помещении, похожем на ее дом.

– Добрый день, доктор Шнайдерман, – осторожно поздоровалась доктор Кули, протягивая ладонь.

Они пожали руки.

– Я пришел один, – пояснил он. – Неофициально.

– Понимаю. Если у вас будут вопросы, пожалуйста, задавайте их мне. Остальные очень заняты.

Шнайдерман скрестил руки на груди и огляделся. На стене висели мониторы, установленные довольно высоко, так что ему пришлось задрать голову, чтобы увидеть их все. Они были цветные и, вероятно, очень дорогие. Затем он увидел на экранах Карлотту, входящую в спальню. Она присела на край огромной резной деревянной кровати и начала делать пометки в большом виниловом блокноте. Тут в поле зрения появился Механ. Сердце Шнайдермана сжалось. Его взгляд переместился на другой монитор, на котором было пусто, не считая коробок с электронным оборудованием. На экране появился Крафт, почесал в затылке, не подозревая, что за ним наблюдают, и вытащил из коробки несколько небольших инструментов. На экране слева Карлотта тихо рассмеялась над чем-то, что сказал Механ.

– Она выглядит очень расслабленной, – сказал Шнайдерман.

– Так и есть. Она хорошо спит. Без медикаментов.

Шнайдерману показалось, что он уловил нотку разочарования в голосе доктора Кули. Он быстро взглянул на нее, не в силах разгадать ее мысли. Затем увидел через открытую дверь проход в экспериментальную камеру с блестящим новым замком. Почему-то это его взбесило, и все же у него не было оснований протестовать.

– А это что? – спросил он.

– Все спроектировал мистер Крафт. Мы установим оборудование на подиуме над экспериментальными помещениями. Это обеспечивает уровень ионизации, идентичный показателям в ее доме.

– Вы будете облучать ее радиацией?

– Это наука, доктор Шнайдерман, а не фантастика. Каждая органическая клетка на земле постоянно подвергается ультрафиолетовым лучам, космическим излучениям и многим другим видам энергии. Мы лишь пытаемся в точности воссоздать условия ее дома на Кентнер-стрит.

Шнайдерман решил, что в этом было не больше смысла, чем во всех остальных их действиях. Тем не менее у него возникло смутное ощущение, что доктор Кули что-то скрывает.

– Зачем? – спросил Гэри.

– Чтобы призвать сущность.

Шнайдерман повернулся к доктору Кули и задумался, не было ли у нее своего психического срыва.

– Вы хотите ее поймать? – недоуменно спросил он.

– Понаблюдать за ней. Если сможем.

– А если предположим, что она возьмет и не явится?

– Значит, не явится, – ответила доктор Кули, не обращая внимания на сарказм. – Я объясняла, доктор Шнайдерман. Мы тут ничего не придумываем.

– Я бы хотел поговорить с Карлоттой, – попросил он.

Доктор Кули замерла, оглядывая ординатора.

– Нет. Лучше держать ее в изоляции.

– Совсем недолго.

– Мне придется настоять на своем, доктор Шнайдерман.

Шнайдерман перевел взгляд с доктора Кули на мониторы. Карлотта объясняла что-то Механу, свободно жестикулируя, а затем улыбнулась.

– Видите? – сказала доктор Кули. – Она в прекрасном настроении.

Шнайдерман побрел в темный коридор. На мгновение он будто заблудился. Но затем увидел дверь в экспериментальную камеру. И подошел к двери. Ему нужно с ней поговорить, проанализировать свои чувства, понять, почему он так на ней зациклился. И наконец снова взять свою жизнь под контроль.

Шнайдерман вдруг прислонился к двери. К его удивлению, та поддалась. Несомненно, никто не ожидал, что он попытается войти. Но нет, дверь открылась, потому что Карлотта открыла ее изнутри. Она выходила в коридор. Это застало Шнайдермана врасплох.

– Карлотта, – нерешительно произнес он.

На мгновение она испугалась, не ожидая увидеть кого-либо в темноте. Когда ее глаза привыкли, она узнала стоявшую перед ней фигуру. Затем застенчиво произнесла:

– Здравствуйте, доктор Шнайдерман.

Гэри мельком увидел помещение за ее спиной – точную копию дома, в котором он уже однажды бывал.

– Здесь создали естественные условия, – почти гордо сказала женщина. – Чтобы поймать его.

– Так они вам говорят?

– Так они поступают.

– И вы в это верите?

– Я хочу верить.

Ее глаза сверкали в глубоких тенях коридора. Шнайдерману хотелось схватить ее, заставить выслушать, проникнуть за те стены, которые она позволила другим воздвигнуть вокруг себя.

– Возвращайтесь к… терапии, – он чуть не сказал «ко мне».

Карлотта печально улыбнулась.

– Вы как ребенок, доктор Шнайдерман. Вечно хотите того, чего не можете получить.

– Карлотта, – хрипло произнес он, – в глубине души вы знаете разницу между реальностью и фантазией.

– Я не понимаю, о чем вы.

– Они мошенники.

Карлотта сердито отвернулась.

– Вы все повторяете одно и то же, – сказала женщина. – И я даже не понимаю зачем.

– Разве не понимаете?

– Нет.

– Потому что я забочусь о вас.

Она рассмеялась, резко и неожиданно, но без злобы.

– Вы мне очень дороги, Карлотта.

Женщина казалась встревоженной. Она отступила назад, поплотнее заправила блузку в юбку, затем снова посмотрела на доктора в замешательстве.

– Что ж, вы очень странный человек, доктор Шнайдерман, – сказала она.

– Я просто не хочу, чтобы вы замыкались в себе, – сказал он. – Иногда нужно наладить контакт хотя бы с одним человеком, иначе теряется связь с реальностью.

– Я пыталась, – с горечью сказала Карлотта. – И что из этого вышло? Джерри не отвечает. Для меня он все равно что мертв.

– Но не все такие, как Джерри. Иногда нужно тянуться, несмотря на боль и страдания…

– На что вы намекаете, доктор Шнайдерман?

– Я говорю о том, – сказал он, собрав остатки достоинства, – что мы с вами можем установить такой контакт.

Карлотта молчала. Ее черные глаза по-звериному блестели в темном коридоре.

– Я не хочу вступать в контакт, – сказала она.

– Вы понимаете, о чем я?

Это был тупик. Шнайдерман больше не мог читать по ее лицу. Он перестал сдерживать свои чувства. В присутствии Карлотты они полностью им овладевали. Шнайдерман никогда еще не чувствовал себя таким одиноким. В одно мгновение он понял, почему доктор Вебер научился не обращать внимания на человеческие эмоции в общении с пациентами. Подобные боль и изоляция от нее были невыносимы.

– Я ценю вашу заботу, – сказала Карлотта со странной категоричностью.

– Хорошо, – недоуменно ответил доктор Шнайдерман. – Наверное, именно поэтому я и пришел. Убедиться, что вы все поняли.

Не говоря больше ни слова, Карлотта открыла дверь и вошла в камеру. Тяжелая дверь захлопнулась, автоматически закрывшись на замок. Но перед этим Шнайдерман увидел ее, и это видение мучило его во сне. Очертания ее фигуры в красивой блузке и юбке, одинокой женщины в своем выдуманном мире. Эти пронзительные глаза, столь же беспомощные, сколь и демонические, уничтожали все остатки его независимости. Теперь Гэри понимал, что их судьбы переплелись. Он глупо, неуклюже шагнул назад, пытаясь найти выход из коридора.

Час спустя Шнайдерман терпеливо слушал, как мужчина с ожирением объясняет, что он не смог удержаться и заказал в ресторане самый большой десерт. Но внутренним взором Шнайдерман видел Карлотту, ее едва различимую под блузкой фигуру и ее горящие черные глаза.

Слушая монотонный монолог тучного мужчины, Шнайдерман открыл для себя истину психиатрии, которая приходит только с опытом. Некоторые пациенты, несмотря на все старания соблюдать дисциплину, могут наскучить, разозлить и показаться совершенно несносными. Встревоженный этим открытием, Шнайдерман с новой силой постарался помочь сидящему перед ним человеку.

Поздно ночью Шнайдерман курил в своей комнате общежития и размышлял о том, что всего несколько месяцев назад для него не существовало такого понятия, как чувства. Психиатрия была спокойной, точной дисциплиной, хирургией разума. Но теперь он понимал, что ни один человек не застрахован от своих чувств. Ему надо было разобраться в деле Моран и во всем, что оно для него значит, или он навсегда потеряет свою психологическую независимость.

Выбросив из головы все мысли, кроме Карлотты Моран, Шнайдерман попытался взглянуть на нее с клинической точки зрения и как можно более объективно: не очень молодая, довольно симпатичная женщина с тремя детьми, один из которых почти взрослый; больная, сбитая с толку жертва собственных глубоко подавленных проступков и вины, борющаяся за выживание в отвратительном кошмаре, созданном ею самой. Это было совершенно очевидно. Явно и понятно. Лишь он сам был элементом, который постоянно ставил в тупик, сопротивлялся анализу и пониманию. Что ему делать в центре ее искаженного пейзажа? Какая слабость заставила его поддаться этой шизоидной соблазнительнице? В психиатрических кругах это считалось клише. Если бы это не было так чревато всеми элементами нарастающей трагедии, то стало бы просто смешным – черная комедия с ним, Шнайдерманом, в главной роли.

На его губах появилась улыбка, когда он внезапно представил ошеломленное лицо своей матери после хороших новостей. «Привет, ма, я влюбился в сумасшедшую. Нет, она не еврейка». Улыбка все росла и росла, и вскоре он бесконтрольно засмеялся, думая, что вот-вот расплачется.

Тем же днем Карлотте позвонил адвокат Джерри. Он сообщил, что, поскольку ни она, ни Билли не выдвигали обвинений, власти штата приняли ее письмо и сочли ее травму несчастным случаем.

– Значит, он свободен? – прошептала она, прикусив губу.

– Да, можно сказать и так.

– Что это значит?

– Его освободили. По закону он на свободе. Но я не знаю, где он.

Карлотта крепко сжала трубку. Она словно оказалась в эпицентре самой страшной катастрофы.

– Когда его выпустили?

– Около пяти дней назад.

Карлотта повесила трубку. Она позвонила в его офис в Сан-Диего. Ей не предоставили никакой информации о нем, даже не сказали, числится ли он в этой фирме. А еще отказались передавать сообщение. Но Карлотта поняла, что это значит. Джерри испугался. Он запаниковал, сбежал и пропал. Она его не винила. Но раз Джерри ушел, и теперь навсегда, внутри нее что-то сломалось.

Карлотта больше не верила, что ей станет лучше или что ученые избавятся от ее жестокого посетителя.

Потусторонний насильник

Одержимую женщину подвергли исследованиям

Эксклюзив: сообщается, что женщина подвергается сексуальному насилию от того, что описывает как «зеленое облако» с мускулами и мужским голосом.

Миссис Карлотта Моран, безработная официантка ночного клуба, страдает от необъяснимого гостя. В один день ее спальню разнесла неизвестная сила, которая искала ее. Миссис Моран скрылась в квартире подруги, но там на нее напало то же «зеленое облако», невероятно похожее на доктора Фу Манчу. По возвращении подруга обнаружила миссис Моран почти полностью раздетой и в слезах, а вся квартира была разгромлена.

Клиника Университета Западного побережья подтверждает, что миссис Моран явилась с синяками, ранами и другими увечьями, характерными для изнасилования.

Дальнейшее расследование показало, что проблема началась в октябре, когда миссис Моран поздно вернулась домой. Переодеваясь в спальне, миссис Моран заметила странный запах, а затем ее схватили сзади и жестоко изнасиловали. Она не видела нападавшего, комната была абсолютно пуста, когда она вырвалась из хватки. Окна были закрыты изнутри.

То же повторялось в ноябре, декабре и январе, пока миссис Моран проходила психиатрическое лечение.

На данный момент за миссис Моран наблюдает кафедра парапсихологии Университета Западного побережья. С помощью миссис Моран они надеются заманить потустороннего нападающего в лабораторию. Вся кафедра парапсихологии во главе с признанным доктором Элизабет Кули пока дорабатывают детали столь опасной охоты. Проект должен занять несколько недель.

Помните! Это ЭКСКЛЮЗИВ «АМЕРИКАН ИНКВАЙЕРЕР»!!!

Продолжение следует…

25

Доктор Кули выбросила газету в корзину.

– Господи боже, – пробормотала она.

Весь оставшийся день Крафт и Механ ходили как побитые псы. В них медленно назревал гнев, хотя никто не был уверен, кто слил информацию. Доктор Балчински все отрицал.

– Это Вебер, – решил Механ.

Доктор Вебер увидел декана Осборна за обеденным столом в преподавательском кафетерии. Они безмятежно стояли, держа тарелки в руках, очередь медленно продвигалась вперед, официанты в фартуках опускали половники в супы, все звуки были приглушенными и тихими. Пальмы склонялись над покрытыми белыми скатертями столиками, а над мягкими коврами разносился тихий разговор.

Доктор Вебер наклонился вперед, иронично улыбаясь.

– Вижу, ты попал сегодня на первую полосу, – сказал доктор Вебер.

– Что? А, «Американ Инквайерер».

– И какая была реакция?

– Беспокойная, – признался Осборн, и на его лице отразилась усталость. – Крайне беспокойная.

Доктор Вебер усмехнулся и выбрал несколько кусочков лосося с зеленью. Салат получился сытным и диетическим.

– Отличная картинка, – пробормотал доктор Вебер.

– Что? О, это… ну…

– Сущность, Фрэнк. Это называется сущностью.

Осборн ничего не ответил и направился к столику у окна. Доктор Вебер сел напротив, поставив поднос на ближайшую стойку. Они молча принялись за суп. Осборн казался недовольным. Он знал, что доктор Вебер его дразнит.

– Так что, Фрэнк? Тебе не кажется, что все это дело выходит из-под контроля?

– Черт, Генри. Многое выходит из-под контроля. Я не могу управлять всем.

– Но это…

– Ты знаешь, что делают в корпусе изобразительных искусств? Выращивают плесень на акре хлеба! Разве это искусство, Генри? И что мне сделать, закрыть факультет искусств?

Доктор Вебер хмыкнул.

– А знаешь, что в прошлом семестре делали на факультете театрального искусства? – продолжил Осборн, яростно намазывая масло на хлеб. – Трахались на сцене. Да-да. Трахались. Черт, если бы я знал, что на это ходят смотреть…

Осборн отхлебнул чая. Его кадык дрогнул. Он до сих пор выглядел взволнованным.

– Фрэнк, – мягко произнес доктор Вебер. – Это фарс, причем опасный. Ты должен вести себя как лидер. И все прекратить.

– Я должен следовать решению совета.

– Я не могу понять твоего упрямства, Фрэнк.

Осборн резко повернулся, но затем опустил взгляд и принялся нарезать лосося.

– Просто мне не нравится, когда на меня давят, Генри.

– Ой, да ладно.

– Ты уже три недели ноешь мне на ухо, и мне это надоело. У ребят есть полное право вести эксперименты. Тут творятся вещи намного хуже.

– Но эта публичность, Фрэнк…

– Это я и назвал «давлением», Генри. Я знаю, кто слил историю прессе. Этим ты навредил только себе. Я не люблю дешевые трюки.

Осборн начал смахивать крошки с коленей.

– Я не знаю, как это произошло, – искренне сказал доктор Вебер. – Но в любом случае, я вижу, что проиграл.

– Давай закроем тему.

Доктор Вебер ел, не чувствуя вкуса. Он думал, куда ему теперь податься. Ситуация была безвыходной.

Прошло два дня. Крафт и Механ регулярно проверяли оборудование на мостике, с которого можно было увидеть Карлотту в двадцати футах внизу, в ее доме-двойнике.

Казалось, она их не слышала, хотя и знала, что ее сверху из темноты записывают мониторы и различные сканирующие устройства.

Больше всего Крафта интересовала двухимпульсная голография – лазерная система, которая позволяла создавать трехмерное изображение, а после разработки и передавать его на смотровую площадку в темноте. Это означало, что любое явление, любое событие можно было воспроизводить снова и снова в полной форме и цвете, но в миниатюре, на крошечной площади в три квадратных фута. Что еще важнее – двойная пульсация была особенно чувствительна к изменениям в фотографируемом объекте и охватывала не только спектр видимого света, но и проникала в ультрафиолетовую и инфракрасную области.

Однако ни на одной из записей за 24 часа не было ни малейшего намека на то, что в помещении был кто-то, кроме женщины, чье терпение подходило к концу и чьи мысли, согласно ее дневнику, начали мрачнеть от дурных предчувствий.

Ночью Карлотта проснулась и увидела, что вокруг темно. Она бормотала в полудреме, не понимая, что находится в университете.

Комната была такой странной. Она была ее и не ее. Искаженная реальность. Карлотта чувствовала себя так, словно находилась во сне, когда бодрствовала, и бодрствовала, когда находилась во сне. От этого кружилась голова, словно она зависла на вершине американских горок, и ей это не нравилось.

Было очень тихо. Из глубины здания доносилось жужжание кондиционера. Странные формы и тени в ее спальне создавали из темноты причудливые скульптуры. Карлотта лежала на широкой мягкой кровати, не в силах уснуть.

Она встала с постели, надела тапочки и позвонила доктору Балчински.

– У меня все хорошо, – сказала она, – только я не могу заснуть. Можете дать мне снотворное?

– Лучше не надо, – ответил доктор Балчински. – Но я могу отправить вам успокоительное.

– Большое спасибо. Простите, что беспокою…

– Что вы. Это моя работа.

Через полчаса вошла доктор Кули с маленьким стаканом воды и успокоительным. Она наблюдала, как Карлотта проглотила капсулу.

– Хотите что-нибудь почитать? – спросила доктор Кули.

– Не смейтесь, но я люблю читать только вестерны. «Открытый простор», например.

– Тогда принесем вам вестерн, – пообещала доктор Кули.

Она внимательно наблюдала за Карлоттой. Доктор Кули разрывалась между сочувствием к женщине и осознанием того, что план сработал – Карлотта возвращается к своему прежнему эмоциональному состоянию, поэтому и значительно возрастает вероятность психоактивности.

Крафт и Механ наблюдали за происходящим на экране в темной комнате для наблюдений.

В этой маленькой пристройке они лежали на раскладушках, установленных под нависающими экранами. Повсюду вокруг, на полках, крючках и маленьких металлических подносах, были разложены провода, диоды, транзисторы, эскизы и чертежи.

Когда доктор Кули ушла, они наблюдали, как Карлотта снова легла в постель. Ее глаза снова привыкли к темноте, и успокоительное начало действовать. Она расслабилась, в ее разум проникла усталость, все стало притупленным, но уютным.

Из какой-то внешней точки внутрь проникал свет, создавая неясные тени на дальней стене.

Там ей мерещились странные фигуры. Кролики. Гуси. Ящерица. Ящерица с раскосыми глазами. Толстые чувственные губы… Двигающиеся на нее…

Карлотта закричала.

– Вы в порядке? – спросила доктор Кули.

За ней стояли Механ и студент, которого Карлотта раньше не видела.

– Нет, нет… Я… Я… Где я?

– Вы в университете. Я доктор Кули.

– О господи!

Доктор Кули присела на край кровати. Она потрогала лоб Карлотты. У нее поднималась температура.

– Хотите, чтобы я осталась с вами? – спросила доктор Кули.

– Нет. Достаточно того, что вы рядом… Простите.

Сидя за столом в темной комнате для наблюдений, Крафт зачарованно наблюдал, как светоусилители дают удивительно четкое, светлое изображение Карлотты в постели.

Крафт в тысячный раз задумался над смыслом эксперимента. Вообще-то, они пытались получить физические доказательства существования «призрака», объективного существа в физическом мире, хотя бы на мгновение. Все дорогостоящее оборудование должно было с этим справиться, если и когда… Крафт отвлекся от конечной цели эксперимента. Всем этим они были обязаны доктору Кули. Ее вере и преданности делу. Всем компромиссам, на которые ей когда-либо приходилось идти. Сотне исследователей по всему миру, которые, несмотря на насмешки, делились крупицами данных, из-за чего эксперимент вообще стал возможным. Крафт без горечи подумал о своих родителях, которые ни на секунду не верили в ценность его дела.

Студент посмотрел на часы. 2:35. Миссис Моран спала. Ему было безумно любопытно взглянуть на мир глазами другого человека. Миссис Моран. Всего на секунду. Наверное, там все настолько иначе, что даже представить невозможно. Крафта пронзило странное чувство – ревность. Он так сильно хотел увидеть пугающую реальность, которую видела миссис Моран. Она была уничтожающей. Непристойной. Возможно, слишком сильной. Но…

Для Крафта это было экзотикой. Чем-то запретным. Последний рубеж человечества. Он и раньше видел огни. Искры. Чувствовал холод. На сотнях сеансов. Но никогда еще не видел… полностью сформировавшееся… существо.

Согласно протоколу эксперимента, важный переход произошел ближе к вечеру следующего дня. Карлотта в двенадцатый раз доедала свой обед, который ей принесли из кафетерия, когда раздался стук в дверь.

Синди робко заглянула в комнату. За ее спиной стояли Билли и девочки.

– Есть кто дома? – рассмеялась Синди.

– Ну сама скромность, – ответила Карлотта, а затем взяла Ким на руки, обняла и понесла в знакомый дом.

Ким смутилась. Она не понимала, дом это или нет. Но во взрослом мире все было бессмысленно.

– Тебя тут хорошо кормят, мам? – спросил Билли.

Карлотта улыбнулась. Так он спрашивал, как она себя чувствует.

– Все хорошо, Билл. Кому кекса?

Через полчаса они сидели за обшарпанным столом в гостиной. Билли долго рассказывал историю об одном из своих друзей, который украл пять плиток со склада лесоматериалов, и полиция заставила все вернуть. Затем в дверь снова постучали.

Вошла доктор Кули.

– Простите, что прерываю, – сказала она почти шепотом.

– Ничего, – отозвалась Карлотта.

– К вам посетитель…

– Кто?

– Ваша мама.

Карлотта словно вся онемела. Ей внезапно стало очень страшно.

– Миссис Моран? Я могу ее увести…

– О боже!

Карлотта посмотрела на детей, которые теперь гадали, что не так. Синди смотрела безучастно, но сжав губы.

Но было слишком поздно. В коридоре послышались непрошеные шаги. Доктор Кули никогда не видела такой странной перемены в лице Карлотты. В одно мгновение на нем вспыхнули и угасли тысячи невыразимых чувств – от страха до изумления.

Мать Карлотты подошла к открытой двери в сопровождении женщины средних лет, державшей ее за руку. На миссис Дилворт была широкополая белая шляпа. Лицо под полями было розовым, глаза на удивление темными, а мягкое выражение лица застыло, как восковое. Карлотту словно поразило громом. Очевидно, визит дался пожилой женщине с большим эмоциональным трудом, потому что теперь она, казалось, колебалась, боясь поднять глаза на Карлотту и приблизиться хоть на шаг.

Карлотта вглядывалась в морщинистое лицо, знакомые черты которого медленно стирались безжалостной рукой времени, пока оно лишь отдаленно не стало напоминать сильные, живые штрихи, слишком хорошо запечатленные в голове Карлотты.

Миссис Дилворт смотрела на нее, не менее ошеломленная тем, что перед ней стояла взрослая женщина – миниатюрная, но до конца сформированная, а ее лицо потускнело от страданий.

Целых тридцать секунд все молчали. Синди и дети догадались о том, что происходит. Доктор Кули жестом попросила Синди выйти. Она боролась с совестью, желая включить мониторы, но решила этого не делать. Джулия и Ким испугались, пораженные тишиной.

– Карли…

Голос был дрожащим, потрясенным, но в то же время интимным. Женщина с трудом сделала шаг к Карлотте, в жилое помещение.

– Да… Мама, – слово далось с трудом. – Давно не виделись…

Миссис Дилворт инстинктивно потянулась вперед, чтобы притянуть к себе лицо дочери и поцеловать, и увидела, как Карлотта напряглась. Придя в себя, Карлотта подставила щеку. Она почувствовала легкий поцелуй в уголок рта. Когда она снова посмотрела на мать, глаза уже были влажными.

– Садись, мама. Здесь жарко.

Миссис Дилворт осторожно присела на краешек дивана. Ее усталые глаза осмотрели большое помещение наподобие дома, а над головой – едва различимое мерцание множества приборов для наблюдения, и все направлены на ее дочь, словно она была центром причудливой чашки Петри.

– Значит, это правда, – пробормотала мать. – В газете…

– Конечно правда.

– О господи… Карли… как это случилось?

Карлотта сердито посмотрела на нее, но потом поняла, что она не злится.

– Я не виновата, – просто сказала Карлотта. – Это просто случилось.

У стены сидели и стояли Билли, Джули и Ким, будто инстинктивно желая официально представиться этой элегантной, сдержанной особе. Они все еще не знали наверняка, кто эта пожилая женщина.

– Билли, Джули, Ким… познакомьтесь со своей бабушкой…

– Привет, – натянуто произнесла Джули.

– Привет, – неуверенно повторила Ким.

Билли ничего не сказал.

– Извините, – сказала миссис Дилворт, вытирая глаза белым льняным платком. – Я не хотела плакать. Говорила себе, что не буду, но…

Смущенная, с жалостью в сердце, Карлотта наблюдала, как мать пытается взять себя в руки.

– Джули, – тихо произнесла миссис Дилворт. – Ким… Да… У тебя глаза Карлотты… Такие же темные и нежные…

Пожилая женщина положила платок обратно в сумку. Она почти оценивающе взглянула на девочек, хоть и чистым взглядом.

– Такие темные, темные глаза… Никогда не поймешь, что за ними творится…

– Мама, я…

– Я точно никогда не понимала.

Карлотта вдруг поняла, что эта женщина действовала в жизни исключительно из робости и страха. Страха перед мужем, Богом, совершенно незнакомыми людьми. В глубине души пожилая женщина все еще не думала, что имеет право на существование. Шестнадцать лет назад Карлотта бежала не столько от жестокости, сколько от водоворота неопределенности.

Как долго страдала эта женщина, сначала от тирании своего мужа, а затем от тирании памяти о нем? Как долго она позволяла приносить себя в жертву на его эгоцентричный алтарь? Даже сейчас Карлотте было ясно, что она не освободилась и не сможет этого сделать за то короткое время, что ей осталось жить на земле.

Джули удивилась странному, отрывочному разговору своей мамы и этой совершенно незнакомой женщины, которая почему-то их знала. Это правда их бабушка? Тогда где же смех, где радость, о которых пишут в книгах? Бабушки должны быть добрыми и приветливыми.

– Когда я прочла газету, – сказала миссис Дилворт, – то должна была… Я хотела узнать… Могу ли помочь.

– Я понимаю, мама, – без злобы ответила Карлотта.

– Я изучала себя, Карли, заглядывала во все уголки себя, с тех пор, как ты ушла…

– Прошу, мама…

– Но Господь не дает нам знаков. Ни одного. Мы знаем конечный пункт, но не как туда прийти. И твой отец понимал не больше моего.

Карлотта почувствовала себя ужасно неуютно. Она боялась, что мама начнет говорить о пасторе Дилворте, а это грозило навлечь на них до жути неприятные воспоминания.

– Конечно, мама, я…

– Я молилась, Карли. О наставлении. И не получила ответа.

Карлотта смягчилась от чудовищности этого признания. Бог был краеугольным камнем всей взрослой жизни этой женщины.

– Я ходила в разные церкви, Карли. Но ответ не пришел, лишь жуткая тишина.

Видя слабость старой женщины, в ее нынешней абсолютной простоте Карлотта не находила в себе места ни страху, ни ненависти, только сочувствию. Чудовища, что держали ее в заточении и преследовали в том огромном доме в Пасадене, исчезли и сохранились только в похороненном детстве Карлотты. Карлотта почувствовала потребность пообщаться с матерью, преодолеть пропасть, которая, казалось, разделила их навсегда.

– Бог прощает всех, мама, – сказала Карлотта. – Он простил нас много лет назад.

Миссис Дилворт будто не услышала. Она оглядела странную комнату, видя в ней своего рода доказательство собственной горькой неудачи и Божьей кары.

– Я сожалею, что Бог не наполнил наши жизни смыслом, Карлотта. Твою и мою. Иначе все было бы по-другому.

Карлотта грустно улыбнулась, встала и поцеловала ее в щеку, чувствуя аромат сирени – тот самый, который так любила в детстве. «Как сильно, несмотря ни на что, я похожа на свою мать», – с удивлением подумала Карлотта.

– Тебе нужно было больше верить в себя, мама, – мягко отозвалась Карлотта. – Тогда, возможно, тебе удалось бы найти Бога.

Медсестра, о которой почти забыли, тихонько кашлянула, напоминая о времени. «Как странно, – подумала Карлотта. – В этом мире ничто не стоит на месте, никакие человеческие отношения. Даже сейчас, всего за несколько мгновений, я изменилась у нее на глазах, как и она изменилась на глазах у меня».

Миссис Дилворт с нежностью посмотрела на детей, затем снова повернулась к Карлотте.

– Ты разрешишь им навестить свою бабушку, Карли?

Карлотта невольно заколебалась. Мысль о ее детях в том доме, где она так страдала…

– Дом такой большой, и сейчас он почти пуст…

– Да, я знаю…

Карлотта посмотрела на детей. Ей казалось, что она приближается к глубокой пропасти, от которой отступала вот уже шестнадцать лет. Но теперь она была полна решимости прыгнуть.

– Да, – просто ответила Карлотта, не оборачиваясь к детям, – это прекрасный дом…

– Что скажете, дети? – спросила миссис Дилворт. – Там есть теннисный корт, и крокетный, и…

– Билли тоже поедет? – пропищала Ким.

Лицо миссис Дилворт сморщилось гирляндой морщинок.

– Конечно, и Билли тоже.

Все было решено. Карлотта гадала, обошла ли пропасть, или упала в нее. Чем больше она думала об этом, тем меньше ей нравилась мысль о том, что дети будут находиться в этом поместье. И все же это казалось единственным выходом. Теперь пути назад не было.

Карлотта взяла Ким на руки и прижала к старушке.

– Ким – тот еще неугомонный монстр, – с улыбкой сказала Карлотта. – За ней придется следить, если она возьмет в руки карандаши.

Ким внезапно почувствовала на своей щеке нежный поцелуй с запахом сирени. Она испуганно подняла глаза.

– Какие красивые дети, – сказала миссис Дилворт.

Джулия поцеловала бабушку и почувствовала, как ее горячо обнимают.

– Что ж, – произнесла миссис Дилворт, подмигивая, – остался ты, Билли.

Билли стоял неподвижно, не зная, отступить или подойти ближе. И вдруг почувствовал, как его обнимают две тонкие теплые руки.

– Моя машина внизу, – прошептала миссис Дилворт. – Такая же старая, как и я. Но места достаточно.

– Что за машина? – пролепетал Билли.

Миссис Дилворт повернулась к сопровождающей.

– О, Хетти, скажи сама.

– Седан «Паккард» 1932-го, – ответила медсестра несколько повелительным тоном.

– Ух ты! – прошептал Билли.

Карлотта так беспокоилась, что ее дети будут жить в тех самых комнатах, где ее мучили, что даже не заметила, как уже провожала всех в коридоре. Она легонько поцеловала мать в уголок рта. Почувствовала хрупкость костей, легкую дрожь в руках. Казалось, в каждом вдохе пожилой женщины ощущалась смертность.

Внезапно дом в Пасадене обрел реальность. Это было всего лишь поместье с розовыми садами и живыми изгородями. Ужас был не там, не в физическом пространстве, а внутри, в ее чувствах, и они принадлежали маленькой девочке, которой, возможно, больше не существовало.

Карлотта нежно поцеловала детей на прощание.

– А мамочка не с нами? – спросила Ким, пока они медленно шли по коридору, миссис Дилворт держалась за руку Карлотты.

– Скоро, Ким… – сказала Карлотта. – Я приеду скоро.

– Господь будет к тебе милостив, Карлотта, – сказала миссис Дилворт. – Не оставляй веры в исцеление.

Карлотта обернулась со слезами на глазах, когда вся ее семья вошла в лифт и двери начали закрываться. Она даже не заметила, как Джули помахала ей рукой.

В ту ночь Карлотта не могла уснуть. Она нервно расхаживала по комнате. По этой гибридной комнате, так странно похожей на ее собственную, с необычным запахом, такой чужой и со странным светом от далеких люминесцентных ламп через полупрозрачное стекло. И все же это ее кровать, ее шкаф, ее ковер, ее ночной столик. Как будто все, кроме самого кошмара, было перенесено в закрытое крыло университета.

Сегодня здесь все, кроме него. Одиночество, отстранение от всего мира и ожидание, вечное ожидание. Все нереально. Мир отделился от меня – мое тело, мои дети, моя мать. Даже мысли приходят сами по себе. Крафт занят своими электронными тестами. Доктор Кули атакует меня опросниками. Только Механ интересуется тем, как я себя чувствую. Врачи и ученые всегда такие холодные, такие отстраненные. Они никогда не знают, каково это – по-настоящему бояться.

Карлотта перестала писать. Всегда наступает момент, когда лучше не писать, не выражать, а держать в себе. Ведь, если выплеснуть это наружу, можно открыть дверь другим, более глубоким вещам, где разум кружится, барахтается, как перышко, падающее в бесконечную черноту.

Затем она почувствовала его.

Каким-то необъяснимым образом он оказался у окна. Карлотта обернулась. Он исчез. Она ничего не видела. Ничего не чувствовала. Было тихо. Но он был там, а теперь исчез. На мгновение.

Женщина позвонила доктору Кули.

Доктор Кули вздрогнула, просыпаясь. Она посмотрела на монитор, настроилась и увидела только плечо и голову Карлотты в нижней части кровати. Кули завернулась в лабораторный халат и постучала в дверь.

– Миссис Моран? С вами все в порядке?

Карлотта открыла дверь. Доктор Кули сразу поняла, что она на грани истерики. Она оказалась в этом состоянии за те полдня, в течение которого ее мать пришла и ушла.

– Пожалуйста, проходите, – пригласила Карлотта.

Доктор Кули вошла. Она почувствовала неприятный запах. Что-то, похожее на запах готовящейся пищи. Очень странный запах.

– Я почувствовала его.

Можно было не спрашивать кого. Доктор Кули чувствовала напряжение в комнате. Возможно, оно исходило от Карлотты. Почти осязаемое, электрическое напряжение.

– Когда?

– Пару минут назад. У окна.

Доктор Кули подошла к окну. В прозрачном сиянии неясные очертания грязи и пузырьков на поверхности тянулись к стеклу, как руки. Она задернула шторы.

– Должно быть, здесь правда тяжело спать, – сочувственно сказала доктор Кули. – Идущий через эти окна свет образует очень странные узоры.

– Я его не увидела. Я его почувствовала.

– Чего он хотел?

– Теперь все иначе, доктор Кули…

– В каком смысле?

– Я боюсь, доктор Кули. Я боюсь за всех нас.

26

Когда до окончания эксперимента оставалось менее сорока восьми часов, доктор Кули обратилась к декану Осборну с просьбой о срочном продлении на неделю. Оно было оформлено в виде служебной записки и лично доставлено в офис декана Осборна Джо Механом. Час спустя она получила ответ от декана – такой же официальный, на фирменном бланке университета. Там говорилось, что четвертый этаж необходимо освободить в установленные сроки для проведения капитального ремонта, а также для исследования Национального научного фонда воздействия ультрафиолета на сетчатку глаз рептилий.

Ночью 23 мая Крафту приснилось, что он видит разрушенные ландшафты, искривленные, запретные формы в виде деревьев, клубящиеся облака какого-то ядовитого газа…

Где он уже такое видел? Именно такое Карлотта описывала в своем дневнике.

– Эти сны очень важны, – прошептал Крафт Механу. – Они показывают, что между нами устанавливается контакт.

– Бред. Ты просто слишком увлекся.

– Возможно, но это также указывает на близость…

– Мне все время снится работа, – сказал Механ, снова ложась спать.

Сверху на них смотрели черные, пустые, безмолвные экраны мониторов.

В воображении Крафта в нереальном небе, высоко и далеко, парили темные птицеподобные фигуры, которые отнюдь не были птицами. Ему так хотелось увидеть тот странный, пугающий мир, который видела Карлотта. Крафт почти ощущал его – запретный, уничтожающий, но при этом завораживающий.

Но устройства ничего не записали ночью. Голографическая камера оставалась неподвижной статуей. Лента бесконечно крутилась, тратя впустую километры дорогого материала. Тепловизионные карты показывали одни и те же комнаты, снова и снова, и единственным изменением была фигура Карлотты, когда она расхаживала по комнате или останавливалась, чтобы сделать запись в дневнике.

* * *

Время летит как ветер. В какой-то момент мы молоды и боимся темноты, а потом вырастаем, но темнота никуда не уходит. Никто из взрослых не говорит нам, что все будет хорошо. Они не могут успокоить полуправдой и историями. И все же, сможем ли мы когда-нибудь по-настоящему вырваться из этой тьмы? Кто-нибудь может быть свободным?

Когда Крафт снова погрузился в сон, лазеры были направлены на пустые стены, пустые коридоры, пустые комнаты. Концентрация ионов была на удивление стабильной. Никаких изменений.

Но Карлотта посмотрела на часы.

00:43.

Сегодня он вернулся. Почему никто больше об этом не знает? Ученые бегают и сверяют показания, как будто все в порядке. Возможно, доктор был прав – я сумасшедшая. Но как такое может быть, ведь другие тоже почувствовали его силу?

Разум Карлотты начал наполняться странными образами, сначала из Пасадены, из поместья, а затем, когда она погрузилась в сон, все превратилось в абсолютно незнакомый пейзаж, разрушенный и искаженный будто каким-то давним катаклизмом, и это было мрачно, невыносимо страшно.

День прошел. В воздухе витало какое-то напряженное ожидание. Хотя все занимались обычной рутиной.

– Я почувствовала его прошлой ночью, мистер Крафт, – наконец прошептала Карлотта ближе к вечеру.

– Да, я знаю, – ответил Крафт. – Доктор Кули мне передала.

– Он был снаружи.

– Снаружи? В смысле в воздухе? Снаружи здания?

– Нет, снаружи, вне мира. Он хочет прийти в тот мир, где я нахожусь. Он хочет уничтожить нас всех.

– Вы не верите, что мы сможем сдержать его своими устройствами?

– Уже нет. Он – самое сильное существо на земле.

Позже вечером доктор Кули прочла дневник. Предчувствия Карлотты соответствовали классическим симптомам сверхчувственного предвидения.

Той ночью никто не спал.

Затем, утром 24 мая, незадолго до восхода солнца, Механ услышал тихий писк. Он открыл один глаз. На мониторе мягко вспыхнул красный огонек. Быстро проснувшись, Механ подошел к экрану, нажал на кнопку и увидел только пустую спальню.

– Пожалуйста, – услышал он тонкий, прерываемый помехами голос Карлотты, – помогите мне… мистер Крафт… мистер Механ…

Механ быстро пересек коридор, натягивая лабораторный халат поверх пижамы. Постучал. Ответа не последовало. Он услышал, как где-то внутри сдавленно всхлипывает Карлотта. Достал из кармана ключ и толкнул дверь.

В спальне никого не было. Гостиная была пуста. Механ повернулся и быстро прошел на кухню. Было холодно. Карлотты там не было.

– Мистер Крафт, мистер Механ, – послышался ее жалобный голос.

Механ постучался в ванную.

– Это я, Джо Механ. С вами все в порядке?

Он приоткрыл дверь. Карлотта, завернувшись в свой красный халат, забилась в импровизированный угол комнаты, где под окном стояла ванна.

– Он пришел за мной, – прошептала она.

– Только что?

– Да. Я сбежала.

– Хорошо. Успокойтесь, – попросил Механ, нервно вытирая губы. – Давайте выйдем отсюда.

Они вошли в смотровую. Доктор Кули, отвечая на звонок Крафта, быстро прошла по коридору. Карлотта пыталась объяснить, что произошло.

– Он угрожал мне… всем нам…

– Угрожал? – переспросила доктор Кули.

– В его голосе звучала ненависть…

– Ко мне? К Джину?

– Ко всем.

– Что он хотел сделать? – мягко спросил Механ.

– Я не знаю. Он боится, что вы поймаете его в ловушку.

Крафт и доктор Кули переглянулись.

– Вы знали, что у нас есть способ поймать его? – спросил Крафт.

– Нет.

– Вам кто-нибудь об этом говорил? Студент?

– Я не знаю, о чем вы.

– Это правда, – сказал Крафт. – Мы кое-что разработали. Пытаемся найти неопасный для вас способ.

– Мы используем охлажденный гелий, – доверительным шепотом сообщил Механ.

– Если попытаетесь его поймать, он убьет вас, – тихо прошептала Карлотта.

– Предположим, что сущность или призрак существует независимо от того, кто его воспринимает, – читал Крафт лекцию. – Тогда следующий шаг – определить, сохраняет ли оно какие-либо физические свойства, кроме световых, слуховых и тактильных явлений. Другими словами, имеет ли оно форму? Состоит ли из атомов и молекул? Существует ли материально, как предметы или газы; в форме энергии, как радиоволны или свет; или исключительно на психическом плане, где оно доступно только человеческому разуму, но не научному наблюдению?

Притихшие студенты столпились на небольшом возвышении над комнатами. Внизу, в необычно ярком свете – имитация утреннего солнца, горизонтально проникающего в гостиную, – Карлотта о чем-то серьезно разговаривала с доктором Кули.

– Мониторы, о которых я уже говорил, быстро проанализируют электромагнитные или термоэлектронные свойства объекта. Предполагая, что мы сможем получить хотя бы его фрагмент, – добавил Крафт, – на вопрос о том, имеет ли он физическую форму, ответит оборудование, о котором доктор Кули сейчас рассказывает миссис Моран.

Зажегся крошечный огонек. Крафт распахнул черную дверь. Внутри, освещенное маленькой фиолетовой лампочкой, находилось невероятно сложное переплетение проводов и медных труб, оснащенное дрожащими циферблатами, где были указаны температура и давление в емкостях, защищенных таким плотным металлическим сплавом, что их не было видно.

– Чем бы ни был этот объект, – продолжил Крафт, – присущие ему холодные пятна указывают на то, что он обладает свойствами, сходными с теплоотводом, поглощающим тепловую энергию в непосредственной близости. Все, что потребляет или поглощает тепло, определяется как эндотермическое, а значит, наиболее эффективным и практичным способом обездвижить его или привести в неактивное состояние является замораживание, – Крафт указал на циферблат устройства и театрально опустил голос. – Жидкий гелий. Двести семьдесят градусов ниже нуля. Самая холодная субстанция, известная человеку. За исключением абсолютного нуля в космическом пространстве. При любом контакте с жидким гелием можно получить страшный ожог и немедленно лишиться части тела. Намного хуже обморожения и гангрены.

Перед их мысленным взором промелькнула картина руки, отваливающейся от плеча и рассыпающейся на замерзшие кристаллики. Несколько студентов подошли поближе к перилам смотровой.

– Смысл использования жидкого гелия заключается в следующем, – объяснял Крафт. – Мы хотим справиться с этим явлением любым доступным нам способом. Если распылить жидкий гелий на любое материальное вещество, его температура немедленно опустится настолько низко, что прекратится практически любая молекулярная и атомарная активность. Значит, оно будет заморожено.

Студенты, казалось, были ошеломлены рассказом Крафта. Внезапно эксперимент стал реальным, осязаемым, а вовсе не теоретическим. Словно открылась пугающая дверь и никто не может увидеть, что находится по ту сторону.

– А если ничего не произойдет? – наконец спросил один студент.

– Значит, сущность не состоит из физической материи как мы ее понимаем.

– Или же, – вставил Механ, – эта сущность может входить и выходить из наших пространственно-временных рамок, избегая любых физических попыток ее ограничить.

Медленно, все как один студенты поворачивали головы, чтобы посмотреть вниз. Теперь Карлотта подняла голову, хоть и не могла их видеть, пока доктор Кули указывала на различные места на площадке сверху. Их разговор был очень серьезным и напряженным, и Карлотта время от времени нервно поглядывала на доктора Кули.

– Это невероятно опасно, – прошептала молодая девушка. – Как же миссис Моран?

– Гелий и вторичная жидкость распыляются струями высокой интенсивности, которые прикреплены к внешней стенке внизу, примерно над головой доктора Кули. Эти струи будут работать только в одном направлении – в угол. Как только миссис Моран покинет целевую зону, вокруг нее опустятся две защитные двери из закаленного стекла с вакуумом между стеклами. Таким образом, она будет защищена от прямого и косвенного воздействия аэрозоля.

– И вы думаете, что сможете переместить привидение на такую маленькую площадь? – спросил студент.

– Ну, – ответил Крафт, – оно обладает своего рода интеллектом. Мы надеемся его перехитрить.

– В смысле использовать миссис Моран в качестве приманки?

Крафт покраснел.

– Да.

Внизу Карлотта смотрела на пространство над головой доктора Кули. Она не видела распылители, вмонтированные в стальные ребра конструкции, но нервно отступила от этого места. Очевидно, ее успокоили заверения доктора Кули, потому что вскоре Карлотта снова села, сначала нервничая, а затем даже улыбаясь за разговором.

Студенты наблюдали за происходящим, почти боясь дышать. Было так тихо, что они услышали, как Карлотта вполголоса разговаривает с доктором Кули.

– Я не боюсь, – сказала Карлотта. – Я не боюсь. Если вы сможете поймать этого ублюдка, я не боюсь.

Но доктор Кули волновалась. Она никогда раньше не работала с жидким гелием, поэтому настояла на тестировании.

В крошечной лаборатории на пятом этаже Крафт выключил все лампы, кроме одной. Он водрузил контейнер с приборами управления на черный бакелитовый стол. Механ с плотными защитными накладками на руках держал на расстоянии фута от груди с виду латунную насадку. Доктор Кули поместила в целевую зону крысу, красную розу и немного аммиака в вате.

– Предположим, что это гостиная, – сказала доктор Кули. – Мы отгородили миссис Моран от целевой зоны.

Она кивнула Механу и отступила назад.

Послышалось тихое шипение, затем приглушенный рев, похожий на разгибание сильно искореженного металла. Появилась тонкая струйка пара, но он быстро распространялся, капая и расширяясь, а затем внезапно превратился в облако. Порыв ледяного воздуха обдал Крафта, и его волосы взлохматились.

– Господи, – пробормотал он. – Вы в порядке, доктор Кули?

– Да. Как насчет тебя, Джо?

– Все хорошо, идем сюда. Подождем минутку, пока все прогреется.

– Эта штука выключена? – спросил Крафт.

– И надежно закрыта.

– Верните на место, – попросила доктор Кули.

Крафт осторожно дотронулся до розы, затем облизал пальцы.

– Жжется, – пожаловался он.

– Не прикасайтесь к ней еще несколько минут, – посоветовала доктор Кули.

Механ положил щипцы на рабочий стол. Пар стекал струйками холодной воды по краям стола, покрывая крысу белым инеем, его хвост стал жестким и изогнутым, как кусок белого металла на черной поверхности.

– Господи, – прошептал Крафт. – Замерз намертво.

– Видите? – спросила доктор Кули. – Вода в клетках разорвалась за считанные секунды.

– Какая ужасная смерть, – тихо заметил Механ.

– Нет, это как анестезия. И смерть наступила мгновенно, – поправила доктор Кули.

Она потянулась к цветку. От одного прикосновения он распался на мелкие кусочки, музыкально звякнув напоследок. Стебель и лепестки рассыпались, как зеленый и фиолетовый снег.

Механ тихо присвистнул.

– Обратите внимание на аммиак, – прошептала доктор Кули.

– Где он? – спросил Механ.

– Тот белый камень на столе.

Пары аммиака быстро поднимались, когда температура снова начала нормализироваться, и камень стал вонять, крошиться, шипеть и выплевывать твердые частицы.

– Господи, я никогда не видел его в твердом виде, – сказал Крафт.

– Не приближайтесь, – предупредил Механ. По мере того как температура продолжала расти, аммиак плевался все яростнее, брыкался и вздымался, почти отрываясь от стола, и превратился в вертикально поднимающуюся струю газа.

– Фу, ну и вонища, – пожаловался Крафт.

– Проблема вот в чем, – заговорила доктор Кули. – Смогут ли эти стеклянные стены сработать достаточно быстро, чтобы защитить миссис Моран?

– И защитит ли от холода этот вакуум между стеклами? – добавил Механ. – Я не хочу, чтобы она пострадала от осколков стекла.

– Нужно протестировать стекло, – решил Крафт.

Именно это они и сделали в тот же день. Стекла с вакуумом держались идеально. Они протестировали устройство, которое устанавливало стекло. Сработало за полторы секунды. Крафт счел, что это слишком медленно. Заменил шарикоподшипники на защитном устройстве и тогда понял, что стенки встанут за полсекунды. Он сомневался, что стеклянный экран выдержит нагрузку от частых ударов, поэтому проверил еще раз. Он подумал, что получится еще лишь раз – когда гелий будет распылен в углу гостиной.

Чтобы помочь Карлотте запомнить расположение щитов, Крафт приклеил к ковру и стенам красные ленты. Он втайне боялся, что стекло ударит Карлотту. Сила удара просто ее раздавит.

Но причин для беспокойства не было. Дифракционная схема, полученная с помощью лазера, оказалась на удивление точной. Баллоны с гелием были установлены на подвижной тележке на подиуме, чтобы облегчить доступ к аппарату в случае внезапного перемещения. Однако в данный момент распылители были свободно закреплены в зажимах и направлены в угол гостиной под наклоном сверху вниз.

День шел, и ничего не происходило. «Вскоре, – размышлял Крафт, охваченный всепоглощающим унынием, – все это придется разбирать». Словно похороны всего эксперимента.

Доктор Вебер снял трубку и набрал номер. Он прищурился, глядя через окно на солнечные лучи, отражавшиеся от металлических крыш и труб медицинского комплекса.

– Аспирантура? Декана Осборна, пожалуйста. Это Генри Вебер.

Сначала доктор Вебер нетерпеливо забарабанил пальцами по столу. Затем посмотрел поверх стопки бумаг на доктора Балчински, который сидел, плотно сжав губы.

– Привет, Фрэнк. Как ты? – весело поздоровался доктор Вебер. – Отлично. Просто отлично. У меня тут доктор Балчински, и он сообщил мне, что в эксперименте используется довольно опасное оборудование… жидкий гелий и бог знает что еще…

Доктор Вебер несколько секунд слушал. Доктор Балчински скрестил ноги, наблюдая за доктором Вебером.

– Никто на том совете не думал, что ее подвергнут чему-то подобному. Одно дело задавать вопросы и бросать кости на доску, но такой риск…

Доктор Вебер слушал с выражением отвращения.

– Я знаю, что это их последняя ночь, но Фрэнк, этого вполне достаточно, чтобы убить.

Доктор Вебер выслушал, возвел глаза к небу и повесил трубку.

– Ну? – спросил доктор Балчински.

Доктор Вебер пожал плечами.

– Я отказываюсь его понимать. Думаю, он просто не знает, что делать.

– Разве нам нужно его одобрение? В смысле, не могу я один отменить этот проект?

Доктор Вебер грустно улыбнулся.

– Тебе еще многое предстоит узнать о политике кампуса. Декан Осборн точно должен одобрить решение.

27

В 21:30 24 мая Карлотта смогла задремать, что стало для нее первым отдыхом за последние двадцать часов. Крафт подавленно наблюдал за ней с монитора, понимая, что через несколько часов все будет кончено.

На четырех отдельных экранах было видно, как Карлотта ворочается в постели. Иголки задрожали. В 21:53 доктор Кули заметила, что количество «сохраненных» ионов и количество ионов, которые они хотели дублировать с Кентнер-стрит, стало отличаться. Она велела Крафту увеличить концентрацию на половину процента.

Ученые зачарованно наблюдали в тишине, как Карлотта открыла глаза, села на край кровати и быстро записала свои мысли в дневник.

Крафт не смог сфокусировать камеры на надписи. Затем Карлотта откинулась на кровать, очевидно, не подозревая, что за каждым ее движением наблюдает несколько пар глаз.

В 21:58 раздался грохот.

Карлотта почувствовала дуновение воздуха. Холодный ветерок. Она даже не обернулась. Ее сердце бешено колотилось. У нее хватило спокойствия вспомнить, где она находится. Теперь она поняла, что за ней наблюдают. Она медленно повернулась. Там ничего не было.

Какой же он неуловимый. Как облако зимой. Он катится, грохочет, как туча, но когда смотришь, его уже нет. Он в воздухе. Как горный ручей, когда он тает и течет, течет, течет…

Раздался еще один грохот. Карлотта ахнула, подняла глаза, обернулась, но ничего не увидела.

– Эта тарелка… она слетела с подоконника, – прошептала Механ.

Комната наблюдения представляла собой коллаж из вытаращенных глаз и вспотевших лиц, освещенных мерцающими мониторами.

Карлотта лежала на кровати. Уголки ее губ слегка тряслись. Дрожали от усталости. Затем она резко выпрямилась и огляделась, как будто удивилась, что снова оказалась дома.

– Она забыла, что находится в университете, – тихо сказала доктор Кули.

Тело Карлотты напряглось. Она больше не смотрела на темноту, скрывавшую сканирующие устройства и камеры.

– Надеюсь, она не забудет про безопасную зону, – протянул Крафт. – На случай, если нам все-таки выпадет шанс использовать гелий.

– Если забудет, просто не будем его активировать, – решила доктор Кули.

Их лица прижались к мониторам.

Карлотта почувствовала что-то отдаленное. Ее лицо сморщилось. Она вздрогнула.

– Температура упала, – сказал Механ.

– Проверьте систему в комнате, – попросила доктор Кули. – Может быть, дело в нашем термостате.

Карлотта поднялась и осмотрела комнаты. Она заглянула в спальни, словно искала своих детей.

– Они тебя схватят, – прошептала она. – Если ты придешь сегодня…

– Зачем она его предупреждает? – спросил Механ.

– Возможно, она бросает ему вызов, насмехается, – понадеялась доктор Кули.

Они уставились на разноцветные мониторы, наблюдая, как темно-бордовая Карлотта с зелеными пятнами на конечностях легла и с трудом попыталась заснуть. Это была жуткая картина.

– Надеюсь, мы оценили эту штуку правильно, – заметила доктор Кули.

– Что вы имеете в виду? – спросил Крафт.

– Не знаю, – доктор Кули тщательно обдумала свою мысль, прежде чем продолжить. – Мы пошли на все, чтобы пригласить в наш мир силу, о которой ничего не знаем. Надеюсь, если он все-таки придет, мы не пожалеем об этом.

Зазвонил телефон. Доктор Кули недолго слушала, затем положила трубку.

– Это доктор Балчински, – сказала она. – Уже идет сюда. С доктором Вебером.

Доктор Вебер и доктор Балчински быстро поднялись по лестнице. Они были на конференции до 20:30, затем почти час обсуждали эксперимент и, наконец, решили взять быка за рога и действовать по собственной инициативе.

– Предлагаю вам пари, доктор Балчински, – заговорил доктор Вебер. – Либо кто-то сегодня скажет, что видел призрака, либо потом они придумают псевдонаучную причину, по которой ничего не произошло.

Доктор Балчински нахмурился.

– Думаю, вы слишком к ним строги, – заметил он. – Они такие же ученые, как и все остальные. Хотят изучать мир. И не останавливаются ни перед чем.

– Перед чем-то все же надо останавливаться. Хороший ученый понимает, когда нарушает границы допустимого.

Доктор Балчински остановился, чтобы перевести дух, когда они поднялись на четвертый этаж.

– Что ж, это были очень интересные несколько недель.

– Для вас. А как насчет миссис Моран?

– Кажется, ей не стало хуже.

– Вы уверены?

– Готов поставить на это свою карьеру.

– Полагаю, так вы и сделали.

Когда они подошли к столу у длинного коридора, сидевший за ним полный студент резко поднял голову.

– Ваш ординатор доставляет нам неприятности, – сказал он.

– Мой ординатор? – спросил доктор Вебер. – Кто?

– Шнайдерман.

– Он здесь?

– Мы не можем его выгнать.

Доктор Вебер попытался пройти, но студент преградил ему путь.

– Доктор Кули допустит вас к наблюдению только при условии, что вы согласитесь увести Шнайдермана.

Доктор Вебер присвистнул сквозь зубы и повернулся к доктору Балчински.

– Видите, с какими нацистами мы имеем дело? – прошептал доктор Вебер.

Когда они приблизились к комнате наблюдения, то услышали язвительный голос, который был быстро заглушен шепотом, призывающим к тишине. Доктор Вебер узнал энергичного Шнайдермана, волнительно расхаживавшего по комнате.

– У нее истерика, – быстро сказал Шнайдерман доктору Веберу.

Доктор Вебер уставился в монитор.

Карлотта в халате бродила по подобию ее дома, нервно потирая локоть. Она была напугана, будто ждала посетителя, какого-то знака, внезапного шума. Продолжала ходить взад и вперед по территории, огороженной тонкой красной лентой.

– Безусловно, она нервничает, – согласился доктор Вебер.

Карлотта вдруг замерла и огляделась. В темноте дома горел только свет в спальне. От этого ее кожа стала мягкой, но странного цвета, как розовато-желтый воск.

– В чем дело, ты боишься? – вдруг громко спросила она.

Крафт и Механ удивленно вскинули головы.

– Она снова с ним разговаривает! – сказал Механ. – Она чувствует его присутствие!

Шнайдерман наклонился вперед и зашептал на ухо доктору Веберу:

– Давайте просто откроем дверь, – прошипел он. – Если понадобится, взломаем и вытащим Карлотту оттуда к чертовой матери.

– Не знаю, – протянул доктор Вебер, нервно потирая губы. – Давай я поговорю с доктором Кули.

Но доктор Кули была занята последними инструкциями Крафту, касающимися гелиевого аппарата. Крафт разрабатывал план действий на случай непредвиденных обстоятельств: забраться на балки, чтобы отрегулировать угол распыления, если понадобится второй выпуск.

– Элизабет, – прошептал доктор Вебер, – сколько еще это будет продолжаться?

– Пару часов.

Доктор Вебер взглянул на часы.

– Ей нужно поспать. Я советую подумать о медицинских последствиях того, что вы делаете.

– У нас осталось меньше двух часов, Генри. Будь так добр и позволь нам продолжить.

Доктор Вебер сердито вышел из смотровой. В темноте он понял, что Шнайдермана нигде не видно.

– Он пошел в полицию, – прошептал студент.

– О, черт, – отозвался доктор Вебер. – Этого еще не хватало.

Доктор Вебер сообщил об этом охраннику в коридоре, который позвонил второму наблюдателю в вестибюле рядом с парадными дверями здания. Шнайдермана перехватили сообщением. Доктор Вебер угрожал немедленно исключить Гэри из ординатуры, если тот покинет здание.

– Это шутка? – быстро спросил Шнайдерман.

– Ни капли. Спросите наверху.

Шнайдерман вбежал в лифт.

– Ты получил мое сообщение? – спросил доктор Вебер.

– Так оно было правда от вас?

– Конечно от меня. Нам не нужна здесь толпа копов. Что на вас нашло?

– Но их надо остановить.

– Это университет, а не южный Чикаго! Не надо все решать с полицией.

Шнайдерман посмотрел на измученное, раскрасневшееся лицо доктора Вебера. Он понял, что их разделяет черта – отныне и навсегда. Да, психиатр не должен сближаться с пациентом. Но сейчас здравый смысл требовал действовать. И если доктор Вебер был настолько искалечен жизнью в университете, где политика и робость гарантировали выживание…

– Мы не советовали ей спать одной в собственном доме, – с жаром сказал Шнайдерман. – Какого черта мы должны позволять этим сумасшедшим охотиться на нее?

– Они не сумасшедшие, Гэри. Кроме того, есть и другие ограничения.

– К черту все ваши ограничения!

– Не выражайтесь так при мне, Гэри.

– Я два месяца смотрел, как вы ходите с этими маньяками вокруг да около. И все во имя академических отношений!

– Гэри, последнее предупреждение!

– Черт возьми, да вы просто скрывали трусость!

Доктор Вебер свирепо посмотрел на Шнайдермана. Больше всего ранило разочарование в глазах Шнайдермана, будто с глаз спала пелена и его герой оказался усталым, скомпрометированным стариком. Доктор Вебер нервно сглотнул.

– Не ходите в полицию, Гэри, – умолял он. – Для вас это пустяк, скандал. Но на кону вся моя карьера, мое положение в университете.

Шнайдерман сердито посмотрел на доктора Вебера и потом сказал:

– Вы прекратите это? Прямо сейчас?

– Нет. У них есть право…

Шнайдерман повернулся на каблуках и направился к лестнице.

– Гэри! – позвал доктор Вебер.

Затем взбежал по лестнице.

– Я предупреждаю, Шнайдерман!

Доктор Вебер мельком увидел, как Шнайдерман спускается по лестнице. Ему показалось, будто он проваливается в яму. Он и не подозревал, как сильно привязался к этому ординатору. Через мгновение он прошел в конец вестибюля и выглянул в окно. Ночью огни кампуса загорались в самых неожиданных местах: на стоянках для велосипедов, на автостоянке, на футбольном поле. Как много лет пролетело в огромном, постоянно расширяющемся комплексе людей и идей. Как мучительны были все эти жертвы, споры и жизни.

Доктор Вебер был сбит с толку. До сих пор он никогда не сомневался в ценности этого института. Шнайдерман пронзил его взглядом, показав результат тридцати лет чрезмерной защищенности, увлеченности учебой и борьбой, изоляции от мира.

Доктор Вебер отвернулся от окна. Ему оставалось лишь вернуться, наблюдать за экспериментом до конца и убедиться, что не случится ничего похуже, а затем отправить Карлотту обратно на терапию. «Пожалуй, не к Шнайдерману», – подумал он. Но эта мысль причиняла слишком сильную боль, чтобы продолжать о ней думать. Когда доктор Вебер вернулся в смотровую, Крафт шептал:

– Посмотрите на ее лицо. Там колебания света.

– Это просто нарушения в передаче.

– Нет, смотрите! Они только в этой области изображения, словно что-то находится вне зоны камеры.

Механ внимательнее вгляделся в запись комнаты. Карлотта сидела почти в полной темноте, свет падал на нее сверху, то усиливаясь, то ослабевая, отражаясь от ее гладких черных волос.

– А вы не можете повернуть камеры? – спросил доктор Балчински.

– Нет, – ответил Крафт, – у них фиксированный угол обзора.

Карлотта попятилась, прижавшись спиной к стене спальни. Она смотрела куда-то за пределы видимости камеры, за дверцы шкафа. Тепловизионный сканер показал, что в этом месте на 13,6 градуса холоднее, чем в помещении.

– Если бы она только заманила его в зону замораживания гелия, – прошептал Крафт.

Карлотта закричала.

Раздался треск, и игла ударилась о крючок. Микрофоны отключились. Крафт нажал кнопку, и связь снова заработала.

– Они поймают тебя! Они тебя убьют!

– Сейчас она точно его предупреждает, – сказал Крафт.

– А если точнее, – сказал доктор Вебер у дверей, – у нее начинается психотическая галлюцинация.

– Ничего подобного, – запротестовала доктор Кули.

– Но ты ничего не видишь, Элизабет. Только пустую комнату.

– Над ее головой были вспышки, – настаивал Крафт.

– Это могло быть что угодно: рассеянный свет, открывающаяся дверь…

– Свет был направлен вниз, сверху – так же, как в ее доме.

Доктор Вебер замолк. Осознал, что у него не хватает смелости потребовать открыть дверь и увести Карлотту. Он не понимал, как этот эксперимент мог подавить его волю. Он зачарованно смотрел на экраны.

В коридоре Шнайдерман быстро подошел к дежурному столу.

– Извините, – сказал студент. – Проход только для уполномоченного персонала.

– Он уполномочен университетом, – послышался в ответ грубый голос.

Декан Осборн выступил из-за спины Шнайдермана, его челюсть тряслась от гнева.

– Я мистер Осборн, декан аспирантуры, – произнес он медленно, но отчетливо. – Хочу осмотреть ваши помещения.

– Да, сэр, – сглотнул студент. – Сюда, сэр.

Они вошли в иссиня-черный коридор. Осборн скорчил гримасу.

– Черт, что это за вонь? – пробормотал он.

– Какая? – не понял Шнайдерман.

– Пахнет протухшим мясом.

В комнате наблюдения пахло потом и сигаретным дымом. Осборн прочистил горло.

– Полагаю, пришло время, – заявил он, – завершить эксперимент.

Доктор Кули резко обернулась и увидела их со Шнайдерманом в дверях.

– Не поддавайся давлению, Фрэнк, – сказала она. – Совет…

– К черту совет, Элизабет, – ответил Осборн. – Этот молодой человек говорит, что вы мучаете женщину.

– Бред! Посмотри сам!

– Я и смотрю – она ужасно выглядит.

Крафт вскочил со своего места с графиками и заметками в руках.

– Дифракционные картины, генерируемые лазером, – взволнованно заговорил он, – они меняются! Там присутствуют дополнительные волны чрезвычайно низкой частоты.

– Эксперимент окончен, молодой человек, – авторитетно заявил Осборн. – Выключайте аппараты и уходите.

– Но он у нас в руках! Эти графики, они все доказывают. Низкочастотные волны… как будто от живой ткани…

– Вы сумасшедший!

– Посмотрите сами, декан Осборн, – попросил Механ.

На мониторах над головой появилась цветная область, парящая перед дверцами шкафа и очень медленно опускающаяся на пол. Она стала полупрозрачной, розоватой, оранжевой, а затем темно-красной.

– Что за фокусы? – закричал Осборн.

Но его никто не услышал.

Карлотта неуверенно стояла в коридоре. Она была измучена, напугана, с диким взглядом, растрепанными волосами и мокрая от пота. Она осознала, что полупрозрачное облако медленно ползет к ней.

– Это оно, – прошептал Крафт. – Уведите его в гостиную!

– Декан Осборн, – подал голос Шнайдерман, – немедленно прекратите это безумие!

Но Осборн был прикован к экранам. Красная область словно стала материальной и уже совсем не прозрачной. Она подкатилась почти к гостиной, но, казалось, не могла войти.

– Хорошо, – сказал Осборн, слабо колеблясь. – Открываем дверь.

В этот самый момент Карлотта закричала.

Все взгляды были прикованы к мерцающим экранам. Тепловизор показывал, что катящаяся масса становилась все холоднее и холоднее, приближаясь к точке замерзания. Затем мониторы погасли. Когда они снова включились, Карлотта была в дальнем конце гостиной.

Последовала еще одна вспышка света. На мониторе появился белый размытый свет.

– Это камера! – сказал Крафт. – Было замыкание!

– Нет! Она зафиксировала яркую вспышку, Джин, – прошептал Механ. – Вот что это было.

Карлотта стояла, прислонившись к дальней стене гостиной, в зоне поражения, и переводила дыхание. Она начала сползать все ниже по стене, затем взяла себя в руки и покачала головой. У нее было выражение человека, силы которого очень давно исчерпаны.

Затем наступила зловещая тишина.

– Ублюдок! – закричала Карлотта. – Смердящая смертная вонь!

Карлотта прижалась к окну. Шар света, вдвое увеличившийся в размерах, завис у входа в прихожую, медленно приближаясь к гостиной.

– Ублюдок! – снова прошипела Карлотта.

Раздался низкий рокочущий звук, от которого содрогнулась смотровая, и крошечные кусочки штукатурки откололись и посыпались снежным вихрем.

Декан Осборн вытаращил от удивления глаза.

– Что это, черт возьми? Землетрясение?

Свет на мониторах распространялся, словно кружа, вслепую ощупывая в поисках жертвы. Карлотта направилась к кухне.

– Иди! – крикнула она. – Давай, попробуй взять меня, когда со мной моя армия!

– Это он! – радостно, лихорадочно прошептал Крафт. – Это он!

Теперь они все это увидели – светящийся шар слегка завис над входом в коридор. Он дергался, извивался при каждом крике Карлотты, словно понимал ее.

– Уведите его в зону, – задыхаясь, настаивал Крафт.

Шнайдерман пялился в изумлении. Казалось, Карлотта смотрела прямо на него, ее халат соскользнул так низко, что почти обнажал грудь. От недосыпа, безумного страха, торжествующего ликования и суицидальной отваги ее глаза горели безумным блеском – блеском, который Шнайдерману казался чувственным желанием. Он наблюдал, как ее тело изгибалось и двигалось вдоль стены в сторону гостиной, спина прижата к штукатурке, ноги тонкие, но идеальной формы.

Шнайдерман поймал себя на том, что краснеет, словно этим взглядом она проникала в его самые сокровенные мысли, в самые юношеские, самые пугающие сомнения в себе. Для него она превратилась в образ настоящей женщины, недосягаемой, пугающей, всесокрушающей, но в то же время неотразимой и манящей. Его взгляд был прикован к улыбке, которая уничтожала его мужественность цинизмом и горечью.

– Ты ничтожество, – хрипло хихикнула она.

Шнайдерман словно заблудился в черной вселенной, не зная, за что держаться.

– Ничто, – прошипела Карлотта. – Жалкая вонь!

Взволнованный Крафт понимал, что она находится слишком близко, чтобы активировать стекла.

Затаив дыхание, Механ наблюдал, как на голограмме, в трехмерной разноцветной комнате в миниатюре, крошечная Карлотта дразнила что-то, находящееся за пределами досягаемости, что-то, что излучало свечение в темноте.

Он в отчаянии повернулся к Крафту.

– Голограмма его не охватывает, Джин!

Крафт повернулся к камере, прокрутил назад и воспроизвел сцену на мониторе. К его разочарованию, там тоже не отобразилась световая форма. Он повернул встревоженное лицо к доктору Кули.

– Наши камеры его не видят, доктор Кули!

Но доктор Кули была слишком погружена в происходящее на мониторах и мягко подталкивала:

– Заманивайте! Насмехайтесь!

Карлотта, не слышащая никого, прижалась к стене. Шар света висел неподвижно, как предрассветное облако.

Следующую минуту они наблюдали, как формируется свет. Он двигался так медленно, что их немного шокировало осознание того, что он начал сгущаться. Расширенные участки стали напоминать мускулатуру большого мужчины.

– Она слишком близко к гелию! – застонал Крафт.

– Тогда измени угол, – прошептала доктор Кули.

– Я не могу! Не отсюда!

– Кричите, миссис Моран! – завопил Механ на мониторы. – Как вы делали раньше!

Крафт повернулся к доктору Кули.

– Я пойду туда, – сказал он. – Передвину гелиевый распылитель.

– Да, – ответила она. – Да!

Крафт вышел из комнаты наблюдения и на ощупь направился в темноту коридора. Его рука схватилась за дверную ручку экспериментальной камеры. Ручка повернулась. Внезапно его парализовал страх. Послышался скрежет металла.

Крафт открыл дверь и взбежал на мостик. Он проскользнул к решеткам под контейнером и начал их раскручивать. Затем услышал, как дверь внизу захлопнулась. Он дрожал так сильно, что его пальцы соскальзывали с металлических деталей. Ему было страшно. Несмотря ни на что, ему пришлось посмотреть вниз.

Карлотта закричала на шар у стены. С каждым мерзким эпитетом он отшатывался, будто его физически ранили, и все же из массы стали выделяться безошибочно узнаваемые очертания рук, а затем проступили и плечи.

В оцепенении Крафт дернул канистры и спустил их с перил. Он опасно перегнулся вниз и начал раскручивать зажимы.

– Давай, ублюдок! – закричала Карлотта. – Покажи свою уродливую рожу! Или ты боишься? Ведь теперь со мной армия!

Фигура дергалась и вздымалась, словно увлеченный проповедью жестикулирующий священник, обращающийся к равнодушному миру… Карлотта рассмеялась.

– Мерзкий придурок! Трус!

Она не видела Крафта над собой, не видела, как к ней поворачивается распылитель.

Внутренние полосы световой формы переливались мириадами нежных цветов, и Крафт видел их все насквозь, вплоть до мебели и стен. Но он был заворожен скручивающейся желеобразной массой, не в силах ни убежать, ни приблизиться к Карлотте.

Было похоже на чужую галлюцинацию. Расходящиеся пустоты являли собой тысячи сложных форм, которые испарялись по мере того, как застывали. Словно сама мысль формировалась из пустоты в энергию…

Свет завис, словно выжидая, и стонал так тихо, что микрофоны не могли уловить этот звук.

– Умри! – внезапно закричала Карлотта. – Умри! Умри!

В этот самый момент снизу раздался выстрел, взрыв. Мимо уха Крафта пролетели осколки керамики. Что-то глиняное – сувенир с Олвера-стрит – разбилось вдребезги о железные перила подиума, и все похожее на пещеру помещение содрогнулось от низкого грохота. Мостик закачался под ногами Крафта, когда фигура изогнулась в сторону Карлотты.

Оглушительный звук поразил все приборы в комнате. Механ сорвал с ушей наушники. Затем снова наступила тишина.

Правой рукой Крафт ухватился за перила, чтобы не упасть, а левой направил гелиевую форсунку в сердце существа. Он держал палец на кнопке, желая нажать, но не решаясь. Карлотта была не с той стороны ленты.

– Где теперь твой напор? – крикнула она. Ее лицо исказилось от ненависти, Шнайдерман даже не думал, что у нее может быть столь угрожающий вид. Карлотта никогда не вела себя так в его присутствии. Она выглядела ядовитой, опасной. Напоминала порочного монстра из классической литературы. Ее красивое лицо было неузнаваемо, в глазах светилось странное торжество. Будто, несмотря на ученых и снаряжение, она призвала его к себе. Через вселенную. В свой мир.

Крафт наблюдал за ней сверху. Ее тело двигалось ловко. Соблазнительно. Она прислонилась спиной к дальней стене, халат соскользнул с плеч, обнажив грудь…

Стена за ней задрожала, там пошла трещина, и от нее остались только осыпающаяся штукатурка и деревянные подпорки, и теперь сквозь облако распадающихся строительных материалов стала видна лаборатория.

Теперь Крафт понял, о чем говорила доктор Кули. Они словно играли с громоотводом в разгар грозы. Не могли справиться с тем количеством энергии, которое направлялось в лабораторию.

Он сглотнул, глядя вниз. Призрак явился им. Обрел форму и объем. Да, его стало видно невооруженным глазом. Резкие черты лица, мощная мускулатура, растущий фаллос, пылающий, пульсирующий шар воплощенного желания, и его единственная цель – Карлотта Моран, дергающаяся и извивающаяся, словно в объятиях сильного мужчины. Все было будто сон наяву. Все видимое было облечено в форму психическими рецепторами мозга. А то, из чего оно состояло, – вид энергии, с которой оно было связано, – было получено из огромного количества данных сканеров. Очевидно, это была мощная, может, даже вовсе и не волновая структура, принадлежащая к совершенно другой реальности. Мозг Крафта гудел, когда сущность сформировалась и постепенно начала окутывать объект своего извращенного желания. А он так и стоял с насадкой в руке, лицом к лицу с существом, держа трубку перед собой, как гарпун, тонкое ружье, абсурдное и слабое оружие, неспособное бросить вызов столь устрашающей мощи.

– Умри! – услышал Крафт крик Карлотты. – Умри!

Раздался скрежет металла.

Краем глаза Крафт увидел, как распадаются металлические планки, ведущие от смотровой к подиуму. Осколки болтов летели вниз, в комнаты. Они посыпались на Карлотту, отбросив ее из-под опьяняющего влияния существа к дальнему концу стены.

В смотровой экраны мониторов демонстрировали крайнюю деформацию формы, окрашиваясь в уродливый коричнево-фиолетовый цвет, переходящий в зеленый, когда холод в комнате начал приближаться к Карлотте.

Декан Осборн сглотнул, не в силах понять то, что видит.

– Что это за чертовщина? – пробормотал он доктору Веберу, стоявшему рядом.

Доктор Вебер сделал неопределенный жест.

– Массовая галлюцинация, – ответил он без особой уверенности.

– Бога ради, Джин! – крикнул Механ на мониторы. – Действуй! Стреляй в него!

В тот же миг Крафт перегнулся через перила и закричал:

– Миссис Моран! Отойдите!

Карлотта повернулась и посмотрела наверх. Сейчас она совершенно не представляла, кто находится перед ней.

– Назад!

Карлотта уставилась на него и отступила на шаг назад, за ограждение. Белая масса, не жидкая и не газообразная, медленно извивалась; отчетливо показалась голова; огромное, жилистое, мускулистое тело; пенис, похожий на продолговатый плод, угрожающе выпячивался в ее сторону. Крафт, вытаращив глаза от ужаса и изумления, поднял распылитель.

– Прыгайте! – крикнул он.

Защитное стекло с грохотом преградило ей путь. Крафт выпустил струю гелия. Раздался рев пара. Студента окутал ледяной холод, заслонив восточный сектор лаборатории. Он ничего не видел и не слышал, в ушах звенело от боли, тело сотрясалось от удара. Крафт понял, что его отбросило назад, к дальнему подиуму. Плечо пронзила пульсирующая боль.

– Умри, ублюдок! Умри! – закричала Карлотта из-за стеклянной перегородки.

Существо корчилось, словно в агонии, а затем начало яростно расширяться. Оно росло, вздымалось, сметая остатки оштукатуренных стен на землю, как сахарную пудру. Половина дома – кухня и спальня – была покрыта матовой глазурью. Стулья раскалывались, трещали и бешено плясали по полу. Абажур упал, заискрился и, словно стекло, разбился вдребезги, ткань разлетелась во все стороны, прямо как осколки, и рассыпалась на части.

Карлотта рассмеялась. В бреду она представила, как космонавты стреляют в него из лазерных пистолетов. Она представила, как дальний конец Кентнер-стрит растворяется в снегопаде. Она представила, как мир обрушивается на него, навсегда погребая. Она убьет его. Убьет его, которого каким-то образом призвала, хотя он был за миллион световых лет.

Телевизор отлетел от стены гостиной. Штукатурка полетела на подиум и ограждения, соединяющие смотровую. Куски электрической схемы остались болтаться на стенах, защищенных ниобием, или отскочили в коридор за лабораторией. Наступил его апокалипсис, и Карлотта смеялась.

Затем, словно металлический рев, словно сотрясение всего здания, они услышали голос:

– Оставьте меня в покое!

Это был стон из глубин ада.

– Господи Иисусе! – воскликнул доктор Вебер. – Кто это кричал?

– Ее галлюцинация, доктор Вебер! – победно завопил Механ. – Вот кто!

Внезапно единственное прозрачное окно перед ними взорвалось внутрь, словно волна, и мелкие, но тяжелые осколки стекла посыпались на приборы, сканеры и всех наблюдателей. Доктора Кули и Механа вжало в спинки стульев. Декан Осборн упал на доктора Вебера, который, в свою очередь, ухватился за Гэри Шнайдермана.

– Боже мой, – закричал доктор Балчински, с трудом поднимаясь на ноги. – Убираемся отсюда к чертовой матери!

Но никто не пошевелился. Теперь вся комната была окутана зеленоватой дымкой. Все лица были освещены снизу странным сиянием вздувшейся светлой массы.

– Оставьте меня в покое! – повторил голос, когда сине-зеленая фигура вытянулась и выросла, заполняя комнату, вытягиваясь и раздуваясь, пока не поднялась над стеклянной стеной над Карлоттой. Она вжалась в угол, чувствуя неизбежный вакуум и понимая, что ее засосет в его объятия.

Мостик над ней колыхался, как лента на сильном ветру. Крафт увидел, что крепление его узкого пристанища надламывается, и вцепился в перила, не в состоянии выпустить распылитель с гелием. Аура заполнила комнату, поднимаясь над руинами, и показала ряд отверстий, похожих на эмбриональный мозг плода, светящихся вдоль чего-то похожего на позвоночник. Фигура тянулась вверх, все выше и выше, к смотровой, к подиуму, к Крафту.

– Убейте его! – закричала Карлотта.

Крафт распахнул клапан. Жидкий гелий во второй раз вырвался из распылителя. Осколки сосулек, оставшиеся от предыдущего взрыва, превратились в град. На этот раз Крафт был готов к отдаче. Он увидел, как зеленоватая жидкость почти сразу же превратилась в белую, устремившись через отверстия в пространство, в ауру, в самый нервный центр существа. Раздался раскат грома, порыв холодного воздуха пронизал его до мозга костей, и свет погас. В тот же миг он почувствовал, что мостик прогибается у него под ногами.

Внутри темной смотровой шесть фигур, прижавшись друг к другу, ждали неминуемого удара. Звон ломающегося металла и треск разваливающихся стен били по барабанным перепонкам, а кабинка тряслась, как игрушка в руках вспыльчивого ребенка. Казалось, что смотровая вот-вот сорвется со слабого крепления, ведь она была не частью лаборатории, продуманным элементом архитектора, а всего лишь поздним дополнением. Временной частью того, что оказалось непродуманным экспериментом. Кабина затряслась, но каким-то образом устояла. Постепенно дрожь спала, и стало совершенно тихо. Но все присутствующие продолжали дрожать, ожидая конца. Он так и не наступил.

– Доктор Кули? – прошептал Джо Механ.

– Я в порядке, – ответила она странным голосом.

Где-то внизу стало видно свечение. От невероятного холода доски пола прогибались, а гвозди из них вылетали, как пули. Декан Осборн прижался к задней стенке кабинки. Снизу доносились звуки крошечных взрывов. Осколки стекла, материалов, молекулярная структура которых полностью изменилась, разлетались один за другим, как хлопушки. С наружных стен лаборатории начала на пол коридора осыпаться штукатурка.

Охранники кампуса, привлеченные шумом, вошли в здание через нижние коридоры. Их фонарики освещали замерзшие руины, пока сотрудники осторожно пробирались сквозь осколки стекла и груды искореженного металла. Затем, вооружившись лестницами, они помогли спуститься вниз запертым в смотровой людям. Оказавшись в некогда имитации жилого дома, доктор Кули увидела побелевшее лицо в лучах фонариков.

– Джин? Джин? – хрипло позвала она.

Ей не ответили.

– Балчински! – прорычал доктор Вебер.

– Я здесь, – произнес дрожащий голос.

Декан Осборн, пошатываясь, стоял посреди металлолома. Внезапно он почувствовал какое-то движение у себя под ногами.

– Под этим месивом кто-то есть, – закричал он.

Джо Механ и доктор Кули помогли охранникам вытащить Крафта из гнезда холодного металла. Его лицо распухло, через рубашку сочилась кровь. Он был без сознания, но живой. Вызвали скорую. Джо Механ стряхнул осколки стекла и проволоки с лица и волос своего друга и вырвал гелиевую насадку, которую тот все еще сжимал в кулаке. Лицо Механа было серым. Движения неуверенными. Как марионетка, у которой обрезали ниточки. Его печальный взгляд обратился к доктору Кули.

– Все кончено, – простонал он. – И мы ничего не добились.

– Мы добились всего! – уверенно поправила его доктор Кули. – У нас есть свидетели!

Тем временем, Шнайдерман в полнейшей прострации пробирался к Карлотте через обломки, бормоча что-то себе под нос, переступая через куски замерзшей и все еще дымящейся ткани, пытаясь расшифровать в них смысл увиденного.

Но когда он добрался до стеклянной перегородки и смог заставить свое зрение сфокусироваться на мокрой, затуманенной поверхности, то не увидел Карлотту. Ее нигде не было видно среди обломков смоделированной среды. И даже после тщательных поисков ее не нашли в здании факультета психологических наук.

Ошеломленному, ошарашенному, совершенно выбитому из колеи Гэри Шнайдерману показалось, что, подобно другим неописуемым событиям этой самой странной ночи, Карлотта, как и существо, просто исчезла в облаке дыма.

28

Карлотта вошла в здание, которое когда-то было ее домом на Кентнер-стрит.

(Как она сюда попала?)

В доме не было мебели. Лунный свет – бледный отблеск низких облаков, нависших над городом, – отражался на половицах. Воздух словно замер, в углах лежали глубокие черные тени. На полу в том месте, где раньше стояли диван и телевизор, остались следы. Карлотта закрыла дверь и заперла на ключ.

(Она пришла пешком?)

Она не стала включать свет и предпочла темноту. Прислушалась. Птицы вдали, спокойные и одинокие, издавали утренний зов – невыразимые сигналы о замысле природы, о взаимосвязи всего живого. Лаяли собаки – так поздно и так рано.

(Нет, помнился автобус.)

Воздух был спертым и затхлым. Карлотта прошла через центр гостиной, где лунный свет переместился на несколько дюймов с тех пор, как она вошла. Она открыла окно и задумчиво оперлась о подоконник. Дом Гринспанов, решетка над их крыльцом, темный, тяжелый, защищающий каркас дома отражал бледный рассвет.

(Она заплатила?)

Как же тихо. Карлотта заглянула в открытую дверь, ведущую на кухню. Приборы исчезли, на линолеуме остались прямоугольные неровности. Все это сделали, чтобы ей стало лучше. Но это ни к чему не привело.

(Об этом было слишком тяжело думать.)

Карлотта вошла в спальню. На коврике, где раньше стояла ее кровать, были четыре круглых пятна. (Как ее вынесли?) Занавесок не было. Туалетного столика тоже. Уличный свет лился сквозь пыльные окна, и тени рисовали на полу очертания.

Открыв окно, Карлотта ощутила аромат своего крошечного сада. Нежный, пьянящий, волнующий. Ночные насекомые летали по стеблям, листьям и даже ползали по подоконнику. Легкий ветерок трепал волосы. Приводил в чувства.

Когда Карлотта обернулась, в комнате стояла Джули.

Карлотта не удивилась. Джули была ненастоящей. Все было ненастоящим. Плодом ее воображения. Джули как-то странно, со стороны наблюдала за матерью, а затем начала медленно исчезать, пока не растворилась в очертаниях и пятнах на стене. Карлотта оглядела комнату, которая так долго принадлежала ей. Комнату, которую она никогда не делила с мужчиной. До Джерри. А потом Билли начал проявлять агрессию. Смутно различимые, как нити паутины, разрываемые легким ветерком, все эти связи ждали, когда их сплетут в единое целое. Но Карлотта не могла этого сделать. В спальне было тихо. Пока она ждала, свечение переместилось по стене.

Карлотта почувствовала на руке насекомых. Она осторожно стряхнула их обратно на садовые растения. Они наблюдали за ней, их усики извивались в ночи. Какими волшебными свойствами они обладали? Карлотта знала, что ими движет инстинкт; они защищены, по-своему непобедимы, для них человеческая реальность была эфемерным облаком по сравнению с твердой материей земли и четкой организацией их жизни. Карлотта наблюдала за ними. Казалось, их реальность была более прочной.

Теперь Карлотта знала, почему вернулась домой. Ей нужно было прийти к конечному пункту. В место, где не было пути к отступлению.

Из гостиной донесся звук. Кашель. Карлотта направилась к двери спальни. Джерри стоял в там с чемоданом у ног. Он застенчиво улыбнулся. Виновато. Смущенно. Посмотрел на Карлотту, словно прося прощения. Он огляделся, беспомощно жестикулируя, затем снова улыбнулся, умоляя одним взглядом.

– О… Джерри! – прошептала Карлотта.

Со слезами на глазах Карлотта бросилась вперед. Джерри протянул к ней руки и обнял ее. Его ладони коснулись ее щеки. Глаза с нежностью смотрели на ее дрожащее лицо.

– О… Джерри…

Она целовала его руки снова и снова. Затем остановилась. И резко подняла голову.

– Джерри!

Джерри исчез. Вместо него Карлотта увидела, как Ким с телом горбуна ползет по полу гостиной, непристойно хрипя. Из центра комнаты исходило сине-зеленое сияние. Карлотта отступила в сторону спальни, двигаясь вдоль стены коридора. Комната перестала раскачиваться. Она услышала отдаленные крики различных птиц. Дыхание постепенно пришло в норму. Лунный свет переместился еще на полфута, дойдя до стыка пола и заляпанной стены.

Карлотта услышала шум. В спальне.

Билли, прячась в тени, снимал майку. На его мускулах играли отблески света. Тени сада плясали на его груди. Он посмотрел на Карлотту. Его глаза были темными, задумчивыми и насмешливыми. Билли возился с пряжкой ремня.

– Билли… – прошептала Карлотта. – Нет…

Билли снял брюки, обнажив мускулистые, крепкие ноги и большие, тяжелые половые органы.

– Два малыша и один здоровяк…

Билли печально рассмеялся. Он осторожно положил брюки на пол и подошел к Карлотте лицом к лицу. Его широкие плечи заслоняли свет, падавший из пыльных окон за его спиной. Он двинулся вперед, покачивая бедрами.

Карлотта закричала. И закрыла уши руками. Побежала обратно в гостиную. К ее удивлению, Билли за ней не пошел. Она обернулась. Свет уличного фонаря отражался от потертого коврика в спальне, мерцал, почти проникая в прихожую. Там было пусто.

Постепенно Карлотта успокоилась. Иногда изгибы стен коридора – недостатки дешевой постройки – напоминали ей очертания каменных глыб. Каньоны. Горы. А потом они снова превращались в стену. Неприметная стена кремового цвета теперь окрасилась сиянием уличных фонарей, падавшим через коридор.

Карлотта ждала в своем последнем убежище.

Лунный свет на дальней стене гостиной переместился выше. Вскоре он достиг того места, где его заслоняла верхняя часть окна. Черная линия пересекала прямоугольное свечение. Карлотта разглядела в углублениях на стене крошечных бежевых бабочек. Слышался тихий хор голосов – сбивчивый гипнотический лепет. Словно тысячи требовательных детей, их голоса сливались воедино. Затем все стихло.

Теперь единственным звуком было стрекотание сверчков на пустыре через дорогу, мелодичный гул которых мягко проникал в окна. Карлотта смутно различала подсолнухи на пустыре. Старые деревянные ящики. Сломанный забор. Ощущение времени пропало. Время стало тяжелым одеялом, наброшенным на дом. Оно изменило способность Карлотты различать реальность. Время больше не было частью ее вселенной.

«Наверное, так и умирают», – подумала Карлотта. Вот почему Гаррет обвинил ее в том, что она его бросила. Когда он уходил из жизни. Тогда она не понимала. Но теперь поняла. Потому что Карлотте казалось, что Билли, Джерри и все остальные, даже Крафт и Механ, каким-то образом бросили ее. Ушли и оставили умирать. Карлотта знала, что на самом деле сама покидала окружающих, уходила на дно. И никогда больше не всплывет на поверхность.

Последнее убежище.

– О!

Вспышка света, затем удар. По ее щеке потекла струйка крови. Так резко. Так мгновенно. Как укус змеи.

Франклин сердито пнул ботинком стену. Он подошел к окну и провел пальцами по волосам.

– Каково тебе тонуть, детка?

Карлотта смотрела, как он подыскивает слова. Кожаная куртка свисала с плеч, открывая мощную грудь. Выражение его лица было растерянным, враждебным, непредсказуемым.

– Франклин…

Карлотта была в ужасе. Она поняла, в каком он настроении. Он становился таким, когда был пьян, под кайфом или все вместе.

Франклин пересек комнату, сделав всего несколько огромных, пугающих шагов. Он схватил Карлотту и грубо поднял.

– Отвечай мне, паршивая, вонючая шлюха!

– Не надо… пожалуйста…

Франклин рассмеялся. Затем черты его лица смягчились. Он с вожделением посмотрел на нее. На лицо, на миниатюрную фигуру, на руки.

– Давай, детка, иди ко мне.

Она сопротивлялась, но он был слишком силен. Карлотта оказалась в его объятиях. Его руки скользнули под платье. Она напряглась и оттолкнула его. Но он был настойчив. Затем она поняла, что видит сквозь него, видит дальнюю стену и окно, видит сквозь мощное плечо и крепкую шею.

Он был невидим. Но Карлотта чувствовала, как его сильные ноги прижимаются к ней. Чувствовала тепло тела, его растущую потребность. Запах Франклина сразил ее. Каким бы отвратительным он ни был, она желала его. Тело сопротивлялось ее воле, у него были свои потребности.

Франклин жестоко рассмеялся, а потом затих. Карлотта осталась одна у стены. Эхо его садистского смеха затихло вдали. Теперь комната казалась больше, чем когда-либо, а также невероятно пустой.

Стрекотали сверчки. Они кричали всему миру, что Карлотта желала мертвого мужчину! Карлотта мотала головой, пока постепенно не стихли эти крики.

– Франклин?..

Ответа не последовало.

«Это правда», – подумала Карлотта. Ей нужен был Франклин. Она полагалась на мужскую физическую силу. Но мужчины не было.

Карлотта ждала будто много часов. Чем дольше она ждала, тем больше погружалась в другую реальность. Наконец зыбкий образ дома возник перед ее мысленным взором, как в воображении, а интуитивные представления о голосах и явлениях стали настоящей реальностью.

– Карлотта. Обрати ко мне лицо свое.

Пастор Дилворт шагал по саду. Карлотта видела холмы за Пасаденой. В ночи смутно мерцали огни.

– Ты слышишь меня, дитя?

Музыкальный голос, глубокий, почти металлический. Голос, запечатлевшийся в ее детском сознании. Ведь Карлотта вошла в тот мир, где звуки и образы плавают нечетко, размыто, пугающе.

Пастор Дилворт держал в руках ремень. Женщина – мать Карлотты – застонала. В руке она держала испачканные кровью и грязью трусы. Родители прошли сквозь мерцающий белый занавес. Их действия скрывала прозрачная ткань. Но отвращение было почти осязаемым.

– Карлотта!

Голос, которому нельзя противиться. Кем бы ни была Карлотта, она обязана подчиниться этому глубокому, раскатистому тону. Ее тянуло вперед, несмотря на инстинктивное отвращение.

Внезапно ударил ремень.

Плечо пронзила боль.

– Отец!..

Внезапное движение, и Пасадена испарилась. Пастор Дилворт исчез. Бассейн пропал. Все это было лишь прикрытием. Осталось лишь ничто.

Это все маскировка? Галлюцинация? Зачем он послал этих химер? Чтобы пытать ее? Или они были его посланцами?

Или Карлотта вызвала их сама? А они, в свою очередь, вызвали его?

Карлотта замерла в темноте. Между физическим и психическим миром простиралось царство воображения. Уцепившись за подоконник, Карлотта почувствовала, как спадают последние путы. Она взлетела, подвешенная, в мир психического.

– Карлотта…

Это был тот самый интимный голос. Тот, о котором она мечтала. С которым не расставалась. Который знал ее до глубины души. Он знал ее… так хорошо…

– Карлотта…

Далекие прозрачные стены мерцали, как дымка, смутно напоминая дом на Кентнер-стрит, но бесконечный; мягкое свечение вдоль линий прямоугольных окон; и сквозь все это – бесконечность черного пространства, далекие галактики, завесы радужных форм, исчезающие на глазах. Негативный мир, где тротуары были прозрачными и уходили в бесконечную перспективу звезд – и не было ни земли, ни гравитации. Зарево там, где смутно поднимался горизонт, среди малиновых луж.

Он спустился к ней с далеких сернистых небес, сопровождаемый гномами с обеих сторон, их волосы были огненно-рыжими, сливаясь в сияющее холодное пламя, лижущее пронизывающую их всех черноту. Одним шагом он преодолел тысячу миль, четко выделяясь на фоне желтых облаков с зеленоватым оттенком – запретный ландшафт, по которому он шел прямо к ней.

Затаив дыхание, Карлотта ждала.

Языки холодного пламени вспыхивали в его волосах, мерцающие глаза, мрачные, неумолимые. В черноте космоса Карлотта видела сияющую внутренность его существа, быстрое формирование отверстий, нервных узлов, которые менялись по мере того, как он подходил все ближе… Ближе.

Сквозь дымчатые конструкции, которые напоминали дом, но все же им не были, она почувствовала, как вечность собирается воедино и обретает форму, как вакуум приобретает видимую форму. Карлотта почувствовала, почти увидела, как его свет струится сквозь нее на вращающиеся, плывущие горизонты далеко внизу.

– Я… я… боюсь, – прошептала она.

– Карлотта!

Карлотта отступила назад, почти ослепленная, окутанная холодным запахом. Вечно сердитое лицо, жесткое, безжалостное – властное, состоящее из тысячи лиц, тонких масок, накладывающихся одна на другую, но все с тем же убийственным взглядом, от которого у Карлотты по спине пробежал холодок.

– Пожалуйста… мне страшно…

– Карлотта!

– Нет…

Но ее затягивало вперед. Она вся оказалась в водовороте желания. Притяжение – непреодолимый закон космоса, тянущий, чтобы растворить в его объятиях. Тысячи оргазмических вспышек, маленьких уколов света, словно челюсти, впились в ее грудь и бедра. Перед глазами у нее вспыхнули огни света, когда в нее проникли, раздвинули, наполнили, растворили, как никогда раньше.

– Ооооооо…

Ее крик, непрерывный, музыкальный, эхом разнесся среди звезд. Скользящие формы мерцали перед глазами, закручиваясь в ее теле, становясь все более ледяными, обжигая холодом, который теперь расцветал внутри все быстрее; все распадалось, цепляясь за него, растворяясь, обнимая, растворяясь, исчезая в пустоте. Последнее осознание света и тьмы.

В шипящей, плюющейся пустоте последнее убежище раскололось, разлетелось на части, и разорванная Карлотта стала чем-то меньшим, растворилась в воздухе – последний звук, похожий на отдаленный, затихающий гром.

– Моя милая… Карлотта…

Эпилог

Несколько месяцев после госпитализации Карлотты Шнайдерман пытался проанализировать, что произошло той ночью. Но все его исследования в области электроники, все попытки разобраться в химических реакциях ни к чему не привели. Не было никакого объяснения тому газообразному существу, которое парило вдоль стен камеры на его же глазах: Гэри не понимал той мощи, силы, хаоса, которые привели к окончательному краху личности Карлотты. Даже Вебер на самом деле не верил, что это была массовая галлюцинация. Этот вопрос постоянно жужжал в мозгу Шнайдермана, как рой рассерженных пчел, и отказывался исчезать. Что бы это ни было, оно привело Карлотту к полномасштабной шизофрении.

Шнайдерман полагал, что она побежала домой, руководствуясь каким-то подсознательным инстинктом, – в поисках ориентира реальности, который в ее случае мог храниться только в семье. Шнайдерман попытался представить, как она входит в этот дом. В здание, которое перестало быть ее домом, лишенное картин на стенах, полотенец на вешалках – всего, что могло бы дать Карлотте хоть какой-то ключ к пониманию того, кем она была. Там осталась лишь оболочка. Даже дети исчезли. Растерянная, испуганная, под страшным давлением, она взорвалась, как невидимый вулкан.

Приехав рано утром в дом на Кентнер-стрит, Гэри нашел ее на четвереньках в гостиной. Она была обнажена. Невидяще смотрела перед собой широко раскрытыми глазами и очень медленно дышала.

Он накрыл ее своей рубашкой, посадил в машину и помчался обратно в больницу. У нее нашли все признаки изнасилования, но она не могла говорить. В тот же день у нее диагностировали кататонический синдром, а три дня спустя поместили в психиатрическую больницу.

Доктор Вебер и Шнайдерман снова заговорили только через полгода. Но даже тогда напряжение никуда не исчезло. Шнайдерман написал ему письмо с извинениями.

Моя юность вынудила меня принять меры, которые тогда казались уместными. Я руководствовался не столько медицинскими соображениями, сколько глубокими чувствами, и теперь я понимаю, что к ним примешивались и другие мотивы. Разумеется, вы имеете полное право прекратить общение со мной. Но уверяю вас, мной движет лишь стремление выполнять торжественную клятву, которую я дал, когда ушел из Университета Западного побережья.

Шнайдерман не вернулся на восток. Он возглавил отделение государственной психиатрической больницы недалеко от Санта-Барбары. Однажды он получил короткую записку из Лос-Анджелеса.

Мой дорогой Гэри, прошу простить мое молчание. То была реакция старика, который забыл страсти и ошибки своей юности. Вы согласитесь встретиться со мной в Лос-Анджелесе? Пожалуйста, дайте мне знать.

Она была подписана доктором Вебером.

Однако через три недели доктор Вебер скончался от инсульта. Шнайдерман не пришел на похороны, потому что не смог взять отгул из-за обязанностей на работе. Он вспомнил о фотографии доктора Вебера из школьного ежегодника, нашел ее, увеличил, вставил в рамку и повесил на стену за своим столом. Однажды днем он посмотрел на нее и задумался, возможно ли найти выход из жизненных лабиринтов, и почувствовал, как по щекам текут слезы.

В течение дня Шнайдерман присматривал за отделением и помогал другим. В больнице не хватало персонала. Многим пациентам так и не поставили правильный диагноз, и Шнайдерман боролся с законодательным собранием штата за финансовую помощь и официальную реформу. Также ему на удивление быстро удалось повысить уровень безопасности. Во всей Южной Калифорнии только в его отделениях за два квартала этого года не было зарегистрировано ни одного случая изнасилования, избиения или попытки самоубийства.

Многие медсестры и персонал задавались вопросом, зачем такому блестящему молодому врачу работать в государственном учреждении.

Шнайдерман тихо постучал и открыл дверь.

– Доброе утро, Карлотта, – мягко поздоровался он.

– О, доброе утро, Гэри, – ответила она, скромно запахивая халат у горла.

На ее лице появились маленькие морщинки – вокруг глаз и в уголках губ. Но в нем чувствовалась жизненная сила. Та самая звериная, но умеренная грация. Именно это лицо тысячу раз всплывало в его снах.

– Я слышал, ты плохо спишь, – сказал он.

– Ну да, – призналась она. – Снотворное оказалось слишком слабым.

– Я пытаюсь снять тебя со снотворных, Карлотта.

– Мне становится страшно… совсем немного.

Шнайдерман улыбнулся. Он посмотрел на нее серыми, искрящимися глазами.

– Я бы хотел встретиться после завтрака, – сказал он. – Можно прогуляться по саду.

– Да. Будет здорово.

Гэри закрыл дверь. Две медсестры ему улыбнулись. Ходили слухи, что у Шнайдермана среди пациентов была любимица. Он был таким собранным, даже резким при нарушении дисциплины и его установок. Но не в палате 114-Б, Карлотты Моран, параноидальной шизофренички, – когда доктор открывал эту дверь, то сразу смягчался, от него исходило какое-то сияние, и он снова становился почти что мальчишкой, полным энтузиазма и чувства юмора.

Шнайдерман быстрым шагом направился в свой кабинет. Группа репортеров пришла осмотреть помещение. Большинство психиатров ненавидели такое вмешательство. Но Шнайдерман приветствовал и даже поощрял. Он хотел, чтобы государственная помощь психически больным людям стала общепринятым фактом.

Перед обедом он встретился с Карлоттой.

– Я получил письмо от твоей матери, – сказал Гэри.

– Да?

– С детьми все в порядке.

– Замечательно, – отозвалась женщина.

Сегодня она казалась рассеянной. Обычно в течение дня она реагировала инстинктивно, как нормальный человек. Только к вечеру она становилась такой – отстраненной, а затем испуганной.

– Ты бы хотела их увидеть? – спросил он.

– Да. Но сначала я хочу поправиться.

– Я могу организовать визит.

Карлотта улыбнулась, прикрывая глаза от жаркого солнца. Трава была зеленой, ее поливали ряды ленивых опрыскивателей. Рядом под присмотром играли дети, их смех звучал ясно и тепло.

– Возможно, скоро, – ответила Карлотта.

Шнайдерман изучал лицо, к которому никогда не прикасался, шею, которую никогда не целовал. И все же, в некотором смысле, он стал ей очень близким человеком, своего рода ангелом-хранителем.

– Я бы хотел уменьшить дозу успокоительного.

– Нет…

– Ты зависишь от них. Мне это не нравится.

– Нет, пожалуйста…

– Совсем чуть-чуть. Понемногу. Это не больно.

– Я боюсь.

– Ты же знаешь, что бояться нечего, – он взял ее за руку и нежно сжал. – Ради меня, Карлотта? Попробуй. Будем каждым вечером уменьшать по чуть-чуть. И посмотрим, что будет.

– Хорошо, – мягко отозвалась она, улыбаясь.

– Что смешного?

– Ты правда обо мне беспокоишься, да?

Шнайдерман покраснел.

– Я твой врач. Кроме того, ты и так все знаешь, я тебе говорил.

– Не стоит. Ты помнишь, что я сделала с твоей карьерой. Из-за меня ты оказался в этой паршивой…

– Я рад быть здесь. Мне нравится моя работа. Правда. Поверь.

– Вы так и не выросли, доктор Шнайдерман. Ты остался таким же маленьким мальчиком. Знаешь, тебе бы жениться.

Шнайдерман покраснел еще сильнее.

– Моя личная жизнь… вполне удовлетворительна.

Они рассмеялись. Когда лучи послеполуденного солнца пробились сквозь листву деревьев над головой, Шнайдерман задумался, не обрел ли счастье каким-то непостижимым, странным образом. То самое, в которое теперь мало кто верил. Еще и в месте, которое большинство избегает, как самых страшных кругов ада. И все же это правда. В некотором смысле – по крайней мере, в течение дня – сейчас, когда они были вместе, на легком ветерке, они не чувствовали беспокойства и нервозности. Они знали друг друга досконально, без малейших недоговорок. Но каждый день Шнайдерман наблюдал за ее переменами как в теле, так и в выражении лица. Карлотта оглядывалась по сторонам. Становилась одержимой растущими тенями. Нервничала. Казалось, она боялась наступления ночи.

Или ждала ее?

Позже тем вечером Шнайдерман, по своему обыкновению, прогуливался мимо палаты 114-Б.

– Как она? – спросил он.

– Слегка беспокойна, – ответила медсестра.

– Она приняла успокоительное?

– Да, сэр. Только пять миллиграмм.

– Да. Отлично.

Шнайдерман осмотрел палаты дальше по коридору. Мальчик, страдавший тяжелой формой аутизма, бился головой о стену. Его пришлось связать, чтобы он не навредил себе. Шнайдерман пытался получить грант, субсидию, что угодно, чтобы выписать мальчика из больницы и обеспечить профессиональный уход, которого тот заслуживал.

Гэри вернулся в палату Карлотты.

– Она спит, сэр. Скорее дремлет.

– Хорошо. Можешь идти.

Шнайдерман подошел к крошечному окошку в двери. Его лицо прижалось к стеклу.

Карлотта лежала под тонкими простынями. Лунный свет мягко омывал ее лицо. Черные волосы разметались по подушке. Доктору показалось, что ее ноздри раздулись. Он заметил, что ее волосы влажные от пота.

Она что-то шептала.

Он не расслышал. Пришлось приоткрыть дверь.

– Пожалуйста, о, пожалуйста… о, о…

Это был жуткий звук. Она стонала в экстазе или в ужасе – протестуя против насилия?

– Ооооо…

Шнайдерман сглотнул и заставил себя наблюдать, осматривать: она двигается медленно, беспокойно, почти вызывающе, ее лицо искажено ужасной гримасой – удовольствия? отвращения?

Завороженный, Шнайдерман смотрел, пока она не закончила и он не ушел. Ее стоны стихли.

Униженный, сгорая от ревности, он отвернулся от окна.

Он взглянул на часы. После приема всего 5 миллиграммов кошмар продолжался меньше десяти минут. Шнайдерману удалось вернуть ей способность внятно говорить. Теперь Карлотта снова могла сама выполнять жизненно необходимые действия. Она вновь обрела грацию и обаяние, которые когда-то разрушили его уязвимое самолюбие. И теперь он понемногу, день за днем, сокращал ее кошмар.

Шнайдерман вышел на лужайку покурить. Лунный свет упал на его руки, когда он подносил зажигалку к сигарете. Сегодня в нем было до странного много эмоций. Маленькие победы были сейчас самым главным в его жизни. Как и почти каждый вечер, сейчас он представил себе, как Карлотта мило болтает, может, в каком-нибудь кафе или красивом месте, а ее шарму завидуют все вокруг. Этого ему было бы достаточно.

Но она витала перед его мысленным взором, прекрасная и по-прежнему недосягаемая, вечно таинственная и неуловимая.

Шнайдерман медленно вдохнул. Это был обычный день. Он был измотан. Затем снова обдумал свой план. После приема всего 5 миллиграммов седативных средств сон стал лучше. Потребуется время, но вместе они способны на все. Гэри прогуливался по саду, вспоминая тот день, когда все началось, – когда Карлотта, дрожа, впервые вошла в его кабинет.

За больницей начиналось шоссе, а за ним – сухая трава, ведущая к темному океану. Шнайдерман был спокоен.

Приложение

Многоэтапное исследование физических и психических составляющих

Развоплощенной Сущности

– Предварительный отчет об оценке результатов наблюдений

– В процессе подготовки:

Исследование с сокращением данных и анализом

Юджин Крафт

Джозеф Механ

представлено в качестве части магистерской на факультете психологии

Университета Западного побережья

Доктор Элизабет Кули,

заведующая кафедрой парапсихологии

До сих пор изучение паранормальных явлений проводилось в полевых условиях, носивших слишком случайный характер, чтобы предоставить окончательные и неопровержимые данные. Описания преследований, видений, призраков и подобных бестелесных явлений никогда не воспроизводились в лабораторных условиях. В результате научное сообщество, хоть и вполне оправданно, игнорировало всю область исследований и считало ее слишком ненадежной, чтобы допустить серьезное рассмотрение.

Однако недавно завершившееся четырехмесячное исследование позволило успешно ввести психическую сущность в контролируемое поле и предоставило множество данных о ее природе.

Стало известно, что субъект посещало одно и то же существо, иногда в сопровождении двух меньших существ. Тогда субъект поместили в экранированную и звуконепроницаемую среду (диаграмма прилагается). Обстановка была точной копией дома субъекта, за исключением потолка – его убрали, чтобы обеспечить прямой контроль и сенсорное сканирование помещений. Кроме того, стены покрыли экранировкой, чтобы предотвратить проникновение практически любых посторонних электромагнитных помех.

В течение нескольких недель субъект жил в помещении, обставленном его же коврами, шторами, стульями, кроватью и посудой. За это время не было замечено никаких изменений в устройствах наблюдения. Однако постепенно, по мере того как женщина привыкала к обстановке, она возвращалась к эмоциональным паттернам последних месяцев ее жизни, предшествовавших контролируемому эксперименту. Они включали в себя сильную тревогу по поводу семьи, личные проблемы с женихом и глубоко запрятанные воспоминания из детства.

В ее дневнике начали появляться описания повторяющихся снов, которые наводили на мысль о психическом ландшафте, приводившем ее в ужас. В нескольких случаях она сообщала в разговоре о своих предчувствиях, что визит становится все более неизбежным.

По мере того как происходили определенные эмоциональные изменения, мы получили первые четкие данные об изменениях концентрации, распределения и плотности ионов в атмосфере. Первым ключевым эмоциональным сдвигом был окончательный разрыв между испытуемой и ее женихом. За травмой в течение восьми часов последовали заметные колебания сопротивления атмосферы, т. е. диэлектрическая проницаемость КНЧ-излучения, которая составляет менее 40 циклов в секунду, что характерно как для человека, так и для всех животных.

Визит матери, от которой субъект отдалился более десяти лет назад, и последующее изъятие детей для их собственной безопасности обеспечили второй скачок в показаниях физиологических записей дистанционного зондирования.

По мере того как изоляция субъекта усиливалась, он все больше погружался в свои воспоминания, фантазии, чувство вины и надежды на лучшую жизнь. Женщина все больше забывала о лабораторной специфике окружающей среды. Испытуемая начала разговаривать сама с собой, а иногда с другими, не присутствовавшими в комнате, некоторые из которых были мертвы. Если коротко: женщина начала проявлять признаки экстрасенса, находящегося в состоянии восприимчивости.

Постепенно, в течение 42-часового периода интенсивной эмоциональной активности, начали регистрироваться видимые явления. Наиболее заметной была белая масса, тянувшаяся вдоль стены, а затем сужающаяся в шар более чем на три часа и остающаяся неподвижной примерно в двух с половиной футах над ковром.

Испытуемая начала выкрикивать в адрес призрака грубые эпитеты, чтобы избавиться от ужаса, вызванного тем, что она жила в страхе перед ним почти полгода. С каждым произнесенным ею проклятием сущность существа претерпевала разительные изменения, которые были видны очевидцам, но, к сожалению, никак не отражались на множестве сложных камер и записывающих устройств, включая тепловизионное оборудование, цветные видеокамеры с низким уровнем освещенности и голографический лазер с двойным импульсным излучением. Наиболее заметные изменения наблюдались в цвете и форме, когда масса превратилась в сине-зеленое светоизлучающее облако. Кроме того, внутри облака начала формироваться отчетливая мускулатура, похожая на маленькие кровеносные сосуды и органы, свойственные эмбриону.

Непосредственно перед появлением призрака наблюдались характерные и резкие изменения в электромагнитной и термической среде вокруг субъекта. В настоящее время невозможно определить, были ли такие изменения причиной явления, следствием его или же и явление, и наблюдаемые атмосферные изменения были вызваны какой-то особой, скрытой причиной, которая пока не была обнаружена.

Заключительная фаза эксперимента включала в себя попытку разрешить самую запутанную и постоянную проблему паранормальных наук.

Жидкий гелий при температуре, близкой к абсолютному нулю, распылялся с помощью вторичной жидкости, состоящей из прозрачного раствора с мельчайшими частицами во взвешенном состоянии, на появившуюся голубую массу. В момент контакта раздался крик. Последующие свидетельства очевидцев сходятся во мнении, что эти слова были искажением фразы «Оставьте меня в покое!»

Существо одновременно видели до восьми человек, и все они сообщали об идентичных образах и звуках в одно и то же время. Однако записывающие устройства, работающие на преобразовании излучения с переменной длиной волны изображения, не смогли зафиксировать эти события. Было ли это массовой галлюцинацией, вызванной многонедельной усталостью, усилиями и явным желанием увидеть это существо? Такая возможность кажется неправдоподобной, поскольку среди наблюдателей были декан университета, старший медицинский персонал и ординатор медицинского факультета, которые весьма скептически отнеслись к эксперименту. Можно предположить, что они, наряду с высокодисциплинированной командой доктора Кули, были «загипнотизированы» и поверили во что-то, чего на самом деле не было, но такая теория в лучшем случае кажется сомнительной. Даже если бы такое произошло, все наблюдатели не могли сообщить о столь идентичных результатах без предварительных и всесторонних консультаций. Очевидно, что на самом деле это было не так – некоторые наблюдатели не знали друг друга или даже не имели интереса к парапсихологии.

Что же тогда может объяснить эту загадку? Может, это легенда, знакомая на протяжении ста лет, или миф о «призраке», которого нельзя сфотографировать? Нет ли более научного объяснения? Истина заключается в том, что сущность действительно проявилась, независимо от тех, кто присутствовал при эксперименте. Это, вне всякого сомнения, подтверждается точными и непрерывными записями показаний датчиков температуры, концентрации ионов и колебаний в электромагнитном поле. Тогда что же вызвало относительный сбой в работе приборов визуальной среды?

Возможно, опыт был воспринят наблюдателями психически, и их разум, чтобы перевести происходящее на более понятный уровень осознания, интерпретировал события визуально. Другими словами, сильный выброс психической энергии, который, возможно, был наделен разумом, был истолкован человеческими умами так, как если бы они видели его своими глазами, в то время как на самом деле получили представление об этой энергии с помощью психики. Отсюда и схожие показания.

То, что в комнате присутствовала огромная энергия, не поддается сомнению. Она вызвала огромную нагрузку на несущие конструкции, сбила стрелки на большинстве циферблатов и в конце концов привела к разрушению камеры, в результате чего Крафт получил травмы. Но пока неизвестно, какова именно была природа этой энергии. Была ли она электромагнитной или испускала электромагнитные волны только в качестве своего рода вторичного признака? Правда в том, что ни одна теория пока не может объяснить широкий спектр наблюдаемых изменений энергии. Возможно, мы имеем дело с относительно новой и неизвестной формой энергии, которая только сейчас подвергается тщательному изучению наукой.

Второй вопрос, касающийся происхождения этой сущности, остается неоднозначным. Учитывая, что видение существует независимо от субъекта, что подтверждается приведенными здесь данными, можно ли определить, проецируется ли она из-за субъекта или, скорее, из источников и пространственно-временных рамок («местоположений»), которые еще не исследованы?

Последнее представляется более вероятным, учитывая высокую степень независимости психической сущности от психологической воли субъекта. Однако, судя по всему, высоко восприимчивый субъект является посредником между миром наблюдаемых данных и уровнями психического опыта. В лучшем случае дальнейшие эксперименты смогут окончательно решить эту проблему.

Интерпретировать эти события как массовую галлюцинацию, мошенничество или коллективное воображение многих преданных своему делу работников было бы просто немыслимо. Свидетельства очевидцев, многие из которых противились проекту, неопровержимо доказывают, что сущность существовала независимо от других людей, занимала пространство и время в нашем мире и взаимодействовала с физической материей.

Примечания

1

Карточная игра для четырех игроков. Количество очков в раунде определяется количеством черв во взятках, собранных игроком. Выигрывает набравший меньше всего очков.

Content

Фрэнк де Фелитта
Сущность

Благодарности

Часть первая. Карлотта Моран

I

2

3

4

Часть вторая. Гэри Шнайдерман

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть третья. Юджин Крафт И Джозеф Механ

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Часть четвертая. Сущность

23

24

25

26

27

28

Эпилог

Приложение

Примечания